Мария Брикер

Венок кентавра. Желтый свитер Пикассо

Венок кентавра

Все события, описанные в романе, являются вымыслом. Сходство героев с реальными людьми случайно.

От автора:

Демоном человека является он сам.

Индийская пословица

Пролог

Вернисаж модного художника Юлиана Дербеша подходил к концу. Дамы в нарядах от-кутюр, разгоряченные шампанским и близостью к прекрасному, обступили художника со всех сторон и лили ему в уши сахарный сироп. Юлиан снисходительно улыбался и картинно поправлял длинные белые локоны, а в голубых глазах его плескались торжество и печаль. Парень был в образе.

Из толпы напористых поклонниц выделялась лишь одна персона – пухленькая русоволосая девушка с двумя хвостиками. По сравнению с другими посетительницами одета она была скромно, в вязаное серое платье и сапожки на низких каблуках, отороченные мехом. Судя по пламенным взорам, которые девушка украдкой бросала в сторону художника, она явно оказалась здесь не случайно, но смелости подойти у юной поклонницы не хватало.

«Смешная», – подумал Варламов, зевнул и направился к выходу. Настроение было прескверным. Бездарности всегда выводили его из себя. Каталог работ Юлиана режиссер видел прежде, о славе молодого художника слышал, но понять феномен его бешеной популярности был не в состоянии. Сегодня все встало на свои места: дам пленили не картины, а молодость и красота художника. Влюбленные поклонницы пачками скупали его мазню и как сороки рекламировали художника.

«Бестолковые дуры», – злился Варламов. Как можно поклоняться пустому месту? Кроме смазливой физиономии, за душой у художника ничего нет, это очевидно! Поэтому и картины плоские. Произведение искусства – это не техника, это душа, выплеснутая на холст. Душа Юлиана походила на крикливого павлина.

Варламов еще раз хмуро оглядел галерею. Досадно, что столько времени потрачено зря. Он заранее знал, что ничего выдающегося в творчестве Дербеша он не найдет, но в галерею его пригласила сама Василиса Берн – женщина необычайной красоты, обаяния и таланта. В прошлом Василиса успешно танцевала на сцене Большого театра и подавала большие надежды. Взлет ее был стремительным, но, к несчастью, недолгим.

Они познакомились много лет назад, когда юная прима гастролировала с балетной труппой в Копенгагене, где режиссер жил долгие годы. Красота и талант этой женщины настолько завораживали, что Варламов не удержался и послал Василисе цветы с визиткой. На ответный реверанс он не рассчитывал. Однако Василиса позвонила ему на следующее утро, поблагодарила за цветы и пригласила на банкет в честь закрытия сезона. Она с восторгом призналась, что давно является горячей поклонницей творчества режиссера и жаждет познакомиться с ним лично.

Поговорить им толком не пришлось. На банкете присутствовала масса народа, приму атаковали поклонники, она постоянно отвлекалась, ускользала, восторженно принимала поздравления и комплименты, фотографировалась для прессы, но режиссеру хватило нескольких минут, чтобы навсегда запечатлеть в своем сердце самые теплые воспоминания об этой удивительной женщине.

Вскоре после триумфа Василису настигло несчастье. Травма колена поставила на карьере крест, но не сломила волю к жизни. Госпожа Берн по-прежнему блистала, но теперь не на сцене, а на светских раутах и активно занималась меценатством, протежировала молодые дарования. Разве Варламов мог отказаться от приглашения этой блистательной женщины? Если бы Василиса назначила ему рандеву на свалке радиоактивных отходов, он все равно бы согласился.

В общем, звонок госпожи Берн Варламова удивил и обрадовал. К тому же Василиса так мило настаивала на встрече, что заинтриговала Варламова донельзя. Что в итоге? Прима на вернисаж не явилась.

Несостоявшееся рандеву раздосадовало Ивана Аркадьевича больше, чем китчевые полотна художника Дербеша. Сначала Варламов решил, что Василиса опаздывает, и не сильно напрягался. Но она опаздывала уже на два часа! Его даже в молодости так не динамили. Что за глупость? Он же не мальчик, в конце концов, по галереям вхолостую бегать. В Москве без этого масса дел. Съемки новой философско-мистической картины «Крылья демона» подходят к концу, работы море, выкроить даже час из съемочного процесса довольно сложно, а ему пришлось распустить группу до утра.

Варламов набрал номер Василисы и выслушал автоответчик, который голосом госпожи Берн в третий раз сообщил Варламову, что обладательница телефона непременно свяжется с ним, как только это станет возможным. Раздражение мешалось с беспокойством.

Взяв в гардеробе пальто, Иван Аркадьевич вышел на улицу. Стемнело. Шел снег, мягкий и пушистый, кружился в лучах разноцветных огней центра города, падал на мокрый асфальт, таял, смешивался с грязью московских улиц. Захотелось вернуться в Копенгаген. Побродить по чистеньким переулкам, выпить хороший кофе в уютной кофейне, вобрать в себя рождественское настроение. В Москве приближение Рождества пока не чувствовалось, в Дании народ, должно быть, пребывал в предпраздничной суете. В столице суета была всегда, но не праздничная, а нервическая. Старый он, что ли, стал? Раньше Москва его не так раздражала. С другой стороны, отчего-то именно в России Иван Аркадьевич заряжался вдохновением. В спокойной Европе эмоции становились ленивыми, мозги расслабленными, работать было скучно. Потом, здесь жила Лена, Леночка Зотова – следователь по особо важным делам. Его антипод, половинка с другим полюсом. Звонка Лены режиссер ждал с момента приезда в Москву. О начале проекта трубили все газеты и телевидение. Даже при своей занятости на службе Лена не могла не знать, что он приехал, но так и не позвонила. Варламов тоже не звонил, хотя расстались они вполне мирно. Просто другом у него быть не получалось, но ближе Лена не подпускала. «Жаль, госпожа Берн не пришла», – в очередной раз с досадой подумал Варламов и увидел ее.

Изящный силуэт, укутанный в шоколадные меха, темные волосы собраны в гладкую прическу, зеленые глаза смотрят лукаво, нежная улыбка. Ее красота, выдержанная, словно французское вино, очаровывала. Злость тут же развеялась. На эту необыкновенную женщину обижаться было невозможно.

– Простите, ради бога, милейший Иван Аркадьевич! – воскликнула Василиса. – Я живу в пригороде, выехала заблаговременно, но попала в пробку на въезде в Москву. Дорогу перекрыли из-за кортежа очередного высокопоставленного чиновника, который куда-то страшно торопился. Наши власть имущие совершенно не думают о комфорте простых людей. Как назло, я забыла дома телефон и не могла известить вас о задержке. Умоляю, простите, что заставила вас ждать. – Василиса присела в реверансе.

– Да что вы, право… – смутился Иван Аркадьевич. – Я счастлив, что вы пришли, несмотря на произвол чиновников, – улыбнулся режиссер.

Василиса заметно повеселела.

– Как вам наш кумир? – подмигнула прима, стянула тонкую лайковую перчатку и протянула режиссеру изящную ладонь.

– Вам честно ответить? – иронично спросил Иван Аркадьевич, прикоснувшись губами к руке красавицы.

– Неужели вам не понравилось? – притворно удивилась Василиса. – Весь свет сходит с ума по полотнам сладкого мальчика. Представьте себе, даже моя дочь на нем свихнулась!

– Сочувствую! Впрочем, я могу понять вашу дочь. Юлиан выглядит гораздо симпатичнее своих бездарных полотен.

Василиса весело рассмеялась. Варламов с облегчением вздохнул. Если бы госпожа Берн оказалась горячей поклонницей художника и оценила его мазню, то Иван Аркадьевич потерял бы веру в человечество.

– К слову, вы должны были пересечься с Алисой на вернисаже.

– Ваша дочь здесь? – удивился Варламов и понял, что Василиса лукавила, когда говорила о пробке перед Москвой. Прима специально приехала к закрытию вернисажа, чтобы не пострадал ее тонкий художественный вкус. А его, выходит, она загнала на бездарную выставку вовсе не для того, чтобы узнать мнение о картинах Юлиана. У госпожи Берн совершенно иная цель. Она на это намекала в разговоре, но почему-то Варламов разозлился.

– Василиса, милая, я безумно польщен вашим приглашением и рад вас видеть. Однако должен вам сказать, что я очень не люблю, когда со мной играют в кошки-мышки. Впрочем, я догадался, что дело, о котором пойдет речь, касается вашей дочери.

– Вы очень проницательны, Иван Аркадьевич. Зябко как-то. – Василиса плотнее закуталась в меха. – Здесь неподалеку есть неплохое заведение, где готовят чудесный глинтвейн. Идемте, пропустим по стаканчику. И не обижайтесь, ради бога! Вы мой кумир. Для меня счастье с вами повидаться, пусть для этого я выбрала не самый удачный повод.

Глава 1

Бестолочь

Кофейня, куда привела Варламова бывшая прима, располагалась в тихом дворике дома дореволюционной постройки. Она была декорирована в стиле французского шале. Деревянные столики, камин, пледы на плетеных креслах, кованые люстры. Возникло ощущение, что они вдруг очутились в Альпах. Даже снег, кружащийся в электрическом свете за оконным стеклом, казался чище. Нос щекотал запах гвоздики. Госпожа Берн не обманула. Глинтвейн здесь был превосходный, не какая-нибудь кислятина с дешевым вином и коньяком.

Напиток согрел и расслабил. Василиса, напротив, выглядела напряженной и никак не могла найти подходящие слова для вступления. Она пригубила глинтвейн, полезла в сумочку, вытащила портсигар и зажигалку, прикурила, задумчиво глядя перед собой, словно спохватившись, снова полезла в сумочку, достала конверт и положила перед Иваном Аркадьевичем. Варламов напрягся.

– Там фотографии дочки, – уловив его напряжение, с улыбкой сказала Берн.

Иван Аркадьевич с удивлением взглянул на фото. Меньше всего режиссер ожидал, что пухлая смешная девушка в сером платье, на которую он обратил внимание в галерее, – дочь красавицы Василисы Берн. Прима нервно курила и пристально следила за его реакцией.

– Милая у вас дочь, – улыбнулся он, перебирая карточки.

– Да-а… – протянула Василиса. – Так говорят родителям, когда о чаде сказать больше нечего. Милая… Не красавица, не умница, не талант! Просто милая девушка. – Балерина отхлебнула глинтвейна и прямо посмотрела режиссеру в глаза: – Знаете, чего я хочу? Я хочу, чтобы Алиса стала уверенной в себе сногсшибательной красоткой, от которой молодые люди сходят с ума, а девочки зубоскалят за спиной и завидуют! Я хочу, чтобы моя дочь блистала, как блистала когда-то я, а не пряталась в тени более успешных и наглых девиц. Я хочу, чтобы она стала звездой! У меня есть деньги, и я готова…

– Я не работаю с непрофессиональными актрисами, – перебил режиссер, чтобы сразу расставить все точки над «и». Так он и думал – госпожа Берн протежирует свою дочь на роль в его очередном фильме. Варламов терпеть этого не мог.

– Что? – Василиса с недоумением на него посмотрела. Иван Аркадьевич откашлялся. Похоже, он совсем заработался и перестал понимать людей.

– Простите… – виновато пожал он плечами.

– Вы правильно поняли. Только… не совсем. Я хочу заказать вам спектакль, где в главной роли будет моя дочь. Только она об этом знать не должна. Эдакую постановочную пьесу в ее честь. Пусть почувствует себя желанной. Вы сегодня были в галерее. Творчество Юлиана – своего рода компиляция. Юлиан – продукт, киборг, которого собрали, как конструктор. Взяли материал, вложили денег, раскрутили, научили, как надо себя подавать. Так чем моя дочь хуже? Я хочу, чтобы вы сделали из нее звезду. Скоро Новый год. А в Новый год происходят чудеса. Мечты сбываются…

– Ваши? – сухо уточнил Варламов. Василиса вздрогнула:

– Простите…

– Вы сейчас говорите мне о своих мечтах. Возможно, ваша девочка имеет на этот счет совершенно другое мнение. Вы спрашивали Алису, чего хочет она? Есть ли у вашей дочери стремление блистать, как вы?

– Пусть это мои мечты, что это меняет? Какая вам разница? – с вызовом спросила Василиса. – Покажите мне хоть одну мать, которая не мечтает, чтобы ее ребенок был успешен в этой жизни. Вы получите свои деньги, остальное вас касаться не должно.

– Сводите девочку к стилисту и психологу, посадите на диету, запишите в тренажерный зал и получите то, что вам хочется. Это дешевле выйдет. Вы, Василиса, не по адресу обратились. Извините, мне пора, – сухо сказал Варламов и поднялся.

– Иван Аркадьевич, подождите! Простите меня! Умоляю, выслушайте! – в отчаянии воскликнула госпожа Берн и положила на стол пухлую стопку листов. – Это ксерокопия дневника Алисы. Я случайно на него наткнулась. Алиса считает, что недостойна жить, потому что не похожа на меня. Представьте себе, что я почувствовала, читая эти строки! Мне даже в голову не приходило, что ребенок страдает из-за моей… Как бы это… популярности. Она очень закрытая девочка, плохо идет на контакт. Так вот, Алиса находит себя уродиной. Страдает, что ее никто не понимает. Как назло, влюбилась в эту бездарность Юлиана. А мальчишка обожает только себя. Алиса неглупая девочка, понимает, что это безнадежный вариант. Она устала и планирует совершить непоправимое – хочет покончить с собой. Иван Аркадьевич, все очень плохо. Моя дочь готовится к смерти. Это не детская блажь, а серьезное, обдуманное решение. Как я узнала из дневника, она уже пыталась это сделать. В последний момент передумала. Точнее, не передумала, а отложила… Алиса пишет в дневнике, что хочет уйти красиво, чтобы все запомнили. В новогоднюю ночь. Она уже купила платье, белье и туфли! Иван Аркадьевич, умоляю, спасите мою дочь!

Варламов хмуро просмотрел исписанные странички. Неровный детский почерк, расплывшиеся от слез чернила, стихи о смерти, боль, непонимание, усталость. На последних страницах почерк словно окреп, текст структурировался, оформился в осмысленные, четкие предложения. Госпожа Берн не ошиблась. Алиса приняла решение и всерьез готовилась к смерти. По телу пробежал мороз. «Дура! Она не понимает, что ждет ее вовсе не освобождение, а вечные муки. Дура!» Он поднял на Василису глаза.

– Ведите себя как обычно. Если девочка почувствует, что вы знаете о ее планах, она может совершить непоправимое прежде, чем мы найдем решение.

– Значит, вы согласны? Спасибо! – с облегчением вздохнула Василиса.

– Не следует меня благодарить, – буркнул Варламов. – Я не господь и ничего обещать не могу. Если с вашей дочерью что-то случится, разделим ответственность пополам. Мне это одному не потянуть. – Варламов сунул под мышку пачку листов. – Я свяжусь с вами в самое ближайшее время. Записи забираю с собой. Мне надо проанализировать характер вашей дочери.

Шел снег, но уже не таял, сыпал крошкой на асфальт и жухлую листву. Милое детское лицо Алисы стояло перед глазами, и сердце ныло. Старый дурак! Куда он ввязался? Самоубийцу обхитрить практически невозможно, и выбить дурные мысли из головы порой не в состоянии даже психиатр. Такие люди обладают очень сложной психикой. Они сами кого угодно перехитрят. Госпожу Берн в данный момент режиссер ненавидел. «Опомнилась! Раньше надо было о ребенке своем беспокоиться». Да еще ответственность за жизнь девочки на него повесила. На себя Варламов тоже злился за то, что ввязался в очередную историю, главную роль в которой играет смерть. Но если бы он отказался – покоя точно бы не нашел. Так и жил бы с тяжким грузом на сердце. Дай бог, все будет хорошо! Варламов поднял воротник пальто и широким шагом направился к машине.

Глава 2

Крылья

Елена Петровна обжарила помидоры и колбасу, вылила на шипящую сковороду взбитый венчиком меланж из пяти яиц, сверху посыпала тертым сыром, закрыла омлет крышкой и сглотнула слюну. Жрать хотелось немилосердно. Плевать, что попа уже не помещается в юбки. У Зотовой есть оправдание: депрессия, которая лечится исключительно едой, причем исключительно высококалорийной. Елена Петровна честно пробовала грызть морковь, яблоки и сельдерей. Диетологи врут, что зеленый вонючий стебель отбивает аппетит. Врут нахально! Иначе банка сметаны не исчезла бы вслед за стеблем так быстро. Еще она пробовала есть обезжиренные йогурты, мюсли, хлебцы, вареную свеклу, сыр и творог низкой жирности – отрава! Вся диетическая пища мало того что не убавила килограммы, так загнала ее в депрессивное состояние еще глубже. К черту диету! Лучше она будет толстой, но счастливой. Впрочем, счастье – понятие относительное. Вчера, к примеру, она раскрыла сложное дело и выкурила сигарету по этому случаю. Елена Петровна позволяла себе курить исключительно в качестве вознаграждения за успешно выполненную работу. По дороге домой прикупила ностальгический тортик из социалистического прошлого со сладким названием «Сказка» и жуткими кремовыми розочками, банку хорошего кофе, пельмени, сметанку и собиралась приятно скоротать вечерок на диване, смотря любимый детективный сериал. Зря она телевизор включила. Счастье было так близко. Перед сериалом шел сюжет из серии «Грязное белье знаменитостей», в котором рассказывалось, что у Варламова роман с известной меценаткой Василисой Берн. Настроение упало до нуля. Да, Варламов ей клятву верности не давал. Она сама отказалась от предложения руки и сердца, но какая сволочь! Закрутил роман прямо на ее глазах! И с кем? С одной из самых красивых женщин современности. Гад!

Елена Петровна в глубине души надеялась, что он заедет в гости. Как всегда – без звонка, с сумкой разных вкусностей и букетом роз. Скажет: «Привет, Лена, я вернулся». Она, конечно, немножко повредничает, но пустит, накормит пельменями, напоит чаем, расспросит, как он живет. Варламов невзначай скажет, что ненавидит гостиницы. Она постелит ему на диване в гостиной, сама в парадной ночной рубашке ляжет в спальне и будет гадать: заглянет или нет. С утра Иван Аркадьевич принесет ей завтрак в постель – ароматный кофе, апельсиновый сок и бутерброды с икрой. Потом отвезет на работу и вечером явится снова под предлогом, что забыл у нее нечто важное.

Этот сценарий в отношениях повторялся каждый визит Варламова в Москву. В прошлый раз, правда, в него вклинился новый судебный медик, умница Григорий Варламович Плешнер[1]. Хороший человек. Если бы не Варламов, который сделал все возможное, чтобы расстроить их вероятный союз, то была бы она сейчас профессорской женой! А этот гад даже не позвонил! Конечно, теперь у Ивана роман с другой бабой. Допустим, как она живет и с кем, режиссера не волнует. Но мог хотя бы поинтересоваться, как Федор поживает, ради приличия. Кот ведь ни в чем перед ним не провинился! Елена Петровна искала поводы для обвинения предателя, но в душе понимала: ничего Варламов не должен ни Федору, ни ей. Ни сыну Пашке, который души в Варламове не чает, признал режиссера за своего и одобрил их возможный союз, который так и не сложился.

Зотова стряхнула со сковороды омлет на тарелку и села на стул, подперев руками подбородок. Даже если она похудеет, такой красавицей, как бывшая прима Берн, не станет. И не надо ей красавицей быть, чтобы распутывать преступления. Что там психологи советуют? Воспринимать себя такой, какая есть. А какая она есть? Такая, какая надо: толстая, уставшая, с большой грудью. Вот какая она.

Елена Петровна наморщила лоб, чтобы придумать хотя бы парочку лестных определений, характеризующих свою персону. Хорошая. Умная. Честная. Все ее любят и уважают. Все, кроме Варламова. Он теперь любит и уважает мадам Берн. Вполне закономерный исход – режиссер нашел женщину своего круга. Они оба из творческой среды, люди статусные, публичные, светские. Говорят, она умница и помогает молодым дарованиям. Добрая, значит. Варламов тоже помогает, но не дарованиям, а обездоленным либо счастьем, либо мозгом. Они будут прекрасной парой! Будут осчастливливать обездоленных и делать из них звезд. Браво, Варламов!

Омлет исчез с тарелки мгновенно, но настроение не улучшилось. Елена Петровна сделала многоярусный бутерброд, поднесла ко рту и услышала звонок в дверь.

– Начинается, – пробурчала она, отложила сооружение из стратегических запасов холодильника и пошлепала открывать. Под ногами крутился кот Федор, шерсть его стояла дыбом. Елена Петровна с удивлением покосилась на кота. На своих Федя никогда так не реагировал, а чужих Елена Петровна не ждала. Зотова посмотрела в глазок и выругалась: какая-то сволочь снова повыкручивала все лампочки на этаже – темнота, хоть глаз выколи. Как-нибудь, когда появится свободная минутка, она вычислит паразита и подарит ему от себя лично фонарь под глазом.

– Кто там? – спросила Зотова. Ответом ей была тишина. Она чувствовала, что за дверью никого нет, но Федор по-прежнему щетинился и вел себя беспокойно. «Бомбу, что ли, под дверь подложили», – тоскливо подумала Елена Петровна. Как раз фигурант по последнему делу грозился ее уничтожить. «Зря омлет из пяти яиц съела, долго придется от стен отскребать вместе с мозгами», – мрачно пошутила Елена Петровна.

«Не буду открывать», – решила она, но рука уже тянулась к замку. Елена Петровна в последний момент отдернула руку, сбегала в спальню, вооружилась гантелью, вернулась и приоткрыла дверь на длину цепочки. В пределах видимости на лестничной клетке никого не наблюдалось. Свет из прихожей выхватил из темноты нечто странное, лежащее под дверью, большое, черное, с перьями. Елена Петровна сняла цепочку и приоткрыла дверь шире, сместив находку со своего половика.

– Это что еще такое? – ошарашенно выдохнула она, присела и пригляделась к «подарку». На лестничной клетке лежали огромные крылья, метра полтора в длину – не меньше. Елена Петровна осторожно пощупала их, понюхала, рассмотрела пальцы, измазанные чем-то липким, и полезла за сотовым телефоном. Какая-то сволочь все-таки испортила ей выходной!

– Рыжов, дуй ко мне на квартиру с чемоданом и большим полиэтиленовым пакетом. Мне под дверь только что крылья подбросили. Нет, я не рехнулась, Вова! Но психиатр явно не помешает, потому что это явно крылья «падшего» ангела, и неплохо бы уточнить, чья на них кровь. Вов, только я тебя прошу, регистрировать выезд не надо. Пару лампочек по дороге прикупи, – попросила Елена Петровна напоследок. Ответом ей была тишина.

Через полчаса криминалист Рыжов озадаченно стоял на лестничной клетке у двери ее квартиры с чемоданом в руке и смотрел на груду перьев. Рядом топтался любимчик Зотовой Бред Питт, он же ее помощник Венечка Трофимов, которого Елена Петровна вызвонила после Рыжова. Прибыли они с разницей в две минуты, и оба молчали.

– А труп где? – первым нарушил тишину Трофимов. Его голос эхом отозвался на лестнице.

– Чей труп, Трофимов? Падшего ангела? – гоготнул Вова. – Дайте табуретку.

– И веревку, – присоединился Веня.

– Я бы на твоем месте не сильно радовался. Я ультрафиолетом проверил следы – гемоглобин присутствует. Кровь на крыльях биологического происхождения, человеческая или нет, сказать смогу только после экспертизы. Молись, чтобы кровь оказалась животного какого-нибудь, а то вкусим по полной радость бытия и бытовухи.

– Сам начал шутить, – огрызнулся Трофимов. – Про что и речь! Если кровь человеческая, значит, труп есть или будет. Вдруг кровь окажется животного неизвестного происхождения? Обладателя этих крылышек, к примеру. Неизвестно, что хуже, Рыжов! Исследовать кровь трупа или демона? – прошептал Трофимов и сделал страшные глаза.

– Трофимов, хватит болтать! – не выдержала Зотова. – Развели тут мистику! Слетай лучше за стремянкой и лампочку вкрути, чтобы Володя мог образцы взять спокойно. Может, попутно мысль умная в голову придет. Или глупая. Меня интересует, какого рожна именно мне эти крылья подбросили и испортили законный выходной.

– У Варламова своего спросите, – обиделся Трофимов и скрылся в квартире, прежде чем Зотова обрела дар речи.

– А что Варламов? Как-то с падшими ангелами на связи? – ненавязчиво полюбопытствовала Елена Петровна, когда Венечка выволок на лестницу стремянку.

– Вы не в курсе, что он новый проект снимает? – буркнул Трофимов. – «Крылья демона» называется.

– Почему я должна быть в курсе? – с раздражением спросила Зотова.

– Ну-у… не знаю… – протянул Венечка. Рыжов нахально хохотнул. Елена Петровна открыла рот, чтобы высказать коллегам все, что она думает по поводу их гнусных намеков, но Трофимов ввернул лампочку, на лестничной клетке вспыхнул свет, и все снова сосредоточились на крыльях.

– Видовую принадлежность и группу крови скажу после экспертизы. Если человеческая кровь, дам заключение – живое лицо или мертвое – и половую принадлежность выясню. Только вы меня простите, Леночка Петровна, крылья я с собой не попру. Даже не уговаривайте! Как я их оформлять буду? Дела ведь нет.

– Надеюсь, и не будет, – буркнула Зотова. – Ребята, а я что с этим добром делать буду? Повешу вместо рогов в прихожей?

– Пардон муа, – развел руками Рыжов, дескать: извиняйте, Елена Петровна, ваши крылья – ваши заботы. «Ничего, я Вове это припомню, вызову на труп двухнедельной давности и запросов навыписываю на проведение самых сложных экспертиз по самое не балуйся», – злорадно подумала Елена Петровна и с надеждой покосилась на Трофимова. Вениамин, закрыв ладонью рот, хихикал. Зотова метнула в него гневный взгляд. Веня ржать перестал.

– У меня две версии. Либо это просто чья-то глупая шутка и лично к вам, Елена Петровна, она не имеет никакого отношения. Просто подростки где-то надыбали крылья. В школьном драмкружке, к примеру. И теперь хулиганят, запугивают мирное население. Либо этот шутник именно вам пытается что-то сказать. А что именно, я пока не втыкаю. Информации мало.

– Версия с подростками мне нравится. Только откуда у подростков кровь живого существа? Ее в магазинах не продают.

– Элементарно: кошку какую-нибудь пришили или птичку, – равнодушно сказал Трофимов. Федор, который настороженно наблюдал за действиями из проема двери, фыркнул и зашипел. – Вот! Федя тоже так считает, – обрадовался Трофимов, склонился над котом и почесал его за ухом. – Не волнуйся, Федя! Найдем живодеров и задницу им надерем.

Федя в ответ одобрительно заурчал. Зотова, глядя на кота, печально вздохнула:

– Ладно, крылья я пока у себя подержу. Не выкидывать же их на помойку. Вещь не дешевая, судя по всему, выполнена с душой. Одних перьев тут килограмма три. Вдруг правда их сперли из какого-нибудь театра, бутафорской мастерской или драмкружка. Если экспертиза выявит, что кровь принадлежит человеку или, не дай бог, человеческому трупу, проверим, не происходило ли каких-либо странных ритуальных убийств в Москве. Мелькнет что-то – выясним, кто территориально дело ведет, и крылья подарим следакам. Пусть сами разбираются с этим делом. Если кровь бутафорская и заявлений о краже крыльев не поступало – подарю Варламову на Новый год, – мрачно пошутила Елена Петровна. Рыжов и Трофимов весело заржали. Зотовой, однако, было не до смеха. Чутье подсказывало, что «подарок» – не случайность и не розыгрыш подростков. Это начало игры, которую затеял маньяк именно с ней.

– Упаковать? – предложил свою помощь Рыжов. Ему явно было стыдно, что крылья он повесил на несчастного следователя. Зотова ломаться не стала и вручила Владимиру большой полиэтиленовый пакет.

– Заносите в квартиру, на балкон, и руки мойте. Так и быть, угощу вас чаем и тортом «Сказка», – внезапно расщедрилась Елена Петровна и потопала на кухню ставить чайник – оставаться одной в квартире с крыльями падшего ангела, пусть и бутафорскими, было как-то не по себе. Из головы не выходил Варламов. Руки так и чесались позвонить и ехидно спросить, не терял ли он крылья? Впрочем, невелика потеря! Новые отрастут, белые и пушистые. «И будет он порхать вокруг своей пассии, аки ангел во плоти», – с ненавистью подумала Елена Петровна и вытащила из холодильника остатки торта.

В кухню ввалились Рыжов и Трофимов. Елена Петровна подняла на них глаза, потом опустила в коробку с тортом. Три куска «Сказки», которые минуту назад были в ней, волшебным образом исчезли. Мистика какая-то!

– Овсяное печенье будете? Могу еще хлеб с вареньем предложить, – крякнула она и облизала испачканную кремом ложку.

От печенья коллеги отказались. Трофимов вызвался сгонять за тортом, и скоро на столе у Зотовой появилось очередное чудо кондитерской промышленности – торт «Наполеон».

Глава 3

«Наполеон»

«Много сладкого жрать вредно», – заключила Елена Петровна, запихнув в себя очередную порцию активированного угля. Живот крутило всю ночь, к утру поднялась температура, знобило, мутило, навалилась такая слабость, что Елена Петровна с трудом доползала до думательного места. Думы во время визитов посещали ее самые разные. Сначала она кляла «Наполеон». При одной мысли о тортике с жирной начинкой, который приволок Трофимов из ближайшей кулинарии, желудок подпрыгивал к горлу. Когда Елене Петровне стало совсем худо и температура подпрыгнула до сорока, мысли приняли неожиданный для следователя по особо важным делам оборот. Вдруг в ее внезапной болезни не торт виноват, а крылья падшего ангела? На том свете Елена Петровна однажды побывала, пережив клиническую смерть. Ангелов и демонов она там не встречала, только прогулялась по пустому коридору с бесчисленным количеством запертых дверей, вышибла кирпичную кладку, оказалась в райском саду и вернулась обратно[2]. Судмедэксперт Плешнер ее откачал и не дал вволю нагуляться по саду, так сказать, изучить окрестности. Глядишь – встретила бы там ангелов и пообщалась по душам. После возвращения Елена Петровна решила, что странные картины выдал ее мозг от недостатка кислорода. Сейчас, помирая от жара и озноба, Елена Петровна засомневалась. «Вдруг оно существует», – размышляла она, косясь на балконную дверь. Вчера была здорова, как конь, нашла крылья и чуть не померла. Может, не надо было их в квартиру тащить? Мама ей в детстве говорила: «Не тащи всякую каку в дом». Приволокла на свою голову! Хотя было и кое-что положительное: без всяких диет она за одну ночь похудела минимум килограммов на пять. Если окочурится, то в гроб ее положат стройной и прекрасной. От депрессии тоже не осталось и следа – на душевные переживания у Елены Петровны не осталось сил, до унитаза бы добежать, точнее, доползти.

Мистический туман в мозгу развеял звонок Трофимова. Венечка, кряхтя и постанывая, сообщил ей, что отравлен неизвестным пищевым продуктом и на дежурство не выйдет, потому что ходить может только в одно место.

Зотова обрадовалась, Трофимов обиделся.

Голос Рыжова в трубке, напротив, звучал бодро, но как-то странно. Вова торта отведать в гостях у Елены Петровны не успел – отбыл по вызову, но кусок ему был выдан сухим пайком с собой. Его слопали пополам две сотрудницы лаборатории, когда он вернулся с вызова, что спасло Рыжова от неприятностей. Криминалисту повезло больше всех, с чем Елена Петровна и поздравила Вову. Поздравления Рыжов принял вяло. Из-за форс-мажорного выхода из строя ассистенток он оказался завален работой по горло.

– Хочешь сказать, биологическую экспертизу от тебя ждать еще не скоро? – вяло спросила Елена Петровна и уже собиралась нажать кнопку отбоя, но Володя, отчего-то шепотом, сообщил, что все сделал, потому как половину ночи провел без сна из-за этих поганых крыльев! Другую половину Рыжов видел красочные кошмары, в которых главными действующими лицами были падшие ангелы и прочая нечисть. Мало того, с утра Вова поругался с женой. Конфликты в семействе Рыжова случались крайне редко, поэтому Вову это сильно опечалило.

– Кровища человеческая! – неожиданно громко рявкнул Рыжов, и Елена Петровна оглохла на одно ухо. Когда к ней снова вернулся слух, Зотова услышала то, что слышать ей совсем не хотелось. – Ищите женщину, – философски заключил Владимир и добавил: – Мертвую. То бишь труп. И другого криминалиста. Я с этими погаными крыльями дело иметь отказываюсь! – буркнул Рыжов и отключился.

– И другого следователя, – прокряхтела Елена Петровна и тоже отключилась вместе с телефоном.

* * *

Елена Петровна открыла глаза, отлепила от тела промокшую насквозь рубашку и, кряхтя, села. Пощупала лоб – жар прошел. В теле ощущалась дикая слабость, но живот больше не крутило.

За окном было темно. Елена Петровна включила сотовый и посмотрела на часы. Полночь. Ничего себе она поспала! Провалялась в отключке весь день, точнее, выходной день, что особенно прискорбно. На телефоне было несколько непринятых вызовов. Звонили несколько раз с работы и сын. Елене Петровне стало стыдно: совсем она обнаглела. Пашка наверняка не знает, что и думать, волнуется, Федор голодный.

– Федя, ты где? – позвала она, удивившись, что кот не орет дурниной, требуя жрать, как обычно. Судя по тому, что она пропустила десять звонков, возможно, он и орал. Поорал, понял, что бесполезно, обиделся и изображает святую неприступность. С каждым годом Федор становился все обидчивей. Придется мириться.

– Федя, не вредничай, выходи. Я тебе колбаску дам, – пропела Зотова, набрала номер сына и услышала звонок в дверь. «Пашка приехал проверять, что со мной стряслось, не дождавшись вестей», – решила Елена Петровна, надела халат и побрела открывать, коря себя в душе, что из-за нее сын сорвался ночью из дома.

– Паш, ты? – спросила она, посмотрев в глазок. На лестничной клетке какая-то сволочь снова выкрутила лампочки. В руке завибрировал сотовый. Елена Петровна озадаченно посмотрела на дисплей – звонил сын.

Зотова торопливо сказала Павлу, что с ней все в порядке, пообещала перезвонить через пару минут, отключилась и вновь уставилась в темноту лестничной клетки. Полночь – не самое лучшее время для визита гостей. Единственный человек, который любил вламываться к ней среди ночи, – Варламов. Но за дверью стоял явно не он. В полумраке виднелся невысокий темный силуэт с огромной головой и ушами. Неизвестное существо издавало странное шипение. Елену Петровну снова бросило в жар.

Существо приблизилось к двери и посмотрело с другой стороны в глазок. Раздался звонок. Елена Петровна подпрыгнула от неожиданности и заметалась по прихожей. В голову лезли жуткие мысли. С человеком она справилась бы в два счета одним ударом, но за дверью стоял не человек, а какая-то нечисть. Подтверждением служило исчезновение Федора. Кот обидчив, но любопытен до крайности и всегда встречает гостей у порога. Как бороться с нечистой силой, Елена Петровна не знала и впала в настоящую панику. Может, крылья вовсе не бутафорские, а самые настоящие. Демон явился за своими крыльями! «Надо вернуть ему их, и нечисть оставит меня в покое», – пришла в голову Зотовой гениальная идея.

Елена Петровна, чувствуя себя слегка идиоткой, решила бежать за крыльями на балкон, когда услышала знакомое истошное мяуканье. Зотова ошарашенно замерла. Мяуканье доносилось из-за двери. Демон выманивал ее из квартиры, имитируя кота Федора. Елена Петровна пришла в неистовство, распахнула дверь и дала Демону в глаз. На пол лестничной клетки что-то брякнулось, голова у Демона оторвалась, откатилась на пару метров, и в квартиру с истошным воплем метнулось нечто лохматое с хвостом.

Елена Петровна перекрестилась, включила свет в прихожей и озадаченно уставилась на лестничную клетку. Раскинув руки в разные стороны, на лестничной клетке лежал местный сантехник Петя, алкаш и доходяга, в нескольких шагах валялась его енотовая шапка-ушанка. Из кухни раздавались чавканье и довольное урчание. Елена Петровна пошла на звук – Федор уплетал заветренную еду из своей миски. Зотова налила воды в стакан, сделала два больших глотка. Бедный Федор, видно, убежал, когда Трофимов и Рыжов затаскивали крылья на балкон. Испугался и дал стрекача. Потом опомнился и вернулся. Может, орал под дверью, а она не слышала. Зотова погладила кота, вернулась на лестницу и вылила остатки воды из стакана на физиономию сантехника.

Петя приоткрыл веки и посмотрел на Елену Петровну мутным взглядом. На его щеке отчетливо проступали следы когтей, нижняя губа припухла и наливалась фиолетовым бутоном.

– Что это было? – поинтересовался Петя, дыхнув на Елену Петровну крепким перегаром.

– Возмездие за неумеренное потребление алкогольных напитков, – философски заметила Елена Петровна и ненавязчиво поинтересовалась, какого рожна Петя приперся к ней среди ночи.

– Кота вроде принес, – ошарашил ее Петя, сел и почесал затылок. – У бабы Зины с верхнего этажа толчок прорвало. Я явился по вызову. Все поправил, значит. А она даже на чекушку не дала!

Петя снова глубоко задумался.

– Ну? – поторопила Елена Петровна.

– Вот я и говорю: у бабы Зины с верхнего этажа толчок прорвало. Я явился по вызову. Все поправил, значит. А она даже на чекушку не дала!

Петя опять умолк и сосредоточенно наморщил лоб.

– Дальше что было?! – рявкнула Зотова. Петя вздрогнул, в его глазах появилась некая осмысленность.

– Иду я, значит, обратно. Злой как черт. Выпить хочется – сил нет. Смотрю – кот. На вашего Федю похож. Решил вернуть. Сделать доброе дело. Схватил кота за шкирку, чтобы, значит, не убег. Он как зашипит, паскуда, и меня по морде лапой! Не кот, а тигра бешеная. Короче, я в дверь позвонил, а дальше провал. Только одним пузырем вы, гражданочка, теперь не отделаетесь. Мне ваш бешеный кот мало того что морду расцарапал – последний зуб выбил! – вредным голосом заявил сантехник, сунул грязную лапу в рот, извлек оттуда гнилой зуб и продемонстрировал Елене Петровне. Зотову передернуло.

– Петенька, может, тебе поспать? Ну сам подумай: как кот может зуб выбить? У него же рук нет, – ласково спросила Елена Петровна, потирая кулак. По лицу сантехника прошла новая волна мыслительного процесса.

– Верно… – озадаченно сказал он, с трудом поднялся, почесал покорябанную щеку, напялил шапку, замер у лестницы, ведущей вниз. – Привиделось, значит… Опять привиделось. Ну что за жизнь такая! Как чекушку выпью – то демоны мерещатся, то коты. Пора бухать завязывать, – страдальчески вздохнул Петя и шагнул на ступеньку.

– Стоять! – рявкнула Елена Петровна, метнулась к сантехнику и схватила его за шкирку. – Раз ты в завязке – пойдем, чаем напою. Расскажешь заодно, что за демоны тебе мерещатся.

* * *

– А что рассказывать-то? – прихлебывая чаек из чашки, спросил Петя. – Иду я, значится, вчерась от бабы Зины с верхнего этажа, у нее толчок прорвало.

– Ты же говорил, что у бабы Зины сегодня толчок прорвало?

– Вы меня, теть Лен, не путайте. Сам запутаюсь, без вашей помощи, – обстоятельно сказал Петя, сунув за щеку мятный пряник. – Вчера у бабы Зины первый раз толчок прорвало, – прошамкал он. – А сегодня – второй! Упарился чинить.

– Может, чинить надо лучше? – не удержалась от комментария Елена Петровна. Петя насупился и отвернулся к окну. Продолжать разговор он явно был не намерен, обиделся на Зотову, что она прошлась по его профессиональной гордости. К счастью, Петя быстро отошел, хлебнул чайку, затолкал второй пряник за щеку и прошепелявил:

– Экая странная вы женщина, тетя Лена. Ежели толчки перестанут ломаться, как я на пузырь себе заработаю? Правда, все равно не дают…

– На пузырь дают, Петя, если работа хорошо выполнена, а не наоборот, – вздохнула Елена Петровна.

– Думаете? – искренне удивился Петя.

– Абсолютно. Ты пей чаек, пей. И дальше рассказывай.

– А что рассказывать-то? Иду я от бабы Зины, а у вашей квартиры мужик с крыльями топчется. Крылья скинул и исчез.

– Куда исчез? – не поняла Зотова.

– А шут его знает. Заштормило меня внезапно по лестнице аж до следующего пролета. С пола я, значится, соскребся, поднялся обратно, а его уже и след простыл.

– Как он выглядел?

– Кто?

– Демон. Тьфу, мужик!

– Мужик как мужик, – пожал плечами Петя. – Только с крыльями.

Глава 4

Жертва

24 декабря

– Нашел! – радостно проорал с порога Трофимов, влетев к Зотовой в кабинет без стука.

– Что нашел? – устало спросила Елена Петровна и широко зевнула: поспать ночью не удалось. После ухода сантехника Елену Петровну одолели думы про мужика с крыльями. Так и маялась до самого утра. На работу Зотова приехала сонная и заторможенная. Как назло, еще не восстановившийся до конца после отравления организм отказывался принимать в качестве допинга кофе. Еду, впрочем, тоже. Пришлось пить отвратный крепкий чай и грызть крекеры.

– Как – что нашел? Труп! – выдал Трофимов.

– И чему ты радуешься, я никак не пойму? – снова зевнула Елена Петровна.

– Участок не наш, – цинично доложил Венечка. – Так что скоро мы ваши крылья пристроим в надежные руки, и будет нам счастье, – пропел он оптимистично и добавил тихо: – А то меня что-то колбасит не по-детски от этого всего мракобесия. Я даже с женой поругался.

– Вова тоже, – меланхолично добавила Зотова.

– Охренеть! – обрадовался Трофимов. – Надо вечерком с ним пивка выпить, пока мы холостые. Я как раз без тачки сегодня. Жена вчера вечером грохнула.

– Кого? – задумчиво поинтересовалась Зотова.

– Тачку! Не меня же, – ошарашенно сказал Вениамин. – Вы где, Леночка Петровна?

– Извини, Вень. Я еще от твоего «Наполеона» не отошла. Надеюсь, твоя жена не пострадала?!

– Жена не пострадала. Это я пострадал. Потому что сегодня моя очередь машиной пользоваться. Пришлось пердюхать на работу своим ходом. Главное, как грохнула! Прямо на ровном месте.

– Мистика, – ехидно заметила Зотова.

– Да какая мистика! Не верю я в это во все. Просто руки у некоторых только для того придуманы, чтобы ресницы красить, – сказал Трофимов. Елена Петровна про себя улыбнулась: Венечка преувеличивал, точнее, приуменьшал достоинства своей супруги. Эльза по уму и сообразительности могла дать фору любому мужику. Из-за этого в семье Трофимова постоянно случались конфликты. Венечка хотел быть главным, но независимая умница Эльза не позволяла. В их ссоре в самом деле не было никакой мистики, собачились они постоянно. – В морг поедем или как? Ребята говорят, там есть на что посмотреть.

– Заинтриговал, – вздохнула Елена Петровна, подхватила сумку и с трудом соскреблась со стула. От слабости и недосыпа ее покачивало. Трофимов выглядел куда лучше, на щеках его проступал румянец, глаза горели. И не скажешь, как и где провел вчерашний день. «Вот что значит молодость», – с завистью подумала Зотова. – Кто потерпевшая – известно?

– Некая Вероника Колесниченко, шестнадцать лет. Ученица балетной школы Василисы Берн, – заметил Трофимов. Елена Петровна на мгновение замерла и ошарашенно уставилась на Венечку. Трофимов тактично сделал вид, что никаких перемен в ее лице не заметил. – Говорят, девчонка была одной из самых талантливых. Подавала большие надежды. Мадам Берн ее выделяла из всех и активно продвигала. Жалко. Совсем молоденькая.

– С чего ты взял, что труп наш? – спросила Елена Петровна.

– Увидите тело – поймете, – напустил туману Вениамин. – К слову: туда следак по тому участку поехал. Я его попросил, чтобы нас подождал. Наверное, думает, что мы дело у него заберем. Наивный! Мы им сейчас работенки-то подкинем, – радовался Трофимов, но у Зотовой не выходило из головы имя «Василиса Берн». Случайность, или Шутник прекрасно осведомлен по поводу ее личной жизни и сделал первый ход в своей чудовищной игре?

В морге они столкнулись со следователем Андреем Ждановым, которому выпало «счастье» получить в свое производство дело об убийстве юной балерины Вероники Колесниченко. Жданов выглядел, как пришибленный науками ботаник – маленький, худой, очкастый. Про таких говорят: соплей перешибешь. Слова Жданов произносил гнусаво, словно у него был гайморит, имел усы (явно для солидности) и вел себя, как французский император. Ассоциация с «Наполеоном» вызвала у Елены Петровны новый приступ тошноты – воображение тут же нарисовало тортик. Трофимов, судя по выражению лица, презрел Жданова с первого взгляда. Жданов взаимно презрел красавчика Трофимова, ясно дав понять, что он старше Венечки по званию и чтобы тот не выпендривался сильно. Венечка, полыхая гневом, наезд проглотил, но возненавидел следователя всеми фибрами души. Зотовой пришлось, преодолевая тошноту, постараться наладить со следователем контакт. Она, в отличие от Венечки, знала, что работать им придется со Ждановым если не вместе, то в тесном контакте. К удивлению, на пятой минуте беседы Зотова почувствовала к Жданову симпатию. За неказистой внешностью и наглостью скрывался весьма незаурядный и умный человек. Звание свое Андрей Жданов явно заслужил, а не выслужил.

Судебный эксперт пригласил их на осмотр тела.

– Труп Колесниченко был найден позавчера, двадцать второго декабря, вечером в Ульяновском лесопарке. Это приблизительно в двух километрах от балетной школы. Смерть наступила тоже вчера, но с утра, между десятью и двенадцатью часами дня. Точнее сложно сказать, тело нашли только вечером. Но убили Колесниченко не в лесопарке. Туда тело привезли на машине и положили на поляне рядом с лыжной тропой.

– А как преступник в лесопарк на машине проехал?

– Предположительно по Родниковской улице. Эта улица идет по окраине микрорайона Солнцево, через гаражи и старый дачный поселок и соединяет Киевское и Боровское шоссе. С Родниковской улицы ведет проселочная дорога в Ульяновский лесопарк. А вот как преступник на Родниковскую улицу попал, сказать затруднительно. Он мог через Боровку ехать, а мог и через Киевское шоссе.

– Значит, преступник не пытался спрятать тело? – уточнила Зотова.

– Думаю, да. Убийца хотел, чтобы тело нашли. Труп был только слегка припорошен снегом естественным образом. Даже ветками не потрудился закидать, что говорит о том, что преступник – определенно человек с отклонениями в психике. Одержимый какой-то идеей фикс, – посвящал в дело Жданов.

– А следы? Снег же лежит, следы должны были остаться.

– Следы аккуратно ельником замели.

– Значит, не совсем псих!

– А вы посмотрите, что он со своей жертвой сделал! – воскликнул Жданов и попросил судмедика перевернуть тело на живот. – Видите рваные раны в районе лопаток? Потерпевшей что-то пришивали жгутом к спине. Явно тяжелое. Не могу понять – что.

– Крылья, – тихо сказала Зотова и вышла из помещения, чтобы перевести дух. Впервые за много лет практики Елене Петровне стало дурно от вида мертвого тела.

Жданов и Трофимов нашли ее у дверей морга. На улице Елене Петровне полегчало, она умылась снежком, взяла себя в руки и готова была продолжать разговор. Трофимов косился на нее удивленным взглядом. Следователь делал вид, что ничего не случилось.

– Судмедэксперт говорит, что в желудке пусто и водный баланс у девушки нарушен. Она пропала двадцатого декабря вечером, а убили ее двадцать второго утром. Колесниченко сутки с половиной где-то держали без воды и еды. Сексуальному насилию девушка не подвергалась. Я одежду на экспертизу отправил. Может, всплывет что-то интересное, и станет приблизительно понятно, где ее держали.

– Заявление о пропаже поступало? – спросила Елена Петровна и подумала, что крылья ей подбросили под дверь двадцать второго вечером. Выходит, в день убийства, точнее, после него.

– В том-то и дело, что нет. В балетной школе рождественские каникулы.

– Не рановато для каникул? Сегодня только двадцать четвертое.

– Это частная школа, наверное, поэтому девочек отпустили раньше. Занятий сейчас нет. Почти все ученицы разъехались по домам. Колесниченко тоже планировала поехать домой. Она из Брянска. Билет на поезд купила заранее, чемоданчик в дорогу собрала. Комендант школы отвез ее на вокзал, но на поезд она так и не села.

– А родители что? Не хватились, когда дочь до родного дома не доехала?

– Мамаша получила от дочери эсэмэс. Дословно: «Не приеду, буду Новый год с Яшей встречать». У матери другая семья, двое маленьких детей от нового брака. С отчимом у Вероники отношения плохие. Они на дух друг друга не переносят и постоянно конфликтуют, хотя именно он оплачивал обучение в балетной школе. Поэтому мать, получив от дочери сообщение, вздохнула с облегчением: боялась, что очередная ссора с отчимом может лишить девочку будущего. Он и без того ее замучил упреками. Я вот чего заметил: насильственная смерть чаще настигает людей, которые не особенно нужны своим близким. Странно, правда? – неожиданно выдал Жданов, и у Елены Петровны отчего-то мороз по коже пошел. Судя по выражению лица Трофимова, он тоже пребывал под впечатлением от последнего заключения следователя.

– Яша – это парень Колесниченко? – сменила тему Зотова. Размышлять об этом ей не хотелось, но Веня не удержался и влез:

– А что тут странного? Большая часть мокрушных дел – бытовые убийства по пьяни или разборки в среде маргиналов. А маргиналы, за редким исключением, растут в таких же семьях, где родители бухают, тунеядствуют, употребляют наркоту и на своих детей забили с рождения.

– Я другие убийства имел в виду. Как бы мистического свойства… Впрочем, вам не понять, так что не напрягайтесь, – в очередной раз опустил Венечку следователь. Трофимов, слывший в управлении интеллектуалом и эрудитом, скорчил такую страшную рожу в ответ, что Зотова испугалась, как бы не случилось очередного убийства.

Жданов, не обращая внимания на гримасы Трофимова, продолжил вводить Елену Петровну в суть дела:

– По поводу поклонника выясняем. Мать не может толком сказать, кто такой Яша. В балетной школе говорят, что у Вероники Колесниченко никакого романа не было. Хотя в этой балетной школе любовь и связи с представителями противоположного пола в принципе не приветствуются. Главное – обучение. Девок муштруют, как солдат. Жрать не дают, за «неуставные» отношения штрафуют. Не школа, а казарма. Девицы, с которыми я успел пообщаться, все злые и затраханные вусмерть обучением. Пардон, – опомнился Андрей, интеллигентно поправив очочки.

– Ничего-ничего, вещи надо называть своими именами, – успокоила Зотова. – Выходит, Вероника Колесниченко могла от всех скрывать любовную связь.

– Могла, только в списке ее контактов Яши нет. Возможно, никакого Яши не существует вообще. Сообщение матери мог написать убийца, чтобы жертвы не хватились раньше времени. Выдумал первое пришедшее в голову имя.

– У меня другая версия, – буркнул Венечка. – Яша существует. То, что никто о нем не знает, вполне закономерно, учитывая порядки в балетной школе. Вероника Колесниченко его тщательно скрывала ото всех, чтобы проблем не было. Сообщение написала сама Колесниченко. В школе потерпевшая сказала всем, что едет к матери, а той отправила эсэмэс, что не приедет, и рванула к своему парню. В этот момент ее по пути и перехватил Шутник. Сам Яша боится навредить Колесниченко, поэтому никак не проявляется.

– Шутник? Почему Шутник? – удивился Жданов и, не дождавшись ответа, переключился на Венечкину версию: – Логика в этой версии определенно есть. Если это так, то Шутник, как вы его именуете, внимательно следил за своей жертвой и был осведомлен о жизни Вероники Колесниченко лучше, чем знакомые и близкие, – заключил Жданов и неожиданно улыбнулся Трофимову. Венечка сделал морду кирпичом, но было видно, что ему одобрение приятно. Зотова вздохнула с облегчением: атмосфера явно разрядилась. Междоусобных войн ей только для счастья не хватало.

– Вень, мне твоя версия тоже нравится. Но я уверена – Вероника Колесниченко не писала эсэмэс. Сами посудите: нелогично написать матери эсэмэс про Яшу, о котором родительница первый раз слышит. Содержание сообщения было бы другим. Не хотела посвящать, написала бы, дескать, не приеду, решила со своим парнем Новый год встречать, и точка. Другое дело, что Шутник… – Зотова посмотрела на Жданова. – Мы вам потом объясним, откуда взялось это кодовое обозначение. Согласна с Трофимовым. То, что никакого Яши в контактах Колесниченко нет, не значит, что этой связи не было. В целях конспирации девушка могла зашифровать Яшу в своей записной книжке под женским именем или под другим условным обозначением типа салона или магазина. К чему я веду: совершенно очевидно, что Колесниченко – не случайная жертва. Шутник тщательно следил за девушкой и вполне мог узнать, что Колесниченко тайно встречается с неким Яшей. Однако убийца не предполагал, что эту связь Вероника скрывает от собственной матери, – вот и сделал ошибку.

– Под женским именем. Гениально! – восхищенно воскликнул Жданов и добавил: – Странно, что мне такая мысль в голову не пришла.

– Да уж, – не удержался от колкости Трофимов, но, судя по тому, что Андрей отреагировал на выпад хихиканьем и словами: «Чего только девки не придумают ради любви», – Трофимова он принял за своего.

– Не знаю… – Зотова задумчиво посмотрела на небо. – Я больше склоняюсь к тому, что имя Яша – это маркер. Мало того, Колесниченко могла встречаться с самим убийцей какое-то время, не предполагая, что крутит любовь с психически нездоровым человеком. В этом случае Шутнику даже напрягаться не пришлось, чтобы заманить девушку в любое место. Яков – редкое библейское имя.

– И означает оно… – Трофимов достал свой смартфон и вышел в Интернет. – «Следующий по пятам».

– Ну точно! Блин, как я это все не люблю! – простонал Жданов.

– Аналогичная фигня, – вставил свое слово Трофимов. От его неприязни к Жданову не осталось и следа. – Учитывая, какую вам, Леночка Петровна, под дверь улику подкинули, все складывается одно к одному. Вполне возможно, что с этим именем Шутник связывает себя или что-то личное. Может, его вообще так в жизни зовут. Эсэмэс – однозначно второй намек.

– Первый, Вень. Не забывай, что сообщение было отправлено за два дня до убийства Колесниченко – двадцатого декабря, а крылья я получила после ее смерти, вечером двадцать второго. В любом случае плохо дело, ребята! Шутник дальше будет убивать. К слову, о крыльях: они до сих пор у меня на балконе лежат. Может, вы ребят пришлете, чтобы их забрали? Пока это только наши предположения, что на крыльях кровь балерины. Образцы крови и микрочастиц я взяла, но надо и крылья на экспертизу отправить. Заодно опросите местное население. Крылья не спички, их в карман не положишь. Должны быть свидетели. Одного я вам подкину: сантехник наш местный, Петр Земцов. Он столкнулся с убийцей у двери моей квартиры. Правда, толку от его показаний мало, он был в дымину.

– Разве вы дело в свое производство не забираете? – искренне удивился следователь.

– С какой такой радости? Вы труп нашли, вы и расследуйте! – возмутился Трофимов.

Звонок на сотовый Елены Петровны прервал перебранку и все разъяснил.

– Гаврюша звонил, – тихо сказала она, отведя Трофимова в сторонку. – Начальнику звонили из Следственного комитета. Дело передают под нашу юрисдикцию. Думаю, без вмешательства госпожи Берн тут не обошлось. – Елена Петровна обернулась к Жданову, который понял, что случилось, и теперь усиленно морщил лоб, пытаясь скрыть великую радость: – Вы особо не расслабляйтесь, Андрей Васильевич! Не хочу расстраивать, но вас вместе с делом к нам в управление временно переводят. Будете работать под моим руководством в следственной бригаде. Готовьте материалы для передачи. – Зотова посмотрела на часы. – Жду вас завтра с утра у себя. Чтобы времени не терять – предварительный план расследования такой: Андрей Васильевич, проверяйте контакты на предмет обнаружения загадочного Яши. Проверьте с Веней сводки, не было ли заявлений о краже реквизита из драмкружков, театров, театральных студий. Трофимов, у меня к тебе дело государственной важности: вот тебе ключи от моей квартиры, звони Рыжову, езжайте с Андреем Васильевичем ко мне домой, оформляйте все как полагается и избавьте меня уже от этих крыльев! Ключи под половиком оставишь. Заодно опросите свидетелей. Не прилетел же он с неба!

– Кто? – не понял Жданов.

– Мужик с крыльями! – разозлилась Елена Петровна и направилась к служебной машине. Больше всего Зотову расстроило то обстоятельство, что теперь ей придется взаимодействовать с красавицей Василисой Берн, а сама она такая корова страшная, бледная, опухшая. И надеть ей решительно нечего. Как она ее допрашивать такая будет?

– Елена Петровна, а вы куда? – поинтересовался Венечка, когда Зотова продефилировала мимо служебной машины.

– В парикмахерскую, – буркнула Елена Петровна, чем ввела мужчин в ступор.

– Так давайте мы вас подбросим! – предложил Веня.

– Я не могу пользоваться казенным имуществом в личных целях, – отрезала она и бодро потопала в сторону станции метро.

– Принципиальная, – с уважением заметил Жданов.

– Не то слово! У нашей Леночки Петровны роман был с режиссером Варламовым. Он ее замуж звал. Отказала из принципиальных соображений. А сейчас этот гад с Василисой Берн любовь крутит. Прикиньте, Андрей Васильевич, какая ирония судьбы? Елене Петровне придется вести дело об убийстве в балетной школе этой самой мадам Берн. Вот она и нервная такая, – сказал Венечка. Жданов с пониманием кивнул:

– Какой я тебе Андрей Васильевич?! Раз уж мы в одной команде работать будем, называй меня просто Андрей и на «ты». Не люблю я этого официоза! Знаешь, что я подумал: не верю я в иронию судьбы. Помяни мое слово – не случайно это все! Связь есть.

– Ну ясен пень – есть! Без экспертизы понятно, что крылья, которые Елене Петровне подкинули, пришивали к спине несчастной балерины Вероники Колесниченко, – сказал Трофимов.

– Не про то я! Про Елену Петровну Зотову и госпожу Берн! В этом направлении надо рыть глубже.

Глава 5

Встреча с прекрасным

Елена Петровна поправила новую стрижку, томным голосом пригласила посетительницу войти и величественно замерла за столом. «Наполеон» явно пошел ей на пользу – обновок покупать не пришлось. Она влезла в служебную форму, которая за последние полгода села на пару размеров. Так Елена Петровна предпочитала думать. Форма была уродливой, но в данном случае спасительной. На дорогие туалеты у нее в любом случае денег нет, а дешевые на ней сидят, как на корове седло. Впрочем, объективно говоря, она и есть корова, хоть и похудевшая на семь кило. У формы было еще одно положительное качество: Зотова чувствовала себя в мундире, как в броне. С прической только вчера парикмахерша перестаралась. Елена Петровна просила легкую химию, чтобы укладку делать было легче, а на голове получился дом. Прямо как у Плешнера. И ничего невозможно с этим домом сделать. Полбанки лака вылила, вроде утрамбовала конструкцию, но пока до работы ехала – голова закудрявилась снова. Сволочь Трофимов даже спросил, не ударило ли ее с утра током. Током ударило ее парикмахершу Людку. Надо было не жадничать и ехать в хороший салон! Огорчало Зотову еще одно обстоятельство: Трофимов вчера не смог отловить Рыжова и забрать крылья с балкона. Ночь снова пришлось провести без сна, что красоты Елене Петровне не прибавило. Венечка тоже ничем порадовать Зотову не смог, свидетелей по делу найти так и не удалось. Даже сантехник Петя куда-то испарился. Поверишь тут в мистику! Как мужик с крыльями мог проникнуть в подъезд ее дома, не замеченный никем? Впрочем, в исчезновении сантехника ничего мистического не было. У Пети был выходной, и, вероятно, он на радостях ушел в запой.

– Добрый день, – вплыла в кабинет Василиса Берн. Величие с лица Зотовой ветром сдуло. В реальности Василиса оказалась даже красивее, чем на журнальных разворотах.

– Для кого добрый, а у кого работы по горло, – неожиданно для себя брякнула Зотова и гаркнула: – Садитесь!

Василиса вздрогнула, присела на краешек стула и сложила руки в перчатках на коленях. «Прямо пенсионерка Института благородных девиц, – подумала Елена Петровна. – В смысле – институтка пансиона», – поправила она себя и вслух хохотнула. Госпожа Берн недоуменно подняла брови.

– Извиняюсь, – гаркнула Зотова. – Это у меня нервное.

– Понимаю… Чем могу быть полезна? – спросила госпожа Берн грудным голосом.

– Шубку можете снять, а то запаритесь, – предложила Зотова. Госпожа Берн не шелохнулась, некоторое время внимательно разглядывала Зотову и сказала задумчиво:

– Странно, я вас иначе себе представляла.

– Это к делу не относится, – резко сказала Елена Петровна. – Я вызвала вас не на смотрины, а на допрос. Дело об убийстве Вероники Колесниченко передано мне в производство, и вам придется ответить на все мои вопросы.

– Послушайте, почему вы так со мной разговариваете?

– Как так? – изобразила на лице невинность Елена Петровна.

– Я сейчас заплачу, честное слово, – потерянно сказала Берн, щелкнула замком лаковой сумочки и достала шелковый кружевной платок. Глаза ее в самом деле наполнились слезами, она аккуратно промокнула их платком и с вызовом посмотрела на следователя: – У меня такое чувство, будто вы меня в смерти Вероники подозреваете.

– А что, у меня могут быть основания вас подозревать?

– Нет.

– В таком случае почему вы так нервничаете?

– Я не привыкла, чтобы со мной общались в подобном тоне! – Василиса поднялась. – Извольте проявлять уважение, или я буду жаловаться на вас в Следственный комитет.

– Ну да, у вас туда дорожка уже протоптана.

– В каком смысле? – искренне удивилась госпожа Берн.

– Ой, вот только не надо из себя строить святую невинность. Думаете, я не понимаю, с чьей подачи дело об убийстве вашей подопечной передано в Главное следственное управление? Думаете, нам тут заняться больше нечем, кроме как расследовать убийства заурядных балерин? – Зотову понесло. Она сама понимала, что ведет себя дико, но остановиться не могла. Лицо примы приобрело свекольный цвет.

– Вероника не заурядная! – выкрикнула она, осеклась, села на стул и потерла виски. – Погодите! Я ничего не понимаю. О чем вы говорите? Никуда я не ходила, ни в какой Следственный комитет. Но я искренне обрадовалась, когда узнала, что дело передано вам. Прежде я слышала о ваших уникальных способностях.

Глаза Зотовой налились кровью. Варламов, выходит, имел наглость обсуждать ее со своей новой пассией. Какая сволочь!

– Ладно! – хлопнула по столу Зотова. – Давайте перейдем к делу. У меня к вам несколько вопросов. Вы Веронику знали лучше, чем родная мать, она ведь с детства в вашей школе обучалась. У вас есть подозрения, кто мог совершить это преступление?

– Нет. Вернее, есть, но не конкретные. Дело в том, что Веронику все ненавидели, все девочки. Завидовали, что я выделяла ее из всех и активно способствовала продвижению в большой балет.

– Серьезные конфликты у Колесниченко были с кем-нибудь?

– Конечно, были! Я же сказала: Веронику все ненавидели. Это творческая среда. У всех высокие амбиции. Чужой успех порой воспринимается очень болезненно. Характер у Вероники был тоже не сахарный. Она любила демонстрировать свое превосходство. Я ее ругала за это, советовала быть скромнее, проявлять лояльность к другим, не ввязываться в конфликты. Вероника на какое-то время затихала, а потом снова нарывалась на неприятности. Вы только не подумайте ничего, Вероничка не была злой. Высокомерие было ее маской. Просто обстоятельства загнали ее в угол, она предпочла надеть броню.

Елена Петровна поправила свою броню и задала следующий вопрос:

– Роман у Вероники с кем-нибудь был?

– Исключено! – резко сказала мадам Берн. – Я не одобряю подобное времяпрепровождение. Разговор короткий: не нравится – дверь открыта, никто не держит.

– Против природы не попрешь, как говорится, – заметила Зотова.

– Не сочтите меня за стерву, но иначе никак. Девочки круглосуточно живут в школе. Домой только на каникулы отправляются. Я несу за них полную ответственность перед родителями, которые платят мне немалые деньги за пансион и обучение. Прежде я более лояльно относилась к данному вопросу, позволяла ученицам некоторые вольности. В результате одна забеременела. Причем все открылось, когда делать аборт было поздно. В итоге она себе карьеру испортила и мне репутацию подорвала. А могла бы стать прекрасной балериной! Девочка была очень талантливой. Впрочем, это к делу не относится. Вернее, относится. Вы же спрашивали о возможности романов. После этого инцидента я ввела жесткий контроль. За романы – мгновенное отчисление. Хочешь стать балериной – работай. Хочешь романы крутить и детей рожать – дверь открыта. Никто не держит.

– Вы же не можете контролировать всех девушек круглосуточно!

– Почему же? Сама я, конечно, этим не занимаюсь. Для этого я наняла специалиста.

– Как интересно!

– Не понимаю, почему вы иронизируете! Да, за порядок у меня отвечает специально обученный персонал. Если вам необходимы подробности, обратитесь к нашему коменданту. Его зовут Яков Сергеевич Бурмистров. Он вам подробно расскажет, как у нас осуществляется контроль. Насчет конфликтных ситуаций Бурмистров тоже вас просветит лучше меня, он в курсе всех внутренних перипетий. Гениальный человек! С ним я как за каменной стеной. Думаю, вы легко найдете общий язык. Яков Сергеевич из ваших – подполковник в отставке. Собственно, именно Бурмистров мне рассказал о вас, когда я сообщила ему, кто ведет дело об убийстве нашей Вероники. Хвалил безмерно и радовался, что именно вы. Сказал, раз дело ведет Зотова, преступника обязательно найдут. Я очень на вас надеюсь. Жалко Веронику, такая ужасная смерть! Колесниченко до настоящего успеха остался всего один шаг… И это такая чудовищная несправедливость, что она погибла именно сейчас! – Василиса приложила платочек к губам и помолчала какое-то время. – Я пойду? А то у меня сегодня встреча очень важная. Если опоздаю, меня тоже убьют!

– Последний вопрос, Василиса Андреевна. Вы не замечали в поведении своей воспитанницы ничего странного в последнее время? Может быть, она вела себя необычно?

– Нет, не замечала. Ничего не замечала… – подавленно сказала Василиса. – Я корю себя за это постоянно. Возможно, я проглядела что-то важное. У меня возникли некоторые проблемы с дочерью, которыми я была полностью поглощена. Впрочем… Вероника пыталась дозвониться до меня перед отъездом. Я была на важной встрече и телефон отключила. Потом включила, увидела пропущенные звонки от нее, перезвонила – никто не ответил.

– Телефон был заблокирован?

– Нет, просто не отвечал. Было примерно четверть восьмого. Поезд отправлялся в семь вечера. Я подумала: наверное, Вероника звонка не слышит из-за стука колес. Через пару минут мне пришло сообщение. Вероника писала, что села на поезд и уже в пути. Странно это было.

– Странно что?

– Что она не перезвонила. Обычно, если я отправляла ей сообщение, Вероника всегда перезванивала. Она не любила писать эсэмэс.

– Удивительно! Обычно подростки, наоборот, предпочитают общаться через текстовые сообщения, – сказала Зотова.

– Да… Но у Вероники было плохое зрение и неудобный телефон, поэтому она не любила набирать сообщения. Когда я получила от нее эсэмэс, конечно, удивилась. Потом решила, что Вероника деньги на телефоне экономит. А оказалось вон что – девочка попала в ад. Позвольте, я хотя бы позвоню? Неудобно человека задерживать.

– Конечно! Звоните, если необходимо, – разрешила Зотова. – А почему у вас каникулы так рано начались? В обычных школах они после двадцать пятого декабря начинаются, – спросила Елена Петровна, наблюдая за Василисой, которая рылась в сумочке. Наконец она нашла то, что искала – изящный крохотный телефон, – и подняла на следователя глаза.

– Дело в том, что сразу после Нового года у девочек планируется несколько выступлений. Поэтому я отпустила их раньше, чтобы они отдохнули и пообщались с семьями. И потом, у меня частная школа, могу устанавливать свой распорядок занятий и каникул, – объяснила Василиса и набрала номер.

– Иван Аркадьевич, миленький, – прощебетала она. – Я задерживаюсь. Меня вызвали на допрос по поводу смерти моей ученицы. Постараюсь приехать, как только смогу!

Лицо Елены Петровны слегка перекосило, и лишь усилием воли она вернула прежнее выражение. Василиса отключила телефон и вопросительно посмотрела на Зотову.

– Идите-идите, раз торопитесь, – злорадно сказала Елена. – Надеюсь, ваша ученица не в аду. За муки, испытанные перед смертью, она вполне заслужила вакантное место в раю. Вы в курсе, что Колесниченко держали без воды и еды больше суток? И это еще не все: убийца за каким-то лядом пришивал к коже несчастной девушки крылья падшего ангела.

Госпожа Берн покачала головой, жалостливо улыбнулась, побледнела и рухнула со стула на пол, взмахнув руками, как умирающий лебедь.

«Впечатлительная какая», – злорадно подумала Елена Петровна, набрала в рот воды из графина и сделала «лебедю» освежающий душ, наблюдая с чувством удовлетворения, как по физиономии прекрасной Василисы расплывается макияж. «Не такая уж она и красотка», – пришла к выводу Зотова, когда прима ошарашенно села и уставилась на нее осоловелым взглядом.

– Координаты Якова Сергеевича Бурмистрова продиктуйте, пожалуйста. И можете быть свободны, – мило прощебетала Елена Петровна и вручила приме пропуск.

Глава 6

Сценарий самоубийства

Варламов тихо вошел в зал с экспозицией художника Дербеша. Повезло, в зале, кроме художника, никого не было. Юлиан стоял напротив одной из своих картин и, склонив голову, любовался собственным творением. Иван Аркадьевич подошел ближе и встал рядом, с удивлением разглядывая полотно. Эту картину режиссер не видел во время открытия вернисажа.

– Прекрасная картина, – вырвалось у него помимо воли. Юлиан вздрогнул и уставился на режиссера.

– Вы меня напугали… – тихо сказал он.

– Извините, не хотел. Я был на вашем вернисаже, но эту картину не видел.

– Вы и не могли ее видеть, потому что… Потому что этой картины здесь не было. Я ее только что повесил. Вам нравится?

– Да, – искренне ответил Варламов. Картина кардинально отличалась от всех произведений художника по глубине. На полотне была изображена обнаженная белокурая девушка, прикрывающая наготу демоническими крыльями. Стиль художника угадывался, но это полотно, в отличие от прочих плоских картин, было безупречно. Иван Аркадьевич даже засомневался, что ее написал Юлиан. Однако в правом углу полотна стояла фирменная подпись художника: «Ю.Д.».

– Новая работа? – спросил Варламов, неотрывно глядя на стыдливого демона.

– Нет, с этой картины все началось, – тихо сказал Юлиан, помолчал немного, вздохнул и перешел на деловой тон: – Значит, желаете приобрести картины? Весьма польщен. Весьма. Сразу хочу предупредить, что это полотно не продается. Все остальное – пожалуйста. Выбирайте любую.

– Любая мне не нужна. Я хочу купить эту, – нахально заявил Варламов, решив проверить Юлиана на вшивость.

– Простите, эта картина не продается. Я же вам объяснил! – капризно сказал художник. – В галерее довольно большой выбор полотен. Уверен, вы найдете что-то по вкусу и для души. Заказы я тоже беру. Если вам хочется чего-то эксклюзивного, то я…

– Эксклюзивное в этой галерее только одно. Вот эта картина.

Глаза Юлиана потемнели.

– Убирайтесь! Убирайтесь отсюда! – неожиданно заорал он, сорвал картину со стены и бросился в подсобное помещение. Галерея опустела, словно из нее ушла душа. Иван Аркадьевич озадаченно крякнул. Реакция художника удивила его. Можно подумать, режиссер Америку открыл. Дербеш сам прекрасно знает, что «Стыдливый Демон» – его лучшая картина. Стоял любовался. Ну вышло одно хорошо, что ж поделать! Нечего было продавать себя с потрохами. Славу и деньги получил – талант утратил. Однако Иван Аркадьевич не предполагал, что на его слова будет такая неадекватная реакция. Ссориться с художником в планах у него не было. Он шел сюда совсем с другой целью – сделать Юлиана своим союзником.

Скрипнула дверь подсобки, и появился Юлиан без картины. Выглядел художник подавленно и воинственно одновременно.

– В общем, я понял, что мои картины вам до лампады. Вы и на открытии вернисажа особого интереса к ним не проявляли. Я не в обиде. Я не рубль, чтобы всем нравиться. Так что вам от меня надо? – резко спросил он. Слова Юлиана эхом отозвались в помещении.

– Я хочу предложить вам роль, – сказал Варламов.

– Роль? – растерянно переспросил Юлиан, черты лица его сразу смягчились, глаза засияли. Он с трудом сдерживал радость. Варламову даже жаль стало разочаровывать пацана, страстно мечтающего о великой славе и признании.

– Роль в моем частном спектакле, – уточнил Варламов. – Это своего рода реалити-шоу, где все участники играют себя, но по написанному сценарию.

– А кого я там буду изображать? – все еще пребывал в иллюзиях художник.

– Юлиана Дербеша. Вы будете играть себя.

– Как это? Вы про меня, что ли, спектакль ставить собираетесь? Про мое творчество? – уточнил Юлиан, сияя в предвкушении славы. Варламов усмехнулся: амбиции у художника были непомерные.

– Спектакль будет про клуб самоубийц, и вам там отведена одна из главных ролей.

Дербеш побледнел, в глазах его появился такой ужас, что Варламов в очередной раз удивился.

Свет в зале погас.

– Наше время истекло, – хрипло сказал художник. – Глашка свет вырубила, паскуда. Сколько раз говорил, чтобы дожидалась ухода последнего посетителя! Короче, нам дали ясно понять, чтобы мы выметались отсюда. Пойдемте ко мне в мастерскую, она отсюда в пяти минутах ходьбы. Там договорим, – предложил Юлиан, и звук его шагов эхом отозвался в зале. Варламов пошел на звук.

* * *

Мастерская художника располагалась в пятиэтажном доме дореволюционной постройки. Особнячок был не отреставрирован.

– Извините, лифта нет и света тоже. Здесь никто не живет, – сказал Юлиан, поднимаясь на верхний этаж по лестнице. Варламов это чувствовал – из дома словно жизнь ушла. – Все помещения в нежилой фонд перевели, жильцов расселили. Мне под мастерскую местечко удалось пробить в мансарде. Очень повезло. Меня этот дом вдохновляет своим опустошением. С ужасом жду, когда здесь капремонт начнут делать – банк один помещение к рукам прибрал. Я уповаю на кризис. Не хочу, чтобы ауру старины под штукатурку зашпаклевали.

Юлиан поднялся на последний этаж, открыл дверь и пригласил Варламова войти. В помещении пахло краской и растворителем, как и полагается. Юлиан включил свет в прихожей. Мастерская выглядела, как апартаменты в стиле лофт: высокие потолки с балками, неоштукатуренные стены, каменная кладка. Вытянутые окна были завешаны легкой полупрозрачной тканью. На стенах висели картины Юлиана. В центре мастерской стоял вовсе не мольберт, а огромная двуспальная кровать с пурпурным шелковым балдахином. Сбоку у стены была лестница, которая вела на второй уровень мастерской. Вероятно, там и работал художник.

– Я здесь иногда ночую, – смущенно объяснил Юлиан. – Может, в кухне поговорим? Проходите, я сейчас.

Дербеш показал на узкий коридор, завешанный бархатной шторой. Сам он поднялся по лестнице на второй этаж.

Коридор привел Ивана Аркадьевича в просторное помещение, отдаленно напоминающее кухню. Плита, стол, раковина, стеллажи с красками и прочими инструментами художника. Раковина была наполнена грязной посудой. Варламов выдвинул из-под стола колченогую табуретку и сел. Мастерская навеяла ностальгические воспоминания о детстве: когда-то с мамой и бабушкой он жил в таком же доме, в коммуналке на Шаболовке и катался на велике по длинному, выкрашенному красно-коричневой краской коридору. И пахло здесь по-особенному: историей. Воспоминания унесли режиссера так далеко, что он не заметил, как в кухню вошел Юлиан.

– Чай будете? – спросил художник. Варламов кивнул. Дербеш налил в алюминиевый чайник воды из крана, поставил на огонь, сполоснул две чашки и сел на табуретку напротив Ивана Аркадьевича. – Я хочу оставить здесь все так, как есть. Дух прошлого сохранить. Слушайте, ну я не понял, что от меня требуется?

Юлиан театрально тряхнул длинными волосами и зачесал их пятерней назад, стараясь произвести на Варламова благоприятное впечатление.

– Девушку одну надо спасти от беды, – честно признался режиссер. – Она планирует совершить самоубийство. Вы можете ей в этом помешать.

– Почему я? – разминая руки, спросил Юлиан. Судя по выражению лица, он немного растерялся, но старался держать марку.

– Потому что девушка – ваша горячая поклонница. Вы для нее авторитет.

– Фанатка, значит. Ну, я понял. – Юлиан резко поднялся. – Знаете что… Не буду я никому сопли вытирать и изображать из себя влюбленного. Меня эти дуры безмозглые уже заколебали. Покоя от них нет. То на мобилу трезвонят, то караулят у подъезда, то письма тупые пишут. Хочет удавиться из-за меня – флаг в руки!

– Это не простая фанатка. Эта девочка – дочь Василисы Берн. Покончить с жизнью она не из-за вас хочет – из-за своей матери. Устала жить в ее тени. Впрочем, уговаривать я вас не буду. Дело ваше. – Варламов поднялся и направился к выходу.

– Стойте! – крикнул Дербеш. Иван Аркадьевич обернулся. – Надо же… Я не знал, что Алиска в меня влюблена. Она всегда вела себя со мной очень скромно. Ну ладно… Я согласен, – хмуро сказал Юлиан. – Хотите, чтобы я отговорил ее от самоубийства?

– Ни в коем случае. Напротив! Я хочу, чтобы вы поддержали ее выбор и подсказали самый лучший вариант ухода на тот свет.

Лицо Юлиана вытянулось, но глаза заблестели как-то нехорошо. Варламов вернулся и снова сел на табуретку.

– Чайник кипит, – насмешливо сказал режиссер, глядя в потемневшие глаза художника. Юлиан вздрогнул и потянулся к выключателю.

* * *

С Василисой Берн Варламов встретился в том же кафе, где они пили глинтвейн. Здесь по-прежнему пахло гвоздикой, но камин не горел, и в помещении было зябко.

Госпожа Берн стянула со спинки стула клетчатый пушистый плед и укрыла им плечи. Ее слегка трясло, но вовсе не от прохлады помещения.

– Вы в своем уме, Варламов? – резко спросила Василиса. – Как это – я должна выбрать для своей дочери способ самоубийства?

– Василиса, милая, успокойтесь и попытайтесь вникнуть в мои слова. Я внимательно изучил дневник вашей дочери. Она это сделает по-любому. Алиса – скрытая самоубийца, не проявляет никаких внешних признаков того, что собирается уйти. Среди таких людей самый большой процент тех, кто доводит дело до конца. По записям в дневнике я понял, что ее сознание сузилось. Это верный признак. Она видит мир в черно-белых тонах, как в объектив камеры, и живет только тем, что скоро уйдет. У нее в голове либо все, либо ничего, стать звездой или умереть. Алиса совместила эти понятия – она собирается умереть, чтобы обыграть вас. Если мы для нее праздник организуем, ваша Алиса только счастлива будет, что зрителей полно. Так вот, наша задача – помочь Алисе сделать это так, чтобы мы после смогли ее откачать. Она должна понять, что такое смерть, и испугаться. По-настоящему испугаться. Сейчас девочка представляет смерть как нечто романтическое. Мечтает о том, что все будут рыдать над ее гробом, а она будет лежать вся из себя красивая, в цветах. Как у любого самоубийцы, у Алисы настолько сужено сознание, что она не понимает, что ждет ее за чертой, после того, как она покончит с собой, фигурально выражаясь. Я организую для нее спектакль, чтобы наглядно показать, что ее ждет после смерти.

– Господи, я вас боюсь, Варламов, – прошептала Василиса и закрыла ладонью рот.

– Вам следует бояться не меня, а того, что ваша девочка осуществит задуманное. Представьте себе на минутку, что мы разыграем перед ней спектакль, который планировали вы: знаки внимания, восхищение, обожание со стороны поклонников. Представили? А теперь вообразите, что почувствует ваша дочь, когда упадет занавес? Мы же не можем ежедневно ей спектакли крутить… Вашей девочке станет еще хуже.

Варламов закурил сигарету. Василиса тоже потянулась к своему портсигару, трясущейся рукой вытащила тонкую сигаретку с золотым фильтром.

– Наверное, это была не лучшая моя идея… Но… Вы понимаете, к чему меня подстрекаете?! – воскликнула она, безуспешно пытаясь закурить. Варламов протянул ей свою зажигалку. Василиса прикурила и выдула дым режиссеру в лицо. – Я Алиску пытаюсь уберечь от рокового шага. А вы меня просите, чтобы я способы придумывала. Ну ладно, допустим… Допустим… Пусть так. Господи, я не знаю! – Василиса вознесла глаза к потолку. – Я не знаю, как это делается!

– Думайте! Это ваша дочь, а не моя.

Василиса сделала еще одну глубокую затяжку, закашлялась и потушила сигарету в пепельнице.

– Таблетки? – робко предложила она.

– Неплохо с точки зрения безопасности, но неэффективно с точки зрения встречи со смертью. Алиса должна дойти до критической точки страха и вернуться обратно. А таблетки – что? Выпил – и уснул. Откачали – проснулся. Не страшно. С другой стороны, возможна рвота. Алиса очнется в довольно непрезентабельном виде. Надо подумать. Вариант не безнадежен, но давайте все-таки обсудим и другие способы.

– Может, вены? – тихо предложила Василиса и стала на глазах синеть. – Ой, мне что-то нехорошо. Нехорошо… – Варламов набрал в рот воды из стакана и сделал ей освежающий душ. – Спасибо, – шмыгнула носом прима, достала платок и высморкалась, не заботясь об испорченном макияже.

– Перерезанные вены хорошая идея, но я сомневаюсь, что ваша дочь на это пойдет.

– Почему?

– Потому что платье купила красивое! Зачем ей платье в ванной?

– По-вашему, она должна вены резать в купальнике? – возмутилась Василиса. – А как же Офелия? Она в красивом платье утопилась…

– Да, но она ведь вены не резала, – возразил Варламов.

– У нас бассейн есть в доме. Глубокий…

Варламов задумался.

– Утопление небезопасно – время для спасательной операции сложно просчитать, у всех разные возможности нахождения без воздуха в воде. Надо искать другой вариант.

– Окно! Как вам вариант падения из окна? – с азартом предложила госпожа Берн.

– А в вашем доме сколько этажей? – оживился Варламов.

– Два.

– Мало!

– Слушайте, а в моей балетной школе – четыре. Может, там устроить празднование Нового года? Девочки все разъехались. Преподавателей я распустила. С комендантом договорюсь. Ему можно доверять.

– А подвал там есть?

– Есть подвал. Не просто подвал, а целые катакомбы. Как думаете, четыре этажа достаточно, чтобы испугаться?

– Вполне. Давайте на этом и остановимся. Это самый лучший вариант, чтобы организовать подстраховку. Сейчас зима, замаскируем под снегом специальное оборудование. Потом Алису отключит доктор, или дадим ей что-то для временного изменения сознания.

– Зачем? – охнула Василиса.

– Как зачем? Чтобы создать иллюзию! Она должна воспринимать действительность иначе. После этого мы перенесем девушку в специально подготовленные для этих целей декорации, где мои актеры разыграют перед ней сцену Страшного суда и наглядно продемонстрируют, что происходит с самоубийцами после смерти. Подвал как раз подойдет. Попугают ее немножко. Потом вашу дочь снова отключат. Мы перенесем ее под окно и положим в то место, куда она упала, предварительно убрав страховочные подушки. Когда Алиса очнется, мысли о самоубийстве у нее как ветром сдует. Приблизительно так. Подкорректируем сценарий по ходу дела.

– Вы гений! – потрясенно заявила Василиса и выпила залпом бокал вина. – Только как я подскажу ей нужный способ? Непонятно. Доченька, не хочешь ли ты из окошка выкинуться?

– Этот момент я беру на себя, – успокоил Варламов. – Нужный способ Алисе подскажет человек, которому она безгранично доверяет. Вы в этот список не входите.

– Какой вы все-таки злой, – вздохнула Василиса.

– Если бы я был злым, то не взялся бы за это дело. Впрочем, у вас есть возможность все отменить. Самый лучший вариант – положить дочь в психиатрическую клинику, где специалисты вправят ей мозги.

– Я не могу… – с ужасом возразила Василиса. – Алиса мне этого не простит… Это ее унизит…

– Хотите сказать, что это унизит вас, когда журналисты пронюхают подробности? – с сарказмом спросил Варламов.

– Прекратите! – с раздражением сказала Василиса. – Хватит меня попрекать! Да, возможно, я не самая лучшая мать, но я пытаюсь исправиться.

– После спектакля вам представится такая возможность. Вам нужно будет окружить дочь вниманием и заботой. Ей будет очень тяжело возвращаться в этот мир. А сейчас ваша задача как можно быстрее устроить Алисе уроки живописи у Юлиана Дербеша.

– Юлиана? Значит, это он – человек, которому Алиса доверяет? – усмехнулась Василиса. – Браво, Варламов! Судя по вашим глазам, вы с ним уже все обговорили. Он согласен?

– Согласен, конечно. Он ждет вашего решения и моего сценария. Еще мне нужен доступ на территорию вашей балетной школы и в подвал, чтобы мои люди могли смонтировать декорации.

– Хорошо, у вас будет доступ в школу в любое удобное для вас время.

– Рад, что мы друг друга поняли, – улыбнулся Иван Аркадьевич и направился к выходу.

– Варламов! Вы куда? – окликнула его Василиса, но режиссер, не оборачиваясь, вышел за дверь.

Госпожа Берн посидела в задумчивости минуту и поманила к себе официанта.

– Двойной бурбон безо льда принесите, – хмуро попросила она. – Погодите, лучше водки. А еще лучше все и сразу. И лимон. Нет, лучше соленый огурец. К черту диету!

Глава 7

Комендант

Из машины Зотова вышла у ворот балетной школы, она хотела прогуляться и осмотреться. Яков Бурмистров встретил Елену Петровну здесь же. Высокий, подтянутый сорокапятилетний брюнет с военной выправкой и темными проницательными глазами производил благоприятное впечатление. Настоящий офицер, хоть и в отставке. Венечка ничего компрометирующего на Бурмистрова не нарыл. Зотова внимательно изучила досье бывшего сотрудника ФСБ и тоже не нашла в нем ничего криминального. Отличный послужной список. Воевал в горячих точках, награжден, характеристика положительная, уволился по собственному желанию год назад. За рублем погнался или с начальством разногласия возникли? Причины для ухода в деле указаны не были.

– Очень рад вас видеть, Елена Петровна, – с улыбкой сказал Бурмистров. По выражению его лица было понятно, что Яков Сергеевич ее знает. Зотова как ни силилась понять, где они пересекались, – не могла. Спрашивать было неловко, поэтому Елена Петровна сделала вид, что тоже очень рада встрече со знакомым. Впрочем, Бурмистров мог просто слышать о ней и решил, что они когда-то пересекались.

– Ну, показывайте свои владения, Яков Сергеевич, – попросила Зотова, оглядываясь по сторонам. Балетная школа внешне совершенно не напоминала казарму. Огороженное высоким кирпичным забором четырехэтажное здание в стиле усадеб девятнадцатого века тонуло в высоких елях. К зданию вела дорога, вдоль которой стояли гипсовые скульптуры. Напротив парадного входа располагался большой фонтан. «Жаль, что сейчас зима», – подумала Зотова. Фонтаны она обожала.

Внутри помещение тоже не напоминало казарму, а выглядело как дворец. Венецианские люстры, картины в тяжелых бронзовых рамах, мраморная лестница, покрытая ковровой дорожкой. Елена Петровна отчего-то представила дам в вечерних туалетах и мужчин во фраках, а не сопливых балерин в пачках.

– Вы озябли, наверное? – с улыбкой спросил Бурмистров, обивая снег с валенок в холле. Зотова сделала то же самое, с удивлением косясь на ноги отставного офицера. На фоне отделанного мрамором и венецианской штукатуркой холла валенки смотрелись довольно странно. Бурмистров уловил ее взгляд и улыбнулся. – Одолела болезнь аристократов, другую обувку не могу носить. Да и мраморные полы не слишком располагают к лаковым штиблетам.

Елена Петровна с пониманием кивнула. Она сама с удовольствием сменила бы сапоги на валенки. Ноги в последнее время совсем обнаглели, носили с трудом.

– Красиво у вас, – искренне похвалила Зотова.

– Василиса Андреевна любит роскошь. Пойдемте, я вас чайком угощу. У меня в кабинете, конечно, не так нарядно, но чай я вам гарантирую царский. Сам смеси делаю. Летом собираю травы и ягоды, сушу, комбинирую состав. Потом всю зиму наслаждаюсь ароматом лета.

– Звучит привлекательно, хотя я больше кофе люблю, – намекнула Зотова. Бурмистров намека не понял.

– Вы какой чаек предпочитаете? Бодрящий или расслабляющий?

– Бодрящий и пободрее, – пошутила Зотова. Яков Сергеевич шутку оценил, и смех коменданта эхом прокатился по длинным гулким коридорам здания.

Кабинет Бурмистрова в самом деле ничем примечательным не выделялся, но здесь было уютно и светло. Большой письменный стол, компьютер, кожаное кресло, книжный шкаф, сейф, небольшой диван и журнальный столик для посетителей. На паркетном полу – старомодный ковер. В углу – современная печка-буржуйка. Отдельный стол с чайными принадлежностями.

Яков Сергеевич усадил Елену Петровну на диван, подбросил в печь поленья, сверху поставил медный чайник.

– Комнаты девочек на втором и третьем этажах. Там теплее. На четвертом – залы для занятий и кабинеты для обучения. А на первом – парадный зал, столовая, рабочие кабинеты, – рассказывал Бурмистров, аккуратно расставляя на столике бумажные пакетики с заваркой. Яков Сергеевич вел себя так, словно уходил от главной темы разговора. Зотова мельком взглянула на часы. Засиживаться в гостях у Бурмистрова времени у нее не было.

– Перед смертью Вероника отправила матери эсэмэс, в котором сообщила, что не приедет, потому что каникулы проведет с неким Яшей, – сказала Зотова.

Бурмистров замер на мгновение, насыпал в пузатый чайник заварки и обернулся.

– Вы решили проверить, не я ли Яша? Польщен, – гоготнул Бурмистров. – Я бы не прочь с молоденькой балеринкой роман закрутить, да они от меня носики воротят. Старпер я для них. Вот что я вам скажу, уважаемая Елена Петровна: не было у нашей Веронички никакого Яши. Не до мальчиков ей было. Она была одержима балетом. С утра до вечера у станка. Доказать всем пыталась, что не зря Василиса Андреевна на нее ставку сделала. Честно говоря, особого таланта у Колесниченко не было, она трудолюбием и одержимостью Василису взяла.

Бурмистров снова отвернулся, налил в керамический чайник кипяток. Зотова слегка опешила:

– Василиса Андреевна другого мнения по поводу Колесниченко. Она считала девочку очень перспективной.

– Перспективная балерина и талантливая – разные вещи. Впрочем, какая уж теперь разница, – вздохнул комендант. – Веронику не вернешь. Я корю себя, что лично не посадил ее на поезд. Если бы я знал…

Комендант поставил на поднос чашки, чайник, вазочки с конфетами и пряниками и отнес на журнальный столик. Сам присел рядом. Нос защекотал чудесный аромат мелисcы, земляники и тархуна.

– Это вы на вокзал Колесниченко отвезли?

– Да, только не на вокзал. Я ее до Внукова довез, купил билет на экспресс, следующий на Киевский, и посадил в поезд. У меня обострение подагры в тот день случилось. Машину еще как-то вел, а ходить не мог.

– А во сколько это было, не помните?

– Как же не помню, помню, около пяти вечера. Экспресс до Киевского вокзала отходил в пять пятнадцать. Она как раз на семичасовой поезд успевала.

– До Киевского ехать минут сорок, сойти по дороге она не могла. Значит, Вероника приехала на вокзал в шесть.

– Да, она приехала на вокзал в шесть и позвонила мне. Отчиталась, что добралась нормально. Дурак я! Надо было ее до Киевского на машине везти, но снегопад был, я боялся в пробку попасть на въезде в Москву. Да и ноги у меня разболелись. Кто бы мог подумать, что такое случится! Вокзал ведь оживленное место, кругом люди, полиция. А Вероника девушкой серьезной была. По своей воле она с посторонним бы никуда не поехала. – Бурмистров покачал головой и сел рядом с Еленой Петровной. Он накрыл чайник полотенцем. – Сейчас заварится маленько… Чувствуете аромат?

– Да, аромат волшебный. Вы предполагаете, что Веронику заманил в ловушку кто-то из знакомых?

– А как иначе можно взрослую девушку в здравом уме из многолюдного места увезти? Я вот еще о чем подумал: вам не приходило в голову, что сообщение написал убийца?

– Который дал прямую наводку на вас, обозначив в сообщении ваше имя? – спросила Зотова. Бурмистров с интересом посмотрел на Елену Петровну. Зотова кивнула: – Да, мы такую версию рассматривали. Сообщения были отправлены в промежутке между четвертью седьмого и четвертью восьмого вечера.

– Приятно говорить с умной женщиной, – улыбнулся Бурмистров, разлил чай по чашкам и придвинул одну Елене Петровне. – Осталось понять – почему. Какой прок от этого убийце?

– А вам самому в голову никаких идей на этот счет не приходит? – уточнила Елена Петровна, отхлебнула чайку и почувствовала настоящее блаженство. Да, чай комендант делал божественный!

– Честно говоря – нет, – пожал плечами Бурмистров. – Вы прянички-то берите. Свежие.

– Спасибо. Нельзя исключать, что Колесниченко сама написала сообщения и с вокзала уехала сама, без принуждения. Предположим, к кому-то, с кем договорилась заранее. Имя Яша просто пришло Веронике в голову, потому что вы были последним, с кем она контактировала. Вы после Внукова вернулись в школу или домой поехали?

Зотова взяла пряник, откусила и положила на блюдце. К горлу подкатила липкая тошнота. Да что это с ней такое? Может, у нее анорексия началась?

– Я в школе живу постоянно. Квартиру бывшей жене и сыну отдал после развода. От Внукова до школы ехать пятнадцать минут. В половине шестого я уже был здесь. Может, чуть раньше. Не помню точно.

– Значит, вы утверждаете, что никаких связей с молодыми людьми у Вероники не было?

– Точно. Меня Василиса Андреевна для этого и наняла, чтобы я за девочками следил внимательно. Я им как мамаша-наседка, – усмехнулся Бурмистров. – Глаз с них не спускаю ни днем, ни ночью.

– Увлечения у Колесниченко какие-то были помимо балета? Хобби? – спросила Зотова, а сама подумала, что комендант слишком высокого о себе мнения: уследить за всем невозможно, потому что Интернет никто не отменял. Девочки вполне могут знакомиться и обольщать мальчиков в социальных сетях и на бесчисленных форумах. Исключение возможно, если комендант нарушает право девочек на частную жизнь и втихаря проверяет их переписку и общение в Интернете.

– Хобби у Вероники было. Она собирала репродукции картин художника Юлиана Дербеша.

– Что-то я о нем слышала… – кивнула Зотова. – Или репортаж видела. Вроде бы очень талантливый молодой художник.

– Не знаю, – пожал плечами Бурмистров. – Я в живописи не разбираюсь. Впрочем, уверен, не в таланте дело. Страдать по реальным мальчикам им не положено, вот они и ищут себе кумиров в среде знаменитостей. Кто-то от музыкантов тащится, кто-то от актеров, кто-то от балерунов. Это нормально в их ситуации.

– Думаю, что это ненормально, – возразила Зотова и сменила тему: – С кем Колесниченко была ближе всех из девочек? Не может же быть, что она совсем ни с кем не общалась.

– Общалась. Говорят, у Вероники была близкая подруга, но девочку отчислили. Колесниченко больше ни с кем не смогла наладить контакт.

– Вы про девочку, которую из-за беременности отчислили? Мне Василиса Андреевна эту историю рассказала, – уточнила Елена.

Бурмистров некоторое время молчал.

– Я не в курсе той истории, – неохотно поделился Яков Сергеевич. – В то время я еще здесь не работал. Да, из-за беременности. Василиса Андреевна говорила, что девочка была очень талантливая. Если бы не сглупила, то добилась бы невероятных высот.

– Мне бы ее данные узнать. Может, дело подруги Колесниченко осталось в архиве?

– Дело-то, конечно, осталось. Только у нас архивом секретарь заведует, Светлана Петровна. На каникулах она. Уехала к дочери в Самару. Позвоните после Нового года. Впрочем, зачем ждать? У Василисы Андреевны поинтересуетесь. Она должна знать имя этого ребенка.

– Спасибо, я так и сделаю.

– Возвращаясь к теме нашего разговора. Я думаю, Колесниченко не была сильно опечалена отчислением подруги. Девочка эта отчисленная, Юлей, кажется, ее звали, была фавориткой Василисы Андреевны. Когда ее выгнали, освободилось место для Вероники. Сомневаюсь, что они общались дальше. Наша школа – довольно закрытая система, и контакты с внешним миром ограничены. С другими девочками, как я говорил, дружба у Вероники не сложилась. Били ее даже пару раз.

– Кто?

– Всем миром, как говорится. В душевой зажали, и каждая свою лепту внесла. Благо, ничего не повредили, отделалась синяками и царапинами.

– Кто зачинщица избиений, выяснили?

– Танька Трушина, мелкая и злая, как волчонок. Как раз с ней у Колесниченко чаще всего стычки были. В основном на социальной почве.

– В каком смысле? – не поняла Зотова.

– Таня из богатой семьи. Ее отец, Георгий Владимирович Трушин, – известный ресторатор. Мама – в прошлом известная модель Кристина Петровская.

– Вроде знакомое имя.

– Вряд ли вы ее знаете. Она шестнадцать лет назад ушла из модельного бизнеса. Очень красивая женщина была. Впрочем, Кристина Витальевна и сейчас красавица. В кого Танька пошла – непонятно. Я рост имею в виду, – улыбнулся Бурмистров. – Родители в Тане души не чают и балуют. У нее есть все, о чем может мечтать любая девочка. Помимо всего прочего, отец Трушиной является главным спонсором школы. Танька королевой себя здесь считает и пытается всех строить. У Вероники другая материальная ситуация была. Плату за обучение у отчима каждый раз приходилось выколачивать. Колесниченко это знала и комплексовала сильно. Я уже не говорю о том, что денег на карманные расходы Веронике почти не давали. Не понимали они, что девочке разные мелочи нужны, косметика там, одежда модная, тот же мобильник. Мать ей присылала одежду и продукты, над которыми все девочки смеялись.

– Что за продукты? – не поняла Зотова. Она не могла представить, что продукты могут быть смешными.

– Разносолы всякие, варенье домашнее, сало.

– Что же в варенье и сале смешного?

– Шут их знает, дур бесполезных! Они же все на диетах сидят, чтобы задницы не выросли. С этим все строго. Никаких чипсов, пицц, гамбургеров, сладостей, газированных напитков и прочей муры, которую так любят подростки. Честно говоря, я на тайные походы девочек в магазин за сладостями и булочками закрываю глаза. Жалко мне их. Они злые, потому что голодные. Здоровую пищу, которую здесь для них готовят, есть невозможно. Все пресное, несоленое – мерзость. – Яков Сергеевич скривил лицо. Зотова изобразила на лице похожее выражение. – Эх… Я бы сейчас от сальца не отказался, – хлопнул себя по коленям Бурмистров. Зотова сглотнула слюну, отметив, что впервые после отравления у нее появился аппетит. Девочкам она искренне сочувствовала. Лишать подростков такого удовольствия, как нормальная пища, – кощунство. Комендант продолжил: – Василиса Андреевна выплачивала Колесниченко стипендию, чтобы девочка совсем уж ущербной себя не считала. Трушина про это прознала и стала травить Колесниченко тем, что если бы не спонсорские взносы ее отца, то Вероника бы на паперти с протянутой рукой стояла. Трушина била в самую болезненную точку, она это умеет. Остальные подпевали. Колесниченко Трушину за это ненавидела. Отношения были настолько враждебными, что я бы не удивился, если бы мы нашли труп Трушиной. А вон как вышло…

– Значит, основная причина конфликта между девочками – личная обида. Трушина, уверенная в своей исключительности, не могла простить Веронике, что Василиса Берн выбрала фавориткой ее.

– Ну да. Вы все верно поняли. Вероника в свою очередь пыталась доказать, что способна стать звездой без богатеньких и любящих пап и мам, которые готовы ради своего чада на все.

– Координаты Трушиной не дадите?

– Координаты… Может, вы с Таней сейчас хотите поговорить?

– Трушина здесь? – удивилась Зотова. Нахождение «золотой» девочки во время каникул в школе никак не стыковалось у Елены Петровны в голове с любящими обеспеченными родителями.

– Здесь она. На пару дней уезжала и вернулась. Пытается Василисе Андреевне доказать, что она – трудолюбивая девочка и даже в каникулы занимается у станка. Прежде такого рвения за ней не наблюдалось.

– Готовится стать новой фавориткой госпожи Берн? – с усмешкой спросила Зотова, но в душе шевельнулось что-то неприятное. Бурмистров не ответил, но в его глазах читался ответ, что Елена Петровна думает правильно.

– Когда Трушина домой уезжала и когда вернулась?

– За день до отъезда Колесниченко Таню забрали родители. Девятнадцатого декабря это было, под вечер. Веронику я отвез на вокзал вечером двадцатого. Вернулась Трушина… – Бурмистров задумался. – Вернулась Таня двадцать второго. К вечеру.

– Как раз в тот день, когда тело Колесниченко нашли в Ульяновском лесопарке, – сказала Зотова. – Это место в двух километрах отсюда. Близко.

– Да, но не тратьте напрасно время. Таня непричастна к убийству. Не тот она человек.

Елена Петровна допила чай, отставила чашку в сторону и поднялась:

– Спасибо за чаек. Необыкновенно вкусно! Мне бы еще комнату Вероники посмотреть.

– Сейчас отсыплю вам заварки и провожу. Танька сейчас в зале должна быть. Пока вы будете осматривать комнату Колесниченко, я ее вызвоню, – засуетился комендант, резко поднялся и снова сел с гримасой боли.

– Да вы сидите! Объясните просто, как найти комнаты девочек. Я сама схожу, – забеспокоилась Зотова.

– Без проводника в наших пенатах только смерть можно найти, – рассмеялся Бурмистров. – Так и крутится в голове крылатое выражение из «Чародеев»: «Кто так строит! Ну кто так строит», – пошутил комендант. – Я в порядке, просто неудачно встал. А когда расхожусь, так вроде и ничего.

Комендант поднялся и поковылял к своему волшебному чайному столику.

Нагруженная ароматными чайными мешочками, Зотова вышла с Бурмистровым в коридор.

– Скажите, пожалуйста, Яков Сергеевич, а как отец Тани относился к тому, что, несмотря на спонсорство, фавориткой Василиса Андреевна сделала не его дочь?

– Ясное дело – недоволен был. Он товарищ серьезный, тоже любит, чтобы все по струнке ходили. Пытался наезжать, но разве против Василисы попрешь?! Она хоть и выглядит лебедем, в душе кремень. Как решила, так и будет. Плевать ей на всех. Трушину она прямо сказала, что талант от денег не зависит. Танька на самом деле тоже талантливая, но ленивая. Думаю, поэтому Василиса сделала Колесниченко, а не Трушину, своей фавориткой. На втором этаже у нас мелкие. Девочки постарше на третьем, – по ходу объяснял Бурмистров.

Они поднялись на третий этаж, вновь пошли по длинным узким коридорам с бесчисленными дверями. Яков Сергеевич не обманул, в балетной школе без проводника можно было легко заблудиться.

– А что потом стало с девочкой, которая забеременела?

– Я же вам объяснил, не работал я тогда здесь, – немного резко ответил Бурмистров, застонал и остановился. – Простите… Лекарство забыл принять, дурень. Теперь расплачиваюсь. Вот комната Вероники – двадцать шестая, – указал он рукой на нужную дверь и открыл ее ключом. – Проходите. Тут, правда, беспорядок. Коллеги ваши осмотр проводили. Я ничего не трогал после их ухода. Вдруг дополнительные улики понадобится найти. Как знал, – улыбнулся Яков Сергеевич. – А я с вашего позволения пойду. Дела… Таньку сейчас пришлю. Ее комната тридцатая. Она вас к выходу потом проводит. Звоните, если нужна будет информация. Всегда к вашим услугам. – Комендант поклонился, ясно дав понять, что аудиенция окончена.

– Идите, конечно, – с сочувствием сказала Зотова. Ей стало неловко, что она проволокла по лестницам и коридорам человека с больными ногами. У нее самой ноги гудели, она даже физически чувствовала, что стоять коменданту тяжело.

Бурмистров поцеловал Елене Петровне руку и поковылял обратно. Зотова задумчиво посмотрела ему вслед и вошла в комнату Вероники Колесниченко, в которой коллеги устроили настоящий бедлам. На полу среди прочего хлама валялся одинокий балетный пуант, и сердце в груди болезненно сжалось.

Елена Петровна подняла пуант, села на кровать и огляделась. В отличие от роскоши холлов комната выглядела довольно аскетично: белые стены, светлые занавески, минимум мебели. Только необходимое для жизни и учебы: письменный стол, лампа, стул, шкаф, книжная полка, кровать, тумбочка, умывальник. В прихожей – небольшая вешалка для верхней одежды, зеркало и полочка для обуви. Здесь, в этой маленькой скромной комнате, в каждой вещи жили мечты юной балерины о будущем, славе, успехе и счастье. Мечты превратились в хлам из-за какой-то паскуды, которая лишила девочку жизни.

Елена Петровна отложила пуант и подняла с пола тонкий глянцевый журнал. Это был каталог работ художника Юлиана Дербеша. На первой странице помещался фотопортрет самого художника. Увлечение Вероники Колесниченко стало понятно Зотовой. С глянцевой странички на нее смотрел приторный белокурый красавчик, с томным взором синих глаз. Для шестнадцатилетней девушки влюбиться в такого болвана вполне естественно. Зотова вздохнула, пролистнула странички и зашвырнула каталог на стол. Ничего выдающегося в работах Дербеша она не нашла. Возможно, потому, что, как и Бурмистров, в живописи была не сильна. В балете, впрочем, тоже. Из всех направлений искусства она любила классическую музыку Шопена и высокое художественное кино. Такое кино, которое снимал гад Варламов. Что он там снимает сейчас? Философскую драму «Крылья демона». Совпадение не слишком нравилось Елене Петровне, но философствовать с режиссером на эту тему Зотова была не готова. Ивана Аркадьевича она даже видеть не могла.

В комнату заглянула рыжеволосая девушка, упакованная в черное трико.

– Что вам от меня надо? – не слишком вежливо поинтересовалась она. Голос у нее был с хрипотцой. Характеристика, данная Бурмистровым, была точной: Таня Трушина была похожа на маленького злого волчонка. Ее зеленые глаза смотрели на мир с ненавистью и презрением, которые девушка даже не пыталась скрыть.

– Идите к себе. Через пару минут я к вам загляну, – попросила Елена Петровна. Трушина изобразила на лице недовольство, но спорить не стала и скрылась за дверью.

Глава 8

Волчонок

26 декабря

В отличие от Вероники Таня Трушина в комнате жила не одна, но соседка ее явно уехала встречать Новый год с семьей. Одна половина комнаты выглядела нежилой. На половине Трушиной бурлила жизнь. Перед занятием в зале девушка явно украшала комнату новогодней мишурой. На подоконнике стояла маленькая искусственная елка. На столе вперемешку с очистками от мандаринов и фантиками от конфет лежали новогодние шары и игрушки, гирлянды, открытки и прочая новогодняя атрибутика.

Елена Петровна вздохнула. До Нового года меньше недели, а она даже не представляет, где и как будет справлять праздник. Да и не до праздника ей сейчас. Голова забита совсем другими проблемами.

Трушина встретила ее недобро. Девушка сидела на кровати и покачивала натруженной ножкой, утянутой в трико. Руки скрещены на груди. Взгляд нахальный.

Елена Петровна прошлась по комнате и застыла напротив Трушиной. Над головой балерины висел плакат с изображением молодого патлатого парня с гитарой. Музыкант был похож на Джона Леннона, только с чудовищным макияжем и пирсингом.

– Это что, пародия на Джона Леннона? – поинтересовалась она.

– Издеваетесь? Это солист современной популярной панк-рок-группы! Они за мир и против войны.

– Понятно, – пожала плечами Елена Петровна и подумала, что девочкам в самом деле нечем заняться в этой богадельне. Колесниченко увлекалась модным художником, Таня Трушина фанатеет от какого-то отмороженного музыканта. Бедные балеринки. В шестнадцать лет надо с земными мальчиками встречаться. Елена Петровна выдвинула стул из-за стола и присела напротив балерины.

– Вы не имеете права меня допрашивать без присутствия адвоката и родителей. Я несовершеннолетняя.

– А просто поговорить мы разве не можем? – спросила Зотова.

– Знаю я ваши разговоры! У вас диктофон в сумке. Ляпну что-нибудь, потом запись к делу приложите, и тю-тю. Таня Трушина попала.

– Тебе есть что скрывать? – поинтересовалась Елена Петровна, положив на стол диктофон и включив кнопку. – Да, я собираюсь записывать наш разговор. Мне для работы это необходимо. Если тебе нечего скрывать, то и беспокоиться не о чем. В любом случае в качестве доказательства запись использовать нельзя.

– Всем есть что скрывать! – выпалила Таня и буркнула, с опаской косясь на диктофон: – Ладно, что вы хотите узнать? Хотя я сама знаю, что вы спрашивать будете.

– Интересно, что же?

– Почему я Вероничке тумаки раздавала, что же еще?

– Ты очень проницательная девушка. Да, мне Яков Сергеевич говорил, что у тебя с Вероникой постоянно были стычки. Я также знаю, что с твоей подачи девочки два раза избили Колесниченко в душевой. На какой почве разборки возникали?

Таня закусила нижнюю губу. Помолчала немного, хмуро глядя на Елену Петровну.

– Про мертвых плохо не говорят, конечно. Честно – я в шоке, что Веронику убили. Но она такой гадиной была! Грех морду не набить!

– Поэтому ты решила взять на себя миссию правосудия?

– Да какая там миссия! – махнула худенькой ручкой Трушина. – Ну просто… Просто вы не знали Веронику. Она такая… – Трушина на минуту задумалась, подбирая нужное определение. – Вы, к примеру, как к соплям относитесь?

– В каком смысле? – не поняла Зотова.

– В прямом! К зеленым скользким мерзким соплям. Так вот, Вероника была как сопля. Противная и скользкая. Она нарочно всех провоцировала на конфликт, чтобы потом Василиса Прекрасная ее жалела, а нас наказывала. Главное, у нее получалось отлично! Нас потом муштруют, а Вероничка стоит – глазки в пол, изображает из себя сироту казанскую. Ну сама невинность! Ой… – испугалась Таня. – Кажется, я что-то все-таки брякнула. Вы, пожалуйста, не говорите Василисе Андреевне ничего.

– О чем?

– Ни о чем! Ни о чем не надо ей говорить. Накажет.

– Да ты вроде ничего такого не сказала, за что можно наказывать.

– Вы просто не знаете, – затараторила Таня. – Я сама не знаю. Короче, не надо. Я все буду отрицать.

– Не волнуйся, я не собираюсь ничего рассказывать Василисе Андреевне. Давай вернемся к нашему разговору. Если человек кому-то неприятен, это ведь не повод, чтобы его убивать.

– Чтобы убивать – не повод. Я ведь и не убивала Веронику! А чтобы морду набить – повод вполне подходящий, – обстоятельно заявила Трушина, и Елена Петровна в душе была с ней полностью согласна. Несмотря на злость, которая бурлила у Трушиной в крови, Таня ей неожиданно понравилась своей прямотой. С первого взгляда балерина казалась искренней. Однако вычеркивать девушку из списка подозреваемых было рано. Смерть Вероники Колесниченко освободила Трушиной дорогу на место лучшей ученицы. Возможно, Таня сама к убийству руку не приложила, но кто-то мог ей в этом помочь. Например, влиятельный отец, которому надоело видеть любимую дочку на вторых ролях. Или горячий поклонник. Или киллер, которого Трушина вполне могла нанять, сэкономив на карманных расходах.

– Таня, давай ты на минутку забудешь, какой плохой была Вероника. Какой бы она ни была, талантливой или бездарной, злой или доброй, ей было всего шестнадцать лет. У нее были мечты и надежды, такие же, как у тебя, – добиться успеха в балете, стать примой, блистать на сцене. А ее убили с особой жестокостью.

– С жестокостью? – робко уточнила Таня.

– Да, а прежде чем убить, морили голодом, не давали несколько дней пить, издевались. Согласись, Вероника не заслуживала подобной участи. Никто такой участи не заслуживает.

Глаза Трушиной неожиданно наполнились слезами, она шмыгнула носом, закрыла ладошками лицо и зарыдала. Елена Петровна не ожидала подобной реакции. Истерика Трушиной с каждой минутой усиливалась. Зотова поискала воду, нашла на подоконнике бутылку минералки, налила в стаканчик и дала Тане.

Трушина немного успокоилась, от рыданий ее лицо порозовело и казалось детским и наивным. Перед ней сидел ребенок, который в силу обстоятельств должен быть сильным и отвоевывать кулаками у мира свой кусок счастья.

– Я не понимаю, что вы от меня хотите? – шмыгнула носом балерина. – Почему вы мне это рассказываете? Я не хочу ничего знать. Мне страшно.

– Тебе кто-то угрожает? – напряглась Зотова.

– Нет, – удивилась Таня. – Я так просто сказала… Все эти подробности… Я не хочу их знать.

– Танечка, дело очень серьезное. Если вдруг ты заметишь что-то необычное, обязательно мне позвони. Я визитку оставлю. Или Якову Сергеевичу сообщи. Понимаешь, человек, который убил Веронику Колесниченко, либо пристально следил за ней, либо был знаком с ней лично. Не исключено, что убийца где-то рядом и подбирает себе новую жертву. Пока мы не поняли мотива, но очевидно то, что убийцу мало интересуют обычные девушки. Он выбрал лучшую.

– Боже мой, скоро я буду лучшей! И меня тоже убьют? – Таня закрыла ладошкой рот.

– В стенах школы, я думаю, тебе ничего не угрожает. Да и повода для беспокойства пока нет. Это только мои предположения, ничем не подкрепленные. Может быть, ты поделишься со мной своими подозрениями? Ты кого-нибудь подозреваешь в убийстве Вероники Колесниченко?

– Нет, – помотала головой Таня. – Веронику никто не любил, но чтобы убить… Нет…

– Может быть, ты замечала какие-то странности за Вероникой в последнее время? Что-то необычное в ее поведении?

– Да нет вроде. Хотя… В последнее время у нее совсем башню снесло на почве звездной болезни. Она такая противная стала! Еще бы, танцевать на сцене Большого – это круто.

– Колесниченко брали в Большой театр? – удивилась Зотова.

– Ну да, Василиса Андреевна постаралась. Колесниченко сразу после Нового года должна была подписать контракт на одну из ведущих партий в балете «Лебединое озеро».

– Умер лебедь… – тихо сказала Елена Петровна.

– Что вы сказали?

– С кем из девочек у Вероники были близкие отношения? – проигнорировала вопрос Зотова.

– Ни с кем. Она никого к себе не подпускала. Вероника даже жила в отдельной комнате. Сначала они вместе с Юлей жили. После ее отчисления Василиса Андреевна к Веронике других девочек подселяла, но ни с кем наша звезда не уживалась. После нескольких ужасных склок между соседками Василиса Андреевна плюнула и оставила комнату за ней. Как королевна жила, короче.

– А с девочкой, которую из школы отчислили, Вероника продолжала общаться? – спросила Зотова. Зеленые глаза Тани стали большими, как блюдца. Некоторое время она сидела тихо, вытянувшись в струнку, осмысливала вопрос.

– С Юлькой Дербеневой? Нет, не общались они, – глухо отозвалась Таня и снова притихла, глядя на Зотову испуганными глазами. Вскоре внезапный страх Трушиной прояснился. – Скандал такой был, мама не горюй, – вздохнула Таня. – Юлька в ногах у Василисы валялась, просила простить. А что прощать-то? Валяйся не валяйся, а дело сделано. Сама виновата. Предохраняться надо было. Так вот ваша Вероника первая от Юльки отвернулась! Подруга, блин, закадычная называется. Боялась, видно, что Василиса ее взашей тоже выгонит за компанию. Они в одной комнате жили и погуливали вместе. – Тяня в упор посмотрела на Елену Петровну злыми глазами и скрестила худые ручки на груди.

– У тебя координаты Дербеневой не остались?

Таня отрицательно покачала головой:

– Был номер мобильника. Я пыталась звонить, но Юля номер сменила. Я даже ходила к ней с девчонками, поддержать ее хотели. Она сама из Питера. Родители в Москве квартиру снимали, чтобы быть рядом с дочерью все время. Короче, приперлись мы к ней с девками, а в квартире другие люди живут. Наверное, Юля с предками в Питер вернулись. Жаль, что так все вышло! Юлька танцевала, как дышала. Надо же такой дурой быть! Сделала бы аборт, как Василиса предлагала. Нет, уперлась, и все. Вот такая се ля ви, – вздохнула Таня.

– Василиса Андреевна хотела, чтобы Юля сделала аборт? – переспросила с недоумением Зотова.

– Ну да, Юля хотела родить, а потом вернуться. Василиса Андреевна сказала: родишь – обратно не приму и возиться с тобой не буду. Родители Юли тоже в шоке были, хотели даже на Василису в суд подать. Юля все равно решила рожать. Вообще ненормальная! Родить в пятнадцать лет!

– Василиса Андреевна мне говорила, что Юле было четырнадцать.

– Все правильно, залетела она в четырнадцать. Но дети же сразу после залета не рождаются, – с раздражением объяснила Трушина. – Сейчас Юльке пятнадцать с половиной, как мне. У нас день рождения почти в один день.

– Значит, Юля родила?

– Говорю же, не знаю! С тех пор Юля в школе больше не появлялась. Ушла – как отрезала. Могла бы и позвонить! Я как-то Василису спросила про Юлю, так она в такое бешенство пришла, что меня чуть не загрызла. Я могу ее понять. Она с Юлькой возилась несколько лет, всю душу в нее вложила.

– Отец ребенка, я так понимаю, никаких обязательств на себя не взял?

Таня хмуро посмотрела на Зотову:

– Мне Настя Чижова сказала, что слышала, как Василиса с парнем каким-то разговаривала у себя в кабинете на повышенных тонах. Вроде как он пытался координаты Юльки выведать. Короче, Василиса этого парня так отбрила, что больше он сюда не заявлялся. Мы решили, что он и есть папаша. Раз явился, значит, любил Юлю. Надеюсь, он ее нашел и все у них сложилось хорошо.

– Значит, имя отца ребенка ты не знаешь?

– Откуда? – округлила глаза Таня. – Вероника знала. Она Юльку на вечеринку приволокла, где все, собственно, и случилось. Юля такая наивная была! Вообще о жизни ничего не знала! В отличие от Вероники. Она хвалилась, что лишилась девственности в четырнадцать лет. У нее полно парней было. – Трушина сказала об этом с такой нескрываемой завистью, что Зотова не стала разубеждать девушку. По словам судмедэксперта, Колесниченко была невинна. Вероника все придумала, чтобы позлить своих заклятых «подруг». Она во всем хотела быть первой.

– Таня, а почему ты вернулась в школу? – ненавязчиво поинтересовалась Зотова и заметила, что Трушина изменилась в лице.

– Не ваше дело! – воскликнула она. – Захотела и вернулась. Это что – преступление?

Во дворе послышалось урчание мотора. Елена Петровна подошла к окну и отодвинула занавеску. К парадному входу подъехали «Газель», золотистый «Порше» и «Вольво» белого цвета. «Как у Варламова», – подумала Елена Петровна, собиралась отойти от окна, но вместо этого прилипла к стеклу. Из «Вольво» вышел именно он – Иван Аркадьевич Варламов собственной персоной.

Режиссер подошел к «Порше», распахнул дверь и… помог вылезти из салона красотке Василисе Берн.

– Ах ты, сволочь! – непроизвольно вырвалось у Елены Петровны. Режиссер словно почувствовал ее посыл и посмотрел на окно, где она стояла. Зотова резко задернула занавеску и отпрыгнула от подоконника. Таня Трушина, приподняв бровки, с удивлением за ней наблюдала.

– Красивое па, – ехидно заметила девушка, медленно поднялась, подплыла к окошку и оценила обстановку. – Батюшки светы! – театрально всплеснула она руками. – Василиса Андреевна со своим новым хахалем примчалась. Чего это вдруг? Не ждали мы ее сегодня…

– Вот и я не ждала, – озадаченно сказала Елена Петровна, посмотрела на Таню и нервно хихикнула: – У вас тут случайно черного хода нет?

– Нежелательная встреча? – с пониманием предположила балерина.

– Угадала, голубушка. Этот хахаль, как ты выразилась, – мой бывший жених, – вздохнула Зотова и покраснела до корней волос.

– Ничего себе водевиль! – Таня с интересом посмотрела на Зотову, словно оценивая ее заново. – Ладно уж, выведу я вас инкогнито. Есть тут у нас дверка одна волшебная. Даже Барабас не в курсе.

– Бурмистров? – уточнила с улыбкой Зотова.

– Угу, он самый. Барабас строго следит за нашим моральным обликом и питанием. Вообще-то он неплохой дядька, но, если узнает про волшебную дверку, мы тут все как мухи передохнем с голодухи, – пожаловалась на свою нелегкую балетную долю Трушина. – Дайте мне честное слово, что ничего ему не скажете!

– Клянусь, – серьезно сказала Зотова, но в душе улыбнулась.

Таня аккуратно отодвинула занавеску. Елена Петровна пристроилась рядом и удивилась в очередной раз.

Ни одной машины под окнами не наблюдалось. Таня озадаченно уставилась на Елену Петровну:

– Странно… Уехали уже…

– Возможно, машины уехали, а гости остались, – сказала Зотова. – Выведешь меня, как обещала?

– Таня Трушина свои обещания всегда выполняет, но и вы про свои не забудьте, – с достоинством заявила девушка. – Хотя я бы на вашем месте не пряталась, а вышла и морду набила.

– Кому? – уточнила Елена Петровна.

– Обоим, – хихикнула Танечка, натянула на ножки угги, набросила пушистую шубку и кивком головы пригласила Елену Петровну следовать за ней.

«Знала бы Таня, как страстно я об этом мечтаю, – размышляла Елена Петровна, топая по коридорам балетной школы. – Именно поэтому и бегу. Боюсь, что не сдержусь, с лету дам Варламову в глаз и окажусь в идиотском положении». Ведь, по сути, режиссера бить не за что. Милейшую во всех отношениях госпожу Берн – тем более. Прима же не виновата, что хороша собой! Впрочем, если следовать логике Тани, то повод, чтобы набить морду Варламову, у нее есть, потому что он подпадает под определение «сопля» и под массу других нелицеприятных определений, характеризующих этого нехорошего человека.

Они спустились на первый этаж, но не по парадной лестнице, а, как объяснила Трушина, по пожарной, и оказались в темном, похожем на подъезд помещении. По помещению гулял сквозняк и было холодно. Елена Петровна направилась к двери с небольшим окошком из матового стекла, которая явно вела на улицу.

– Не сюда, – остановила ее Трушина и развернула к неприметной металлической двери под лестницей. – Это – вход в подвал, – прошептала Трушина, сняла с шеи ключ на веревочке и вставила его в замочную скважину. Ключ со скрежетом повернулся. Таня не без усилий потянула дверь на себя, в нос пахнуло затхлостью и отчего-то церковными свечами. – Заходите, пока не засекли, – прошептала Таня, впихнула Зотову в дверь и заперла ее изнутри. – Стойте, не двигайтесь, а то с лестницы кувыркнетесь. Сейчас я свет организую.

Таня пошарила по карманам, чиркнула зажигалкой и поводила ею по стене, пошарила рукой в небольшой нише в кирпичной кладке и выругалась. Огонек зажигалки потух, снова стало темно.

– Вот черт! Я тут фонарик заныкала, а его нет. Узнаю, кто из девок взял и не вернул, – руки оторву.

– А свет здесь не работает? – спросила Зотова, ее голос эхом отозвался в помещении. Судя по акустике, подвал был большим.

– Свет нельзя включать, – безапелляционно заявила Таня. – Некоторые окна подвала выходят на улицу. Барабас засечет и подвал закроет. Мы тут тогда совсем с тоски помрем. Сейчас, погодите. Машка Коровина здесь где-то свечку еще заныкивала. Где же, блин? – Трушина вынула один из кирпичей у пола и радостно воскликнула: – Есть контакт!

Таня снова чиркнула зажигалкой, и помещение осветилось огоньком небольшой свечи.

– Осторожно спускайтесь. Лестница крутая. И вообще не отходите от меня. Тут такие катакомбы, что сам черт ногу сломит.

Зотова, кряхтя, спустилась вниз.

– А что здесь, в подвале? – спросила она, озираясь по сторонам.

– Да ничего особенного! – Таня остановилась, пошарила по карманам, зашуршала пачкой сигарет. – Котельная тут. Трубы всякие. Сюда вообще лучше не ходить. Старое все, гнилое. Олеська пошла и так громыхнулась, руку чуть не пропорола насквозь, – кивнула Таня куда-то влево. – Вроде прачечную здесь Василиса планировала, но потом передумала, потому что белье таскать в подвал и обратно неудобно, и сделала ее на первом этаже. А здесь, – Таня кивнула влево, – мастерская раньше была. Василиса, когда открывала школу, думала совместить обучение и театр. Школу раскрутила, а идея с театром так и заглохла. На балет сопливых дебютанток приходят только родители и их друзья. Потом, ехать сюда далеко из центра. Короче, не получилось. Теперь здесь хранилище старых декораций и реквизита к балетам. В общем, тут всякая рухлядь, а нам прямо – там тропа на волю, – усмехнулась Таня, нахально закурила сигарету и с наслаждением затянулась. Зотова решила не читать малолетней балерине морали, потому что сама курила в ее возрасте. Ну и остаться в катакомбах навсегда тоже не хотелось.

Не успели они отойти от лестницы на несколько метров, как у двери послышались какой-то шум и голоса.

– Барабас с Василисой! – испугалась Таня, раздавила сигарету ногой и, ухватив Зотову за рукав, помчалась в глубь подвала. Елена Петровна понеслась следом, ругая себя за то, что ввязалась в эту авантюру. Теперь как дура бегает по подвалам, вместо того чтобы чинно выйти через главный выход. Не девочка ведь – в казаки-разбойники играть! Свеча потухла, но Таня неслась вперед, словно видела дорогу в темноте, и тащила Елену Петровну за собой.

В помещении вдруг вспыхнул свет. От двери они были далеко, но Трушина сильно испугалась и запихнула Зотову в какой-то закуток между двумя трубами, при этом изрядно приложив Елену Петровну головой об одну из железяк. Из глаз несчастной Елены Петровны посыпались искры. Зотова машинально осела на грязный бетонный пол и захлопала глазами, пытаясь вернуть зрению резкость. Таня конфуза не заметила, села рядом и приложила пальчик к губам. Собственно, это было лишним, Зотова была увлечена шишкой на лбу, которая росла прямо под ее пальцами. «Замечательно! Просто замечательно», – ругала она себя. От шишки ее отвлек требовательный голос Варламова, который звучал почему-то с другой от двери в подвал стороны.

– Капец, – прошептала Таня, выглянув из укрытия. – Мы в ловушке. Они воспользовались нашей волшебной дверкой. Она ведет к забору, где есть калитка, которой никто, кроме нас, никогда не пользовался. Странно… Выгружают что-то… Ой мамочки, я боюсь… Там адское что-то… Там… Там… головы человеческие на дыбе и мертвяки разложившиеся, – пролепетала Таня и хотела заголосить, но Зотова закрыла ей ладонью рот.

– Тихо, – прошептала она, встала на карачки, тоже выглянула из своего укрытия и сама чуть не заорала на весь подвал. То, что выгружали люди Варламова в подвал Василисы Берн, выглядело иллюстрацией к фильму ужасов.

Зотова озадаченно потерла шишку и осоловело уставилась на Трушину. Девушка сидела с круглыми глазами и тряслась от страха. Наконец до Елены Петровны дошло, зачем режиссер Варламов прибыл сюда, и она нервно хихикнула:

– Танечка, успокойся. Это декорации! Варламов – известный режиссер. Он, видимо, договорился с Василисой Андреевной о съемках некоторых эпизодов своего фильма в подвале вашей школы.

В глазах Трушиной появилась осмысленность. Она выглянула снова из своего укрытия, оценила обстановку и затряслась уже не от страха, от истерического хохота. Зотова тоже с трудом сдерживалась, чтобы не заржать в голос. Смешно было и оттого, что она представила выражение лица Ивана Аркадьевича, если он обнаружит ее на полу в подвале школы своей новой пассии. Елена Петровна прислушалась. Никаких посторонних шумов со стороны входа в подвал слышно не было. Возможно, кто-то открыл эту дверь лишь для того, чтобы включить свет.

– Пойдем обратно. Я уверена, что у входа никого нет. Василиса и Бурмистров помогают Варламову. Надо выбираться отсюда, пока нас не застукали, – прошептала Зотова. – Не бойся. Если нас обнаружат, я возьму всю вину на себя. Скажу, что уговорила тебя показать мне подвал.

– А ключ? Где я взяла ключ?

– Какой ключ, о чем ты? Дверь в подвал была открыта, – подмигнула Зотова. Трушина улыбнулась, заметила шишку на лбу Елены Петровны, и улыбка с ее лица сползла.

– Ого! – присвистнула балерина.

– До свадьбы заживет, – усмехнулась Елена Петровна и поднялась. Под ногой что-то хрустнуло. Они замерли и притихли, но на звук никто не обратил внимания. Зотова осторожно убрала ногу.

– Очки, – с удивлением сказала Таня, нагнулась, подняла треснувшую оправу и повертела ее в руках. – Странно, как они здесь оказались?

– Кто-то из девочек, наверное, потерял, когда за булками бегал, – улыбнулась Зотова, но Таня осталась серьезной:

– Это Вероникины очки.

– Уверена?

– Конечно, я сама их лично разбивала пару раз. Вот врушка! – зло сказала Таня. – Вероника с таким презрением относилась к нашим тайным походам в магазин и покурить. Такую рожу строила козью! А сама, значит, сюда втихаря бегала. И фонарик мой наверняка она умыкнула. Никто бы не посмел больше. Фальшивка она была! Фальшивка!

Таня швырнула очки на пол и потопала обратно, особо не заботясь о том, что ее обнаружат. Елена Петровна вытащила из кармана небольшой полиэтиленовый пакет, осторожно положила туда очки. Одно стекло в очках не пострадало, просто выдавилось. Елена Петровна и его сунула в пакет и торопливо пошла за Трушиной.

Как Зотова и предполагала, никого у заветной двери не оказалось. Сюда вошли лишь для того, чтобы включить свет в подвале. Они благополучно выбрались на волю. Таня проводила Зотову до парадного входа, вышла вместе с ней на крыльцо.

– Если Юльку найдете, привет ей передавайте, – сказала она хмуро. – От всех девчонок. Мы ее помним и любим.

– Обязательно передам, – пообещала Зотова и торопливо пошла к выходу, где ее ждала служебная «Волга» с водителем. Ей хотелось поскорее выбраться из тягостной атмосферы одной из самых престижных балетных школ.

Глава 9

Потоп

Водитель Славка посмотрел на нее с удивлением, но, так как был парнем немногословным, промолчал. Зотова достала зеркало из сумки и оглядела свой лобешник. Мало того, что шишка размером с грецкий орех, она где-то щеку покорябала. Елена Петровна сняла с волос паутину и отряхнула пальто. Такое впечатление, что она не в балетной школе была, а на помойке валялась. «Завтра синяки будут», – с тоской подумала она и сказала водителю, чтобы вез ее домой. Время приближалось к семи, а в желудке только чай. Бурмистров не обманул. Чай действовал тонизирующе. Бег по подвалу на бешеной скорости этому доказательство. Впрочем, настроения это не прибавило.

«Черт меня дернул вообще сюда приехать», – ругалась Зотова. Как делают все вменяемые следователи? Вызывают свидетелей для допроса в Следственное управление, а не мотаются где не надо и не лазают по подвалам балетных школ с юными балеринами. Несколько лет на оперативной работе до сих пор Зотову не отпускали. Приспичило увидеть всю изнанку школы собственными глазами, почувствовать, так сказать, чем жила убитая Вероника Колесниченко. Почувствовала в полной мере! Толку только нет никакого. Елена Петровна поняла, что находится в тупике. Она получила массу информации, но за какую ниточку тянуть – не понимала. Единственный человек, которому выгодна смерть Вероники Колесниченко, – Таня Трушина, симпатичная разбитная девочка. Зотова была согласна с Бурмистровым: вряд ли Трушина причастна к смерти Вероники. Однако отца Тани надо брать в разработку. Зотова внутренне этому сопротивлялась и надеялась, что все подозрения с семьи Трушиной будут сняты. На заказное убийство смерть Колесниченко не походила. Имеет ли преступление связь с балетом «Лебединое озеро», где Вероника так и не сыграла роль? Восхождение и смерть. Крылья и падение. Елена Петровна терялась в догадках: либо преступник маскирует заказуху под ритуальное убийство, чтобы увести следствие в сторону; либо, напротив, наглядно демонстрирует мотив своего поступка. Второе казалось Зотовой более вероятным. Если Веронику заказали, то вряд ли киллер или заказчик стали бы саму Зотову вовлекать в свою игру. К чему такие сложности? Разве что он сам творческий человек…

Если рассматривать убийцу именно как креативного товарища, почему он намекнул в эсэмэс на коменданта школы? Впрочем, с чего они вообще взяли, что крылья подбросил убийца? Нельзя исключать, что это свидетель, который все видел, знал, но боится по каким-то причинам открыто сдавать убийцу.

Разобрав первый ворох информации, Зотова окончательно запуталась. Одна надежда была на заключение экспертизы и Трофимова со Ждановым, которые работали со свидетелями и контактами Колесниченко.

В голове отчего-то навязчиво крутилась фамилия отчисленной девочки – Дербенева, Дербенева, Дербенева… Елена Петровна злилась, что не может понять причину. Ближе к дому Елена Петровна поняла, почему у нее ничего в голове не складывается в логическую цепочку. Она голодная!

Зотова попросила Славку остановить машину у ближайшего от дома магазина и бегом отправилась к прилавку мясных деликатесов. От созерцания прилавка ее отвлек телефонный звонок. Звонил Трофимов. Из трубки раздавались какие-то подозрительные звуки, охи, вздохи, причитания, шум воды и матюги самого Вениамина.

– Вень, ты где? – с беспокойством поинтересовалась Зотова.

– А вы сейчас где, Леночка Петровна? – преувеличенно бодро поинтересовался Трофимов, и Зотова поняла, что случилось что-то нехорошее.

– Сало покупаю в кулинарии, – напряженно сказала она.

– Вы это… Быстрее покупайте и домой идите. Только не пугайтесь, – заговорщически сказал Венечка.

– Что случилось?! – проорала Елена Петровна.

– Ах ты тварь! – выругался Трофимов.

– Что? – ошарашенно переспросила Зотова.

– Это я не вам, Леночка Петровна!

– Веня, ты где? Что там у тебя происходит?

– Не у меня, а у вас. Вернее, у вашей соседки сверху. Я это… Толчок починяю…

В трубке снова послышались матюги.

– Какой толчок, Трофимов? Веня!

Трофимов не отвечал. Елена Петровна сунула телефон в карман, расплатилась за сало и понеслась к дому.

Дверь в ее квартиру была открыта. Изнутри раздавалось истошное мяуканье Федора и матюги криминалиста Рыжова. Елена Петровна влетела в прихожую и обмерла: на полу было море разливанное, Федор сидел на шкафу. Зотова бросилась в ванную комнату, где Рыжов, мокрый и злой, вычерпывал совком воду с пола в ведро, а с потолка ему на голову лилась вода.

– Спокойствие, только спокойствие, Леночка Петровна! Мы с Венькой за крыльями приехали, а у вас потоп. Сантехника вызвали, скоро все будет хорошо, – успокоил ее криминалист.

– Трофимов наверху?

– Ага, пытается ликвидировать протечку. У вашей соседки сверху трубу от унитаза оторвало. Бегите туда, помогайте соседке воду собирать, чтобы меньше к вам просочилось.

– Володь, простыни в шкафу возьми и на пол брось, – скомандовала она, схватила охапку полотенец и рванула наверх.

У соседки бабы Зины по коридору плавали тапочки и прочий бытовой хлам. Вода разлилась по всей квартире. Сама баба Зина сидела на диване в позе лотоса, держала в руках икону Божьей Матери и невидящими глазами смотрела перед собой. Старушка явно находилась в шоке. Зотова проверила у соседки пульс, убедилась, что с ней все более-менее в порядке, и ринулась в туалет. Трофимов самоотверженно боролся с мощным потоком воды, который бил из трубы фонтаном.

– Вентиль сломался, перекрыть воду не получается, – проорал он, пытаясь заткнуть дырку подручными средствами.

Елена Петровна швырнула полотенца на пол, сняла сапог, отстранила Трофимова, изловчилась и заткнула дырку трубы пяткой. Поток мгновенно иссяк.

– Чума… – выдохнул Венечка. – В смысле, вы, Леночка Петровна, очень находчивая женщина. Я чем только не пытался: тряпками, пакетами, пальцем, даже свечкой!

– Не стой, воду убирай, – устало вздохнула Зотова. Труба шла горизонтально, и чтобы держать пятку на дырке, ей пришлось изловчиться и встать в балетную позу. Не зря она побывала в балетной школе, хоть какая-то польза!

Веня схватился за полотенце:

– Мы в диспетчерскую позвонили, а они говорят, что сантехник куда-то пропал. Обещали прислать аварийку. Сорок минут уже едут.

К туалету приплыла баба Зина, в руке она держала губку для мытья посуды и тазик. Выглядела старушка спокойной и слегка сумасшедшей. Нагнувшись, баба Зина начала собирать воду губкой и выжимать ее в таз. Трофимов незаметно покрутил у виска. Зотова пожала плечами.

Наконец появилась аварийка. Два хмурых мужика быстро перекрыли воду, поставили новый шланг, соединяющий трубу с унитазом, и застыли с одинаковыми философскими выражениями на лицах.

– Спасибо! Всего хорошего! – рявкнула Елена Петровна. Мужики мгновенно испарились. Вода стала потихоньку убывать. Ясно куда – к ней в квартиру.

Баба Зина отмерла и запричитала, как плакальщица:

– Лена, прости меня, Христа ради! Я все тебе компенсирую! У меня гробовые есть. Петька, паршивец, два раза приходил. Все без толку!

– Баба Зина, да успокойся ты! Компенсирует она мне. Миллионерша нашлась, – ворчала Зотова, собирая остатки воды полотенцем. – Меня сын давно уговаривал ремонт сделать. Как раз повод подходящий. Не переживай – никаких претензий к тебе нет. А Петруше нашему я уши-то пооткручиваю, когда встречу. Алкаш несчастный!

– Вы про того Петрушу, который сантехник? – спросил Трофимов. – Я вчера пытался его разыскать, чтобы показания взять. В ДЭЗе мне адрес его дали и телефон, он вчера выходной был. Я на квартиру ездил и звонил – бесполезняк.

– Не приболел ли наш Петруша? – неожиданно забеспокоилась баба Зина.

– Как же, приболел, – ехидно заметила Елена Петровна. – В запое, видно, товарищ.

– Петька-то? Не похоже на него. Он хоть и алкаш, да не запойный. Не больше чекушки в день выпивает. На работе всегда как штык. Неплохой он парень, неплохой. Неприкаянный только! Пить начал с горя, как мать схоронил. Пять лет лежала. Он ее на себе тянул, все деньги на лекарства тратил. Учиться не пошел и не женился поэтому.

Зотова уронила мокрое полотенце на пол и выразительно посмотрела на Трофимова. Венечка понял ее взгляд.

– Ну, мы вроде тут все убрали. Пойдем мы, баба Зина, – сказала Елена Петровна, натянула на мокрый чулок сапог и вместе с Трофимовым вышла из квартиры.

В квартире Елены Петровны было темно. Из полумрака выплыл Рыжов со свечой и в трусах.

– Я воду убрал. Свет вырубился – проводка намокла. Электриков сейчас бесполезняк вызывать. Пусть просохнет все. Дня три, как минимум, вам придется без света пожить.

– Замечательно! Только этого мне для счастья не хватало! Жить без света, когда рядом пасется убийца! – вздохнула Елена Петровна, вырвала у Рыжова свечу и направилась в спальню.

Зотова переоделась в брюки и свитер. Невероятно, но форма, которая еще с утра сидела на ней в обтяжку, сейчас выглядела, как с чужого плеча. После смены одежды Елену Петровну ждал новый сюрприз.

Тесные недавно брюки легко сошлись на талии и оказались свободны в бедрах, пришлось даже ремень надеть. Натянув некогда узкий свитер, Елена Петровна с удивлением отметила, что впервые в жизни одежда ей велика! Лишние килограммы таяли буквально на глазах.

Пошарив в шкафу, Елена Петровна нашла старые вещи сына и выдала их коллегам. Видок у них стал, мягко говоря, странный. Рыжов был ниже сына на голову, Трофимов – выше. Володя принял шмотки смиренно. Стиляга Венечка, глядя на свое отражение в зеркале, состроил такую физиономию, что Елене Петровне стало его жаль. Ничего, потерпит, не в мокрых же портках щеголять по морозу!

* * *

Сантехник Петя жил в соседнем доме. Через пять минут они втроем настойчиво звонили в его дверь, но Зотова уже чувствовала – бесполезно. Шутник вернулся и устранил свидетеля.

– Замок захлопывается снаружи, – сказал Рыжов.

– Вень, сгоняй в домоуправление. Пригласи слесаря и управдома. Я участкового вызвоню, – попросила Елена Петровна и позвонила в дежурную часть.

* * *

Петя лежал на полу в прихожей и невидящими глазами смотрел в потолок. Вероятно, преступник пырнул его ножом, как только вошел в квартиру. Удар пришелся точно в сердце. Шансов выжить у Пети не было.

– Жаль парня. Собирался новую жизнь начать и не успел, – сказала Зотова.

– Леночка Петровна, гляньте, – пихнул ее Рыжов. На грязном линолеуме рядом с телом было написано кровью слово «Демон».

– Это он писал? – поинтересовалась Зотова.

– Похоже, да. У него указательный палец в крови. Возможно, написал и умер.

Вскоре на место преступления прибыли сотрудники местной полиции, судмедик Григорий Плешнер и следователь Андрей Жданов.

Смерть потерпевшего, по предварительной версии Плешнера, наступила около суток назад от проникающего ранения колюще-режущим предметом в область сердца. Предположительно между шестью и девятью часами вечера. Никаких следов и орудия преступления в квартире обнаружено не было. Версию Рыжова относительно написания потерпевшим слова «Демон» судмедик сразу поставил под сомнение.

– Лена, после такого ранения пальцами не пишут и даже не шевелят. Обрати внимание: крови вокруг раны почти нет. Это говорит о том, что потерпевший умер мгновенно. Конечно, нельзя полностью исключать, что это он писал, но я склонен полагать…

– Что убийца писал его рукой, – закончила мысль Зотова.

– На девяносто девять процентов.

– Это подтверждает нашу версию о том, что здесь побывал Шутник, – пришла к выводу Зотова и обернулась к Трофимову. Способ убийства другой, но ведь это он играет в Демона. – Веня, мне надо знать, как он здесь оказался. Хоть какую-то зацепку. Опрашивай свидетелей и без показаний не возвращайся. Меня уже достал этот неуловимый монстр!

– Демон, – поправил Зотову Венечка и испарился выполнять поручение.

– Леночка Петровна, – позвал ее Рыжов. – Кажется, нам повезло: около ручки двери с внутренней стороны остались чьи-то пальчики. Свежие совсем. На первый взгляд – женские.

– Странно, откуда здесь женским пальцам взяться? Моя соседка уверяет, что Петя был одинок. В квартире кошмарный бардак. Я сомневаюсь, что сантехник романтическое свидание незадолго до смерти устраивал.

– Это вы уж сами соображайте, – завредничал криминалист. Зотова незаметно показала ему язык и подозвала к себе Жданова, который сосредоточенно строчил протокол осмотра места преступления. Елена Петровна нахально свалила на него черную работу.

– Андрюш, у тебя как дела по контактам Колесниченко? Что-нибудь интересное нарыл?

– Обижаете! Нашел я вашего Якова. Как вы и предполагали, он был зашифрован в телефонной книге под женским именем или прозвищем Барабаска. Колесниченко звонила Барабаске со своего телефона в шесть часов вечера. Выясняю личность.

Елена Петровна хихикнула:

– Не надо выяснять личность. Барабаска – это комендант балетной школы. Вообще-то ученицы называют его Барабас, но Колесниченко, видимо, относилась к коменданту с симпатией и поэтому прозвище немного смягчила. На самом деле Барабаску зовут Бурмистров Яков Сергеевич. Он подполковник ФСБ в отставке. Служил в горячих точках в том числе. Василиса наняла его год назад после того, как в школе случился неприятный инцидент с одной девочкой.

– Да, я в курсе этой истории и коменданта допрашивал, но имя как-то не ассоциировал с поклонником Колесниченко. Барабаска… – хмыкнул следователь. – Надо же так приличного мужика, подполковника обозвать!

– Он за куколками присматривает жестко. Думаю, отсюда и прозвище. Да, комендант мне сказал, что последний раз разговаривал с Колесниченко двадцатого декабря в шесть вечера. Девушка сообщила, что благополучно доехала до Киевского вокзала. Экспресс из Внукова как раз пришел на Киевский в шесть. Дальше дело темное.

– Потом Колесниченко позвонила Василисе Берн. Колесниченко звонила наставнице три раза. В восемнадцать часов пять минут, восемнадцать часов семь минут и в четверть седьмого, – сказал Жданов.

– Но Берн не ответила на звонки.

– Почему, на последний звонок наставница ответила, – возразил Андрей. – У меня в распечатке телефонных разговоров зафиксирована беседа, которая длилась минуту.

– Та-ак… – протянула Зотова. – Почему Василиса сказала мне неправду? Когда я Берн допрашивала, она сказала, что заметила звонки Колесниченко после девятнадцати часов вечера. Берн перезвонила Веронике в четверть восьмого. Вероника на звонок не ответила, а спустя пять минут прислала эсэмэс, что села в поезд и едет домой.

– Может, забыла? – неуверенно сказал Жданов.

– Не знаю. Как можно такую важную информацию забыть?

– Творческая личность, – философски заметил Жданов.

В квартиру вернулся довольный Трофимов.

– Есть контакт, Леночка Петровна! – доложил он. – Нашлась свидетельница, соседка с нижнего этажа, которая вчера около шести часов вечера видела, как к подъезду подкатила золотистая иномарка. Марку она не знает, говорит, маленькая и пучеглазая.

– «Порше», – заржал Жданов.

– Однозначно, – гоготнул Трофимов и продолжил: – Из машины вышла дама в шикарном норковом полушубке коричневого цвета и шляпке. Дама имела утиную походку и вошла в этот подъезд.

– Утиную, – заржал Жданов.

– Да что ты все ржешь, боже мой! – рассердилась Зотова. – Дай дослушать спокойно!

Андрей притих.

– Соседке стало интересно, к кому приехала столь элегантная дамочка, – продолжил Вениамин. – Короче, соседка утверждает, что дама поднялась на этаж выше, то бишь сюда, и позвонила в дверь над ее квартирой. Там как раз «апартаменты» Земцова. Потом соседка отвлеклась, у нее суп убежал. Но она видела в окно кухни, как минут через пять элегантная дама вышла из подъезда, села в машину и уехала.

– Да что это такое! – закатила глаза Зотова. – Золотой «Порше» и шоколадная норковая шубка у нашей несравненной Василисы Берн!

– А утиная походка на балетную вроде похожа, – сдерживая смех, сказал Жданов.

– Вот это номер, – ошарашенно сказал Трофимов. – Что Берн здесь делала? Убивала сантехника Петю?

– Это какой-то дурдом! – простонала Зотова. – Зачем известной меценатке, хозяйке элитной балетной школы, бывшей приме балета убивать нашего местного безобидного алкаша?

– Из эстетических соображений, – гоготнул Трофимов, но взглянул на Зотову и ржать перестал.

– Елена Петровна, а почему вы не рассматриваете версию, что это Берн вам крылья под дверь подбросила? – серьезно предположил Жданов. – Самой крылья в подъезд переть ей было не с руки. Тут и подвернулся местный алкаш. Берн его наняла, чтобы он крылья доставил на ваш этаж. Он поручение выполнил, а потом явился и рассказал вам занимательную историю про мужика с крыльями. Может, Земцов к вам приходил, чтобы детали прояснить, знаете вы что-то или нет?

– Какие детали? О чем? Я дело Колесниченко еще в глаза в тот момент не видела. А Земцов лыка не вязал, когда ко мне явился.

– Когда вам крылья подбросили, Колесниченко уже была мертва. А Земцов к вам приходил на следующий день. Может, его убийца отправил выяснять обстановку?

– Земцов ночью ко мне приходил. Кота принес. Он ходил-то с трудом, а ты говоришь – выяснять что-то пришел. Что я, пьяного от трезвого не отличу?

– Ну, допустим, он был пьян. Что это меняет? На место преступления потянуло Петю с пьяных глаз, вот он и явился. А потом, двадцать пятого декабря, мадам Берн заявилась к нему в гости под предлогом выплаты вознаграждения и грохнула парня. Все логично.

– Андрей, из твоего предположения вытекает, что Веронику Колесниченко убила Василиса Берн.

– Ну?

– Что «ну»? Зачем Василисе Берн убивать свою лучшую ученицу?

– А хрен ее знает, – бесхитростно ответил Жданов и почесал затылок.

– Предположим, меценатка с ума сошла, – влез Трофимов.

– Замечательная версия! – с сарказмом ответила Елена Петровна. – Тебе не кажется, что визит сюда мадам Берн на приметном золотистом «Порше» – это как-то уж слишком театрально?

– Жизнь вообще театр, – философски изрек Венечка. – Разве такого не бывает, скажите мне? Не слышали разве: я тебя породил, я тебя и убью! – торжественно провозгласил Трофимов, сделав страшное лицо. – Наставники учеников разве не мочат? Может, она не планировала убивать. Деньги приехала заплатить, а сантехник попросил больше, и она…

– Или уже заплатила, но сантехник ее вычислил и начал шантажировать, – предположил Жданов.

– Мотив, Андрей! Мотив убийства Колесниченко?

– Элементарно! Допустим, у Берн профессиональная зависть взыграла. Когда-то она ведь танцевала, но карьера оборвалась на самом взлете из-за травмы. Такое печальное событие не могло не оставить следа в психике. Неудовлетворение копилось, копилось… А Колесниченко делала стремительные успехи. Еще немного – стала бы примой и, возможно, переплюнула саму наставницу. Вот у нашей Василисы внезапно и случилось помутнение рассудка.

– Вполне рабочая версия, – оживилась Зотова. – Дербеневу Берн тоже безжалостно выгнала на самом взлете и обратно не приняла. Правда, в случае с Дербеневой действительно была веская причина.

– Вот я же говорил! – вытянул указательный палец Жданов и поинтересовался: – А это кто?

– Ее первая фаворитка, – объяснила Зотова и обратилась к Трофимову: – Вень, надо срочно разыскать эту девушку. Записывай: Юлия Дербенева, 1997 года рождения. Предположительно уроженка Питера. В данный момент может проживать там же. Ее отчислили из-за интересного положения полтора года назад. Собери мне о ней полную информацию. К слову, тебе ее фамилия никаких ассоциаций не навевает?

– Навевает ассоциации с Дербеневской набережной, – выдал Веня. Зотова поморщилась и покачала головой:

– Берн вчера была у меня в Следственном управлении. Уехала без четверти шесть, сообщив мне, что опаздывает на встречу. При мне она звонила человеку, с которым планировалось свидание, и сказала, что немного задерживается. Вероятно, из Следственного управления Берн рванула сначала сюда, на квартиру к Петру Земцову, а потом уже на встречу. Андрюш, проверь контакты Земцова. Да, вот еще что… Когда я описала, что преступник вытворял с Колесниченко, меценатка хлопнулась в обморок.

– Балерины вообще такие странные существа, – философски изрек Трофимов. – Я однажды на балете был, радовался еще как дурак, что в пятый ряд билеты достал. Потом только узнал, что балет надо смотреть издалека, потому что балерины как слоны топают.

– Это ты к чему? – спросил Жданов.

– К тому, что мы балерин воспринимаем воздушными и неземными, – пояснил Веня.

– А на самом деле они тяжелые и земные, – поддел Андрей. Трофимова перекосило. Между мужчинами снова начинался стихийный конфликт.

– Я хотел сказать, что на сцене они не только топают, но и постоянно хлопаются в обморок. Актрисы! Так что, возможно, Василиса Берн просто исполнила перед Леночкой Петровной миниатюру «Умирающий лебедь».

– Так и надо было свои мысли излагать, – вредным голосом сказал Жданов.

– Хватит! – рявкнула Зотова. – Мне надо подумать, а вы меня сбиваете. И вообще, я есть хочу. Сейчас уже одиннадцать вечера, а я еще не завтракала.

Услышав последнюю фразу, Плешнер тут же нарисовался рядом и льстиво залепетал:

– Лена, а поехали ко мне. Я тебя покормлю. Что у тебя с головой, к слову?

– В обморок хлопалась! От голода. Как лебедь умирающий, – соврала Зотова. – Спасибо, Гриша. У меня дома потоп. Надо хоть немного квартиру в порядок привести. Заканчиваем здесь, ребята. Андрюша, ты на дежурстве сегодня. В общем, без меня справитесь.

Плешнер уныло отплыл в сторонку, подумал, приплыл обратно.

– Хочешь, я тебе помогу квартиру в порядок привести? – с надеждой спросил судмедик. Профессор все еще надеялся, что она передумает и выйдет за него замуж. Григория было жаль, но она не могла ничего предложить профессору и не хотела его обманывать.

Пообещав коллегам вернуть им завтра сухие вещи, Елена Петровна простилась со всеми и отправилась домой. Только у подъезда она вспомнила, что Рыжов с Трофимовым опять не забрали эти поганые крылья с балкона. Ругая коллег и себя последними словами, она вошла в подъезд.

Какая-то сволочь снова выкрутила лампочки на этаже. В полумраке лестничной клетки она заметила на своем половике какой-то предмет. Сердце в груди глухо стукнулось о ребра. Елена Петровна присела и осторожно потрогала предмет рукой. Сердце забилось сильнее: на половике лежал роскошный букет роз. Елена Петровна подняла его и вдохнула аромат. На лестничном пролете мерцал огонек сигареты.

– Сало хочешь? С черным хлебом? – хрипло спросила Зотова в темноту.

– Хочу, – просто сказал Варламов и снова вошел в ее жизнь.

Глава 10

Ловушка

В квартире было сыро. Влажность стояла в воздухе стеной. Елена Петровна решила не рисковать, свет не включать и зажгла свечи. Порезала сало с хлебом. Поставила на плиту обычный чайник. Розы определила в вазу. Предатель Федор все это время крутился у ног режиссера и довольно мурчал.

– С ремонтом я тебе помогу. У меня девочка есть хорошая, дизайнер, у нее своя бригада. Золотые руки у ребят, – заметил Иван Аркадьевич, сделал бутерброд и с наслаждением откусил кусочек. – По поводу расходов не волнуйся. Считай это моим подарком на Новый год.

Зотова разлила чай по чашкам и села.

– Обойдусь без твоих подарков. Я вполне могу сама сделать ремонт. Что тебе от меня надо? – в упор спросила она, сделала бутерброд и откусила кусок без всякого удовольствия. Варламов жевал и молчал. – Тебя твоя прима бросила? – ехидно спросила она.

– Что? – Варламов поперхнулся, закашлялся и с удивлением посмотрел на Елену Петровну. – Вот оно в чем дело, – усмехнулся он. – А я думаю, почему ты такая неласковая?! Про мой роман из газет узнала. Ревнуешь?

– Я? Я ревную? – Елена Петровна задохнулась от возмущения. – Да кто ты такой, чтобы я тебя ревновала!

– Вот и замечательно, что не ревнуешь. А я было подумал: с чего это ты вдруг на меня накинулась? С Василисой у меня все прекрасно. Я просто пришел вернуть тебе одну вещь, – сухо сказал режиссер и положил на стол служебное удостоверение. Елена Петровна открыла книжечку, и у нее вылезли глаза из орбит:

– Откуда у тебя мое служебное удостоверение?

– Нашел в подвале балетной школы. Ты, вероятно, в спешке обронила. Завез вот.

– Спасибо, – неловко откашлялась она. – Я там была по делу, расследую смерть ученицы твоей пассии.

– Да, мне Василиса говорила, что ты ее до обморока в Следственном управлении довела. Не ревнуешь, главное! Это правильно. К чему обиды, я ведь тебе никто, – злил ее режиссер. Елена Петровна с ожесточением вгрызлась в бутерброд, чтобы не заплакать и не звездануть режиссеру в глаз. Варламов просто нахально над ней издевался.

– Я же не думала, что твоя Василиса такая нежная, – буркнула она.

Варламов доел бутерброд и запил его чаем.

В кухне повисла пауза.

– Ладно, спасибо за чаек и сало. Собирайся, и поехали, – поднялся он со стула.

– Куда? – ошарашенно поинтересовалась Зотова.

– Ко мне. Поживешь в моей квартире, пока у тебя будет ремонт.

– Издеваешься? Как это я поживу у тебя? Где у тебя? С какой такой радости? Я не собираюсь делать ремонт. Просохнет все, и слава богу! И вообще, про какую квартиру ты говоришь?

– Я квартиру купил в Москве. В последнее время я в России часто бываю. Надоело по гостиницам и съемным хатам скитаться. – Варламов немного помолчал и рявкнул: – Я там не живу сейчас! Квартира без дела стоит. Все, хватит спорить. Собирайся, и поехали. Можешь хоть раз сделать, что я тебя прошу! Я не планирую на тебя претендовать, если это тебя так волнует. У меня другая женщина есть, как ты знаешь. Это ведь так просто, поднять свою задницу, взять вещи и поехать со мной! Быстро! – заорал Варламов, грохнув по столу кулаком.

Елена Петровна вскочила и метнулась в комнату. Только там она сообразила, что сошла с ума. Варламов, судя по всему, тоже. Зачем ему это надо – тащить ее к себе? Что происходит вообще? Спорить с Иваном отчего-то больше не хотелось. Почему-то Елене Петровне казалось, что если она возразит, то режиссер стукнет ее чем-нибудь тяжелым по башке. Если Варламову что-то в голову придет, гантелью не выбьешь. Придется ехать. Одно непонятно: что с собой брать? А главное, зачем все это надо Варламову? Елену Петровну осенило. Ее хотят убить! Варламов что-то знает и хочет ее спасти. А может, все наоборот: Василиса подговорила Варламова, чтобы он заманил ее в ловушку. Он спасает свою новую пассию! Они вместе ее убьют.

В дверях спальни появился Иван Аркадьевич со свечой в руках. В мерцающем свете его лицо казалось ужасным. Елена Петровна вздрогнула.

– Много вещей не бери, только самое необходимое, – хрипло сказал он. Елена Петровна в душе перекрестилась. Конечно, зачем ей вещи на том свете.

Варламов поставил свечу на туалетный столик и исчез. Елена Петровна открыла шкаф, достала дорожную сумку, покидала туда первое, что под руку подвернулось, и полезла за гантелью под кровать. Металл приятно холодил руку и успокаивал. Она сунула гантель в сумку, сверху положила ночную рубашку в клубничках, любимую, и закрыла молнию. Теперь она была готова.

– Готова? – как эхо, отозвался Варламов. Зотова снова вздрогнула.

– А как же Федор? – вдруг опомнилась она. – Я без него не поеду.

– Кота с собой заберем, – лишил ее последней надежды режиссер и взял Федю на руки. Предатель заурчал, как трансформатор.

– Еду его в холодильнике возьми… А я пока туалетные принадлежности соберу.

Варламов вышел, Елена Петровна спешно написала эсэмэс сыну, что ее залила соседка сверху и она временно переезжает к Ивану Аркадьевичу. Павел прислал в ответ смайлик. Разве сын мог предположить, что этот переезд может оказаться последним в жизни его матери? Однако кому еще она могла отправить сообщение такого, мягко говоря, интимного содержания? Трофимову? Вот Веня обрадовался бы, получив послание, что она ночует у своего бывшего поклонника. Завтра подколками бы замучил. Если это завтра наступит. Или Плешнеру? «Дорогой Григорий, я переезжаю к своему бывшему ухажеру Варламову. Не надейся и не жди», – Елена Петровна нервно хихикнула. Лучше бы, в самом деле, к Григорию сегодня отправилась. Сестра Плешнера Розочка накормила бы нормальной пищей. Потом, правда, пришлось бы уворачиваться от ухаживаний судмедика. Неизвестно, что лучше: от убийц гантелью отбиваться или от интеллигентных уговоров профессора судебной медицины выйти за него замуж.

Зотова покосилась на балкон, где все еще лежали ненавистные крылья. Теперь окончательно стало понятно, что во всех ее неприятностях виноваты именно они! Мистика самая что ни на есть настоящая! Иначе почему главная улика по делу до сих пор валяется на балконе у следователя по особо важным делам? Удивительно, что ее до сих пор с работы не выперли после таких нарушений.

Покидая квартиру, Елена Петровна заперла дверь и положила ключ в карман пальто. Завтра с утра она обязательно избавится от подарка Шутника. Если доживет до завтра.

Варламов сунул ей кота, забрал сумку и бодро потрусил вниз по лестнице. Зотова поспешила следом.

В салоне «Вольво» было тепло и уютно. Пахло чем-то ванильным. Елена Петровна немного успокоилась. Нет, Варламов не может ее убить. Он ведь не убийца, а культовый режиссер. Иван делает людей счастливыми. Неужели он не видит, что его красотка Василиса Берн – чудовище в обличье лебедя. Его предложение – случайность. Иван ведь не мог знать заранее, что у нее дома потоп. Приехал и решил изобразить из себя благородного рыцаря. По старой дружбе. Или эта случайность банально сыграла Варламову на руку? Он хочет выведать у нее информацию по делу, чтобы помочь своей любовнице.

– Это ты в подвале у Василисы шишку набила? – серьезно спросил Варламов. Зотова машинально схватилась за лоб. Про свою неземную красоту она и забыла совсем. Вечно Варламов является в самый неподходящий момент. Зато она похудела килограммов на десять. Форма висела на ней, как на глисте. Пришлось ее поменять на гражданскую одежду, брюки и свитер. Впервые в жизни Елена Петровна чувствовала, что одежда ей велика. В этом тоже крылья были виноваты. Неожиданно на Елену Петровну напал смех. Она всхлипнула и начала хохотать как ненормальная. Всю дорогу до дома режиссера Елена Петровна хохотала и не могла остановиться, пугая кота Федора и водителя. Варламов косился на нее странным взглядом, но попыток успокоить не предпринимал.

По ночной Москве до места добрались быстро. Квартира режиссера располагалась в элитном жилом комплексе недалеко от метро «Университет». Варламов отпустил водителя у подъезда. Подъезд внушал уважение. В таких домах бывать ей еще не приходилось. Просторный холл, натертый до блеска мраморный пол, цветы, охрана, лифты, как в дорогом отеле. И тут она, с шишкой на лбу, в старом пальто и с облезлым котом в обнимку. Пальто она так и не очистила как следует после подвала, заметила Зотова. Сапоги тоже грязные. Чучело огородное!

Охранник взглянул на Елену Петровну с удивлением. Зотова посмотрела на режиссера волком. Мог бы предупредить, что везет ее в царские хоромы. Ничего, правда, от этого не изменилось бы. Единственные приличные вещи у нее остались как «наследство» от Варламова. Не могла же она напялить на себя его подарки столетней давности!

– Аркаша, познакомься, это моя жена. Пропуск надо бы организовать, – сказал Иван Аркадьевич охраннику. У несчастного Аркаши челюсть поехала вниз, у Елены Петровны тоже.

– Кто? – поинтересовался охранник. – В смысле, мне бы имя… Для пропуска…

– Зотова Елена Петровна. Теперь она будет жить здесь, – сказал Варламов и потащил ее к лифту.

В лифте Зотова смогла убедиться в своей неотразимости еще раз. Кто только придумал обшивать лифты зеркалами? Как она и предполагала, из-за сильного удара лбом о трубу под глазами появились синяки. Не дождались, подлые, утра! Впрочем, какая разница, как она выглядит? Зотова разозлилась, что постоянно думает о своей внешности. Какого ляда? У режиссера другая женщина, он ясно дал понять, что претендовать на нее не собирается. И она не собирается на него претендовать. Боже упаси!

– Зачем ты меня женой обозвал? – хмуро спросила она.

– Надо было назвать любовницей?

Лифт прибыл на этаж, и возразить Елена Петровна не успела. Собственно, она и не знала, что возражать. Как он действительно должен был ее представить? Следователем по особо важным делам?

Квартира Варламова тоже производила впечатление. Не квартира, а настоящие хоромы. Интерьер был оформлен в классическом стиле, дорого, но не вычурно, с аристократическим вкусом. Гостиная была соединена с кухней и выглядела такой огромной, что в нее вместилась бы вся ее двухкомнатная хрущевка целиком. Высокие многоярусные потолки, светлая мебель и пол. Пастельные тона декора делали помещение воздушным. Особенно Елену Петровну впечатлили рояль и гардины. Для совершенства не хватало фонтана.

– Красиво у тебя, – оглядывая владения Ивана Аркадьевича, искренне похвалила Зотова и выпустила Федора на пол. Кот даже не думал переживать по поводу смены места, поднял хвост трубой и принялся с интересом обнюхивать пространство.

– Спасибо, – стянув с нее пальто, сказал Иван Аркадьевич. – Это не моя заслуга. У меня времени не было всем этим заниматься. Дизайнера нанимал. Хорошая девочка, поняла меня с полуслова и все хлопоты на себя взяла. – Варламов вынул из зеркального шкафа меховые тапочки и вручил их Зотовой. Тапки были женские, что Елену Петровну напрягло. Неужто прима, как земная женщина, в тапках по квартире щеголяет? Вообразить изысканную балерину в меховых тапках не удалось, но настроение все равно испортилось. – Проходи, не стесняйся, – сказал Варламов, который уже суетился у барной стойки. – Я чаек сейчас организую. Или кофе? Конечно, кофе! У меня восхитительный кофе есть. Из Копенгагена привез. Есть хочешь?

– Есть не хочу, спасибо. На ночь вредно. От кофе из Копенгагена не откажусь.

Елена Петровна стянула сапоги, сунула ноги в тапочки и прошла в гостиную.

– Раньше ты не отказывалась от перекуса перед сном. Расстроила ты меня. Неужели на диету села? Чем же я тебя теперь ублажать буду? – на полном серьезе спросил Варламов, открыл холодильник и замер, задумчиво созерцая полки.

– Меня ублажать не нужно. Ублажай свою балерину, – пропела Елена Петровна, плюхнулась на кремовый мягкий диван и осмотрелась. Судя по небольшому беспорядку в кухне, Варламов врал, что здесь не живет. Живет, гад такой.

Варламов на ее замечание не отреагировал, достал из холодильника сыр, виноград и бутылку белого вина. Порезал сыр, уложил красиво на деревянную круглую доску, туда же положил виноград. Откупорил бутылку вина. Достал из кухонного шкафа бокалы и две изящные кофейные чашечки. «Эстет», – подумала Зотова и ненавязчиво поинтересовалась:

– Сколько у тебя здесь комнат?

– Четыре. Гостиная, кабинет и две спальни. Выбирай любую. Я в кабинете сплю, на диване. Если позволишь, сегодня я тоже здесь переночую, а завтра перееду в отель, чтобы тебя не смущать.

– Глупости какие! Зачем снимать номер в отеле, когда у тебя квартира есть? Ты меня вовсе не смущаешь. В смысле, завтра я домой поеду.

– Почему? Тебе здесь не понравилось? – поинтересовался Варламов.

– Вань, может, хватит дурака из себя строить? У тебя своя жизнь, у меня своя. А если Василиса твоя нагрянет? Как ты ей объяснишь мое присутствие здесь? Я, конечно, не тяну на роковую разлучницу, но сомневаюсь, что ей придется по душе, что у тебя другая женщина в квартире живет. К тому же следователь, который ведет дело, где она выступает свидетелем. На самом деле ты меня своим приглашением пожить подставляешь.

– Глупости не говори! В твоем Следственном управлении все давно в курсе, какие у нас с тобой отношения. Были. Мне кажется, это твое личное дело, где ночевать и с кем. Я же не преступник, в конце концов!

Варламов поставил на журнальный столик поднос с закусками и вином, вернулся и занялся кофе. Потом вспомнил про Федора, налил ему воды и положил в блюдце корм. Слова про Василису он нахально проигнорировал.

Вино пили молча. Варламов уселся рядом с ней и откинулся на спинку дивана. Его близость Зотову нервировала. Елена Петровна заедала волнение изысканным сыром и виноградом. Варламов ничего не ел, только тянул потихоньку вино. Елена Петровна на нервной почве выпила бокал залпом. Вино тут же ударило в голову, и ей стало легче.

– Расскажи мне про свой новый проект, – попросила Зотова, когда пауза неприятно затянулась.

– Тебе это действительно интересно? – повернул к ней голову Варламов, глаза его блеснули.

– Конечно, иначе я бы не спрашивала!

– В основе сценария лежат реальные сведения о пути к успеху оперы Рубинштейна «Демон». Прекрасную оперу сначала приняли холодно, но вскоре все изменилось. Свою огромную роль в этом сыграл великий русский певец Хохлов. У него был потрясающий голос. Но суть не в этом. Он глубоко прочувствовал образ и понял, как исполнять роль. Хохлов очеловечил своего героя, изобразив вечную тоску и скорбь Демона. Именно таким придумал его Лермонтов. Зрители Хохлову поверили. Однако меня в этой истории заинтересовал другой момент. До Хохлова партию исполняли певцы Мельников и Корсов. Их сценические костюмы предполагали совершенно нелепые огромные крылья, сковывающие движения. Хохлов взял за основу своего сценического образа рисунки Зичи и отказался от тяжеловесных бутафорских крыльев. Он скинул демонические крылья и получил за это человеческое признание. Символично, не находишь?

– Очень интересно! Я тебе уже говорила, что ты гений? – тихо сказала Зотова и подумала, что, к счастью, проект Варламова никакого отношения к делу об убийстве Вероники Колесниченко не имеет. Кроме потерянных крыльев, никаких аналогий с убийством она не нашла.

Варламов весело засмеялся и помолодел лет на десять.

– Рад, что моя идея тебе понравилась, – довольно сказал он и плеснул Елене Петровне еще вина. Она выпила бокал до дна, хотела закусить сыром, но он закончился. Голова закружилась. Кажется, она напилась. Надо думать, третьи сутки она почти ничего не ест!

– Ты в подвале у Берн эпизод картины снимаешь? – лениво поинтересовалась она. Варламов замер.

– Да, сцену из картины, – торопливо ответил он и опустил глазки в пол. По выражению его лица Зотова поняла, что режиссер что-то недоговаривает. Анализировать, однако, сил не было. Потянуло в сон.

– А ты крылья Демона случайно не терял? – зевнула Елена Петровна.

– На что это ты намекаешь?

– Я не намекаю, а спрашиваю прямо: реквизит в виде крыльев у тебя не пропадал?

– Вроде нет, – пожал плечами Варламов. – А что случилось?

– Ничего не случилось. Ладно, пойдем спать. Я вторые сутки на ногах, а завтра вставать рано.

– Пойдем, – с готовностью вскочил режиссер. – Ванная там. Халат и чистые полотенца там же найдешь. Я пока постелю, – сказал Иван Аркадьевич и умчался в одну из комнат. Как-то он слишком быстро испарился. «Скрывает что-то», – с подозрением подумала Елена Петровна и отправилась принимать душ.

Благоухая гелем для душа «Морской бриз», распаренная и посвежевшая, в белом махровом халатике, она вышла из ванной и заглянула в комнату, куда убежал режиссер. Кровать была разобрана, горел приглушенный свет. Иван стоял у окна спиной к ней.

– Я здесь буду спать? – спросила она. Варламов обернулся. Зотова мгновенно вспотела. У режиссера было такое странное выражение лица, что стало неловко и волнительно. Некоторое время они смотрели друг на друга и молчали. Сволочь Варламов вновь разбудил в ней прошлые чувства, которые она старательно пыталась в себе убить. Черт возьми, зачем ему понадобилось тащить ее сюда?! Зачем? Ответ ясно читался в его глазах.

– Я соскучился по тебе, Лена, – сказал он с нежностью.

Она непроизвольно сделала шаг навстречу. Он словно этого ждал, мгновенно оказался рядом и уронил ее на постель. Свет в комнате потух.

* * *

– Спокойной ночи. Пойду еще поработаю, – сказал Варламов, поцеловал ее в щеку, выскользнул из постели и вышел из комнаты.

Елена Петровна натянула на себя одеяло. Что она натворила, дура? Как она могла с ним переспать? Нет, ну какая же она идиотка! У него другая баба, а она… Уму непостижимо! Она чувствовала себя глупой институткой, которую обесчестил курсант. Зотова шмыгнула носом. Надо было так сглупить, повестись, дать волю чувствам! А он что? Мужик! В его спальне баба в халате, почему бы не воспользоваться добром. Почувствовал ее слабину, воспользовался и слинял. Завтра будет делать вид, что ничего не случилось. А что будет делать она?

Зотова перевернулась на живот и накрыла голову подушкой. Ну и ладно, она тоже будет делать вид, что ничего не случилось. В конце концов, она уже не девочка. Она свободная женщина, а секс полезен для здоровья. Пусть Варламов совестью мучается, что изменил своей прекрасной Василисе. В конце концов, это госпожа Берн у нее увела любимого мужчину. Завтра она вернется к себе в квартиру и забудет обо всем. Завтра все вернется на круги своя. Уговорив себя, что ничего ужасного не произошло, Елена Петровна уснула.

Глава 11

Урок живописи

Юлиан посадил Алису за мольберт и, склонившись к ее уху, шепнул:

– Сегодня мы не будем рисовать натюрморт. Расслабься и попробуй написать то, что ты чувствуешь.

Алиса вспыхнула и немного отстранилась от художника, искоса поглядывая на него. Юлиан чувствовал, что девушка волнуется, и наслаждался этой эмоцией. Он устал от пафосных нахальных баб, которые ничего не стеснялись. Сегодня было их второе занятие. На прошлом уроке Алиса тоже прелестно смущалась. Дербеш поймал себя на мысли, что с нетерпением ждал ее прихода и соскучился, хотя с момента расставания прошло не больше суток. Потаенная чувственность Алисы вдохновляла Дербеша. Дела у Юлиана в последнее время складывались не так хорошо, как хотелось. При всей своей бешеной популярности он остро ощущал внутреннюю пустоту. Появление Алисы принесло ему вдохновение.

Алиса оказалась прекрасной ученицей. Она жадно впитывала знания и после одного занятия показала результат. У девочки, несомненно, был врожденный художественный талант, который требовал лишь огранки.

Юлиан отошел от ученицы и сел в кресло, закинув ногу на ногу. Наблюдать за Алисой ему нравилось. Она была настоящей и так мучительно походила на НЕЕ!

– Важно отпустить свое сознание. Сознание мешает нам творить настоящее, – объяснял он. – Алиса, закрой глаза, расслабься и прислушайся к своему сердцу.

Девушка послушно выполнила указание, зажмурилась и замерла. Юлиан улыбнулся, любуясь нежным пушком на ее скулах, русыми завитками у виска, прозрачной кожей, густыми рыжеватыми ресницами. Сегодня Алиса пыталась приукрасить себя, завила волосы, неровно подвела глаза, мазнула губы отвратительной ядовитой помадой, напялила чудовищную блестящую блузку и короткую шерстяную юбку. Крепкая фигурка девушки смотрелась в этой одежде невероятно нелепо. Осталось только предполагать, где была госпожа Берн, когда у дочери формировался вкус. Дербешу хотелось огранить не только талант девушки, но и ей самой подобрать достойную оправу. Она была очень странной – внутри девушки бушевали страсти, но Алиса словно боялась выпустить эту бурю на волю. Юлиан надеялся, что новое задание поможет девушке немного раскрепоститься и она наконец покажет свой внутренний мир. Пока Дербеш не мог к нему подобраться, а время шло. Поручение Варламова надо выполнять. Дербеш не ожидал, что Алиса после знакомства вызовет у него симпатию. Невероятно, но он испытывал теплые чувства к дочери своего злейшего врага. Василиса Берн вложила в него деньги и раскрутила его имя, но Юлиан ненавидел эту женщину всеми фибрами души. Когда Варламов предложил ему роль в странном спектакле, у Дербеша в голове сложился свой сценарий. Художник обрадовался, что наконец-то пришло время отомстить Василисе Берн за все свои унижения, страдания и потери. Василиса жгла землю, по которой ходила. Созидая, она разрушала свои творения. Она слишком много хотела взамен. Берн убила его душу, превратила в раба и уничтожила самое дорогое, что у него было. Оглядываясь назад, на самое начало их знакомства, Юлиан удивлялся, что когда-то повелся на ее красоту и чуть с ума не сошел от страсти. Прозрение было тяжелым и болезненным. Юлиан сам не понял, как оказался в ее власти. Ничего, скоро он ей покажет, на что способен!

– Работай, я ненадолго отлучусь, – сказал Юлиан и вышел покурить на кухню, оставив Алису одну.

Когда он вернулся, то застал девушку в странном состоянии. Алиса находилась в трансе, торопливо что-то рисовала и не замечала ничего вокруг. Юлиан осторожно подошел сзади, с интересом взглянул на мольберт и похолодел. Он словно посмотрел ей в душу и оказался в аду, в том самом аду, в котором сам жил последний год.

Дербеш не сдержался и положил ей руки на плечи. Алиса вздрогнула и выронила кисть. Он прикоснулся губами к ее волосам, резко развернул стул к себе, опустился перед ней на колени. Алиса смотрела на него без страха и смущения, глаза ее были темны, в них бушевала дьявольская страсть. На ее скуле отпечатался след алой краски. Юлиан провел по нему пальцем, размазав краску по скуле ко рту, провел пальцем по влажным губам. Вторая рука нырнула под юбку. Алиса не сопротивлялась, напротив, немного раздвинула колени и подалась навстречу. Под юбкой оказались теплые чулки и обыкновенные хлопковые трусики. Алиса часто задышала, ее теплое абрикосовое дыхание сводило с ума. Юлиан больше не мог сдерживаться, он взял девушку за бедра и, мельком взглянув на картину, на которой жила ее больная душа, резко сдвинул на край стула.

* * *

– Мама, наверное, волнуется, – сказала Алиса, перегнулась через его обнаженный торс, взяла с прикроватной тумбочки сотовый, села и набрала номер: – Мама, я немного задерживаюсь. Юлиан решил мне показать некоторые приемы живописи, – прощебетала в трубку Алиса, кокетливо отмахиваясь от приставаний Юлиана. Дербеш, слушая разговор, пощекотал языком ее обнаженную полную грудь и полез под простынку, чтобы потискать другое потаенное место. Алиса отшвырнула телефон, упала на подушку и застонала.

– Алиса! Алиса, чем ты там занимаешься? Немедленно домой! – послышался строгий женский голос из динамика телефона. Девушка округлила глаза и села, ошарашенно глядя на мобильник. Юлиан поднес палец к губам и отключил телефон.

– Блин, она все слышала, – забеспокоилась Алиса. – Она обо всем догадалась!

– Ну и что?! Ты ведь уже не девочка, – рассмеялся Юлиан, уронил Алису обратно на кровать и продолжил ласки. Дербеш был полностью удовлетворен: первый акт спектакля состоялся. Пусть теперь сдохнет от ревности, сука!

– Да, не девочка уже, – рассмеялась Алиса, изгибаясь под поцелуями художника.

– Не жалеешь? – тихо спросил он.

– Нет, я мечтала, чтобы это сделал ты. Теперь мне ничего не страшно!

Юлиан неожиданно отстранился. Алиса испуганно привстала на локтях, ее личико побледнело:

– Что-то случилось?

– Ничего не случилось. Просто тебе в самом деле пора, – хмуро сказал Юлиан. – Я не хочу, чтобы твоя мать влетела сюда как фурия и разгромила мою мастерскую. Пойдем, я тебя в ванной выкупаю, а потом посажу на такси.

– Мы больше не увидимся? – робко спросила Алиса. Юлиан провел ладонью по ее прохладной щеке и с нежностью прошептал:

– Дурочка, разве я могу после всего, что между нами было, тебя оставить? Завтра мы снова увидимся. Обязательно увидимся. У нас будет особенный урок – я хочу написать твой портрет.

– Правда? – удивилась Алиса и хихикнула в ладошку: – Никогда бы не подумала, что смогу кого-то заинтересовать как модель. Тем более тебя!

– Ты просто не видишь. Не видишь очевидного! – с жаром возразил Юлиан. – Я покажу тебе, какая ты на самом деле. Ты все увидишь и поймешь. А потом… Я тебе обещаю. Мы будем вместе. Всегда… Вечно…

Он в шутку щелкнул ее по носу и направился в ванную. Алиса неуверенно сползла с кровати и завернулась в черную шелковую простыню.

– Вечно… – прошептала она, смакуя слово на языке, улыбнулась и пошла следом за художником.

Глава 12

Ключ к сердцу женщины

В глубине души Елена Петровна надеялась, что Варламов принесет ей завтрак в постель, как раньше, когда только начинал ее обхаживать. Однако, проснувшись, она завтрака не обнаружила. Мало того, Елена Петровна, обойдя просторные апартаменты режиссера, не обнаружила и его самого. Негодяй исчез в неизвестном направлении, не пожелав ей даже доброго утра. «Что удивляться? Исчезать как раз в духе Ивана Аркадьевича», – подумала Елена Петровна и заметила на холодильнике записку: «Ушел за хлебом. Целую». Это было так трогательно, что Елена Петровна чуть не прослезилась и в прекрасном настроении отправилась в душ. Культовый режиссер Варламов ушел за хлебом. Для нее!

Стоя под горячими струями, Зотова пыталась сосредоточиться на деле, но ничего не получалось. Душу во все стороны распирало от желания петь. Елена Петровна решила себя не сдерживать и под аккомпанемент воды заголосила на высокой ноте: «Виновата ли я, виновата ли я, что люблю?» Под финал «арии» Елену Петровну охватило необъяснимое волнение, и на повестке встал вопрос: «Так зачем же, зачем в эту лунную ночь позволяла себя целовать?» И почему, собственно, она виновата? «Это Варламов, гад, во всем виноват! Заманил честную девушку в ловушку и обесчестил!» – возмутилась Елена Петровна, намотала на голову полотенце чалмой, набросила халат и вышла из ванной в боевом настроении и с намерением задушить Ивана Аркадьевича за все свои страдания.

Судя по тишине в квартире, Варламов еще не вернулся, что и спасло его жизнь. Да-да, ее первый муж тоже иногда ходил за хлебом в соседнюю булочную и возвращался через несколько часов. Пришлось возвращаться в ванную и приводить себя в порядок. Из запотевшего зеркала на нее смотрела румяная и помолодевшая физиономия. Шишка со лба куда-то исчезла, всосалась, судя по всему, в мозг и утянула за собой синяки. Волосы легли так, как надо, а не стояли домом и не кучерявились мелким бесом.

«Видно, шампунь хороший», – с удивлением трогая свои шелковистые кудри, пришла к выводу Елена Петровна. Она вытряхнула на столик косметику из сумки и сделала макияж. Давненько она морду не малевала, синяки только замазывала и слегка красила ресницы, чтобы не пугать потерпевших и подозреваемых. Пришлось срочно вспомнить азы, которым научила ее хозяйка одного модного салона. Она потом, правда, оказалась убийцей, но Елена Петровна решила не придавать этой мелочи особого значения[3]. Сегодня она купит что-нибудь приличное. И вовсе не из-за Варламова. Раздвинув полы халата и с пристрастием оглядев себя, Зотова пришла к выводу, что за ночь она похудела еще на пару килограммов.

Время поджимало, надо было собираться на работу, но страшно не хотелось. Наутро у Елены Петровны был запланирован допрос Василисы Берн, и в душе по этому поводу шевелились противоречивые чувства. С одной стороны, Елене Петровне было стыдно, вроде как переспала с чужим мужиком. С другой: чей это мужик – вопрос. Кто с чьим мужиком спал – тоже вопрос. А самое главное, как себя вести, если Варламов сделает вид, что ничего не случилось, и продолжит крутить роман с Василисой. Все это было очень неприятно. Никогда в жизни она не делила мужчину с другой женщиной.

В гостиной ее ждал сюрприз. Кофе, апельсиновый сок, клубника, круассаны, тонко нарезанный швейцарский сыр и прозрачные ломтики ветчины. Сам искуситель Иван Аркадьевич разговаривал с кем-то в кабинете по телефону. Елена Петровна взяла клубничку, подошла к приоткрытой двери, хотела войти, но застыла. Варламов говорил явно о ней:

– Дубликат ключей от квартиры я сделал. Мой водитель отвезет ее на работу. Потом ключ тебе передаст. Сразу езжай на квартиру. Милая, надо сделать все очень быстро и по возможности тихо. Лена может в любой момент вернуться домой. Целую, солнышко. Надеюсь на тебя.

Зотова попятилась, бросилась в спальню, закрыла дверь и прислонилась к прохладной поверхности лбом. Сердце стучало в груди как сумасшедшее. Какая она дура! Дура! Следователь по особо важным делам называется! Она ведь чувствовала, что в предложении Варламова пожить у него кроется какой-то подвох. У них давно все кончено, у режиссера другая женщина. На что она рассчитывала? Собственно, ни на что!

Варламов сговорился со своей любовницей. Они выманили ее из квартиры, сделали дубликат ключей, чтобы проникнуть туда и… Зотова засунула за щеку клубнику и страдальчески вздохнула. Зачем им туда проникать? Чтобы похитить крылья демона! «Важную улику по делу об убийстве Вероники Колесниченко они хотят украсть», – осенило Елену Петровну. Что же еще можно похитить в ее квартире? Ее старые тапочки или замшелые пластинки Шопена?

Однако в этой очевидной версии был один весьма существенный «рояль». Зачем Василисе похищать крылья демона, если, по предварительной версии следствия, прима балета сама их Елене Петровне подкинула с помощью сантехника Пети?

Елена Петровна снова страдальчески вздохнула. Доконают ее эти крылья дурацкие и Варламов гад!

Елена Петровна отлипла от двери и оторопело уставилась на кровать. На покрывале лежала шиншилловая шубка удивительной красоты с капюшоном и карманами. Рядом громоздились красочные коробки и пакеты. Варламов сошел с ума и снова накупил ей шмоток. Что же теперь делать?

В дверь постучали. Елена Петровна отпрыгнула в сторону и застыла с идиотской улыбочкой на лице. Как себя вести, она совершенно не понимала. Варламов вальяжно вплыл в спальню:

– Лена, только ничего не говори, ладно? Просто примерь эти вещи, если не подойдут, я обменяю.

– А если подойдут? – с вызовом поинтересовалась Зотова и покраснела. Она совершенно не это хотела сказать. Собственно, она ничего и не хотела говорить, но сказать что-то надо было.

– Если подойдут – носи и не выпендривайся! – с угрозой сказал Иван Аркадьевич, взял шубку и напялил ее на Елену Петровну. – По-моему, в самый раз! Тебе очень идет, Лена.

Варламов развернул ее к зеркалу и, склонив голову набок, оценивающе уставился на ее отражение. Елена Петровна тоже уставилась на свое отражение. Шиншилла – уму непостижимо! Сколько же бедных милых зверюшек пришлось убить, чтобы сшить такую роскошную шубейку?! Какое счастье, что она не состоит в Гринпис! В жизни Елены Петровны Зотовой была только одна шуба. Каракулевая. Тяжелая, как самосвал, кургузая и вонючая. Мама на свадьбу подарила, щедро обработав шубейку нафталином. Впрочем, и без нафталина шуба воняла бараном. Елена Петровна сунула кошмарный подарок подальше в шкаф и надевала, только когда к маме ездила. Мама радовалась, как дитя. Ради этого Елена Петровна терпела жуткую шубу в шкафу несколько лет. Потом подарила ее дальней родственнице из провинции. С тех пор родственница с ней не разговаривала.

Шубка от Варламова была легкой и уютной. Снимать ее категорически не хотелось, и так обидно стало, что Варламов подарил ей эти шмотки, чтобы… Чтобы… Мозг у Елены Петровны заклинило. Зачем тратить такую уйму денег? Ради чего? Чтобы удержать ее рядом с собой? Бред какой! Она бы без всяких шуб осталась, может быть. Если бы не услышала телефонный разговор. Или Варламову просто стыдно перед соседями и охраной элитного жилого комплекса, что его «жена» ходит в дешевых шмотках? Поняв истину, Елена Петровна немного успокоилась. Все они снобы. А Василиса Берн со своей какашечной норкой теперь вообще не котируется. Елена Петровна победоносно расправила грудь.

– Тебе не нравится, Лена? – обеспокоенно спросил Варламов. – Могу на соболя обменять или норку. А может, тебе больше нравится чернобурка?

Иван явно нервничал. Зотова решила не разочаровывать режиссера и сделать вид, что все идет по его коварному плану. Изобразить из себя счастливую благодарную дуру.

– Я вообще-то каракуль больше люблю, но сгодится и шиншилла. Спасибо, Ваня. Просто я немного растерялась, поэтому не сразу обрадовалась, – улыбнулась Елена Петровна и показала пальчиком на пакеты: – А там что?

– Остальные сюрпризы. Открывай и смотри, – обрадовался Иван Аркадьевич и уселся на кровать в ожидании показа моделей.

– Я на работу вообще-то опаздываю. Может, я вечером посмотрю?

– Ты в шубе и халате собралась на работу ехать? – ехидно заметил режиссер и вытряхнул на постель первый пакет, потом второй, третий и четвертый. От изобилия прекрасных вещей у Зотовой зарябило в глазах.

– Зачем ты так потратился? – с укором сказала Елена Петровна, мысленно прикидывая, в чем ей идти на работу.

– Ты же знаешь – я человек не бедный. Дочь я обеспечил, а самому мне мало что надо. Мне приятно делать тебе подарки.

Далее на кровать посыпались обувь из коробок, аксессуары, сумочки, перчатки и даже шапка, меховая такая, из соболя. Иван определенно свихнулся. Он даже босоножки зачем-то купил. Зачем ей босоножки зимой?! И колготки, и трусы. Трусы! Ярко-красного цвета! Елена Петровна зарумянилась. Как он себе вообще представляет ее в красных трусах?

– Белье и все остальное интимное мне в подарок дали, – заметил Варламов.

– Однако, – крякнула Елена Петровна.

– Примеришь? – кокетливо пропел Варламов.

– Обойдешься! – строго сказала Зотова.

– Какая ты неласковая, – хохотнул Иван Аркадьевич. – Тогда вечером, – деловито сказал режиссер, вытащил из груды вещей скромное черное платье прямого силуэта и элегантный нежно-сиреневый жакет и сунул в руки Зотовой: – Вот это надевай. Пойду пока кофе сварю. Я тебя на работу не отпущу, пока ты не позавтракаешь. Нельзя допрашивать преступников на голодный желудок, – пошутил режиссер и выскользнул за дверь.

Елена Петровна прикрыла дверь и набрала номер Трофимова:

– Веня, надо организовать около моей квартиры засаду. Сегодня Демон придет за крыльями. Как только Демон войдет в квартиру, хватайте его и в Следственное управление везите. Ничему не удивляйтесь и ничему не верьте – она оборотень.

– В погонах? – вякнул Трофимов.

– В пуантах! – рявкнула Зотова. – Короче, надеюсь на тебя!

– А вы где? – ошарашенно спросил Венечка, мыслительный процесс явно давался ему с трудом. Похоже, они все-таки выпили вечером пива с Рыжовым.

– Отбой! – сказала Зотова и отключила сотовый телефон.

Елена Петровна надела платье и жакет, взяла из кучи барахла сумочку, переложила туда свой скудный скарб и покрутилась перед зеркалом. Вещи сидели идеально и невероятно стройнили. У Варламова был талант подбирать ей одежду по размеру. Но как он мог так гнусно поступить? Вопрос был риторическим. Как он с ней, так и она с ним. Она докажет, что его несравненная Василиса Берн не лебедь, а дерьмо собачье, и засадит ее за решетку. Зотова сунула ноги в новые сапожки, надела шубу и шапку и вышла из комнаты.

– Ваш завтрак, леди, – театрально пригласил ее к столу Варламов.

– Извини, Ваня. Я действительно тороплюсь. Скоро у меня допрос Василисы Берн. Не могу же я заставить твою пассию ждать, – сказала Зотова и мило улыбнулась режиссеру.

Варламов изменился в лице и заметался по кухне. Елена Петровна с презрением наблюдала за этими передвижениями. Через минуту Иван Аркадьевич вручил ей контейнер с провизией, чмокнул в щеку и проводил до двери:

– Мой водитель тебя отвезет. Возьми ключи. У меня сегодня съемки до поздней ночи. Позвони, когда закончишь, я пришлю водителя. Пропуск готов, возьми у охранника.

– Угу, – кивнула Зотова, сунула ключи в карман и побежала к лифту. В новых сапожках с меховыми отворотами, мягких и удобных, она чувствовала себя девочкой. Еще она чувствовала себя дурой.

Глядя на себя, прекрасную, в зеркало лифта, Елена Петровна переживала. Как она могла так попасть? Зачем она поехала к Варламову? Жила бы себе спокойно без шиншилловой шубы и душевных проблем. Она не понимала, как можно быть таким лицемерным говнюком? Как? Задаривать ее безумно дорогими подарками и замышлять со своей любовницей какую-то аферу против нее. А главное, зачем? Что это за игра такая в благодетеля дурацкая?

Она вышла из лифта и подошла к охраннику.

– Здравствуйте, пропуск на меня готов? – поинтересовалась она. Охранник на нее таращился и молчал. В шиншилле не признал, голубчик. – Я жена режиссера Варламова, – с достоинством напомнила Елена Петровна и ощутила вдруг легкое головокружение. Так странно звучала эта фраза. Жена. Режиссера. Варламова.

– Да-да, конечно! Госпожа Зотова. – Охранник выдал ей пропуск и льстиво улыбнулся: – Водитель вас ждет. Хорошего дня!

Ну надо же, какая она прынцесса теперь! Жаль, что ненадолго.

Елена Петровна плюхнулась на белое кожаное сиденье «Вольво» и рявкнула:

– В Следственное управление!

Глава 13

Джон Леннон

На работе она произвела фурор. Сотрудники Следственного управления каменели при встрече с ней и провожали Елену Петровну странными взглядами. На этом представление не закончилось, несколько коллег решили нанести ей в кабинет визит вежливости под предлогом каких-то дел. В туалете Елена Петровна стала невольным свидетелем обсуждения коллегами ее внезапного преображения.

– А что ты удивляешься, Анюта! – прощебетала секретарша начальника Олечка своей приятельнице из отдела криминалистики. – В нашу Леночку Петровну втрескался криминальный авторитет, который по последнему делу проходил. Зотова так красиво его засадила, авторитет ее зауважал, преклонился перед умом нашей Леночки Петровны и через своих людей осыпает ее дорогими подарками.

– И она берет? – с ужасом спросила Анюта.

– А ты бы отказалась от шиншилловой шубы? – с вызовом спросила Олечка и шепотом добавила: – Он ведь от чистого сердца дарит, без всякого корыстного умысла. А прикинь, что будет, если Зотова откажется! Авторитет обидится и в асфальт ее закатает. Вот и приходится нашей бедненькой Леночке Петровне в шиншилле ходить.

– Ужасно! – завистливо вздохнула Анюта.

Зотова с трудом удержалась, чтобы не засмеяться и не выдать себя. Однако вскоре ей стало не до смеха. Слух про влюбленного авторитета стремительно расползся по Следственному управлению. Апофеозом стал вызов на ковер к начальству. Гаврюша ненавязчиво поинтересовался, все ли у Елены Петровны в порядке, и был с ней подозрительно нежен, что случалось с полковником крайне редко. Зотова заверила начальника, что все у нее отлично, выдала информацию по делу Колесниченко и оставила Гаврюшу дальше мучиться вопросом о связях Елены Петровны с криминальным миром. Врать Елена Петровна не любила, а правду о Варламове рассказать не могла. Она сама этой правды не знала.

До прихода Василисы Берн оставалось не больше получаса. Трофимов пока не звонил, сидел в засаде и ожидал Демона. А Демон отчего-то не торопился тырить крылья. Однако Елена Петровна была уверена, что приму схватят за тощую задницу в самое ближайшее время и на допросе она окажется вовремя. От нетерпения Зотова металась по кабинету и не могла ничего делать.

В комнату заглянул Жданов:

– Отец Трушиной пришел. Он у меня в кабинете, рвет и мечет.

– По поводу чего? – вяло отреагировала Елена Петровна.

– Незаконного допроса его дочери. Я такое про него только что нарыл! – шепотом сказал Жданов, обернулся и юркнул в кабинет, прикрыв дверь. – Григорий Владимирович Трушин в прошлом балерун, не слишком успешный. Его имя прогремело только однажды, когда у Трушина случился роман. Догадайтесь, с кем?

– Неужели с нашей несравненной Василисой Берн?

– Угадали! – обрадовался Андрей. – У меня стойкое ощущение, что мужик пытался взлететь на чужих крыльях, за счет более талантливой коллеги.

– Не говори мне ничего про крылья! – взмолилась Зотова. – Иначе меня стошнит!

Жданов помолчал некоторое время:

– Тогда слушайте самое интересное. В разгар романа Трушин внезапно женился на известной модели Кристине Петровской и вскоре после этого счастливого события вылетел из труппы, как пробка из бутылки. Через три месяца после свадьбы Кристина родила ему дочь Таню. На сцену Трушин больше не вернулся, уехал в Европу, занялся ресторанным бизнесом и весьма в этом преуспел. Вернулся в Рашку и вскоре стал по-настоящему богатым человеком. Вероятно, балетное прошлое ресторатора так и не отпустило. Не знаю, как Трушин наладил отношения с Берн, но именно он стал первым спонсором ее балетной школы.

– И теперь пытается свои нереализованные мечты о балетной славе воплотить в дочери. А Берн не дает, – задумчиво сказала Зотова.

– Не давала, – поправил Жданов. – Теперь у Танечки Трушиной появилась такая возможность, если Василиса не решит сделать своей фавориткой вместо Тани кого-то другого. Так мне его успокоить самому или как?

– Сюда веди. Вместе успокоим, – попросила Зотова и подумала, что на ловца и зверь бежит.

Георгий Владимирович заглянул в Следственное управление очень вовремя. Она собиралась с ним побеседовать, но с какой стороны подступиться к богатому ресторатору, не знала. Кроме возможного мотива, у Зотовой на Трушина ничего не было.

Георгий Трушин оказался совсем не таким, каким Зотова его представляла. Отчаянная зеленоглазая девочка Танечка с болезненным чувством справедливости, решающая проблемы кулаками, совершенно не походила на отца ни внешне, ни по характеру.

Отпечаток балетного прошлого прослеживался во всем: в манере одеваться, двигаться и говорить. Голос у Трушина был высокий, кость тонкая, движения плавные и артистичные. Внешне Георгий Владимирович красотой не блистал – тонкий нос с горбинкой, узкие губы, глаза немного навыкате, – он напоминал удивленную птицу, но была в нем некая харизматичная привлекательность, которая, несомненно, нравилась женщинам. Одежда ресторатора впечатляла. Трушин явился в Следственное управление в длинной соболиной шубе и сапогах на каблуках. На пальце правой руки ресторатора поблескивал массивный перстень с изумрудом, а под шубой оказались ядовито-зеленый бархатный пиджак, украшенный стразами, и розовый шейный платок.

Жданов прошел к окошку и сел на подоконник, настроив свои уши на прием новой информации.

– Я спрашиваю, по какому праву вы учинили допрос моей дочери? – на высокой ноте выдал ресторатор, поглядывая то на нее, то на Жданова.

– Я не устраивала ей допрос. Это была беседа, которая не имела никакой юридической силы, – вежливо сказала Елена Петровна. – Я расспрашивала Таню об их конфликте с Вероникой Колесниченко и отношении к ней других девочек. Произошло убийство одной из воспитанниц школы. Согласитесь, у меня был повод поговорить с одной из учениц. Присаживайтесь, пожалуйста. У меня к вам тоже есть несколько вопросов. Должна предупредить, что разговор я буду протоколировать, – сказала Зотова и хлопнула ладонью по папке с протоколами, которая лежала на столе. Трушин плавно опустился на стул, отбросил полы шубы и закинул ногу на ногу.

– Что же, задавайте свои вопросы, – по-барски разрешил он. – О чем вы собирались со мной поговорить?

– Почему вас так волнует, что я разговаривала с вашей дочерью? Она знает что-то, что не должны знать правоохранительные органы?

– Она ничего не знает! – отчеканил Трушин. – Я лишь забочусь о душевном спокойствии своего ребенка. Любой отец на моем месте…

– Если бы вы заботились о душевном спокойствии своего ребенка, Таня в данный момент находилась бы с любящими родителями дома, а не пребывала во время каникул в балетной школе, – заключила Зотова.

Трушин помрачнел и хмуро уставился на Елену Петровну:

– Танечка так решила сама. Она хочет быть в отличной форме.

– Насколько я знаю, у вас роскошный большой дом. Неужели там не нашлось угла, чтобы организовать вашей девочке место для занятий?

– Я сделал для Танечки целый балетный зал! – возмутился Трушин и умолк. – Ну хорошо… Я объясню, хотя это вас совершенно не касается. У нас с женой сейчас не самые лучшие времена. Мы решили разойтись и объявили об этом Танечке. Честно говоря, с Кристиной мы давно приняли это решение, но ради Танечки делали вид, что в семье все благополучно. Таня редко бывает дома и не видела всего, что у нас происходит. Мы старались в ее присутствии изображать счастливую пару. Однако всему когда-то приходит конец. И пришлось это как раз на Танечкины каникулы. Мы объявили дочери, что расходимся. Танечка очень тяжело это восприняла и сбежала из дома обратно в школу. Надеюсь, я исчерпывающе ответил на ваш вопрос?

– Это Таня вам рассказала, что я с ней беседовала?

– Нет, Танечка ничего мне не говорила. Бурмистров сказал, когда я позвонил выяснить, как дочка. Я так разозлился! Вы меня простите, ради бога. Я на взводе сейчас из-за предстоящего развода. Налетел на вас коршуном, – вздохнул Трушин. – Не знаю, что на меня нашло. Никаких претензий я более не имею. Прошу меня извинить. – Трушин примирительно улыбнулся. – Надеюсь, вы Танечку мою не подозреваете в чем-то плохом? Да, у нее были распри с Вероникой Колесниченко. Девочка эта была очень конфликтной и как бы это… Зазнайкой большой. А моя Танечка не терпит задавак. Но это ведь не повод подозревать девочку в убийстве? – Трушин внимательно уставился на Зотову, и ей стало ясно, для чего Георгий Владимирович явился в Следственное управление. Вовсе не для того, чтобы ссору затевать, а ради выяснения подробностей дела об убийстве Колесниченко.

– Не повод, но я обязана проверить все версии, – сообщила Елена Петровна. – Вы меня тоже извините, что побеспокоила вашу дочь. Но другого выхода у меня не было. Сами понимаете, убийство юной девушки – дело серьезное и не терпит промедления.

– Конечно! – воскликнул Трушин. – Я все понимаю. Повторяю, никаких претензий я более к вам не имею. Если необходимо, я Танечку сам привезу в Следственное управление. Однако надеюсь, что после беседы у вас к моей дочери не осталось вопросов. Вы сняли с нее все подозрения?

– С чего вы взяли, что я вашу дочь подозревала? По предварительной версии следствия, Колесниченко убил мужчина. Под подозрением у нас не Таня, а вы.

– Что вы сказали? – воскликнул Трушин. – Вы меня подозреваете? Помилуйте, зачем мне убивать Веронику Колесниченко?

– Чтобы освободить пьедестал для любимой дочери. Теперь ваша девочка первая в списке на роль фаворитки госпожи Берн, – влез Жданов. Трушин ошарашенно на него посмотрел.

– Вы ведь давно мечтали, господин Трушин, чтобы ваша девочка была первой? – вставила свое слово Елена Петровна. – В Танечке вы видите продолжение себя.

– Поэтому вы выступили спонсором балетной школы, – сказал Жданов. – Чтобы иметь влияние на Василису Берн.

– Вы надеялись, что Берн сделает из вашей Тани приму? – полюбопытствовала Зотова.

– Вознесет вашу дочь на Олимп, как когда-то пыталась вознести вас? – добавил Андрей.

– Достаточно, – остановил Трушин и выставил перед собой руку. Ресторатор молча смотрел на Елену Петровну, и в его синих глазах плескалась ярость. Трушин наконец-то показал свое истинное лицо. За утонченной внешностью и прекрасными манерами скрывался жесткий человек. Ничего удивительного в этом не было. В нашей стране не каждый может добиться серьезных результатов в ресторанном бизнесе. На это способен человек, обладающий сильной волей, совсем не такой, каким хотел показать себя Трушин.

– Какое у вас, господа следователи, богатое воображение, – усмехнулся ресторатор. – Вы поосторожней фантазируйте! Не злоупотребляйте своими полномочиями.

– Угрожаете?

– Господь с вами! Опять вы фантазируете. Я человек дела, и угрозы – не моя стихия, но предупредить о последствиях, так сказать, давления на меня и мою семью я обязан.

Трушин поднялся, шурша соболиной шубой.

– Я тоже должна вас предупредить. Берегите Таню. Она у вас замечательная девочка, – сказала Елена Петровна.

Трушин сел.

– Дочке угрожает опасность? – занервничал он и снова вернулся в образ балеруна. Елена Петровна так и не поняла, играет ли ресторатор в данный момент, или напуган всерьез.

– Пока нет, но все может измениться, когда Таня станет фавориткой Василисы Берн. По одной из наших версий, мотивом убийства послужил яркий успех Колесниченко. Вероника после новогодних праздников должна была подписать контракт с Большим театром на одну из ведущих партий. Вы знали об этом?

– Да, знал. Я же главный спонсор школы и в курсе всех событий, которые происходят с ученицами.

– Что вы делали двадцать пятого декабря с семнадцати до двадцати часов вечера?

– Вы имеете в виду двадцать второе декабря? Колесниченко ведь двадцать второго убили.

– Откуда вы знаете, что Колесниченко убили двадцать второго?

– Я не знаю, я предполагаю. Тело ведь нашли в Ульяновском лесопарке двадцать второго декабря, и это не секрет.

– Нашли, но Колесниченко пропала двадцатого, и дату смерти мы не объявляли.

– Я не знаю, почему так сказал, – растерялся Трушин.

– Хорошо, чем вы занимались двадцать второго декабря? Опишите свой день подробно.

– Таню искал, – хмуро сказал Трушин. – Она с утра сбежала из дома и не подходила к телефону.

– Нашли?

– Ну да. Ближе к вечеру мне позвонил Бурмистров. Доложил, что Танечка в школе, с ней все в порядке.

– Он знал, что Таня пропала?

– Естественно! Первое, что я сделал, – поехал туда.

– Значит, вы были в том районе и заезжали в школу? Во сколько?

– Часов в одиннадцать или в половине двенадцатого. Точно не помню.

– Бурмистров может это подтвердить?

– Ну конечно! Тани там не оказалось. Я попросил Якова Сергеевича позвонить мне, если Таня объявится, и поехал обратно в Москву.

– Не проще было в школу позвонить и выяснить, там ли Таня? – спросил Жданов.

– Я звонил! – разозлился Трушин. – Просто Яков Сергеевич не подходил к телефону.

– Вы ему звонили на сотовый или на городской? – спросила Зотова.

– На оба!

– Почему Бурмистров не подходил? – поинтересовался Жданов, и Зотова поймала себя на мысли, что Андрей нравится ей все больше. А Трушин все меньше.

– Яков Сергеевич в подвале был. В котельной. Там сотовый не ловит.

– Во сколько вы уехали из балетной школы?

– В районе одиннадцати. Поехал домой и ждал Таню там. Около пяти вечера позвонил Бурмистров и сказал, что Таня вернулась, с ней все в порядке, но в школе беда. Убита одна из воспитанниц. Тело найдено в Ульяновском лесопарке. Я сразу в школу помчался, хотел Танечку увезти домой, но она наотрез отказалась.

– Где Таня была весь день?

– Сказала, что гуляла.

– На улице не май месяц, чтобы гулять, – философски заметил Андрей.

– Я о том же подумал! – взвился Трушин. – Подруги у Тани все из балетной школы, в данный момент разъехались кто куда. Она у музыкантишки своего паршивого ошивалась, а мне голову морочит.

– У Тани есть молодой человек? – удивилась Зотова. Балерина ни словом не обмолвилась о том, что крутит с кем-то роман.

– Молодой? Да он старше Тани на девять лет! – заорал Трушин. – Скажите мне, что может делать сопливая шестнадцатилетняя дура с двадцатипятилетним парнем? Чем она может его заинтересовать? – Ресторатор трагично вздохнул. – Я это дело запретил. Строго-настрого запретил! Но дочь не слушает. Любовь у нее, понимаешь! Романтика! Танечка не понимает, что этому музыкантишке от нее надо. Доиграется, дура. Вышвырнут ее из школы, как и Дербеневу. Прошу, только Василисе не говорите, – спохватился Трушин. – Иначе у Танечки будут неприятности. Я решу эту проблему в ближайшее время.

– Как зовут этого парня? – спросила Зотова.

– Бес его знает. В смысле, его так и зовут – Бес. Сценический псевдоним. Как вам это нравится?

– Как? – ошарашенно переспросила Зотова.

– А вот так, представьте себе. Моя славная девочка встречается с бесом. Я пытался найти информацию о настоящем имени, но пока не смог. Знаю только, что парень солист панк-рок-группы «Идущие по пятам». Я об этом музыкальном коллективе слыхом не слыхивал до тех пор, пока моя Тата не свихнулась от любви.

Елена Петровна переглянулась со Ждановым. Андрей правильно понял ее взгляд и сел за компьютер. Жданов набрал в поисковике название группы и кличку солиста – Бес, но Елена Петровна уже знала, что увидит на фото – карикатуру на Джона Леннона. Как же она так опростоволосилась?! Ведь видела у Трушиной в комнате плакат. Впрочем, вряд ли Таня поделилась бы с ней подробностями своей личной жизни, но как мог проморгать эту связь Бурмистров? С его хвалеными методами наблюдения? Комендант в пролете, как говорится. Ничего удивительного. Балерины из школы мадам Берн отличались изворотливым умом и сообразительностью. Жизнь заставила.

«Они за мир и против войны», – вспомнила слова Тани Зотова, глядя на худого длинноволосого шатена в круглых очках. Если бы Бес смыл с физиономии готический макияж и вынул из носа, ушей и губ пирсинг, то, возможно, сходство с кумиром миллионов было еще большим.

– Убедились? – иронично спросил Трушин, наблюдая за ними.

– Да уж, – с сочувствием глядя на ресторатора, сказала Елена Петровна. – Где же ваша дочь познакомилась с этим типом?

– В Сети, где они еще могут познакомиться, – вздохнул Георгий Владимирович. – Интернет – это зло. Я хотел конфисковать у Тани компьютер, но она пригрозила, что бросит балет.

– Не расстраивайтесь, может, он вполне нормальный парень. Эпатирует с целью привлечь к своей персоне и группе внимание, – попыталась утешить расстроенного отца Зотова. В душе она ему сочувствовала, но разум выдавал другую версию. Название группы «Идущие по пятам» перекликалось с именем Яков, а кличка солиста Бес наводила на определенные размышления.

– Этот не эпатирует. Он такой и есть. Отморозок полный! Вы тексты песен его послушайте!

– Что-то не хочется. Давайте вернемся к вам, – сменила тему Зотова. – Вы уж простите, но надо до конца прояснить картину.

Трушин благосклонно кивнул.

– Что вы делали двадцать пятого вечером?

– Я был в своем ресторане на Мясницкой. Ужинал с партнерами. Это могут подтвердить как минимум несколько человек. А что случилось? Кого-то еще убили?

– Вы в ресторане были с женой? – проигнорировала вопрос Зотова.

– Нет, конечно! – разозлился Трушин. – Я же вам объяснил, что у нас отношения на грани разрыва. Не до ресторанов! Кристина была дома.

– Как вы можете это утверждать, если находились в ресторане?

– Кристина мне звонила в шесть с домашнего телефона. Интересовалась, когда я вернусь.

– Ваша жена продолжает вас контролировать, несмотря на развод?

– Вы переходите все границы! – жестко сказал Трушин.

– Я лишь задала уточняющий вопрос, – мило улыбнулась Елена Петровна.

– Ну хорошо. Хорошо, я отвечу! Да, Кристина продолжает меня контролировать. Она меня дико ревнует. Собственно, поэтому мы и разводимся. Я устал от ее патологической ревности на пустом месте. Послушайте, я не убивал Веронику Колесниченко! Хотя не скрою, меня раздражало, что Василиса продвигает эту бездарную вертихвостку, а не мою дочь. Я надеялся, что Берн когда-нибудь взглянет на Танечку иначе и оценит ее талант по достоинству. Таня гораздо талантливей, чем Вероника. Я вам это говорю не как отец, а как человек, превосходно разбирающийся в балете. Просто Таня не умеет преклоняться. Она не такая покладистая и послушная, как Вероника, вспыльчива и на язык бойка. Лепит вечно все, что думает. Василиса любит беспрекословное подчинение и чтобы ей дифирамбы пели. Таня в душе наставницу возносит до небес, но открыто это выражать не умеет. И, честно говоря, она не такая упорная, как Колесниченко и Дербенева.

– Отчисленная из-за беременности девочка? – спросил Жданов.

– Да, очень неприятная история… – вздохнул Трушин. – Хотя, конечно, сравнивать Дербеневу и Колесниченко нельзя. У Юли был бесспорный талант. Веронике таланта отмерено было гораздо меньше, но она брала упорством и безумным желанием побеждать. Ну и лестью, как уже говорил. Мне, конечно, больно, как отцу, видеть некоторую несправедливость по отношению к моей дочери, но чтобы другого ребенка из-за этого убить… – Трушин поморщился. – Она же ровесница моей Танечки. Вы знаете, я даже не уверен, что Василиса выберет новой фавориткой Таню.

– Старые счеты? – усмехнулась Зотова.

– Вы не баба, а вычислительная машина, – рассмеялся Трушин. – Примите это как комплимент. Вы узнали про наш давний роман?

– Работа у меня такая – быть в курсе событий, – сказала Зотова, пихнув Андрея под столом.

– Тем не менее я должен вас разочаровать. Наш роман с Василисой и разрыв якобы из-за моей женитьбы на Кристине – полнейшая чушь. У нас с Берн не было никакого романа. Никогда. Мы были просто друзьями. Василиса знала, что я встречаюсь с Кристиной и как я ее люблю. Не скрою, утку пустила сама Василиса. В тот момент ее бросил поклонник, и Василиса решила отомстить, сообщив всем о своем новом романе со мной. Я сначала опешил, а потом согласился подыграть по-дружески. В тот момент я даже представить себе не мог, чем обернется вся эта история. Сколько грязи на меня потом выльют! Я был наивным чукотским мальчиком.

– Вы с Чукотки? – машинально спросила Зотова. Трушин вылупился на нее с изумлением. Жданов гоготнул.

– С какой, на хрен, Чукотки? Это выражение такое.

– Ой, простите, – сконфузилась Елена Петровна. – Вторую ночь не сплю.

– Бывает, – задумчиво сказал Трушин и добавил: – Эффектные женщины не должны спать по ночам.

Елена Петровна изобразила на лице такое выражение, что Трушин испугался и даже забыл, о чем говорил. Жданов напомнил:

– Вас журналисты и коллеги обвинили в том, что вы закрутили роман с Василисой, чтобы подняться по карьерной лестнице.

– Да, моя карьера в балете не слишком хорошо складывалась. Все эти ужасные домыслы были очень неприятны. Ведь игру затеяла Василиса, а я лишь помог из благородных побуждений. Тем не менее шишки все на меня сыпались. Кристина тоже сходила с ума и требовала, чтобы я немедленно все прекратил. Василиса просила подождать немного. Честно говоря, я знал, чего она добивалась: Берн нравилась шумиха вокруг ее имени. В определенный момент у меня сдали нервы. Я женился на любимой женщине и ушел из балета. Навсегда. Сам. В газетах тут же написали, что Василиса из ревности и мести, используя свои связи, вышвырнула меня из труппы. Какая чушь! Опровергать что-то было бесполезно. Мы уехали с Кристиной в Европу. Думали, на пару месяцев, пока шумиха не утихнет, но задержались на два года. У нас были некоторые накопления. Чтобы было чем заняться, я вложил деньги в свой первый ресторан. В Европе это было легко. Ресторан быстро раскрутился и стал приносить доход. Я вложил деньги в еще один ресторан – и опять успех.

– Почему вернулись?

– Ностальгия, – улыбнулся Трушин, но Зотова думала иначе: Георгий вернулся, чтобы продемонстрировать обидчикам свое материальное превосходство.

– Выходит, что госпожа Берн своей шалостью в итоге не вас, а себя подставила? Ведь после вашей женитьбы на Кристине, которая находилась на последних месяцах беременности, она предстала перед всеми в не слишком радужном свете.

– Василиса меня никогда в этом не упрекала. Повторяю: шумиха была ей на руку. Она затеяла эту авантюру и даже дивиденды с нее сняла, – пожал плечами Трушин. – О ней постоянно писали.

– Нелицеприятные вещи, – дополнил Жданов. Трушин вяло улыбнулся и ушел в себя. Он старался выглядеть спокойным, но глаза Георгия поменяли цвет, и черты лица стали жестче. Кажется, давнюю историю ресторатор увидел сейчас с совершенно другой, непривычной стороны. Возможно, Трушину в голову не приходило, что Василиса Берн в той истории пострадала даже больше, чем он. После его женитьбы на Кристине прима балета стала выглядеть в глазах окружающих ревнивой стервой и брошенной дурой. «Забыла ли Берн о прошлых неприятных событиях в жизни? Не в этом ли причина того, что госпожа Берн старательно игнорирует талант Тани Трушиной? Не делает ее фавориткой из чувства мести за прошлое?» – размышляла Елена Петровна. Судя по выражению лица ресторатора, он, возможно, думал о том же.

– Я хочу помочь вам найти убийцу. Для меня это дело чести. Слишком страшные обвинения вы выдвигаете против меня!

– Подозрения, – уточнила Зотова.

– Неважно, я хочу скинуть с себя их тяжкое бремя. У меня есть связи, деньги. Я помогу. Скажите, что надо делать?

– Не мешать нам! – жестко сказала Зотова. – Каждый должен заниматься своим делом, – мягче сказала Елена Петровна.

– Хорошо, – Трушин кивнул. – Я пойду?

– Да, протокол подпишите. – Елена Петровна придвинула ресторатору лист.

Трушин поставил подпись и направился к двери.

– Георгий Владимирович, – окликнула его Зотова. – А кто отец ребенка?

Трушин вздрогнул и обернулся. Лицо его словно осунулось, а глаза стали больными:

– Зачем вам знать, кто отец Тани? Я ее отец – и точка.

– Я Юлю Дербеневу имела в виду, – торопливо уточнила Зотова. Жданов притих, украдкой поглядывая из-за монитора на ресторатора.

– Понятия не имею! Спросите у Василисы, она этим занималась, – после паузы сказал Трушин.

Дверь за ресторатором закрылась, Елена Петровна неловко откашлялась. Своим нечетко сформулированным вопросом она случайно влезла совсем не туда, куда планировала, и подняла болезненную для Григория Владимировича тему.

– Теперь ясно, почему рыжая зеленоглазка с отчаянным характером так не похожа на своего отца. Трушин ей неродной, он женился на Кристине Петровской, когда она была в положении от другого мужчины.

– Что это меняет? – спросил Жданов.

– Ничего. Эта информация вообще к делу об убийстве Колесниченко не относится. Раз женился, значит, любил. Сильно любил. Не каждый возьмет в жены женщину, которая беременна от другого. Не каждый будет так сильно любить неродную дочь.

– Вроде нормальный мужик, а выглядит как гей, – сказал Жданов.

– Может, Трушин правда гей, женился на модели вовсе не из любви, а чтобы ребенка заполучить? Сам-то не может!

– Поэтому у них с моделью все развалилось!

– Развалилось – и ладно. Это их дело и их жизнь. Меня она не волнует. Меня расследование волнует. Мы топчемся на месте по сути, – с раздражением сказала Зотова и поставила на голову графин с водой, посидела так минуту, хлебнула водички из графина, грохнула его на стол и подумала, что если Демон явится за крыльями, то дело получится раскрутить в два счета. А если не явится?

– Почему это топчемся на месте? – возразил Жданов. – Круг подозреваемых в очередной раз замкнулся на Тане Трушиной. У солиста группы «Идущие по пятам» балерина предположительно пробыла с десяти утра и до четырех вечера. В это время как раз и была убита Вероника Колесниченко. Может, они вместе избавились от тела, потом Бес отвез Трушину в школу. Все складывается. Бес – иначе Демон. «Идущие по пятам», иначе «Идущий по пятам» – библейское значение имени Яков. Мотив лежит на поверхности! Если у Трушиной роман с Бесом, девушка могла делиться с поклонником своими проблемами и жаловаться на Колесниченко. Дескать, из-за вредной зазнайки ей постоянно попадает от наставницы и вообще Колесниченко занимает ее место под солнцем. Надо брать парня и раскручивать по полной программе.

– Лихой ты какой! Сначала надо информацию собрать и понять, с какой стороны крутить. Что там про него пишут?

Елена Петровна отодвинула Жданова с нагретого места, открыла сайт группы и вслух прочитала текст:

– Вырос без родителей. Бродяжничал в поисках смысла жизни. Работал дворником. – Елена Петровна усмехнулась: – Врешь, парень!

– Думаете, это вымышленная легенда о тяжелом детстве и отрочестве?

– А что тут думать, я уверена! Посмотри в его глаза. У этого Беса глаза сытые.

Елена Петровна нашла запись с концерта группы, включила – из динамика на весь кабинет громыхнул рок.

– Классно лабает чувак, – похвалил Жданов, пританцовывая на стуле.

– Не разделяю твоего мнения. Он не поет, а орет, словно ему прищемили кое-что. Так орет, что я ни одного слова понять не могу. Что-то ты растанцевался, я смотрю! А работать кто будет? – иронично спросила Зотова. Жданов с сожалением выключил музыку. – Узнай про этого парня все. Прежде чем его раскручивать, надо собрать о нем информацию.

– Да понял я, понял, не дурак. А тексты песен у этого Беса вполне ничего так, умные, – сказал Жданов, поправил очки и испарился.

Ближе к полудню наконец позвонил Трофимов и радостно доложил:

– Леночка Петровна, взяли мы Демона! Точнее, Демониху, – гоготнул он в трубку. – Везем в Следственное управление с подельниками. Будем через десять минут.

– С какими подельниками, Трофимов? – переспросила Елена Петровна, но Венечка уже отключился.

Глава 14

Сюрприз

Чтобы было чем себя занять до наступления одного из самых важных моментов в жизни, Зотова сделала себе кофе и решила перекусить. Круассан от предателя Варламова оказался божественно вкусным. Елена Петровна откусила внушительный кусок и услышала стук в дверь.

– Войдите, – прошамкала она и закашлялась – на пороге появилась Василиса Берн собственной персоной.

– Простите великодушно за опоздание! Я живу в пригороде, выехала заблаговременно и попала в пробку на въезде в Москву. Вечно там пробки. Дорогу перегородили для кого-то из чиновников. А мобильник я дома оставила. Постоянно его забываю.

– А где Трофимов? – тупо спросила Зотова.

– Трофимов? – удивилась Василиса и замерла посреди комнаты. – А кто это?

Елена Петровна уронила остатки крусассана в контейнер, вскочила, отодвинула балерину с дороги и выглянула за дверь. Коридор был пуст. Она вернулась за свой стол и озадаченно уставилась на Берн.

– Что-то случилось? – заволновалась прима.

– Случилось! Но пока не знаю, что, – сказала Елена Петровна.

В комнате повисла пауза.

Спустя минуту из коридора послышался шум. Зотова снова вскочила и выглянула за дверь. Трофимов и двое полицейских вели под конвоем высокую чернявую девицу готической наружности и целый аул галдящих узбеков. Заметив Елену Петровну, Трофимов радостно помахал ей рукой. Зотова обернулась к приме и снова окинула ее странным взглядом. Василиса нервно теребила шарфик, не понимая, что происходит. Зотова тоже не понимала.

– Вам придется немного подождать. Присаживайтесь, – выдавила из себя следователь и пошла разбираться с Демоницей и табуном ее подельников.

Демоницу препроводили в кабинет Жданова. Ее подельники остались ждать в коридоре под присмотром сотрудников полиции.

– Вы кто? – спросила Зотова у девицы, листая ее паспорт. Имя девушки – Светлана Кочубей – Елене Петровне ни о чем не говорило. Откуда она взялась на ее голову, эта Кочубей!

– Я – сюрприз, – буркнула девица, уселась на табуретку и начала сосредоточенно грызть покрытые черным лаком ногти.

– Я уже поняла, что сюрприз. Как вы оказались в моей квартире? Что вы там делали? Откуда у вас ключи?

– Ничего я там не делала! – огрызнулась девица. – Не успела! Ваши коллеги меня скрутили и сюда привезли. Так и знала, блин, что эта затея добром не кончится. Я так понимаю, сигнализация сработала, да? – Девица вопросительно посмотрела на Елену Петровну.

– Сработало профессиональное чутье, – с достоинством сообщила Елена Петровна. – Давай, девочка, рассказывай. У меня очень мало времени. Тебя нанял Варламов? Ты явилась ко мне за крыльями?

Девица страдальчески вздохнула:

– Догадались, значит! Да, Иван Аркадьевич. Он мне дал ключи. В общем-то, если фигурально выражаться, то явилась я действительно за крыльями – работа меня всегда окрыляет.

– Сколько тебе за эту работу обещали?

– Какая вы, право, любопытная! Эта информация конфиденциальна и разглашению не подлежит. Иван Аркадьевич меня уроет, если я перед вами все карты раскрою.

– Значит, вы отказываетесь сотрудничать со следствием? – рявкнула Елена Петровна.

– Что вы на меня орете? – обиженно сказала Светлана. – Я, между прочим, дипломированный дизайнер международного уровня. Если бы не ваши коллеги, я бы уже сделала обмерный план и эскизный проект набросала. А мои ребята начали бы подготовку к ремонту.

Елена Петровна выпучила глаза.

– Да-да, я работаю очень быстро, – по-своему поняла выражение лица Елены Петровны девушка. – Впрочем, это хорошо, что мы с вами встретились. Я о вас только со слов Ивана Аркадьевича знаю. А он слишком вас любит, чтобы нарисовать точную картину ваших предпочтений и черт характера. Расскажите немного о себе. Тогда мне будет гораздо легче дизайнерский проект сварганить!

– Какой дизайнерский проект? – отмерла Елена Петровна. – Вас для каких целей Варламов нанял?

– Как для каких? Я думала, вы догадались. Он попросил меня ремонт в вашей квартире сделать.

– Он вам ключи для этого дал?

– А для чего же еще?! – рассердилась девица.

– Это вы у Варламова в квартире ремонт делали? – медленно доходило до Елены Петровны. – И он вас нанял, чтобы сделать ремонт в моей?

– Ну да, а вы что подумали? Я по поручению вашего бойфренда решила вашу квартиру обчистить? – Дизайнерша хрипло расхохоталась.

– Бойфренда, – хмыкнул Трофимов и тоже заржал. Зотова нервно хохотнула. На бойфренда Варламов совсем не тянул.

– Блин, как обидно, что вы меня застукали! Иван Аркадьевич расстроится. Слушайте, у меня идея! – оживилась девушка. – Может, мы Варламову ничего не скажем? Я сделаю ремонт, а вы изобразите потом великое счастье и радость?

Зотова еще раз заглянула в паспорт дизайнерши:

– Светлана, поймите меня правильно. Я не…

– А я бы так и поступил! Сделал вид, что не в курсах. Зачем человека расстраивать? Иван Аркадьевич ведь от чистого сердца, – влез Трофимов и добавил: – Мне бы кто-нибудь от чистого сердца ремонт сделал. Эх…

Жданов тактично молчал, смотрел в окошко и усиленно делал вид, что его в кабинете нет, но уши у него шевелились. Елена Петровна замерла, глядя на это диво дивное. Никогда в жизни она не видела, как люди настраивают уши для лучшего приема информации.

– Ну пожалуйста! – заныла дизайнерша, оторвав ее от созерцания шевелящихся локаторов Жданова. – Что вам стоит? Мне деньги очень нужны. Если не согласитесь, мне детей кормить нечем будет. А скоро Новый год! Подарки надо покупать.

Воображение Елены Петровны нарисовало голодных грязных детишек, стоящих у новогодней елки с протянутыми руками, и сердце ее заныло.

– Ладно! – рявкнула Зотова. – А когда вы планируете закончить?

– Вот и славненько, – обрадовалась дизайнер. – Я быстро работаю, не волнуйтесь! Давайте обсудим ваши предпочтения.

– У меня одно предпочтение, – буркнула Елена Петровна. – Чтобы все осталось так, как было! Я разрешаю побелить потолки и обои переклеить. Цветовые сочетания на ваше усмотрение, но не вырви глаз. Материалы выбираете экономичные. Потом скажете Ивану Аркадьевичу, что почувствовали мой консервативный характер и на этом построили свой дизайнерский проект. Обещаю изобразить умопомрачительное счастье от увиденного и осыпать потом Ивана Аркадьевича благодарностями. И пожалуйста, будьте осторожны с моей кукушкой. У меня все. Все свободны!

Елена Петровна вскочила со стула и выбежала из кабинета, громко хлопнув дверью.

В комнате воцарилась тишина.

– У вашей Зотовой что, правда есть кукушка? – поинтересовалась дизайнер.

– Была, пока Елена Петровна ей голову не отвинтила. Нервная она очень. Осталось только гнездо, как память о птичке. Но о своей любимице она всегда говорит как о живой, – серьезно сказал Трофимов.

Дизайнерша замерла, озадаченно глядя на Веню. Трофимов, выдержав паузу, заржал на все Следственное управление. Жданов подхватил и затрясся всем телом, как паралитик. Дизайнерша шмыгнула носом, обиженно глядя на мужчин.

– Елена Петровна свои любимые часы с кукушкой имела в виду, – успокоил ее Трофимов и сам успокоился. Жданов продолжал трястись. – Кукушка там уже не живет, но сами часы работают исправно. Поосторожней с ними! Испортите – она вам не простит. Давайте я вас обратно отвезу, раз уж так получилось. Мне все равно надо за крыльями заехать к Елене Петровне. Третий день их с балкона забрать не можем.

– За крыльями? За какими крыльями? Кукушки? – тупо спросила дизайнерша. Кукушка явно прописалась у нее в голове и выдолбила мозги изнутри.

– Нет, за крыльями Демона! Он их скинул прямо на коврике перед дверью нашей Леночки Петровны. Поехали быстрее.

– Шутники, блин! Взорвали мозг несчастной девушке и радуются, – вздохнула дизайнерша.

– В качестве компенсации по дороге я открою вам один секрет. Расскажу, что больше всего на свете любит в интерьерах Елена Петровна Зотова. Сделаете такую штуку в ее хрущевских апартаментах – она вас до смерти от счастья зацелует. В смысле не вас, а Варламова!

– Заинтриговали, – оживилась Светлана и с готовностью поднялась. Они вышли в коридор. – Дети, за мной! – скомандовала дизайнер. Рабочие, которые расселись на полу в коридоре, как по команде поднялись и потопали за своей хозяйкой и Трофимовым.

Глава 15

Продукт нового времени

Влетев в кабинет, Елена Петровна уселась за стол и попыталась сосредоточиться. Варламов своим дурацким ремонтом разрушил такую стройную и красивую версию! Хотя, конечно, приятно, что Варламов готовил ей сюрприз и вовсе не замышлял аферу с Берн. Елена Петровна задумчиво улыбнулась. Стало понятным и то, зачем Иван накупил ей столько шмоток – чтобы домой не рыпалась за одеждой. Впрочем, коварный сговор с дизайнершей вовсе не отменял возможную причастность примы к преступлению и любовную связь режиссера с красавицей. Улыбка с лица Зотовой сползла. Она сурово посмотрела на свою соперницу, судорожно меняя в голове план допроса.

– Как вы прекрасно выглядите сегодня, – промурлыкала Василиса, решив вступить в разговор первой.

– Спасибо, вы тоже ничего, – буркнула Елена Петровна. – Почему вы мне не сказали, что разговаривали с Колесниченко, когда она приехала на Киевский вокзал?

– Потому что я с ней не разговаривала, – ровным голосом сказала Берн.

– В распечатке телефонных разговоров Колесниченко зафиксирован ваш разговор, который состоялся в четверть седьмого и длился около минуты.

– Повторяю: я с ней не разговаривала. У меня автоответчик на телефоне стоит. Возможно, он сработал, когда звонила Вероника.

– Очень интересно! Почему в таком случае автоответчик не сработал, когда Колесниченко звонила вам до этого два раза?

Василиса смотрела в пол и мучила свой шарф.

– У вас что, какой-то хитрый автоответчик в телефоне? Почему он сработал только один раз? – повторила свой вопрос Зотова.

– Потому что до этого я сбрасывала звонки Вероники, – тихо сказала Василиса. – Понимаете, у меня была важная встреча. Очень важная. Я не могла ответить, но Колесниченко продолжала названивать. Тогда я включила автоответчик! – Василиса всхлипнула, закрыла лицо шарфиком и зарыдала: – Господи… Господи, прости! Разве я знала… Разве могла такое предположить… Вероника, наверное, о помощи просила, а я… Я не помогла… Господи! Я виновата перед этой девочкой… Виновата… – причитала Берн.

Елена Петровна налила воды из графина и дала приме стакан. Берн взяла его трясущейся рукой и выпила, проливая воду на шубку.

– Что было на автоответчике, когда вы запись прослушали? – спросила Зотова, когда прима немного успокоилась.

– Ничего. Совершенно ничего. Тишина.

– У вас эта запись осталась?

– Боже мой, я не знаю! – воскликнула балерина. – Не знаю… Кажется, да. – Берн покопалась в сумочке, пытаясь разыскать телефон, подняла на Зотову испуганные глаза. – Я телефон забыла дома, простите. Но я обязательно, обязательно предоставлю ее вам в самое ближайшее время.

– Вам знаком Петр Земцов? – поинтересовалась Елена Петровна.

– Земцов? Вы политика имеете в виду?

– Нет, сантехника.

– Издеваетесь? – разозлилась Берн, и ее бледные щеки заполыхали.

– Не имею такой привычки. Отвечайте, пожалуйста, на вопрос. Вам знаком сантехник Петр Земцов?

– Я похожа на женщину, которая общается с сантехниками? – с пафосом заявила Василиса. Глаза ее просохли. Зотова отметила, что у примы очень хорошая тушь, водостойкая. Судя по всему, госпожа Берн в этот раз прекрасно подготовилась к допросу. Два дня назад после освежающего душа вся ее красота размазалась по физиономии.

– А у прим балета унитазы разве никогда не засоряются? – с сарказмом спросила Елена Петровна.

– Почему вы постоянно передергиваете! Что вы себе позволяете, в конце концов! – хлопнула ладонью по столу Берн, поморщилась и потерла руку. «Бедняжка отбила себе ладошку», – ехидно подумала Елена Петровна.

– Я хочу получить от вас ответ на поставленный вопрос, а вы по каким-то причинам не хотите на него отвечать.

– Не знаком мне никакой сантехник Петров!

– Земцов, – поправила Елена Петровна и положила на стол перед примой фотографии с места убийства сантехника. Василиса взглянула на фото, и краска вновь схлынула с ее лица.

– Клянусь, я не знаю этого человека, – тихо сказала она и отодвинула от себя фотографии.

– В таком случае что вы делали у него в гостях?

Василиса опустила глаза и отрицательно покачала головой:

– Я не была у этого человека в гостях.

– Красивая у вас шубка, – сказала Елена Петровна. – Приметная. Такую с другой не перепутаешь.

– Спасибо. У вас тоже, – буркнула Василиса, демонстративно обернулась, оценивающе посмотрела на шубу Зотовой, которая висела на вешалке при входе в кабинет, и повернулась к Елене Петровне. – Поразительно! Никогда не думала, что честные следователи могут позволить себе шубу из шиншиллы, – с сарказмом добавила она. «Знала бы ты, кто мне эту шубку подарил, не ехидничала бы сейчас», – не без удовольствия подумала Елена Петровна.

– Меня тоже в этой жизни многое удивляет. Никак я в толк не возьму: зачем известной меценатке, владелице балетной школы, приме балета понадобилось являться в гости к алкашу-сантехнику Петру Земцову с визитом?

– Повторяю, я понятия не имею, кто это такой! Я не понимаю… Решительно не понимаю, о чем вы толкуете. В чем подозреваете? Я не знаю никакого Петра Земцова!

– Василиса Андреевна, отпираться бесполезно. Есть свидетели, которые двадцать пятого декабря около шести часов вечера видели вас и ваш золотой «Порше» у подъезда дома Земцова. Свидетель утверждает, что вы вошли в подъезд и поднялись на этаж, где жил Земцов. Вечером того же дня, между семнадцатью и двадцатью часами, Земцов был убит.

– Свидетель утверждает, что именно я – Василиса Берн – там была?

– Нет.

– Свидетель указал мой номер машины?

– Золотые «Порше» в Москве можно пересчитать по пальцам.

– В таком случае я должна вам заметить, что вы используете неверные юридические термины, – холодно сказала Василиса. – У вас нет никаких доказательств, что там была я. Это лишь предположение, верно? У меня есть алиби. Должна вам напомнить, госпожа Зотова, что вечером двадцать пятого декабря в семнадцать часов вечера я была в Следственном управлении у вас в кабинете! Потом незамедлительно отправилась в ресторан на встречу со своим другом режиссером Иваном Аркадьевичем Варламовым. Оставшуюся часть вечера я провела с ним.

– Во сколько вы с Варламовым встретились?

– В четверть седьмого.

– А из Следственного управления вы вышли без четверти шесть. Аналогичную вашей машину и женщину, похожую на вас, свидетельница видела у дома Земцова около восемнадцати часов вечера. До дома Земцова отсюда от силы пятнадцать минут. Не проходит ваше алиби!

Берн потерла виски и закрыла глаза:

– Господи, я не понимаю, что происходит. Это какой-то ад! Ад!

– Василиса Андреевна, зачем вы поехали на квартиру к Земцову? Что вы там делали? Что вас связывает с Петром Земцовым? Расскажите мне, тогда я, возможно, смогу вам помочь.

– Смею вас уверить, что мне поможет мой адвокат, – сухо сказала прима. – Если вы собираетесь предъявить мне какие-то обвинения, то следуйте букве закона и приглашайте с адвокатом. В противном случае я буду жаловаться на вас в Следственный комитет и прокуратуру. Я – известная, уважаемая личность. С меня довольно ваших провокаций! – Василиса вскочила со стула, уронив с коленей сумочку. Она раскрылась, и содержимое рассыпалось по полу. Прима присела, сгребла рассыпавшиеся предметы в сумку и поднялась. Лицо ее полыхало гневом.

– Вы кое-что забыли, – сказала Зотова и подняла журнал, который скользнул под стол, к ее ногам. Это был каталог работ художника Дербеша. Аналогичный Зотова видела в комнате убитой Вероники Колесниченко.

– Увлекаетесь живописью Дербеша? – ненавязчиво поинтересовалась она.

– Юлиан Дербеш – один из моих коммерческих проектов, – вяло объяснила Василиса. – Он так хорош внешне, что я закрыла глаза на отсутствие таланта. Мне порой даже стыдно за его мазню, поэтому я не афиширую свою непосредственную причастность к его успеху. В некотором роде я серый кардинал проекта.

– Зачем же вы стали продвигать художника, если вам не нравится его творчество? – с недоумением спросила Зотова.

Василиса пожала плечами и снова села на стул:

– Из любопытства. Как вы знаете, я довольно давно занимаюсь меценатством и помогаю молодым дарованиям получить признание. Однако тенденции последнего времени огорчают. В большинстве своем люди обленились и не хотят вникать в высокое искусство, ведь, чтобы его понять, надо думать. Народ глотает суррогат, который ему преподносят на блюдечке. Главное, чтобы было ярко, оригинально и модно, а то, что поверхностно, – не имеет значения. Прежде я занималась только уникальными талантами. Но в определенный момент мне стало интересно: способна ли я вывести в свет, так сказать, успешный продукт нового времени. Юлиан очень вовремя подвернулся мне под руку и оказался отличным материалом.

– Ужасные вещи вы говорите, но я должна признать, что вы отчасти правы. Время изменилось. Судя по всему, у вас все прекрасно получилось. Поздравляю, – насмешливо сказала Зотова. – Вы в курсе, что Вероника Колесниченко увлекалась работами вашего, так сказать, «продукта нового времени»?

– Моя дочь им увлекается, вот что прискорбно, – с грустью усмехнулась Василиса. – У Вероники, в отличие от моей непутевой дочери, был прекрасный вкус. Она превосходно разбиралась в хорошей живописи.

– Сочувствую. Однако я своими глазами видела каталог работ Юлиана Дербеша у Колесниченко в комнате. И Яков Сергеевич мне сказал, что Вероника собирала репродукции работ этого художника.

– Да, собирала. Она собирала работы своего брата из спортивного интереса. Ее это забавляло.

– Брата? – ошеломленно переспросила Зотова. – Юлиан Дербеш брат Вероники?

– Троюродный, хотя фамилия у них одна – Колесниченко. Юлиан Дербеш – это псевдоним. Согласитесь, модный художник Юлиан Дербеш звучит гораздо привлекательнее, чем Юра Колесниченко. Надеюсь, эта информация останется между нами! Юлиан даже паспорт сменил, чтобы информация о его настоящем имени не стала известна публике.

– Почему вы раньше мне ничего не рассказали?

– Вы не спрашивали. Потом, разве это имеет какое-то отношение к смерти Вероники?

– Пока не знаю, – задумчиво постукивая ручкой по протоколу, сказала Зотова.

– Не надо Юлиана впутывать в эту историю! Он очень далек от всего, что случилось с Вероникой, и пребывает в данный момент в жесточайшей депрессии, что очень плохо сказывается на результатах его работы.

– Он так любил свою сестру?

– Депрессия у парня началась гораздо раньше смерти Вероники. Честно говоря, я уже устала его вытаскивать из периодов застоя, – вздохнула прима. – Творческие личности в большинстве своем страшно неблагодарные свиньи. Как только раскручиваются, мгновенно забывают о том, кому они обязаны своими достижениями. – Василиса замолчала и ушла в себя, размышляя о чем-то. А потом словно встрепенулась и заговорила жестко: – Вы спрашивали, любил ли Юлиан свою кузину? Он никого не любил. Классический нарцисс, любит только себя. Еще Юлик любит страдать, лишь бы повод был. Умоляю, не давайте ему повода!

– Значит, у Дербеша с сестрой были неважные отношения?

– Никаких отношений у них не было. Они не общались.

– Почему?

Василиса пожала плечами:

– Просто не общались, и все, без всякой причины. Так бывает. Вы разве общаетесь со всеми своими родственниками? – спросила Берн.

– Нет, но я и не слежу за их жизнью.

– Потому что среди ваших родственников, вероятно, нет публичных персон, которые постоянно мелькают в прессе, – усмехнулась Василиса. Елене Петровне пришлось с ней согласиться.

– Почему Вероника скрывала ото всех, что Дербеш ее родственник?

– Честно говоря, не знаю. Вероника была натурой скрытной. Возможно, она не рассказывала о нем никому, потому что Дербеш – бездарность. А у моей воспитанницы был прекрасный вкус. Не знаю.

– Они вообще не общались?

– Ну почему? Когда Юлиан два года назад приехал покорять Москву, Вероника с ним встречалась пару раз. Дербеш тоже из Брянска. Потом отношения сами собой сошли на нет. Полагаю, они не нашли общего языка друг с другом. Честно говоря, я подозревала, что Вероника немного завидовала брату. К Юре успех пришел легко, не без моего участия, конечно. Веронике приходилось вкалывать до седьмого пота. Такова специфика балета. Надо постоянно работать как лошадь и ограничивать себя во всем.

– Почему вы так решили?

– Вероника как-то созналась мне в доверительной беседе, что мечтает добиться большего, чем ее брат. Я ее подбодрила, сказала, что все будет именно так. Ее успех будет несоизмерим с популярностью Дербеша. Не получилось, – Василиса вздохнула. – У вас ко мне все?

– Протокол подпишите и подписку о невыезде. Из города до завершения следственных мероприятий прошу никуда не уезжать. Не хочу вас расстраивать, Василиса Андреевна, но положение у вас довольно серьезное! Оно усугубляется тем, что вы отказываетесь сотрудничать со следствием по делу об убийстве Земцова. Я вызову вас в ближайшее время на проведение процедуры опознания и других следственных действий. Позаботьтесь об адвокате – он вам действительно скоро понадобится.

Василиса подписала протокол, забрала пропуск и, стуча каблучками, направилась к двери. Походка у нее была величественной и красивой. Прима взялась за ручку двери, обернулась и посмотрела задумчиво на Зотову:

– За что вы меня так ненавидите? Я чувствую, что дело не в ваших подозрениях! Это что-то личное. Именно поэтому вы не хотите видеть очевидного – все, что происходит, направлено против меня. Возможно, против моей школы. Я никого не убивала, но кто-то планомерно меня подставляет!

– Вы сами себя подставляете, Василиса Андреевна. Вы постоянно даете мне повод усомниться в вашей честности. Несколько раз вы сказали мне неправду. Солгали, что вашей первой фаворитке Юле Дербеневой было поздно делать аборт, хотя все было иначе: девушка сама отказалась его делать.

– Боже мой, ну какое это имеет отношение к убийству Вероники?

– Позвольте мне самой решать, что имеет к делу отношение, а что нет. Вы постоянно выдаете мне неверную информацию, что наводит на определенные размышления.

– Какая ерунда, боже мой! Вы даже представить не можете, что я тогда пережила! Я в Юлю вложила столько сил, боготворила ее. А чем она мне отплатила? Мне просто было неприятно об этом вспоминать.

– А сегодня вам было неприятно вспоминать о визите к Земцову? – иронично спросила Зотова. – Как найти Дербеневу, вы знаете?

– Не знаю и знать не хочу. Для меня этого человека не существует. По поводу вашего сантехника… Поверьте, у меня есть веские причины вести себя так, а не иначе. Даю вам честное слово, что после новогодних праздников я все расскажу. Все, как было. Если вы сейчас пообещаете, что оставите меня в покое до следующего года!

– Извините, Василиса Андреевна, мы здесь не на рынке, чтобы торговаться. Я расследую убийство, а не кражу из магазина, и у меня каждый день на счету. С наступающим Новым годом и до скорой встречи, – ровным голосом сказала Зотова и уставилась в монитор, ясно дав понять, что аудиенция окончена.

Как только за примой закрылась дверь, Елена Петровна выдохнула, сняла трубку и прислонила ее ко лбу, посидела минутку, пытаясь справиться с эмоциями. Допрос любовницы Варламова дался ей с большим трудом.

– Что-то личное… – передразнила Елена Петровна и показала двери язык.

Зотова выдвинула ящик стола, достала чистый полиэтиленовый пакет, осторожно положила туда стакан, из которого десять минут назад пила воду госпожа Берн, и набрала номер Рыжова.

– Володя, у меня для тебя новогодний подарок, – тихо сказала она в трубку. – Свежие пальчики Василисы Берн. Надо бы сравнить их с образцами из квартиры Земцова. Неофициально. Прима ушла в глухую несознанку и угрожает мне расправой. На следующий допрос явится со своим адвокатом. Все ее дела ведет Гончаров. Этот хитрый жучара даже настоящего Демона отмажет! Мне надо точно знать, ее пальцы в квартире или нет. Короче, ты понял! Надеюсь на тебя. Я тебе еще одну интересную вещицу передам – очки Колесниченко. Я их в подвале балетной школы нашла. Меня интересует, как она их там потеряла и зачем в подвал поперлась? – Елена Петровна отстранила трубку от уха, чтобы не оглохнуть. Володя такому поручению был совсем не рад. – Вова, не ори. Я тебя нечасто прошу о подобных услугах. Ну хорошо – часто, но от всего сердца. Понимаю, что у тебя нет ответа на этот вопрос. Я от тебя его и не требую, просто рассуждала вслух. Посмотри очки – мало ли что? Правда, я их раздавила. И Таня Трушина их в руки брала, но одно стекло целехонькое. – Елена Петровна снова отстранила трубку от уха и дала Вове выговориться. – Жди. Надеюсь, что до Нового года ты меня чем-нибудь хорошим порадуешь.

Елена Петровна хлопнула трубку на рычаг и страдальчески вздохнула. Визит госпожи Берн окончательно выбил ее из рабочего состояния. Пришло время перекусить. Елена Петровна вынула из ящика стола контейнер с провизией, открыла крышку и достала недоеденный круассан. На столе завибрировал сотовый. Звонил Трофимов:

– Леночка Петровна, у нас ЧП! В смысле, у вас. Крылья – тю-тю!

– Украли?

– Хуже! Они сгорели.

– Что? – выпучила глаза Елена Петровна, уронив круассан обратно в контейнер.

– Сам в ауте! Я дизайнера с узбеками к вам привез. Дверь открываю, чую, паленым пахнет. Ломанулся в спальню, но уже поздно было. Вместо крылышек – кучка пепла, пардон муа. Вы только не волнуйтесь, Леночка Петровна, квартира почти не пострадала.

– Что значит – почти?! – заорала Зотова.

– Только балкон! – торопливо успокоил Трофимов. – У вас там кресло старое стояло. Оно тоже сгорело… И шкафчик… С какими-то банками и старыми журналами, кажется. Он тоже загорелся. – Веня замолчал.

– Что? – пискнула Елена Петровна.

– Ничего, – бодро ответил Венечка. – Вы же все равно ремонт собирались делать. Светик говорит, что она и балкон приведет в порядок без проблем. Она начнет сразу, как только пожарники уедут. Следователь и криминалист как раз здесь, осмотр места возгорания проводят.

– А Светик знает, что ты женат? – полюбопытствовала Зотова. Трофимов недовольно засопел в трубку. – Ладно, не напрягайся! Я знаю, что ты навечно верен Эльзе. Сейчас приеду.

– Не надо! Не волнуйтесь, Леночка Петровна, работайте спокойно. Все под контролем. Я вам перезвоню, когда выяснится, как произошло возгорание.

– То есть как не надо, Трофимов? Это моя квартира! – рявкнула Елена Петровна, но Трофимов уже отключился.

– Да что же это такое! – Елена Петровна закрыла контейнер и сунула его в стол – аппетит снова пропал. Жалко себя стало до слез! Сплошные катаклизмы. То наводнение, то Варламов со своими царскими замашками и дизайнерами, теперь пожар. Как зимой мог произойти пожар на балконе? Крылья были упакованы в полиэтилен и припорошены снегом. Дьявольщина какая-то!

Елена Петровна выпила холодный кофе и надела шубку, решив лично разобраться во всем. В коридоре ее перехватил Жданов:

– Как у вас это получается?

– Что?

– Вы по фото поставили верный диагноз.

– Поработаешь с мое, будешь по цвету пяток людей сканировать, – пошутила Зотова. – На Беса что-нибудь нарыл?

– Ага. Настоящее имя – Баринов Евгений Семенович. Отсюда сценический псевдоним. Первые буквы фамилии, имени, отчества образуют слово БЕС. Закончил МГУ имени Ломоносова, философский факультет. Внимание! – Жданов вытянул палец вверх. – В возрасте двадцати двух лет проходил подозреваемым по делу о ритуальном убийстве молодой девушки, изуродованное тело которой было найдено в Ульяновском лесопарке. Смерть потерпевшей произошла от механической асфиксии, после этого над телом произвели действия ритуального характера, нанесли на живот сатанинские символы. Однако все подозрения с Баринова были сняты. Полагаю, без баблища и связей тут не обошлось – у него отец чинуша высокопоставленный.

– А почему Баринова подозревали? Улики были?

– Может, и были, да сплыли, раз отпустили, – хмыкнул Жданов. – Не знаю. Дело надо в архиве запрашивать и внимательно изучать.

– Вот дерьмо! – выругалась Зотова. – Теперь ясно, почему Бес свое настоящее имя скрывает и легендой прикрывается. Боится, что грязная информация о недалеком прошлом выплывет на свет. Он ведь теперь у нас миротворец, про «за мир и против войны» выступает. Молодец, Андрюш! Как ты так быстро Баринова нашел?

– У меня знакомый хороший в этой тусовке. Кое-что мне должен. Позвонил ему, выяснил настоящее имя Беса, а дальше поработал с базой.

– Кого-нибудь по делу осудили?

– Троих. Все трое сознались в содеянном и сейчас отбывают наказание в местах не столь отдаленных. Я адрес регистрации пробил, позвонил по месту жительства. Мне ответили, что Баринов в настоящий момент находится на обучении за границей.

– От армии косит наш миротворец, – усмехнулась Зотова. – Отличный повод его взять! Когда у него ближайший концерт намечается?

– Сегодня в десять вечера его группа выступает в клубе «Черный пират».

– Вот и славно. После концерта мы с ним познакомимся поближе. Ты дуй к Рыжову и подарок ему закинь, а я домой – спасать Трофимова от пожара.

– Какого пожара? – удивился Жданов.

– Да у меня балкон в квартире сгорел от внезапного возгорания крыльев, которые там лежали. Пока Веня их тушил, похоже, сам воспламенился любовью к дизайнерше Светику, – объяснила Елена Петровна и сунула пакет со стаканом и очками Рыжову в руки.

– Он же вроде Эльзу любит, – сказал Андрей и проводил следователя до своего кабинета. Зотова помчалась дальше, Андрей остался. – Не понял, как это крылья сгорели? Почему? – спросил он вслед удаляющейся шиншилловой шубе.

Глава 16

Лампы Ильича

На улице Елену Петровну ждал водитель Варламова. Благо он спал сладким сном, положив голову на руль, и Зотовой удалось прошмыгнуть мимо незамеченной. Водитель бы обязательно доложил Ивану, что она ездила к себе домой, а значит, все узнала про сюрприз. Варламов расстроился бы!

Запах паленого Елена Петровна уловила на первом этаже, что слегка ее напрягло. По мере подъема запах усилился. Сгоревшие на балконе крылья пахнуть так не могли.

На лестничной клетке толпился народ, дверь в квартиру была не заперта. Елена Петровна распихала зевак, влетела в свою квартиру и обмерла. Квартира представляла собой пепелище, которое разгребали чумазые узбеки, складывая обугленные останки вещей в большие мусорные пакеты.

– Трофимов! – крикнула она и покачнулась. На зов из спальни выскочила дизайнерша, тоже чумазая.

– Здравствуйте, вы все-таки приехали… А мы хотели своими силами… Все из-за межкомнатных перегородок. Старые они, трухлявые, вот и выгорело все. Давно надо было вам ремонт сделать. А Венечка наверху! У вашей соседки бабы Зины, – доложила она и почесала нос грязной рукой, став еще чумазее. – Вы, главное, не волнуйтесь. Я все тут приведу в порядок без проблем, бюджет позволяет. От пожара и следа не останется. Вещи, правда… Мало что сохранилось. Но главное – уцелело! Я ее спасла! – Светлана умчалась на кухню, принесла некий предмет, завернутый в обгоревшее полотенце, и торжественно вручила Елене Петровне.

– Что это? – загробным голосом поинтересовалась Зотова.

– Как что? Кукушка ваша любимая! – объяснила дизайнер и расплылась в счастливой чумазой улыбке.

– Спасибо, – криво улыбнулась Елена Петровна и отправилась наверх, убивать Трофимова.

Не успела она подняться на один лестничный пролет, в кармане завибрировал сотовый. Звонил Веня.

– Леночка Петровна, – пропел Трофимов в трубку, не подозревая, что смерть его близка. – Ну, у нас тут все нормально. Балкон приводим в порядок. Пожарники закончили. Следователь сказал, что это был непреднамеренный поджог. Вы не поверите: ваша баба Зина с верхнего этажа его устроила. Случайно. Бабуся белье сушила на балконе после потопа, а оно все не сохло. Тогда старушка решила ускорить процесс и приволокла на балкон примус. Одно полотенце загорелось. Бабка его с перепугу вниз швырнула, почему-то вместе с примусом. Все это добро спикировало на ваш балкон, прямиком на крылья. Целлофан оплавился, а крылья, по предварительной версии криминалиста, каким-то составом были обработаны, который воспламенился мгновенно. В общем, сгорели наши крылышки на фиг. Горели ярко и красиво – демонически, можно сказать. Так что никакой мистики – будьте спокойны, – утешил Венечка.

Елена Петровна потянула на себя дверь квартиры бабы Зины и вошла внутрь. Трофимов выронил трубку и уставился на нее испуганными глазами.

– И когда ты мне собирался рассказать правду? – с угрозой поинтересовалась Елена Петровна. Из комнаты, как привидение, выплыла баба Зина, увидела Зотову, рухнула на колени и заголосила на всю округу:

– Леночка, прости Христа ради! Бес попутал. Сослепу я! Ничего не вижу! Сослепу! – выла бабка и билась головой о паркет. Зотова попыталась ее успокоить и поднять, но баба Зина не поддавалась, продолжала долбиться лбом об пол.

– Вень, помоги, расшибется! Я успокоительное поищу, – попросила Елена Петровна и ринулась в кухню. Залезла в один ящик, в другой, открыла дверцу кухонного шкафчика, и оттуда в большом количестве посыпались использованные лампочки.

Елена Петровна вышла обратно в коридор.

– Баба Зина, а лампочки ты из нашего подъезда выкручивала ежедневно, чтобы зрение свое улучшить? – поинтересовалась она.

Бабка перестала биться головой о паркет и села, смущенно глядя на Елену Петровну.

– Короче: денег за ремонт я с тебя требовать не буду. У тебя их все равно нет, но с этого дня ты у нас ответственная за свет в подъезде. И смотри мне, если света не будет, – пригрозила Зотова. Бабка вскочила на ноги и закивала, как китайский болванчик. – Эту бесценную вещь я отдаю тебе на хранение, – сказала Елена Петровна, вручила старушке часы с кукушкой и потянула притихшего Венечку за дверь.

– Леночка Петровна, мы просто хотели сначала…

– Да знаю я, что вы хотели, – хмуро сказала Зотова. – Ты что, боялся – меня кондратий от этой новости хватит? Запомни, Веня, любую правду, даже самую горькую, можно пережить, а вот ложь… Ложь далеко не всегда.

Трофимов заскочил в квартиру Елены Петровны проститься с дизайнером и сообщить, что они отчаливают. Зотова спустилась вниз и вышла на улицу. Еще одного визита на пепелище ее сердце бы не выдержало.

К вечеру подморозило, но в новой шубке и сапожках от Варламова она холода совсем не чувствовала. Елена Петровна вдохнула полной грудью морозный воздух и подумала, что больше у нее ничего нет: ни любимых тапочек, ни раритетного проигрывателя, ни любимых пластинок Шопена, ни ситцевого халатика в цветочек, и телевизор ее тоже сгорел. Благо фотографии и видеокассеты Пашка забрал, чтобы перевести их в электронный формат. Елена Петровна попыталась вспомнить, что еще у нее было такого, о чем следовало пожалеть, и не вспомнила. Оказывается, она нищая! Елена Петровна решила всплакнуть.

У подъезда резко остановилась знакомая белая машина, из нее выскочил взволнованный Иван Аркадьевич и бросился к ней:

– Лена, ты как? Мне Света позвонила и все рассказала. Я тут же со съемок сорвался и сразу сюда. Почему ты от водителя сбежала? Он чуть с ума не сошел, когда узнал, что ты уехала из Следственного управления. Все будет хорошо, Лен, не переживай! Я все сделаю. Света сделает.

– Со мной все нормально, – улыбнулась сквозь слезы Елена Петровна.

– Ну и слава богу! Прости, что я ничего не сказал про ремонт. Света говорит, что тебе моя затея не слишком понравилась. Но я ведь от чистого сердца! Могу я позволить себе сделать приятное женщине, которую очень сильно люблю? Я, конечно, о другом мечтаю, чтобы ты наконец-то перестала дурака валять, вышла за меня замуж и навсегда переехала ко мне…

– А как же твоя Василиса Прекрасная? Она, наверное, расстроится, если ты ее бросишь?

– Василиса не расстроится, потому что я не собираюсь ее бросать, – серьезно сообщил Варламов. Елена Петровна от этого заявления пришла в бешенство и пихнула режиссера в грудь. Варламов не удержался на ногах, рухнул в сугроб и захохотал: – Лена, я не могу бросить Василису, потому что у меня никакого романа с ней нет и никогда не было. Мы с Берн даже не друзья, а деловые партнеры. Василиса мне новогодний спектакль для своей дочери заказала. Я не знаю, почему в прессе появилась информация про наш роман. – Варламов поднялся, отряхивая брюки от снега.

«Зато я знаю», – подумала Елена Петровна и пихнула Ивана Аркадьевича обратно в сугроб.

– Почему ты мне тогда голову морочил, а? – с угрозой спросила она. – Почему врал, что у тебя с Берн все прекрасно?

– Я не врал. У меня с Берн действительно все прекрасно… В деловых отношениях. Ну ладно, колюсь: я хотел, чтобы ты немножко поревновала и поняла, как я тебе дорог, – заявил Иван Аркадьевич и подмигнул: – А ты меня сильно ревновала? Сознавайся! – Варламов слепил снежок и запустил его в Елену Петровну.

– Как маленький, – усмехнулась Зотова, помогла режиссеру встать и сама отряхнула его от снега. Варламов отряхнул от снега ее.

– Поехали домой? – радостно предложил он.

– Лучше в ночной клуб. Ты знаешь клуб «Черный пират»?

– Конечно! Если хочешь, поедем в ночной клуб… «Черный пират»? Ты точно нормально себя чувствуешь? – обеспокоенно поинтересовался Варламов.

– Ваня, ты думаешь, что я рехнулась? Решила устроить танцы по случаю того, что у меня квартира сгорела? Мне по работе туда надо! – рассмеялась Елена Петровна. – Можешь нас с Трофимовым туда отвезти?

– Отвезу, но при одном условии: ты скажешь наконец мне «да». Иначе пешком пойдешь до своего клуба.

На улицу выскочил Трофимов, почувствовал по их лицам, что ворвался случайно в интимную зону, и притормозил.

– Холодно что-то. Очень не хочется по морозу мотаться, – тихо сказала Елена Петровна. – В общем, вези меня в клуб, я согласна.

– Только ты могла согласиться на предложение руки и сердца так оригинально, – улыбнулся Варламов, чмокнул ее в щеку и распахнул для нее дверь.

– Я пропустил что-то интересное? – ненавязчиво полюбопытствовал Трофимов и без приглашения залез в автомобиль, на переднее сиденье. Варламов сел рядом с Еленой Петровной.

– Клуб «Черный пират», – дал он распоряжение водителю и нежно взял ее за руку.

Глава 17

Тяжелый рок и балерина

Клуб «Черный пират» располагался на окраине города, в микрорайоне Солнцево. И Елена Петровна подумала, что расследование постоянно приводит ее на юго-запад столицы. Водитель Варламова припарковал машину недалеко от клуба. Андрей уже был здесь, ждал в служебной машине. Отправив Ивана Аркадьевича домой, Зотова с Трофимовым перебрались в служебный автомобиль. Машина была припаркована так, что было видно и служебный, и центральный входы.

У дверей центрального входа в клуб «Черный пират» толпилась неформальная молодежь и байкеры.

– Пожалуй, я вас здесь подожду, – сказала Зотова. – Я фейсконтроль не пройду.

– Боюсь, что мы все тут фейсконтроль не пройдем, – поправил очки Жданов. – Каков план мероприятия?

– Подождем, пока музыканты в клуб войдут. Они должны прибыть, я так думаю, минут через десять. Возьмем Беса на сцене во время выступления. Это станет его звездным часом, – пошутила Зотова.

– Какая вы кровожадная, – сказал Трофимов.

– Погоди. Смотри, кто пожаловал, – сказала Зотова. Трофимов вытянул шею. – Рыжая малявка в пушистой розовой шубке и сапожках. Это Таня Трушина. М-да… Комендант снова в пролете. Видно, совсем его подагра одолела, упустил девку.

– Как-то она выглядит для этого места неформатно, – заинтересованно разглядывая Таню, заметил Трофимов.

– А походка-то какая! – присвистнул Жданов. – Прямо пава. На фоне этих шмар Трушина королевой выглядит.

– Согласна, есть в ней определенное благородство, – сказала Зотова.

Таня остановилась у входа, чуть в стороне от всех, и закурила сигарету. Появление Трушиной не осталось без внимания. К ней тут же направились две нечесаные девицы в кожаных куртках и штанах. Судя по выражению размалеванных физиономий, намерения у них были далеко не мирные.

– Я же говорил! Она тут как белая ворона. Сейчас эти девки порвут Трушину на британский флаг, – с азартом сказал Трофимов.

– И кто из нас кровожадный? – усмехнулась Зотова и возразила: – Ничего у них не выйдет. Ты посмотри, какой у нашей Танечки взгляд борзый! Она в балетной школе предводительница и сама кого угодно порвет.

Девиц явно раздражала розовая шубка Тани. Одна бесцеремонно щупала мех, другая наблюдала за этим и ржала, как кобыла. Таня вежливо отстраняла руки нахалки от своего полушубка.

– То балетная школа, а это улица, – возразил Венечка. – Спорим на сто рублей, что…

Закончить свою мысль Трофимов не успел. Таня потеряла терпение, бросила окурок на асфальт и сделала резкое движение ногой – одна из девиц согнулась в три погибели, отчаянно хватая ртом воздух. Другая мгновенно распетушилась и поперла на Таню с кулаками. Через секунду вторая девица валялась на асфальте в позе эмбриона и корчилась от боли.

Трушина отошла на пару шагов от места боя, закурила новую сигарету и посмотрела на часы. Выглядела она совершенно невозмутимой, словно корчащихся на асфальте девиц вообще не существовало.

– Ого, – присвистнул Трофимов. – Молодец девочка!

От тусовки байкеров отделился атлетического вида мужик со зверским лицом, сплюнул на асфальт и направился в сторону Трушиной.

– Кажется, пора вмешаться, – напрягся Жданов и потянулся к ручке двери.

– Сиди! Сама справится. Спугнем Беса, не дай бог, – сказала Зотова и оказалась в очередной раз права. Байкер сказал что-то резкое девицам, потом физиономия его засияла, и он замер около Тани в позе: посмотри, девочка, какая фортуна тебе привалила в образе самого крутого парня на свете.

Таня мило улыбнулась и что-то сквозь зубы сказала, судя по всему, отправила товарища покорять другие горизонты, потому как байкер погрустнел и потопал в обратном направлении. Поверженные девицы, которые уже соскреблись с асфальта, захихикали и состроили ему ехидные рожи.

Таня неожиданно напряглась, глядя в их сторону.

– Что это она занервничала? – в свою очередь напрягся Жданов. Трофимов оглянулся назад и выругался. Зотова тоже обернулась. К клубу подъехали две полицейские машины с мигалками.

– Козлы! За каким лядом их сюда принесло, – выругался Трофимов.

В двери клуба начал неторопливо просачиваться народ. До концерта оставалось двадцать минут. Таня неожиданно развернулась и пошла в другую сторону, на ходу вынимая из кармана сотовый.

– Черт! Концерта, похоже, не будет. Трофимов, на выход!

Вениамин выскользнул из машины и направился вслед за девушкой. К служебному входу подъехал микроавтобус.

– Музыканты приехали, – сказал Жданов, наблюдая, как рокеры выгружают аппаратуру. – Беса не вижу.

– Потому что он не приедет! Чего ждем? Поехали! – рявкнула Елена Петровна. Пока водитель заводил двигатель и выезжал с парковки, Зотова созвонилась с Трофимовым и дала примерные ориентиры. – Второй переулок отсюда, – скомандовала она водителю. Он повернул в переулок и медленно поехал вдоль домов. В просвете между двумя зданиями мелькнула розовая шубка. – Тормози, – велела Елена Петровна и вышла из машины. Жданов последовал ее примеру. В кармане завибрировал сотовый. Звонил Трофимов.

– Она пошла на пустырь, к гаражам, – сообщил он.

– Не ходи один. Жди нас, – сказала Зотова и кивнула Жданову, чтобы шел за ней. – Гаражи – не самое романтическое место для свиданий, – вздохнула Зотова.

– Возможно, у группы там репетиционная база, – предположил Жданов, обогнал ее и пошел впереди, как истинный джентльмен.

Они вышли к пустырю, где их ждал отбивающий от холода чечетку Трофимов.

– По следу вычислим, в какой гараж она пошла, – сказал он.

– Елена Петровна, вы здесь оставайтесь, – попросил Жданов и, предугадывая возражения, объяснил: – Вы слишком заметная. В этом районе бабы в таких шубах не ходят. К тому же Трушина вас знает в лицо.

– Мы позвоним, как возьмем миротворца, – сказал Трофимов, и мужчины ушли в сторону гаражей.

Елене Петровне пришлось занять выжидательную позицию. Через пять минут со стороны гаражей послышались крики, скрежет металла, матюги и женский визг.

Из темноты выскользнула худая высокая фигура и торопливо пошла в направлении Зотовой. Елена Петровна побрела навстречу, покачиваясь из стороны в сторону.

– А где тут метро, не подскажете? – кокетливо пропела Зотова и пьяно хихикнула.

– Ну ты, тетка, даешь! Какое метро на хрен, – хмыкнул музыкант и получил кулаком в челюсть. Бес опрокинулся на снег и бессмысленным взглядом уставился в небо. Пацан находился в полном нокауте. Елена Петровна надела на парня наручники и потерла руку – челюсть у Беса оказалась тверже, чем она ожидала.

К ней на всех парах несся Трофимов с поцарапанной физиономией.

– Ну вы даете, – обрадовался Веня, созерцая полутруп миротворца.

– А Жданов где?

– Трушину пытается утихомирить. Чокнутая балерина! Насмерть за эту мразь билась. Видите, что с мордой сделала? Меня теперь Эльза дома добьет, – страдальчески вздохнул он и обыскал карманы Беса. Зотова с сочувствием наблюдала за Трофимовым. Эльза вполне могла сделать то, чего Веня опасался.

– Документов при себе нет, – выпрямился Трофимов.

Баринов очухался и сел, осоловело глядя на Зотову.

– Баринов Евгений Семенович? – уточнила она, показав свое удостоверение. Бес молчал, его ярко подведенные глазки бегали из стороны в сторону. Трофимов рывком поставил Беса на ноги.

– Не трогайте его! – зазвенел на пустыре голос Тани Трушиной, и в их направлении заскрипели шаги.

Елена Петровна переглянулась с Трофимовым. Таня бежала к ним одна. Жданов куда-то запропастился. Похоже, юная балерина одержала над следователем победу, не без ущерба для себя: волосы Трушиной были взлохмачены, из носа текла кровь, которую она вытирала рукавом розовой шубки.

– Оставьте его в покое! Он не может идти в армию! Нельзя ему, Женя там не выживет.

– Татусь, ну что ты такое говоришь, – замялся музыкант. Татуся заложила его с потрохами.

– Где Жданов? – рявкнула Зотова, схватила девчонку за шиворот и встряхнула.

– Да там ваш Жданов! Отдыхает у батареи! – заорала Таня. – Я его по-человечески просила, чтобы отпустил. Я не преступница какая-нибудь, чтобы меня к батарее наручниками приковывать.

– В гараже у Беса не только репетиционный зал. У него там гнездо. Все для жизни. Кровать, плита, холодильник, душ, – объяснил Трофимов. – Гаражные апартаменты с музыкальным сопровождением. Включил установку и делай что хочешь. А все думают, что репетирует музыкальная группа.

– Я не от армии там прятался. Просто мне жизнь в квартире претит. Я пацифист, – подал голос Бес.

– Поверь мне, дружище, армия по сравнению с местом, куда ты очень скоро отправишься, – рай на земле, – философски заметил Трофимов.

– Я звоню в дежурку. Пусть пришлют эксперта-криминалиста. Обыск будем делать, – скомандовала Зотова и потащила Трушину за собой обратно к гаражам. Трофимов повел впереди себя Беса, подталкивая его в спину.

Трушина неожиданно остановилась.

– Не надо обыска. Я сознаюсь! – заорала она. – Всю вину беру на себя!

– В чем конкретно вы сознаетесь? – уточнила Зотова.

– В чем, в чем… – Таня попятилась от Зотовой, как от чумы. Пришлось ее придержать за рукав и прищелкнуть к себе наручниками. – Там моя конопля, вот в чем! Для личного использования.

– Дурында, – выругался Бес. – Какой обыск? Ты что, не поняла, они просто пугали или блефовали. Я же не беглый преступник. О господи, кто тебя за язык тянул, Таточка? Девочка гонит пургу. Я сознаюсь: в гараже хранится моя трава для личного пользования. Так и запишите в протоколе.

– Какая армия, какая трава! – заорал Трофимов. – С каких пор у нас призывников и мелких наркоманов отлавливает Главное следственное управление?

– Вот и я в непонятках, какого хрена вы ко мне прикопались, – вздохнул Бес. – Хотя постойте, дайте сам догадаюсь. Таткин папуля вас на меня натравил? Интересно, что он придумал? Изнасилование несовершеннолетней?

– Я девочка, так и знайте, – с достоинством заявила Трушина. – У нас с Женей духовная связь. Он святой!

– А твой Женя тебе рассказывал про один эпизод из своей жизни, где он проявил святость в отношении девушки Наташи? – спросил Трофимов. Бес дернулся и застонал.

– Пожалуйста, не надо… Не надо! Нет! Я не виновен. Я ее любил… Я ее любил… – заикаясь, начал лепетать Баринов, схватился за сердце, лицо его исказила гримаса боли, и он осел на снег. Зотова склонилась над Бесом и потрогала его пульс:

– Трофимов, он не играет! «Скорую», быстро!

Елена Петровна отстегнула Таню, сняла шапку и положила под голову Баринова.

– Женечка, что с тобой? – пролепетала Трушина и опустилась на колени рядом с ним.

– Плохо с сердцем, – ответила за парня Зотова.

– Таточка, не верь им… Не верь им… – шептал Бес. – Я не убивал. Я пытался ее спасти. Мы пришли туда вдвоем. Это было наше место. Разожгли костер. Потом пришли они. Трое ребят. Я знал их отлично и даже не напрягся. Выпили. Ее убивали, а я не мог ничего сделать. Не мог ничего сделать. Я не мог…

Глава 18

Синдром Да Косты

Трофимов отчаянно зевнул и стукнул по барабанной установке палочкой. В гараже раздался мелодичный звон. Зотова встрепенулась.

– Не спать! – грозно сказал Веня и зевнул еще шире. Елена Петровна посмотрела на Трофимова осоловелыми глазами. Она в прямом смысле чуть не уснула на лежбище Беса, пока Жданов строчил протокол обыска.

Репетиционная база группы и пристанище Баринова изнутри было просторным и выглядело вполне пристойно. Баринов, по словам участников группы, выкупил два бокса, каждый на две машины, и объединил их между собой.

Здесь уместились небольшой подиум с музыкальной аппаратурой, напротив – кожаный диван и журнальный стол. Отдельно – лилипутский закуток, оборудованный под кухню, с плитой и шкафчиками для посуды, холодильник, софа и гамак, подвешенный к потолку. Вероятно, Бес использовал гамак для медитаций. Поместился в гараже и передвижной шкаф, где музыкант хранил свои концертные костюмы и повседневные вещи.

Сам Баринов, которого, к счастью, удалось откачать довольно быстро, отдыхал в данный момент на койке в неврологическом отделении ближайшей клинической больницы. Врач сказал, что у пациента синдром Да Косты. На человеческом языке: посттравматическое стрессовое расстройство. Проявляется ощущением нехватки воздуха, болью в области сердца и сердцебиением, которые резко усиливаются при малейшей нагрузке. Больному кажется, что он умирает. Впрочем, Елене Петровне тоже казалось, что Баринов помрет прямо во время задержания. К счастью, обошлось! Лечат это заболевание не кардиологи, а психиатры терапией, седативными препаратами и антидепрессантами. Собственно, то, что солист группы «Идущие по пятам» псих, – было понятно сразу. Нормальные парни не живут в гаражах, не красят глаза и губы, не делают в носу, ушах и языке дырки и не косят под Джона Леннона.

Допрос проводить лечащий врач строго запретил до стабилизации состояния пациента, что сильно осложнило дальнейшее расследование. Однако Трофимов успел пообщаться в больнице с матерью музыканта. Выяснилось, что у Баринова законное освобождение от армии. За каким лядом он морочил голову Тане Трушиной, которая как тигрица бросилась его защищать, тоже объяснила мама. Оказалось, что Баринов свой диагноз скрывает ото всех, прикрываясь мировоззрением пацифиста, чтобы не выглядеть доходягой. Обострение болезни у Баринова случалось редко. Мать настаивала, что спровоцировало его в данном случае напоминание о прошлом, когда на глазах у парня убили его любимую девушку. Трагично Евгений воспринял и подозрения в преступлении.

– А если Баринов в самом деле убил свою девчонку? – предположил Жданов. – Не один, а вместе с другими? Перед друзьями-сатанистами выкобенивался? Допустим, под влиянием каких-то наркотиков или алкоголя? Очухался, увидел, что натворил, офигел и слегка шизанулся.

– Андрюш, избавь меня от сленга, я тебя умоляю. Мне Трофимова с его литературными оборотами хватает.

– А что сразу Трофимов? – влез Веня. – Как оно было, не узнаем уже. А вот Колесниченко он замочил стопудово. Иначе не бегал бы от нас, как сайгак по снегу, имея на руках освобождение от армии.

– Допустим, так: музыкант в самом деле стал жертвой в той истории, – размышляла Зотова. – Это не снимает с Баринова подозрения в деле об убийстве Вероники Колесниченко. Кто знает, как посттравматическое расстройство могло повлиять на психику парня? Таня Трушина для него богиня. Мог Баринов ради своей богини пойти на убийство?

– Конечно, мог. И алиби у него нет, – подтвердил Жданов. – Только слова Трушиной, что она весь день была со своим поклонником. Потом музыкант якобы отвез ее на мотоцикле в школу. Высадил за пятьсот метров, чтобы не светиться.

– Пока, кроме Трушиной, подтвердить это никто не может, – кивнула Зотова. – Продолжаем разговор. По словам музыкантов из его группы, с двадцатого по двадцать пятое декабря Бес пробыл в одиночестве в гараже, писал музыку и медитировал. И снова никто не может это подтвердить.

– Елена Петровна, я закончил, – сказал Рыжов, стягивая перчатки. – Пока ничем порадовать не могу. Кроме травы в количестве одной дозы, ничего интересного. Пальчики взял. Может, повезет?

– Андрюша, – обернулась Зотова к следователю, – ты бы поторопил своих, чтобы результаты экспертизы одежды Колесниченко быстрее сделали! Надеюсь, по микрочастицам, оставшимся на одежде убитой, удастся сделать точный вывод, находилась ли Колесниченко в гараже последние дни своей жизни. В помещении недавно был произведен ремонт, строительная пыль, цемент, шпатлевка, штукатурка, побелка, грунтовка – что-то могло остаться на вещах убитой балерины.

Жданов кивнул, но лицо его энтузиазма не выражало.

– Да-да, – ехидно заметил Рыжов, уловив настроение Андрея. – В других лабораториях, в отличие от нашей, экспертов не принято торопить. А вы, Леночка Петровна, надо мной постоянно довлеете. Пользуетесь, понимаешь, моим нежным к вам расположением!

– Спасибо, Вова! Я твоя навеки! – пропела Зотова. – Ладно, сворачиваемся здесь, ребята. Может ведь так статься, что даже если музыкант причастен, Колесниченко убивали не здесь.

В кармане завибрировал сотовый. Звонил Иван Аркадьевич. Режиссер тактично интересовался, когда она явится домой, потому что ужин стынет и красные трусы ждут примерки. Елена Петровна от неожиданности выронила трубку на пол, подняла и торопливо сунула ее в карман новой шубки. Лишь потом вспомнила, что ничего не ответила Ивану. Щеки ее полыхали, а руки потели. Как-то она не привыкла обсуждать с мужчинами примерку трусов! Выражение лица у нее, видимо, было не совсем вменяемое, потому что Трофимов посмотрел на Зотову с явным подозрением.

– Вы чего? – поинтересовался Веня.

– Чего я? Я ничего, – вякнула Зотова и поспешила на выход. Музыканты из группы стояли недалеко от гаража, курили и взволнованно переговаривались друг с другом. Трофимов ее догнал.

– У вас такое лицо было, словно вы с террористом беседовали. Вам что, угрожают? – пытливо поинтересовался помощник.

– Угу, и ты не поверишь чем, – гоготнула Зотова. – Все нормально, Вень! Это Варламов звонил, – объяснила Елена и набрала номер режиссера, сообщив ему, что скоро приедет. Водителя присылать не надо, ее бесчувственное тело доставят на служебной машине и положат у порога.

– Стойте! А микроавтобус? – Елена Петровна отключила телефон и заорала так, что Трофимов подпрыгнул. – Музыканты в клуб на микроавтобусе приехали. Наверняка это их машина, ведь выступления у них постоянно. Где он?

– В соседнем гараже стоит, – ошарашенно заявил Трофимов и потопал к рокерам, чтобы позаимствовать ключи от машины и гаража. Ребята явно занервничали. Бас-гитарист, худой и сутулый, вовсе впал в транс – таращился на Веню, как на мумию.

Рыжов распахнул боковую дверь и начал осмотр салона. Трофимов надел перчатки и залез внутрь, обшаривая кабину, коврики и сиденья.

– И здесь каннабис, – заржал Трофимов, достав из бардачка коробку из-под спичек и пачку «Беломора». – Мальчики, ай-ай-ай!

– Так мы ж не того… Не для продажи… Для куража… Если на всех разделить, там и разовой дозы не будет, – подал голос один из музыкантов, здоровенный мужик в коже с заклепками. Он явно знал закон лучше других. Другой музыкант, самый плюгавенький и молодой парень в дубленке с капюшоном, молчал, но был наряжен больше других. Зотова поймала его взгляд и тоже напряглась. Так смотрят зверьки, попавшие в клетку.

– Вот дерьмо! – подал голос Рыжов, осмотрев салон с помощью ультрафиолетовой лампы. – Тут на полу пятна крови замытые. Везде! И здесь явно ковровое покрытие было, которое сняли.

Понятые, молодой человек с девушкой, скучающие полночи, оживились и вытянули шеи, разглядывая нутро салона микроавтобуса. Музыканты ошарашенно переглядывались.

– Вова, бери образцы. Ребята, вы можете объяснить, откуда в салоне кровь?

Музыканты молчали, переминались с ноги на ногу и с ужасом таращились на Елену Петровну.

– Кто ковролин менял? – задала она следующий вопрос.

– Бес менял, – буркнул мелкий в капюшоне. Здоровяк пихнул его в бок так, что плюгавый с трудом устоял на ногах.

– А что я должен – молчать? – заверещал плюгавый.

– Молчать не надо. Дело серьезное. Ваш друг подозревается в жестоком убийстве. Если он не виноват, в ваших интересах говорить правду.

– Да что вы гоните! Женька не мог никого убить, – пробасил здоровяк. – Бес – убежденный пацифист, ему даже мух жалко убивать. А вот Танька его может пасть порвать кому угодно! Мне так захреначила между ног – до сих пор распрямиться не могу.

– А нечего было чужую бабу за зад хватать! – окрысился мелкий.

– Ты вообще заглохни, Крыс! – заорал здоровяк, схватил доходягу за грудки и встряхнул.

– Прекратить! – рявкнула Зотова.

– Леночка Петровна, подойдите, – позвал ее Трофимов. – Смотрите, что я нашел под водительским сиденьем.

Зотова заглянула в кабину и присвистнула. Трофимов держал в руках большой кухонный нож.

– А как вы можете объяснить нахождение этой вещи в микроавтобусе? – обернулась она к музыкантам.

– Видно, от прежнего владельца остался, – хмуро сказал здоровяк. – Бес микроавтобус недавно купил.

Глава 19

Второй круг ада

В кабинет зашел Жданов. Выглядел он заспанным и усталым.

– Садись, Андрюша, – тихо сказала Зотова и кивнула на стул. Спать хотелось смертельно, голова раскалывалась, но на сердце было непривычно тепло. Домой к Варламову она попала только под утро. Иван Аркадьевич спал, и она не стала его будить. На работу удалось улизнуть тоже тихо, и до примерки красных трусов дело так и не дошло. «А жаль», – подумала Елена Петровна и слегка зарумянилась.

– Кровь из салона микроавтобуса Баринова по группе совпадает с кровью Вероники Колесниченко. Принадлежит женщине. На ноже тоже остались частички крови и эпителия. Эта кровь тоже по группе совпадает с кровью Колесниченко. Все сходится – это миротворец девчонку убил. Держал в микроавтобусе два дня, в соседнем гараже, а сам в гамаке медитировал на своей репетиционной базе. Поэтому мы там ничего и не нашли. Потом к нему заявилась Трушина, которая могла не знать об этом. Бес легко мог отлучиться в соседнее помещение и задушить Колесниченко. Я гаражи осмотрел с утра, за ними пустырь и свежее костровище. Ковролин он отодрал и там спалил.

Жданов положил на стол листы экспертного анализа.

Зотова внимательно проглядела экспертное заключение.

– Что за лажа такая! – Елена Петровна хлопнула ладонью по столу. Жданов вздрогнул от неожиданности.

– Вы о чем, Елена Петровна?

– А ты сам не видишь? Образцы крови, изъятые с крыльев, принадлежат трупу. Судебно-медицинская экспертиза показала, что при жизни Веронике Колесниченко не было нанесено ни одной колото-резаной раны. Крылья пришивали к спине, когда девушка уже была мертва. А образцы крови из салона микроавтобуса показали, что кровь принадлежала живой женщине! – Елена Петровна подсунула под нос Жданову экспертизу.

– Во блин! Тогда я вообще ничего не понимаю. Баринов еще кого-то замочил? Наш миротворец оказался серийным убийцей?

– Я не знаю! – воскликнула Зотова и положила ладонь на лоб. – У меня скоро голова треснет. Давай по порядку. – Елена Петровна поднялась и включила чайник. – Вчера я передала Рыжову образцы пальцев Берн. Вова сверил их с отпечатками пальцев, найденными в квартире сантехника. Она там была, Андрей!

– Ну… Я как бы в этом не сомневался! У нас и свидетельские показания на этот счет имеются. Давайте проведем опознание и прижмем приму к стенке. У нас для этого есть все основания.

– Основания есть, но толку от этого мало будет. Прима мне заявила, что после Нового года все честно расскажет. И ясно дала понять, что будет молчать как рыба, если я ее побеспокою раньше. И ведь точно будет молчать, как грозилась! А ее адвокат станет трепать мне нервы и строчить кляузы в прокуратуру и Следственный комитет. Берн также заявила, что молчит, потому что у нее для этого есть веская причина.

– Ну ясен пень, кому охота Новый год в СИЗО встречать.

– Да наплевать ей на Новый год! Какое-то событие должно произойти. Очень хочется выяснить, что именно за событие. Может, оно прояснит головоломку? Не хватает одной детали пазла, поэтому все распадается.

– А очки – что?

– Какие очки? – не поняла Зотова.

– Очки Колесниченко.

– Ничего. На них отпечатки Трушиной, но она при мне их лапала. Одно меня удивляет: почему на очках нет отпечатков самой Колесниченко?

– Это как раз нормально. На моих очках вы тоже вряд ли найдете отпечатки моих пальцев, потому что я стекла постоянно тщательно протираю. Колесниченко могла их сама протереть.

– Ты прав, я ищу кошку там, где ее нет. Тебе не кажется странным, что Вероника поехала на вокзал без очков? Как они в принципе оказались в подвале балетной школы? По словам Берн, у Колесниченко было очень плохое зрение.

– Поэтому Колесниченко не увидела, как потеряла свои очки, – гоготнул Жданов. – Честно говоря, я вообще перестал что-либо понимать. Надо ждать, когда нас допустят до тела миротворца. Может, он сам объяснит, чьей кровью залит салон его микроавтобуса? – вздохнул Жданов. Зотова посмотрела на него скептически и тоже вздохнула.

* * *

С утра Баринова перевели из отделения нервных расстройств районной больницы в частную клинику нервных болезней, под присмотр личного доктора, который наблюдал его несколько лет.

В частной клинике было красиво, уютно, но пахло отчего-то кислыми щами и гречневой кашей. Трофимов недовольно повел носом – отвратительный запах его нервировал. К тому же он не позавтракал с утра. Эльза вчера принципиально не закупила продукты, заявив, что она – не домработница, тоже много работает и не обязана регулярно таскаться в магазин за провизией. И если Веня хочет есть, то тоже должен проявлять инициативу в этом вопросе. Поцарапанную щеку Эльза комментировать не стала, но зыркнула на Веню так выразительно, что он почувствовал себя почему-то изменником, хотя никакого адюльтера себе не позволял. «Ужасная женщина! Как я на ней женился только», – размышлял Трофимов, поглядывая на улыбчивую администраторшу клиники нервных расстройств через жалюзи кабинета лечащего врача Баринова[4]. До свадьбы с Эльзой, которой он добивался несколько лет, Веня в сторону дам вообще не смотрел, но сейчас поймал себя на мысли, что в последнее время другие женщины все чаще стали вызывать у него интерес. Во всем виновата была, конечно, Эльза, которая то беспричинно ревновала, то, наоборот, проявляла странное равнодушие к его персоне. Наверное, поэтому он ее и любил, стерву. «До сих пор», – подумал Веня, хлебнул холодный отвратный кофе, засек в окне доктора, который возвращался с осмотра, и придал лицу щенячье выражение. В кабинете доктора Трофимов провел около двух часов и все это время взрывал лечащему врачу Баринова мозг, уговаривая позволить с ним «свидание». Врач, анемичный высокий мужчина лет пятидесяти, с усами, как у Буденного, и маленькими глазками, сначала категорически не разрешал. Трофимов продолжал настаивать, как дятел долбил и долбил ему мозг, взывая к совести доктора, напирал на то, что дело не терпит отлагательств. В конце концов врач не выдержал и пошел еще раз осматривать пациента, чтобы вынести окончательное решение.

Доктор вошел в кабинет и недовольно посмотрел на Трофимова. Бедный врач, вероятно, надеялся, что Веня за время его отсутствия бесследно испарился. Наивный! Трофимову еще никто не отказывал! «Кроме Эльзы», – подумал Веня и поинтересовался, как у пациента дела.

Доктор сел, почесал лоб и постучал ручкой по столу, снова почесал лоб, покрутил пуговицу халата, потом ус. Похоже, общение с психами не осталось для психиатра без последствий. Он сам выглядел каким-то нервным и суетливым.

– Ладно! У Жени сейчас состояние стабильное. Разрешаю поговорить пятнадцать минут, не больше! – рявкнул он. – Иначе вы меня в покое не оставите, как я понимаю?!

– Спасибо большое! – обрадовался Веня, одарив доктора широкой улыбкой.

– Никаких провокационных вопросов и упоминаний о прошлом. Заведете опять парня, а мне потом его после очередного приступа откачивать и состояние стабилизировать, – с раздражением сказал доктор.

– Не беспокойтесь, я буду тактичен и осторожен. Значит, вы считаете, что заболевание Баринова – это результат травмы, связанной с убийством его девушки?

– Да, и не только. Усугубило психическое расстройство давление на Женю со стороны правоохранительных органов. Ему ведь пытались это бесчеловечное убийство пришить. Пардон, – извинился врач, – повесить на него дело об убийстве любимого человека. Вообразите, как это тяжело пережить! Не знаю, с чем связано ваше появление, но одно могу твердо сказать: я Женю наблюдаю давно и говорю вам со всей ответственностью, что он не способен на убийство.

– Даже ради того, чтобы защитить любимую девушку? Отомстить за нее?

– Вы про что? – не понял врач. Трофимов проигнорировал вопрос, собрался улизнуть из кабинета, пока доктор не передумал допускать его до тела, но не успел. Доктор решил толкнуть заключительную речь.

– Он – жертва преступления и несправедливости! – с пафосом заявил он. – На глазах Жени убили любимого человека, а потом вину за случившееся пытались на парня повесить. Это, знаете ли, серьезная травма. На всю жизнь. Поэтому я категорически запрещаю вам касаться этой болезненной для Женечки темы. Обещаете?

– Хорошо, спасибо, – кивнул Трофимов.

– Ася вас проводит, – смягчился доктор, нажал кнопку селекторной связи, и через минуту на пороге кабинета появилась улыбчивая администраторша. «Наверное, у них роман, – невзначай подумал Веня, заметив пару коротких многообещающих взглядов, которыми обменялись доктор и администраторша Ася. – А у меня – жена Эльза», – дополнил свою мысль Трофимов и вышел за дверь. Обещать было легко. Давнее преступление Веню мало волновало. Заботливый доктор Баринова был не в курсе, что нежный мальчик с хрупкой психикой и нахальным погонялом Бес причастен к другому, не менее кровавому преступлению, которое отчего-то перекликалось с трагическими событиями, произошедшими с бывшей любимой девушкой Баринова.

Палата Баринова была одноместной и напоминала гостиничный номер. Никаких решеток на окнах, цветочки, телевизор, холодильник, кровать, тумбочка, стол, кресло для посетителей, картина с умиротворяющим пейзажем, отдельный санузел. Сам Евгений лежал на койке в позе эмбриона, лицом к стене, на появление Трофимова он не отреагировал. Похоже, перед тем как разрешить свидание, доктор впендюрил миротворцу успокоительный укол, двойную дозу.

– Как самочувствие, Евгений? – начал издалека Трофимов.

– Дерьмово, – честно ответил Баринов, неохотно сел и хмуро уставился на Веню. – Что надо? – не слишком вежливо поинтересовался он. Трофимов плюхнулся в кресло и с удивлением обнаружил, что без готического макияжа Евгений выглядит совершенно иначе, интеллигентно и как-то беззащитно. Впрочем, возможно, эту иллюзию создавала больничная одежда. Баринов был одет в широкую темно-синюю байковую пижаму.

– Поговорить надо, Женя.

– Как Таня? – спросил Бес. – Сильно меня ненавидит?

– Таня тебя любит, не знаю за что, правда!

– Она телефон вырубила. Не могу дозвониться. Думаете, она верит, что я убил свою девушку?

Похоже, Беса капитально заклинило на прошлом.

– Думаю, что не верит. Просто Георгий Владимирович не слишком одобряет ваши отношения и, возможно, отобрал у дочери сотовый телефон, чтобы вы не могли связываться друг с другом.

– Это вам и не снилось, – вздохнул Бес, но заметно повеселел. Теперь ясно, почему его так расплющило, когда вчера всплыла история из прошлого. Он переживал, как воспримет информацию Таня Трушина, и смертельно боялся, что она поверит в его причастность к преступлению. «Тут, похоже, другой синдром – фобия, что поверят в твою вину», – предположил Трофимов и решил не лезть в психологию, а перейти к делу:

– Я не о том пришел говорить. Собственно, мне до лампады, убивал ты или нет. Я другое дело расследую – смерть Вероники Колесниченко. Знаешь такую?

– Танька говорила, что одну блатную из ее школы грохнули, – без эмоций сказал Бес и поправил круглые очки. – Хотите? – поинтересовался он, кивнув на пакет с апельсиновым соком, который стоял на тумбочке. Трофимов отрицательно помотал головой. Баринов налил сок в стакан и сделал пару глотков, взял яблоко и хрустнул на всю палату.

– Завтрак проспал, – объяснил он и швырнул Вене другое яблоко, прямо в физиономию. Трофимов еле успел его перехватить рукой. Угощение напоминало покушение. Бес не сдержался и продемонстрировал, как люто он ненавидел сыскарей.

– Спасибо, – перекосило Трофимова, он тоже с остервенением хрустнул яблоком, и отчего-то чувство такта его покинуло. – Объясни, друг, почему салон вашего микроавтобуса забрызган кровищей? Твои друзья нам этот факт объяснить не смогли. Только не надо мне балду гнать, что ты там кроликов резал. Кровь человеческая и по группе совпадает с кровью убитой Вероники Колесниченко.

Бес выронил яблоко, перестал жевать и вытаращился на Трофимова.

– Вы что, меня в убийстве Колесниченко подозреваете? – после паузы спросил он и заорал: – Да я эту козу не знал даже!

– А тебе Танечка разве не рассказывала, как Вероника ее обижала? Или, может быть, тебя задевало, что Таня оказалась в школе на вторых ролях? А фавориткой Берн выбрала другую? Ты переживал за свою девушку, да, Бес? Тебя это задевало? Ты злился на несправедливость? Ты ведь очень не любишь, когда с другими несправедливо поступают, – покачал головой Трофимов.

– Да, ясен пень, меня это задевало, – с усмешкой сказал Баринов. – Я Таньку люблю, и она станет мегабалериной. Мы с ней вместе такую программу зафигачим! Панк-рок и классический балет. Прикиньте, как круто! – Баринов явно издевался над Веней.

– Круче не бывает, только я боюсь, свой балет ты будешь танцевать в другом месте, если не начнешь давать показания. В убийстве Колесниченко прослеживается ритуальный мотив. Евгений, в твоих интересах все рассказать! Я не угрожаю, я прошу. Убили юную девушку, жестоко убили, а ты тут мне про балеты с роком мозги крутишь! – заорал Трофимов и швырнул яблоко обратно в Беса. Баринов отклонился, и яблоко влепилось в стену.

В палату заглянул доктор, лицо его выражало беспокойство.

– Все в порядке, Алексей Геннадьевич, – преувеличенно бодро сказал Бес. Доктор прикрыл дверь.

– Вы первый начали, – сказал Баринов. – Не убивал я никого! И доказательства у меня есть.

– Чья кровь в салоне твоего микроавтобуса?

– Одна долбанутая фанатка вены себе ножом вскрыла, – буркнул Баринов. – К Таньке приревновала и устроила показательное выступление. – Трофимов напрягся. – Да в стойку-то не вставайте! Расслабьтесь, жива она. Я ей первую помощь оказал, «Скорую» сразу вызвал, девчонку увезли. Я с ней поехал. Струхнул малость. Думал, как бы не двинула кони. Кровищи натекло море, пока я ее ловил по салону, чтобы успокоить. В психушке она сейчас отдыхает, в той самой, куда меня вчера доставили. Можете проверить. Зовут Кира Мирамонова, двадцатого декабря поступила.

– Во сколько?

– Вечером. Часов шесть было, может, полседьмого. Я на часы не смотрел, не до этого было. Короче, я в больнице до ночи проторчал, переживал за дуру. Потом врачи сказали, что нормалек, переводят в другое отделение. Я домой поехал. В смысле, в гараж. У нас на следующий день выступление планировалось, а микроавтобус весь в кровище. Попытался отмыть – ни фига. В ковролин все впиталось насмерть. Я отодрал его и на пустыре сжег, салон отмыл.

– Мы в салоне нож нашли. Это тот самый нож, которым Мирамонова себе вены вскрыла?

– Ну да. Этот нож она притащила. Честно, я не знал, что с ним делать. Сунул под коврик в салон, думал, может, Кире верну, когда она из дурки выйдет.

– Ну хорошо, а почему ты друзьям ничего не сказал? Они вчера в ступор впали, когда про кровь узнали.

– Мирамонова умоляла не говорить. Она Крысиная девка на самом деле.

– Какая? – не понял Трофимов.

– Не какая, а чья. Ударника нашего – Крыса. Кира с ним встречается, а по мне сохнет. Я сдуру переспал с ней один раз. Давно дело было, теперь эта овца никак не угомонится, а мне отличного ударника терять не хочется. Короче, держу оборону, – усмехнулся Бес. – Только не думал, что Кира мне такую жесть устроит под Новый год.

– По этому поводу ты решил запереться в гараже и помедитировать над смыслом бытия несколько дней? – спросил Веня.

– Обещайте, что Таточке ничего не скажете! – забеспокоился Баринов.

– Что я должен ей не сказать? – поинтересовался Трофимов.

– Я так понимаю, вы алиби мое проверяете. Так вот, не один я медитировал, с Сюзанной. Надо было как-то стресс снять, вот и вызвал.

– Ты чего, с проституткой был? – удивился Веня.

– Ну да. Хорошая девочка. Могу телефончик дать, – предложил миротворец.

– Давай, – попросил Трофимов, приготовился записывать, взглянул на Беса, который с интересом на него смотрел, и буркнул: – Алиби твое проверять буду. Я с проститутками не сплю. Жена меня вполне устраивает.

– Везет! А я Таточку люблю, но приходится искать плотское удовлетворение на стороне, – вздохнул Баринов. – Маленькая она у меня еще и слишком… возвышенная, что ли. Не могу, короче, вот и приходится шлюх снимать. Спать с проституткой – это ведь не измена, – философски заключил Бес и продиктовал Трофимову номер Сюзанны.

Через час Веня входил в кабинет Зотовой с полным отчетом о проделанной работе. Следом ввалился Жданов, который, судя по сосредоточенному выражению лица, тоже что-то нарыл. Елена Петровна сладко спала за столом, положив голову на папку с протоколами. Мужчины молча застыли у стола, озадаченно глядя на следователя по особо важным делам.

Трофимов тактично покашлял.

– Экспертиза шмоток пришла, – тихо доложил Жданов.

– А я таки прорвался к нашему миротворцу, – порадовал спящую Зотову Трофимов.

Елена Петровна оторвала щеку от папки, посмотрела на них невидящим взором и снова легла вздремнуть. Трофимов вздохнул, включил чайник, сделал кофе и поставил чашку на стол, перед носом Елены Петровны в надежде, что запах кофе, как в рекламном ролике, пробудит Елену Петровну к жизни. Не вышло. Зотову разбудил телефон.

– Гаврюша звонил. Торопит с делом, – как ни в чем не бывало доложила Елена Петровна, отхлебнула кофейку и поинтересовалась, порадуют ли они ее новой информацией.

– Я с миротворцем переговорил, – повторил новость уже не спящей Зотовой Трофимов. – Непричастен друг Трушиной к убийству Колесниченко никаким боком. Мы ложную версию рассматривали.

– Откуда в таком случае кровища в микроавтобусе? – поинтересовалась Елена Петровна, хлебнув кофейку. Веня пересказал беседу с Бариновым.

– Зачем он нож под сиденье в машине засунул и почему ничего не сказал друзьям? – спросила Елена Петровна.

– Не знал, что с ним делать. Протер тряпкой и под сиденье засунул. Соратники по группе ничего об этом не знают. Бес не сказал никому, потому что эта коза – подруга одного из участников группы и умоляла ничего никому не говорить. Я вам еще больше скажу: медитировал Бес не один, а со знакомой проституткой, которая подтвердила его алиби. Таню миротворец наш любит, но так боготворит, что не может трахнуть.

– Веня! – пожурила Зотова.

– Пардон, не может вступить с ней в интимную связь по причине духовной возвышенности возлюбленной. Это он так говорит. А по мне, Бес банально боится попасть под статью за связь с несовершеннолетней или нарваться на разборки с отцом Трушиной. В общем, все очень запущено!

– Как раз наоборот – клубок распутывается, – сказала Зотова. – Во всяком случае, теперь мы точно знаем, что миротворец непричастен к убийству Колесниченко, и смело можем вычеркнуть его из списка подозреваемых. У тебя что, Андрюша?

– Пришел результат экспертизы одежды Колесниченко. Короче, кровь на одежде совпадает с группой крови жертвы. Кровь на ее одежду попала после смерти Колесниченко. Я полагаю, что одежду сняли с живой девушки и держали отдельно. Возможно, упаковывали во что-то, чтобы не испачкалась. Либо почистили тщательно, прежде чем надеть на труп. На одежде нет следов бензина или машинного масла. Ничего, что говорит о том, что тело перевозили в машине, но есть микрочастицы талька.

– В пакеты для мусора запаковывали тело перед тем, как погрузить в автомобиль, – предположил Трофимов.

– Вам не кажется, что преступник слишком аккуратен для человека с психическим отклонением? – заметила Зотова.

– Психи бывают патологически аккуратны, – вставил слово Жданов, хлебнув кофейку. – Я знал одного шизика, который постоянно мыл руки. Чуть до костей не смылил!

– Сомневаюсь, что это наш случай, – возразила Зотова. – Я все больше склоняюсь к тому, что у преступника нет психического расстройства. Слишком тщательно он все делает.

Елена Петровна придвинула к себе экспертное заключение и снова пробежала глазами текст:

– А это что за ерунда? Пятно на рукаве пальто. По составу идентично высококачественному рыбьему клею. – Елена Петровна посмотрела на Жданова и перевела взгляд на Трофимова.

– Рыбий клей значит, что… Убитая испачкалась в рыбьем клее, – философски заключил Веня, выдержал паузу и заржал.

– Трофимов, я как выговор тебе сейчас впаяю! – разозлилась Зотова.

– Что, теперь и пошутить нельзя? – обиделся Веня.

Жданов достал из кармана блокнот:

– Я тут выписал общую информацию. Рыбий клей считается самым лучшим из животных клеев. Применяется в деревообрабатывающей и текстильной промышленности, а также в виноделии для осветления жидкостей.

– Может, Колесниченко держали где-нибудь в винном погребе? – предположил Трофимов.

– Погоди, дай закончить, – перебил Жданов. – Еще рыбий клей применяется в иконописи и реставрационных работах. Его добавляют в грунт мастера-позолотчики.

– Стоп! В грунт, ты сказал? – уточнила Зотова и застучала по клавишам компьютера. – Смотрите, рыбий клей и в грунтовке холстов для живописи применяется.

– И что? – не понял Трофимов.

– А то, что художник Юлиан Дербеш – родственник Колесниченко, вот что, – сказала Елена Петровна и почесала ручкой лоб. – Дербеш – это псевдоним, а настоящее его имя – Юрий Колесниченко.

– Во блин, – почесал затылок Жданов. – Брат?

– Троюродный.

– Ого! – вытаращил глаза Трофимов.

– Не огокай, а информацию дополнительную по нему собирай. Это еще не все. Дербеш – коммерческий проект Василисы Берн. Сама прима меня уверяет, что Колесниченко с братом не общались и делить им нечего.

– Кроме наставницы, – уловил мысль следователя Жданов.

– Ты умница, Жданов! Дербеш мог узнать, что Колесниченко подписывает контракт с Большим театром, и взревновать свою кузину к будущей славе.

– Испугаться, что она его обскачет, и уничтожить угрозу, – заключил Трофимов.

– Что-то мне захотелось вживую поглядеть на его художественное творчество.

– У вас на лбу тоже художественное творчество, – сказал Жданов. Елена Петровна посмотрелась в графин, который стоял на столе, и выругалась. Весь лобешник был разрисован шариковой ручкой, сама себя украсила.

Елена Петровна послюнявила палец и попыталась оттереть «рисунки майя». Жданов смотрел на это и чудовищно морщился.

Трофимов пересел за компьютер и набрал в поисковике «Юлиан Дербеш».

– Записывайте адрес галереи, где художник выставляется, и его мастерской, – деловито сказал он, сам переписал адреса в блокнот и передал Елене Петровне листок.

– Я потом домой, спать, – сказала Зотова, допила кофе и набросила шубку. – А вы работайте. По подруге Колесниченко где информация?

– Жду ответ на свой запрос из Питера, – виновато сказал Трофимов и помахал Елене Петровне рукой.

Глава 20

Гениальная мазня

«Удивительно, что в центре города еще сохранились такие дома, снаружи и изнутри похожие на декорации из фильмов ужасов», – размышляла Елена Петровна, поднимаясь на последний этаж старого заброшенного дома. Было всего четыре часа, но уже стемнело. В полумраке лестничных пролетов различались кованые перила, мраморные ступени и проемы дверей. Здесь жило эхо и творил свои шедевры модный художник Юлиан Дербеш – «продукт нового времени», открытый для мира бывшей примой балета Василисой Берн. Галерея работ художника совсем Елену Петровну не вдохновила, поэтому она отправилась по адресу его мастерской.

Елена Петровна отдышалась и позвонила в дверь. Судя по тому, что трели она не услышала, звонок не работал. Зотова интеллигентно постучала, но ответа не последовало. Она прислушалась. Из глубины мастерской доносилась музыка. «Концерт для скрипки с оркестром Чайковского», – опознала Зотова, постучала еще раз и толкнула дверь, которая оказалась незапертой. Елена Петровна заглянула в прихожую. Мастерская была скрыта за тяжелыми бархатными гардинами. Зотова осторожно отодвинула полотно.

Дербеш стоял к Елене Петровне спиной и с увлечением писал картину. На полотне была изображена обнаженная полная девушка с распущенными волосами, стоящая на коленях. Ее голову украшал терновый венец, и кровь катилась по прелестному лицу. Глаза девушки были с мольбой обращены к небу, ладони сложены у груди. Зрелище впечатляло.

Зотова подошла ближе, чтобы как следует рассмотреть полотно, и заметила молоденькую натурщицу, которая позировала в неглиже на огромной кровати с балдахином.

Почувствовав неловкость, Елена Петровна попятилась назад и скрылась за тяжелой гардиной.

– Долго еще? – прозвучал юный голосок. – Я хочу тебя!

– Потерпи, – с некоторым раздражением сказал Юлиан.

– Тогда расскажи мне про смерть.

– Все, что кажется смертным, есть лишь оболочка. Жизнь бессмертна, и тело – это только чехол, который придает ей видимую смертность, когда дыхание становится неактивным, – так говорил индийский мистик и музыкант Хидаят Инаят Хан. Смерть – это переход в другое измерение. – Голос Дербеша смягчился. – Она соединит наши души навечно. Ты хочешь этого, Алиса?

– Да… Я очень хочу. Я давно об этом мечтаю…

– Я знаю. Я понял это, как только заглянул в твои глаза. Осталось немного потерпеть, милая. Все будет так, как ты хотела! Сразу после ударов курантов дверь откроется, и мы войдем в нее вместе, взявшись за руки. Я обещаю тебе невероятное путешествие.

– Юлик, как я этого хочу! Я так устала! Я хочу покоя и вечности. А вдруг не получится? – обеспокоенно спросила девушка. – Маман Новый год собралась в балетной школе справлять. Ей, кроме этой школы, ничего не нужно. Даже дочь родная.

– Алиса, ну зачем ты так? – мягко возразил художник. – Василиса Андреевна тебя любит.

– Она только балет любит! – с ненавистью сказала девушка. – Она возится со своими балеринами с утра до вечера, а меня в упор не видит. Я вообще удивляюсь, что мама вдруг обратила на меня внимание. Рисунками моими заинтересовалась, на занятия к тебе определила. Я с детства просила отдать меня в художественную школу, но мама упорно пыталась сделать из меня великую балерину. Как я ненавидела эти занятия! Ты не поверишь! Я стала втихаря есть по ночам калорийную пищу и поправилась. Я добилась того, что она от меня отвязалась! Но я знаю – мама меня презирает. Я гадкий утенок в лебединой стае. Я себя ненавижу и ее, она сделала меня такой. Не могу больше! Не хочу! – жестко сказала девушка.

– Иди ко мне!

По полу прошлепали босые ноги.

– Я еще не закончил, но можешь посмотреть. Ты не гадкий утенок, ты прекрасна! Это ты, Алиса. Твоя душа.

– Боже мой… – с восхищением прошептала девушка. – Боже мой… Моя душа… Она твоя, Юлиан. Я дарю ее тебе.

В кармане Зотовой завибрировал мобильный. Она чертыхнулась и высунулась из-за занавески. Алиса вскрикнула, обмоталась простыней и унеслась наверх по лестнице, путаясь в импровизированном одеянии.

– Простите, я стучала, – неловко покашляла Елена Петровна, ругая себя, что была так неосторожна. Телефон продолжал трезвонить. Звонил Трофимов, она извинилась и ответила на звонок.

– Леночка Петровна! Пришел ответ на запрос из Питера. Подруга Колесниченко, к сожалению, помочь нам ничем не сможет. Юлия Дербенева год назад умерла. Ничего криминального – в родах умерла. Ребенок тоже умер. У меня все, – сказал Трофимов и отключился. Зотова сунула телефон в карман и кивнула на картину.

– Красивая работа, – добавила она, чтобы разрядить обстановку, но атмосфера, напротив, накалилась.

Дербеш закрыл картину белой тканью и окинул Зотову убийственным взглядом, желваки на его скулах играли. «Сейчас кистью заколет или даст по башке мольбертом», – подумала Елена Петровна, с интересом разглядывая Дербеша вблизи. Теперь ей стало понятно, почему Берн выбрала Юлиана в качестве протеже для своего коммерческого проекта. Такого красавчика можно и без таланта раскрутить! Дербеш был похож на капризного и печального ангела. В его голубых глазах, которые в данный момент смотрели на Елену Петровну с ненавистью, отражалась какая-то внутренняя ранимость и надломленность. Божественная красота Дербеша и это сочетание, несомненно, привлекали к его персоне поклонниц. Впрочем, талант у художника был несомненный, только почему-то Дербеш тщательно скрывал его ото всех. В его прочих работах не было ни огня, ни души, ни глубины – обычная мазня на потребу толпы.

Судя по фотографиям в деле, Вероника Колесниченко не обладала ни особой красотой, ни внутренним очарованием брата, она была совсем другой, жесткой и упорной девушкой, готовой идти к славе по головам. Возможно, поэтому между братом и сестрой не сложились доверительные отношения.

Юлиан неожиданно смягчился, вероятно, оценил стоимость ее шиншилловой шубки.

– Вы пришли сделать заказ? – мягко поинтересовался он.

– Да, я хочу портрет, – улыбнулась Елена Петровна, решив воспользоваться ситуацией и пока не выдавать себя.

– Простите, я сейчас заказов не беру, очень много работы, – улыбнулся в ответ художник. – Однако после Нового года я к вашим услугам. Приходите после праздников или визитку оставьте, я вам позвоню, как только освобожусь.

– Как жаль… Раз нельзя написать портрет, я хотела бы выбрать готовое полотно. Хочу подарить картину мужу на Новый год, он ваш горячий поклонник. Я была в галерее, но там нет того, что бы я хотела.

– Проходите, выбирайте, – предложил Дербеш. – Какая тема вас интересует?

– Мне бы хотелось что-нибудь на библейскую тему.

– Простите, я не пишу на библейские темы, – неожиданно резко ответил Дербеш.

– Почему вы меня обманываете? – состроила из себя капризную дуру Елена Петровна, подошла к мольберту и сорвала ткань: – А это что, по-вашему? Я хочу эту картину!

– Эта картина не продается, – со скрытой угрозой сказал Дербеш, вырвал у Зотовой ткань и вновь закрыл мольберт.

– Я хорошо заплачу! Продайте мне эту картину, – настаивала Зотова.

Неожиданно Дербеш попер на нее грудью:

– Как я вас всех ненавижу! Богатенькие бесцеремонные ублюдки! Вы думаете, за деньги все можно купить? Даже душу мою! Не выйдет! Она не продается! Убирайся отсюда, сука!

Елена Петровна попятилась назад, теперь она верила Берн, что у Дербеша глубокая депрессия. Иначе как еще воспринять это внезапное бешенство?

– Юля, пожалуйста, не надо! – заверещала Алиса и бросилась вниз по лестнице. Она уже оделась и привела себя в порядок.

«Юля… Юлиан Дербеш – Юлия Дербенева. Юля – Юлиан, Дербеш – Дербенева», – ошарашенно подумала Зотова. Вот она – ассоциация, которая с самого начала расследования крутилась в голове! В памяти всплыл рассказ Тани Трушиной про то, что Вероника со своей подругой Юлей погуливали вместе. Не к братику ли Колесниченко они бегали расслабляться?

Дербеш ее не слышал, он схватил Елену Петровну за воротник шубки и начал выпихивать из мастерской. Елена Петровна не любила подобного фамильярного обращения. В конце концов, ничего плохого художнику она не сделала, просто попросила продать талантливо написанную картину. Поэтому Зотова сжала руку в кулак, размахнулась и дала Дербешу в глаз. Юлиан охнул и осел на пол, осоловело хлопая одним глазом – второй не открывался. Алиса молча бросилась к художнику и встала рядом с ним на колени.

– Извини, – пожала плечами Елена Петровна, сунув руку в карман. – Непроизвольно вышло. Не люблю, когда меня пихают!

– Да ничего, – шмыгнул носом художник, ощупывая опухающий глаз. – Это вы меня извините. Переработал, наверное. Вот и замкнуло. – Юлиан живописно покрутил пальцем у виска.

– Бывает! Лед у вас есть? Или холодное что-нибудь? – спросила Зотова у Алисы, которая уставилась на нее во все глаза.

– Принеси, пожалуйста, лед из холодильника, – попросил Дербеш. – А то глаз сильно распухнет.

Алиса кивнула и унеслась в другую комнату. Кажется, дочка Берн реагировала только на команды Юлиана.

– Хорошая девушка, – заметила Зотова.

– Да… – кивнул Юлиан. – Алиса вдохновляет меня своей непорочностью и чистотой. Картину я пишу ей в подарок. Алиса слишком неуверена в себе. Картина – своего рода психотерапия, поэтому эта работа не продается, – внезапно разоткровенничался художник.

– Юля Дербенева вас тоже вдохновляла своей непорочностью и чистотой? – поинтересовалась Елена Петровна и поняла, что попала в точку.

Юлиан не ответил, но она видела, какими больными стали его глаза и как побледнело лицо. Дербеш с трудом поднялся с пола, отвернулся, постоял ссутулившись некоторое время, размышляя о чем-то и пытаясь прийти в себя, обернулся.

– Вы не заказчица, – тихо сказал он.

– Угадал, я твоя совесть, – сказала Зотова и показала служебное удостоверение. – Поговорим?

Вернулась Алиса, засуетилась около Юлиана, пытаясь пристроить ему на глаз лед, завернутый в полотенце.

– Милая, иди домой, – ласково попросил художник, забрал у нее кулек и поцеловал Алису в лоб. Девушка замерла, испуганно глядя то на Дербеша, то на Елену Петровну.

– Что-то случилось? – робко спросила она.

– Все хорошо, Алиса. Иди, пожалуйста, домой, – настойчиво попросил Юлиан. – Нам надо с…

Дербеш запнулся, глядя на следователя.

– Елена Петровна Зотова, – уточнила женщина.

– Нам надо с госпожой Зотовой обсудить будущий заказ. Это долго, а время позднее. Твоя мама будет волноваться. Я тебе позвоню, милая!

Алиса постояла некоторое время в нерешительности, кивнула и пошла к выходу. Дербеш вышел в прихожую ее проводить, затем вернулся, постоял некоторое время, сложив руки на груди и разглядывая Зотову.

– Присаживайтесь, – кивнул он с усмешкой на широкую кровать с балдахином. – Я сейчас вернусь.

Художник исчез. Елена Петровна сняла шубу, плюхнулась на ложе и глубоко утонула попой в матрасе. Совершенно очевидно, что Юлиан нарочно предложил ей присесть на кровать, чтобы она почувствовала себя дурой. Во всяком случае, выражение лица у нее в данный момент было совершенно точно идиотское. Кровать с розовым балдахином. Какая пошлость!

Художник вернулся, держа в руке какую-то картину. Дербеш встал напротив Зотовой и повернул картину к ней. Сердце в груди Елены Петровны стукнулось о ребра. На полотне была изображена обнаженная белокурая девушка с демоническими крыльями.

– Это она. Моя Юля, – сказал Дербеш, пристально глядя Зотовой в глаза.

– Вы ее любили?

– Почему любил? Я и сейчас ее люблю, – сказал Юлиан, повесил картину на стену и отошел на несколько шагов, любуясь своей работой одним глазом, к другому он прижимал полотенце со льдом. Зотова тоже встала и подошла ближе.

– Прекрасная работа, – похвалила она. – Вас Вероника познакомила?

– Да. Я только приехал в Москву. У меня были сбережения. Вообще-то я художник-реставратор, фрески восстанавливал в храмах. Картины тоже писал, но их никто не покупал. Я скопил денег на реставрациях и поперся Москву завоевывать. Решил, что меня в столице обязательно оценят. Снял роскошную квартиру на Арбате. Мне казалось, что именно так надо начинать великое восхождение. Пару моих картин действительно взяли в одну из галерей и выставили на продажу. Заплатили шестьсот долларов, бешеные для меня деньги. – Юлиан усмехнулся, прошел к своему царскому ложу и сел. Зотова последовала его примеру и снова провалилась в матрас. Юлиан снял с глаза лед. Припухлость немного прошла, и он смог открыть веко. – Я познакомился с местными художниками, они меня приняли, и началась одна большая пьянка. А картины мои больше не покупали! Я подрабатывал карикатуристом и очень скучал по дому.

– Поэтому вы разыскали сестру?

– Веронику? Нет, не поэтому. Меня ее мать просила передать ей посылку и телефон дала. Вот я и позвонил. Так бы, наверное, не стал. Мы с Вероникой были совсем чужими. Сестру в балетную школу определили, когда она была еще ребенком, я ее почти не знал. Да и семьи наши практически не общались. Я родственник по линии отца Вероники. Когда он умер, ее мать повторно выскочила замуж. Мужик оказался, мягко говоря, не слишком приятным человеком, и наши родственные отношения сошли на нет. Это мой отец инициатором выступил, позвонил Вероникиной маме и спросил, не надо ли что-нибудь дочке передать. А я что? Мне же не сложно! Приехал, устроился, позвонил Веронике, спросил, куда подвезти. Она обрадовалась, сказала, что сама за посылкой заедет, и приехала с подругой. Я тогда находился в постоянном пьяном угаре и накумаренный был по полной программе. И вдруг вижу среди тумана – солнце. Влюбился сразу! Только Юля оказалась не солнцем, а обратной стороной луны. Она внешне светилась, а в душе такие страсти бушевали… У нас начался безумный роман. Месяц счастья! А потом у меня вдруг резко кончились деньги, и меня вышвырнули из квартиры. Друзья-художники куда-то сразу испарились, и я остался один на улице. Пару недель жил на вокзале, днем подрабатывал тем, что рисовал шаржи в переходе. Юля мне звонила несколько раз, но я не мог ответить на звонок – мне было стыдно: она – талантливая балерина, а я – бродяга-неудачник. Потом я набрался смелости и позвонил Веронике, чтобы узнать, как Юля. Она начала орать, что я сволочь и тварь, разбил жизнь ее подруге. Юля ждет ребенка, за это ее отчислили из балетной школы. Она сказала, что я больше ей не брат, а Юля – не подруга, чтобы мы шли к черту со своей любовью и чтобы я забыл номер ее телефона. Вероника оказалась трусливой сукой, она страшно боялась, что и ее отчислят заодно с Юлей. Единственное, что мне удалось выяснить у сестры, – адрес Юли. Я поехал туда, но Юля там уже не жила. Дозвониться тоже не получилось – она сменила номер телефона. Я поехал в балетную школу, прямо к Василисе Андреевне, стал умолять дать новый адрес Юли. Сказал, что готов нести ответственность за ребенка, женюсь на Юле и люблю ее. Берн мне сказала, что Юля меня больше не любит, она сделала аборт, уехала в Питер с родителями и просила ее не беспокоить. Василиса ясно дала мне понять, что родители Юли меня посадят, если я объявлюсь рядом с их дочерью. Берн была так убедительна… Она это умеет. – Глаза Дербеша снова потемнели. Кажется, он ненавидел свою наставницу. – Я был раздавлен, и Берн неожиданно помогла мне. Утешила, сняла жилье и стала меня продвигать. Василиса диктовала мне, как жить, как себя вести, что говорить прессе, как одеваться и какие картины писать. Очень быстро я стал модным художником Юлианом Дербешем. Только пишу я теперь не картины, а дерьмо на потребу толпе. Самое ужасное, что это дерьмо покупают!

– Вы себе в честь Юли придумали псевдоним?

Юлиан улыбнулся:

– Да, в честь Юли. Это единственное, что Василиса Андреевна позволила мне выбрать самому. Вероятно, потому, что фамилия Дербеш немного созвучна с Берн. Я не знал, что Юля решила родить, не знал, что она меня не разлюбила и поэтому решила оставить ребенка. До самой последней минуты она любила меня. Если бы я знал! Господи, если бы я знал!

– Вам Вероника об этом рассказала?

– Нет, с Вероникой мы больше не общались. Она оказалась подлой сукой. Так тряслась за свою шкуру, что Юлю предала, отреклась от нее. Мерзкая дрянь! Мне стыдно, что она моя сестра. Когда Юля умерла, мне позвонила ее мать и все рассказала. Она корила себя, что не позволила нам быть вместе. Вы даже представить себе не можете, что я в тот момент испытал. Вдруг, если бы я был рядом, Юля не умерла? – Дербеш посмотрел Елене Петровне в глаза. Она не выдержала и отвела взгляд. Ответить ей было решительно нечего.

– Вы знаете, что вашу сестру убили?

– Что? – вздрогнул Юлиан.

– Вашу сестру Веронику убили, – повторила Зотова.

– Да, я знаю, – торопливо кивнул художник и вздохнул. – Мне родители сказали. Я позвонил матери Вероники, чтобы выразить свои соболезнования. Она тяжело переживает смерть дочери. Я предложил свою помощь, но она сказала, что Василиса Андреевна похороны полностью взяла на себя… Поэтому я не вмешивался в процесс. Василиса от меня скрывает смерть сестры. Боится, что я впаду в депрессивное состояние и выкину какой-нибудь фортель. Глупо, правда? Берн не понимает, что я давно мертв. С тех пор, как узнал, что Юли больше нет. Господи, простите, – словно опомнившись, поморщился Юлиан. – Сам не знаю, почему я вам все это рассказываю!

Юлиан замолчал, рассеянно рассматривая свои руки.

– Вы холсты сами готовите к работе? – поинтересовалась Зотова.

Дербеш с недоумением на нее посмотрел:

– А кто должен за меня это делать? Папа Карло?

– Может, в магазине покупаете? Насколько я знаю, готовить холст для работы очень сложно.

– Какая глупость! Что сложного? Проклеиваешь холст, сушишь, шлифуешь, проклеиваешь, сушишь, шлифуешь, грунтуешь, сушишь… Слушайте, зачем вам это? – рассмеялся художник. – Решили на досуге живописью заняться?

– Досуга у меня с такой сумасшедшей работой нет. Я даже поесть не успеваю. Просто я любопытная. Проклеиваешь? Чем проклеиваешь? – состроила из себя в очередной раз дуру Зотова.

– Клеевым раствором, – сдержанно пояснил Дербеш, окинул Зотову снисходительным взглядом и улыбнулся: – Вам написать рецептик?

– А что, они разные бывают? Я слышала, что применяют обычный столярный клей.

– Применяют, но лучше рыбий клей. На его основе готовят клеевой раствор.

– Вам что, совсем не жалко, что вашу сестру убили?

Дербеш с недоумением посмотрел на Зотову:

– Какие странные вопросы вы задаете! То про грунтовку холстов, то про смерть моей троюродной сестры. Я понял, что вы пришли из-за убийства Вероники. Проверяете версии свои, да? Конечно, я сожалею, что Веронику убили, но плакать по ней не буду и на похороны не пойду. Сомневаюсь, что Веронике этого хотелось бы.

– Почему вы так считаете?

– Я же объяснил: Вероника прямо заявила мне, что я больше ей не брат, и отправила меня к черту. Так вот, я с тех пор в аду и обитаю.

– У вас есть подозрения, кто убил вашу сестру?

– Вероника сама себя убила, – сказал Дербеш. – Она таким человеком была, притягивала к себе людскую злость, скандалы и негатив.

– Вероника собирала репродукции ваших работ, – сказала Зотова.

Дербеш изумленно вскинул брови.

– Правда? Странно… Неужели завидовала? – усмехнулся он, и Елена Петровна подумала, что Дербеш очень проницательный человек.

– Берн знает, что вы спите с ее дочерью?

Дербеш заволновался, но быстро взял себя в руки:

– У вас слишком богатое воображение! Я не сплю со своими натурщицами и ученицами. Я просто очень хорошо к Алисе отношусь, как к сестре. Извините, мне работать надо. Вас проводить или сами дорогу найдете? – бесцеремонно спросил он.

– Обидите Алису, я лично вам голову откручу, – мило улыбнулась Елена Петровна и направилась к выходу.

– Вы дура и ничего не понимаете! – крикнул ей вслед художник. Елене Петровне хотелось сложить руку в кулак и продемонстрировать Юлиану средний палец, но она лишь кокетливо махнула ему рукой.

* * *

Зотова вышла на улицу и посмотрела на окна мастерской. Кажется, она нашла Шутника. Устраивая свою дочь на занятия к Дербешу, Берн вряд ли предполагала, что протеже отплатит ей такой монетой. Мало того что спит с ее дочерью, он забивает в ее голову опасные идеи!

Из подслушанного диалога стало понято, что Юлиан задумал нечто ужасное. Он явно склонял девочку к самоубийству, подталкивал ее к этому страшному шагу. Судя по всему, дочь Берн к нему уже готова. Алиса сказала Дербешу, что давно мечтает об этом. Какая прелесть! Дербешу даже делать ничего не придется. Алиса сама все сделает за него. Неужели он так ненавидит свою наставницу, которая сделала из неизвестного брянского художника столичную звезду? Мстит за то, что Берн лишила его надежды быть рядом с любимой? Готов отобрать у нее любимую дочь? За что? Юлиан уверен, что, если бы он нашел Юлю, она бы не умерла. Он – сумасшедший псих.

Зачем Василисе надо было врать Дербешу о том, что Юля сделала аборт и больше его не любит? Сговор с родителями? Или желание иметь контроль над красавцем художником, на которого она решила сделать ставку?

Как бы там ни было, Берн все меньше нравилась Елене Петровне. Она – жесткая и расчетливая стерва. Понятно, почему и фавориткой Берн выбрала подобную себе – Веронику Колесниченко.

Удивительно, что Дербеш даже не пытается скрыть, что ненавидел сестру. Вероника в его глазах предательница, она предала Юлю, а потом заняла место Дербеневой. «Обратная сторона луны» – так Дербеш называл свою любовь. Не поэтому ли он символично наградил крыльями падшего ангела Юлю Дербеневу на своей картине? И так чудовищно оборвал крылья у своей сестры, которая, возможно, по его мнению, незаслуженно заняла ее место?

Размышляя о преступлении и вероятной логике убийцы, Зотова чувствовала холод в душе. Возможно, отказ Колесниченко от подруги в тяжелой ситуации не самый благовидный поступок, но разве у Вероники нет оправдания? Имела она право испугаться? Веронике было всего лишь пятнадцать лет! Девочка росла в жесточайших условиях конкуренции, без любящих родителей. В отличие от Юли, чьи родители переехали в Москву, чтобы быть рядом с любимой дочерью. Конечно, Колесниченко смертельно боялась лишиться возможности добиться в этой жизни успеха. Балетная школа, возможно, казалась Веронике единственным шансом удержаться на плаву и не вернуться назад, в дом к ненавистному отчиму и матери, у которой другая семья.

Глядя на печального ангела Дербеша, с трудом верилось, что он способен на такое жестокое убийство, но подслушанный разговор и беседа с Юлианом с глазу на глаз говорили об обратном. Она чувствовала, что в нем живет ярость.

Задушив в себе талант живописца, Дербеш в полной мере реализовал в преступлении свой творческий креатив. Однако оставалась масса вопросов. Если убийца – Дербеш, то почему художник приволок именно к ее двери бутафорские демонические крылья? Что скрывает от нее Василиса Берн? Зотова надеялась, что информация, которой прима владеет, прольет свет на убийства Вероники Колесниченко и несчастного сантехника, который, судя по всему, просто оказался не в том месте и не в то время.

Однако теперь прояснился еще один серый момент в деле. Елена Петровна поняла, почему Василиса Берн молчит и просит ее не трогать до следующего года: она знает о планах Алисы. Ведь не случайно Берн при первой встрече сказала, что у нее проблемы с дочерью. Василиса боится лишиться возможности оберегать дочь, но вряд ли подозревает, что творит за ее спиной собственный «продукт нового времени».

Устроив Алису на занятия к Юлиану, Берн, возможно, пыталась переключить дочь с мыслей о смерти на творчество. И попала из огня да в полымя! Вместо того чтобы благотворно влиять на Алису и погружать ее в мир искусства, Юлиан внушает ей, что смерть – это прекрасно, и подстегивает к этому чудовищному шагу. Кошмар! Бедная девочка! Зотова видела, какими глазами Алиса смотрела на Юлиана. Совершенно очевидно, что она влюблена в художника по уши. Даже Берн ей говорила, что Алиса увлечена Дербешем.

Елена Петровна не верила, что успешный художник наложит на себя руки на пике карьеры вместе с глупой девчонкой, которая явно романтизирует смерть. Хотел бы – убил себя, когда узнал о смерти Юли Дербеневой. Значит, Юлиан хочет убить дочь свой наставницы. И случится это в новогоднюю ночь в балетной школе. Сейчас он с воодушевлением пишет ее предсмертный портрет на память.

«Придется испортить Новый год прекрасной Василисе Берн. Юлиана надо брать на месте преступления», – подумала Зотова и потопала в сторону метро. Через полчаса она стояла у подъезда собственного дома и ошарашенно смотрела на окна своей квартиры, за стеклами которой мельтешили рабочие, и ругала себя нехорошими словами. В метро у Елены Петровны включился автопилот, и она совершенно забыла, что живет у Варламова.

– Вот корова! – выругалась Елена Петровна, уселась на лавку рядом с подъездом и смахнула слезу. Бедная она, несчастная, бездомная, замученная. От усталости кружилась голова, гудели ноги и ныла спина.

Ехать куда-либо не было никаких сил, и Елена Петровна полезла в карман за телефоном.

Глава 21

Засада

– Ну и горазда ты спать, голубушка! Вставай, Новый год проспишь, – рассмеялся Варламов и чмокнул Елену Петровну в лоб. В спальне запахло кофе и мандаринами. Зотова открыла глаза и улыбнулась. Какое счастье, что на свете существуют выходные! Второй день подряд Иван ее ублажал и баловал, как ребенка. В теле чувствовались приятная легкость и расслабленность, а еще счастье. Все два дня она вела лежачий образ жизни.

– Сколько времени? – поинтересовалась она.

– Час дня, – взглянув на наручные часы, сказал Иван Аркадьевич, установил на кровати поднос и присел рядом с Еленой Петровной, аккуратно заложив ей прядку волос за ушко. Зотова оглядела поднос: чашка с кофе, апельсиновый сок, фрукты, два бутерброда с красной икрой, круассаны и джем. Даже мандарин Варламов для нее почистил! Интересно, когда она за него замуж выйдет, он так же будет ей в постель кофе таскать? Или самой придется?

– Опять царский завтрак, – улыбнулась она, с удовольствием сделала глоток кофе, сунула дольку мандарина в рот и игриво посмотрела на Ивана Аркадьевича. В теле чувствовалась приятная легкость. После отравления у нее вдруг изменились пищевые пристрастия, есть ей почти не хотелось, а когда хотелось, тянуло на витамины. Кажется, она поняла причину своего стремительного похудения. Никакой мистики в ее стройности не было, она банально перестала жрать пельмени, макароны, бутерброды и сладкое в промышленных масштабах. А еще она влюбилась заново, что тоже чудесным образом сказывается на внешности и фигуре. – Смотри, избалуешь меня! Стану капризной и вредной стервой.

– Я обожаю капризных и вредных стерв и обязуюсь стараться пуще прежнего, чтобы тебя ублажить, – улыбнулся Варламов. – Ладно, ешь, и пойдем елку наряжать. Я с утра сегодня такую красавицу купил! Но без тебя мне не справиться.

Елена Петровна допила кофе, съела бутерброд с икрой, вылезла из постели и подошла к зеркалу. Из отражения на нее смотрела стройная, помолодевшая лет на десять счастливая тетка в элегантной нежно-голубой шелковой сорочке с ручной вышивкой. «Вот что делает с человеком сон, любовь и диета», – подумала она. За неделю Елена Петровна похудела так сильно, что перестала узнавать себя.

Зотова набросила халатик, такой же прелестный, как и сорочка, и вышла в гостиную. По телевизору шел фильм «Ирония судьбы». Варламов крутился вокруг елки, обматывая зеленые ветви гирляндой разноцветных лампочек.

Режиссер не обманул, елка была необыкновенной – пушистой, с длинными голубоватыми иголками. Сразу видно – европейка. Она совсем не походила на криволапых лысых уродок, которыми завалены все рынки Москвы. Просто невероятно, почему именно в России, где новогодние традиции очень сильны, где много лесов и питомников, выращивают такие чудовища. Европейка росла прямо из кадки с землей. Зотовой нравилась эта чудесная европейская традиция – сохранять елкам после праздника жизнь, а не гробить ради одного дня в году целые лесные угодья. Трупы елок, разбросанные повсюду после новогодних праздников и груженные в грузовики, Елену Петровну всегда расстраивали.

– Я купил два килограмма шоколадных конфет, – деловито сказал Иван Аркадьевич и вручил ей кулек с «Мишками на Севере», «Красными Шапочками», «Грильяжем» и «Петушками». Зотова тут же залезла в пакет, достала одну конфету, развернула фантик и сунула ее за щеку. – Давай конфетами украсим, как в детстве!

– А звезды на макушку у тебя нет? – рассмеялась Елена Петровна, заметив на полу рядом с елкой картонную коробку с мишурой и елочными игрушками. Она присела рядом с коробкой и достала розовую шишку, словно припорошенную снегом.

– Надо же, у меня такая же была. От бабушки осталась, из Франции привезла. Не знаю, уцелела ли после пожара.

– У тебя бабушка жила во Франции? – удивился Варламов.

– По линии отца. Дед работал техником в советском посольстве два года. Отец там родился, так что я в некотором роде француженка, – рассмеялась Зотова, достала из коробки дождик, сунула в рот и подула в сторону Варламова. Иван Аркадьевич сделал то же самое. – Правда, отца я совсем не помню, он под поезд попал. Мама меня растила одна. Тяжело ей было, и отца она ругала, что умер и оставил одну с ребенком. А я не верила. Представляешь? Когда я поступила на службу, дело в архиве запросила, изучила и поняла, что убили его. Следователь не обратил внимания на очевидные вещи или не захотел обратить: на положение трупа на путях, на ссадины на голове, которые не могли образоваться вследствие движения поезда.

– И ты решила стать самым честным и внимательным следователем на свете, – улыбнулся Варламов и поцеловал ее в лоб. – У тебя получилось, Лена! Знаешь, что у меня есть? Дед Мороз, который гарантированно исполняет все желания.

Иван Аркадьевич порылся в коробке и достал пластмассового Деда Мороза с красным, как у алкоголика, носом. Варламов поставил его под елку и глубоко о чем-то задумался. Выглядел он немного напряженным, явно хотел что-то сказать, но не решался.

– Что-то случилось? – уловив его неуверенность, спросила Зотова.

– Я работаю сегодня, – с виноватым видом сказал режиссер. – Мне Берн заказала новогодний спектакль, и я должен там быть. Вечеринка закрытая, я, к сожалению, не могу тебя пригласить. Прости, Лена. Договоренность у нас с Берн была еще до того, как мы с тобой… Как ты ко мне переехала. Я не могу ничего отменить.

– Ваня, ну что ты, как маленький, оправдываешься? Причем перед человеком, который живет на работе. Да знаю я про твой спектакль! Ты мне говорил уже. Не переживай за меня, скучно мне не будет. Я тоже работаю, – рассмеялась Зотова. Варламов оживился.

– Правда? – обрадовался Иван Аркадьевич. – Как здорово! Ой, я другое хотел сказать. Конечно, работать в новогоднюю ночь – удовольствие не слишком приятное, зато теперь я спокоен, что ты будешь не одна, а со своими коллегами. И не будешь на меня дуться.

– Глупости какие. Когда это я на тебя дулась? – улыбнулась Елена Петровна, но про себя подумала, что Варламов, вероятно, будет очень удивлен, когда узнает, где она собирается встречать Новый год. А еще больше он удивится, когда узнает, что она увидит его новогодний спектакль, сидя за мониторами слежения в кабинете Бурмистрова вместе с несчастными Трофимовым и Ждановым, которым тоже выпало счастье встречать Новый год на дежурстве.

Посовещавшись с начальством и коллегами, решили брать Дербеша на месте преступления. Один звонок коменданту балетной школы решил все проблемы разом. Яков Сергеевич любезно согласился помочь и оказать всяческое содействие в поимке за задницу художника, который планировал отправить в мир иной дочку Василисы Берн. Комендант обещал сохранять анонимность операции, организовать видеонаблюдение за всеми этажами школы и сообщил конфиденциальную информацию о том, что Василиса Андреевна догадывается о намерениях дочери совершить самоубийство в новогоднюю ночь, поэтому распорядилась замаскировать под окнами школы страховочные маты, которые в случае необдуманного поступка Алисы, например падения из окна, сохранят ей жизнь. Последняя информация Зотову обрадовала и полностью подтвердила версию, что Берн хорошо информирована о планах своей дочери и хочет быть с ней рядом, чтобы контролировать ситуацию.

Вмешивать в процесс Варламова Елена Петровна не имела права, иначе пришлось бы делиться с ним оперативно-следственной информацией, что было незаконно. Сообщать Берн о своих подозрениях Зотова не хотела из других соображений: поведение проинформированной матери могло спугнуть убийцу.

– Вань, а что за спектакль ты готовишь Василисе Берн? – поинтересовалась Елена Петровна.

– Да так, ничего интересного, – уклончиво ответил Варламов и занялся украшением елки. Елена Петровна помогала, вешая одну конфетку на елку, другую отправляя в рот. В финале Иван Аркадьевич притащил огромную корзину с мандаринами и поставил под нижнюю ветку.

– Красота. Хоровод будем водить? – поинтересовалась Елена Петровна и приклеила режиссеру на лоб черную метку от марокканского мандарина. Варламов сделал то же самое и притащил бутылку розового шампанского.

Они сидели на полу, ели конфеты и мандарины, смотрели «Иронию судьбы» и пили шампанское за старый год. Зотова поймала себя на мысли, что так хорошо ей давно не было. Какая она все-таки дура, что так долго не решалась сказать Варламову «да»!

– Мне пора. Надо все проверить и репетицию провести, – с грустью сказал Иван Аркадьевич, чмокнул ее в щеку и поднялся. – Я позвоню, когда спектакль закончится, – добавил он и вышел в прихожую. Елена Петровна проводила Ивана Аркадьевича и направилась в спальню, чтобы переодеться и выдвинуться вслед за режиссером.

* * *

Через два часа Елена Петровна Зотова сидела в кабинете Бурмистрова у мониторов камер слежения вместе со Ждановым. В другой комнате резались в карты и ждали их команды сотрудники полиции. В балетную школу они попали через скрытую от посторонних глаз калитку и черный ход. С Варламовым она, к счастью, не столкнулась. По словам Бурмистрова, режиссер репетировал с труппой в подвале. Странное место они выбрали для постановки! Впрочем, судя по декорациям, которые видела в прошлый раз Елена Петровна, место было выбрано самое подходящее.

Гости и Берн еще не подъехали. В парадном зале официанты в белых фраках сервировали столы и репетировал оркестр. На мониторах, как на ладони, были видны все места общего пользования балетной школы, парадный вход, лестница и коридоры. Этого было достаточно, чтобы проследить за Дербешем и его жертвой. Особенно Зотову интересовал последний, четвертый этаж.

– Гости к одиннадцати приедут, – сказал Бурмистров. – Так что можете пока расслабиться. Я приготовлю чай.

– А где Трофимов? – с удивлением спросила она Андрея.

– Шут его знает! На телефон не отвечает. Подозреваю, что Эльза его распяла за попытку улизнуть из дома в новогоднюю ночь.

– А у тебя семья есть? – спросила Елена Петровна. Она вдруг поняла, что ничего об Андрее не знает.

– Что вы, какая семья с моей работой, – махнул рукой Жданов. – У меня не только семьи, у меня даже девушки нет! Я Трофимову даже завидую. Он красивый, и жена у него есть, хотя и своеобразная.

Елена Петровна хотела возразить, но сказать ей было нечего: красотой Жданов в самом деле не блистал, польститься на такое могла только очень смелая девушка.

– Вот и моя личная жизнь не сложилась из-за работы, – неожиданно сказал комендант и поставил на стол поднос с ароматным чаем. – Первая жена ушла к другому. Любил я ее сильно, но осуждать не мог. От второй я сам ушел – не сошлись характерами.

– Сожалею, – вздохнула Зотова. – Странно, у вас в деле только один брак обозначен, – заметила она и прикусила язык.

– Да ладно, не смущайтесь! Я же понимаю – работа, – рассмеялся Бурмистров. – Я ваше дело тоже изучил внимательно, когда узнал, что вы убийство нашей Колесниченко расследовать будете. Вы уж простите, воспользовался старыми связями. Надо было знать, с кем придется иметь дело, – иронично сказал Бурмистров.

– У меня создалось ощущение, что вы меня знаете.

– Кто же вас не знает! Вас все знают. Вы – легенда сыскного дела! О вас в газетах даже пишут, – подмигнул комендант.

– Всякие гадости обычно. Например, как сотрудники правоохранительных органов тратят средства на элитных горнолыжных курортах, – рассмеялась Зотова, вспомнив их поездку с Варламовым в Австрию на Новый год и мерзкого журналюгу желтой прессы[5].

Слова Бурмистрова ей были приятны, но в душе остался осадок, потому что она не просекла игру отставного офицера в «старого знакомого». Удивительно, ведь она сама иногда применяла для быстрого расположения собеседника эту технологию. «Хитрый жук», – про себя подумала Елена Петровна и отметила, что по поводу своего первого брака Бурмистров ей так и не ответил.

– Вы из-за проблем в личной жизни уволились из органов? – поинтересовалась она, взяв с подноса чашку. В кабинете Бурмистрова было прохладно, и горячий чай пришелся как раз кстати.

– Нет, – резко ответил Яков Сергеевич.

– Извините, – смущенно сказала Зотова.

– Это вы меня извините, – миролюбиво сказал комендант. – Любил я свою работу, но так уж сложились обстоятельства, что пришлось уволиться. Вы спрашивали по поводу моей первой жены. Не расписаны мы были, жили гражданским браком, поэтому в деле пометки нет. Она ушла так глупо! Сказала, что беременна от другого. Я поверил, как дурак. Дома меня днем с огнем не застать было, вот и решил, что Божена моя любовника завела. Обманула меня жена. Вернее, был у нее поклонник. Ухаживал, замуж звал активно. Она ему и ляпнула: возьмешь с чужим ребенком – твоей буду. Он и взял, не побрезговал. Видно, любил сильно. – Бурмистров на некоторое время замолчал. Было видно, что ему тяжело вспоминать прошлое. – Она рассудила, что ребенку будет лучше в семье, где папа ночует дома, а не на работе. Я правду только спустя несколько лет узнал, когда женат был и сын у меня родился. Удивительные существа женщины! Она себе жизнь сломала и мне. Ради чего? – Бурмистров пожал плечами.

– Божена – красивое имя, – заметила Елена Петровна.

– Она и сама красавица, – улыбнулся Яков Сергеевич.

– Надо думать, уродку бы с чужим ребенком замуж не позвали, – влез Жданов. – Хотя я бы и саму королеву, брюхатую от другого мужика, в жены никогда не взял!

– Тебе бы никто и не предложил, – гоготнул комендант. – А что это мы на сухую сидим? Старый год не провожаем? Кухня ломится от закусок и алкоголя. Сейчас я вам организую праздник души. Вы тут пока чайку попейте – я скоро. – Комендант подмигнул и вышел из кабинета.

Жданов заметно оживился.

– Сейчас меня покормят! Сейчас меня покормят! – голосом Маши из мультика «Маша и Медведь» пропел Андрей и пробасил: – И выпить дадут! В честь Нового года можно?

– Можно, только осторожно, – пропела Зотова и тихо сказала, наблюдая за Бурмистровым в монитор: – Не хромает, я смотрю, больше.

– Что? – переспросил Жданов.

– Я говорю, у Якова Сергеевича обострение подагры прошло. В прошлый раз он еле ноги передвигал.

– Да, эта болячка такая сволочь! У моего отца тоже подагра, мучается страшно.

Елена Петровна пристально уставилась в монитор.

– Жданов, тебе этот корявый официант никого не напоминает? – указала она пальцем на одного из обслуги.

Жданов заржал на весь кабинет:

– Наконец-то! А я все сижу и думаю, когда же вы Трофимова заметите.

– Дураки какие-то! Что ты мне голову морочил? Эльза распяла! – разозлилась Зотова и дала Андрею подзатыльник.

– Ничего я не морочу, не хотел просто при коменданте говорить. Черт его знает, насколько ему можно доверять? Не нравится он мне, мутный какой-то. Веня жучок к одежде дочери Берн или Дербеша прицепит для подстраховки. Будем их диалог слышать.

– Ну молодцы, что я могу сказать! – улыбнулась Зотова, похлопала Жданова по спине и случайно опрокинула чашку на пульт. – Черт! Тряпку ищи! Быстро! – заволновалась она. Жданов заметался по комнате, нашел полотенце и промокнул им пульт управления. На одном из мониторов появились помехи.

– Ничего страшного, я сейчас поправлю, – усмехнулся Яков Сергеевич, поставил поднос с угощением и выпивкой на журнальный столик и пригласил всех перекусить, а сам занялся настройкой оборудования.

Праздничный перекус и розовое шампанское оказались кстати. Настроение у всех улучшилось. Бурмистров шутил, Жданов хихикал, пил водку и налегал на салат оливье и канапе.

– А почему нет видеонаблюдения в подвале? – спросила Елена Петровна, вернувшись с бокалом шампанского к мониторам.

– В подвале будет приватный спектакль. Если Берн заметит там камеры, меня уволят с работы и я окажусь на улице. Придется вам обойтись тем, что есть.

– Как загадочно, – гоготнул Жданов, который от двух рюмок водки вдруг захмелел. – Приватный – это как? Голышом, что ли, по сцене актеры скакать будут или секс натуральный?

– Андрей, держи себя в руках! Мы сюда не Новый год отмечать пришли! – рявкнула Елена Петровна. В душе поднялась волна раздражения, ей тоже было крайне интересно, что это за приватный спектакль ее Иван готовит для Берн.

Жданов съел еще одну тарталетку, притих и тоже пересел за пульт.

– О! Хозяйка, похоже, прибыла, – ткнул он пальцем в один из мониторов, который показывал парадный вход.

К подъезду подъехал золотой «Порше» Василисы Берн, прима в белоснежной норковой шубке выпорхнула из машины и направилась в балетную школу.

– Пойду Василису Андреевну встречать, – сказал Бурмистров и выскользнул за дверь.

– Почему она с дочерью не приехала? – занервничала Зотова. – Где Алиса?

– Пару часов назад Алиса подъехала в мастерскую к Дербешу. Ребята их пасут. Нам позвонят, когда они в нашу сторону рванут, – объяснил Жданов.

– Надеюсь, у Дербеша планы не изменились, – хмуро сказала Елена Петровна и посмотрела на часы. – Время – без четверти одиннадцать, давно пора выехать в нашу сторону.

К парадному входу подъехала еще одна машина, черный «Мерседес» представительского класса. Из автомобиля вышел высокий мужчина в соболиной шубе, распахнул заднюю дверь и помог выйти стройной рыжеволосой красотке. Из другой двери сама вылезла Таня Трушина. Даже издали было видно, что она чем-то недовольна. Ясно чем: ей не дали справить Новый год с любимым Бесом.

– Ресторатор прибыл. С женой и дочкой, – прокомментировал Жданов и икнул. Зотова с недовольством на него покосилась и отметила, что Таня внешне похожа на мать, только ростом не вышла.

Следом к особняку начали съезжаться дорогие иномарки. Гости прибывали, но автомобиля Дербеша среди них не было.

Через десять минут Зотова потеряла терпение:

– Почему они не выезжают? Звони ребятам, пусть осторожно проверят, все ли в порядке в мастерской.

Жданов схватился за сотовый телефон.

Глава 22

Спектакль

– Кто там приходил? – спросила Алиса.

– Пьяный Дед Мороз. Не в тот дом забрел, – сказал Дербеш, мазнул кистью по холсту и вытер о тряпку руки. – Алиса, иди ко мне! Я закончил, – сказал Юлиан, отошел на несколько шагов от своей картины и придирчиво рассмотрел. Алиса прошлепала к нему босыми ногами, пристроилась рядом.

– Великолепная картина. Спасибо! Это лучший подарок, который я получала в жизни. – Алиса поцеловала Юлиана в щеку и прижалась к нему обнаженным телом.

– Одевайся, а то опоздаем, – сказал Дербеш, лаская девушку. Алиса мурлыкнула, игриво прикусила Юлиана за мочку уха и направилась к лестнице наверх. Он проводил взглядом ее крепкую обнаженную фигурку и снова посмотрел на картину – определенно, эта работа была лучшей из всех, которые он написал. Даже портрет Юли не шел с ней ни в какое сравнение. Он достиг совершенства, своего пика. Мелькнула мысль, что уход на гребне своих достижений – это самое правильное решение.

Через несколько минут Алиса, одетая в белое пышное платье, спускалась вниз. Дербеш с ужасом смотрел на девушку, которая превратила себя в жирного снеговика. Прическа и макияж тоже впечатляли. Алиса ярко размалевала физиономию и соорудила на голове чудовищную многоярусную конструкцию.

– Мать честная! Ты что, собралась в таком виде справлять Новый год? – не сдержался художник. Алиса замерла в нерешительности на лестнице, прижала к груди сумочку, и глаза ее наполнились слезами.

– Да что ты ревешь-то? Не плачь, сейчас мы все исправим в два счета, – улыбнулся Дербеш, вышел из мастерской, вернулся с ножницами, жестяной коробкой и расческой. – Забирайся на стул и не дергайся, – попросил он, взял Алису за руку и помог подняться.

Через несколько минут она с удивлением разглядывала в зеркале стройную девушку в маленьком белом платьице. Дербеш безжалостно срезал рукава, воланы и пышные нижние юбки, оставил только верхнюю, с набивным рисунком.

– Снимай и иди умываться. Я пока проймы и подол подошью, – деловито скомандовал художник, пытаясь вдеть нитку в иголку.

– Ты умеешь шить? – с подозрением спросила Алиса, покорно снимая платье.

– А что тут уметь?! Иди в ванную, хватит меня тут соблазнять своими сиськами! – рявкнул Юлиан. Алиса хихикнула и отправилась в ванную, виляя бедрами. – Красивое белье! – крикнул он ей вслед и уселся с платьем на кровать. Когда Алиса вернулась, умытая и снова прелестная, платье уже было готово.

Дербеш вынул из волос Алисы шпильки, расчесал их на прямой пробор, скрепил узлом на затылке, вытряс из сумочки косметику и внимательно изучил.

– Эта помада пойдет, – сказал он и мазнул губы Алисы нежной персиковой помадой. Потом аккуратно нарисовал ей стрелки жидкой подводкой, накрасил ресницы и повернул девушку к зеркалу.

– Я красивая, – улыбнулась Алиса.

– Очень!

– Может, не поедем никуда? – робко спросила она.

– Что значит – не поедем? – резко ответил Юлиан, взял Алису за плечи и встряхнул. – Ты передумала? Говорила, что мечтаешь перешагнуть черту, разделяющую нас с вечностью! Как хочешь наказать свою мать за все зло, которое она тебе причинила! Ты мне что, голову морочила?

– Юлик, не злись, пожалуйста. Я не морочила голову. Я хочу! Я мечтаю сделать это с тобой. Ты просто неправильно меня понял, – испуганно затрясла головой Алиса. – Я тебя люблю! Я очень сильно тебя люблю и хочу быть с тобой в вечности.

– Тогда одевайся, и поехали. Нам надо успеть попасть в балетную школу до полуночи. – Дербеш натянул на Алису серое кургузое пальто, накинул на себя дубленку, замотал шею длинным вязаным шарфом и подтолкнул девушку к выходу.

Они вышли на лестничную клетку. Юлиан запер дверь.

– Подожди, я сапоги не надела! – спохватилась Алиса, глядя на свои ноги в белых туфельках. – И сумочку не взяла.

– Алиса, милая! Какие сапоги? Сапоги и сумочка тебе там не понадобятся, – холодно сказал Дербеш. – Ты уйдешь как невеста, в белом платье, и останешься такой навсегда – красивой и совершенной.

– Но я же замерзну, – робко возразила девушка.

– Алиса, ты как маленькая! Ты что, боишься простудиться? Какая разница, если скоро тебя ждет вечная жизнь и вечный холод, – отмахнулся Дербеш и пошел по лестнице вниз. Алиса догнала художника, взяла под руку и заглянула в лицо.

– Там холодно? – тихо спросила Алиса.

– А ты думала – там курорт? – рассмеялся Дербеш.

– Нет, я не думала, что там курорт. Вернее, я вообще не думала об этом. Просто я очень холод не люблю.

– Люди избегают холода интуитивно, потому что по их венам течет горячая кровь. Они боятся, что кровь замерзнет и они умрут. А когда есть только душа – чего бояться? Холод, жара – не имеет значения. Не имеет значения больше ничего. Согласись, это так прекрасно, что прошлое и настоящее над нами больше не стоят. Нет ни боли, ни разочарований – ничего нет, есть только ты, я и вечность. Главное, не падать лицом вниз…

– Что? – охнула Алиса.

– Я говорю: если упадешь лицом вниз, то в вечности останешься с разбитой физиономией. Она запечатлевает последний миг жизни человека, поэтому уходить надо красивой и с улыбкой на лице. Старайся падать ногами вниз.

Алиса слушала молча и прятала глаза, потому что прежний восторг в них сменился ледяным ужасом.

Они вышли на улицу. Шел снег, кружился в свете фонарей, падал на голубоватые сугробы, залитые электрическим светом. Здесь, в центре Москвы, было странно тихо, словно город умер. Это было затишье перед взрывом радости и новогодних фейерверков.

Юлиан закурил, выпустил колечко дыма в морозный воздух. Колечко поплыло в сторону Алисы. Она прогнала его от лица и поежилась.

– Зябко как-то, – тихо сказала она. – У меня ноги мерзнут и пальто не слишком теплое. Может, ты в машине покуришь?

– Ты что, боишься простудиться перед смертью? – снова хохотнул Дербеш, сделал глубокую затяжку и выпустил в сторону Алисы еще пару колечек. Девушка с раздражением отогнала дым от лица рукой. – Наслаждайся, моя девочка! В данную минуту ты находишься на границе перехода в другое измерение. – Алиса хмуро посмотрела на Юлиана. – Ладно, поехали. Просто не хотел обкуривать тебя в салоне, – смилостивился Юлиан, щелкнул пультом от машины и открыл для Алисы дверь.

– Какая разница! Раком легких я вряд ли успею заболеть перед смертью, – ехидно заметила Алиса, уселась на переднее сиденье и подула на озябшие ладошки – варежки она тоже оставила в мастерской.

Дербеш включил печку.

– Ну что, радость моя! В последний путь, – сказал художник. Алиса вздрогнула и спрятала лицо в меховой воротник пальто.

* * *

Сотовый телефон разбудил Жданова, который решил слегка вздремнуть. Он встрепенулся, ответил на звонок, доложил, что «молодые» выехали в сторону балетной школы, и ткнул пальцем в монитор.

– Ой! Кажется, прима сюда чешет, – растерянно сказал он.

Дверь в кабинет Бурмистрова открылась, и на пороге появилась Берн в роскошном вечернем платье цвета слоновой кости. Выглядела Василиса превосходно. Она заметила их и ошарашенно замерла.

– А где Бурмистров? Что здесь происходит, вашу мать? – не слишком аристократично поинтересовалась она.

– Спецоперация, – доложил Жданов.

– Какая еще спецоперация? Кто позволил? Это переходит все границы! – отчеканила Василиса и метнула в Зотову взгляд, полный ненависти. – Вы не имеете права тут находиться. Я же просила! По-человечески просила не трогать меня до Нового года. Убирайтесь вон!

– Мы здесь, чтобы защитить вашу дочь. Ей угрожает опасность, – ровным голосом сказала Елена Петровна. – Нам стало известно, что Юлиан Дербеш активно подстрекает вашу дочь к самоубийству.

– Господи, откуда вы взялись? Откуда? Алисе в самом деле будет угрожать опасность, если вы не уберетесь отсюда! – закричала Василиса.

Берн неожиданно притихла, села на диванчик, закрыла лицо ладонями и зарыдала. Елена Петровна пересела к ней, обняла за плечи и прижала к себе:

– Все будет хорошо. Не переживайте! Мы позаботимся о вашей дочери. С ней ничего не случится.

– Уезжайте, я прошу вас, – всхлипывала Берн. – Вы ничего не знаете. Вы просто не понимаете.

– Так объясните, что я должна понимать? – попросила Зотова. – Объясните мне наконец, что происходит?

Берн подняла на Елену Петровну заплаканные глаза, некоторое время рассматривала ее, словно видела впервые:

– Мы придумали с Иваном Аркадьевичем спектакль для моей дочери. Юлиан нам помогает. Дербеш не желает моей дочери смерти. Я его наняла. Он – актер и делает то, что ему велено. Задача Дербеша – подсказать Алисе правильный способ самоубийства.

– Что, простите? – Зотова ошарашенно уставилась на Берн. Жданов присвистнул. Василиса вытерла слезы тыльной стороной ладони:

– Это все игра! Я нашла у дочери дневник, где Алиса писала, что хочет покончить с жизнью. Дочка планировала это сделать в новогоднюю ночь. Алиса описывала в дневнике все свои приготовления. Как платье купила нарядное, туфли и новое белье. Из дневника было понятно, что настроена она решительно. Весь ужас в том, что Алиса – скрытая самоубийца. Она входит в группу самоубийц, которые доводят дело до конца в девяноста процентах случаев. Представьте весь мой ужас! Я пыталась достучаться до Алисы, разговорить ее, приблизить к себе – ничего не вышло. Она словно в шорах и на контакт не идет. У истинных самоубийц суженное сознание. Они видят мир как в объектив фотоаппарата. У них есть цель, и они упрямо к ней идут. От отчаяния я обратилась к Варламову за помощью. Мы были раньше знакомы, но тут я случайно узнала, что он занимается частными реалити. Пишет сценарии шоу, которые могут изменить судьбу. Честно говоря, я не слишком в это верила, пока не пообщалась с ним. У меня к тому моменту был свой сценарий в голове: я хотела, чтобы режиссер придумал спектакль, который развернет Алису лицом к жизни, покажет дочке многообразие красок мира. Все банально: ее должны окружить поклонники и обожатели, пусть даже фальшивые. Я рассчитывала, что если дочь почувствует себя желанной, то передумает уходить из жизни.

Варламов проанализировал дневник и отверг мою идею. Он считает, что всеобщее внимание даже если и отвлечет Алису, то ненадолго. Мало того, это может как раз подстегнуть дочь совершить самоубийство. Она желает убить себя демонстративно, чтобы все видели ее уход, поэтому выбрала новогоднюю ночь. Для нее чем больше внимания, тем лучше. Алиса всегда была в тени и решила стать звездой, пусть на одно мгновение. Понимаете, она хочет мне таким образом показать, как неординарна!

– Варламов придумал другой сценарий? – спросила Елена Петровна, хотя и сама прекрасно знала ответ. Все сценарии Ивана отличались большой оригинальностью. В душе вскипала злость – она ненавидела эти игры режиссера.

– Да, Варламов предложил мне другой сценарий. Смысл его в том, чтобы дать Алисе сделать то, что она хочет. Алиса не знает и не узнает, что мы ее тайно страхуем и приготовили для нее небольшое представление, которое должно напугать девушку. Алиса не пострадает, но должна испугаться, чтобы навсегда забыть о своих намерениях. После того как она «совершит самоубийство», у нее будет иллюзия, что она действительно умерла. Варламов с помощью специальных средств, декораций и своих актеров покажет дочери, что ее ждет после смерти. Спектакль о смерти должен возродить Алису к жизни. Роль Дербеша в этом сценарии ограничивается тем, что он должен подсказать Алисе тот способ самоубийства, который не причинит ей вреда. Его выбрали на роль потому, что Юлиан – единственный человек в этом мире, которому моя дочь доверяет. Она влюблена в художника.

– Дербеш подведет ее к нужному окну, под которым вы положили страховочные подушки? – догадалась Зотова. Берн кивнула. – Кошмар, – устало вздохнула Елена Петровна и зажмурилась, чтобы прийти в себя. – Кошмар. Какой кошмар… Как вы могли на это согласиться? Иллюзию вы с помощью наркоты собираетесь создавать? Дербеш даст вашей дочери какой-то галлюциногенный препарат?

– Пары затяжек косяка вполне достаточно. От хорошей травы еще никто не умирал. А что мне оставалось делать? – подняла на нее усталые глаза Берн. – Закрыть дочь в психушке? Чтобы Алиса вышла оттуда овощем или покончила с собой из чувства протеста? А пресса? Вы представляете, что написали бы все СМИ, если бы узнали? Они бы и меня, и Алису потом полоскали несколько месяцев, жизни бы не давали. Что бы вы на моем месте сделали, если бы узнали, что ваш ребенок хочет уйти, а вы не в состоянии это решение изменить?

– Не знаю… – честно призналась Елена Петровна. – Но это же чудовищно! Играть жизнью своей дочери?! Доверить ее жизнь режиссеру реалити-шоу?!

– Варламов – гениальный режиссер. Разве не чудовищно будет, если Алиса на самом деле покончит жизнь самоубийством?! Кто мне вернет дочь?

– Малейшая ошибка, и вы лишитесь ее.

– Я всецело доверяю Ивану Аркадьевичу. И сама держу руку на пульсе. Я контролирую процесс. Умоляю, не мешайте мне! Хотите, я дам признательные показания? Хотите, я возьму вину за убийство Земцова на себя? Все, что угодно, но дайте мне возможность спасти мою дочь!

– Послушайте меня, Василиса Андреевна, у нас с вами одна цель. Я тоже хочу спасти вашу дочь. Я знаю, что вы не убивали Земцова. Вас заманил в эту квартиру убийца. Но вы одного не понимаете: руку на пульсе держите не вы и даже не Варламов, а он – убийца Вероники Колесниченко. Уверяю вас, преступник сделает все возможное, чтобы сценарий пошел совсем не так, как вы планируете. Я больше скажу, спектакль ваш уже идет совсем не так, как вы задумали. Знаете, как мы условно называем убийцу? Шутник. Вы верно в свое время заметили, что все события, которые происходят, направлены против вас, и у нас есть все основания полагать, что следующая жертва Шутника – ваша дочь.

– Господи, какой кошмар! – Василиса закрыла лицо ладонями. – Это невозможно, нет… Простите меня. Мне надо было все вам рассказать, но я боялась. Мне казалось, что вы меня подозреваете в убийстве Вероники и горите желанием засадить при первой же возможности. Я думала, что вы меня ненавидите!

– Я просто делала свою работу. Простите, если была излишне резка. У меня манера такая вести допрос, – соврала Зотова, но в душе испытала неловкость. Прима оказалась очень проницательным человеком и уловила все ее душевные вибрации.

– Ну хорошо, я вам все расскажу! В тот день, когда убили этого Земцова, мне на телефон неожиданно пришло сообщение от мамы Юли Дербеневой. Это случилось вскоре после того, как я покинула ваш кабинет и собиралась отправиться на переговоры с Варламовым. Мать Дербеневой просила меня о срочной встрече. Сообщение привело меня в некоторый ступор. С матерью Юли мы расстались, мягко говоря, плохо. Это понятно, учитывая, что случилось с ее несовершеннолетней дочерью, которую она мне доверила. Конечно, она винила меня в том, что я недоглядела за Юлей! Я и сама себя винила, но так уж вышло. Балетная школа – не тюрьма, держать воспитанниц взаперти круглосуточно я не могла. Тем более Вероника отпрашивалась у меня на встречи с братом, который якобы давал им бесплатные уроки живописи. Мать Вероники охарактеризовала Юру Колесниченко с самой хорошей стороны. Рассказала, что он храмы восстанавливал на Брянщине, и у меня сложилось о нем благопристойное мнение. Юлю я отпускала с Вероникой за компанию. Поверьте мне, я и вообразить не могла, какие уроки дает брат Вероники Юле Дербеневой. Она казалась мне очень серьезной и рассудительной девочкой.

Объяснить это матери Юли, конечно, было невозможно. Она ничего не хотела слышать, угрожала мне судом и даже физической расправой. Я предложила ей вариант, который должен был устроить всех.

– Аборт, – заключила Зотова.

Василиса кивнула:

– В этом случае все осталось бы как прежде. Юля продолжила бы обучение в балетной школе. Я, как и раньше, помогала бы ей добиться высоких результатов. Но Юля наотрез отказалась, и, самое удивительное, мать Дербеневой приняла ее сторону! Тогда уже я взбесилась всерьез, исключила Дербеневу из школы и жестко дала понять, что обратно не приму ни при каких обстоятельствах. Вот, собственно, и все. Больше я с матерью Юли не общалась. Представьте мое удивление, когда я спустя полтора года получила от нее сообщение. Я решила, что мать Юли хочет свою девочку обратно в школу пристроить. Разозлилась, но решила встретиться с ней, поговорить. Как вы знаете, я торопилась на встречу с Варламовым, поэтому перезвонила по номеру, с которого пришло сообщение, хотела встречу перенести на другое время. Телефон был выключен. От вас до назначенного места ехать было недалеко, и я решила заскочить по пути в ресторан, где меня ждал Иван Аркадьевич. Приехала по указанному адресу. Дверь была открыта. Я вошла, увидела труп какого-то алкаша, перепугалась и уехала. Конечно, я сразу поняла, что меня подставили, и сделал это человек, который хорошо осведомлен о моих делах. Я попросила Якова Сергеевича выяснить, кому принадлежит номер, с которого мне прислали эсэмэс. Бурмистров по своим каналам узнал, что телефон принадлежит некоему Петру Земцову. У вас в кабинете я поняла, что Петр Земцов и убитый – одно лицо. Я могу только предположить, что эсэмэс мне отправил убийца с телефона этого несчастного слесаря, когда он уже был мертв, или попросил Земцова набрать эсэмэс перед тем, как убил.

– Когда Земцов был мертв, – уточнила Зотова. – Слесаря убили сразу, как только преступник вошел в квартиру.

– Кошмар, – простонала Берн. – Кто этот человек?

– Случайный свидетель одной из «шуток» убийцы. Земцов просто оказался не в том месте, не в то время.

– Теперь вы мне верите, что я вам сказала правду, что понятия не имею, кто это? Я видела этого человека в тот день в первый и последний раз в жизни. Да и то – мертвого. Одного не пойму, при чем здесь Дербенева и ее мать? Убийство Вероники как-то связано с моей бывшей воспитанницей Юлей Дербеневой?

– Вы разве не знали, что Дербенева умерла?

– Умерла? – растерянно переспросила Василиса.

– Год назад, в родах.

– Господи… – Берн перекрестилась. – Господи, какой ужас! Я не знала…

– Вам мать Дербеневой не звонила? Не сообщала?

– Я же сказала – нет. Наверное, ей стыдно было, что не послушала меня и дочку угробила.

– Тем не менее мы полагаем, что Шутник мстит вам за смерть Дербеневой. Он считает вас виноватой. Спектакля не будет, Василиса Андреевна! Идите, пожалуйста, в зал и постарайтесь вести себя как обычно. А мы в свою очередь сделаем все возможное, чтобы с вашей девочкой не случилось беды.

Василиса кивнула и направилась к двери. Обернулась:

– Но за что? Да, я была резка с Юлей, но ведь и меня можно понять! Она мало того что испортила репутацию моей школы, она меня лично подвела. Я потратила на эту девочку несколько лет своей жизни. Возилась с ней больше, чем с собственным ребенком. Я все ей отдала! Если бы Юля меня послушала и сделала аборт, то сейчас была бы жива и танцевала на сцене! За что теперь меня так жестоко наказывать?

– К сожалению, я не могу ответить на ваш вопрос. У убийцы своя логика. Почему вы солгали Дербешу, что Юля сделала аборт и больше знать его не хочет? – спросила Зотова. – Чтобы она не стала препятствием в реализации вашего коммерческого проекта под названием «Юлиан Дербеш»?

– Чтобы девочка Юля не стала препятствием в моей сумасшедшей любви к неизвестному брянскому художнику Юре Колесниченко. Я влюбилась в этого недоноска Дербеша! Поэтому ставку на него сделала и раскрутила эту сволочь неблагодарную. Но Дербешу нужна была только Юля, он не оценил ни моей жертвы, ни моей помощи, – с ненавистью сказала Василиса и выскользнула за дверь.

– Как у них тут все запущено, у балетных, – вздохнул Жданов и оживился, заметив подкатившую к парадному входу машину. – А вот и молодые. Входят в дом. Раздеваются. Идут в парадный зал. Батюшки, все в белом. – Жданов посмотрел на часы: – Без четверти двенадцать. Скоро будем смотреть самоубийство.

– Прекрати комментировать то, что видишь. Раздражает! Я не слепая. И паясничать прекрати. Сходи лучше подушку безопасности проверь, не привлекая к себе внимания. По дороге к ребятам загляни, скажи, что, как только я дам команду, берем Дербеша. Что-то мне неспокойно. Не будет никакого самоубийства, Андрей! Будет убийство, вот только непонятно чье.

– Что значит непонятно чье? Ясно же чье – дочку Берн Дербеш собирается замочить, – ошарашенно уставился на нее Андрей.

– Выполняй поручение! Быстро! – сказала Зотова. – Проверяй подушки и обратно дуй!

Жданов скрылся за дверью. Елена Петровна напряженно уставилась в экран монитора, показывающего, что происходит в зале. Народ активно наслаждался вечером – звучала музыка, гости общались.

Василиса попросила минутку внимания. Подозвала Таню к себе, обняла за плечи, что-то сказала гостям. Все захлопали в ладоши. Таня смущенно улыбнулась, аристократично поклонилась и принялась слоняться по залу, поглядывая то в одно окно, то в другое. Создавалось впечатление, что девушка кого-то ждет.

Счастливая чета Трушиных пила шампанское и беседовала с Василисой. Берн кивала, что-то отвечала им и поглядывала с беспокойством на дочь.

Дербеш и Алиса взяли с подноса официанта по бокалу шампанского. К ним подошел Бурмистров, завел разговор. Умница Трофимов, воспользовавшись моментом, прицепил к пиджаку Дербеша «жучок». Зотова настроила рацию на нужную волну. Теперь она могла не только видеть, но и слышать их разговор. Ничего интересного, впрочем, услышать не удалось. Обычная светская болтовня. Дербеш рассказывал коменданту, что написал портрет Алисы, и хвалился, что это его лучшая работа. Алиса стояла чуть в стороне, пила шампанское, в разговоре участия не принимала и выглядела сосредоточенной.

Жданов вышел через черный ход на улицу и направился к страховочным подушкам. Казалось, Варламов все предусмотрел. Дербеш, по сценарию, должен подвести Алису к окну, которое выходит на задний двор, чтобы избежать ее падения на козырек парадного подъезда. Стелить за домом подушку безопасности тоже было удобнее. Снег на заднем дворе почти не расчищали, и сугробы прекрасно маскировали страховочные средства. Зотова, как ни приглядывалась, ничего не увидела. Вход в подвал, где Алисе должны продемонстрировать все ужасы загробной жизни, опять же ближе к черному ходу, освещения на улице почти нет. Фигура следователя еле различалась на мониторе, но жест Андрея, что все в порядке, она разглядела и успокоилась. У парадного входа тоже были сугробы, но небольшие, и площадь была расчищена до асфальта. Падать в эту сторону было опасно.

Вернулся замороженный Жданов, который выбежал на улицу налегке, и уселся рядом с Еленой Петровной, косясь в сторону согревающего средства.

Время шло. Елена Петровна посмотрела на часы – без десяти минут двенадцать. В зале по-прежнему ничего не менялось. Бурмистров разговаривал с Дербешем, Алиса одиноко стояла в сторонке и пила шампанское, но слов теперь было не разобрать, в рации слышалось какое-то шуршание. Юлиан, видимо, случайно сбил с пиджака «жучок». Василиса болтала с четой Трушиных и с беспокойством поглядывала на дочь.

Без семи минут двенадцать. Елена Петровна потерла глаза. Мониторы, показывающие события, происходящие в зале, отображали все ту же картину.

– Дербеш «жучок» потерял, – расстроилась Зотова. – Как только Юлиан и дочка Берн выходят из зала, ты быстро поднимаешься наверх по черной лестнице, Трофимов поднимется по парадной. Я отслеживаю, на какой этаж они поднялись и в какую комнату вошли, говорю вам координаты, и мы сразу производим задержание. Ребята ждут нашей команды, чтобы заблокировать выходы с этажей.

– Вы думаете, Дербеш подведет Алису к окну, которое выходит к парадному входу?

– Я не думаю, я знаю!

Камера на улице зафиксировала движение. К парадному входу подкатил мотоцикл. С него соскочил парень в шлеме и рванул в подъезд.

– Ого, Бес прибыл! Из больнички слинял, – присвистнул Жданов. – Похоже, нам придется расследовать еще один труп. Сейчас папаша Танечки порвет музыканта, как тузик грелку.

– Что значит – еще один? Типун тебе на язык! Сегодня Новый год! Давай попробуем его встретить без трупов.

– Я за! – поддержал Жданов. – Может, выпьем за это?

Вопрос остался без ответа. Зотова перевела взгляд в зал, ожидая, что Бес ворвется туда и Таня Трушина повиснет у него на шее. Жданов тоже с интересом поглядывал на экран, предвкушая очередное шоу.

До полуночи оставалась пара минут, но Трушина по-прежнему болталась по залу и высматривала что-то в окнах.

– Черт! Черт! – выругалась Елена Петровна, треснула кулаком по столу и схватилась за телефон, продолжая ругаться. – Бес в зал не вошел. Понял – почему?

Жданов подпрыгнул:

– Вот дерьмо! Мы смотрим запись! Что за фигня с мониторами? – потрясенно прошептал следователь, щелкая по клавишам компьютера и пытаясь наладить изображение. На мониторах по-прежнему отображалась одна и та же картинка.

– Веня, мы чай на пульт пролили, и у нас мониторы заглючило. Что у тебя там происходит? Дербеш с Алисой в зале? – заорала Елена Петровна, дозвонившись до Трофимова.

– Все ломанулись на улицу. Там сейчас будет салют и встреча Нового года. Дербеш с дочкой Берн пошли по лестнице наверх минут пять назад. В зале никого. Жду ваших распоряжений.

– Веня, на четвертый этаж! Быстро! Бери Дербеша, не жди кульминации. Он предположительно в помещении, окна которого выходят к парадному входу. Думаю, они в зале для хореографии! – крикнула Зотова и понеслась к лестнице. Жданов несся следом с рацией и давал распоряжение полицейским о начале операции.

– Андрей, ты на третий! – скомандовала она. – Там комнаты девочек. Окна комнаты Колесниченко выходят как раз к парадному входу. Двадцать шестая. Вероника жила в ней вместе с Юлей Дербеневой.

Жданов припустил вверх по лестнице. Мимо наверх пронеслись еще несколько полицейских, чтобы занять позиции на этажах.

Небо за окном взорвалось разноцветными брызгами, послышались крики «ура». Варламов и здесь все предусмотрел: новогодний салют должен был отвлечь гостей от окон, которые выходят на задний двор, и самоубийства дочери Берн. Одного режиссер не предусмотрел: Дербеш играет его спектакль по своему сценарию.

Зотова была на втором этаже, когда услышала приглушенный новогодним салютом женский крик и увидела сквозь оконные пролеты лестницы, как в свете фейерверков что-то белое падает вниз. Раздался характерный звук упавшего с высоты тела и дикий крик Василисы Берн.

Елена Петровна остановилась и пошатнулась, в ушах от волнения зазвенело. Жданов сверху матюгался на всю балетную школу, голос его отскакивал от стен третьего этажа. Из коридора четвертого этажа слышались матюги Трофимова. Зотовой тоже хотелось ругаться матом, но она сдержала порыв – изъясняться нелитературными выражениями она не умела.

Собрав остатки воли, Елена Петровна подошла к окну и потрясенно уставилась вниз. На снегу, недалеко от парадного входа, лежало тело Юлиана Дербеша.

Глава 23

Представители ада

Зотова даже сразу не поняла, что это Юлиан. Белый костюм и светлые волосы художника сливались со снегом, на котором лежало тело. Ресторатор схватился за телефон и, кажется, вызвал «Скорую». Василиса Берн окончательно впала в истерику. Жена Трушина и еще пара гостей пытались привести приму в чувство. Остальные приглашенные на праздник сбились в кучку и в ступоре таращились на лежащее на снегу тело.

Дальнейшие события заставили Елену Петровну вцепиться в крестик, который висел на ее груди. Небо, снег и площадка перед входом окрасились в кроваво-бордовый цвет. К трупу художника начали стекаться черти и прочая нечистая сила во главе с режиссером Варламовым. Одет он был своеобразно, в черный шелковый плащ с капюшоном. Елена Петровна даже не сразу признала жениха. И за него она собралась замуж! Только человеку с больным воображением мог прийти в голову такой чудовищный сценарий: дать девчонке сигануть из окна и потом напугать до чертей.

Четверо чертей деловито несли черный гроб. Режиссер потрогал пульс у Дербеша и дал какой-то знак чертям. Черти и прочая нечисть окружили художника, аккуратно положили его в гроб и поволокли за дом. Гости с ужасом смотрели на представителей ада, которые уносят в неизвестном направлении тело несчастного художника. Одна дама приняла это за представление и захлопала в ладоши, но быстро притихла, столкнувшись с осуждающими взглядами других.

Берн растолкала утешителей и бросилась к режиссеру. Варламов обнял ее и прижал к себе, начал гладить по голове, что-то говорить, утешать. А потом вдруг посмотрел на окно, у которого стояла Елена Петровна. В глазах режиссера мелькнул дикий ужас. Он выпустил приму из рук и застыл, таращась на Елену Петровну, как на привидение. Секунду они смотрели друг на друга. Берн тоже заметила Зотову и сказала что-то режиссеру. Он кивнул и торопливо направился в здание.

Зотова отошла от окна и села на ступеньку, пытаясь успокоиться, чтобы не убить режиссера. Варламов оказался рядом прежде, чем она смогла взять себя в руки. Она медленно встала и выразительно посмотрела Ивану Аркадьевичу в глаза. Варламов выглядел виноватым и потерянным:

– Лена, я тебе все объясню. Я просто хотел спасти девочку!

– Я в курсе. Мне Берн рассказала про сценарий, который ты написал. Прекрасный у тебя получился новогодний спектакль! Браво! – сквозь зубы процедила Зотова. – Ты понимаешь, что Дербеш – убийца? Ты реальному убийце главную роль в своем сценарии доверил! Просто чудо, что дочь Берн каким-то образом спаслась.

Самого режиссера от смерти спасли Трофимов и Жданов, которые сбежали вниз.

– Девчонки нигде нет, – сказал Веня.

– Как – нет? – растерянно переспросила Зотова. – Что значит – нет? Если она в окно не выпала, должна быть наверху. Все выходы блокированы, она не могла проскочить.

– Дербеш выпал с четвертого, – объяснил Андрей. – Там окно открыто. Мы осмотрели четвертый, третий и второй этажи. Ее нигде нет. Предполагаем, дочка Берн где-то прячется. Тут столько помещений – подсобки, комнаты девочек, лестницы. Комнаты девочек все заперты. Возможно, Алиса в какой-то из них закрылась. Наверное, у девушки шоковое состояние, поэтому она не выходит.

– Может, это Алиса Дербеша из окна выкинула? – хмуро предположил Трофимов. – Испугалась в последний момент, пихнула его, спряталась и боится выходить. Теперь девчонке срок светит!

– Не светит. Если это так, то спишем все на самооборону, – сказала Зотова. – Подключайте полицейских. Осмотрите еще раз этажи. Продолжайте искать Алису. Вдруг передумает и решит сигануть вниз из другого окна вслед за художником! Я сейчас у коменданта ключи попрошу от комнат, – сказала Зотова и торопливо пошла вниз по лестнице. Варламов потопал следом.

– Лена, ты ошибаешься, Дербеш не убийца. Он не планировал убивать Алису! Юлиан хотел ее спасти и спас. Дочка Берн после его специальной обработки отказалась от самоубийства! Я все тщательно продумал!

– Угу, спас, – с сарказмом заметила Зотова. – Потому что сам случайно выпал в окно. Иван, надо уметь признавать свои ошибки! Если Дербеш не планировал убивать Алису, почему он выпал совсем не из того окна, которое вы планировали в сценарии?

– Потому что…

– Потому что у тебя ошибка в сценарии! – рявкнула Зотова, перебив режиссера, и спросила: – Ты не знаешь, Бурмистров на улице?

– Кажется, нет. Я не обратил внимания, – сказал режиссер. – Не до этого было.

– Да уж, я видела, чем ты на улице занимался. Утешал несчастную приму, – ядовито заметила она и решила сначала поискать коменданта в кабинете. Варламов от нее не отставал.

Вместе они вошли в кабинет. Зотова закрыла дверь и обернулась к режиссеру:

– Иван, ты понимаешь, в какое положение ты меня поставил? Зачем ты тело Дербеша в гроб положил? Ты вообще соображаешь, что ты натворил? Как я следственные действия буду проводить? Как я объясню это начальству? Что на моих глазах черти положили потерпевшего в гроб и уволокли в ад?

– Какой ад? Какой потерпевший? Господи, Лена! Это спектакль! – поморщился Варламов. – Что я должен был, по-твоему, с Дербешем сделать? Оставить замерзать на снегу, потому что ты вдруг решила, что он убийца?! – заорал Иван Аркадьевич. Зотова во все глаза уставилась на режиссера:

– Хочешь сказать, что Дербеш жив?

– Конечно, жив! Я уже десять минут пытаюсь тебе все объяснить, а ты не хочешь меня слушать! – раздраженно сказал режиссер. – Юлиан на подушку безопасности упал, как и планировалось. Он нисколько не пострадал, но, согласись, роль свою сыграл безупречно! Раз следователь по особо важным делам, умница и красавица, решила, что он умер, – режиссер подмигнул Зотовой и расплылся в улыбке, – значит, Алиса тоже так решила, когда наблюдала за событиями из окна.

Елена Петровна рухнула на диван и потрясла головой.

– Откуда там появились подушки безопасности? Мне Берн сказала, что они только со стороны заднего входа, – поинтересовалась Зотова.

– Василиса не в курсе всех тонкостей. Я не знаю, почему она решила, что подушки только с одной стороны здания. Что за чушь! Я обязан был обеспечить полную безопасность мероприятия. Бурмистров мне помогал в этом.

– Ты в последний момент внес изменения в сценарий, поэтому вместо Алисы в окно шагнул Дербеш? – устало спросила Елена Петровна. Голова у нее шла кругом. Она так устала, что даже не могла злиться на Варламова.

– Никаких изменений я в сценарий не вносил. Сценарий развивался так, как я планировал изначально. Ты просто не все знаешь, дорогая. Когда мне Берн передала дневник своей дочери, я сразу обратился к знакомому психиатру и взял у него консультацию. Василиса по личным причинам страшно боялась обращаться к докторам и резко отвергала мое предложение положить Алису в клинику, чтобы там ей вправили мозги. Это не моя дочь, поэтому настаивать я не мог, но и действовать вслепую в такой ситуации не имел права. На кону была жизнь девочки, и я не мог пройти безучастно мимо. Консультация помогла разработать уникальную систему психотерапии для Алисы, в результате которой девушка должна была вовсе отказаться от рокового шага. Дербеш взялся помогать воплощать ее в жизнь. Работа шла в нескольких направлениях: раскрыть творческие способности Алисы, вдохнуть в нее интерес к жизни через физические наслаждения, которые прежде ей были недоступны, показать девушке ее привлекательность, чтобы она полюбила себя, и напугать, используя в разговорах о загробном мире понятия, которые девушка физически не переносит, например холод. Но первое, что необходимо было сделать Дербешу, – стать союзником Алисы в ее тайне. Поэтому Юлиан изображал из себя такого же, как она, романтика-самоубийцу. Впрочем, Дербешу за образом далеко ходить не нужно было. Юлиан в свое время тоже мечтал уйти в мир иной. Вылечился он от дурных намерений, реставрируя храмы. Я уверен, что подобное занятие пошло бы и Алисе на пользу, но у нас времени на это не было. Надо было срочно девочку спасать.

Юлиан справился со своей задачей превосходно, психотерапия сработала. Вчера Дербеш мне позвонил и сказал: Алиса выходит из пограничного состояния и уже готова отказаться от этой затеи, но мы решили довести дело до конца. Поэтому, несмотря на робкое сопротивление дочери Берн, Дербеш привез Алису сюда и довел до места, откуда началась точка отсчета. Конечно, я не был до конца уверен, что Алиса не шагнет в окно с ним, и приготовил декорации в подвале для сценической постановки, которую мы обсуждали с Василисой. К счастью, обошлось без спектакля. У нас все получилось. Юлиан ушел, а Алиса осталась и должна была лицезреть, как черти уносят любимого в гробу в другое измерение.

– Меня это впечатлило, надеюсь – Алису тоже и она больше не будет дурью маяться. Ваня, ты гений, – тихо сказала Елена Петровна.

– Придется тебе с этим смириться! Жить с гением невыносимо, – усмехнулся Иван Аркадьевич. – С Новым годом, Лена.

– С Новым годом, Ваня, – рассмеялась Елена Петровна. – Но я по-прежнему не одобряю твоих игр с судьбами других людей, так и знай. Я ненавижу эти твои реалити!

– Больше не будет никаких реалити, обещаю, – улыбнулся Варламов. – Я сам от них устал. Просто, когда люди ко мне обращаются за помощью, не могу отказать.

– Я не понимаю, почему ты Берн нечего не рассказал? А главное, почему Юлиан сиганул в окно перед парадным входом? Прямо на глазах у изумленной публики и самой Василисы? Она, бедная, наверное, до сих пор в истерике бьется.

– Не рассказал, потому что для Берн это тоже должно стать уроком. Если бы она уделяла больше внимания дочери, то такая ситуация вообще бы не возникла. По поводу полета Юлиана – ответ спроси у него, – усмехнулся Варламов. – Это была его идея – поменять окно перед стартом и свалиться прямо на голову своей наставницы.

– Полагаю, здесь что-то личное, – деловито сказала Зотова тоном Василисы Берн.

– Скорее символичное. Этюд, «смерть художника» называется. Юлиан признался мне, что хочет разорвать контракт с Берн и вернуться к реставрации храмов. Дербеш надеется, что теперь, когда он спас Алису, Василиса его отпустит с миром.

– Угу, главное, чтобы Берн не узнала, что одним из направлений спасения была его постель, в которой наш «святой угодник» активно обучал Алису телесным наслаждениям, – ехидно добавила Елена Петровна. – Боюсь, тогда Дербешу светит еще один полет из окна, но уже с другим финалом.

– Это уже внутренние семейные разборки. Алиса совершеннолетняя девица. Пусть сами и разбираются, – усмехнулся Варламов. – В конце концов, все можно списать на психиатра, который посоветовал дать Алисе возможность вкусить прелести физических наслаждений!

– Одно в твоем сценарии не продумано: Алиса влюбилась в Дербеша, а от любви еще не придумали никакой психотерапии.

– Да, здесь прокол, даже два. Моим сценарием не было предусмотрено, что Юлиан тоже втрескается в Алису. Дербеш мечтает увезти ее с собой, подальше от деспотичной мамаши, занять реставрацией монастырей и храмов, чтобы Алиса окончательно поправилась, но боится гнева Берн и штрафных санкций за невыполнение контракта. Вот так вот неромантично!

– Еще бы ему не бояться Берн! Они же, насколько я понимаю, были любовниками? – невзначай уточнила Зотова.

– Да никогда в жизни они не были любовниками! – возразил Варламов. – Хотя Берн очень этого хотела. Дербеш не мог забыть свою Юлю, и другие женщины ему были безразличны. Поэтому в отместку Василиса составила для строптивого парня такой кабальный контракт, что бедный художник и дара своего лишился, и вдохновение утратил.

– Надо заметить, что художник он совсем не бедный. Бедные художники не катаются на машинах за три миллиона рублей. Ладно, надо Алису искать. – Елена Петровна позвонила Трофимову. Веня доложил, что поиск пока не увенчался успехом. Зотова набрала номер Бурмистрова и услышала, что абонент находится вне зоны действия сети. – Куда он запропастился? – проворчала она и треснула по мониторам, которые заклинило на одной сцене.

– Посмотри в столе, может, там дубликаты ключей есть, – посоветовал Варламов, а сам сел за пульт и начал щелкать клавишами, пытаться исправить поломку.

Елена Петровна кивнула и подошла к ящику стола. Выдвинула один, второй, третий и замерла: в нижнем ящике стола Бурмистрова лежало личное дело ученицы балетной школы Юлии Дербеневой. Зотова достала папку, села на стул рядом с режиссером, пролистнула, прочитала анкетные данные и потрясенно уставилась на Ивана Аркадьевича.

– Божена… – тихо сказала она.

– Что? – не понял Иван Аркадьевич, оторвавшись от своего занятия.

– Мать Юли Дербеневой зовут Божена!

Зотова зажмурилась. Перед глазами вставали эпизоды из прошлого. В памяти ярко всплыл диалог с комендантом. «Говорят, у Вероники была близкая подруга, но девочку отчислили. Колесниченко больше ни с кем не смогла наладить контакт», – сказал Бурмистров. «Вы про девочку, которую из-за беременности отчислили? Мне Василиса Андреевна эту историю рассказала», – уточнила Зотова. Бурмистров некоторое время молчал. «Я не в курсе той истории, – неохотно поделился Яков Сергеевич. – В то время я еще здесь не работал. Да, из-за беременности. Василиса Андреевна говорила, что девочка была очень талантливая. Если бы не сглупила, то добилась бы невероятных высот». – «Мне бы ее данные узнать. Может, дело подруги Колесниченко осталось в архиве?» – «Дело-то, конечно, осталось. Только у нас архивом секретарь заведует, Светлана Петровна. На каникулах она. Уехала к дочери в Самару. Позвоните после Нового года. Впрочем, зачем ждать? У Василисы Андреевны поинтересуйтесь. Она должна знать имя этого ребенка».

– Ребенка… Господи, как я сразу не поняла! – прошептала Зотова и набрала номер Трофимова: – Веня, слушай меня внимательно: Бурмистров – родной отец Юли Дербеневой. Он – Шутник и мстит за свою дочь! Надо немедленно его задержать. Немедленно! Если успеем, то Алиса останется жива.

– Вот тварь! Отловим гада! Еще офицер называется! Елена Петровна, только не переживайте. Девушке в данный момент ничего не угрожает. Нашлась Алиса, только что, не успел вам сообщить. Покойник ее нашел. Вы бы предупредили хотя бы, что Дербеш ожил. А то я тут на полной измене. Смотрю, чешет привидение по этажу. Обкурился парень перед полетом до синевы, от трупа не отличишь. Вы не поверите, наша несостоявшаяся самоубийца сладко спит в раздевалке балетного зала. Причем мы это помещение проверяли, но не заметили ее. Она в балетные пачки зарылась. А этот крендель сразу ее нашел. По запаху марихуаны, видно, – гоготнул Трофимов. – Девица тоже обкурилась, еще шампанского нахлебалась, вот и вырубило ее. Василиса Андреевна рядом, и гости почти все здесь собрались, в балетном зале на четвертом этаже. Черти тоже тут и демоны. В общем, веселуха!

– Слава богу! – выдохнула Зотова. – Пусть все в зале и остаются до тех пор, пока не возьмем Бурмистрова. Никого не выпускай. Дербешу, Берн и ее дочери обеспечь особую охрану. Неизвестно, что у коменданта в голове! Он может быть вооружен. Иван Аркадьевич мониторы настраивает. Это Бурмистров их из строя вывел. Настроим камеры слежения – будет проще Шутника взять. Выполняй и жди новой команды.

В памяти всплывали все новые и новые эпизоды: «Перед своей смертью Вероника отправила матери эсэмэс, где сообщила, что не приедет, потому что каникулы проведет с неким Яшей»; «Яков – редкое библейское имя. И означает оно… «следующий по пятам».

Бурмистров сразу обозначил себя, когда отправил сообщение с телефона несчастной Вероники Колесниченко, а потом, когда Зотова пришла с ним познакомиться, наслаждался игрой. «Вы решили проверить, не я ли Яша? Польщен, – гоготнул Бурмистров. – Я бы не прочь с молоденькой балеринкой роман закрутить, да они от меня носики воротят. Старпер я для них. Вам не приходило в голову, что сообщение написал убийца?» – спросил Бурмистров. «Который дал прямую наводку на вас, обозначив в сообщении ваше имя? – спросила Зотова. – Да, мы такую версию рассматривали…»

Плохо рассматривали, ругала себя Зотова. Дура, какая она дура, что пошла у коменданта на поводу! В голове появлялись все новые и новые подробности дела, которые она прежде игнорировала.

«По конфликтным ситуациям Бурмистров тоже вас просветит лучше меня, – сказала Берн. – Он в курсе всех внутренних перипетий. Гениальный человек! С ним я как за каменной стеной. Думаю, вы легко найдете общий язык. Яков Сергеевич из ваших, подполковник в отставке. Собственно, именно Бурмистров мне рассказал о вас, когда я сообщила ему, кто ведет дело об убийстве нашей Вероники. Сказал: раз дело ведет Зотова, преступника обязательно найдут».

Зотовой вдруг стало ясно, кто звонил в Следственный комитет, чтобы дело передали в их юрисдикцию. Бурмистров выбрал ее для игры с самого начала, поэтому подбросил крылья на ее порог, а уже после нашел способ, чтобы дело об убийстве Колесниченко передали ей. Зачем? Потому что, по его мнению, она – легенда, лучшая, а с лучшей интересно играть? Или дело в том, что Бурмистров верил, что именно она сможет раскрутить эту историю до конца? А может, он искал оправдания своему чудовищному поступку? Или подсознательно понимал, что идет неправильной дорогой, и хотел, чтобы его остановили? А остановить могла, по его мнению, она – следователь по особо важным делам Елена Петровна Зотова, за чьей жизнью и работой он внимательно следил.

Все сложилось в логическую цепочку. Бурмистров уволился из органов по собственному желанию год назад, имея прекрасный послужной список. Год назад Юля Дербенева умерла при родах. Бурмистров не смог пережить смерть дочери, решил разобраться во всем изнутри и устроился на работу в балетную школу. Разобрался и решил отомстить.

«А что потом стало с девочкой, которая забеременела?» – «Я же вам объяснил, не работал я тогда здесь, – немного резко ответил Бурмистров, застонал и остановился. – Простите… Лекарство забыл принять, дурень».

Это не Бурмистров дурень, это она дура беспробудная! Очки Вероники Колесниченко оказались в подвале балетной школы, потому что Бурмистров никуда девочку не возил, а все время держал в подвале. Не в подвале ли Яков Сергеевич ногу повредил? Елена Петровна вспомнила экскурсию по подвалу, которую провела для нее в первый приезд в школу Таня Трушина.

«Котельная тут. Трубы всякие. Сюда вообще лучше не ходить. Старое все, гнилое. Олеська пошла и так громыхнулась, руку чуть не пропорола насквозь, – кивнула Таня куда-то влево. – Вроде прачечную здесь Василиса планировала, но потом передумала, потому что белье таскать в подвал и обратно неудобно, и сделала ее на первом этаже. А здесь, – Таня кивнула влево, – мастерская раньше была. Василиса, когда открывала школу, думала совместить обучение и театр. Школу раскрутила, а идея с театром так и заглохла. На балет сопливых дебютанток приходят только родители и их друзья. Потом, ехать сюда далеко из центра. Короче, не получилось. Теперь здесь хранилище старых декораций и реквизита к балетам».

«Склад декораций и реквизита к балетам». Никто так и не заявил о пропаже бутафорских крыльев, потому что никакой пропажи не было! Бурмистров позаимствовал их в хранилище старых декораций и реквизита. Мотивов, чтобы убить Колесниченко, у Бурмистрова было достаточно. Он мстил бывшей подруге своей дочери, которая не помешала брату, когда он закрутил с девочкой роман на ее глазах, а когда Дербенева забеременела, первая отвернулась от подруги, опасаясь за свою карьеру. Возможно, убийство Вероники не случайно совпало с ее приглашением в Большой театр в балет «Лебединое озеро». К самому балету крылья не имели отношения. Оторванные крылья были символом того, что Вероника Колесниченко заняла не свое место. Бурмистров в своем больном воображении видел на сцене только свою дочь.

Два дня Бурмистров держал Веронику Колесниченко в подвале и там же убил, а потом избавился от тела в Ульяновском лесопарке. Поэтому с утра, в день убийства Колесниченко, Георгий Трушин не смог до него дозвониться: Бурмистров измывался над своей жертвой в подвале, где телефон не ловит. И когда ресторатор, не дозвонившись, приехал в школу, чтобы выяснить, не приезжала ли его Таня, он нашел коменданта там же.

Смерть Колесниченко произошла приблизительно в то же самое время, когда ресторатор приезжал в школу. Либо Бурмистров убил Веронику, когда Трушин неожиданно нагрянул в школьный подвал, опасаясь, что девушка выдаст его. Либо сразу после отъезда ресторатора, когда узнал, что Таня Трушина, которая бегает курить в подвал и мотается по «тропе свободы» за булочками, может в любой момент вернуться в школу и застать в подвале картину, которая не предназначалась для ее глаз. Сумасшедший псих! Как можно задушить юную девушку и потом сотворить чудовищные действия с ее телом, чтобы начать свою игру под названием «Крылья демона»? Бурмистров связал всех участников драмы в клубок и концы ниток подбрасывал ей, чтобы она шаг за шагом распутала эту трагическую историю.

Планировал ли он убийство или все вышло случайно? Планировал, и тщательно! Таня Трушина, возможно, удивилась бы, когда узнала, что ее фонарик исчез потому, что комендант, отвечающий за жизнь и благополучие девочек, уже готовил в подвале место для убийства одной из них и не хотел, чтобы кто-то заметил его подготовку.

Будучи человеком, посвященным в тонкости криминалистики, Бурмистров знал, что найденные на одежде потерпевшей микрочастицы могут подсказать следствию, где держали девушку перед смертью, и навести их на правильный путь, что бывший офицер, вероятно, считал до определенного момента преждевременным. Поэтому комендант так тщательно оберегал вещи Колесниченко от соприкосновения с внешней средой. При такой тщательности пятно, по составу идентичное рыбьему клею, никак не могло появиться на одежде случайно. Бурмистров сам его нанес на рукав жертвы. Это была метка, продолжение игры, крючок, который они мгновенно заглотили и вышли на Юлиана Дербеша, который в роковой судьбе Юли Дербеневой сыграл одну из главных ролей. Бурмистров хотел, чтобы Берн знала, почему удавка затягивается на ее шее, поэтому Василиса получила сообщение с телефона убитого сантехника Пети Земцова, который стал случайным свидетелем его визита с бутафорскими крыльями домой к Елене Петровне. Сообщение он написал от имени своей первой, гражданской, жены. Сегодня комендант поставил заключительную точку, рассказав ей и Жданову как бы невзначай драматичную историю расставания с матерью своего ребенка.

Бурмистров потерял дочь, любой родитель такую потерю переживает очень тяжело, на этой почве офицер явно рехнулся, но Зотова поймала себя на мысли, что ей совсем не жаль Бурмистрова. Спланировать такое дикое преступление и осуществить убийство юной девушки, ровесницы собственной дочери, может только отмороженный подонок.

– Лена, – отвлек ее Варламов, – запись пошла с того момента, когда Берн объявила гостям о своей новой фаворитке. Совершенно очевидно, что это сделал Бурмистров. Теперь все в порядке, я настроил аппаратуру.

– Что ты сказал? – ошарашенно переспросила она у режиссера.

– Я говорю, запись пошла, когда Берн сегодня объявила Трушину своей новой фавориткой.

Елена Петровна хлопнула себя по лбу и схватилась за телефон.

– Трофимов, а где Таня Трушина? – с беспокойством спросила она и заметила на одном из мониторов Беса, который брел по коридору балетной школы второго этажа в одиночестве. Сердце в груди стучало как бешеное и щемило, руки тряслись.

– Твою мать! – заорал Трофимов, сообразив, к чему вопрос. – Последний раз, когда я видел Трушину, она разговаривала с Бурмистровым. Это было перед тем, как все на улицу ломанулись салют смотреть, а Юлиан с Алисой отправились наверх.

– Веня, бери людей, и блокируйте двери в подвал. Там два выхода. Один на улице, ведет к калитке. Другой у черной лестницы. Бурмистров там, Таня у него. Берн объявила Трушину новой фавориткой, но Бурмистров считает, что Трушина, как и Колесниченко, заняла не свое место. В его больной голове первенство может принадлежать только его дочери. Он сумасшедший придурок! – Зотова стукнула кулаком по столу. – Сам не лезь туда, я пойду! Он меня ждет! – закричала Зотова и бросилась из кабинета. Варламов побежал за ней.

– Лена, я тебя не пущу. Это опасно! – кричал Иван Аркадьевич ей в спину, но Зотова режиссера не слушала. Она надеялась, что сможет уговорить коменданта отпустить Танечку. Когда она добежала до двери в подвал, Варламов отстал и куда-то подевался. Вместо режиссера появился запыхавшийся Трофимов с двумя полицейскими.

– Жданов на улицу побежал. Может, я пойду? – с надеждой спросил он, хотя понимал – Бурмистров ждет именно ее. Веня был бледен и сильно волновался. Елена Петровна отрицательно махнула головой и улыбнулась:

– Все будет нормально. Он меня не убьет. По крайней мере до тех пор, пока не расскажет мне всю историю. Ему слушатель нужен в моем лице.

– Пистолет хоть возьмите, – сказал Трофимов, протягивая ей «ТТ».

– Веня, шутишь? Куда я, по-твоему, пистолет запихну? В декольте или в трусы? – усмехнулась Зотова, оглядев свое узкое вечернее платье.

– Ну куда-нибудь запихните! – настаивал Веня.

– Бурмистров – боевой офицер, профессионал, я не успею даже пальцем пошевелить, он меня уничтожит. Не переживай, он меня не тронет, – улыбнулась Елена Петровна и потянула на себя дверь, которая со скрипом отворилась. В нос пахнуло пылью и сыростью. Она захлопнула за собой дверь и оказалась в кромешной темноте.

– Бурмистров, я знаю, что ты здесь! Я все знаю! – крикнула она. Ее голос эхом отозвался в помещении. – Я пришла одна, чтобы поговорить.

В глубине подвала раздался какой-то звук, словно что-то металлическое упало на бетонный пол, и снова все стихло, но направление источника звука она поняла. Бурмистров находился в той стороне, куда Таня Трушина не советовала ей ходить, в месте, где когда-то планировалась прачечная. «Лучше бы в театральной мастерской», – подумала Елена Петровна, пошарила по кирпичной кладке рукой, нашла тайник и отодвинула нижний кирпич. Повезло! В небольшой нише, в пакетике лежали свеча и спички. Таня Трушина вернула все на место.

Отсыревшие спички гасли одна за другой, не успев разгореться. Елена Петровна уже отчаялась, когда наконец предпоследняя спичка вспыхнула и получилось зажечь свечу, иначе она рисковала свернуть себе шею, прежде чем окажется рядом с убийцей.

Она осторожно спустилась по лестнице вниз, прошла несколько метров и остановилась:

– Отпусти Таню, Бурмистров! Девочка не виновата в смерти твоей дочери. Обещаю, что учту это при рассмотрении дела. – Зотова сделала два шага в направлении бывшей прачечной.

– Стой на месте! Одно неверное движение, и я сверну девчонке шею, – сказал Бурмистров. Таня глухо всхлипнула. К счастью, она была жива.

– Я без оружия. – Елена Петровна подняла руки и покрутилась вокруг своей оси, демонстрируя беззащитность. – Отпусти девочку, и поговорим!

– Поздно! Мне с тобой не о чем говорить. Я в тебе разочарован. Ты оказалась тупой сукой, так долго соображала, что я уже отчаялся. Пришлось снова тебе намекнуть, в чем суть моей операции. Смерть Тани будет на твоей совести и на совести этой твари Берн, которая угробила мою дочь. Так и передай ей! Юля умерла при родах, потому что стресс и дикие переживания по поводу отчисления сильно повлияли на ее здоровье. Берн не только проглядела мою дочь, она лишила мою девочку надежды на будущее. Она лишила ее любви. Она сломала ее жизнь и забыла о моем ребенке, вычеркнула Юлечку из своей жизни, а фавориткой сделала дрянь, которая ради собственной шкуры предала лучшую подругу. Колесниченко радовалась, что Юлю выгнали! Вероника всегда завидовала успеху моего ребенка и мечтала оказаться на ее месте. Мечты должны сбываться. Теперь она там же, где Юля!

– Веронике было всего шестнадцать лет!

– Моей дочери было пятнадцать. Она была послушным и добрым ребенком. Она любила свою наставницу, считала ее своей второй матерью. А Берн даже не поинтересовалась, как у Юли дела. Моя девочка очень тосковала по Василисе и не понимала, почему она так быстро ее забыла? Почему не хочет понять, как важен для нее ребенок? Все навалилось на мою девочку: предательство лучшей подруги и ее братца, который испортил моего ребенка, а потом вышвырнул ее из жизни. Моя девочка так переживала, что довела себя до полного изнеможения. Детский организм не справился с такими нагрузками и отказал в самый ответственный момент, во время родов.

– Дербеш не знал, что Юля в положении. Он не бросал твою дочь, он просто оказался без средств к существованию и скитался какое-то время. Когда Дербеш все узнал, он пытался ее найти, но не смог. Он думал, что Юля сделала аборт и не хочет его видеть.

– Я знаю, поэтому Дербеш до сих пор жив. Я легко мог вмешаться в сценарий Варламова, и черти положили бы в гроб реальный труп Юлиана, но я подарил ему жизнь и прощение. Дербеш искупил свою вину муками ада, работая на Василису Берн, – усмехнулся Бурмистров.

– Тогда подари жизнь и Танечке! Она была одной из тех, кто пытался твою дочь поддержать. Она тоже хотела ее разыскать. Звонила, ездила на съемную квартиру к Юле, но к тому моменту Божена уже сменила мобильный дочери и увезла ее в Питер. Таня до сих пор переживает, что Юлю отчислили.

– Неправда! – заорал Бурмистров. Зотова вздрогнула и уронила свечу. В помещении снова стало темно, но так она чувствовала себя комфортней, не под прицелом. – Трушина всегда мечтала оказаться на месте Юли, – сказал Бурмистров из темноты. – Она такая же, как Колесниченко, а ее папаша ненавидел мою дочь и постоянно подначивал Берн, чтобы она прекратила уделять так много внимания Юле и занялась его вертихвосткой. Они все, все радовались, когда Юля оступилась!

– Таня любила твою дочь и очень переживала, что ее отчислили. Она даже устроила Колесниченко темную за то, что Вероника отказалась от подруги. Ты ошибся, Бурмистров! Ты выбрал для наказания невиновную, но ты ведь порядочный человек, и у тебя есть шанс все исправить. Отпусти девочку. Отпусти! Танечке была небезразлична судьба твоего ребенка. Спроси у нее сам! У меня есть запись нашей беседы. Мы разговаривали с Трушиной про Юлю. Ты послушаешь и поймешь, какую роковую ошибку совершаешь.

– Слишком поздно, – равнодушно сказал Бурмистров. – Я должен довести дело до логического финала. Ты не понимаешь… Ты не понимаешь, как это страшно – потерять своего ребенка. Я должен это сделать ради Юлечки. Я должен уберечь от Берн других детей. Когда родители узнают, что две лучшие балерины школы убиты в подвале этого учебного заведения, репутация школы наконец-то окончательно пошатнется – не восстановишь. Никто не поведет сюда детей! И Берн лишится того, что ей дороже собственной дочери. Ее ждут разоблачение и позор. Этот элитный гадючник, который она сотворила и холила много лет, закроет свои двери навсегда. Он не закрылся, когда с Юлей случилось несчастье, но пришла пора все расставить по своим местам. Ради этого я должен принести жертву. Я уйду с Таней к моему ребенку. Моя девочка очень скучает там.

– Теперь ясно, почему ты не тронул Алису, – усмехнулась Зотова, но в ее душе поднималась волна холодного ужаса. Кажется, она переоценила свои силы. Одержимость Бурмистрова не знала границ. Переубедить его было невозможно. Взывать к здравому смыслу – бесполезно. Надо было придумать что-то. Срочно придумать что-то… Нелогичное… – Бурмистров, я должна тебя огорчить. То, что ты убийца, знаю только я. Можешь делать с собой все, что угодно. Мне все равно, но если ты хоть пальцем тронешь Таню, я закрою дело Колесниченко за недостаточностью улик. Никто никогда не узнает, что девушка убита в подвале школы Василисы Берн, и имя убийцы останется неразгаданным, – жестко сказала Зотова. – Я сделаю все возможное, чтобы история твоей дочери не всплыла в связи с этими убийствами! Я и твое самоубийство в подвале этой школы представлю так, что никому в голову не придут твои истинные мотивы. Никто ничего не узнает, Бурмистров! Никто и никогда!

– Ты не можешь так со мной поступить! – хрипло сказал Бурмистров. Послышался шорох. Комендант явно отшвырнул Таню от себя и встал. Девушка приглушенно всхлипнула. «Жива», – с облегчением подумала Зотова. И снова все стихло. Лишь где-то в глубине подвала капала вода и гудела чуть слышно бойлерная.

Зотова осторожно сделала несколько шагов в одну сторону и прислушалась. Она чувствовала, что Бурмистров тоже сменил дислокацию, он где-то рядом, но понять где – не могла. Комендант, в отличие от нее, прекрасно ориентировался в пространстве и знал, где она находится. До сих пор он ничего не предпринял, потому что размышлял, что с ней делать. Однако в любую минуту он мог сделать первый ход. Зотова понимала, что силы неравны и физически она коменданта не одолеет. Она хоть и сильная женщина, но и Бурмистров далеко не слабак, к тому же боевой офицер. Значит, надо продолжать давить на больную точку, но не переборщить – иначе голова отлетит быстрее, чем она успеет сообразить, что произошло.

Зотова снова поменяла позицию, чтобы не облегчать Бурмистрову жизнь, и почувствовала, что нога уперлась в какой-то предмет. Она нагнулась и ощупала его рукой – это был кусок арматуры длиной полметра. Она осторожно взяла железяку. Тяжесть приятно радовала. Кажется, удача наконец ей улыбнулась.

– Кого ты пытаешься обмануть? – снова подал голос Бурмистров, голос его звучал не в сторону Елены Петровны, он явно потерял ориентир. – Ты слишком честная, Зотова! Ты относишься к той редкой категории людей, которые все делают по закону. Поэтому я тебя выбрал из всех. А сейчас ты просто блефуешь, чтобы спасти жизнь этой балетной вертихвостке, которая незаслуженно заняла место моей дочери. Ты дважды меня разочаровала. Я был с тобой честен, а ты пытаешься меня обмануть.

Таня замычала и заворочалась на бетонном полу. Елена Петровна пошла на звук, сжимая арматуру в руке. За спиной она вдруг почувствовала какое-то движение, резко развернулась и наотмашь махнула арматурой. Металл разрезал со свистом пустоту. Бурмистров вдруг оказался впереди. Зотова не ожидала этого и не успела среагировать. Бурмистров выбил арматуру из ее руки – железяка упала на пол с глухим стуком. Бурмистров расхохотался и сбил ее с ног ударом под колени. Она рухнула на бетонный пол, потянулась к арматуре, но комендант ее опередил и поднял железный прут.

«Это конец», – подумала Зотова и приготовилась получить металлической палкой по затылку. В этот момент раздался глухой звук, звон и хруст, рядом кто-то захрипел и забился в конвульсиях.

Вспыхнул яркий свет, на мгновение ослепив. Когда глаза Елены Петровны привыкли к свету, первое, что она увидела, – человек в черном плаще, который держал в руке кирпич. А потом – тело коменданта, насаженное лбом на винт шаровой задвижки трубы отопления. Зотова поморщилась и отвернулась.

– Лена, ты как? – спросил человек в плаще голосом Варламова. Режиссер отбросил кирпич в сторону и присел рядом с ней, нежно заглядывая в лицо.

Подвал мгновенно заполнился людьми. Вокруг Танечки Трушиной сгрудился народ, ее родители, друг, врачи, Василиса Берн и сотрудники правоохранительных органов. Танечка явно находилась в шоке, потому что, как только с ее девичьих губ сняли клейкую ленту, она начала матюгаться на весь подвал, как портовый грузчик, и явно порывалась навешать люлей уже мертвому коменданту. К счастью, физического вреда Бурмистров ей причинить не успел. На память от коменданта балерине останутся только временные фиолетовые браслеты на ногах и руках от веревки, которой он связывал девушку.

– Ты как здесь оказался, Бэтмен? – улыбнулась Елена Петровна. В черном шелковом плаще с капюшоном Варламов выглядел совершенно по-дурацки. Хорошо, что полумаску не надел!

– Это для маскировки, – рассмеялся Иван Аркадьевич, заметив иронию в ее глазах. – Оказался я здесь так же, как и ты, – пожал плечами Варламов. – Когда я понял, что ты по-любому сюда попрешься, сразу метнулся к другому входу. Вошел одновременно с тобой. Там дверь бесшумно открывается, и ее загораживают декорации. Бурмистров отвлекся, когда ты вошла, я и проскочил незамеченным. Ключ у меня был от той двери, забавно, что Бурмистров мне его выдал лично. В подвале я ориентируюсь нормально, изучил, когда место для спектакля подбирал. Правда, я даже представить себе не мог, что у нашего новогоднего представления будет такое продолжение.

– Хочешь сказать, что все это время, пока я тут лясы точила с убийцей, ты был рядом? – спросила она.

– А ты думала, я позволю любимой женщине сунуться в лапы убийцы в одиночестве? – усмехнулся Иван Аркадьевич и помог ей подняться. – Бурмистров был так увлечен беседой с тобой, что я, прихватив кирпичик, которым мы укрепили одну из декораций, сумел подобраться к нему довольно близко. Потом мне показалось, что он учуял что-то и встал в стойку. Пришлось подождать, когда этот урод поганый потеряет бдительность и подставит мне свою черепушку. Прости, что я позволил ему причинить тебе боль! У меня никак не получалось зайти с его спины, зато с твоей спины – получилось. Когда ты арматурой махнула, сзади был я, а не комендант.

– Господи, Ваня, я же могла тебя убить! – воскликнула Зотова. – А я подумала, что либо сошла с ума, либо комендант обладает магическими способностями и одновременно оказывается в двух местах.

– К счастью, я жив и, надеюсь, буду жить долго и счастливо. С тобой. Может, поедем домой и наконец отметим Новый год? – улыбнулся Варламов.

– Поедем, – улыбнулась Елена Петровна и взяла режиссера под руку.

Ладони и колени были покорябаны до крови и неприятно ныли, но это казалось мелочью, главное – она жива. И от смерти ее спас культовый режиссер, гений реалити-шоу, любимый человек и будущий муж Иван Варламов.

Эпилог

Два месяца спустя…

Зотова поправила шелковую повязку на глазах и устало вздохнула:

– Ваня, долго ты меня еще будешь держать с этой штукой? Показывай уже свой сюрприз. Нас гости ждут в ресторане.

– Подождут, и ты подожди, – проворчал Иван Аркадьевич, постукивая чем-то в паре метров от нее. – Иначе сюрприза не получится.

Елена Петровна снова вздохнула. Что за сюрприз приготовил для нее Варламов, она уже давно поняла. Новоиспеченный муж вместо ресторана приволок ее с завязанными глазами в собственную квартиру, чтобы продемонстрировать чудеса дизайнерского искусства Светланы Кочубей. Запах собственного подъезда она учуяла сразу. В самой квартире пахло совсем не так, как раньше, свежей штукатуркой и краской, но все равно она уловила ауру своего личного пространства. Ремонт затянулся на больший срок, чем обещала дизайнер. Вместо запланированного «быстро» косметический ремонт в квартире длился целых два месяца, но Елена Петровна вошла в положение Кочубей и никаких претензий предъявлять дизайнеру и ее «детям» не собиралась. Когда Света обозначала срок, пожар в ее квартире еще не случился и пламя примуса бабы Зины не спалило важную улику в деле Вероники Колесниченко. К счастью, дело удалось закрыть без «крыльев демона». Однако Зотова поймала себя на мысли, что, пока подарок Шутника не сгорел, жизнь ее шла кувырком. Впрочем, возможно, кувырком она пошла гораздо раньше, потому что рядом не было Варламова. Жить с гением оказалось не так ужасно, как она себе раньше представляла. Она съездила в Европу на премьеру нового фильма Варламова и побывала на скороспелой свадьбе Дербеша и Алисы. Василиса расторгла с Юлианом контракт и отпустила дочь в свободное плавание. Дербеши уехали из Москвы и вместе занялись тем, о чем мечтали, – реставрацией храмов и монастырей. Мечты Бурмистрова не реализовались. Балетная школа Василисы Берн по-прежнему процветает, и Таня Трушина готовится стать звездой большого балета под руководством своей наставницы, как и другие девочки, мечтающие о великой славе. Берн вынесла из всего случившегося урок. Она осознала, что жесткая конкуренция, которую она искусственно создавала, демонстративно выделяя лишь одну из девочек, – не самый лучший метод обучения, и отменила звание фаворитки. К каким результатам это приведет – покажет время, но атмосфера в школе улучшилась уже сейчас. Зотова это почувствовала, когда по приглашению примы посетила один из школьных балетов «Лебединое озеро», в котором блистала Таня Трушина и другие воспитанницы Василисы Берн.

Зотова услышала звук льющейся воды и замерла. Звук явно шел из гостиной. Похоже, баба Зина решила устроить очередную катастрофу и снова ее затопила!

– Готово, – деловито сказал Иван Аркадьевич и снял с нее повязку. Зотова ошарашенно огляделась. Комната отдаленно напоминала ее жилище. По размерам. А в центре комнаты…

– Что это? – пискнула она, указывая рукой на некое сооружение.

– Фонтан, – радостно сообщил Варламов. – Трофимов Светке по секрету сказал, что ты обожаешь фонтаны. Вот она и решила внести изменения в свой проект. Немножко перестаралась, кажется, с размером, – неуверенно сказал Иван Аркадьевич, созерцая игру воды и света. Фонтан занимал половину комнаты. – Могу попросить все переделать.

Елена Петровна ничего не сказала, она лишилась дара речи и прикидывала, чем больнее убить Трофимова и сумасшедшую дизайнершу, которая повелась на шутку Вени и превратила ее хрущевку в исторический музей. С другой стороны, личного фонтана у нее никогда еще не было.

– Пусть будет, – милостиво разрешила Елена Петровна и счастливо вздохнула.

Желтый свитер Пикассо

Что для очей простых несбыточно, то вдохновенным оком поймем легко в экстазе мы глубоком.

В. Шекспир

Все персонажи и события, описанные в романе, являются вымышленными. Сходство с реальными людьми случайно.

От автора

Пролог

Старуха шла за ней уже два квартала: безобразная, растрепанная, в рваных башмаках и грязных обносках. «И куда только милиция смотрит», – недовольно подумала Таисия, поравнялась со светофором, перевезла коляску через дорогу на желтый свет и обернулась. Загорелся красный, но старуха не отставала, торопливо ковыляла по проезжей части, не обращая внимания на гудки машин и раздраженные крики водителей. «Да что ей от меня надо? Ненормальная какая-то», – разозлилась Таисия и ускорила шаг.

Впервые она заметила нищенку, когда гуляла с ребенком на Фрунзенской набережной. Таисия не любила детскую площадку рядом с домом: дети, ломающие друг у друга куличи в песочнице, вызывали у нее раздражение. Она вообще не любила чужих детей: отвратительные, сопливые карапузы. Разве можно было их сравнить с ее Андрюшенькой? Длинные русые кудряшки, небесно-голубые глаза, пухлые щечки, розовые пяточки. Чем не ангелочек, крылышек только за спиной нет. Таисии нравилось, что прохожие восхищаются ее чудесным малышом. Поэтому каждое утро молодая генеральская жена надевала модное платье, туфли на высоком каблуке, делала макияж, укладывала волосы, просила няньку нарядить сына в оборочки и кружева и отправлялась на прогулку в сквер или на набережную. Это была последняя прогулка перед отъездом, завтра они с мужем отправляются в Сочи на отдых. Таисия так страстно ждала этого дня, что отказалась переезжать на дачу в Переделкино. Муж ее решение остаться в Москве до отъезда воспринял плохо. Начало лета 1973 года выдалось жарким и сухим, в городе стояли духота и смог, пахло гарью от тлеющих под Москвой торфяников, асфальт плавился под ногами, москвичи ходили шальными, детишки купались в грязных фонтанах, молодежь гурьбой устремилась на Клязьму и в Серебряный Бор. Но Таисия проявила упрямство и покидать Москву наотрез отказалась. Ей нужно было серьезно подготовиться. Еще раз примерить новые туалеты, которые она загодя заказала у портнихи. Еще раз посетить парикмахера, маникюршу и массажистку. А Переделкино она вообще не любила. Во-первых, там проводила лето свекровь, которая вечно приставала со своими дурацкими советами, во-вторых, Таисия постоянно царапала лодыжки о кусты роз, так что на ее безупречных ножках надолго оставались некрасивые следы, в-третьих, она регулярно ломала себе ногти и страдала газами от местной воды. Но последнее было не так уж и существенно. Мужа страшно забавляли ее случайные конфузы. Общение со свекровью тоже можно было пережить с горем пополам, но отправляться на море с расцарапанными ногами и плохим маникюром Таисия не собиралась.

Она вкатила коляску во двор и направилась к подъезду. Предстоящая поездка снова заняла все мысли, Таисия даже о сумасшедшей старухе забыла. Та сама напомнила о себе, выросла перед ней, словно из-под земли, и преградила дорогу к парадному.

– Что вам нужно? – напряженно спросила Таисия.

– Предупредить хочу тебя, девонька. Уберечь. Опасность тебе угрожает! Тебе и мальцу твоему.

– Знаете что, бабушка, идите вы лучше отсюда, пока я мужа не позвала, – разозлилась Таисия. – Он знаете у меня какой? Церемониться не будет.

– Знаю, милая. Знаю, поэтому и пришла. Душегубец у тебя муж! Нехристь. Столько людей безвинных в тюрьмах сгноил и под эшафот подвел. Сколько кровушки чужой выпил! Беги от него, пока молодая, беги. Первую жену погубил, и тебя погубит. А сыночка твоего воспитает под стать себе: с красивым лицом, да с душою черною, как воронье крыло.

– Что ты несешь, старая идиотка! – сквозь зубы процедила Таисия и с размаху ударила старуху по лицу. Старуха отшатнулась, схватилась рукой за морщинистую щеку и долго смотрела на Таисию влажными печальными глазами.

– Зря ты так, девонька, – тихо сказала она. – Я по-доброму пришла. С открытой душой. Предупредить тебя хотела. Знаю, о чем говорю. Дочь родную схоронила по его вине.

– Дочь? Вот оно что! Теперь я поняла, с кем имею счастье познакомиться, – надменно сказала Таисия. – Ты, значит, и есть мамаша бывшей полоумной женушки моего супруга. Что же, яблоко от яблоньки… Убирайся, твое место в дурдоме! Мой муж – чудесный человек, а твоя кретинка дочь испортила ему жизнь. Все с облегчением вздохнули, когда она отправилась на тот свет, – с ненавистью сказала Таисия, с сожалением отметив, что сломала-таки ноготь.

Старуха переменилась в лице.

– Будь ты проклята, поганка! – завизжала она. – Пусть отныне черное станет белым, а белое – черным! Будь ты проклята, и пусть случится то, чего боишься ты больше всего на свете! И все люди станут слепы и не увидят истины в том, что ты любишь, а будут видеть только угли и золу. Угли и золу! Да будет так! – Старуха вознесла костлявые руки к небу, перевернулась на месте вокруг своей оси, шепча себе под нос что-то нечленораздельное, обернулась к Таисии, плюнула в ее сторону и заковыляла прочь.

Малыш испуганно заплакал. Таисия охнула, схватила сына на руки и бросилась домой. Это было ужасно, не гигиенично, отвратительно – мерзкая старуха попала слюной в лицо малышу! Она влетела в квартиру, тщательно вымыла сопротивляющемуся и орущему сыну личико водой с мылом, отдала возмущенного ребенка няне, налила себе коньяку и уселась на диван в гостиной. Таисия пила коньяк и размышляла, стоит ли рассказать мужу о том, что к ней приставала на улице его бывшая теща, или промолчать и не расстраивать супруга перед поездкой?

Кухарка Зиночка позвала обедать. Подавали ее любимый салат из крабов, рассольник и рыбные паровые котлеты с пюре, но Таисия ела без аппетита и все никак не могла решить, как поступить. Наконец она не выдержала и рассказала все Зиночке. Молоденькая деревенская девушка Зиночка всерьез испугалась, посоветовала мужу ничего не говорить, а немедленно бежать в церковь ставить свечку и крестить младенца. Таисия разозлилась, отвесила Зиночке затрещину и строго отчитала за глупость и суеверие. Муж с работы вернулся поздно, замотанный и злой, и Таисия рассказывать о гадкой старухе не решилась. Лишь на всякий случай поинтересовалась, не заразна ли слюна сумасшедшего человека. Супруг удивился странному вопросу, со смехом уверил ее, что нет, Таисия успокоилась и уснула.

Проснулась она рано, от сна – липкого и беспокойного, вскочила с постели, набросила халатик, вошла в детскую и с тревогой заглянула в кроватку. Андрюшенька сладко спал, посасывая палец во сне. Она улыбнулась, полюбовалась своим ангелочком, поцеловала его в лобик и распорядилась подавать завтрак.

Ровно в десять к их подъезду подъехала машина, чтобы доставить генеральское семейство на вокзал вместе с няней и кухаркой. Таисия уже была готова и возбужденно металась по комнатам, проверяя, все ли взяла с собой. О старухе она больше не вспоминала, а единственное, чего в эту минуту боялась больше всего на свете, – опоздать к отправлению поезда Москва – Сочи.

Поезд отправился с задержкой в расписании. Долго ждали важного генерала с семейством, начальник поезда нервничал, проводница вагона СВ суетливо бегала по перрону, пассажиры возмущались. Генерала так и не дождались. У машины, в которой он ехал с семьей на вокзал, неожиданно отказали тормоза, шофер не справился с управлением и на полной скорости врезался в грузовик. Машина загорелась. Генерал, его жена, шофер и нянька малолетнего генеральского сына погибли. В живых остались кухарка Зинаида и ребенок, которого она успела вытащить из полыхающего автомобиля. О героической девушке написали все советские газеты, генерала и его жену похоронили с почетом. Но никто не сомневался, что генерала устранили свои же товарищи по партии. Никто, кроме простоватой деревенской кухарки генерала – Зинаиды…

– Вы уж простите меня, уважаемая Елизавета Павловна, но сил моих больше нет! – Варламов вскочил с кресла и с перекошенной физиономией прошелся по комнате. Елизавета Павловна де Туа, пожилая аккуратная дама с белыми короткими волосами и красивым аристократическим лицом, сняла очки, отложила листы в сторону и расхохоталась.

– Иван Аркадьевич, как я вас понимаю, голубчик! Но вы уж позвольте, я дочитаю до конца. Там не так много осталось.

– Нет, Елизавета Павловна, при всем моем к вам уважении – увольте, душа моя. Слушать этот бред я не стану. Сейчас это, знаете ли, модно стало. Проклятья, ведьмы, вурдалаки – дурь, одним словом! – раздраженно воскликнул Варламов, вновь сел в кресло и закинул ногу на ногу.

С Елизаветой Павловной, вдовой банкира Нейла де Туа, известного в свое время мецената и покровителя высокого искусства, режиссер познакомился не так давно, но очень скоро они стали друзьями. После смерти обожаемого супруга Елизавета Павловна продолжила его дело и активно занялась благотворительной деятельностью. Меценатство ее, однако, имело узкую направленность. Мадам де Туа щедро вкладывала средства исключительно в культуру и продвижение молодых талантов. Она опекала музыкантов, художников, поэтов, писателей и прочих творческих людей и спонсировала некоммерческие, но талантливые проекты. Перед гением Варламова Елизавета Павловна преклонялась, и двери ее большого дома в стиле «Иль де Франс», расположенного в пригороде Парижа, всегда для него были открыты. Иван Аркадьевич любил бывать здесь и, когда прилетал по делам в Париж, непременно заезжал к мадам де Туа в гости. Ему нравилось, что в интерьере дома, который достался Елизавете Павловне в наследство от супруга, ничто не меняется, а тщательно и ревностно поддерживается в прежнем виде. Цветные витражи на огромных вытянутых окнах гостиной, мягкие персидские ковры, шероховатые напольные вазы, холсты с портретами благородных предков Нейла де Туа, развешанные в тяжелых рамах по стенам, бронзовые светильники, кованые ажурные решетки камина, медные умывальники туалетных комнат, невысокие комоды черного дерева и элегантные бюро – все здесь было мило его сердцу и вызывало трогательное чувство ностальгии по временам ушедшим.

– Ваше мнение для меня всегда имело большое значение, – улыбнулась Елизавета Павловна. – Но вы напрасно, голубчик, на мистику грешите. Людям всегда было интересно то, что не поддается здравому объяснению.

– Речь не о том, душа моя. Авторы подобной халтуры пытаются замаскировать незнание психологии и списывают все на мистическую составляющую. А конец всегда предсказуем. Хотите, я расскажу вам, что там дальше по сюжету? «Черное пусть станет белым, а белое – черным». Мальчик обгорел, ведь так? – Елизавета Павловна кивнула. – Раз обгорел, лицо его стало безобразным. Именно этого на самом деле и боялась генеральская жена больше всего на свете – что ее ребенок не будет красив, как ангелочек. Погибают все, кроме кухарки Зинаиды. Почему? Да потому, что кухарка – единственная, кто знал об истории с проклятием. Невообразимая глупость, голубушка. Как вы считаете, в реальной жизни стала бы женщина, подобная Таисии, делиться с кухаркой своими неприятностями? Не стала бы. И тем более не спрашивала бы у нее совета. Но нужно же мальчику, когда он подрастет, от кого-то узнать правду, поэтому автор и оставляет кухарку в живых, а с родителями расправляется, чтобы вызвать у читателя дополнительную порцию жалости к герою. «И все люди станут слепы и не увидят истины в том, что ты любишь, а будут видеть только угли и золу». Несомненно, мальчик рос добрым, умным, талантливым и с душой чистой, как у ангела, но люди этого не видели в упор из-за его уродства. Мальчик был несчастлив, страдал и мучился, никто его не понимал и не любил, а Зинаида тем временем, уверенная, что не в безобразном лице дело, даром времени не теряла и делала все возможное, чтобы снять заклятие. Она долго и упорно разыскивала старуху и, конечно же, нашла. И стала ее допытывать. Старуха, несомненно, к тому времени уже раскаялась, но была не в силах помочь и отправила кухарку восвояси, пообещав, что заклятие победит только настоящая любовь. Возможно, поставила какое-нибудь обязательное условие для юноши, чтобы тому жизнь медом не казалась. Не суть важно.

– Поразительно, именно так все и было! Почти… – восхищенно воскликнула Елизавета Павловна и захлопала в ладоши.

– Что значит – «почти», голубушка? Неужели я в чем-то ошибся?! – притворно возмутился Варламов.

– Что вы, ни на минуточку не ошиблись. Далее события развивались именно так, как вы сказали. Но у этой повести нет конца. Она оборвалась на самом интересном месте, и я так и не узнала, чем все закончилось.

– Уверен, что все закончилось хорошо, – мягко улыбнулся Иван Аркадьевич. – Юноша сделал все, как велено, и тут же объявилась красотка с добрым сердцем, которая полюбила несчастного за его светлую душу. И юноша так обрадовался, что сразу разбогател, нашел высококлассного пластического хирурга, сделал себе операцию и превратился в красавца. И стали они жить-поживать и добра наживать.

– Шутник вы, Иван Аркадьевич! Но что же мне со всем этим делать? Признаться, я очень сильно рассчитывала на ваш совет. Ума не приложу, почему именно мне прислали эту неоконченную повесть по почте?

– Вы у нас известная меценатка, – добродушно сказал Варламов. – Автор, вероятно, решил, что может заинтересовать вас отрывком из своего гениального произведения, и вы тут же броситесь продвигать новый талант. Что, впрочем, вы сейчас и пытаетесь сделать.

– Да, но на конверте нет обратного адреса и имени отправителя, – возразила Елизавета Павловна. – Автор даже не посчитал нужным указать свое имя и возможный способ связи в случае моей заинтересованности. Согласитесь, Иван Аркадьевич, это очень странно.

– Ничего странного. Он намеренно напустил на себя ореол таинственности, чтобы вас заинтриговать. И, как я понимаю, у него это неплохо получилось. Не сомневайтесь, скоро он сам объявится. Советую сразу же его отшить, иначе не отвяжетесь потом.

– Вы правы, Иван Аркадьевич. Как всегда. Заинтриговал меня этот паршивец донельзя! Ну да ладно – шут с ним, раз вы считаете, что повесть эта не стоит и ломаного гроша. По правде говоря, я и сама так считаю, – вздохнула Елизавета Павловна и убрала рукопись в стол. – А не выпить ли нам еще кофейку? – спросила она и загадочно посмотрела на Варламова. – Признаюсь, я просила вас приехать совсем не из-за этой вещицы. У меня к вам дело, друг мой, очень личное и сугубо конфиденциальное.

– Я весь внимание, Елизавета Павловна. Но что случилось? – с беспокойством спросил Варламов.

– Так как насчет кофе? – робко спросила мадам де Туа, и Варламов уловил в лице Елизаветы Павловны смущение и нерешительность.

– Кофе подождет, голубушка. Выкладывайте, что у вас стряслось, и немедленно, – подбодрил он ее.

– Как вы знаете, я человек публичный, – начала Елизавета Павловна. – У меня множество друзей, но доверять я могу далеко не всем. На вас вся надежда, голубчик. Дело, в которое я собираюсь вас посвятить, касается Мишель.

– Что на этот раз натворила ваша горячо любимая племянница? – иронично спросил Варламов.

– Она влюбилась! – обреченно вздохнула мадам де Туа, и Варламов от удивления расширил глаза и сконфуженно закашлялся. Елизавета Павловна тоже откашлялась и надолго замолчала, нервно теребя кружевной платок. Варламов ждал. – Господи, у меня больше нет сил противостоять ей! – неожиданно воскликнула Елизавета Павловна. – Она вся в мать! Просто копия моей непутевой сестры, царствие ей небесное. Та тоже путалась неизвестно с кем и счет деньгам не знала. Поэтому и кончила плохо. Но скажите мне на милость: как я могу доверить племяннице свое состояние и дело всей моей жизни, если она такая же беспутная, как и моя сестра? Как?! Одна у меня надежда, что Мишель выйдет замуж за приличного человека, который ее усмирит.

– Догадываюсь, о чем пойдет речь: очередной избранник Мишель не подпадает под ваш эталон, – насмешливо сказал Варламов. – Признаться, душа моя, я не совсем понимаю, чем могу вам помочь в этом интимном вопросе? – удивился Иван Аркадьевич, и ему вдруг страстно захотелось бежать из дома Елизаветы Павловны со всех ног. Но очень скоро, внимательно выслушав Елизавету Павловну, Варламов изменил свое мнение.

В гостиницу он вернулся с горящими глазами, дрожью в руках и приятным томлением в душе. Так бывало всегда, когда режиссер загорался новой гениальной идеей.

Часть первая

Глава 1

Фильм, фильм, фильм…

Франция, начало апреля, 200… год

В Париж она влюбилась сразу, с первого взгляда, с первого вздоха. Город околдовал ее своим неповторимым шармом. На улицах капризничал апрель, прохладный и дождливый, совсем не характерный для Европы. Еле уловимо пахло кофе и горячими круассанами, именно теми, о которых принято говорить, вспоминая поездки в Париж.

Алевтина бродила с разноцветным зонтиком по промокшим улочкам, кутаясь в короткое демисезонное пальтишко, прислушивалась к звукам дождя, тихому дыханию мутной Сены, звону колоколов собора Парижской Богоматери, наслаждалась созерцанием. Ей нравилось все: и цветущие вдоль бульваров знаменитые каштаны, и прохожие, спешащие укрыться от дождя в уютных кафе, и влажные фасады домов с приземистыми крышами, и шпиль Эйфелевой башни, утопающий в легкой дымке тумана.

Это было непостижимо. Она здесь. В Париже! А вокруг – живая история, к которой можно прикоснуться рукой, пощупать, рассмотреть вблизи.

Париж разительно отличался от городов, в которых ей довелось побывать в последнее время. Он был уникален. И замирало сердце от предвкушения, что премьера фильма «Love with a touch of mint» должна состояться именно здесь. А помотаться пришлось много, было с чем сравнить. Съемки картины велись в нескольких европейских странах – Дании, Австрии, Голландии и Италии. Постоянные переезды, скверные отели, съемки по пятнадцать часов в сутки, яркие софиты, бесконечные пластиковые стаканчики с крепким кофе, привкус горечи на губах, и – дубли, дубли, дубли… Иной раз казалось, что она не выдержит, сорвется, сойдет с ума. Перед началом съемок Варламов предупредил, что будет требовать от нее невозможного. На его слова Алевтина отреагировала с улыбкой и пообещала слушаться режиссера во всем. Если бы она только знала, что стоит за его предупреждением! Варламов безжалостно ломал ее, бессовестно вторгаясь в разум и душу. Алевтина неосознанно сопротивлялась, ей казалось, что она теряет себя, но он продолжал давить, пока она окончательно не поддалась его воле. Она стала куском глины в его умелых руках. Он, как гениальный скульптор, вылепил из нее другого человека и вдохнул в свое творение чужую душу, незнакомую, запутанную… больную. Она вдруг стала мыслить по-другому, чувствовать иначе, двигаться, говорить… Удивительно, но дубли очередных эпизодов сократились, и играть стало заметно легче. Играть легче, а жить – невыносимо. Варламов оказался чудовищем, но каким гениальным чудовищем! Клим был прав, не доверяя этому человеку. Возможно, еще тогда он сумел разглядеть эту опасную двойственность его натуры. В нем жили две полярности – гений зла и гений блага.

Отношения между ними строились очень сложно. Алевтина то боготворила его, то ненавидела. Варламов измывался над ней и в то же время нежно опекал. Все было так запутано, но она ни секунды не сожалела, что судьба свела ее с этим неординарным человеком. Теперь она знала, что значит по-настоящему играть.

От съемок она отходила тяжело и долго. После окончания работы над картиной Варламов отправил ее на один из самых престижных курортов Сицилии – в Таормину. Он словно почувствовал, что ей нельзя возвращаться домой в подобном состоянии, нужно вновь обрести себя. Прогуливаясь по парку отеля в тени вековых кипарисов и изысканных магнолий, нежась под лучами ласкового средиземноморского солнца и любуясь ослепительными видами залива Наксос, она окончательно оправилась. Но так случилось, что из Италии ей пришлось лететь не в Москву, а в Париж, на премьеру фильма. Это было неожиданно и скоро. Окончательный монтаж планировали завершить только через две недели, но управились раньше срока. А она так рассчитывала увидеться с Климом!

Клим… Сумасшедшим летом прошлого года судьба подарила ей любовь и счастье, но решила проверить отношения на прочность, так надолго разлучив их[6]. Всего две недели они жадно наслаждались друг другом. Но расписаться так и не успели. Алевтине пришлось спешно выехать на кинопробы в Данию, Клим улетел по делам на Сахалин, подарив ей перед отъездом кольцо своей бабушки – очаровательное скромное колечко с бирюзой, которое она с тех пор всегда носила на пальце. Несколько раз Клим выкраивал время и приезжал к ней на съемки. Последний раз она виделась с женихом три месяца назад. Он прилетел в Милан всего на пару дней, но последняя встреча прошла напряженно и как-то совсем неправильно. Они встретились и расстались, словно чужие люди. Она полностью растворилась в роли, он выглядел усталым, раздраженным и взвинченным, вскользь объяснив, что дела идут в последнее время неважно. Возможно, он искал в ней поддержку, которую Алевтина не смогла ему дать. Теперь она жалела об этом всей душой, страшно тосковала и ждала встречи. Была еще одна причина, из-за которой в их отношениях назрел конфликт. Клим вздумал ревновать ее к партнеру по фильму и устроил самый настоящий «разбор полетов». Тогда она восприняла его упреки в штыки и страшно разозлилась, но сейчас, вспоминая свое прежнее состояние, испытывала угрызения совести. Пожалуй, ревность Клима была вполне обоснованной. Партнер по картине, известный датский актер Рутгер Ольсен, статный голубоглазый красавец, с белыми, как альпийский снег, волосами и ямочкой на подбородке, на самом деле сильно волновал ее. К счастью, роман между ними случился лишь на экране. Немного позже Алевтина поняла причину своего состояния. Она так глубоко ушла в роль, что перестала понимать, где реальность, а где игра. Ее чувства были всего лишь эмоциями героини, а не личными переживаниями. Клим тоже со временем успокоился и извинился за свое глупое поведение. Она перевела все в шутку, но тактично намекнула, чтобы он настроился на то, что в картине есть откровенная постельная сцена. Клим пришел в ярость, пообещал, что удушит Варламова, затем Ольсена, далее – всю съемочную группу по очереди, и бросил трубку. В общем, он снова немножко обиделся. Алевтина тоже обиделась, хотя, конечно, было приятно, что в списке приговоренных к смерти ее имя обозначено не было. Разозлившись, она позвонила Климу и запретила ему вообще приезжать, пообещав, что попросит Варламова сделать адаптированную копию, дабы не подвергать его хрупкую мужскую психику ненужному стрессу. Клима это не устроило, он ехидно сообщил, что не может пропустить такое важное событие в жизни невесты и обязательно, непременно, пулей примчится в Париж. Отговаривать Клима было бесполезно, и Алевтина стала морально готовиться к повторению Варфоломеевской ночи. Но вчера Клим позвонил и трагическим тоном сообщил, что не сможет прилететь, так как вынужден срочно лететь по делам на Сахалин. В общем, вымотал ей все нервы, и без того расшатанные до предела из-за предстоящей премьеры, которая намечалась сегодня вечером в одном из трех знаменитых парижских кинотеатров – «Reflet Medicis». Как же она расстроилась, когда Варламов показал ей место, где будет проходить показ! Воображение живописно рисовало роскошный кинотеатр, с красной ковровой дорожкой, ведущей к входу, но когда она увидела невзрачное здание на узкой улочке имени французского археолога Шампольона – сникла. Варламов, уловив ее разочарование, постарался Алю успокоить и объяснил, что в «Reflet Medicis» по традиции крутят фильмы для истинных ценителей подлинного киноискусства и кинотеатр является излюбленным местом парижских киногурманов. Это был своего рода заповедный уголок, похожий на Московский музей кино, и очень скоро она поняла, что Варламов в своем выборе, как всегда, оказался прав – лучшего места для премьеры фильма «Love with a touch of mint» было не найти.

Алевтина посмотрела на часы: пора было возвращаться в отель. Удивительная атмосфера города помогла ей немного расслабиться и забыться, но стрелки часов плавно приближались к самому важному моменту ее жизни. Эйфория и страх вернулись.

До гостиницы было недалеко. Только сейчас она поняла, как продрогла. Аля ускорила шаг, мечтая как можно быстрее оказаться в номере, принять горячий душ и согреться. Волнение усилило озноб. Руки словно одеревенели. У входа в отель никак не получалось сложить зонтик. Удалось только с третьей попытки. Алевтина влетела в холл, попросила ключ у портье, немного смущаясь, что с зонтика капает вода на пол. Портье, впрочем, на мокрый зонтик не обратил никакого внимания. Передавая Алевтине ключ, он лучезарно улыбнулся и посмотрел ей в глаза так выразительно, что Алевтина засмущалась еще сильнее. Она улыбнулась в ответ, отметив, что у портье юное и совсем несимпатичное лицо, а глаза – с приятной хитринкой, поблагодарила молодого человека, поднялась на свой этаж, сделала несколько шагов и растерянно замерла, заметив, что под дверью ее номера лежит небольшая подарочная коробка, перевязанная блестящей лентой, и бордовая роза. Аля с замиранием сердца подошла к двери, подхватила розу и подарок, открыла номер, бросила на пол зонт и, на ходу снимая туфли, влетела в комнату.

Осторожно положив на кровать коробку, Алечка торопливо скинула пальто, уселась на покрывало и с наслаждением вдохнула изысканный аромат царицы цветов. Роза была восхитительна: толстый стебель, крупный бутон с перламутровыми капельками воды на лепестках. Правда, она любила розы пастельных оттенков, кремовые и молочно-оранжевые, но это было неважно. Она еще раз вдохнула аромат розы, отложила цветок и принялась с интересом изучать коробку. Карточки с именем дарителя не оказалось, но как же она обожала сюрпризы! Аля потрясла коробку, прислонила к ней ухо, снова повертела в руках, пытаясь представить, что внутри, оттягивая самый приятный момент. В коробке что-то мягко стукалось о стенки, а в душе поднималась теплая, согревающая волна нежности – она почему-то не сомневалась, что это подарок от Клима. Пожалуй, розу доставили слишком рано, ведь премьера еще не состоялась, но все равно было невероятно приятно и так трогательно, что хотелось плакать. Но плакать ей никак нельзя! Сегодня она просто обязана выглядеть потрясающе. На премьере должен собраться парижский бомонд. «Бомонд», – Алевтина зажмурилась, и ей вдруг стало по-настоящему жаль, что Клим не смог приехать. Сейчас поддержка близкого человека Але бы не помешала. И ничего бы не случилось, если бы он прилетел. Он же не мальчик, в конце концов, а взрослый здравомыслящий мужчина. Глупости какие, ревновать к партнеру по фильму – это же всего лишь кино, а не жизнь.

Алевтина тяжко вздохнула, шумно шмыгнула носом и потянула за ленту…

В дверь постучали.

Аля отложила коробку и разрешила войти, но посетитель не спешил. Стук в дверь повторился и, как эхо, в такт ему вдруг бешено отозвалось сердце.

– Клим! – закричала она, вскочила с кровати и бросилась к двери. Это был не Клим: на пороге стоял Рутгер Ольсен с бутылкой шампанского в руках и радостно улыбался.

– Ты? Я думала… – Аля тоже улыбнулась, глупо и разочарованно. – И роза? И подарок? Это тоже ты? – тихо спросила она. Рут невнятно помотал головой и откашлялся.

Повисла неловкая пауза. Алевтина нервно усмехнулась, не понимая, как себя вести и что делать. Рут долго и пристально смотрел ей в глаза, потом отбросил рукой волосы назад: свойственный ему жест, от которого сходили с ума его многочисленные поклонницы. Вероятно, он пытался таким же способом произвести впечатление на Алевтину. Но – не произвел.

– Э, Рут, тебе лучше… уйти, – промычала Алевтина, ринулась в комнату, схватила подарок и сунула в руки Ольсена. – Прости, я не могу это принять, – тихо сказала Алевтина и смущенно опустила глазки. Рут растерянно повертел подарок, хотел было что-то сказать, но Алечка не дала ему этой возможности. – Все. Иди, – торопливо сказала она, по-дружески чмокнула Рута в щеку и закрыла перед его носом дверь.

Шаги Ольсена уже давно стихли, а Алечка все стояла и тупо смотрела на дверь – она решительно ничего не понимала. До сегодняшнего дня за пределами съемочной площадки Рутгер не проявлял по отношению к ней совершенно никакого интереса, всегда держался ровно и отстраненно. К тому же во время съемок у Рута был глубоко законспирированный роман с известной актрисой Марией Леви, которая играла роль соперницы ее героини. Отношения их не афишировались, потому что Мария была замужем за известным московским политиком и страшно боялась огласки. Однако невооруженным глазом было видно, что они с Ольсеном – любовники. Рут был по-настоящему увлечен Марией. Алечка даже поревновала немного, так, совсем чуть-чуть: по сценарию вроде было положено. Но она всегда отдавала себе отчет, что с Рутом они не были даже друзьями! Или были? Скорее всего, он и приходил как друг, предположила Алевтина и густо покраснела. Пришел скоротать время до премьеры, а она не предложила ему даже войти. Только ведь смотрел он на нее совсем не по-дружески. И ослепительно красивая роза совсем не походила на дружеский подарок. «Чудеса», – устало вздохнула Алечка и взглянула на часы. Ольсен, как и большинство мужчин, не отличался чувством такта. Как можно было додуматься явиться к женщине в канун столь знаменательного события? На что он вообще рассчитывал? Что она станет пить с ним шампанское, вместо того чтобы наводить марафет? Или он думал, что после подарка и цветов она сразу же бросится ему на шею!

Алевтина раздраженно подернула плечами и направилась принимать душ. Уже очень скоро к ней должен был явиться стилист, чтобы превратить ее в обворожительную светскую львицу. Работка мастеру предстояла не из легких, и Алечка заранее посочувствовала ему, намыливая свою непослушную копну волос восхитительным персиковым шампунем и хмуро размышляя, что все-таки могло лежать в подарочной коробке и чего она в итоге лишилась. Никаких вариантов, кроме мягкой игрушки, в голову не приходило, а их она терпеть не могла. В общем, жалеть особенно не о чем, пришла к заключению Алечка, выключила воду, замотала голову полотенцем, набросила халатик и, услышав стук в дверь, направилась встречать стилиста.

* * *

Варламов ждал ее в холле гостиницы. При ее появлении он тут же состроил недовольную мину, показал на часы и поволок к машине. Стилист промучил ее дольше, чем планировалось, и теперь они опаздывали. В машине режиссер, к счастью, подобрел, осмотрел Алечкин наряд и одобрительно улыбнулся. Собственно, в этом не было ничего удивительного, потому что в выборе платья для премьеры Иван Аркадьевич принимал непосредственное участие. Именно он любезно помог ей сориентироваться в массе ослепительных дорогих туалетов от модных дизайнеров и посоветовал, что следует надеть на премьеру, дабы не упасть лицом в грязь. Аля четко следовала рекомендациям наставника. К закрытому маленькому черному платью, опутанному, словно паутиной, тонким серебряным жгутом, с длинными, узкими, расклешенными у кисти рукавами и воротником под горло, были подобраны замшевые туфли с круглыми мысами, невысоким изящным каблуком, тоже расшитые серебряной нитью, сумочка-мешочек и дымчатый шелковый плащ, подбитый мехом шиншиллы, на случай, если погодка в Париже будет прохладной. Над ювелирными украшениями ломать голову не пришлось. В прошлый приезд Клим сделал ей царский подарок: платиновые сапфировые серьги и кольцо. Макияж в холодной гамме, бледно-розовая помада, легкий естественный румянец, изысканный аромат мускуса и гладкая высокая прическа в стиле сороковых годов дополнили образ и сделали ее похожей на самую настоящую кинозвезду. Осталось дождаться мнения светской парижской публики и кинокритиков, чтобы понять, является ли она таковой на самом деле.

К «Reflet Medicis» Алевтина с Варламовым прибыли в элегантном «Пежо-607». В фойе почти никого не было, гостей уже пригласили занять свои места в зале. Остались лишь организаторы и журналисты, которые мгновенно взяли их в кольцо. Посыпались вопросы. Аля не понимала смысла слов и лишь растягивала губы в улыбке. Радовало, что вопросы задавали не ей, а Ивану Аркадьевичу, иначе она выглядела бы безмозглой идиоткой. Алечку только фотографировали и разглядывали с интересом, таким небрежным и скользким, что ей становилось тошно и хотелось провалиться сквозь землю. Без сомнения, ее воспринимали, как любовницу Варламова, что было крайне неприятно. Не об этом ли предупреждал ее Иван Аркадьевич перед премьерой? В машине он вдруг как-то странно посмотрел на нее и вскользь сказал, чтобы она готовилась к худшему. Она, как всегда, постеснялась уточнить, что он имел в виду, а он тоже, как всегда, не посчитал нужным объяснить более доступно. Как же он любил недосказанности… Аля посмотрела на Ивана Аркадьевича. Держался он молодцом. Внешне выглядел спокойным, шутил и подыгрывал журналистам, но Алевтина чувствовала, что режиссер сильно взволнован и напряжен. Таким она видела его впервые. Впрочем, в этом не было ничего удивительного. Как еще может вести себя режиссер на премьере собственного фильма? Пускай это далеко не первая его картина, какая разница.

Алечка попыталась понять свои ощущения. Пожалуй, в данную минуту она чувствовала себя сродни студентке на первом в жизни экзамене. Ее бросало то в жар, то в холод. В груди бешено стучало сердце, мерзли руки, элегантные туфельки казались стопудовыми гирями. Теперь Алечка жалела, что не выпила с Рутом шампанского. Сейчас она не отказалась бы и от стакана водки, лишь бы панический страх, сдавливающий грудь, отступил и она смогла бы адекватно воспринимать действительность.

Варламов кратко ответил на часть вопросов и вежливо пригласил прессу пройти в кинозал, пообещав, что после показа картины на пресс-конференции, посвященной премьере, уделит интервью больше времени. Журналистов это вполне устроило, и их оставили в покое.

В кинозале горел приглушенный свет, журналисты расселись, и в зале почти не осталось свободных мест. И снова мелькнула мысль, что кинотеатр выбран удачно. Уютное камерное помещение с бархатными красными креслами располагало к себе и настраивало на нужную волну спокойного вдумчивого созерцания.

Их появление привлекло внимание, по залу прокатилась волна шепота. Варламов проводил Алевтину к ее месту в первом ряду, где уже ожидала своей участи съемочная группа, а сам поднялся на сцену, чтобы представить картину и поприветствовать гостей. Раздались аплодисменты. Аля кивком поздоровалась со всеми, села рядом с Рутгером Ольсеном и улыбнулась ему мягкой виноватой улыбкой. Рут презрительно оглядел ее с ног до головы, лениво пригнулся к уху и что-то шепнул на английском, дыхнув на нее легким запахом алкоголя. Что именно, Алевтина не разобрала, кажется, Ольсен говорил ей про какой-то пляж. Вероятно, пытался сделать комплимент, решила Алечка, ответила ему лучезарной улыбкой и завистливо вздохнула, вновь сожалея о том, что отказалась выпить шампанского. Рут почему-то выглядел злым и неестественно расслабленным. Тоже волнуется перед премьерой и обижается, что она его отшила, подумала Алевтина. Иначе почему бы Ольсен вдруг обратился к ней по-английски, хотя вполне сносно говорит по-русски? Хорошо еще, не на датском, с родным языком Ольсена у Алевтины были большие проблемы, точнее, глобальные – она ни слова не понимала. Впрочем, английский тоже был ею успешно забыт, остались лишь смутные воспоминания. Правда, утраченные знания самопроизвольно восстанавливались в экстренных случаях, например, в магазинах, ресторанах и гостиницах. У Рута, вероятно, был обратный процесс, и в стрессовых ситуациях он напрочь забывал русский. «Точно, волнуется», – пришла к выводу Алечка и осторожно покосилась на Рута. Дорогой бежевый костюм в тонкую полоску, жемчужного цвета рубашка с перламутровыми пуговицами, белые волосы небрежно уложены в стильную прическу, легкий загар, румянец на скулах. Ольсен был невозможно хорош собой, и ей было странно, что он нервничает. Несомненно, актера ждал очередной триумф. Глядя на него, невозможно было предположить обратное, даже вечный аллергический насморк, которым страдал Рут и из-за этого говорил немного в нос, поклонницы воспринимали как достоинство. Алевтине в голову вдруг пришла неприятная мысль, что на экране рядом с ним она будет смотреться бледной поганкой. Она совсем сникла и приготовилась к тому, что после премьеры ей ничего хорошего не светит.

Варламов закончил вступительную речь, поблагодарил присутствующих и спустился со сцены. Алевтина заерзала в кресле, ожидая, что режиссер присоединится к ней и она сможет опереться о его дружеское плечо. Но Иван Аркадьевич бодрым шагом прошел мимо и вышел за дверь, вызвав в зале небольшое волнение. Алечка растерянно приподнялась, чтобы бежать за режиссером, но потом вспомнила заметки прессы о том, что Варламов всегда так поступает (уходит из зала во время премьеры своих фильмов и бродит в одиночестве по вестибюлям кинотеатров, ожидая конца просмотра), и уселась обратно в кресло. Как же она понимала Ивана Аркадьевича в данную минуту! Когда свет погас, киноэкран ожил, появилась заставка, зрители затихли, и из динамиков полилась приятная музыка. У Алечки возникло непреодолимое желание выбежать из зала вон. Но вакантное место за дверью уже было занято. Она откинулась на спинку кресла и обреченно уставилась в мерцающий экран.

Елизавета Павловна де Туа последний раз обернулась к входу в кинозал и нервно забарабанила пальцами по подлокотнику кресла: фильм начался, но одно место рядом с ней по-прежнему пустовало. А ведь обещала, что непременно придет, хочет прийти, просто горит желанием увидеть новый фильм Варламова! Опять опаздывает, решила Елизавета Павловна и нахмурилась. Кто-кто, а Мишель не могла пропустить подобное светское мероприятие. Сейчас явится, шумно ворвется в зал, сверкая бриллиантами и оставляя за собой шлейф дорогих духов. Потревожит людей, привлечет к своей персоне нежелательное внимание. Начнутся пересуды… Елизавета Павловна поморщилась и плотно сжала губы: несносное поведение племянницы каждый раз выбивало ее из колеи. Даже фильм смотреть уже особого желания не было. Хотя с первых кадров было видно, что он превосходен, и денег, которые она щедро вложила в этот некоммерческий проект, ей было совсем не жаль. Несомненно, Варламов не прогадал, что пригласил на главную роль Рутгера Ольсена. Как же он хорош, какая стать, какое врожденное мужское обаяние и притягательность! На мгновение Елизавета Павловна залюбовалась героем. Интерес к фильму снова понемногу подогревался. Разгоралось и любопытство – оценить игру актрисы, сыгравшей в фильме главную роль. Варламов пообещал, что Елизавету Павловну ждет сюрприз, но что он имел в виду, она так и не поняла. Возможно, что-то особенное было в игре или внешности актрисы, решила Елизавета Павловна, сожалея, что совсем не рассмотрела девушку, когда та вошла в зал под руку с режиссером.

Сюжет увлекал Елизавету Павловну все сильнее. Раздражение по поводу Мишель постепенно проходило. Ей нравился этот неспешный ритм, заданный режиссером, нравилась работа оператора, чудесная музыка, натура…

На экране появился живописный сельский пейзаж. Герой Ольсена шел по дороге к небольшому аккуратному домику, стоящему на отшибе деревни. Он поднялся на крыльцо, постучал, дверь распахнулась, и на пороге появилась девушка в легком белом платье. Оператор взял лицо актрисы крупным планом… Елизавета Павловна подалась вперед и ошеломленно уставилась в экран – с экрана на нее смотрела племянница Мишель!

От волнения у нее запотели очки. Жалея, что не прихватила с собой сердечных капель, Елизавета Павловна суетливо полезла в сумочку, достала салфетку, протерла очки и водрузила их обратно на нос. Наваждение прошло, но Елизавета Павловна по-прежнему пребывала в легком смятении. Сходство актрисы с ее племянницей сначала показалось просто поразительным! Глаза, нос, губы, фигура… Только у актрисы волосы длинные, намного светлее и вьются, кожа – прозрачная, светлая, осанка и походка другие, мимика… Чем больше Елизавета Павловна вглядывалась в черты героини, тем меньше понимала, что общего она могла найти в обеих девушках. Мишель была гораздо ярче и выразительнее. Жгучая брюнетка с короткой стрижкой, смуглая, стройная, надменная. Но первое впечатление все равно не отпускало, пока в зал не ворвалась Мишель. Именно ворвалась, Елизавете Павловне, во всяком случае, так показалось. Мишель поправила стильную меховую кепочку, расстегнула полушубок и стала высматривать тетушку среди зрителей. Елизавета Павловна махнула племяннице рукой, Мишель заметила ее, сделала несколько шагов, остановилась и обернулась к входу, словно что-то привлекло ее внимание.

Глава 2

Назло врагам

Почему, ну почему французские диспетчеры решили бастовать именно сегодня?! Вылет задержали на несколько часов. Когда же самолет приземлился в аэропорту Орли, то стало понятно – заехать в гостиницу он не успевает. Пришлось принимать душ наспех, в аэропорту, и переодеваться тут же. Чемодан он оставил в камере хранения. Цветы купил совсем не те, что хотел. Таксист, как назло, тащился, как черепаха. Клим нервничал. Ну все, просто все было не так!

На премьеру он опоздал на полчаса, расплатился с таксистом и, на бегу вытаскивая из кармана пригласительный билет, ворвался в кинотеатр. По вестибюлю, сунув руки в карманы фрака, прогуливался Варламов с задумчивым, сосредоточенным лицом. На появление Клима Иван Аркадьевич почти не отреагировал.

– Приехал все-таки? – сухо поинтересовался он, вяло пожал ему руку и подвел Клима к двери в один из кинозалов.

– Вы по телефону сказали, что у вас ко мне очень важное и срочное дело, вот я и прилетел. Дай, думаю, совмещу полезное с приятным. Что за дело? Могу я узнать?

– Все вопросы мы могли легко решить в Москве. На днях я как раз туда собирался. Ты зря приехал, Клим, – жестко сказал Варламов. – Букет, кстати, дрянной, – добавил он невзначай, – на твоем месте я бы выкинул этот веник в помойку.

– Этот веник я приготовил специально для вас. Презентую вам, так сказать, лично, в руки, сразу же после премьеры, – сквозь зубы процедил Клим.

– Ладно, Клим, иди. Алечке сейчас нужно твое участие. Она сидит в первом ряду, – неожиданно миролюбиво сказал Варламов, открыл дверь и втолкнул Клима в полумрак кинозала.

Стараясь не шуршать упаковкой букета, Клим на цыпочках проследовал в зал и чуть не выронил цветы из рук – в двух шагах от него стояла Алевтина. Это было так неожиданно, что он не удержался от эмоций, бросился к невесте и сжал ее в объятиях.

– Que vouz utilisiez, idiot?![7] – зашипела низким голосом невеста и с силой отпихнула Клима от себя. Клим вжался в стену и вытаращил глаза. Перед ним стояла совершенно незнакомая девица, судя по всему, француженка. Теперь, хорошо рассмотрев эту девушку, Клим не понимал, как он мог принять ее за Алевтину.

– Э-э-э, пардон, – шепотом промямлил он и почему-то спрятал букет за спину. – Пардон, мадемуазель, обознался. Это же надо, так лохануться! Где тут у вас первый ряд? Ага, там. Всего хорошего, о’ревуар, – Клим учтиво поклонился.

Француженка холодно улыбнулась и, не сказав ни слова, стала пробираться в глубь зала к своему месту. А Клим все стоял, растерянно глядя ей вслед. Похоже, перелет плохо отразился на мозгах и у него начались зрительные галлюцинации. Очнулся он только тогда, когда француженка села и о чем-то зашепталась с пожилой дамой по соседству. Удивительно, но, кроме той дамы, никто не обратил на происшествие внимания: зрители увлеченно смотрели фильм.

А посмотреть было на что! На экране его невеста занималась любовью с белобрысым красавцем Рутгером Ольсеном, принцем датским, мать его… Негодяй трогал Алевтину за… за… И гладил ее по… по… А она… она отдавалась ему с такой самоотверженностью и сладострастием, как будто так и надо!

Перед глазами все поплыло, он вылетел вон из зала, просвистел мимо Ивана Аркадьевича и понесся сломя голову на улицу, оставив после себя на полу осыпавшиеся с букета лепестки роз.

Иван Аркадьевич проводил взглядом удаляющуюся фигуру и хихикнул. «Право, как неловко получилось: воткнуть жениха Алевтины в кинозал в самый провокационный момент», – подумал Иван Аркадьевич и ехидно потер ручки. Но разве ж он знал? Разве знал он, что именно в эту минуту, тридцать пятую с начала фильма, герой сольется воедино с героиней. И на часы даже не смотрел! Настроение Ивана Аркадьевича заметно улучшилось, а то он уж было затосковал. Хотя, конечно, Клим спутал ему все карты. И за каким лешим его принесло в Париж?! Придется принять меры, чтобы Клим не прорвался на банкет. К счастью, вечеринка будет закрытой и сделать это будет несложно. Иначе Ольсену придется потом долго прикладывать примочки к множественным гематомам лица. Впрочем, на Ольсена Ивану Аркадьевичу было плевать, напротив, понаблюдать за «битвой минотавров» было бы занятно, но не сейчас и не сегодня. Допустить, что Клим каким-то образом засветится на вечеринке, Варламов никак не мог, поэтому достал сотовый и отдал короткое распоряжение организаторам банкета. Вопрос был улажен, осталось позаботиться об Алевтине и не дать ей возможности случайно столкнуться с любимым до завершения мероприятия. Иначе все, что он задумал, осуществить будет гораздо сложнее, а это совсем не входило в его планы.

* * *

Это был успех! Когда-то давно она уже ощущала нечто подобное, в ранней юности, стоя на обшарпанной сцене школьного актового зала. И это легкое головокружение, и бешеное сердцебиение, и пьянящее ощущение счастья.

Под громкие овации Варламов представил их команду публике. Когда Иван Аркадьевич назвал ее имя, из зала посыпались восторженные комплименты и крики: «Браво!» Оператор Сергей Грушевский смачно чмокнул ее в щеку. Рут склонился в легком поклоне и поцеловал Але руку, что вызвало у зрителей новую волну восторгов. Мария Леви шепнула что-то приятное ей на ухо. Сама Мария Леви, которая всегда разговаривала с Алевтиной свысока и считала ее пустышкой! Кажется, все получилось. Ее игру оценили. Аля доказала, что она – настоящая актриса, не какая-нибудь там, а самая-самая… Кинозвезда, одним словом! Завтра о ней напишут в газетах. Завтра она проснется знаменитой. Завтра… Она уже чувствовала этот дурманящий запах будущей мировой славы. Он словно витал в воздухе, ласкал, искушал, пугал… но ей хотелось, чтобы завтра подольше не наступило. Потому что завтра все будет иначе, совсем не так, как сегодня. Поблекнет яркость эмоций, исчезнет привкус волшебства. Она отрезвеет, посмотрит на свой успех другими глазами, начнет привыкать. Но это все лирика. Вещи приземленные Алечку волновали не меньше. Она уже знала заранее, что утро следующего дня станет для нее кошмаром, потому что проснется она с дикой головной болью и проваляется в номере трупом до вечера – после неумеренного количества выпитого сегодня на банкете шампанского. В общем, Алечке хотелось, чтобы завтра не наступало как можно дольше, а сразу наступило бы послезавтра, когда она наконец вернется в Москву и увидится с любимым.

В ее ушах еще звучали аплодисменты, когда они подъехали к месту, где должна была состояться вечеринка, но Алечка уже относительно успокоилась и, можно сказать, смирилась со своим новым статусом кинозвезды. К тому же Иван Аркадьевич дал ей возможность настроиться на банкет: после небольшой пресс-конференции он запретил ей возвращаться в отель и в течение часа катал на машине по вечернему Парижу. Поэтому в гостеприимные двери изящной гостиницы «Летиция», расположенной в самом сердце квартала Сен-Жермен, Алечка вошла почти твердым шагом, опираясь о руку Ивана Аркадьевича.

– Алечка, вы в курсе, что в этой гостинице любили останавливаться великие Пикассо и Матисс, а генерал Шарль де Голль провел здесь свой медовый месяц? – поинтересовался Варламов.

– Потрясающе! – восторженно воскликнула Алевтина. Отель был выполнен в стиле арт-деко и декорирован в традициях той «безумной» эпохи – роскошь и утонченность. Аля была очарована с первой минуты. – Вы поэтому решили организовать здесь вечеринку? – спросила она, восхищенно оглядываясь по сторонам.

– Нет, просто я тоже почти всегда останавливаюсь в этой гостинице, когда приезжаю в Париж, – хихикнул Иван Аркадьевич и увлек ее за собой.

Они прошли мимо массивной стойки администратора по черно-белому полу-домино изысканного холла, передали верхнюю одежду швейцару и вошли в элегантный пиано-бар. В уютном зале все уже было готово, столы для банкета были накрыты, на сцене трио музыкантов играло джаз. Они прибыли немного пораньше, чтобы встретить гостей, которые отправились по домам, переодеваться в вечерние туалеты. Почему-то Варламов не предупредил, что следует приготовить два разных наряда – для премьеры и банкета, возможно, предвидел, что времени вернуться в отель и переодеться у нее не будет. Впрочем, она так устала, что ей было уже все равно. Да и в кинотеатре почти никто не снимал верхней одежды, она тоже не была исключением, поэтому ее вечернего платья никто не видел – это немного успокаивало.

К ним подошел официант с напитками и предложил аперитив. Варламов подхватил с подноса два бокала мартини, один передал Алечке и, указывая на статую, украшавшую зал, объяснил:

– Это работа Верье. По-моему, очень гармонично вписывается в интерьер и придает ему неповторимый шарм. Вы не находите, Алечка?

– Нахожу, – улыбнулась Алевтина, сделав глоток мартини и усиленно пытаясь вспомнить, что ей известно о знаменитом скульпторе. Вспомнить ничего не удалось, поэтому Алечка, дабы не опозориться, сделала вид, что очень сильно увлечена игрой джазменов и поглощением аперитива. К несчастью, вкус сухого мартини ей не нравился категорически, хотелось ананасов в шампанском, восторгов и комплиментов, но как-то неудобно было поставить на поднос полный бокал и взять другой. – Чудесная музыка! – восторженно заявила Алевтина, сделала очередной глоток и непроизвольно скривилась.

– Это лучшая джазовая группа, которую можно было найти в Париже, – похвалился Варламов и с удивлением посмотрел на перекошенную Алечкину физиономию. – Но я вижу, эти ребятки вам не по душе, Алевтина. Очень жаль.

– Что вы, Иван Аркадьевич! Они играют исключительно хорошо, – с жаром возразила Аля, одним глотком допила мартини до дна и снова непроизвольно скривилась. В голове приятно зашумело, Алечка сладко улыбнулась Ивану Аркадьевичу, потом подоспевшему официанту, поставила на поднос пустой бокал и ухватила новый, на этот раз с шампанским.

– Ольсен передал вам от меня маленький сувенир? – спросил Иван Аркадьевич, и Алевтина закашлялась. – Я просил его отнести в ваш номер бутылочку «Вдовы Клико», чтобы вы немного расслабились перед премьерой, – уточнил Варламов, и Алевтина, покраснев, как вареный рак, судорожно замотала головой, пытаясь удержать истерический хохот. – Так я и думал, что зажмет, паразит, – разочарованно вздохнул Иван Аркадьевич и, заметив первого гостя, хмурого критика в мятом вечернем костюме, который мучил их вопросами на пресс-конференции больше всего, с распростертыми объятиями направился ему навстречу.

Критик поздоровался за руку с Варламовым, отвесил поклон Алевтине, перекинулся с Иваном Аркадьевичем парой слов, по-свойски огляделся и бодрым шагом направился к столу. Вслед за критиком потянулись другие гости, и очень скоро у Алечки зарябило в глазах от обилия дорогих туалетов и незнакомых лиц. Варламов вдруг куда-то испарился все с тем же недовольным мятым критиком, и Алевтина осталась одна. Хуже было другое: почему-то никто не спешил заваливать ее комплиментами и восторженными похвалами. «И где же мои поклонники?» – разочарованно думала она, рассеянно поглядывая по сторонам. Журналисты «пафосных» журналов и газет, кинокритики, прибывшие в основном из России, и парижский бомонд, состоявший, к удивлению Алевтины, исключительно из русскоговорящих (с характерным грассирующим «эр») титулованных персон, активно принимали «на грудь», обсуждали фильм и прочие новости, но никто не обращал на нее совершенно никакого внимания. Нет, конечно, ей улыбались, если она встречалась с кем-то взглядом. Даже пару раз сказали «браво» и подняли в ее сторону бокал, но подходить к ней не торопились. Казалось, даже официант не видел ее в упор. Несколько раз он просвистел мимо с подносом, не обратив внимания на ее опустевший бокал. Раздобыть себе «напиток богов» удалось только с четвертой попытки. Алечка глубоко вздохнула, снова выпила шампанское залпом до дна и стала выискивать глазами Рутгера Ольсена или еще кого-нибудь из съемочной группы – напиваться в одиночестве было как-то тоскливо и неинтересно. Еще Алечка планировала извиниться перед Рутом. Бедняга, вероятно, потерял дар речи, когда она попросила его удалиться, всучила «подарок» и захлопнула перед его носом дверь. Теперь было понятно, что подарок и розу презентовал не Рут. Выходит, она отдала Руту то, что совсем ему не предназначалось. Стало почему-то обидно. Гад, мало того, что завладел чужой бутылкой дорогущего шампанского от Ивана Аркадьевича, так еще и ее презент от Клима уволок – в том, что подарок был от жениха, Алечка не сомневалась. Наверное, уже открыл, тяжко вздохнула Алечка. Интересно, что же все-таки лежало в той проклятой коробке?!

Ольсена нигде не было видно, что показалось Алечке очень странным. Оператор Сергей Грушевский вовсю ворковал с Марией Леви и был настолько «погружен» в ее глубокое декольте, что у Алечки духа не хватило его отвлечь. Сергей был давно и страстно влюблен в актрису, следовал за ней тенью, но Мария не видела его в упор. Алечка симпатизировала оператору и сочувствовала ему. Пожалуй, он был единственным из съемочной группы, с кем она поддерживала теплые, дружеские отношения. С Сергеем было приятно пропустить по бокалу вина или просто поговорить «за жизнь». Грушевский был профессионалом своего дела, открытым и далеко не глупым человеком, но ему дико не везло в личной жизни. И дело было даже не в том, что Сергей влюблялся не в тех женщин, и даже не в его внешности: светлоглазый, светловолосый, не худой, не толстый, среднего роста, приятный, вполне симпатичный парень, ему не хватало главного – внутреннего огонька, мужского обаяния, изюминки, способной подстегнуть у противоположного пола интерес к своей персоне. Однако сегодня был явно его день. Звезда спустилась с небес, одарила его своим благосклонным вниманием, и даже издалека было видно, как оператор счастлив.

У одного из столов с закусками Алечка застукала актрису Анастасию Звягинцеву, впрочем, где можно отыскать Звягинцеву, Алечка и без того знала. Анастасия сыграла в фильме тетку ее героини, роль была эпизодической, но, чтобы получить ее, Звягинцевой пришлось выполнить жесткое условие Варламова: сесть на строгую диету и сбросить пятнадцать килограммов. Анастасия мужественно сбросила их и роль в итоге получила. Держалась она и во время съемок, ограничивая себя во всем и с завистью косясь на шоколадки, которые Алечка уплетала постоянно и в больших количествах, как наркоманка. Это было единственным средством, которое приносило Алевтине радость и помогало бороться с депрессией во время тяжелых съемок. Но сразу же после завершения работы над картиной Анастасия стала активно возвращать себе былую форму. Пять килограммов она уже набрала и сейчас пыталась вернуть оставшиеся десять, сосредоточенно уплетая тарталетки и канапе одну за другой. Со стороны это выглядело не очень прилично, и пить со Звягинцевой Алечке категорически расхотелось.

Варламов снова мелькнул в толпе, кинокритик наконец-то от него отстал, и теперь Иван Аркадьевич любезно общался с элегантной пожилой дамой с короткими белыми волосами. Несколько раз дама оглядывалась и искала кого-то глазами в толпе. Потом случайно столкнулась с Алевтиной взглядом, долго и заинтересованно ее разглядывала. Алечке стало неловко, но она поняла, что дама сильно близорука. Варламов тоже посмотрел в ее сторону, склонился к уху дамы и что-то зашептал, дама закивала. Некоторое время Алечка размышляла – подойти к Варламову или нет. Вроде бы ничего в этом не было особенного, но, с другой стороны, если бы Иван Аркадьевич захотел, то сам бы подошел и представил ее своей собеседнице. Алечка вдруг разозлилась. Строить из себя светскую даму и оставаться на этой «свинской» вечеринке у нее не было больше никакого желания. Она остановила официанта, взяла очередной бокал шампанского, снова опустошила его, поставила пустой бокал на поднос и решительно направилась к выходу. В дверях она остановилась, обернулась и хмуро оглядела пеструю толпу. Слабая надежда, что хотя бы один человек с сожалением посмотрит ей вслед и попытается удержать, растаяла как дым. На душе стало горько, как во рту после первого глотка сухого мартини. Вот тебе и море поклонников! Вот тебе и вселенская слава! Нате, получите! Похоже, слишком рано она стала праздновать победу и возомнила себя кинозвездой. Наглый Ольсен – вот это кинозвезда. Если бы он был здесь, вокруг него сразу бы стали виться дамочки всех возрастов, а журналисты вновь засыпали бы его вопросами. Почему же он не пришел? Он, страстный любитель вечеринок и банкетов? Не было ни одной вечеринки, от которой Ольсен бы отказался, а тут – премьера! Что же случилось? «Ну и фиг с ним», – еще больше разозлилась Алевтина, мысленно плюнула на весь парижский бомонд и ринулась к выходу, на полном ходу налетев на что-то стремительное и яркое. Стремительное и яркое изящно выругалось на французском.

Аля смутилась и залепетала слова извинения, разглядывая предмет столкновения. Пред ней стояла хрупкая брюнетка с короткой стрижкой, во взрывоопасном пурпурном платье. В тон платью были и туфельки, и сумочка.

– Ничего страшного, – смилостивилась брюнетка, поправила соскользнувшую с плеча бретельку платья и дружелюбно улыбнулась. – Решили сбежать с вечеринки, пока никто не видит? – иронично спросила девушка по-русски. У нее был низкий голос и приятный легкий акцент, который ей невероятно подходил. Совсем не красавица, но было в ней что-то удивительно притягательное, необъяснимый шарм и мощная энергетика. Она была восхитительна, эта девушка, и Алевтина на мгновение залюбовалась ею. Брюнетка тоже с интересом разглядывала Алю, и в ее темных глазах прыгали озорные чертики.

– Мне нужно идти, простите, – робко сказала Аля и попыталась обойти девушку.

– Умоляю, останьтесь! Я пришла на эту скучную вечеринку только ради вас! – воскликнула брюнетка.

– Ради меня? – опешила Алевтина и от неожиданности отступила на пару шагов назад.

– Можете смело записать меня в список почитателей вашего таланта, милая моя Алевтина. Я в совершеннейшем восторге от вашей игры! Скажите же мне, как вам удалось так исключительно вжиться в образ героини? Вы изучали систему Станиславского? Простите, я не представилась, – спохватилась брюнетка и протянула ладонь для рукопожатия. – Мишель Ланж, можно просто Мишель.

Они пожали друг другу руки. Ее ладонь, тонкая и изящная, оказалась прохладной. Это было странно, потому что сама Мишель напоминала живой пожар. Все ее движения, осанка, выражения лица, одежда говорили о том, что эта девушка обладает сумасшедшим темпераментом.

– Очень приятно, а меня зовут… Ах да, вы знаете, как меня зовут… – Алевтина засмеялась. Мишель тоже засмеялась, и, в отличие от голоса, смех у нее оказался звонким и каким-то беззащитным.

– Не возражаете? – спросила она, выудив из сумочки пачку сигарет и изящную позолоченную зажигалку. Алевтина отрицательно мотнула головой. Мишель прикурила тонкую сигаретку с позолоченным ободком вокруг фильтра, выдула дым к потолку и огляделась, выискивая кого-то глазами.

Алечка напряглась, ей почему-то не хотелось, чтобы эта удивительная раскованная девушка растворилась в толпе.

– Вы прекрасно говорите по-русски, – торопливо сказала Алечка, пытаясь поддержать разговор.

– Что вы, помилуйте! Вы мне льстите. Хотя не скрою, изучению русского я посвятила довольно много времени. У меня русские корни, – объяснила Мишель, широко улыбнулась и помахала кому-то рукой с сигареткой. Алевтина обернулась и совсем не удивилась, когда заметила несколько восхищенных мужских и заинтересованных женских взглядов, обращенных в их сторону. Несомненно, в этой светской тусовке мадемуазель Ланж пользовалась большой популярностью. – Моя мама была русской, а отец – французом, – вернулась к разговору Мишель. – Они трагически погибли, когда я была совсем маленькой.

– Мне очень жаль, – посочувствовала Алевтина.

– Я их совсем не помню, – спокойно отреагировала Мишель. – В целом мое владение русским – это заслуга моей тетушки. После смерти родителей она стала моим опекуном. Так вот, она так упорствовала в желании научить меня языку, что испортила мне детство. Не понимаю, почему я вам все это рассказываю, Алевтина? – удивленно приподняла бровки Мишель, сделала глубокую затяжку, поискала глазами пепельницу и, не обнаружив ее в пределах досягаемости, стряхнула пепел прямо на пол.

– Я тоже рано лишилась родителей, меня воспитала тетушка, только кошмаром моего детства стали уроки вокала, которыми она мучила меня с ранних лет, – игнорируя последний вопрос, сказала Алевтина.

– Вы не находите, что мы с вами очень похожи, Алевтина? – задумчиво спросила Мишель, пристально глядя Алечке в глаза. Аля неопределенно пожала плечами, кивнула и глупо улыбнулась. – Вы правы, мой вопрос звучит неуместно, – виновато сказала Мишель. – Простите и не берите в голову. Вы впервые в Париже?

– Да, и очень жаль, что у меня было мало времени, чтобы осмотреть все. Удивительный город! – с восторгом отозвалась Алевтина. – А вы когда-нибудь бывали в России?

– К своему стыду, ни разу, но довольно скоро я собираюсь в Москву на выставку одного художника, – сообщила Мишель, и глаза ее просияли. Она вдруг стала похожей на ребенка, которому пообещали вкусную конфету. Что-то тут не так, решила Алечка.

– Если хотите, я дам вам на всякий случай свой телефон. Будет желание, позвоните. Могу показать вам Москву, если вы… – Алевтина осеклась: кажется, она погорячилась. Вряд ли этой девушке пригодится ее номер телефона. Но Мишель тут же оживилась, полезла в сумочку, достала мобильный, чтобы внести номер в записную книжку. Алевтина продиктовала номер своего сотового и вздохнула с облегчением.

– Я непременно позвоню вам, с вашего позволения. Огромное спасибо! Вы мне очень симпатичны, Алевтина, – широко улыбнулась Мишель, оглядела зал и тут же трагически вздохнула: – Боже мой, какая скука! Какие постные лица вокруг. Вижу, вы тоже изнываете от тоски. Идемте же скорее!

– Куда? – удивилась Аля.

– Во-первых, моя тетушка уже давно активно подает мне тайные знаки, чтобы я никуда вас не отпускала и подвела к ней. Во-вторых, я хотела бы выразить свое восхищение еще одному гениальному человеку – Ивану Аркадьевичу Варламову. Пора его спасать! Вижу, тяжко ему приходится, потому что моя тетушка энергично пытается его очаровать. В-третьих, я страстно хочу шампанского, а бестолковый халдей не считает нужным подойти к нам и предложить напитки. Нужно непременно его отчитать… Куда это годится?.. Да, Алевтина, не будете ли вы так любезны посвятить меня в значение слова – лохануться? – невзначай спросила Мишель, увлекая Алю за собой.

– Это значит – попасть впросак, сделать что-то не так, – тщательно подбирая слова, объяснила Аля.

– Благодарю за разъяснение, – кивнула Мишель и подвела Алевтину к своей тетушке-кокетке.

Как оказалось, Ивана Аркадьевича спасать не было необходимости: общество мадам Елизаветы Павловны де Туа его совсем не тяготило. И это было вполне понятно. Во-первых, мадам оказалась очень приятной во всех отношениях женщиной, во-вторых, как выяснилось в процессе беседы, именно она выступала главным спонсором фильма Варламова и помогла организовать закрытую премьеру картины в Париже. Для Мишель это оказалось самым настоящим открытием, она, кажется, даже немного обиделась на тетушку, что та не поставила ее в известность, но очень скоро обида прошла, и Мишель с новой силой принялась выражать восхищение Варламову. Елизавета Павловна тем временем расхваливала игру Алевтины и прочила ей великое будущее. Она была настолько эмоциональна, что очень скоро к Алечке стали подходить и другие именитые подвыпившие персоны с бокалами в руках и, засыпая ее комплиментами, норовили выпить с ней чуть ли не на брудершафт. Оказывается, всех без исключения игра Алевтины потрясла до глубины души. Да и официант теперь кружил вокруг и то и дело подносил ей поднос с напитками. В общем, вечеринка нравилась Алечке все больше и больше.

Неожиданно кто-то бесцеремонно толкнул Алевтину в спину, она покачнулась и уронила бокал с шампанским на пол. Раздался звон разбитого стекла. Аля обернулась. Позади нее стояла Мария Леви со странным выражением лица. Все засмеялись, пытаясь сгладить неловкость. Кажется, никто, кроме Варламова, не понял, что произошло, он один остался серьезным. Аля растерянно улыбнулась, Мария тоже улыбнулась в ответ, как-то неестественно и зло, подошла к Алевтине вплотную и обняла ее за плечи. Со стороны это выглядело как дружеское объятие, но одного взгляда в глаза Марии было достаточно, чтобы понять – она в бешенстве.

– Извините нас, мы сейчас вернемся, – широко улыбнулась Алевтина гостям, взяла Марию под руку и отошла в сторону. Девушку слегка покачивало, похоже, она сильно перебрала, пока общалась с оператором. – Что случилась, Маша? – мягко спросила Алевтина.

– Где Рут? – тихо спросила Мария и посмотрела на Алевтину так, что у нее мороз по коже пошел.

– Я не знаю. Сама его искала весь вечер, – опешила Аля. – Ты можешь мне объяснить, что случилось, Маша? Вы поссорились?

– Поссорились?! – запрокинув голову, громко расхохоталась Мария. Пожалуй, слишком громко, потому что все замолчали, обернулись и посмотрели в их сторону, но Мария не обратила на это внимания, перестала смеяться и выкрикнула Алевтине в лицо: – Да ты издеваешься надо мной?! Он бросил меня! Бросил из-за тебя, крыса!

– Что ты такое говоришь, Маша? – отшатнувшись, спросила Алевтина.

К ним подошел Варламов.

– Мария, тебе лучше поехать в отель, – сказал Иван Аркадьевич и крепко сжал ее локоть. – Сейчас я попрошу Сергея, чтобы он посадил тебя в такси.

– Машенька, Иван Аркадьевич прав, – подлетел к ним оператор. – Пойдем.

– Убирайся! – сквозь зубы процедила Мария, оттолкнула Сергея и с ненавистью посмотрела на Варламова: – В отель? Пускай ваша похотливая сука едет в отель! А я буду отмечать премьеру! Это ведь и моя премьера тоже. Только почему-то ей все почести, а мне лишь объедки с барского стола! – Мария поморщилась, вырвала руку и направилась в дамскую комнату. Алевтина обернулась к ошеломленной светской публике, виновато пожала плечами и направилась следом за Марией.

– Маша! – позвала она, когда вошла в двери стерильно чистой, благоухающей душистым мылом туалетной комнаты. Из одной кабинки в ответ раздались бурные рыдания.

– Пошла вон! Ненавижу тебя! Дешевка! – сквозь слезы крикнула Мария и зарыдала еще громче. – Я специально приехала без мужа, подсыпала ему лошадиную дозу слабительного за несколько часов до вылета самолета, чтобы увидеться с Рутом. Звонил мне недавно, не слезая с унитаза, сидит уже второй день… И я вот – сижу, – всхлипнула Мария. – А этот ублюдок Ольсен даже… Я ждала вчера вечером… Он не пришел… Как дура, трусики «танго» напялила… Ненавижу их, неудобно, а он любит… Ждала, потом слышу утром шаги, выглядываю в коридор, а он из твоего номера выходит. А сегодня, значит, бутылочку… тебе в благодарность… Сука ты, Алевтина! Крыса бездарная! Тебе что, своего мужика мало? У тебя ведь жених-красавец молодой. Не то что мой папик, весь свой потенциал пустил в предвыборную кампанию и трахает теперь не меня, а мозги избирателям. А я любви хочу!

– Маша! – сорвалась Алевтина. – Маша, послушай меня внимательно. У меня с Ольсеном ничего нет и быть не может! С утра он выходил не из моего номера, а из номера Сергея. Они с ним всю ночь квасили, спать мне мешали. Шампанское мне Рут действительно приносил – это был подарок от Ивана Аркадьевича. Так что, если Ольсен тебя бросил, я тут ни при чем, ясно тебе? Все знают, что Рут не отличается постоянством. Так что не смей…

В туалетную комнату заглянула Мишель, непринужденно улыбнулась Алевтине и проследовала к зеркалу, делая вид, что поправляет безупречную прическу. Аля не сомневалась, что мадемуазель Ланж явилась с подачи Ивана Аркадьевича: проверить, все ли в порядке с ней, Алевтиной. Мария, услышав, что кто-то вошел, притихла.

– Сегодня со мной произошел престранный случай, – вытаскивая из сумочки помаду и подкрашивая губы, вдохнула Мишель. – Я немного запоздала на сеанс, – приблизив к зеркалу лицо, сказала девушка, – когда же я вошла в зал и стала осматриваться, чтобы отыскать среди зрителей свою тетушку, за мной следом вошел молодой мужчина с большим букетом роз и бросился на меня, как голодный волк.

Из туалетной кабинки, пошатываясь, вышла Мария, растрепанная, с распухшим носом, размазанной косметикой и красными, как у кролика-альбиноса, глазами. Куда только делась ее красота?! Теперь было понятно, почему актриса ежедневно опаздывала на съемки и доводила Варламова до бешенства, каждый раз придумывая для себя оправдание одно нелепее другого – оказывается, Машенька умело рисовала себе личико перед выходом из номера, а потом, в грим-уборной, тратила на эту «живопись» еще три часа.

– Что вы говорите? – заинтересовалась она, включила холодную воду, шумно высморкалась и побрызгала себе в лицо. В зеркало она старалась не смотреть, вероятно, чтобы не расплакаться вновь – от ужаса.

– Представьте теперь, как я была изумлена подобной дерзости. Даже позволила себе назвать его идиотом! Оказывается, он просто лоханулся, – заявила мадемуазель Ланж, и Алечка прыснула. – Я что-то не так сказала? – вопросительно подняла бровки Мишель.

– И что же было потом? – спросила Мария – история о голодном волке ее даже взбодрила.

– Потом случилась весьма любопытная вещь. Этот мужчина посмотрел на экран, переменился в лице – я даже в полумраке зала это заметила – и выбежал вон.

– Наверное, ему фильм не понравился, – предположила Алевтина.

– Скорее, он не любитель откровенных сцен, – закрыв патрон с помадой и обернувшись к Алевтине, сказала Мишель.

– Неужели он извращенец? – хихикнула Мария.

– Полагаю, Алевтина, что этот человек перепутал меня с вами, – сказала Мишель, игнорируя замечание Марии. – Моя тетушка тоже уверила меня, что мы с вами очень похожи. Он любезно поинтересовался, где первый ряд. А на первом ряду…

– Господи! – охнула Алевтина и зажала ладошкой рот.

– И правда, похожи, – изумилась Мария, переводя взгляд с Алевтины на Мишель. – Обалдеть можно!

– Простите, а что означает слово – обалдеть? – спросила Мишель.

– Обалдеть – это значит очень сильно удивиться, – объяснила Аля, схватила Марию за плечи и затрясла ее. – Где Рут? – прорычала она.

– Ты что? Платье порвешь, – пытаясь отцепить Алевтину от себя, испугалась Мария. Алевтина не оцеплялась.

Мишель округлила глаза и положила помаду мимо сумочки.

– Когда ты его в последний раз видела? Отвечай! Ты что, не понимаешь: все очень серьезно. Это был мой жених, а он ревнивый, как скотина!

– Мамочки, – окончательно отрезвела Мария. – Последний раз я видела его в отеле. Мамочки!..

– Едем в отель! Немедленно! – скомандовала Аля и поволокла Марию к выходу. В дверях она обернулась: – Приятно было познакомиться, Мишель. Позвоните мне, если будете в Москве. И, пожалуйста, сообщите Ивану Аркадьевичу, что мы поехали в гостиницу.

Мишель растерянно улыбнулась и кивнула.

Пожилой администратор отеля «Летиция» никогда еще в своих владениях не слышал такого бодрого топота. Когда мимо стойки пронеслись две девушки на каблуках и в вечерних платьях, размахивая плащами, как флагами, и выбежали на улицу, чуть не сбив с ног швейцара, порывавшегося открыть перед ними дверь, администратор поморщился, бросил сочувственный взгляд на натертый до блеска пол-домино, снял трубку телефона и вызвал такси. Заказ уже был принят, когда одна из девушек, миниатюрная шатенка, влетела обратно в двери гостиницы, снова чуть не сбив с ног несчастного швейцара, порывавшегося открыть перед ней дверь, замахала руками и закричала на весь холл: «Такси!»

– Да, мадемуазель, – вежливо кивнул администратор, и девушка вновь метнулась на улицу.

Администратор устало вздохнул и с укоризной покачал головой: спешку (в любом деле) он не приветствовал.

– Оперативно, – довольно сказала Маша, заметив подъезжающую к отелю машину и нервно покусывая нижнюю губу. Аля нетерпеливо запрыгала на месте, неуклюже пытаясь надеть на себя плащ.

Машина плавно затормозила, рядом возник швейцар, который потянулся к задней двери автомобиля.

– Какой же ты неугомонный, – недовольно отреагировала Маша, решительно отстранила швейцара, сама открыла дверь, пробралась на заднее сиденье, Алечка залезла следом, назвала нужный адрес и поторопила водителя.

– Может, нужно ему было дать на чай? – обернувшись, сказала Алечка. – Невежливо как-то.

– Перебьется, – фыркнула Мария. – Терпеть не могу навязчивый сервис. И вообще, может, я феминистка!

– А ты разве феминистка? – поинтересовалась Алечка, безуспешно пытаясь всунуть руку во второй рукав плаща.

– Одурела, что ли?! – искренне возмутилась Мария.

– Извини, – отозвалась Аля, кряхтя и путаясь в плаще.

– Ничего страшного, – смилостивилась Маша. – Давай помогу, – обратив внимание на мучения Алевтины, предложила Мария. – Привстань. – Алечка привстала, Мария ловко сняла с нее плащ и положила его девушке на колени.

– Спасибо, – буркнула Аля и уставилась в окно. За окном мелькали яркие огни ночного Парижа, но Алечка ничего вокруг не видела. Сердце сжималось от нехороших предчувствий. Воображение рисовало ужасную картину: два посиневших трупа в окровавленных в районе груди белых рубашках-жабо, сжимающие окоченевшими руками дуэльные пистолеты. Алечка зажмурилась и помотала головой, чтобы отогнать пугающие мысли.

– Ой, мамочки! – неожиданно пронзительно завыла Мария, напугав водителя и Алевтину. – Что же произошло?! Кошмар! Чует мое сердце – беда!

– Да не каркай ты! – рявкнула Аля, отметив с удивлением, что Машенька уже каким-то непостижимым образом ухитрилась сделать макияж и вновь похорошела.

До гостиницы оставалось не больше пяти минут езды. Алевтина поковырялась в сумочке, отыскала там купюру в 10 евро.

– Кстати, кто была та девушка, с которой ты весь вечер тусовалась?

– Племянница главной спонсорши нашего фильма, мадам Елизаветы Павловны де Туа, – объяснила Алевтина, нетерпеливо ерзая на сиденье и комкая купюру в руках.

– Точно! Это же была сама Мишель Ланж! – подпрыгнула от возбуждения Мария. – Гордись, Аля, мы п˜исали в одном туалете с сумасшедшей наследницей одной из самых богатых женщин Франции.

– Почему с сумасшедшей? – удивилась Аля.

– Ты что, газет не читаешь? – в свою очередь, удивилась Маша. – О ней же постоянно в светских хрониках пишут, в разделе «Скандалы». Ее родители погибли, когда она была еще маленькой. Там какая-то мутная история, но я не об этом. Тетка, сестра матери, взяла ее на воспитание к себе. А у тетки своих детей не было, она рано овдовела и больше замуж так и не вышла. Да и к чему ей было выходить замуж, если она получила в наследство от мужа-банкира огромное состояние, его банк и родовое поместье под Парижем. В общем, малютке повезло. Но не повезло тетке. Если бы она только знала, кого пригрела на своей груди! У племянницы оказался скверный, невыносимый характер. Не знаю, чего уж ей не хватало, но тетке она порядком потрепала нервы. Да и репутацию семьи изгадила. Два раза Мишель выгоняли из элитных школ за плохое поведение. В шестнадцать она сбежала с каким-то рокером, нашли ее в Швейцарии, под наркотой, одну, в грязном мотеле. После лечения в клинике, куда ее засунула тетушка, она вроде присмирела. Поступила в Сорбонну, стала прилежно учиться, но очень скоро быть паинькой ей надоело. В девятнадцать ее задержали за вождение в пьяном виде, в компании с очередным отморозком. Как оказалось, машина была краденая, и тетушке с трудом удалось отмазать племянницу от тюрьмы и доказать ее непричастность. Разразился большой скандал. Мишель снова стала паинькой, и опять ненадолго. К тому же после своего совершеннолетия она получила финансовую независимость, вступив в права родительского наследства. Впрочем, б˜ольшую часть состояния родителей она спустила очень быстро. Ее постоянно видели то на скачках, то в казино. Тетушка вновь сунула ее в закрытую клинику, где лучшие психотерапевты Франции активно пытались вправить девочке мозги и отучить ее от пристрастия к азартным играм. А скандалы в ресторанах – это вообще норма. Последний раз на нее подала в суд официантка, за то, что мадемуазель Ланж выплеснула ей в лицо вино из своего бокала. Суд вынудил мадемуазель Ланж выплатить официантке компенсацию за моральный ущерб и оплатить химчистку испорченной униформы. Мишель выплатила – и тут же подала встречный иск на ресторан: за обслуживание, не соответствующее заявленному уровню сервиса. Представляешь, какая нахалка?! И что ты думаешь, официантку уволили, а мадемуазель Ланж выплатили сумму, которая компенсировала все ее затраты. Тачки она меняет как перчатки. Завтракает, обедает и ужинает только в дорогих ресторанах. А сколько она тратит на шмотки и прочие дамские штучки! Ты даже себе представить не можешь!

– Да какое тебе до этого дело?! – разозлилась Алевтина, почему-то ей было неприятно, что Мария сплетничает о ее новой знакомой. От общения с Мишель у нее осталось только приятное впечатление, не верилось, что эта очаровательная девушка – сумасбродка, транжира и сноб.

– Как это – какое дело? Газеты такие цифры называли, что у меня глаза из орбит выпадали. Вот где ее любят, так это в дорогих бутиках. Она – первый гость на открытии новых коллекций и показах от кутюр. Платье на ней, правда, обалденное было, и сумочка, и туфельки – блеск! – Маша завистливо вздохнула. – А вот брюлики так себе, я даже разочарована. У меня и то больше. Смотри, мой папик из последней поездки в Якутию камни привез, а потом мне уже наш знакомый ювелир оправу сделал. – Мария поправила светлую прядь волос и гордо продемонстрировала свое ушко, которое оттягивала массивная серьга с крупным бриллиантом. – Нравится? – поинтересовалась Мария.

– Нравится, – односложно ответила Алевтина, на серьги Марии она обратила внимание еще на банкете, но из-за нелепой оправы и величины камня приняла их за бижутерию. Ювелирные украшения Мишель были выполнены со вкусом, изящные и уместные на любом приеме, но возражать Марии и тем более объяснять, что не в размере дело, у Али не было желания.

– То-то, – величественно улыбнулась Маша и высокомерно спросила: – И о чем же ты так долго беседовала с этой избалованной миллионершей?

– О кошмарах нашего детства я с ней беседовала. Приехали, – раздраженно сообщила Алевтина, с облегчением отметив, что машина затормозила у входа в гостиницу. Она торопливо сунула таксисту десятку, выскочила из машины и направилась к дверям. Мария на некоторое время замешкалась, Аля обернулась и заметила, как девушка забирает у таксиста сдачу. «Оставь, не нужно», – хотела было сказать Алевтина, но осеклась. Звезда Мария Леви выпорхнула из машины, на ходу защелкнув замочек своей сумочки.

– Браслет часов расстегнулся, – объяснила она свою заминку с невинной улыбкой, и Алечку затошнило.

Они поднялись на свой этаж, от волнения схватив друг друга за руки, подошли к номеру Рута и остановились. Дверь была приоткрыта. Аля, отцепив от себя руку Маши, осторожно толкнула дверь и вошла. Мария – следом.

В комнате горел ночник. Ольсен сидел в кресле, низко опустив голову, руки его безжизненно свисали с подлокотников, на ковре, как клякса, расплылось бордовое пятно. Рядом с кровавой лужей валялась открытая подарочная коробочка, которую Алевтина сегодня по ошибке вернула Руту.

Мария тихо завыла. Аля на негнущихся ногах подошла к креслу Ольсена, заглянула в коробку и в ужасе отшатнулась. Внутри лежали дохлая белая крыса и какой-то листок. Вот, значит, что за «мягкая игрушка» была в коробке! Ничего себе презентик она должна была сегодня получить! Кто же такой щедрый? Аля нагнулась, двумя пальцами подхватила листок бумаги и, заикаясь, прочитала текст:

– «Тебя ждет смерть, бездарная сука! Сдохнешь в муках, как эта крыса!» – Алевтина обернулась, Маша мотнула головой, позеленела и рухнула на ковер. – Вот тебе и пляж, – нервно усмехнулась Алевтина, вспомнив, какой комплимент ей шепнул на ухо Ольсен в кинотеатре. Рут решил, что записку написала она!

Аля осела на пол рядом с Марией, еще раз окинула взглядом комнату, пискнула тихонечко, потом еще раз, уже громче, и утробно заголосила на весь номер, как сирена «Скорой помощи». Мария от ее воплей пришла в себя, села и присоединилась к Алевтине.

Хлопнула дверь в ванной, и в комнату вплыл Клим с лысым букетом роз. Рубашка и пиджак его были порваны, нижняя губа сильно распухла и посинела.

– Алеська, фто флучилось? – обеспокоенно спросил он, пытаясь совладать с разбитыми губами, и озадаченно посмотрел на сидящих на полу орущих девиц. Девушки мгновенно замолчали, с ужасом уставились на него, некоторое время разглядывали и… заорали еще громче – с новой силой.

– Ты убил его! – на высокой ноте выдала Алевтина.

– Кого? – разволновался Клим и непонимающе осмотрел комнату.

– Ольсена! Ты убил Ольсена! Господи, что ты наделал! – тыча пальцем в труп, заявила Алевтина.

– Я?! Да никогда! – стукнул себя в грудь кулаком Клим, отрицательно помотал головой и икнул.

Мария неожиданно вцепилась Алевтине в волосы и повалила ее на ковер.

– Ах ты, бездарная тварь! Ты во всем виновата! Ты! – терзая Алечкину шевелюру, заорала она.

– Дефочки, дефочки, вы чефо?! – попытался вмешаться Клим, сделал два робких шага к девушкам, но потом передумал и отступил на три назад – вмешиваться в дамские разборки было опасно для здоровья, которое и так уже порядком пошатнулось после близкого общения с Рутгером Ольсеном, отличным, кстати, мужиком, как выяснилось после четвертой бутылки вина.

– Теперь ясно, кто мне подарочек презентовал! Это ты! – задохнулась от возмущения Алевтина и тоже вцепилась в волосы Марии.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь?! – пискляво заверещала Мария и выпустила шевелюру Алевтины из рук. «Нежная какая, – подумала Алечка и озадаченно посмотрела на свой кулак, в котором был зажат клок жестких светлых волос. – Вот тебе раз, волосы-то не настоящие! Фуфло нарощенное». Алечка брезгливо отряхнула ладошки и перевела дыхание.

– Сейчас поймешь, – просипела она и с размаху отвесила Марии оплеуху. Мария вскрикнула, потерла щеку и ошеломленно захлопала глазами. – Это тебе за крысу, живодерка, – мстительно сказала Аля и отвесила Марии еще одну оплеуху. – А это тебе за бездарную суку! А это тебе… – Алечка занесла руку для следующего удара и глубоко задумалась – за что еще можно звездануть Марию по смазливой физиономии? Мария моментально воспользовалась заминкой и резво отползла на безопасное расстояние. – Ладно, хватит с тебя, – усмехнулась Аля.

Клим выпятил грудь колесом, с гордостью посмотрел на свою невесту, одержавшую победу в схватке, и перевел взгляд на Ольсена, который наконец пришел в себя, с пьяной глупой улыбкой тихо наблюдал за происходящим одним глазом (не подбитым) и сосредоточенно шарил рукой рядом с креслом, пытаясь отыскать там недопитую бутылку «Бордо». Естественно, безрезультатно, потому что Клим, любезно спросив разрешения у крепко спящего Ольсена, уже давно вино допил. Да там и было-то всего ничего, полбутылки он случайно пролил на ковер, когда отползал от кресла, мысленно оправдался Клим, испытывая некоторую неловкость перед своим новым приятелем – человеком, так сказать, с тонкой духовной организацией. Бедняга так расстроился, когда записку и «подарок» получил! Даже на прием не пошел, пришлось утешать несчастного. Но это было уже потом, после серьезного мужского разговора и выяснения истины. Рут был так любезен, что подробно объяснил, как в кино снимаются постельные сцены, и даже продемонстрировал Климу все наглядно, используя в качестве партнерши подушку с дивана. В общем, он был крайне убедителен и красноречив. И Клим решил, что беспокоиться не о чем.

Девушки, однако, увлеченные милым общением друг с другом, на воскрешение Ольсена из мертвых не отреагировали.

– Ты об этом еще пожалеешь, – вновь осмелев, процедила Мария, вскочила на ноги и ринулась к телефону. – Я звоню в полицию и скажу, что ты и твой женишок – убийцы!

– Лучше мужу своему позвони и расскажи, как ты его слабительным угостила, – сухо сказала Аля. – Заодно поинтересуйся у него, слез он уже с унитаза или, может, до сих пор в тяжких думах размышляет, как страну из кризиса вывести?

Маша, которая уже тыкала пальцами в кнопки аппарата, медленно положила трубку на рычаг и обернулась.

– Ты не посмеешь, – потрясенно воскликнула она.

– Не посмею – что? Посвятить твоего мужа в то обстоятельство, что ты терпеть не можешь трусики «танго»? – жестко спросила Аля.

– Я тебя ненавижу, – отчеканила Мария.

– Неужели? – иронически приподняла бровки Аля. – Надо же, какая неожиданная новость! Только я никак не могу понять, за что? Что я тебе плохого сделала, Маша?

– Да, что она тебе сделала, Мари? – прогундосил Ольсен, которому надоело безучастно наблюдать за склокой.

Девушки вздрогнули и синхронно посмотрели на Рута. Ольсен достал из кармана лекарство от аллергии, прыснул себе в нос, радостно подмигнул Марии и похлопал себя по колену. Мария робко улыбнулась ему и недовольно покосилась на Алевтину и Клима. Ее взгляд был красноречив и говорил, что ее с Рутом следует немедленно оставить наедине. Собственно, кто бы спорил!

Клим помог Алевтине подняться, протянул ей изрядно потрепанный букет, обнял за плечи и повел к выходу. Она молча подчинилась. На душе было скверно. Теперь Алевтина поняла, на что намекал ей Варламов перед премьерой. Он попытался подготовить ее к неизбежной зависти со стороны коллег, которые не простят ей успеха, и оказался прав. Вспомнилось прошлое лето и милая одноклассница Катя Мухина, которая пыталась довести ее до самоубийства. Все повторилось. Теперь вот Машенька Леви мечтала сделать из нее неврастеничку, ухитрилась даже – ради того, чтобы испортить ей праздник, – раздобыть где-то дохлую крысу! Не исключено, что она купила ее в зоомагазине и собственными руками убила несчастное животное. Кем же нужно быть, чтобы придумать и осуществить подобное?! А главное, как нужно уметь ненавидеть! К счастью, план сорвался. Но кто знает, сколько еще таких вот Кать и Маш встретится на ее пути? А ведь Мария Леви была одной из ее любимых актрис. Яркая, талантливая, необыкновенно красивая – идеал! Фильмы с ее участием Аля всегда смотрела с наслаждением, а когда узнала, что сама Мария Леви будет ее партнершей по картине, прыгала от радости и страстно желала ей понравиться. Допрыгалась. Понравилась… Ну и плевать! Близкие, дружеские отношения с женщинами у Али вообще никогда не складывались. Как-то всю жизнь она легко обходилась без подруг, и впредь будет обходиться. Как глупо, что она дала свой телефон мадемуазель Ланж и предложила увидеться в Москве! Вот ведь наивная. Смешно, честное слово. Тоже мне – подружку нашла! Избалованную миллионершу. Мишель уже давно забыла о ее существовании. Вот и Аля о ней забудет. Уже почти забыла. Больше они никогда не увидятся, и точка! Интересно, когда она прилетит в Москву?

– Алеська, прости меня, – вякнул Клим, заваливаясь в номер. – Я больше не буду тебя ревновать, чефное слово. Ты меня еще любись?

– Какой же ты дурашка, конечно, люблю, – улыбнулась Алевтина и осторожно прикоснулась пальчиком к его разбитым губам. – Бедненький мой! Пойдем спать, я так соскучилась, – погладив его по растрепанным волосам, нежно сказала Алевтина, взяла за руку и повела к кровати. Клим покорно поплелся следом, уселся на кровать, стянул с себя пиджак…

– А это фто? – проревел он и вскочил, тыча пальцем в розу. – Фто это – я тебя спрафиваю?

– О господи! – обреченно вздохнула Алевтина и рухнула на постель.

Глава 3

Бодун, омлет и кредит

В маленьком ресторанчике, расположенном на первом этаже гостиницы, было тихо и светло. Аккуратные столики с белоснежными скатерками, залитые утренним солнечным светом, кремовые стены, картины в пастельных тонах, изящные вазочки с букетиками живых цветов, льняные бледно-розовые салфетки – все чистенькое, свеженькое, крахмально-карамельное.

Клим занял столик у окна и сквозь стекла темных очков хмуро взглянул в меню, предложенное официанткой, такой же чистенькой, свеженькой и крахмально-карамельной. И не было ничего удивительного в том, что девушка разглядывает его с подозрением, немного нервничает и косится на телефон – в интерьер данного заведения Клим вписывался с трудом. Опухшая разбитая физиономия, темные очки и несвежая белая рубашка – хорошо еще, что он, превозмогая дикую головную боль, аккуратненько пришил оторванный после общения с Рутом карман. Подумаешь, нитки оказались желтыми! Со сна не разобрал. Пришивал ведь на скорую руку, в ванной, чтобы, не дай бог, не разбудить Алечку. А эта «карамельно-крахмальная» выпучила на него свои глазищи, как будто никогда в жизни не видела мужика после бодуна. И верно говорят, что Европа постепенно приходит к упадку. Никакого гуманизма и чуткости в людях не осталось. Ну не успел он съездить в аэропорт за своими вещами, не успел! Клим разозлился, и от злости голова его разболелась еще сильнее. Нужно было принять экстренные меры, чтобы избавиться от похмелья. Он заказал себе омлет с грибами, апельсиновый сок, кофе и пиво и в ожидании заказа прикрыл глаза. Долго ждать не пришлось: официантка ловко расставила на столе напитки, плюхнула перед ним тарелку с омлетом и, скупо пожелав ему приятного аппетита, исчезла.

Клим с отвращением посмотрел на омлет, отодвинул тарелку в сторону, схватил бокал с пивом, осушил его в два глотка, крякнул, запил апельсиновым соком и стал медленно цедить кофе.

Варламов явился с небольшим опозданием. Старик выглядел бодрым и элегантным, в тонкой светлой водолазке под горло и идеально отглаженных брюках в тон. Его длинные седые волосы были собраны в хвост и перетянуты резинкой, на носу поблескивали дорогие очки в тонкой оправе, в руке он держал потертый кожаный портфель.

«Богема, мать его…» – недовольно подумал Клим, нехотя пожал Ивану Аркадьевичу руку, снова придвинул тарелку с едой и принялся хмуро ковырять вилкой в омлете.

– Что, Клим, голова болит? – ехидно спросил Варламов, сел напротив и поставил портфель под стол.

– Как вы проницательны, – буркнул Клим. – Впрочем, у меня всегда болит голова, когда я вижу вас, любезный Иван Аркадьевич. Что на этот раз вам от меня понадобилось?

Варламов улыбнулся официантке, заказал кофе и внимательно посмотрел на Клима.

– Слышал, у тебя дела идут неважно. Ты вышел из икорного бизнеса, затеял новый проект, весьма интересный и прибыльный, кажется, элитный закрытый ночной клуб, но не рассчитал своих сил и оказался в сложном положении. Как я понял, у тебя возникли проблемы с получением кредита под новый бизнес? Да и по прошлым долгам ты не до конца рассчитался, планируя с первых прибылей погасить задолженности.

– Откуда такая осведомленность? – усмехнулся Клим.

– Довольно хорохориться, голубчик, – сухо сказал Варламов, закуривая сигарету. – Неужели ты еще не понял, что я твой друг, а не враг.

– Да в гробу я видал таких друзей! – не сдержался Клим, но тут же смутился. – Простите, Иван Аркадьевич, но давайте расставим все по своим местам. Я благодарен вам за Алю, за заботу, за участие в ее судьбе. Спасибо, что не поставили ее в известность о той мерзости, в которой мне пришлось участвовать по вашей милости, и увезли ее из России, чтобы она ни о чем не догадалась и не узнала от «добрых» людей. Я все понимаю, вы ведь намеренно увезли ее в Европу, пока все не утрясется. Возможно, если бы не вы – я никогда бы не встретил ее и не полюбил. А Алечка навсегда осталась бы актрисой эпизодических ролей. Но простить вас за то, что вы так ловко манипулировали нами, чтобы добиться своей цели, – я не могу. Вы вообще в курсе, что Антон Бенедиктович Берушин через несколько дней после возвращения в Москву из Приреченска был застрелен собственной супругой, а потом милейшая женщина, Изольда Валентиновна, покончила с собой? – глядя на старика в упор, спросил Клим. – Берушин был, конечно, порядочной сволочью и перед смертью успел мне подгадить в делах. Думаете, почему я не могу получить кредит ни в одном банке? Но цель не оправдывает средства – ясно вам?!

Варламов спокойно выдержал взгляд, но Клим заметил, как на мгновение заплясала сигарета в его сухих пальцах. Некоторое время режиссер молчал. Официантка принесла заказ, поставила перед Варламовым хрупкую чашечку с ароматным дымящимся кофе и участливо спросила, заглянув ему в лицо, не желает ли он еще что-нибудь. Варламов отрицательно покачал головой, сделал два аккуратных глотка кофе, осторожно поставил чашку на блюдце.

– За что я люблю Францию – здесь кофе умеют варить отменно, – удовлетворенно вздохнул он и затушил сигарету в пепельнице. – Я вот о чем подумал, Клим, – неожиданно весело сказал Варламов. – Может быть, тебе следует принять активное участие в жизни внезапно осиротевшей Лерочки Берушиной? Это ведь ты отказался от нее во время бракосочетания! Поезжай, голубчик, покайся перед ней, авось простит и благосклонно примет твою моральную поддержку.

– Лерочка, к счастью, в моей поддержке не нуждается, – смешался Клим. Какой же гад этот Иван Аркадьевич, взял и легко перевел все стрелки на него. Оказывается, это он во всем виноват? Оказывается, по его вине все произошло? Гнусный старикан. – И вообще, Лерочка Берушина недолго страдала от неразделенной любви. Через пару месяцев после своей несостоявшейся свадьбы со мной она удачно вышла замуж за богатенького американца и слиняла с ним в Штаты. Заболоцкий мне по телефону доложил, что недавно видел ее на одной светской тусовке в Нью-Йорке. Она порхала в окружении дюжины поклонников и, судя по ее внешнему виду и блеску в глазах, была счастлива, – буркнул Клим и разозлился сам на себя, потому что не собирался ни перед кем оправдываться! Тем более перед этим гадким старикашкой.

– Я не хотел этих смертей, Клим, – тихо сказал Варламов. – И давай больше не будем ворошить прошлое.

– Договорились, – нехотя проворчал Клим.

– Ну вот, совсем другой разговор, – дружелюбно улыбнулся Иван Аркадьевич. – Значит, вы помирились?

– С кем? С Лерой? – округлил глаза Клим.

– С Заболоцким, – с улыбкой уточнил Варламов.

– А, с этим засранцем… Помирился, куда деваться. Этот идиот приперся ко мне домой в тяжелом алкогольном угаре, с наполненным льдом картонным стаканчиком из-под кока-колы и с топором, завернутым в гостиничную наволочку.

– Топором? – удивился Варламов. – Зачем ему понадобился топор?

– Хотел отрубить себе палец, положить в стакан со льдом и подарить его мне в искупление своей вины. Пришлось его простить, козла. Но больше я с ним на рыбалку не поеду, – рассмеялся Клим. – Так зачем вы меня позвали, Иван Аркадьевич?

– Очень скоро в Москву прилетит одна очаровательная девушка. Зовут ее Мишель Ланж. Она француженка русского происхождения, но никогда не была в России. Так вот, ее тетушка – мадам Елизавета Павловна де Туа, моя близкая знакомая, – очень беспокоится, как бы чего плохого с ее единственной племянницей не случилось. Она тоже никогда не была на исконной родине и представляет себе Россию примерно так же, как мы во времена «железного занавеса» представляли себе Америку. К тому же у девчонки несносный характер, она капризна и неуравновешенна. Милейшая Елизавета Павловна имела в свое время глупость сильно избаловать племянницу. Девочка рано лишилась родителей, и, дабы ребенок не сильно страдал от утраты, Мишель позволялось все. К слову сказать, Елизавета Павловна баснословно богата, и все, что было недоступно другим девочкам, всегда и в больших количествах было доступно Мишель. Любые прихоти и желания подростка мгновенно выполнялись, а все ее шалости тут же прощались. Когда Елизавета Павловна поняла, что перестаралась, было уже поздно. В результате получилось маленькое чудовище в юбке, которое постоянно изводит ее своими выходками, транжирит деньги налево и направо и портит ей репутацию. Тем не менее Мишель – ее единственная наследница, тетя очень любит девушку и беспокоится за ее судьбу. Елизавета Павловна очень надеется, что племянница наконец угомонится, когда выйдет замуж за приличного человека и родит ребенка. А тут эта неожиданная поездка в Москву…

– И вы хотите, чтобы я приглядел за этой взбалмошной девицей? – в легкой панике спросил Клим: словесный портрет милой девушки, который только что изобразил Варламов, совсем ему не понравился.

– Можно и так сказать, за определенную плату, разумеется.

– И сколько же Елизавета Павловна готова выложить за няньку для своей племянницы? – с иронией спросил Клим.

– Да, чуть не забыл сказать самое главное, – спохватился Варламов, игнорируя вопрос Клима. – Елизавету Павловну более всего беспокоит, что Мишель очень влюбчива и неразборчива в выборе кавалеров. Девушку как магнитом тянет к плохим парням…

– Так, все ясно, – забарабанил пальцами по столу Клим. – Девице нужен кавалер на время поездки, который бы ее ублажал, дабы она не подцепила в Москве какого-нибудь отморозка? Мне, конечно, нужны деньги, но вы обратились не по адресу, – жестко сказал Клим.

– Почему же? Насколько мне известно, у тебя здорово получается охмурять девиц, – ехидно заметил Иван Аркадьевич. – Что тебе стоит, голубчик? Она приедет всего на несколько дней.

Клим резко встал, чуть не опрокинув столик. Вазочка с цветами упала на скатерть. Официантка испуганно бросилась к телефону и схватила трубку.

– Шучу, – захохотал Варламов, поставил вазочку в исходное положение и положил салфетку на мокрое пятно. – Сядь, дурень, и успокойся. Ты у нас парень, конечно, видный, но не настолько, чтобы давать тебе кредит на новый бизнес за обольщение какой-то взбалмошной девицы. Плохо же ты обо мне думаешь, раз так решил. Мне Аля – как дочь, и я никогда не позволил бы себе попросить тебя о подобной низости.

– Кредит под новый бизнес? – заинтересованно приподнял брови Клим.

– Да, Елизавета Павловна де Туа владеет крупным банком, и она согласна дать тебе кредит, если ты окажешь ей маленькую услугу. Сядь, Клим, и выслушай меня. От тебя требуется совсем немного.

– Уже сижу, и весь внимание, – усаживаясь на стул, серьезно сказал Клим.

– Милая девушка Мишель едет в Москву совсем не на экскурсию: она посетит выставку одного художника, с которым познакомилась на каком-то креативном ресурсе в Интернете. Представь себе, Клим, она влюбилась в него без памяти! – Варламов тяжело вздохнул и нахмурился. – Не понимаю нынешнюю молодежь. Как? Как можно влюбиться, не зная о человеке ничего, кроме условного обозначения?

– Какого еще условного обозначения? – не понял Клим.

– Я имею в виду ник – имя, которое придумывает себе человек, чтобы общаться в Сети.

– Я знаю, что такое ник, Иван Аркадьевич.

– Хорошо, что знаешь. Не сомневаюсь, – раздраженно сказал Варламов. – Значит, и что такое аватара, тоже знаешь. Слово-то какое корявое. – Варламов поморщился. – Ишь, моду взяли. Повесил, значит, любую картинку вместо своей физиономии, назвался, как душе угодно, и вперед – покорять Всемирную паутину. Говори что хочешь, лазай где хочешь, притворяйся кем хочешь. Безответственно это! Выходит, никто за свои слова и поступки никакого ответа не несет.

– Иван Аркадьевич, вы же человек с прогрессивными взглядами, – едко заметил Клим. Кажется, он впервые нащупал у режиссера слабое место. Оказывается, Иван Аркадьевич ни черта не смыслит в современных коммуникациях и поэтому злится. Клим хихикнул, взглянув на старика по-новому. Обычный старый пердун, пришел он к выводу, расслабился. – Как я понял, мадемуазель Ланж втрескалась в ник и аватару товарища, который крепко съездил ей по ушам и наплел, что великий художник? Знаем, знаем мы таких художников. Думаю, Елизавете Павловне не следует беспокоиться. Очень скоро мадемуазель Ланж вернется в Париж разочарованной и забудет навсегда о своей любви.

– Елизавета Павловна не хочет рисковать. Судя по переписке, с которой она совершенно случайно ознакомилась, этот человек очень умен и имеет на Мишель сильное влияние. Они договорились, что он встретит ее в аэропорту, забронирует гостиницу и покажет мадемуазель Ланж свои работы. Елизавета Павловна уверена, что это мероприятие кончится плохо.

– Не понимаю, почему бы Елизавете Павловне просто не запретить своей племяннице поездку в Россию? – вздохнул Клим обреченно, потому что он уже примерно понял, какую роль ему отвел режиссер в своем новом сценарии.

– Все ты понимаешь, Клим, – подтвердил его нехорошие предчувствия Варламов, вытащил из портфеля пластиковую папку и положил на стол рядом с Климом. – Здесь набросок плана нашего совместного предприятия и смета расходов. Только хочу тебя попросить, Клим: Алечке о нашей договоренности – ни слова. Ни к чему девочку впутывать и забивать ее светлую головку всякими пустяками. По рукам? – спросил Варламов.

– По рукам, – кивнул Клим, – только ведь никакой договоренности пока между нами нет, – заметил он и заинтересованно покосился на папку. Невероятно, но Иван Аркадьевич ухитрился его заинтриговать! Его так и тянуло открыть папку и заглянуть внутрь.

– Помни о кредите, – подмигнул ему Иван Аркадьевич. – И, будь добр, по счету за меня расплатись, голубчик. Кошелек не взял, – виновато добавил Варламов, встал и, подхватив портфель, направился к выходу. «Вот нахал», – усмехнулся Клим, заказал себе еще кофе и погрузился в чтение.

Когда официантка принесла заказ, Клим уже дочитал все до конца и, глупо хихикая, тут же набрал номер Варламова по мобильному.

– Я согласен, – коротко сказал он, отсоединился и захохотал в голос, окончательно перепугав «карамельную» официантку.

Глава 4

Вернисаж

Москва, апрель, 200… год

Клепа Коняшкин страдал. Страдал двумя недугами: тяжким похмельем и отсутствием вдохновения. Рисовать по-сухому Клепа не любил. На трезвую голову все выходило каким-то ненастоящим, и картины никто не покупал. То ли дело – под пивком или портвешком: душа аж вся разворачивалась, кисть скользила по холсту сама собой, легко подбирались и смешивались краски, вовсю разыгрывалось воображение, и предметы виделись Клепе под правильным углом. Его «пьяные» картины нравились покупателям и молниеносно скупались. Ну, не то чтобы молниеносно, но две-три картины в месяц он продавал легко. В общем, жить было можно, пока Клепа не загнал себя в безвыходное положение. Совершенно неожиданно он пропил все деньги, алкоголь купить было не на что, а «пьяных» картин у него не осталось. И никак не мог Клепа разорвать этот порочный круг вот уже три дня.

Позавчерашняя кошка с пышным красным бантом на шее получилась косоглазой и косорылой, а вчерашний натюрморт с воблой и бутылкой пива выглядел неопрятным. А ведь бутылку пива он прописал очень старательно, мучительно прорисовывая каждую деталь, от напряжения даже слюну пустил – но все равно ничего не вышло, бутылка почему-то зрительно завалилась набок, «висела» в воздухе и казалась непропорционально большой.

Отставив в уголок два своих новых шедевра, Клепа тяжко вздохнул, добрел до покрытого старой газетой стола, заваленного грязной посудой, хлебнул водички из закопченного чайника, порылся в пепельнице, нашел недокуренный бычок, прикурил, уселся на табуретку и безнадежно оглядел свою запущенную комнату в коммуналке: засиженные мухами обои; облезлый двустворчатый шкаф, каждый раз издающий пронзительный вопль мартовского кота, когда кто-нибудь покушался на его собственность; желтый потолок, засаленный раритетный диван – гордость его покойной бабки; мольберт и подоконник с рядком пустых бутылок, которые безжалостно отвергли в пункте приема пустой тары, – окружающая обстановка не впечатляла, и Клепа печально уставился в мутное окно.

За окном ярко светило солнце, радостно щебетали птички, по подоконнику весело отбивала дробь капель.

– Неужто весна? – удивился Клепа и совсем расстроился. Весной лучше расходились любовные мотивы: обнаженные дамы, русалки и цветочные натюрморты. И куда он теперь сунется со своей косорылой кошкой? Может, хотя бы натюрморт с пивом возьмут? «А что, тема всегда актуальна», – оптимистично подумал Клепа, посмотрел на часы и стал собираться на художественную ярмарку в ЦДХ, где у него уже несколько лет было забито вакантное местечко.

Нацепив старый армейский китель, Клепа пристроил на давно не мытой кучерявой голове фуражку, обмотал шею длинным светлым шарфом, сунул ноги в рваных носках в кирзовые сапоги, упаковал картины и бодрым маршевым шагом направил свои стопы в сторону Крымского моста. Идти предстояло недолго, от силы пятнадцать минут. Жил Клепа Коняшкин на Остоженке, в старинном кирпичном доме, построенном еще до революции, и страшно гордился местом своего проживания. Комната в огромной семикомнатной квартире досталась Клепе от бабки, а бабке в свое время была выделена парткомом, за ударную работу на ткацкой фабрике. Но Клепа Коняшкин всем рассказывал, что до революции квартира целиком принадлежала его предкам – аристократам в пятом поколении. Не то чтобы Клепа лгал… Просто один раз, проснувшись холодным зимним вечером на полу в своей каморке после недельного запоя, ему вдруг привиделось, что он – потомок старинного дворянского рода, причем привиделось так ярко, что Коняшкин попросту поверил в собственную фантазию. А так как Клепа был личностью креативной, с богатым воображением, вскоре его видение дополнилось некоторыми деталями и обросло подробностями. И хотя на творчество это мало повлияло, повседневная жизнь Клепы резко переменилась. Имидж аристократа нужно было поддерживать, поэтому, принимая у себя гостей, Клепа Коняшкин облачался в бархатный халат с шелковыми лацканами, утро начинал с бокала «Советского» полусухого, говорил с некоторой ленцой и щедро вываливал на стол все свои припасы. За это Клепу уважали коллеги-собутыльники, относились к нему с почтением и даже прозвище ему дали достойное – Меценат. Так продолжалось до тех пор, пока Меценат не обнаружил, что кто-то скоммуниздил его бархатный халат. Данное происшествие выбило его из привычного уклада жизни. Он разогнал всех своих друзей, перешел с шампанского на пиво и портвейн и стал пить и творить в гордом одиночестве.

«И вот результат, – ругал себя Клепа, расплескивая сапогами апрельские лужи, – допился до того, что потерял над собой контроль, и даже полтинник стрельнуть не у кого. Полная безнадега!» Единственное, что утешало Мецената этим весенним утром, – окрепшая уверенность в том, что по его венам совершенно точно течет голубая кровь и пить ему следует исключительно шампанское, а не пиво и дешевый портвейн.

Вывесив на обозрение две свои картины, Клепа устроился на раскладной табуретке и стал молиться, чтобы нашелся какой-нибудь идиот, который купил бы его косорылую кошку или натюрморт с сушеными кильками. Через два часа утомительного ожидания Клепу стало клонить ко сну. Он широко зевнул, сдвинул на нос фуражку, облокотился о выставочный стенд и…

– Хорошая киска! А натюрморт просто… просто… Хороший такой натюрморт. Определенно, в этом что-то есть. Ваши работы? – услышал он рядом мужской голос и замер, боясь пошевелиться – исключать слуховые галлюцинации было нельзя. – Это ваши работы? – еще раз поинтересовался мужчина, и Клепа вновь сдвинул фуражку на затылок. Перед ним стоял высокий парень лет тридцати в стильной замшевой куртке, джинсах и дорогих ботинках. На покупателей данного вернисажа парень был не похож, на идиота тоже, и Клепа вдруг занервничал.

– Ну мои, дальше что? – с вызовом спросил он и демонстративно сложил руки на груди.

– Отлично. Еще есть? – радостно спросил парень, кажется, совсем не обидевшись на его тон.

– Чего?! – вытаращил глаза Клепа.

– Картины еще у вас есть? – вежливо уточнил парень.

– Нету, все расхватали, – мрачно брякнул Клепа и нервно хихикнул.

– Жаль, мне ваш стиль очень понравился, – искренне расстроился парень. – Но мне нужно много. На заказ сможете нарисовать? – спросил он, и Клепа с ужасом понял, что мужик не шутит!

– Это самое… когда и сколько? – смущенно поинтересовался Коняшкин, и его голубая кровь забурлила и побежала по венам со скоростью Ниагарского водопада.

– Срок даю две недели, плачу по пятьсот за каждую, – заявил парень. – Чем больше нарисуете, тем лучше.

– Э, мужик, так не пойдет, накинь малость, – икнул Клепа: кажется, он понял, в чем подвох. Парень решил купить его картины по дешевке, по пятьсот рублей. Неслыханно! Клепа Коняшкин меньше чем за шестьсот рублей свои картины еще не продавал. Правда, с оптовыми покупателями он тоже никогда не сталкивался.

Парень задумался, а у Клепы затрепетали все фибры его души. Уж очень ему не хотелось упускать оптового покупателя, но, с другой стороны, Мецената страшно душила жаба – так задешево продать свои будущие творения.

– Хорошо, шестьсот долларов, но это последняя цена! Одно условие: картины должны быть выполнены в одном стиле, как эти. Позвоните мне, когда мой заказ будет готов, – после непродолжительной паузы сказал парень, и Клепа ушел… ушел в себя на целых десять минут, а когда вернулся, в руке его была зажата визитка покупателя и двести долларов аванса. Клепа трясущейся рукой сунул деньги и визитку в карман кителя, обернулся, задумчиво посмотрел на свою косую кошку и натюрморт, которые по-прежнему висели на том же самом месте, и решил, что он не просто аристократ, а аристократ с задатками гения!

Двести баксов огнем жгли Меценату грудь, даже дышать было тяжело. Он разменял доллары в ближайшем обменнике, купил себе три блока «Примы» и пирожок с капустой, перекусил, закурил, отложил несколько купюр во внутренний карман на минимальный продуктовый набор: яйца, сосиски, пельмени, хлеб, кефир, килограмм «Докторской» – и направился в художественный салон за новыми багетами, красками и холстами, дабы избавиться от пожара в душе и мучительного искушения нажраться в зюзю. Ведь Клепе предстояло две недели рисовать по-сухому, чтобы сохранить свой «неповторимый» стиль и не разочаровать заказчика.

* * *

Клим сел в свой джип и от души расхохотался. Поручение Ивана Аркадьевича нравилось ему все больше и больше. Все прошло просто отлично! Отправляясь на вернисаж, он и не надеялся, что сразу найдет то, что нужно, и был готов к долгим поискам. Осложнялось дело тем, что Клим Щедрин совершенно ничего не понимал в живописи, но эти две картины с первого взгляда впечатлили его аж до судорог в душе. А когда из-под фуражки показалась синяя лошадиная физиономия создателя полотен – Клим понял, что никуда не уйдет, пока не наладит с этим человеком контакт. Пожалуй, только с ценой он погорячился, увлекся игрой и серьезно выбился из сметы. «Ничего, переживут», – хихикнул Клим, вспомнив выражение лица художника, когда тот услышал астрономическую сумму гонорара. Главное, чтобы товарищ не ушел на радостях в глубокий запой. Зря все же он оставил ему аванс. Но другого выхода не было. Надо же хоть как-то подстегнуть творческий потенциал живописца Клементия Конюхова, кажется, так были подписаны его картины. С другой стороны, никуда он не денется, раз такие бабки на горизонте маячат. Осталось уладить несколько формальностей: найти галерею, где согласятся выставить эти «шедевры», оформить выставку, и можно смело встречать мадемуазель Ланж. Клим не сомневался, что после просмотра выставки кисок-уродов с красными бантами и бутылочно-винных натюрмортов вздорная богачка мгновенно изменит мнение о своем таинственном художнике и слиняет из Москвы со скоростью реактивной ракеты. Как Иван Аркадьевич додумался до такого?! Хотя ничего сверхъестественного: как только мадемуазель Ланж отправится в аэропорт, человек Варламова тут же с компьютера Мишель скинет тайному возлюбленному девушки новую информацию о прилете и сообщит от ее лица, что девушка прибудет в Москву другим рейсом. Останется только встретить мадемуазель Ланж в аэропорту и представиться ее другом по переписке, благо голубки не обменялись ни фото, ни реальными именами, ни мобильными телефонами. Смешно, честное слово! Романтики им захотелось! По словам Варламова, художник клятвенно заверил мадемуазель Ланж, что и без фото узнает ее из тысячи пассажиров. Вот придурок! Потом будет метаться по аэропорту в поисках своей возлюбленной, дергать каждую симпатичную девушку за руку и интересоваться – не его ли Минерва она случайно? Это же надо придумать себе такой ник – Минерва! Бр-р-р! Клима передернуло. Что надо иметь в голове, чтобы обозвать себя именем староиталийской богини разума? Хотя… нельзя не признать – столь яркое виртуальное имя интригует… Интересно, как он ее ласково в личной переписке называл? Минервочка? Минервуличка? Минервушка?.. – предположил Клим, и его вновь передернуло: почему-то ассоциации у него возникли совсем не с богиней, а со стервой, стервочкой, стервулечкой. У таинственного художника ник был… Пикассо! Скромный такой ник. Ну и самомнение у некоторых! Да бог с ними. В то время когда Пикассо будет искать свою стерву-Минерву в аэропорту, девушка уже вовсю будет готовиться к выставке шедевров Клементия Конюхова, которую организовал для нее Клим. Все! Ничего сложного. Но, как говорится, все гениальное просто. А Варламов самый настоящий гений – хоть и злой. Он сам, оказывается, тоже злой, пришел к выводу Клим, и хихикнул. Так обломать девочке праздник жизни и растоптать все ее мечты. Может, этот художник – ее судьба?! Впрочем, от судьбы не убежишь. Если уж на роду написано, то не сейчас, так потом они обязательно встретятся, успокаивал себя Клим. Совершенно неожиданно его стали терзать угрызения совести. Ладно, его дело – выполнить поручение, а на остальное плевать. Тем более что милая Елизавета Павловна де Туа, по словам Варламова, желает любимой племяннице только хорошего. Вот пусть сами потом и разбираются между собой, если вдруг все выплывет наружу. А оно выплывет, точнее, всплывет, потому что «оно» всегда всплывает, и никуда от этого не денешься, философски подумал Клим. Мишель вернется в Париж, решит продолжить переписку, и… И – этого никак нельзя допустить. На этом настаивал Варламов: дана четкая установка – вызвать у мадемуазель Ланж такие отрицательные эмоции, чтобы она и думать забыла о своем художнике.

Жаль, по сценарию роль интернет-возлюбленного Мишель нельзя доверить самому Клементию Конюхову. Вот был бы номер! Пожалуй, если бы этот кучерявый пропитой очаровашка в кирзовых сапогах встретил мадемуазель Ланж в аэропорту, то и выставку работ уже устраивать не нужно было бы. Но раз режиссер доверил эту важную миссию Климу, то ее нужно выполнять. Все-таки какая он сволочь – Иван Аркадьевич! Манипулянт поганый! Изверг! Прошлым летом заставил Клима влюбить в себя Алевтину. Спасибо ему, конечно, за это большое, но нервные клетки и до сих пор восстанавливаются. Сейчас на эту чокнутую наследницу миллионов нужно произвести неизгладимое впечатление, правда, диаметрально противоположное. И опять – подавай Варламову экспромт. Хоть бы намекнул, гад, как действовать. Как вызвать в девице антипатию к собственной персоне, если он, Клим Щедрин, такой привлекательный во всех отношениях мужчина?

«Горб, может, приделать? А что, буду как Квазимодо», – заржал было Клим, но тут же с сожалением отверг эту идею. Нельзя было исключать, что отмороженная богатая дамочка тут же решит, что она – Эсмеральда, проникнется чувствами, и ей захочется плотно пообщаться с художником-горбуном. Потом не отвяжешься. Как она хоть сама выглядит? Варламов обещал прислать фото, но почему-то так и не сделал этого. «Нужно ему напомнить», – решил Клим и посмотрел на часы. Пора было ехать на вокзал, встречать Алечку. Невеста с двумя баулами подарков поехала на пару дней навестить тетку в Приреченск. Звала и его с собой, но Клим отказался, сославшись на неотложные дела. Но на самом деле причина была иной – ехать в Приреченск и вспоминать прошлые грешки он не желал. Размышлять о своем перевоплощении тоже больше не хотелось. Решив продумать тактику и стратегию своего поведения позже, Клим завел мотор и направил машину в сторону вокзала. За три дня он дико соскучился по Алевтине, и никакие Мишели его уже не интересовали.

Глава 5

Лягушачьи разборки

Меценат с трудом разлепил глаза. Он лежал на бабушкином раритетном диване в бархатном халате с шелковыми лацканами, рядом, на стене, в нарядных новых багетах висели две его гениальные работы – кошка и натюрморт. Клепа блаженно улыбнулся и потянулся к картинам. Стена вдруг стала наваливаться на него… наваливаться на него… наваливаться на него… Клепа дико закричал и выставил перед собой руки. От крика лампочка на потолке взорвалась и разлетелась в разные стороны яркими брызгами, заляпав синими, зелеными и красными кляксами обои, потолок и Клепин бархатный халат. Меценат заплакал от обиды и трясущейся рукой стал нервно отряхивать одежду. Кляксы ожили, превратились в маленьких разноцветных лягушат, гурьбой спрыгнули с Клепы и, громко квакая, заскакали по грязному полу в разные стороны.

– Э, вы че ваще? – удивленно спросил Меценат, вытирая мутные слезы кулаком. – Во дела! Кажись, до белки допился…

Подобная неприятность с Клепой Коняшкиным еще не случалась ни разу, и что с этим всем делать, он не знал.

Меценат осторожно спустил с дивана худые волосатые ноги, сунул их в пыльные тапки, на цыпочках прокрался к чайнику, присосался к носику, выхлебал ровно половину, а остальную водичку щедро вылил себе на вихрастую голову. Кваканье смолкло. Клепа опасливо огляделся: на полу валялись пустые бутылки, объедки, окурки – лягушата исчезли. Меценат с облегчением вздохнул, плюхнулся на табуретку, но тут же вскочил, встал на четвереньки и заглянул под стол и диван – лягушат и там не оказалось. Под диваном лежали сложенные новые холсты, багеты и нераспечатанная упаковка красок. Клепа зажмурился и несколько раз стукнулся лбом об пол – лучше бы под диваном оказались лягушки! Как же так случилось, что он задвинул выгодный заказ? Стоя в позе тигра, он напряженно задумался, пытаясь усилием воли разогнать «туманность Андромеды» в мозгах и припомнить – что же с ним приключилось? Последнее, что он отчетливо помнил – как вышел из художественного салона довольный, потому что в салоне попал на распродажу материалов и прилично сэкономил. На вырученные деньги он отправился в магазинчик секонд-хенда, где прикупил почти новый бархатный халат. Шикарный! А дальше, кажется, был продуктовый магазин, где он… где он купил три десятка яиц, четыре батона хлеба, кефир и… бутылку шампанского. Или две?.. А к шампанскому он приобрел еще и водку, чтобы сделать фирменный коктейль… Точно! Клепа завыл и снова треснулся лбом о поцарапанный паркет. Вот тебе и напиток аристократов! Выходит, и шампанское ему уже пить нельзя?!

Клепа сел на пол по-турецки и с ужасом уставился на календарь с пышной обнаженной блондинкой, с которой частенько писал русалок. Получалось очень натурально. Хороший был календарь, но, к несчастью, прошлогодний. Клепе стало страшно. Какое сегодня число, он даже приблизительно не знал. Спросить у соседей тоже не представлялось возможным. С вонючей контрой, которая заняла остальные шесть комнат некогда принадлежащей его благородному семейству квартиры, Клепа принципиально дружбы не водил. Да даже если бы он и снизошел до плебеев, его однозначно послали бы… куда положено. Во-первых, плебеи его презирали за голубую кровь, постоянно обзывались и изредка занимались рукоприкладством, во-вторых, на часах было половина третьего, а в окно заглядывала луна. «Значит, сейчас ночь! Хотя бы это выяснил», – обрадовался Клепа и снова задумался: каким же образом ему узнать сегодняшнее число? Гениальная идея пришла Клепе в голову спустя час утомительных размышлений. Он вскочил на ноги, пересчитал пустые бутылки из-под шампанского и водки, разделил их на приблизительные суточные дозы – один к двум, потом пересчитал суточные дозы, чтобы выяснить – сколько же дней он пил? Вышло… девять дней! И Меценат снова осел на пол.

Дальнейшие математические вычисления привели Мецената в уныние – на все про все ему оставалось только пять дней, и даже сегодняшнее число выяснять уже было ни к чему. Клепу затрясло, он плотнее запахнул на груди халат и, громко стуча зубами, пополз к дивану, и тут в голове у него снова заквакали лягушки. Меценат вскочил, плотно прижал ладони к ушам и заметался по комнате, спотыкаясь о бутылки и прочий мусор.

– Отстаньте! Отстаньте от меня! Да пошли вы! – размахивая руками, умолял Клепа, но с каждой секундой кваканье становилось все громче и громче. – Ах так! Ну, сейчас я вам покажу, – угрожающе проревел Меценат и схватил палитру и кисть…

* * *

– О Минерва! Я узнал тебя – любовь моя! – воскликнул Клим и распахнул объятия, сжимая в одной руке зубную щетку, в другой – тюбик с пастой. – Коза такая, – добавил он тихо, показал язык своему отражению в зеркале и принялся с остервенением чистить зубы.

До приезда мадемуазель Ланж оставалось четыре дня. Тактика и стратегия поведения уже были выбраны. Раз Варламов намекал, что девочку пожизненно влечет к негодяям, значит, следует изобразить хорошего такого, положительного во всех отношениях парнишку. Только вжиться в образ романтика никак не получалось. Уже через пять минут репетиций Клима начинало подташнивать, и изо рта сами собой сыпались матюги. И вообще, его все раздражало! Иван Аркадьевич уже достал, постоянно интересуясь, удалось ли ему договориться с галереей. «Удалось! Все хорошо!» – отвечал Клим, но сам пребывал в панике, потому что художник Клементий Конюхов, алкаш поганый, в условленное время, то есть вчера, так и не позвонил, и вывешивать в галерее было решительно нечего. Придется ему сегодня вновь ехать на вернисаж и в срочном порядке искать новые шедевры, которые сразят Мишель Ланж наповал.

– О Минерва! Моя богиня! Любовь моя! – прошамкал Клим ртом, полным зубной пасты. – Иди же ко мне в объятия, я твой Пикассо!

– Клим, ты скоро? – настойчиво постучалась в дверь ванной Алевтина.

– Иду уже! – нервно отозвался он, сплюнул пасту в раковину, прополоскал рот и недовольно покосился на дверь. Только он наконец-то начал понемногу входить в нужный образ трепетного кретина, а невеста взяла и влезла в самый неподходящий момент.

– Клим! – не отставала Алевтина.

– Я разговаривал по мобильному, а ты меня отвлекла, – четко выговаривая каждое слово, раздраженно доложил он, выключил воду и распахнул дверь.

– Тебя к телефону, – буркнула Алевтина, сунула ему мобильный, обиженно надула губки и ушла в спальню, громко хлопнув дверью.

«Ну вот, обиделась. Мирись теперь с ней. Мало мне проблем», – вздохнул Клим, и у него окончательно испортилось настроение. Испортилось до такой степени, что он даже не обрадовался, услышав в трубке голос великого Клементия Конюхова, который торжественно доложил, что выполнил заказ. Откровенно высказав все, что он думает о живописце и опоздании со сроками, выслушав странное оправдание Клементия по поводу трагической ошибки в расчетах календарных дней по среднесуточным объемам потребления кефира, Клим, не прекращая матюгаться, выехал по указанному художником адресу с решительным намерением потребовать от Клементия неустойку в размере суммы аванса. «Еще и к картинам придерусь», – мстительно подумал Клим, паркуя машину во дворе дома живописца. На этом в плане наказания Клим решил поставить точку, дабы не увлечься и сгоряча не дать Клементию в ухо.

Любитель кефира Клементий Конюхов ждал Клима на лестничной клетке, и сразу стало понятно, какими кисломолочными напитками злоупотреблял художник последние десять дней – лошадиная физиономия живописца, казалось, вытянулась еще больше и походила на один большой синяк, а глаза пространно блуждали по фигуре Клима вверх и вниз и никак не могли найти правильный фокус. Впрочем, к удивлению Клима, спиртным или перегаром от живописца не пахло, и кефиром тоже: от Клементия за версту разило растворителем, нафталином и дешевым табаком.

– Идемте, – торжественно произнес Клементий, трясущейся лапой запахнул на впалой груди несвежий бархатный халат и повел Клима за собой в глубь огромной и запущенной коммунальной квартиры. У двери, расположенной рядом с общим туалетом, живописец остановился, обернулся, тревожно посмотрел Климу в глаза, странно улыбнулся, толкнул дверь и пропустил заказчика вперед. Клим вошел и растерянно огляделся – вместо кисок с бантиками и винно-водочных натюрмортов в милом обывателю стиле «китч» вдоль стен были расставлены восемь садистских авангардных картин, на которых были изображены расчлененные лягушки, лягушата со вспоротыми брюхами и безобразные пупырчатые жабы, тоже зверски замученные беспощадной рукой художника.

– Как миленько… Босха напоминает, – скривился в улыбке Клим и полез в карман за конвертом с деньгами.

– Кошку и натюрморт не продам, – неожиданно заявил Клементий. – А этих всех забирайте, – милостиво разрешил он, пересчитал доллары и честно вернул Климу часть своего гонорара.

– Вы так не любите лягушек? – усмехнулся Клим.

– Достали, твари, – хмуро объяснил живописец и затравленно огляделся по сторонам.

* * *

До приезда богатой наследницы оставался один день, вернее, ночь. Мадемуазель Ланж прибывала в Москву утренним рейсом, и к ее приезду все было готово. Клим для встречи отмороженной дамочки даже прикупил себе на рынке в Лужниках симпатичный костюмчик: шляпу, дешевые джинсы в полоску, клетчатую рубашку и кеды. Именно так, по его мнению, должен выглядеть придурошный художник-авангардист с садистскими наклонностями. Вещи, дабы в очередной раз не удивить Алю, он положил в раздолбанную колымагу марки «Москвич», которую арендовал на два дня у соседа с третьего этажа за две бутылки водки и полный бак бензина. Завтра с утра он переоденется и двинется в аэропорт. Все вроде бы шло хорошо.

Клим посмотрел на часы – стрелки перевалили за два. Алечка сладко спала рядом. Он осторожно выбрался из-под одеяла и на цыпочках вышел в кабинет. Варламов уже несколько дней назад прислал фото мадемуазель Ланж, но Клим так закрутился, что не успел посмотреть. Да и Алечка постоянно находилась дома, а Климу очень не хотелось, чтобы невеста случайно застукала его за просмотром фотографий неизвестной девушки. Опять придется выдумывать какую-нибудь легенду, оправдываться, клятвенно уверять Алевтину, что он не завел шашни на стороне. Невеста и так смотрела на него с подозрением, потому что уже неделю какая-то тварь регулярно звонила на домашний телефон, молчала и дышала в трубку. И зачем в свое время он рассказал, что у него было много женщин? Звонки дико нервировали Алевтину, и каждый раз она вскользь намекала, что пора бы уже разобраться с прошлыми пассиями или сменить номер телефона.

Надеясь всем сердцем, чтобы наследница миллионов оказалась крокодилом, дабы избежать в дальнейшем угрызений совести, Клим включил компьютер, открыл фотографию и оторопел, глядя в монитор – эту девушку он уже видел раньше! Француженка была на премьере фильма Варламова в Париже, и он столкнулся с ней случайно в кинозале. Обознался и принял ее за Алевтину. В кинозале было темно, девушка была в модной кепочке, но все равно – по фотографии он ее сразу же узнал.

Теперь Клим понял, почему Иван Аркадьевич так невежливо отреагировал на его приезд в Париж. Режиссер знал, что мадемуазель Ланж будет на премьере, и очень не хотел, чтобы они видели друг друга. А раз Клим ее узнал, не исключено, что в аэропорту она тоже сразу же узнает его, даже в лоховском прикиде. И что тогда делать? Может, наплести ей, что у него есть брат-близнец? Очень оригинально! А если она не поверит? Или же рассказать все Варламову… Клим уже поднял трубку, чтобы набрать номер Ивана Аркадьевича и поставить его в известность, но тут вспомнил о кредите, который легко мог проплыть мимо носа, и положил трубку обратно на аппарат. Разве зря он столько времени ухлопал на подготовку встречи мадемуазель Ланж, репетировал и вживался в образ придурка, чтобы в последний момент все сорвалось? С Алей, опять же, испортил отношения. Все из-за этой Мишели! Нет уж, фигушки, поручение Варламова он выполнит до конца, никакие трудности ему не помешают, решительно подумал Клим и выключил компьютер.

Глава 6

«Желтый свитер» Пикассо

Он заметил ее сразу, как только она вышла из зоны таможенного контроля. Короткий темный ежик волос, беспокойный озорной взгляд, рваные голубые джинсы, кожаная курточка, вязаный цыплячий свитер в тонкую полоску, джинсовый рюкзак, оранжевые кеды, в руке облезлый кожаный чемодан – на наследницу миллионов мадемуазель Ланж совсем не тянула. Она была похожа на нищую студентку-туристку, и Климу стало не по себе. Он настраивался на иной образ и готовился к встрече с избалованной стервой, а перед ним оказалась беззащитная скромница. Было ясно, что Мишель не хочет афишировать свое материальное положение перед таинственным другом-художником и просто умело маскируется, но Климу от этого легче не стало. Все заготовленные фразы встали в горле колом, и он вдруг с ужасом понял, что не может подойти к ней.

Мишель отошла в сторонку, поставила на пол чемодан и рюкзак и заинтересованно скользнула взглядом по толпе встречающих. Она искала глазами своего художника и изнывала от любопытства, предвкушения счастья и… от страха. Вероятно, воображала его красивым, умным, талантливым, стильным… А тут такое чмо со сдвигом по фазе! Очкастый придурок с усиками – пришлось с утра заехать в театральный магазин и некоторым образом дополнять образ чувака в клетчатой рубашке, полосатых штанах, кедах и фетровой шляпе, дабы мадемуазель Ланж случайно не узнала его.

Клим проверил приклеенные усы, поправил очки и зажмурился, пытаясь справиться с эмоциями. Думай о кредите! Думай о кредите! Думай только о кредите, ты, чмо в полосатых штанах! Иди к ней, мадемуазель Ланж ждет встречи со своей судьбой… уговаривал себя Клим, нервно общипывая букет вялых нарциссов. Ему вдруг стало заранее стыдно – за свое творчество, вернее, за творчество Клементия Конюхова, садиста поганого, за Варламова, за аристократическую тетку Мишель и за себя самого. «Какой я впечатлительный, однако», – подумал Клим и вновь проверил приклеенные усы. Пять минут позора, и все в ажуре, оптимистично подбодрил он себя и скривился, вспомнив «свои» картины. С другой стороны, неизвестно, как выглядит виртуальный Пикассо и чем его картины лучше. И вообще, может, он самое настоящее дерьмо, предположил Клим, и на душе сразу стало относительно спокойно.

Он отделился от толпы и решительно направился к девушке.

– Привет, Мине… Минерва, – вякнул он и протянул ей цветы. – Надеюсь, это ты?

Мишель машинально взяла хилый букет, молча, с интересом, оглядела его с ног до головы и хитро сощурилась.

– Неужто узнал, каналья! – радостно воскликнула она и неожиданно дала ему кулаком под дых. Клим охнул и согнулся в три погибели, уронив шляпу на пол. Вытаращив глаза, он сделал два глубоких вдоха и медленно выпрямился.

– Как долетела? – прохрипел он и криво улыбнулся.

– Ужасно, покорно благодарю, – широко улыбнулась Мишель, нагнулась за шляпой, стряхнула с нее пыль и ловко надела головной убор обратно на макушку Клима, прихлопнув его сверху ладонью. – Поразительно! – придирчиво разглядывая его, воскликнула девушка. – Однако я подозревала в тебе… некую оригинальность. Какой стильный у тебя костюм, – захохотала Мишель и со всего маху хлопнула его по плечу.

– Авиакомпанию благодари, – запоздало отреагировал Клим и решил принципиально проигнорировать высказывание Мишель по поводу своей одежды. «Я подозревала «оригинальность», – передразнил он мысленно девушку и злорадно подумал: – «Ну ничего, очень скоро вздорная девица перестанет подозревать во мне оригинальность и с ужасом поймет, что ее тайный возлюбленный – дебил! Эх, нужно было костюмчик от фабрики «Большевичка» надеть, а под него – рубашку синюю с белым воротником. И галстук в горошек, а на ноги сандалии. Сплоховал!»

– Меня, кстати, Клементием, в натуре, звать, – фамильярно доложил он и гоготнул для порядка. – А тебя как?

– Клементий, выходит? Очень приятно! А меня, в натуре, – Мишель, – представилась девушка и протянула ему ладонь для рукопожатия. Клим с опаской пожал ее руку и отошел на пару шагов назад – похоже, от девицы можно было ожидать всего, что угодно. Милая девушка, однако. Мечта поэта! Пока Клим пытался разобраться со своими ощущениями, девица тем временем продолжала смотреть на него с нескрываемым любопытством. – Какими интересными речевыми оборотами ты изъясняешься и как странно склоняешь слова, – сказала она после паузы.

– Чего? – оторопел Клим.

– Прошу тебя, не удивляйся, мой милый друг Клементий. Тебе придется меня простить, в русском языке я немного старомодна. По настоянию моей консервативной тетушки я учила язык по дореволюционным учебникам, а совершенствовала, читая в оригиналах произведения русских классиков. Посему я имею серьезное убеждение, что мне недостаточно современных знаний. Я хочу сказать, что не всегда до конца понимаю собеседника. Но я постараюсь исправиться, – искренне улыбнулась Мишель, деловито залезла в рюкзачок, достала оттуда небольшую яркую книгу и с гордостью продемонстрировала ее Климу. Он взял книгу и повертел в руках – на титульном листе значилось, что это словарь молодежного сленга.

– Господи, где ты взяла эту мерзость? – пролистав несколько страниц, не удержался от комментария Клим.

– Купила перед вылетом. Продавец уверил меня, что в этой книге собраны самые актуальные выражения и слова, имеющее хождение в молодежной среде! – обиженно заявила Мишель. Девушка забрала словарь и бережно сунула его в рюкзачок. Ну правильно, Иван Аркадьевич его предупреждал, что к Мишель так и липнет дерьмо. Или наоборот? Мишель липнет к дерьму? Неважно. Короче – все плохо. Но, раз она хочет изучать сленг и засорять им «великий и могучий», пущай себе изучает. Ему-то какое дело? Он даже готов поспособствовать.

– Ну что, клюшка, погребли до хазы, – фамильярно заявил Клим и бесцеремонно хлопнул мадемуазель Ланж по попке. – Щас тебя на постой определю. Перекантуешься до выставки. Что остолбенела? Же ву при… – склонился в легком реверансе Клим, глядя в сконфуженное личико наследницы миллионов. Хлопка по… она явно никак не ожидала и временно лишилась дара речи.

– Чрезвычайно в духе мужчин, – заявила она наконец и недовольно блеснула глазами. – Какая бестактность! Не рекомендую больше так поступать, иначе гуля на лоб набежит!

– Это как? – ехидно поинтересовался Клим: похоже, наследница ему угрожала! Ему, Климу Щедрину! Гуля какая-то! Что еще за словечко? Тоже мне, напугала! Какая все-таки противная девушка: ему под дых – это можно, а как по попе получать – бестактность и «гуля». Что же за гуля такая? По смыслу фигу напоминает, но с какого ляда она набежит на его лоб?

– Подробно объясню, если ты еще раз позволишь себе что-нибудь в этом духе. В целом настоятельно советую перечитать Гоголя, – мило прощебетала мадемуазель Ланж и придвинула к нему ножкой свой чемодан. – Пойдем же, мой милый друг Клементий. Я дико устала с дороги, хочу принять душ и немного отдохнуть. Надеюсь, отель ты для меня забронировал приличный?

– Ага, с видом на Кремль, как ты и просила, – хохотнул Клим, развернулся и, демонстративно игнорируя чемодан Мишель, направился к выходу, радуясь в душе, что в последний момент передумал изображать из себя романтического придурка и решил сыграть хамоватого кретина. Так было проще, учитывая «покладистый» характер Мишель. Варламов ничуть не преувеличивал, описывая девицу – Клим пообщался с ней всего несколько минут, а ему уже страстно хотелось засунуть ее обратно в самолет и помахать на прощание шляпой. «Бедная Елизавета Павловна!» – сочувственно вздохнул Клим. Тем не менее все складывалось исключительно здорово – от чувства вины не осталось и следа. Неплохой образ он придумал! Может, ему тоже актером стать? После общения с Варламовым у него появился прекрасный опыт перевоплощения. Единственное – его немного расстраивало, что молодежный сленг, воровской жаргон, а также блатная феня перемешались у него в голове в жуткий коктейль. «Ну ничего, и так сойдет», – подумал Клим и обернулся. Наследница миллионов волокла свой чемодан и, недовольно сморщив носик, оглядывалась по сторонам в поисках носильщика или тележки. Наивная!

До машины они дошли молча. Клим забрал у Мишель чемодан, затолкал его в багажник и сел за руль, не удосужившись открыть для Мишель дверь. Мадемуазель Ланж брезгливо оглядела проржавевший «Москвич» и попыталась открыть дверь сама.

– Крепче дергай! Совсем в своей Франции отощала! – крикнул Клим. Мишель еще раз с силой безуспешно дернула за ручку, разозлилась и стукнула по машине своей изящной ножкой. Клим загоготал во все горло и открыл дверь изнутри. Мишель заглянула в салон, скривилась и захлопнула дверь снаружи. Клим подождал пару минут, перегнулся через переднее сиденье и открыл окно. – Долго будем стоять, родная? – ласково поинтересовался он.

– Я не сяду в этот автомобиль, он чудовищно грязный, – отрезала Мишель и сложила ручки на груди.

– Твое право, – хмыкнул Клим, вылез из «Москвича», открыл багажник, схватился за чемодан…

– Что ты делаешь? – поинтересовалась француженка.

– Хочу отдать тебе чемодан. Ты ведь остаешься?

– Я поеду, – недовольно проворчала Мишель, – но в следующий раз изволь хотя бы помыть свою телегу!

«Следующего раза не будет», – злорадно подумал Клим, вернулся на свое место и снова открыл дверь для девушки.

Она села на переднее сиденье, брезгливо отодвинула ножкой мусор, разбросанный по полу: две пластиковые бутылки, засаленную газету и пару окурков, и проверила маникюр.

– Чего, ногти пообломала? – с сочувствием спросил Клим, и его чуть не вырвало от собственной «неотразимости». Мишель торопливо спрятала руки в карманы курточки.

– Неужели это ездит? – ехидно спросила она. – Невозможно иметь такую машину, Клементий. Давно пора выкинуть ее на помойку.

– Что ты понимаешь! Это же раритет! Гордость моего дедушки, – похвалился Клим и завел мотор. Машина громко пукнула, выпустив из выхлопной трубы облачко черной гари.

– Обалдеть, – обернулась мадемуазель Ланж, и Клим озадаченно на нее посмотрел. Похоже, наследница миллионов в самолете даром времени не теряла и активно знакомилась с новейшими тенденциями русского языка. И как она верно и к месту вкручивала в диалог новые словечки! Талантливая, однако, девушка. Смышленая. Схватывает все на лету, как полиглот!

Они выехали из Шереметьева. Мишель тут же прилипла к окну, разглядывая местные достопримечательности, бесконечные рекламные щиты и скудные пейзажи.

– Боже мой! Русские березы! Я читала о них у Тургенева и мечтала увидеть все это своими глазами. Как я мечтала об этом, Пикассо! – восторженно щебетала девушка. – Ты покажешь мне Москву? Я хочу увидеть все-все-все…

– Завтра, если захочешь, – буркнул Клим. – Сегодня я занят на выставке.

– Прости, я об этом не подумала. Удивительно, но я представляла тебя именно таким: неординарным, прямолинейным, мужественным, только без усиков и очков, – заявила Мишель, и Клим чуть не съехал в кювет. – Это невероятно, что ты меня узнал!

– Я узнал тебя, потому что на тебе был желтый полосатый свитер. Ты сама дала мне наводку на свою аватару – «Желтый свитер» Пикассо. Тебя бы и идиот узнал, – неожиданно заявил Клим, и Мишель перестала смеяться. – И мы едем не в отель. Я снял для тебя квартиру, – невзначай предупредил он и решил, что пора продемонстрировать Мишель свое философское креативное нутро. – Отели – это удовольствие для буржуев, а я – свободный нищий художник! Нищий из принципиальных соображений! – выкрикнул Клим и блеснул глазами. – Только в нищете может родиться нечто гениальное! – с пафосом заявил он, на минуту потеряв рулевое управление. – Богатство убивает талант и разлагает душу. Я – антагонист по природе! Как Рахметов! Ненавижу мещанство и жизнь ради обогащения! И протестую против беспредела и несправедливости. Кругом – ложь! Лицедеи, которые прячут свои истинные лица под масками! Снаружи все эстетично, а копнешь поглубже – дерьмо собачье. Фальшивый бриллиант вроде и блестит, но грош ему цена. Так вот я против, в натуре! Я против всего этого дерьма! – Клим закончил свою проникновенную жаркую речь и посмотрел на Мишель безумными глазами.

Мишель долго молчала, переваривая услышанное.

– У меня такое чувство, словно я знаю тебя всю жизнь, – тихо сказала она после паузы, и Клим снова чуть не съехал в кювет. – Мы с тобой весьма похожи, Пикассо. Я вожделею увидеть твои работы! Уверена, они полны смысла и силы.

– Вожделеть тебе осталось недолго, родная, скоро ты сможешь оценить их по достоинству, – хмуро отозвался Клим и тяжко вздохнул. Напугать мадемуазель Ланж одержимостью и невменяемостью не получилось. Любую нормальную девушку подобный шизанутый типаж, по крайней мере, насторожил бы, но мадемуазель Ланж оказалась крепким орешком. Воистину, она видела только то, что хотела видеть, и оправдывала любой поступок своего виртуального возлюбленного. Осталась одна надежда – вернисаж. Если уж наследница миллионов не ужаснется и ухитрится найти смысл в лягушачьей расчлененке «от Клементия Конюхова», значит, он, Клим Щедрин, решительно ничего не смыслит в искусстве.

Но привести мадемуазель Ланж в состояние панического ужаса удалось гораздо раньше. Когда Мишель вошла в квартиру, арендованную Климом, с наследницей миллионов случился первый припадок. Второй припадок разразился спустя пять минут, когда девушка обнаружила в кухне таракана, вернее, тараканиху, такую рыженькую симпатичную прусачку, с усиками и со свежим яйцом в попе. Третий припадок приключился, когда она увидела из засиженного мухами окна обещанный Кремль. Дальнейшее Климу было неведомо, ибо он быстренько смотался, оставив на зеркале в прихожей ключи и пригласительный билет на выставку, отпечатанный на цветном лазерном принтере прошлой ночью. На билете каллиграфическими буквами был выведен адрес галереи, время открытия выставки и название экспозиции: «Зеленый апофигей Клементия Конюхова». Второе слово Клим нахально позаимствовал у писателя Юрия Полякова, из его некогда прогремевшей повести о жизни и любви номенклатурной элиты. Никаких угрызений совести по этому поводу он не испытывал. Мучительного чувства вины больше в его душе не наблюдалось – там царили легкость и необъяснимое чувство эйфории. Поразмыслив в машине над эфирным состоянием своего организма, Клим пришел к удивительному выводу, что не кредит, который уже практически лежал в кармане, тому способствовал, а скорый и неизбежный отъезд милой девушки Мишель из России.

Звонок от Варламова как обухом ударил его по голове.

– Клим, неважные новости, – устало сказал Иван Аркадьевич. – Сегодня в больнице скоропостижно скончался Рутгер Ольсен.

– Господи! – выдохнул Клим.

– Думаю, Алечка должна об этом знать. Но ты сам ей скажи, по телефону мне как-то не с руки.

– Как же это произошло, Иван Аркадьевич? Что случилось? Несчастный случай?! – потрясенно спросил Клим.

– Нет. Рут ухитрился каким-то немыслимым образом заболеть амебным энцефалитом. Вернувшись в Данию, он почувствовал себя плохо и подумал, что немного простыл в самолете. Но болеть не было времени: встречи с друзьями, светские приемы, выпивка… Его мучили постоянные головные боли, ныла спина, но к врачу он не обращался, пил аспирин по утрам, чтобы избавиться, как он считал, от легкого недомогания, похмелья и озноба. Боли с каждым днем становились все сильнее, аспирин уже не помогал. Когда он наконец понял, что со здоровьем возникли серьезные проблемы, было уже поздно. Врачи удивлены, что он вообще продержался так долго. Обычно при этой разновидности энцефалита смерть наступает на четвертый-пятый день. Дикость какая, в наше время – и энцефалит! Я с трудом в это верю, Клим, – печально вздохнул Варламов и простился.

Клим припарковал машину и долго сидел, уставившись в одну точку и пытаясь прийти в себя. У него в голове не укладывалось: как крепкий молодой мужик, талантливый, красивый, полный сил… мог взять и скоропостижно умереть от какого-то паскудного энцефалита? И каким образом он вообще ухитрился подхватить эту болезнь в стерильной Европе? В памяти вдруг всплыл день их бурного знакомства. Подарочная коробка с крысой и записка о скорой смерти… Клим похолодел, по спине его поползли мурашки. А ведь записка оказалась пророческой, хотя предназначалась, по словам Алевтины, не Ольсену, а именно ей, и случайно попала не к тому адресату. Коробочку с крысой, как выяснилось, презентовала Алечке завистливая Мария Леви, чтобы испортить ей настроение перед премьерой. Но Алечка презент даже не успела открыть. Подарок открыл Ольсен. Открыл – и через две недели скончался… Господи, а что, если та крыса, которую Рут потом выкинул в помойное ведро, была заразной?! Почему же тогда он, Клим, до сих пор жив? Ведь он крысу вынул из коробки за хвост и долго разглядывал ее в номере у Ольсена. Клим внимательно прислушался к себе – голова вроде бы не болела, чувствовал он себя нормально. И потом – Мария Леви! Она довольно долго находилась в номере у Ольсена и не торопилась его покидать. Значит, дело не в крысе, с облегчением подумал Клим. Ольсена ему было искренне жаль, хотя Клим почти не знал его. Смерть в самом расцвете лет казалась несправедливой и неестественной. Алечка тоже будет переживать. Как же ему не хотелось ее расстраивать! Но сообщить трагическую новость невесте все равно придется, только не сейчас, а вечером, после выставки, решил Клим и завел мотор.

Глава 7

Кукла

Это был третий «молчаливый» телефонный звонок за день. Послушав немного тишину, Аля раздраженно бросила телефонную трубку на рычаг, плюхнулась на диван, сложила руки на груди и, глядя на аппарат с ненавистью, сдула с лица упавший на глаза завиток волос. Завиток на мгновение воспарил в воздух и вернулся в исходное положение. Алечка нахмурилась, сфокусировала глаза на кудряшке и, продолжая сидеть в той же позе, повторила попытку – безуспешно, волосы упали обратно на лицо. Алечка подула сильнее, еще раз, и еще, и дула до тех пор, пока не заслезились глаза и смертельно не зачесался нос. Пришлось заправлять волосы за ушко рукой, а так было лень…

Она забралась с ногами на диван, почесала пятку в полосатом шерстяном носке, схватила пульт, включила телевизор и бездумно уставилась в экран. Телевизор был превосходным: гордость Клима, с широким экраном, со стереозвуком, прекрасным изображением и немыслимым количеством программ на любой вкус. Смотреть его было одно удовольствие – первые четыре дня после возвращения в Москву. Лучше бы она не возвращалась из Европы вовсе! Может быть, тогда не было бы этого чувства гадливости в душе… молчаливых звонков, и тягостного ожидания, и сомнений.

Новых ролей ей пока никто не предлагал, хотя она уже оставила свои координаты нескольким агентам и ненавязчиво разведала обстановку в мире киноиндустрии. Разве что на прошлой неделе позвонил режиссер Мамонов, хам трамвайный, в фильме которого она снималась в роли трупа – бесчеловечно застреленной ревнивым капитаном Бурдыкиным женушки. Как режиссер ее тогда назвал? Фигалиной? Точно. И послал… грим снимать. Удивительно, как люди меняются! Теперь Мамонов был с ней вежлив, назвал по имени-отчеству, рассыпался в любезностях, поздравил с завершением работы в фильме Варламова и предложил главную роль в новом сериале с бесконечным количеством серий. Алевтина даже не стала слушать, о чем сериал, и отказалась. Обиды на режиссера она не держала, просто все сериалы Мамонова были чудовищны, хотя и транслировались по телевизору постоянно и набирали сумасшедшие рейтинги. Феномен бешеной успешности фильмов Мамонова был для Алевтины непостижим, как и нежная любовь российских граждан к мексиканскому «мылу». Мамонов настойчиво попросил ее не отказываться сразу и сообщил, что еще перезвонит на днях. Звонок оставил чувство раздражения в душе. Мелькнула мысль, что теперь так просто Мамонов от нее не отвяжется, будет звонить и доставать еще очень долго.

«Может быть, все режиссеры такие, – размышляла Алевтина, – пытаются добиться своего любой ценой, прут на амбразуру, как танки, сметая все на своем пути?» Мамонова, конечно, нельзя было сравнить с Варламовым. Иван Аркадьевич действовал другими методами – более тонкими, более изощренными, давил психологически, искушал, прессовал, внедрялся в самую душу, и человек в итоге ломался, не в силах сопротивляться. Мамонов же просто занудно доставал, но все равно было в них что-то общее. Хотя Мамонову она могла противостоять, а Варламову – нет, безропотно подчинялась ему, словно механическая кукла. В последнее время она и жила, как кукла, которую завели на определенный срок. Она словно остекленела внутри: как зомби, ела, пила, спала… Больше делать было нечего – все хозяйственные вопросы лежали на плечах приходящей домработницы, застенчивой пожилой женщины. И в то же время в душе ее поселился страх, кукольный какой-то страх, ненастоящий – когда боишься неизвестно чего, но все равно боишься. Но хуже было другое. Клим тоже очень изменился за последнее время и вел себя странно. То был дерганым, раздражался по пустякам, срывая на ней зло, то, напротив, становился излишне нежным и трогательно заботливым. В свои дела Клим ее не посвящал, все телефонные переговоры вел из кабинета, как-то замкнулся в себе. Она знала, что Клим от нее скрывает серьезные проблемы в бизнесе, во всяком случае, надеялась, что в этом причина, и жених отдалился только потому, что не хочет расстраивать ее. Надеялась, потому что была готова, могла помочь ему справиться с трудностями. Ради этого и жила в последнее время. И очень хотелось верить, что непонимание между ними не связано с ежедневным молчанием в трубке и Клим не завел себе кого-то на стороне.

Непослушная прядь волос снова упала на глаза, Аля с силой дернула себя за вихор, обиженно засопела и надула губки. Волосы мешали ей жить и дико раздражали.

На журнальном столике зазвонил мобильный, она схватила трубку и гаркнула: «Алло!» Звонил Клим, предупредил, что вернется поздно. И голос у жениха был какой-то жалостливый и виноватый. «Все скоро изменится. Все изменится к лучшему. Все будет хорошо», – как заклинание, повторила она, пощелкала пультом, раздраженно выключила телевизор и уставилась в потолок: нехорошие мысли снова полезли в голову, несмотря на аутотренинг. А ведь она считала, что совсем не ревнива. Ничуточки. Припадочным темпераментным Отелло всегда был Клим, а она ему всегда безгранично доверяла. Пока моталась по Европе, у нее даже в мыслях не было, что Клим может ей изменить. А теперь…

Очередной звонок мобильного прервал самобичевание. Алевтина напряглась, поднесла трубку к уху и резко села на диване.

– Мишель, – растерялась она: этого звонка она никак не ожидала. – Боже мой! Как я рада вас слышать! Вы в Москве?

– Да, прилетела сегодня, – сказала Мишель. – Я в совершеннейшей клоаке, Алевтина. Стою у окна, гляжу на Кремль и не ведаю, что мне делать! – всхлипнула девушка. – И тут беременные тараканы! – добавила она и всхлипнула еще раз.

– Господи, Мишель, что случилось? Где вы? – обеспокоенно спросила Алевтина, пытаясь сообразить, как ей поступить.

– Не имею ни малейшего представления, – печально вздохнула Мишель, – я не успела запомнить адрес. В эту хазу мой друг художник, с которым я познакомилась в Интернете, определил меня на постой, чтобы я перекантовалась до выставки. Но я умираю тут и боюсь, до выставки не доживу.

– Так перебирайтесь ко мне. Записывайте адрес, – предложила она.

– Большое спасибо вам, милая моя Алевтина, но я не могу переехать к вам. Во-первых, это неудобно, во-вторых, есть ряд обстоятельств… – Мишель замялась. – Понимаете, Алевтина…

– Послушайте, Мишель, давайте поступим так. Вы сейчас выходите из квартиры на улицу, спрашиваете у прохожих, где вы, и тут же перезваниваете мне. Я беру такси и заезжаю за вами. Посидим где-нибудь, выпьем кофе, и вы мне все расскажете. А потом я покажу вам Москву, как и обещала. Договорились?

– Договорились, я страстно желаю кофе и посмотреть Москву, – искренне обрадовалась Мишель. – Благодарю вас, Алевтина! Надеюсь, своим неожиданным звонком я не оторвала вас от дел?

– Что вы! Я совершенно свободна и в полном вашем распоряжении, – успокоила девушку Аля. – Номер квартиры запишите! – напомнила Алевтина, но мадемуазель Ланж уже отсоединилась.

Ждать звонка пришлось недолго. Мишель вскоре перезвонила и объяснила Алевтине, как ее найти, сообщив номер дома и название улицы. К счастью, от Чистых прудов до высотки на Котельнической набережной, где, как выяснилось, располагалась «клоака», в которую «определили Мишель на постой», даже с пробками ехать было недалеко. Спустя двадцать минут Алечка уже была на месте.

Француженка выглядела уставшей и растерянной. Алечка знала Мишель совсем недолго, но была уверена, что подобное состояние этой яркой эмоциональной девушке совсем несвойственно. Судя по блатным выражениям, которые добавила в свой безупречный лексикон мадемуазель Ланж, ее знакомый по переписке художник оказался криминальным элементом и жлобом. Необходимо было в срочном порядке возродить Мишель к жизни и «погрузить» ее в более привычную среду. Алечка на мгновение задумалась, перебирая в уме приличные московские рестораны, куда не стыдно было бы привести наследницу одной из самых богатых женщин Франции, потом окинула взглядом ее дешевые рваные джинсы, оранжевые кеды и кожаную куртку и, тяжело вздохнув, с грустью отвергла рестораны «Пушкин» и «Годунов». Необходимо было подыскать что-то более неформальное, но достойное, например, кафе «Vogue»… Алечка объективно оценила свой наряд: простенькое твидовое пальтишко в рубчик, высокие ботинки на шнуровке, узкие черные бриджи и ничем не выдающуюся короткую трикотажную кофточку, вспомнила о дядечках – фейс-контролерах при входе – и решила не рисковать.

– На Большую Лубянку! – скомандовала она таксисту, и они двинулись в модное, немного пафосное, но симпатичное итальянское кафе «Скромное обаяние буржуазии».

В машине Мишель стала понемногу приходить в себя и оживилась, с жадностью разглядывая мелькающую за окном Москву. Через Яузский мост от Котельнической выехали на Солянку, мимо образчика екатерининского барокко – церкви Кирилла и Иоанна с синим куполом и шпилем над звонницей, свернули на Бульварное кольцо, на Яузский бульвар, затряслись по трамвайным путям и обогнали трамвайчик, переделанный в трактир «Аннушка». Мишель визжала от восторга, оценив шутку Алевтины, что это тот самый трамвай, который отрезал голову булгаковскому Берлиозу. А далее – Покровский бульвар, желтое здание бывших гренадерских казарм ХVIII века, розовая с белыми колоннами усадьба, построенная Казаковым, площадь Тургенева, усеянная бесчисленными кафешками, узкие переулочки Сретенки… Когда выехали на Большую Лубянку, от прежнего подавленного состояния Мишель не осталось и следа. Вот только у входа в кафе, прочитав название, мадемуазель Ланж вдруг опять на минуту впала в ступор, мрачно процитировала Маяковского и, перед тем как зайти в гостеприимные двери, в легкой панике осмотрелась по сторонам.

Время близилось к обеду, в кафе было довольно многолюдно. Стильно одетые юноши и девушки лениво кушали салат «Цезарь», бизнесмены в деловых костюмах, не прекращая беседовать по сотовым, торопливо поглощали суши и китайский суп. В целом «Скромное обаяние буржуазии» своим меню старалось охватить самые широкие вкусовые пристрастия населения. Желающие калорийно покушать могли отведать изыски итальянской кухни, гурманы и сладкоежки – всласть попить кофейку и слопать восхитительное пирожное на десерт.

Обаятельная и скромная менеджер радушно улыбнулась, ненавязчиво оценила их внешний вид, попросила следовать за ней, провела через зал и подвела к столику в самом дальнем углу кафе, любезно сообщив, что именно здесь, на мягком диванчике, им будет невероятно удобно и комфортно. Алечка села. На диванчике и правда было удобно. Немного смущало, что рядом с диванчиком располагалась высокая барная стойка с уставшим барменом, разрывающимся между кранами с напитками и кофейным аппаратом. Ничего страшного, подумала Алевтина, посмотрела на Мишель и поняла, что у француженки иное мнение.

– Нам этот столик не подходит. Думаю, там нам будет удобнее, – вскинула бровки Мишель, выразительно посмотрела на менеджера и властным жестом указала на столик у окна.

А за окном умирал апрель и начинался май, солнечный и покладистый. Горожане, щурясь на солнце, сбрасывали надоевшие куртки и пальто, подставляли бледные физиономии весенним ласковым лучам, и даже здесь, в центре города, было слышно веселое щебетание охрипших от выхлопных газов птиц.

– Я так и не поняла, надолго ты приехала? – поглядывая через стекло на залитую солнцем улицу и подцепив вилочкой вишенку от десерта, спросила Алевтина.

– Пока что не знаю. Все будет зависеть от того… Даже не представляю, от чего, – усмехнулась Мишель, закуривая сигарету с золотым ободком вокруг фильтра. Больше всего француженку удивило и обрадовало, что в кафе можно курить. Что она и делала постоянно, выкурив за час почти полпачки сигарет и постоянно тираня официантку просьбами немедленно сменить пепельницу после каждого затушенного окурка. Сменив десятую пепельницу, девушка, обслуживающая их столик, крайне любезная вначале, стала смотреть на них волком. Но причина была не только в пепельницах. Официантка, записывая заказ и разглядывая их, неожиданно поинтересовалась: не сестры ли они, и получила вместо ответа гневную тираду о правилах поведения обслуживающего персонала. «А она и правда сноб», – подумала Алевтина, испытывая неловкость перед официанткой. Снобов Алечка органически не переносила, но общаться с мадемуазель Ланж ей по-прежнему было приятно и интересно. Уже через десять минут беседы они легко перешли на «ты», и Мишель открыто выболтала Алевтине все свои сокровенные тайны и переживания. Она рассказала, как некоторое время тому назад, участвуя в очередной вялой дискуссии о смысле и восприятии мира на форуме любимого сайта почитателей постмодернизма, она неожиданно столкнулась с серьезным оппонентом, который своим единственным замечанием буквально втоптал ее в грязь. Человек этот на форуме был новичком, высказывание его Мишель восприняла как провокацию и решила поставить нахала на место. Другого выхода у Мишель не было: на форуме она прописалась уже давно и была среди своих чуть ли не богиней. Ее обожали и ценили за нестандартный подход к любой теме и превосходное знание современной европейской философии. Но образ мыслей этого человека, его суждения, интеллект и напор перебить оказалось не так-то просто. Две недели они с пеной у рта доказывали друг другу свою бесспорную правоту, пока не поняли, что, в сущности, правы оба. В один миг из злейших врагов они превратились в друзей и стали тесно общаться в личной переписке, сохраняя при этом инкогнито. Единственное, что знала о своем друге Мишель: он – художник, живет в России. Он знал о ней не больше: Мишель закончила Сорбонну, факультет изобразительных искусств и искусствоведения, живет во Франции и имеет русские корни. Некий налет тайны и недосказанности страшно заводил обоих. Казалось, они знали друг о друге все и в то же время – ничего конкретного. Но главное – социальный статус, материальное положение – все отошло на второй план, и оголилась душа… И эта душа оказалась настолько близка ей, что Мишель долго не могла поверить, что такое возможно. Удивительным было еще одно странное совпадение: виртуальное имя художника было некоторым образом связано с ее аватарой: он взял в качестве ника имя любимого живописца, а она выбрала в качестве виртуального портрета картину того же великого художника. Это судьба, вдруг подумала Мишель и поняла, что не сможет дальше жить, пока не встретится с этим человеком в реальности. Ведь часто бывает так, что в реальности все оказывается иначе: плоско, пресно и скучно. Вероятно, он думал о том же, и они боялись сделать первый шаг к сближению. Очень долго их возможная встреча вообще не обсуждалась. Но потом все изменилось. Поводом послужила выставка его работ. Для него было очень важно, чтобы она познакомилась с его творчеством. Он предложил взять на себя все расходы, связанные с ее приездом. Она испугалась: если он вдруг узнает ее настоящее имя, станет относиться к ней по-другому, а это было бы преждевременно. Поэтому согласилась с оговоркой, что билет оплатит сама. Договорились, что он встретит ее в аэропорту и отвезет в отель, который забронирует на свое имя. Вся эта затея выглядела как авантюра, впрочем, их виртуальный роман тоже иначе назвать нельзя, но в этом и была вся прелесть.

– С ума сойти! Значит, вы даже не обменялись фотографиями перед твоим прилетом? – прикончив десерт, восторженно спросила Алевтина. – Но как же он тебя узнал?

– Он заверил меня, что узнает. И узнал, – ответила Мишель.

– Невероятно, – мечтательно вздохнула Аля. – И какой он? В реальности?

– Не знаю, – печально вздохнула Мишель и опустила глаза.

– Как это? – растерялась Алевтина.

– Он старательно играет… – тихо сказала Мишель.

– Во что? – округлила глаза Аля.

– В какую-то свою игру. Понимаешь… – Мишель на мгновение задумалась. – Понимаешь, у меня такое чувство, словно он решил устроить мне проверку. В первую секунду, когда я его увидела, подумала – лишусь чувств от ужаса. Скверный наряд, очки, усы – он был дико нелеп. Он подошел ближе, и я внезапно поняла – все это маскарад. И я подыграла ему. Ты не представляешь, милая моя Алевтина, как я себя вела. А потом – квартира, которую он для меня арендовал, грязная дешевая машина…

– Может, он и правда нищий художник? – предположила Алевтина.

– Его прическа, дорогой одеколон, руки, чистая кожа, мобильный телефон, который он машинально положил на панель в машине, – все это говорит о том, что он весьма обеспеченный человек. Смешно, Алевтина, но он поступил так же, как и я. Я тоже постаралась изменить свой обычный стиль, специально поехала в дешевый магазин и купила себе недорогую одежду, полный чемодан тряпья. Не понимаю, что на меня нашло. Теперь горю страстным желанием выкинуть все это «великолепие» в помойку вместе с чемоданом, – улыбнулась Мишель.

– Вот видишь! – радостно воскликнула Аля. – Он мыслит так же, как и ты. Вероятно, он устал от охотниц за его деньгами, поэтому и вырядился пугалом.

– Все так, но у меня сложилось чувство, что он будто нарочно изображал идиота. Боюсь, он вел себя так потому, что я ему совсем не симпатична, – грустно вздохнула Мишель.

– Ну что ты такое говоришь! Как ты можешь не понравиться? Ты восхитительна! – возмутилась Аля. – Может быть, у него характер вредный? Сначала нападает, а после становится душкой. Вспомни – как вы познакомились на форуме?

– Он никогда не был душкой, милая моя Алевтина. Смею предположить, что именно по этой причине моя душа была так расположена к общению с ним. Мне нравилось в нем все: бескомпромиссность, дерзость, циничность, прямолинейность, – но сегодня он показался мне просто неумным и невоспитанным хамом. Хотя, должна признать, его взгляды на жизнь я разделяю по-прежнему. В дороге он на мгновение раскрылся и перестал притворяться, и я поняла, что передо мной тот самый горячо и нежно любимый Пикассо.

– Пикассо? – удивленно приподняла брови Аля.

– Это ник. На самом деле его зовут Клементий Конюхов. Прошу тебя, Алевтина, пойдем на выставку вместе. Умоляю, составь мне компанию! Я так нервничаю, боюсь отправляться на вернисаж одна. Впервые в жизни трушу.

– Мне как-то неловко, – растерянно замямлила Аля. – Меня же не приглашали…

– Уверена, что Клементий не будет против. Прошу тебя, Алевтина, не оставляй меня одну! И потом, я так мечтаю, чтобы ты на него посмотрела, – умоляюще попросила Мишель и просительно сложила ручки на груди.

– Ну хорошо, – пожала плечами Аля.

– Благодарю, Алечка! – оживилась Мишель и посмотрела на часы. – До выставки еще довольно много времени. Чем займемся?

– Еще кофе? – спросила Аля.

– О нет! Больше не могу, – закатила глаза Мишель.

– Тогда просим счет и продолжаем экскурсию, – улыбнулась Аля и жестом подозвала официантку. Мишель полезла в рюкзачок за кошельком, но Алевтина ее остановила. – Я приглашала и угощаю, – сказала она и склонилась над своей сумочкой. Угостить наследницу одной из самых богатых женщин Франции было крайне приятно, да и несчастной, измордованной претензиями и замечаниями официантке хотелось оставить щедрые чаевые.

Кошелек долго найти не удавалось: мешали волосы, которые лезли в глаза и сумку. Пока Алечка боролась с шевелюрой, Мишель хихикала, наблюдая за ее мучениями.

– Всегда мечтала иметь короткую стрижку, как у тебя, – нервно сказала Алечка, покрасневшая от раздражения, и с завистью посмотрела на темный ежик Мишель.

– Что же тебе мешает? – подмигнула мадемуазель Ланж, и в ее глазах вновь запрыгали озорные чертики.

– Ничего не мешает, – ошеломленно сказала Аля.

– Тогда идем, – решительно заявила Мишель. – Надеюсь, в Москве есть приличные салоны?

– Сейчас?!! – подпрыгнула на стуле Аля.

– Зачем ждать, если ты мечтала об этом всегда?

– Клим умрет от разрыва сердца, – возбужденно хихикнула Алечка, торопливо расплатилась по счету и встала.

– Клим – это твой парень? – спросила Мишель.

– Жених.

– Он что – консерватор? – полюбопытствовала Мишель.

– Вполне прогрессивный товарищ, как мне кажется, – возразила Аля.

– В таком случае – выживет, – засмеялась Мишель. – Расскажи мне о нем по дороге, – попросила она, схватила Алю за руку и решительно потянула ее на улицу.

* * *

В школьные годы она переболела почти всеми «детскими» инфекционными болезнями: свинка, корь, краснуха, ветрянка, дизентерия и прочие гадости. Если в школе случалась эпидемия гриппа, то Алечка неизбежно заболевала и потом долго прела под тяжелыми одеялами дома, поглощая литрами ненавистное молоко и не желающий глотаться бисептол, столь любимый нашими педиатрами. Вирусы цеплялись к ней везде: на улице, в магазине, библиотеке и автобусе, но к шестнадцати годам она вдруг перестала болеть вообще и, казалось, выработала иммунитет против всех вредных инфекций. Так Алечка думала. Но сегодня она вновь ухитрилась подхватить опасный микроб и заразилась безрассудством и легким сумасшествием. Иначе как можно было объяснить то безумное поведение и состояние, в котором она пребывала в последние несколько часов? Кардинальной сменой прически дело не закончилось, решено было полностью изменить ее имидж. И теперь Алечка, глупо хихикая, разглядывала себя в зеркале примерочной кабинки одного из бутиков на Тверской. Короткий ежик волос, покрашенный стилистом в жгучий черный цвет, яркая помада, выразительные темные глаза, броская одежда… В прошлой жизни она никогда не рискнула бы надеть подобные вещи, но сейчас… Сейчас все было иначе. Белоснежный приталенный плащ, ярко-зеленый топ и короткая шифоновая юбочка с цветочными мотивами. Алечка покрутилась на высоченных каблуках длинных сапожек, тоже белоснежных, как и плащ, и постучалась в перегородку соседней кабинки. Мишель откликнулась азбукой Морзе, стукнув в ответ по стенке три раза.

Они вышли из примерочных одновременно, внимательно оглядели друг друга и расхохотались. Короткие стрижки, одинаковые макияж, одежда, обувь – теперь они были похожи друг на друга как две капли воды!

– Ужасно! – сквозь смех всхлипнула Мишель.

– По-моему, следует сменить одежду. Мы как из инкубатора сбежали, – хихикнула Аля. Одежда подбиралась исключительно по принципу – что имеется в наличии в бутике в двух экземплярах. Как оказалось, даже в самых дорогих магазинах Москвы некоторые умопомрачительно дорогие вещички были представлены не в единственном экземпляре.

– Моветон! Дикость! Отвратительно! – с восторгом заявила мадемуазель Ланж. – Не хватает одной детали.

– Какой? – поинтересовалась Алечка, не отрывая пристального взора от зеркала.

– Сумочки. Нам необходимы одинаковые сумочки.

– Тогда меня точно стошнит, – радостно заявила Аля и обернулась, заинтересованно разглядывая стеллажи с аксессуарами. На одной из полок лежали два одинаковых кожаных ридикюля оранжевого цвета. Мишель их тоже заметила. – О нет! Как раз оранжевых сумок нам и не хватало! – закатила глаза Аля. – Нет! Нет! И нет! – Но Мишель уже тащила ридикюли к кассе, мило улыбаясь ошалевшей продавщице.

Спустя полчаса, оставив в бутике круглую сумму, а в примерочных старую одежду, две симпатичные девушки в одинаковых белых плащах, зеленых топах и юбках, с оранжевыми сумочками на плечах покинули салон одежды и, не обращая внимания на вытянутые лица прохожих, направились по указанному в пригласительном билете адресу: в сторону Гоголевского бульвара, где должна была состояться выставка «Зеленый апофигей».

Глава 8

Счастливчик Клим Щедрин

Затравленно оглядываясь, Меценат в течение трех часов плутал по переулкам и улочкам центра Москвы, перебегая от одного лысого куста к другому, пока не устал. Силы его покинули у метро «Кропоткинская». Меценат доплелся до Гоголевского бульвара, плюхнулся на свободную лавочку и почесал худую голую коленку, хмуро наблюдая, как красное вечернее солнце медленно уползает за крышу дома напротив. Солнце на мгновение зацепилось за спутниковую антенну на крыше, поиграло багряными бликами на Клепиной бледной физиономии и исчезло. Стало зябко. Меценат поежился, спрятал ноги в рваных тапках под лавку, потуже завязал пояс халата и прикрыл глаза, настороженно прислушиваясь к какофонии звуков. Чуткое ухо Клепы уловило смех и голоса людей, звуки шагов и шум машин, стук трамвая, музыку, шепот, звон колоколов храма Христа Спасителя, шелест деревьев и одежды прохожих, детский плач, шуршание велосипедных шин – обычная городская суета. «Как хорошо-то!» – блаженно подумал он. Не зря, значит, он целый день путал следы. Не зря! Прыщавые болотные твари потеряли его из виду и больше не доставали своим мерзким кваканьем. «Заблудились», – пришел к выводу Меценат и решил вернуться домой.

Рядом послышались шаги.

– С вами все хорошо? – прозвучал звонкий женский голос около его уха.

Меценат открыл глаза и вздрогнул. Перед ним стояла девушка. Точнее, две девушки. Или одна девушка? Или все же две?

Клепа зажмурился, мотнул головой и вновь уставился на незнакомку. Вернее, незнакомок. Или все же – незнакомку?

– Ага, я в порядке… вроде, – неуверенно промычал он, внимательно прислушиваясь к себе. Верить в то, что он окончательно рехнулся, не хотелось, и Меценат решил аккуратно прояснить ситуацию. – Это самое, вы, извиняюсь, вас одна или две? – поинтересовался он смущенно.

– Одна, – ехидно ответила ему девушка внезапно осипшим голосом.

– Во как! Опять меня конкретно заглючило. Дела… – печально вздохнул он и совсем расстроился – другого выхода, как пойти и утопиться, у него не осталось. Меценат с достоинством поднялся с лавки, чтобы найти свое последнее пристанище на дне Москвы-реки, и даже представил, как будет медленно опускаться в ледяную пучину, выпуская изо рта пузыри, но тут цепкий взгляд живописца стал подмечать множество мелких различий в своем глюке. – Ну вы, бабы, даете, развели меня, как лоха, – гоготнул он и с облегчением вздохнул.

– Извините, – улыбнулась девушка с высоким голосом и укоризненно посмотрела на подружку. – А почему вы в халате?

– Прогуляться вышел, во двор, – брякнул Клепа. – Вдруг на природу потянуло. Сил не было терпеть.

– У человека тяга к травке, разве не понятно, Алевтина? – подколола вторая.

– Я художник! – с пафосом заявил Меценат. – Пошел, короче, я.

– Раз вы художник и живете здесь поблизости, может быть, подскажете, где художественная галерея? Пришли на выставку поглазеть и запутались немного, – спросила девушка со звонким голосом.

– Туда идите, желтый дом с колоннами, – показал рукой Меценат и решил блеснуть эрудицией. – Раньше там тайное общество декабристов собиралось, а нынче – Творческий союз художников России располагается. Короче, хрен редьки не слаще, – скривился Клепа и спросил без особого интереса: – А кто сегодня выставляется?

– Клементий Конюхов, – сказала девушка с низким голосом, взяла свою подругу под руку, и они направились в ту сторону, куда Клепа показал. Девушки уже скрылись из виду, а Меценат, застыв как изваяние, все стоял и смотрел выпученными глазами им вслед. Он стоял и чувствовал себя, словно Буратино: ноги и руки одеревенели, стало холодно, нестерпимо холодно… В глазах вдруг вспыхнул яркий, ослепляющий свет. «Помер я, что ли?» – тоскливо подумал Меценат.

Свет вспыхнул еще раз.

Меценат рассеянно моргнул и очнулся. Напротив него стояла конопатая иностранка-туристка с фотоаппаратом и широко улыбалась.

– Ты че, ваще? – возмутился Меценат. – С какого, это самое, ты меня?.. Я че тебе, ваще?..

– Найс, найс, – сказала иностранка, залезла в карман, достала десятку и сунула купюру ему в руку. Похоже, глупая баба решила, что он, гениальный живописец и аристократ Клементий Конюхов, подрабатывает на бульваре живой статуей!

Клепа мужественно снес унижение, спрятал десятку в карман и грозно посмотрел в сторону галереи. Там, в желтом доме с колоннами, где некогда собирались поганые декабристы, сдуру «разбуженные» Герценом, в данную минуту какой-то урод выставлял свои картины и подписывался его личным запатентованным творческим псевдонимом! «Сейчас будет кому-то и найс, и полный хренайс», – осерчал Клепа, засучил рукава халата и решительно направился по адресу Гоголевский, 10.

– Э, мужик, ты чего в халате? – пробасили за спиной. Меценат обернулся и с изумлением отметил, что к нему направляются двое стражей правопорядка с удивительно добрыми лицами. Полдня он бегал по центру Москвы, и ни одна сволочь не обратила на него внимания. А сейчас, когда ему срочно нужно идти… Мозг Клепы напрягся изо всех сил.

– Киску ищу, – брякнул он и скуксил плаксивую физиономию.

– Киску? – остолбенели менты.

– Ага, – кивнул Меценат.

– Блондинку или брюнетку? – ехидно спросил один из милиционеров. – Ты скажи, мы мигом тебе организуем.

– Рыжую, полосатую, с хвостом, – уточнил Клепа и бросился к милиционерам. – Это самое, помогите, мужики! С утра ищу, с ног сбился. Мать уроет, если без нее вернусь! Окно сдуру открыл, а она – швырк и, это самое… На эти самые… Курва, короче!

– А… – разочарованно вздохнули стражи правопорядка и мгновенно потеряли к Клепе интерес.

– Гы-гы-гы, – хохотнул он в спину удаляющимся милиционерам, злорадно блеснул глазами, и душа Мецената, полная праведного гнева, потянула его в галерею.

* * *

– И правда, полный апофигей, – потрясенно сказала Алечка, разглядывая полотна. – Ну и где твой Пикассо? Горю желанием увидеть его.

– Написано на изломе, – задумчиво сказала Мишель. – Я чувствую боль и страх. Я чувствую ломку души автора. И злость. Ты чувствуешь эту мощную энергетику, милая моя Алевтина? Этот невероятный выплеск адреналина в красках?..

– М-да… – вяло откликнулась Аля: на самом деле она чувствовала, что ее сейчас вырвет – в авангардной живописи Алечка ничего не понимала. Акварельные пейзажи и классические масляные натюрморты, что были представлены в галерее наряду с работами Клементия Конюхова, нравились Алечке гораздо больше и казались очень миленькими по сравнению с дикими шедеврами друга Мишель. Но мадемуазель Ланж с ее искусствоведческим дипломом Сорбонны, вероятно, разбиралась в живописи гораздо лучше, и спорить с ней у Алевтины не было никакого желания.

– Он выбрал жаб и лягушек – как сюрреалистический символ! Таким он видит мир. Как он несчастен, милая моя Алевтина! Как он несчастен и зол, – сокрушалась Мишель. – Сейчас я поняла. Я вижу мир совершенно так же, как и мой Пикассо. Мир отвратителен, как жаба. Гениально, талантливо, оригинально! Где же он?

– Да, где же он? Не очень-то вежливо с его стороны опаздывать, – устало вздохнула Алечка. На таких высоченных каблуках она ходить не привыкла, а после бодрой прогулки с Тверской до Гоголевского бульвара ноги невыносимо гудели. Хотелось куда-нибудь присесть, срочно, немедленно…

Алечка огляделась. В галерее было довольно многолюдно и царила атмосфера пьяного праздника. Художники, чьи работы тоже были представлены на выставке, с красными мордами и блестящими от эйфории глазами курсировали из зала в зал с пластиковыми стаканчиками, курили, стряхивали пепел прямо на пол и активно что-то обсуждали. Сразу было видно, что здесь – своя, узкая тусовка. Девушек разглядывали с интересом, исподволь и недобро. Так смотрят на чужаков. Еще у Алевтины было ощущение, что все художники и гости друг друга знают и все тайно всех ненавидят. Ей стало скучно. Она заметила несколько стульев у окна и предложила Мишель подождать ее любимого Пикассо сидя. Мишель за день тоже устала, с радостью присела на предложенный стул, но, заметив двух интересующихся граждан рядом с картинами своего друга, тут же вскочила и устремилась к ним, бросив на стуле свою сумку. Завязалась жаркая дискуссия о модных тенденциях в живописи и прочих тонкостях современного изобразительного искусства.

Тем временем… Клим Щедрин посмотрел на часы, решил, что уже пора, вылез из машины, припаркованной во дворике неподалеку, и направился в галерею с надеждой, что Мишель уже ознакомилась с шедеврами Клементия Конюхова, получила массу впечатлений и смоталась. Полдня он готовил проникновенную речь, чтобы представить «свои» работы, но незадолго до открытия вернисажа в голову Клима пришла интересная идея. Он решил опоздать и, как человек воспитанный, дать возможность мадемуазель Ланж спокойно покинуть выставку, не смущаясь его присутствием. Идея казалась Климу настолько гениальной, что он был уверен на сто процентов – именно так Мишель и поступила. Поэтому, когда он поднялся по темной лестнице, вошел в зал и увидел француженку, то не поверил собственным глазам. Наследница миллионов с умным видом стояла напротив одной из картин Клементия Конюхова и, кажется, никуда уходить не собиралась. Рядом с мадемуазель Ланж стояли еще несколько человек и что-то с жаром обсуждали.

Мишель повернулась к входу, заметила его и широко улыбнулась.

– Твои картины великолепны, милый мой Клементий! – воскликнула она.

«Полный облом», – растерялся Клим, внимательно вглядываясь в личико Мишель – без сомнений, она говорила искренне. Он подошел ближе, не понимая, как себя вести. К такому повороту событий он был не готов.

– Вы автор? – окликнул его бородатый нетрезвый мужик.

– Да, – кивнул Клим.

– Чума! – похвалил его бородатый. – Впечатляет!

– Спасибо, – выдавил из себя Клим, не веря собственным ушам.

– Гениально! – подхватил другой.

– В этом что-то есть, – со знанием дела заявил третий.

Клима обступили незнакомые люди. Его одобрительно хлопали по плечу, пели дифирамбы, предлагали выпить… Клим рассеянно кивал, улыбался и чувствовал себя дураком, потому что, черт возьми! – ему нравились похвала и внимание публики.

– Клементий, подойди, пожалуйста, сюда, – позвала Мишель. – Я хотела бы познакомить тебя со своей подругой.

– Извините, – улыбнулся Клим поклонникам своего таланта, пробрался сквозь толпу и… улыбаться перестал.

– Познакомься, это известная актриса, Алевтина Сорокина, – радостно сообщила мадемуазель Ланж. – Она пришла посмотреть на твои работы вместе со мной.

– Оч… прия… Кле… ме… ме… нтий Ко… ко… нюхов – ху…жник, – теряя голос и слова, прошелестел Клим. Мишель удивленно посмотрела на друга и перевела взгляд на Алю.

– А мне-то как приятно! – пропела Алечка. – Значит, художник? Ну что же, ваши художества я оценила. Скажу честно, не понравились мне ваши художества. Полное говно, – ее голос сорвался, из глаз потекли слезы. Мишель ошеломленно отступила назад, пытаясь понять, что происходит.

– Аля, я тебе все объясню… – залепетал Клим. – Ты изменила прическу, да? Как необычно! Тебе идет. Очень красиво!

– Ты тоже выглядишь очень необычно, Пикассо, – сквозь зубы процедила Аля, отвесила ему пощечину и побежала к выходу.

– Приятно было познакомиться, – холодно сказала Мишель, звезданула ему по другой щеке, оглянулась в поисках своей сумки, нашла ее у окна и покинула галерею вслед за Алевтиной.

Клим сконфуженно потер полыхающие щеки, опомнился, бросился следом, но споткнулся о чью-то ногу и плашмя грохнулся на пол.

– Товарищи! Граждане! Да че же это такое, ваще, происходит?! Форменный беспредел! Самозванцы к славе моей примазываются! – завопил кто-то на весь зал. – Товарищи! Граждане! Это ж мои картины! Это ж я их нарисовал! Я – Клементий Конюхов! Я! Мои жабы! Мои лягушки! Богом клянусь.

– Меценат, твою мать! Это ты, что ли? – пробасил кто-то из толпы. – А я все никак въехать не могу. Смотрю, подпись на картинах вроде твоя, а тут вместо тебя мурло какое-то является. Господа! Вот настоящий Клементий Конюхов, зуб даю!

В зале стало тихо.

Клим осторожно приподнял голову, заметил около своего носа тапки, подол знакомого халата и несколько пар ботинок и понял, что сейчас его будут бить. Его смятенную душу слегка утешил только тот факт, что бить его будут не абы кто, а члены Творческого союза художников России.

* * *

«Мой друг – художник и поэт…» – надрывалось радио. Мишель ехала в такси в аэропорт и нервно теребила ремешок сумки. В данную минуту она была зла на весь мир, в частности, на тетушку. Как всегда, тетя Лиза оказалась права: она сваляла дурака, решив поехать в Россию. Зря она ее не послушалась. Опять решила взбрыкнуть, показать свою самостоятельность. Как глупо! Как мерзко. Вот и кончился ее виртуальный роман. Друг по переписке оказался обманщиком, а она… Кем оказалась она? А ведь еще предстоит разговор с тетушкой. Неприятный. Тетка теперь ее со свету сживет своими нравоучениями. Не дай бог, сватать начнет! Подберет для нее подходящую партию – какого-нибудь анемичного зануду-аристократа или жирного банкира с сальными руками.

– О нет! Бывали хуже времена, но не было подлей, – простонала Мишель и поморщилась.

Сознаваться в собственной дурости было неприятно до зубовного скрежета, но еще больше не хотелось выходить замуж по наставлению тетушки. Как же она влипла! Все было ясно как божий день. Пикассо от нечего делать развлекался в Интернете и знакомился с дурочками – вроде нее, когда его любимая невеста уезжала на съемки. Но зачем он пригласил ее в Москву? Зачем он это сделал? Чего ему недоставало?! Алечка – чудесная девушка, добрая, сердечная, мягкая. Кажется, Алевтина говорила, что он бизнесмен, и не упоминала о занятиях своего жениха живописью. Неужели он скрывал от нее это? Неужели он вел двойную жизнь? Алевтина устраивала его в качестве невесты бизнесмена, а она была нужна ему как умный собеседник и ценитель тайного хобби? Двуликий Янус! Мишель стало неловко и невыносимо тошно. В памяти неожиданно отчетливо всплыл момент, когда жених Алевтины столкнулся с ней в парижском кинотеатре. Странно, но тогда он был без усов и очков. Поэтому она в аэропорту не узнала его. Зато он узнал ее. Сразу! Мишель усмехнулась, вспомнив его ответ про желтый свитер. Она действительно надела свитер специально и ждала, что Пикассо оценит это, а после они вместе посмеются от души. Как все это глупо! Очки, усы, подержанная машина, дорогой телефон… Он узнал ее, как и обещал. Сразу… Мишель откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Узнал девушку, которую долго уговаривал приехать в Москву, а когда она прилетела, повел себя мерзко и по-хамски, страстно желая отправить ее поскорее обратно. Она не понравилась ему? Очки, усы, маскарадный костюм… Что за глупые игры? Хотел отправить ее быстрее обратно домой… Хотел отправить домой… Вспомнил ли он ту девушку, с которой столкнулся в кинотеатре на премьере фильма своей невесты? Очки, усы, маскарадный костюм… Маскарадный костюм… Он знал, что прилетит именно она, девушка из кинотеатра, и не хотел, чтобы она узнала его? Глупость! Бред! Что за ерунда лезет в голову. Как это возможно? Невозможно! Невероятно…

– Господи… – тихо всхлипнула Мишель и закрыла лицо руками, она решительно ничего не понимала. Мысли путались. Она улетит сегодня же, любым рейсом, любой авиакомпанией, в любой европейский город. Лишь бы подальше отсюда. Пикассо добился того, что хотел.

– Кто тебя обидел, девица-красавица? – спросил насмешливо водитель, пожилой небритый мужик в несвежей рубашке.

– Не ваше дело, – рявкнула Мишель. – Курить у вас в машине можно?

– Кури, коль здоровья не жаль. Окошко только открой, – разрешил водитель и печально вздохнул: – Эх, девки, девки… непутевые все.

– Девки – в борделе, извольте выражать свои мысли правильно, – нахмурилась Мишель.

– Ишь, колючка какая, – недовольно буркнул водитель, но Мишель больше не обращала на него внимания. Она открыла сумочку, пошарила там рукой, пытаясь отыскать пачку сигарет, и…

– Стойте! – крикнула она. Водитель резко нажал на тормоз и вильнул на шоссе.

– Ты что, дура, творишь?! – заорал он и схватился за сердце.

– Разворачивайтесь, – отрывисто скомандовала Мишель. – Немедленно разворачивайтесь и везите меня обратно. Скорее! Плачу две цены.

– Куда обратно-то? Сумасшедшая! – озадаченно спросил водитель.

– На Гоголевский, – напряженно сказала Мишель и еще раз заглянула в сумочку – в ридикюле лежали паспорт, кошелек, косметичка, ключи, мобильный телефон… Это были не ее вещи! В галерее она случайно взяла сумку Алевтины. Вернее, Алевтина случайно схватила ее сумку, потому что ушла первой. Положение было совершенно нелепое. Мишель нервно расхохоталась, вспомнив, что это была ее идея – купить одинаковые сумочки. – Нет, постойте, – передумала она, сообразив, что Алевтину искать в галерее бесполезно.

– Так куда ехать? – нелюбезно спросил водитель.

– На Котельническую, – буркнула Мишель и тут же спохватилась, что у нее нет ключей от съемной квартиры. – Нет, поезжайте просто в центр, – опять передумала она, усиленно пытаясь сообразить, куда же ей ехать и как найти Алевтину.

– Дурная баба, – проворчал водитель и развернул машину в обратном направлении, недовольно поглядывая на пассажирку в зеркало заднего вида.

– Будьте любезны, без комментариев, и за дорогой следите. Я вам за это деньги плачу, – холодно откликнулась Мишель и наконец-то поняла, что ей делать.

Решение, которое пришло в голову, теперь казалось настолько простым, что она даже разозлилась на себя за бестолковость. Водитель был прав, дурости у нее в голове хватало. Как она могла сразу не сообразить, что, если у нее сотовый телефон Алевтины, значит, у Алевтины – ее мобильный! Нужно просто набрать свой номер, договориться о встрече и обменять сумки. Вероятно, Алевтина еще не обнаружила пропажу, иначе давно бы уже позвонила сама.

Мишель вытащила из ридикюля мобильный телефон, но некоторое время не решалась набрать знакомые цифры. После того что случилось, звонить подруге было неловко. Подруге? Как странно теперь звучало это слово! По удивительному стечению обстоятельств в одно мгновение они превратились в соперниц. Мишель грустно усмехнулась. Ей было искренне жаль, что все так печально закончилось. Еще тогда, на вечеринке в честь премьеры, она впервые в жизни отметила, что ей интересно общаться с женщиной не ее круга. Мишель сразу поняла, что Алевтина выросла в обычной малообеспеченной семье, не получила должного воспитания и только благодаря своему таланту и Варламову выбилась в люди и оказалась в светском обществе. Это было видно невооруженным глазом: манера держаться, носить дорогие украшения и одежду, речь, осанка и даже улыбка – все выдавало в ней провинциалку, потому что даже лучшие стилисты не способны стереть с лица отпечаток прошлого и комплексы, полученные в детстве. Но Алевтина понравилась ей с первой минуты. Не потому ли, что девушка была так удивительно, просто поразительно похожа на нее внешне? Может, это всего лишь эгоцентризм или того хуже – нарциссизм, задавала себе вопрос Мишель. И, общаясь с девушкой, она испытывала интерес и симпатию не к Алевтине, а к самой себе, словно смотрелась на себя в зеркало и видела свое отражение. Но Алевтина была ее полным антиподом по характеру. Простая, искренняя, чем-то смешная, естественная… Может, именно в этом и была причина? Они тянулись друг к другу, как отрицательные и положительные частицы, как две половинки, два полюса. Мишель чувствовала отдачу, она чувствовала, что Алевтина тоже искренне симпатизирует ей. «Симпатизировала», – с грустью уточнила Мишель. Интересно, о чем Аля сейчас думает? Страдает? Ревнует? Ненавидит? Вопрос – кого? Нет, перед Алевтиной она ни в чем не виновата. Кто мог предположить, что Пикассо окажется Алиным женихом? И никакие они не соперницы! Просто две дуры, попавшие на крючок к непорядочному человеку. Мишель успокоилась и даже обрадовалась, что пришлось перенести отъезд. Теперь у нее появился прекрасный повод встретиться с Алевтиной еще раз и все с ней обсудить. Ничего еще не закончилось, и плевать ей на Пикассо, плевать, плевать…

Мишель улыбнулась, набрала номер и нетерпеливо заерзала на сиденье, ожидая ответа. На вызов долго не отвечали. Наконец в трубке что-то щелкнуло.

– Здравствуй! Как невообразимо глупо все получилось, – сконфуженно рассмеялась Мишель.

– Как я рада слышать твой голос! – весело воскликнула Алевтина. – Извини, что уехала, не простившись. Прости меня, неблагодарную нахалку, и передавай своему жениху от меня привет. Он у тебя чудесный малый!

– Не нужно так шутить. Давай поговорим. Где ты? – напряженно спросила Мишель, сердце застучало как сумасшедшее.

– Я в Шереметьеве. Решила вернуться в Париж, я непременно тебе позвоню как-нибудь. Ну все, мне пора, объявили посадку на мой рейс. Целую…

В трубке уже давно стояла тишина, а Мишель сидела, прижав телефон к уху и, не мигая, смотрела перед собой.

– Не решила еще? – спросил водитель, глядя на нее в зеркало заднего вида.

– Простите? – очнулась Мишель.

– Не решила, куда ехать?

– Я только что потеряла себя, – нервно усмехнулась Мишель, всхлипнула и истерически расхохоталась. Она хохотала и не могла остановиться. Водитель снизил скорость и припарковал машину у обочины. – Мне выходить? – размазывая выступившие слезы и косметику по лицу, спросила Мишель и притихла.

– Пойду сигарет тебе куплю, и поедем искать, – буркнул водитель.

– Что искать? – удивилась Мишель.

– Ты, кажется, что-то потеряла, – подмигнул ей водитель, вышел из машины и направился в ярко освещенный магазинчик.

* * *

«Повезло, – радостно думал Клим, подползая к дверце арендованного «Москвича». – Повезло, что художники, по сути, интеллигентные люди. Перед тем как бить, вежливо попросили очки снять. Били, правда, с азартом и наслаждением, но что с них взять, с творческих людей? И не так уж сильно били – но часто». И по лицу почти не лупили. Всего пару раз по сопатке ботинком получил, но ведь за дело. Он даже нисколько не возражал. Разве что с лестницей товарищи погорячились. Он бы и сам спокойно ушел, и ни к чему было его торопить и активно содействовать спуску. Встреча с асфальтом была крайне неприятной, но тоже повезло – подумаешь, язык прикусил, зубы-то в полном составе остались во рту, а не на тротуаре. У дверей в галерею валялись трофеями лишь его шикарная шляпа и бутафорские усы, которые за день и так ему порядком надоели. Так что повезло, очень даже. А ребра и плечо до свадьбы заживут, и печень, и почки… Лишь бы Алечка его выслушала и простила. Это главное!

Клим с трудом влез в салон, вытер рукавом кровь из носа, постанывая, пошарил по карманам, пытаясь отыскать свой сотовый, чтобы позвонить Алевтине и все ей объяснить. К его удивлению, телефона в кармане не оказалось. Придется теперь ему беседовать с Алевтиной с глазу на глаз, с досадой подумал он и снова с надеждой пошарил по карманам. Ну и ладно. В конце концов, он перед ней виноват только в том, что, следуя просьбе Варламова, не рассказал об афере, в которую втянул его вредный старик. «Пускай теперь своему обожаемому режиссеру претензии высказывает, – неожиданно разозлился Клим и завел мотор. – Опять же, ради благополучия семьи старался, – хмуро замышлял он. – Кредит выбивал. А она?! Художества, видите ли, ей мои не понравились! Подумаешь! Нашлась, ценительница искусства. Это ж надо было обозвать говном гениальные картины талантливого художника Клементия Конюхова! Да что она понимает?! Вон какой фурор выставка произвела. А Конюхов вообще теперь мне по гроб жизни должен быть обязан. Кто, спрашивается, его пропиарил по-черному, да еще бесплатно? Да еще ценой своего здоровья? Сидел бы сейчас у ЦДХ и русалками с кисками торговал, хрен неблагодарный! Картины завтра же с выставки заберу, за них деньги уплачены. И не покажу никому больше», – мстительно решил Клим, с большим трудом пытаясь выехать с парковки. Плечо саднило, левая рука отваливалась, ныло все тело, особенно нос. Управлять машиной было сложно, но не ловить же попутку в таком виде? Вряд ли желающие найдутся его, такого «красивого», подбросить до дома. Повезло так повезло! Постанывая и кряхтя от натуги, он вырулил из двора и вдруг понял, что устал. Устал так сильно, что решил отдохнуть и припарковался у обочины. Чтобы не скучно было отдыхать, он включил допотопный радиоприемник и настроил его на произвольно выбранную волну.

Передавали новости. Клим слушал вполуха и размышлял о своем: в частности, о кредите, который уже совершенно точно лежал в его кармане, о новом бизнесе и о том, как ему теперь добраться до дома и все объяснить невесте. Мысль о кредите лелеяла сердце и успокаивала. Клима стало клонить ко сну, он непроизвольно прикрыл глаза, но тут до ушей донесся голос радиоведущего, и Клим ошеломленно вытаращился на приемник. В новостях передали, что сегодня известная актриса и красавица Мария Леви стала вдовой – в связи с тем, что ее обожаемый супруг, политик Виктор Староверцев, скоропостижно скончался. По сведению из компетентных источников, вещал ведущий, Виктор Староверцев умер от редкого и практически неизлечимого заболевания – амебного энцефалита! Далее ведущий призывал местное население не паниковать, так как, по сведению все тех же компетентных источников, никакой опасности заражения в Москве в ближайшее время не ожидалось.

Опасности заражения, может, и не ожидалось, но… как писал Александр Сергеевич: «И всё тошнит, и голова кружится. И мальчики кровавые в глазах…» – все это для Клима Щедрина вдруг стало очень актуальным. Хотя, конечно, в отличие от Годунова, угрызениями совести он не страдал. А появление кровавых мальчиков вообще анализу не поддавалось. Однако ж… мальчики присутствовали, чтоб их! – и это его насторожило. Может, он тоже заболел? Два человека уже отошли на небеса и умерли от одного и того же редкого заболевания. В случайность и совпадение верилось с трудом. Да и какие могут быть совпадения, если один был мужем Марии Леви, а другой – любовником? Господи! Да эта девка – ходячий разносчик инфекции! Если бы еще знать, как эта гадость передается. Может, половым путем? Это было бы хорошо. А если капельным? Тогда они все обречены! И Аля, и он – все, кому посчастливилось пообщаться с актрисой. Мама дорогая! Повезло так повезло! Что делать-то? «И рад бежать, да некуда… ужасно!» – обреченно процитировал он Пушкина. Умирать от амебного энцефалита, симптомы которого Клим представлял себе с трудом, совсем не хотелось. Состояние тем временем подозрительно ухудшалось: мутило все сильнее, и голова раскалывалась так, что заглушала боль в плече и ребрах. Нужно было срочно ехать в больницу, но сначала – домой, предупредить Алевтину об опасности, а после вместе с ней по «Скорой» – в больницу.

Как он добрался до дома, Клим помнил смутно. Припарковал машину, пошатываясь, вошел в подъезд, опираясь о стены, доковылял до лифта, поднялся на свой этаж и позвонил в дверь – ключи искать уже не было сил.

– Это ты, дорогой? – поинтересовались из-за двери.

– Я, – хрипло отозвался Клим, привалился к косяку и потер виски. Болезнь прогрессировала стремительно, начались проблемы со слухом – голос невесты звучал как-то странно.

Щелкнули замки, и дверь открылась. Клим ввалился в прихожую, невесты в прихожей не оказалось.

– Аля! – позвал он.

– Одну минуту! – крикнула Алевтина из глубины квартиры.

– Аля! – позвал он еще раз, на ногах он держался с трудом. – Аля, срочно звони «03»! Возможно, Мария Леви заразила нас амебным энцефалитом. У меня голова трещит, и уже глюки начались. И прости меня. Я люблю только тебя одну. У меня с той француженкой ничего не было. Клянусь! Это была всего лишь игра. Ввязался сдуру благодаря Варламову. После все объясню. Аля! Где ты? Помоги!

– Я здесь, любимый, – сказала Алевтина, вышла в прихожую и вскрикнула: – Господи Иисусе, что с тобой?! Что случилось, Кле… Клим?

– Ты?! – Клим ошарашенно уставился на девушку, потом несколько раз моргнул и потер глаза кулаком: – Ты?! Как ты… Как ты здесь…

– Клим, ты меня пугаешь, не смотри на меня так, словно видишь впервые в жизни.

– Но…

– Никаких – «но»! Пойдем, я уложу тебя в постель и сделаю холодный компресс. И не следует увлекаться спиртным, милый мой Клим, – ехидно заметила невеста.

– Срочно звони «03», я ж тебе говорю, – вяло и неуверенно потребовал Клим, доплелся до гостиной и рухнул на диван, продолжая таращиться на девушку.

– Как скажешь, милый, – ласково сказала невеста, укрыла его пледом и вышла в другую комнату.

* * *

– Где больной? – с порога спросил доктор, коренастый мужичок лет сорока с открытым и добрым лицом, пропустив перед собой в квартиру двух крепких фельдшеров, тоже с добрыми и открытыми лицами.

– Ужасно, доктор! – всхлипнула девушка, скорбно улыбнулась и указала в сторону гостиной. – Он меня не узнает и ведет себя очень странно. Говорит, что у него энцефалит.

Врач с пониманием кивнул. Фельдшеры мгновенно проследовали в указанном направлении и заняли позицию: один у окон, другой – у двери. Доктор остался в прихожей.

– Давно началось? – полюбопытствовал он.

– Сегодня. Мне так неловко, доктор, он… он… пил… много… две недели…

– Ясно, – пропел врач и проскользнул в гостиную. – Здрасьте. Я доктор, – представился он, держась от пациента на некотором расстоянии, безопасном. – Как чувствуем себя?

– Хреново, – вздохнул Клим. – Голова трещит, со слухом проблемы, в глазах туман, и мутит еще сильно. Вы должны взять у меня анализы на энцефалит! Я уверен, что у меня энцефалит! И у невесты тоже. Нас заразила актриса Мария Леви. Сначала умер ее любовник, потом муж! И все из-за крысы. Хотя, конечно, может, крыса тут и ни при чем? Не знаю, но на всякий случай эту женщину следует изолировать от общества, пока она не перезаразила пол-Москвы!

– Понял, не вопрос. Бля-бляки навещают? – ненавязчиво поинтересовался доктор.

– Что, простите? – опешил Клим.

– Черти, крысы, тараканы, прочие твари? – полюбопытствовал доктор.

– Нет… – ошеломленно сказал Клим. – А должны?

– По-разному бывает. Что с лицом?

– С лестницы упал, – вяло объяснил Клим.

– Убегали от кого-то? – поинтересовался врач.

– Откуда вы?.. – смутился Клим.

– Значит, убегали. От кого?

– Да от художников, – нервно усмехнулся Клим.

– И много их было?

– Целая толпа! – вздохнул Клим. – Чудом жив остался.

– Удивительный случай. Всякое бывало, но чтобы художники… и толпами… – задумчиво сказал доктор. – Ну что же: «Delirium tremens», придется вам проехать с нами, – вынес он свой вердикт и потер ручки.

– А это что значит? – испуганно моргнул Клим, но доктор лишь улыбнулся в ответ и кивнул санитарам.

– Это не ты, – потрясенно сказал Клим, ткнув пальцем в сторону невесты. – Где Аля?..

– Я буду тебя навещать, милый, – печально улыбнулась Мишель, помахав на прощание ручкой Климу и бригаде «Скорой психиатрической помощи». Что же делать? Больной с диагнозом, названным ласково в народе «белочка», подлежит срочной госпитализации. Клим, правда, когда понял, куда ему предстоит отправиться, ехать не хотел, сопротивлялся и орал благим матом, предостерегая всех о страшной эпидемии энцефалита, которая угрожает всем, кто имел радость пообщаться с актрисой Марией Леви, а также требовал, чтобы немедленно нашли его настоящую невесту, а эту, которая выдает себя за нее, депортировали обратно во Францию. Пришлось Клима «уговорить». Уговорили, впрочем, довольно быстро – с помощью симпатичной рубашечки с длинными, как у боярского кафтана, рукавами. Климу повезло: он оказался в руках самых настоящих профессионалов.

Глава 9

Гонец с плохими новостями

На часах было одиннадцать. На Москву опустилась ночь, звездная, по-весеннему свежая и зябкая. Под ногами хрустели подмерзшие лужицы, изо рта шел легкий пар, мерзли руки, ломило поясницу, хотелось домой.

Здесь, на набережной, было особенно зябко. Майор Зотова Елена Петровна еще раз опросила свидетеля, который обнаружил труп, подлезла под желтую ленту милицейского оцепления и, кряхтя, спустилась к воде. Не любила она трупы без документов, ох как не любила! Столько ненужной волокиты и возни. Говорят же всем: граждане, берите с собой удостоверение личности, и все без толку. Сплошная несознательность. И родственникам погибших она не любила звонить и объявлять о трагедии, поэтому при любом удобном случае перепоручала это другим. Она не боялась пропустить через сердце чужую боль, за долгое время работы в милиции стала толстокожей и научилась «ставить блокаду», иначе давно уже в Кащенко бы лечилась. Елена Петровна действовала, руководствуясь только профессиональными соображениями. Родственники, которым она лично сообщала трагические новости, на контакт шли хуже, иной раз просто ненавидели ее. По молодости лет она не понимала, в чем причина их неприязни, сильно переживала, плакала, обижалась, злилась. Все никак в толк взять не могла, чем заслужила подобное отношение – она ведь была на стороне этих людей, выполняла свою работу и старалась найти убийц. А уже много позже сообразила, что нет тут ничего противоестественного: раньше гонца с плохими вестями иной раз вообще убивали, потому что видели в нем причину своих несчастий. Чистая психология! Мир с тех пор почти не изменился. А Елене Петровне хотелось, чтобы родственники не воспринимали ее как гонца, а делились с ней информацией. Но в данном случае пока что звонить было некому. Как же она устала за этот бесконечный день!

– Ну что, Палыч? Все плохо? – спросила она у эксперта и отчаянно зевнула.

– Ты, как всегда, оптимистична, солнце мое! Поздравляю, кстати, с повышением, товарищ майор. Как тебе на новой должности бумагомарателя в прокуратуре живется? Не скучаешь по оперативке?

– С ума сошел! – искренне возмутилась Зотова. – Надоело мне, Палыч, по свидетелям бегать, я ведь не девочка уже. А теперь не жизнь у меня, а малина. Сиди себе и в носу ковыряй.

– Ага, так я тебе и поверил! Ладно, слушай тогда кратенько, – пропел судмедэксперт, полноватый суетливый мужичок с темными беспокойными глазами. – Смерть наступила примерно около недели тому назад от проникающего колото-резаного ранения в область сердца. Точнее пока сказать не могу. Судя по характеру раны, ударили сзади острым узким предметом и, похоже, знали куда бить. Четко в сердце. Она умерла мгновенно, уверен, даже вскрикнуть не успела. А после уже тело в воду скинули. Холодно, думаю, она всплыла бы еще не скоро. Но течение сейчас быстрое, вода еще не успокоилась после ледостава, вот тело волной к берегу и прибило. Молоденькая совсем. Лет двадцать пять – двадцать семь. Судя по цвету волос и глаз – европейка. Зубы в порядке. Лицо вот только…

– А что с лицом? Рыбы пообедали? – уточнила Зотова и заглянула за спину эксперту. – Ах ты, боже мой! Бедная девочка, – с сочувствием сказала она и поморщилась. Лицо убитой было обезображено, Зотова понимала, что совсем не рыбы тому виной. Но как же она надеялась именно на этот ответ!

– Не угадала, – радостно возразил Палыч. – Ей в лицо кислотой плеснули. Дубль два, голубушка.

– Не пугай меня, Палыч! Может, совпадение? Может, просто пытались обезобразить труп, чтобы ее опознать невозможно было? – заохала Елена Петровна и обернулась к криминалисту, который топтался неподалеку: – Что там с пальчиками, Володь?

– Пальчики в порядке, если можно так сказать, – ответил за криминалиста Палыч. – Все сходится. Лицо сожгли кислотой, и удар точно в сердце, как и у прошлой жертвы. И что еще наводит на грустную мысль: эта девочка тоже из творческой среды. На правой руке мозоли на фалангах, и большой палец имеет небольшую характерную деформацию.

– Характерную для кого? – спросила Зотова.

– Для скрипачей, – уточнил эксперт.

– Стоп! Вот только этого мне и не хватало для полного счастья! Ну, ребята, порадовали вы меня. Спасибо большое! Пальчики нужно сверить с дактилокартой без вести пропавшей хорватки Иваны Брегович.

– Думаете, она? – подошел ближе Владимир.

– Проверим. Но сдается мне, что она. Кольцо, серьги и нательный крестик надо бы тоже скоренько с описанием в картотеке сравнить.

– Вот, значит, как закончила свою жизнь талантливая хорватская скрипачка, приехавшая в Москву на гастроли! Всплыла в Москве-реке спустя две с половиной недели после своего исчезновения, – скорбно изрек Владимир.

– Меня другой вопрос интересует. Где она плавала до того, как в Москве-реке оказалась? И потом, Брегович не на гастроли в Москву приехала, а просто на экскурсию – она, помимо скрипки, всерьез увлекалась фотографией. Фээсбэшники, когда версию ее исчезновения прорабатывали, предположили, что она случайно сфотографировала того, кого совсем не следовало. Но вижу, что дело иначе обстояло. Девочка сама попала в не тот объектив. Чует мое сердце, будут еще жертвы. Эх, а я так мечтала, так мечтала, – тяжко вздохнула Елена Петровна. – Умаялась я что-то сегодня. Подводим итоги. Определенно, убийца балерины Нонны Раевской и этой скрипачки – один человек. Какое-то время держит жертвы у себя, а после убивает, уродует лица и избавляется от трупов. Зачем он их уродует – не ясно. Если бы он хотел, чтобы трупы не опознали, сжег бы и пальцы. Украшения бы тоже снял. Значит, мотив у преступника иной, тут скорее психическое отклонение, навязчивая идея. Дерьмо какое-то, и мне придется в нем копаться! Чуть не забыла, сегодня на моей шее повисла еще одна служительница искусства – актриса Мария Леви, черт бы ее побрал! Нет, так жить нельзя.

– Вы о чем, Леночка Петровна? – спросил криминалист.

– О своем, о девичьем, – кокетливо пропела Зотова. Ей нравилось, когда ее так называют сослуживцы. Она сразу чувствовала себя моложе, веселела и на минуту забывала о своих болячках. – А что это у нее в волосах такое зеленое? – склонившись над трупом, заинтересовалась Зотова. – Водоросли?

– На масляную краску похоже, – сообщил криминалист. – Может, ее на стройке где держали? На рукаве свитера тоже небольшое пятнышко. После экспертизы точнее скажу, – отмахнулся Владимир, в данную минуту его интересовала совсем другая тема. – Мария Леви… это актриса, жена политика Виктора Староверцева? А что с ней? Неужели померла?

– Типун тебе на язык! Муж у нее умер, к счастью, ничего криминального. Но она к прокурору явилась и написала заявление, – ответила Елена Петровна. – Требует врачей за халатность привлечь, которые муженька лечили. Дело бесперспективное, ты же знаешь, каково с медициной связываться, но прокурор пошел ей навстречу. Никак в толк не возьму, зачем ей это понадобилось? Шумиха сейчас поднимется! Общалась я сегодня с ней, та еще штучка. Не верю, что она так уж горем убита. Денег хочет или дополнительной рекламы для собственной персоны. Хотя шут ее знает, перспективное дело, не перспективное… Может, и отсудит себе у клиники что-нибудь в качестве морального ущерба! На стройке, говоришь, держали? Возможно… – задумалась Зотова.

– Дохлый номер, ничего Леви не отсудит, – вмешался судмедэксперт, не обратив внимания на замечание Зотовой. – С таким диагнозом человеку летальный исход обеспечен.

– Откуда ты знаешь про диагноз? – удивилась Зотова. – Даже я еще результат вскрытия не получила. Обещали завтра прислать.

– Так по радио уже передали, – усмехнулся Палыч. – Сочувствую тебе, Лена. Увязнешь ты в этом деле по самые уши.

– Спасибо, мил-человек, утешил, – театрально отвесила поклон Зотова. – Давай рассказывай, Палыч. Что меня ждет?

– Знаешь, есть такая симпатичная амеба с удивительно красивым именем Неглерия. Живет она в воде. Так вот, если патогенный вид этой симпатяги вместе с водой случайно попадает на слизистую оболочку носа, то можно заказывать себе гроб и белые тапочки. Амебы шустро внедряются в слизистую, затем по кровеносным сосудам проникают в мозг и начинают там усиленно размножаться. Нравится им там, тепло и уютно. В мозгах то бишь. И все, каюк. Так вот, у твоего политика такая хрень в башке завелась. В результате имеем то, что имеем – амебный энцефалит.

– Ни фига себе! – влез в разговор Владимир. – Где же он, родимый, такой мурней заразился?

– Вопрос, конечно, интересный, – задумчиво сказал судмедэксперт и обратился к Зотовой: – Лен, советую тебе над этим как следует подумать. Патогенный вид этих амеб живет и размножается в тропических теплых водах. Есть данные, что и в нашей умеренной зоне, после того как появилось тепловое загрязнение, амебным энцефалитом можно заразиться в местах сброса нагретой воды из охладительных систем электростанций. Опасность могут представлять также непроточные неглубокие водоемы, маленькие прудики, когда вода там прогревается до двадцати – двадцати пяти градусов.

– Е-мое, ужасы какие вы рассказываете, – скривился криминалист. – А я летом на даче карасей ловлю и в такой луже купаюсь регулярно.

– Считай, что тебе повезло, – подколол его судмедэксперт. – Но сейчас весна, во-первых. Во-вторых, вы себе можете представить Виктора Староверцева, который принимает водные процедуры в сточных водах электростанций? Так что если он не был в тропиках, то… Вот над этим и подумай, Лена.

– Не хочу, – чуть не плача, сказала Зотова. – Не дай бог! Не хватало мне еще убийства политика на мою седую голову! Довольно этой скрипачки и балерины в придачу. Все, я ничего не слышала, ты мне ничего не говорил. Быстренько закрою дело о халатности врачей – и меня больше ничего не интересует. А дальше пускай санэпидемстанция и Министерство здравоохранения этим занимаются. Это их проблемы.

– А в бассейне эту дрянь можно подхватить? – спросил Владимир и задумался. – Где-то я об этой гадости уже слышал. И совсем недавно, кстати.

– Если бассейн эксплуатируют без должной санитарной обработки, то вполне, – сообщил эксперт.

– Ужас! Кошмар! – запричитал криминалист. – Мне дурно. Голова болит и тошнит!

– Ты что, посещаешь бассейны? – с усмешкой спросила Зотова.

– Нет, но голова все равно болит, – заявил криминалист.

– Пить надо меньше, – хохотнул судмедэксперт. – Ладно, не грузись, Владимир. У нас в России не было еще ни одного случая заражения этой дрянью в бассейне, – успокоил криминалиста Палыч.

– Какая же ты сволочь все-таки, Палыч, – буркнула Зотова. – Взял и усугубил мое плохое настроение. Так где, ты говоришь, полную подробную информацию об этой Иглесиаси можно получить?

– Неглерии, – захохотал эксперт. – А Иглесиас – это тот, который Хулио!

– Не ругайся, – улыбнулась Елена Петровна. – Погоди-ка, дай запишу название этой, как ее, Хулии, – закряхтела Зотова, сунула папку с протоколами под мышку и попыталась отыскать блокнот в своей объемной сумке. Она вытащила блокнот, приготовилась записывать и переспросила: – Как ты говоришь – Негелерии?

– Нег-ле-рии, – вознес глаза к небу Палыч.

Елена Петровна старательно вывела название страшной амебы и от напряжения даже высунула язык.

– Слушайте, а я вот сейчас вспомнил! – вдруг заорал Владимир.

– Надеюсь, что-нибудь хорошее? – вздрогнув от неожиданности, спросила Зотова.

– Сегодня моя жена ревела с утра, – возбужденно сообщил криминалист.

– Бедняжка, ты ее совсем достал, я смотрю, – ехидно поддел Палыч.

– Она от Рутгера Ольсена фанатеет по-страшному, это актер есть такой известный, датчанин. Так вот, сегодня он коньки отбросил!

– Сочувствую, – сухо сказала Зотова.

– Леночка Петровна, ну вы дослушайте сначала до конца, а после комментировать будете, – обиженно проворчал Владимир. – Ольсен тоже, как и Староверцев, умер от амебного энцефалита! Все думал, где я этот диагноз уже слышал?

– Где? – спросила Зотова.

– Говорю же – от жены, – уточнил Владимир. – Она про него в Интернете прочитала.

– Где умер этот датчанин? – терпеливо переспросила Елена Петровна.

– В Дании, – сообщил криминалист.

– Вот и славно, пускай они в своей Дании от чего хотят, от того и умирают, – с облегчением вздохнула Елена Петровна.

– Рано радуетесь, Леночка Петровна, потому что Рутгер Ольсен был партнером Марии Леви в последнем фильме Варламова. Недавно в Париже прошла премьера! – торжественно произнес Владимир.

– Хочу в отпуск, покурить и… ненавижу Варламова, – хмуро заявила Елена Петровна, раздраженно сунув блокнот обратно в сумку. – По этому делу можешь сказать что-нибудь по существу? – после минутной паузы спросила она, продолжая злиться на криминалиста, словно он был виновен во всех ее несчастьях.

– А что тут скажешь-то – маньяк! – развел руками Владимир. – Ни следов, ни орудия преступления. Материал для исследования я взял, водичку с трех уровней собрал, пальчики снял, снимки сделал, а все остальное от Палыча зависит. Когда он мне сообщит точно, сколько она в воде пробыла, тогда по скорости течения можно будет сделать приблизительные выводы о месте утопления. Может, еще что интересное скажу после экспертизы. Кстати, мне фильмы Варламова тоже не очень. Мутные какие-то…

– Фильмы гениальные, – недовольно возразила Зотова. – Дело о врачах я все равно закрою. О Варламове больше ничего не хочу знать. Все!

Глава 10

Пальто от покойницы

«Прости меня. Я люблю только тебя одну. У меня с той француженкой ничего не было. Клянусь! Это была всего лишь игра. Ввязался сдуру благодаря Варламову… Ввязался сдуру… Это была всего лишь игра… Всего лишь игра… Игра»…

Мишель наполнила ванную горячей водой и ароматной пеной, скинула халат Алевтины, легла в воду и закрыла глаза.

– Что же, поиграем, дорогая моя тетушка, – зло сказала Мишель.

Теперь ей окончательно все стало ясно. Заботливая тетушка Лиза решила ее перехитрить! А она-то все никак в толк взять не могла – почему тетка вдруг так резко переменилась, перестала возражать против поездки и благословила ее перед отлетом? Мадам де Туа попросту сговорилась с Варламовым и попросила режиссера помочь сделать так, чтобы Мишель никогда не встретилась в Москве со своим возлюбленным. Роль возлюбленного исполнил жених Алевтины, который упорно изображал из себя тупицу, чтобы она разочаровалась в своем Пикассо и как можно быстрее вернулась обратно в Париж. Вот, оказывается, в чем было дело! Как мило! Как раз в духе мадам де Туа – взять и в очередной раз влезть в ее личную жизнь. Сколько раз Мишель пыталась вырваться из-под ее опостылевшей опеки, но тетушка упорно давила на нее властной рукой и пыталась ею манипулировать. Довольно, надоело! Она не марионетка, а живой человек. А ведь у тетки почти получилось! Если бы не Алевтина, Мишель сейчас подлетала бы к Парижу в глубокой уверенности, что Пикассо – это пройденный этап в ее биографии. А после слезно уговаривала бы тетушку ее простить за очередную глупость. Варламов, гениальный режиссер, оригинал, человек-загадка – неплохого помощника выбрала себе тетка, чтобы добиться своего! У них почти получилось, почти… Если бы не Алевтина. Значит, Аля была не в курсе этой грязной аферы. Клим и Варламов ее не посвятили, поэтому встреча с женихом на вернисаже для Али стала самой настоящей неожиданностью. Любопытно, сколько Климу заплатили за эту гнусность? Наверное, неплохо, раз он, очень обеспеченный человек, согласился на такое. Впрочем, неважно. Коли так, пускай какое-то время он побудет настоящим идиотом и примет пару уколов в зад, злорадно подумала Мишель. Но как же теперь ей самой быть, что делать? Радует, что хотя бы жить есть где. Вполне пристойная квартирка, не то что на Котельнической – с тараканами. Нет, все же справедливо она поступила, что отослала женишка Алевтины на вынужденное лечение. Так ему, паршивцу! Клима ей было совсем не жаль, но как понимать поступок Алевтины? Ясно, что подруга вспылила сгоряча, несомненно, вскоре она остынет и объявится! Обязательно объявится. Не тот она человек, чтобы совершать подобные действия. Хотя, в сущности, что Мишель знала о девушке? Только то, что Алевтина – прекрасная актриса и выросла в малообеспеченной неполной семье. А если она не объявится, в самом деле – взяла и улетела в Париж по паспорту Мишель? Решила поиграть в миллионершу и пожить, как аристократка? Не пора ли, пока не поздно, заблокировать кредитные карточки? Хотя и без денег возможно прожить, и весьма неплохо, у Мишель по всей Европе – безлимитный кредит, стоит лишь упомянуть свое имя, и все блага жизни сыплются к ногам как из рога изобилия. Глупости! Мишель разозлилась сама на себя. Алевтина просто обижается, ни к чему ей это все – она вполне обеспечена, и довольно скоро благодаря Варламову ее имя тоже будет у всех на слуху в Европе. Пускай остынет. Завтра Мишель позвонит Але, еще раз все объяснит и получит свои документы обратно.

Мишель взяла с полочки шампунь и намылила волосы. Ей нравился приятный тонкий аромат персика, но это был не ее запах, она предпочитала шампуни с ароматом цитруса, чайного дерева или миндаля. Гель для душа тоже оказался фруктовым, слишком сладким и навязчивым. А если Алевтина всерьез улетела в Европу по ее паспорту и сама Мишель не сможет доказать, что она – настоящая Мишель Ланж? На мгновение у нее закружилась голова, влажная кожа покрылась мурашками. Показалось, что сейчас она навсегда смоет свой природный запах и станет другой женщиной. Она станет Алей! Навсегда. Чужой шампунь, чужая ванна, чужой халат, чужие документы, чужая жизнь… Мишель стало страшно. Она окунулась в ванну с головой, вынырнула. С волос текла мыльная вода на лицо, на губах остался горьковатый привкус шампуня, защипало глаза. Какая дурь лезет в голову! Это же глупо, глупо, глупо… Мишель ополоснула лицо, разогнала ладонями пену и посмотрела на свое отражение. В дрожащей от волнения воде лицо было похоже на авангардную картину. Но это было ее лицо.

Вспомнились выставка и экспозиция «Зеленый апофигей». Картины были написаны хорошо, и Мишель стало жаль, что их написал не ее Пикассо. А если он? Если это были его картины и жених Алевтины просто выдал их за свои? Но куда в этом случае подевался сам Пикассо? Что, если от него попросту избавились? Заманили куда-нибудь и убили?! Мишель зажмурилась и снова опустилась в ванну с головой, вынырнула, закашлялась, нахлебавшись воды. Нет, исключено, тетушка Лиза и Варламов не стали бы совершать наказуемые законом вещи. Зачем, если можно было просто залезть в компьютер Мишель и скинуть Пикассо информацию о том, что Мишель не прилетит вовсе или прилетит, но другим рейсом? Да, именно так все и было. Что же Пикассо подумал, когда не нашел ее в аэропорту? Решил, что она его обманула? Неважно, все можно легко уладить. Решено, в Париж теперь она не вернется, назло тетке, во всяком случае, до тех пор, пока не увидится со своим Пикассо. Завтра же свяжется с ним по Интернету и договорится о встрече. Или нет, к чему ждать до завтра?

Мишель выскользнула из ванной, наскоро вытерлась полотенцем, набросила халатик и кинулась в кабинет, молясь про себя, чтобы вход в компьютер не содержал код. От волнения ее знобило. К счастью, войти в Сеть удалось без проблем. Мишель проверила личный почтовый ящик. Новых писем от Пикассо не приходило, но вся переписка осталась нетронутой, вероятно, тетушка решила оставить все как есть, чтобы не вызвать у племянницы никаких подозрений. Мишель торопливо написала письмо и отправила его на электронный адрес своего друга. Очень скоро письмо вернулось с сообщением, что такого адреса в Сети нет. Ничего не понимая, она повторила попытку, и опять безуспешно – письмо вернулось. На форуме ее сайта пользователь Пикассо тоже больше не числился, и все попытки связаться с ним через личные сообщения потерпели фиаско. Пикассо исчез, растворился, порвал с ней все контакты.

Мишель выключила компьютер. Пошатываясь, доплелась до дивана в гостиной и упала на подушки. Плакать, думать, анализировать у нее больше не было сил, нужно было поспать, хоть немного, чтобы на свежую голову все заново обдумать, взвесить и понять, как ей поступать дальше. Сон не шел. Так бывало не раз. Проклятая бессонница мучила ее с восемнадцати лет на фоне нервных потрясений или перевозбуждения. Невыносимое состояние, когда дико хочется спать, но невозможно уснуть и отключить мозги. И мысли лезут в голову нехорошие, все больше о смерти, и вздрагиваешь от каждого шороха, и сердце стучит в груди как сумасшедшее, а к утру все болит, голова ничего не соображает, накатывают безысходность и тоска, жить не хочется. Ей нужно снотворное, срочно, немедленно!

Снотворное нашлось в коробке с лекарствами на кухне. Она запила таблетку водой и вновь вернулась в гостиную. Очень скоро тело налилось свинцом, голова приятно закружилась, веки отяжелели, яркими вспышками стремительно промелькнули в памяти события сегодняшнего сумасшедшего дня, и она провалилась в сон.

Она проснулась после полудня, уставшая, разбитая, с ощущением, словно и не спала вовсе. В воздухе витал еле уловимый неприятный запах. Мишель поморщилась, распахнула окно и вновь вернулась на диван. В утреннем свете комната казалась незнакомой и какой-то другой. Что-то переменилось, как будто, пока она спала, кто-то побывал в квартире. Возможно, ночью заходила Алевтина? Заехала за вещами, тихо собрала их и опять уехала? Или не уехала? Мишель бросилась в спальню. Комната была пуста, но вчера она переодевалась здесь и видела, что постель разобрана, а сейчас – аккуратно застелена. Вещи, которые она вчера сняла и бросила как попало, теперь висели рядом с кроватью на стуле. Значит, в квартире кто-то был, пока она спала! Неужели Аля? А она все на свете проспала! Мишель взволнованно походила по комнате и, превозмогая неловкость, распахнула шкаф. Все вешалки и полки были заняты мужскими и женскими вещами, но понять, взяла ли что-то с собой Алевтина или нет, Мишель не могла.

Мишель еще раз осмотрелась и предположила, что у Алевтины с Климом могла быть горничная. Наверняка у горничной имелся ключ. Она вошла, прибрала квартиру и ушла. Но почему тогда на кухне все осталось как есть? В раковине появилась грязная чашка, а вчера ее не было. Сахарница на столе. Горничная выпила чаю, но не вымыла за собой чашку? Старалась не шуметь? Ерунда какая-то!

Пора звонить Алевтине, решила Мишель, ждать ее звонка глупо. Глупым теперь казалось все – и застеленная кровать, и дурная горничная, и поездка в Москву. Она поискала сотовый, вспомнила, что вчера оставила его в кабинете, и направилась туда. Дверь в кабинет открылась лишь на треть, словно кто-то подпирал ее изнутри, и в нос ударил неприятный тошнотворный запах.

– Аля… – тихо позвала Мишель, отпустила ручку… дверь плавно закрылась, сердце в груди гулко стукнуло. – Аля, – еще раз позвала девушка, но в кабинете стояла тишина. – Кто тут? – хрипло спросила Мишель.

Ответа не последовало. В кабинете зазвонил сотовый Алевтины – звонок пронзил тишину, и сердце Мишель снова гулко стукнуло. Стало тихо. На мгновение. Зазвонил телефон в гостиной. Он звонил и звонил, а Мишель все стояла, не в силах пошевелиться, и смотрела на закрытую дверь. Страх парализовал ее, страшно было даже дышать. Телефон в гостиной на миг умолк и ожил вновь спустя минуту. Мишель глубоко вдохнула и, не отрывая взгляда от двери в кабинет, вернулась в комнату и взяла трубку.

– Алевтина! Алевтина Ивановна, это Мамонов! – проорали на том конце. – Так как? Решились, надеюсь?!

– Простите? – откашлялась Мишель.

– Нет, это вы меня простите! – снова проорал мужик, и от крика у Мишель зазвенело в ушах. – Наверное, побеспокоил! Извиняюсь. Никак приболели? Звоню, звоню, а вы трубку не берете, и голос у вас какой-то сиплый.

– Немного простудилась, – вновь откашлялась Мишель.

– Весна, матушка. Погоды нынче стоят смурные, авитаминоз опять же, – громогласно заржали на том конце. – Ну чего? Роль-то словно для вас написана, – в трубке повисла тишина, прерывающаяся кряхтением и сопением. Мишель молчала. – Ответ бы надо сейчас получить, – поторопил ее мужик. – Уйдет роль. У меня несколько актрис ее выклянчивают. Проходу не дают. Замумукался я уже, как мумрик.

– Мумрик? – удивленно переспросила Мишель. В ответ собеседник снова громогласно заржал. – Хорошо, я согласна, – отчеканила она, с трудом понимая, что же она делает.

– Во! Другой разговор. Завтра к девяти приезжайте. Ждем-с.

– Куда? – спросила Мишель.

– Ты, мать, часом не головой ли простудилась? На «Мосфильм», куда же еще! – возмутился мужик по фамилии Мамонов и от эмоций даже перешел на «ты».

– Ах да, конечно, благодарю. А… – Мишель хотела еще что-то спросить, но Мамонов уже отсоединился.

Она положила трубку.

– Я – подруга Алевтины. Если вы сейчас же не выйдете из кабинета, я звоню в полицию! – крикнула девушка, теряя самообладание. – Слышите!

В кабинете по-прежнему стояла тишина. Она на цыпочках подошла к двери, прислушалась и с силой толкнула дверь плечом – на полу, облокотившись спиной о дверь, полулежала незнакомая женщина в кружевном переднике и желтых резиновых перчатках и смотрела на Мишель стеклянными пустыми глазами – она была мертва. Мертва отвратительно и ужасно. Лицо обезобразила гримаса смерти… Комната закружилась. Стало душно и мутно. Холодная волна ужаса пробежала по позвоночнику. Она спала в одной квартире с трупом! Труп лежал в кабинете, пока Мишель бродила по квартире. Труп находился рядом, пока она переодевалась в спальне. И запах, невыносимый запах смерти витал все это время в воздухе…

Мишель попятилась, вылетела из кабинета, забегала по комнатам, как слепая, спотыкаясь о мебель. Страх – он был везде: под диваном, под креслами, за телевизором, в углах и шкафах. Воздух загустел, квартира сузилась до размеров спичечного коробка, стало тесно, страх давил со всех сторон, мешал дышать и думать. Мишель распахнула окно в комнате. От сквозняка с шумом захлопнулась дверь в кабинет. Сердце оборвалось и провалилось куда-то в желудок, дыхание остановилось. Мишель жадно схватила воздух ртом, пронзительно закричала и бросилась в прихожую.

Она опомнилась на улице, рядом с яркой витриной какого-то магазина, и озадаченно оглядела себя. На ногах – чужие спортивные тапочки, белые, в руках оранжевая сумка и поношенное драповое пальто, пропахшее лекарством и еще чем-то неприятным, несвежим, сальным. Мишель брезгливо повертела пальто и с ужасом отбросила от себя, словно обожгла ладони. Эта вещь не могла принадлежать Алевтине или Климу, значит, она принадлежала трупу – вернее, женщине, которая в данную минуту лежала мертвой в кабинете. Женщина лежала в кабинете, а ее пальто – в луже на тротуаре. Подобное положение вещей казалось ужасным: пальто мертвой женщины в весенней луже. Мишель подняла его и стряхнула воду. Из уважения к умершей женщине. На улице тем временем в короткой юбочке и легком топе ей стало прохладно. Мишель глубоко вздохнула, надела пальто и словно утонула в нем. Оно оказалось ей велико размеров на пять, но, к счастью, не промокло насквозь, ей стало заметно теплее. В кармане что-то звякнуло. Несколько монеток и узкая алюминиевая коробочка с незнакомым лекарством: валидол. Вероятно, женщина умерла от сердечного приступа, потому что как раз этой маленькой коробочки у нее под рукой не оказалось. Царствие ей небесное, про себя произнесла Мишель и, деловито подвернув рукава и поправив воротничок, повернулась к витрине. Оценив свой внешний вид, мадемуазель Ланж пришла к выводу, что теперь знает наверняка смысл загадочного слова «мумрик». И этот самый мумрик, который в данную минуту таращился на нее из витрины магазина, совершенно замумукался, потому что, прилетев в Москву, определенно лоханулся и обалдел. И теперь мумрику следовало немедленно что-то придумать, пока не отыщется Аля, потому что в квартиру с трупом мумрик возвращаться был не намерен, а звонить в полицию боялся.

Из магазина вышел мужик в темной униформе с рябым лицом, судя по внешнему виду – охранник.

– Что встала?! Пошла отсюда! Не фига мне тут клиентов отпугивать. – Мишель не сразу поняла, что обращается он именно к ней, а когда поняла, временно онемела от подобной неслыханной наглости. Никто и никогда не смел разговаривать с ней подобным образом.

– Галантерейное обхождение, черт возьми, у вас тут, я погляжу! – гордо вскинув голову, Мишель окинула суровым взглядом охранника. – Не по чину берешь, наглец! А ну, хозяина зови немедля! И не искушай меня без нужды! – рявкнула Мишель, с удивлением отметив, что из нее вдруг полезли цитаты из Салтыкова-Щедрина, Гоголя и других русских классиков. На этот раз от неслыханной наглости онемел охранник, когда понял, что обращаются именно к нему. Правда, ненадолго.

– Да кто ты такая, чтобы мне тут указывать? – «отмер» он и стал надвигаться на нее. Выражение его лица Мишель не понравилось.

– Я – мумрик! – прорычала девушка и как-то нехорошо усмехнулась. Можно было, конечно, продолжать выступать за свои права и отстаивать гражданскую позицию, но…

– Мумрик? – оторопел охранник, остановился и почему-то отступил на пару шагов назад.

– Да, – кивнула мадемуазель Ланж, развернулась и пошла прочь. Мишель уже скрылась из виду, а охранник все стоял и ошарашенно смотрел девушке вслед.

Из дверей магазина выплыла сонная продавщица с мелкой «химией», с сигаретой в зубах и кокетливо толкнула охранника в плечо кулаком, требуя внимания и зажигалки. Охранник машинально достал свой «Крикет», зажег и сунул под нос женщине. Она прикурила, выдула дым и туманно посмотрела на мужчину.

– Федь, как ты ее отфутболил грамотно, – похвалила она. – Шляются тут, понимаешь, непонятно кто.

– Она – мумрик, – глядя куда-то вдаль, задумчиво сказал Федя.

– Да что ты говоришь, надо же! Никогда бы не подумала, – озадаченно покачала кучерявой головой продавщица и тоже задумчиво посмотрела куда-то вдаль.

* * *

Мишель завернула в ближайший дворик, уселась на лавку и решила произвести ревизию кошелька Алевтины, чтобы выяснить свои финансовые возможности. Вчера в такси она расплатилась своими деньгами, которые остались в кармане, а в кошелек так и не заглянула: было неловко и неприятно, но сейчас другого выхода у нее просто не было. В кошельке нашелся календарик на 2005 год, проездной, медицинская страховка, какие-то жалкие двести долларов и две сомнительные бумажки достоинством в тысячу и пятьсот рублей. Мишель было опечалилась, но тут наткнулась на кредитную карточку и радостно пропела французский гимн. Теперь она могла легко снять гостиницу по паспорту Алевтины, расплатиться кредиткой и жить в свое удовольствие, пока девушка не вернется. Теперь она могла делать все, что душе угодно, например, купить себе новый сотовый телефон, потому что телефон Алевтины остался в кабинете, приобрести приличную одежду, перекусить и подумать, как ей отыскать Пикассо. Полная радужных надежд, Мишель покинула тихий дворик и вышла на оживленную улицу. «Нет положения, из которого невозможно было бы найти выход», – счастливо подумала она, пытаясь затолкать пальто в урну рядом с магазинчиком модной одежды. Через час Мишель вышла из магазина, осторожно огляделась по сторонам, выдернула из урны пальто, нацепила на себя и уныло поплелась по улице, хмуро читая вывески на зданиях и пытаясь отыскать какой-нибудь банк, где можно было бы разменять валюту. В руке она держала пакет с париком из длинных вьющихся каштановых волос – это было единственное, на что ей хватило денег. Вернее, правдой это было только отчасти – кредитка Алевтины имела почти нулевой баланс, но безналичных денег хватило бы на простенькую куртку или свитер. Хватило бы, но когда ее в магазине поставили перед выбором, она растерялась и почему-то купила парик. Зачем ей парик? Ну зачем, спрашивается, ей парик?! И где можно обменять доллары?

Она поравнялась с остановкой. Подошел трамвай. Мишель вдруг подхватили неожиданно взбесившиеся российские граждане и внесли ее в двери. Собственно, она не собиралась никуда ехать, но на ее робкие попытки возразить никто почему-то не отреагировал. Двери закрылись. Трамвай тронулся. Она оказалась зажата на задней площадке в углу.

– Кто пакет с мочалкой потерял? – строго поинтересовались из плотной толпы. – Мочалка чья, спрашиваю? – повторили вопрос.

– А как она выглядит? – лениво поинтересовался один из пассажиров, невысокий мужичонка в белой панамке и сером двубортном пиджаке.

– А тебе-то что? – возмутилась женщина с пышным бюстом и авоськой в руках.

– Как – что? Может, это моя мочалка, – в ответ возмутился мужик.

– Как же, поверили мы тебе, – ядовито заметила женщина. – Ишь, умник нашелся!

– А что вы обзываетесь? – пошел в наступление пассажир. – Я, может, в бани еду, Сандуновские.

– Так ты на этом трамвае до Сандунов не доедешь, парень, – обеспокоенно заявил сухощавый старичок, болтающийся на поручне, как осенний лист на ветру.

– Енто да, – авторитетно подтвердила радостная из себя старушка в платочке, которой посчастливилось занять свободное местечко. – Тебе, милок, в другую сторону надоть. А лучше ехай на метре.

– Да при чем тут, мамаша, Сандуны? – вспыхнул мужик. – И вовсе я не в Сандуны еду!

– Что ж тода голову людям морочишь? – осерчала старушка и треснула мужика по коленке сумкой. Пассажиры оживились и приготовились к скандалу – мужик покраснел, как помидор, насупился, но промолчал. Пассажиры разочарованно вздохнули.

– Последний раз спрашиваю: кто мочалку потерял? – строго поинтересовались из толпы.

– Что вы пристали со своей мочалкой! – раздраженно воскликнула дамочка с хвостиком на макушке.

– Так не моя она! – возмутились из толпы.

– А чья? Да, чья? Действительно, чья? – не на шутку встревожились граждане.

– Мочалка – вот этой мочалки, – хмыкнул молодой крепкий парень в бейсболке и ткнул пальцем в Мишель.

– Точно, ее, – подтвердил один из пассажиров со скользким лицом, – она с этим пакетом на остановке стояла. Что же вы, гражданочка, в несознанку ушли? Нехорошо.

Граждане в трамвае, как по команде, обернулись к Мишель и с возмущением и укором уставились на девушку. Мишель, которая тихо хихикала, наблюдая за происходящим, замерла и растерянно захлопала глазами. Над головами проплыл пакет с ее париком и был торжественно всунут ей в руки. Пассажиры напряженно наблюдали за ее реакцией и чего-то ждали. Мишель достала парик из пакета, водрузила себе на голову и мило улыбнулась.

– Извините, пожалуйста. Не подскажете, как мне до районной психиатрической больницы добраться? – ласково спросила она, и граждане в трамвае тут же потеряли к ней интерес и с увлечением погрузились в чтение книг и газет. Мишель пожала плечами и направилась к выходу. Пассажиры мигом расступились, поприжались к стеночкам и дипломатично пропустили ее к дверям.

Она выпорхнула на свежий воздух и вдохнула полной грудью. На улице было гораздо лучше, чем в душном, провонявшем потом трамвае, но в целом поездка ей понравилась. Познавательная получилась поездка! Теперь она знала, как пахнет большинство простых москвичей, не имеющих личного автотранспорта. Впрочем, сейчас она и сама пахла не лучше, и совсем не потому, что не имела личного автотранспорта. Случилась еще одна неприятность – в трамвае она ухитрилась порвать чулок. Белым спортивным тапочкам тоже не посчастливилось: по меньшей мере, человек пять вытерли о них ноги.

Мишель плотнее завернулась в пальто и огляделась. Оказалось, вышла она на удивление удачно: рядом с остановкой располагался салон сотовой связи и пункт обмена валют. Разменяв доллары, она приобрела в целях экономии недорогой контракт и примитивный «стыдный» телефон, но вышла на улицу несколько озадаченной. Почему за контракт и телефон, которые стоили всего 230 каких-то мистических условных единиц, с нее потребовали шесть тысяч шестьсот сорок семь рублей, она понять так и не смогла. В результате непредвиденных трат ее бюджет теперь равнялся шестистам тридцати трем рублям. Можно ли снять гостиницу на эти средства, Мишель себе не представляла и очень надеялась, что у нее получится дозвониться до Алевтины раньше, чем вопрос о проживании станет для нее насущной необходимостью.

«Абонент не отвечает или временно недоступен. Попробуйте позвонить позднее», – сообщил ей механический женский голос, когда Мишель набрала свой номер мобильного. Она упрямо набрала номер еще раз. «Абонент не отвечает или временно недоступен. Попробуйте позвонить позднее», – повторил все тот же голос.

– Каналья! – закричала Мишель и зашвырнула телефон в кусты.

– Ты че, дура? – из кустов показалась красная удивленная физиономия бомжеватого мужика. В одной руке он держал ее сотовый, другой – потирал макушку.

– Да! Где тут у вас районный сумасшедший дом? – зло спросила Мишель. Шутка в трамвае оказалась актуальной – ей и впрямь нужно было в клинику для душевнобольных.

– Да на, забери. Что расшумелась-то, – фыркнул красномордый, доскакал до нее бодрой трусцой, сунул телефон в ее руку и так же бодро ускакал обратно в кусты.

«Либо я сошла с ума, либо все вокруг сумасшедшие», – решила мадемуазель Ланж и поправила съехавший набок парик. Идиотскую обновку снимать не хотелось, погода испортилась, похолодало, ветер пронимал до костей, а в парике было намного теплее и уши не мерзли. Захотелось есть.

Она подошла к небольшому стеклянному магазинчику с фруктами, оценила ассортимент и попросила продавщицу взвесить килограмм апельсинов.

– О! Анекдот про апельсины хочешь расскажу? – набирая в пакет цитрусовые, радостно предложила продавщица. «Не хочу», – хотела сказать Мишель, но продавщица уже начала: – Приходит, значит, Чебурашка в магазин и спрашивает у продавца: «У вас писины есть?» – продавщица хохотнула и продолжила: – А тот, типа, морду скукожил, в смысле, продавец, и говорит – неа. Чебурашка, значит, ушел. А потом опять пришел и спрашивает: «А у вас писины есть?» Тот – неа. Чебурашка, короче, опять ушел и вернулся. И ходил так, и ходил. Ваще, короче, достал. И продавец офигел и говорит: вернешься, типа, гвоздями прибью. И тут, прикинь, Чебурашка опять пришел!

– И продавец его прибил, – раздраженно закончила за продавщицу Мишель.

– Неа: Чебурашка сначала спросил, есть ли у продавца гвозди. Прикинь! – заржала продавщица.

– Я тоже хочу спросить, есть ли у вас гвозди?! – рявкнула Мишель.

– Неа. А зачем? – удивленно моргнула продавщица.

– Тогда будьте любезны, взвесьте мне наконец мои апельсины, – потребовала Мишель.

– 33 рубля, – обиженно буркнула продавщица, забрала деньги и бросила пакет с апельсинами в лицо Мишель.

Мишель вернулась к кустам, достала из пакета апельсин и, поддавшись неясному порыву, прижала его к щеке. Фрукт был прохладный, гладкий, круглый и совершенный. Нежный аромат успокаивал. Она стояла, прижимала к щеке апельсин и видела себя со стороны. В кучерявом парике, рваном чулке, чужих тапочках, в пальто от покойницы и с апельсином. Мир вокруг, похожий на сюр с чередой нелепых событий и персонажей, всосал ее в себя. Судя по тому, что совершенно никто не обращал на нее внимания, в этот мир она вписывалась гармонично. Есть захотелось сильнее. Легко расправившись с красивым и совершенным апельсином, она вытерла руки о пальто и крикнула в кусты:

– Эй, милейший, я ведь серьезно спрашивала! Будьте любезны, подскажите, как мне добраться до психиатрической больницы номер один?

– Один, один, совсем один, – печально пропели ей из кустов.

– Идиот! – в ответ пропела Мишель.

– Кто бы говорил! – с усмешкой отозвались из кустов.

– До свиданья, – вежливо простилась она – дальнейшая дискуссия была бесполезна.

– До скорой встречи, Алиса, – шутливо ответили ей из кустов.

Мишель на секунду замерла. Все верно, сейчас она была Алисой, маленькой Алисой, которая попала в другой мир и потерялась. Она грустно улыбнулась и вышла к дороге, чтобы остановить такси: нужно же ей было как-то добраться до этой злосчастной психиатрической больницы, местоположение которой никто не желал ей сообщать, и порадовать Клима замечательной новостью, что в его квартире теперь проживает не только он, но еще и труп неизвестной женщины. И потом, жених Алевтины хоть и находился на вынужденном лечении в психиатрической клинике, но был пока единственным нормальным человеком из всех, с кем ей посчастливилось пообщаться в Москве. Даже Алевтина – и та сошла с ума. Иначе как еще можно трактовать ее поступок?

Очень скоро за двести рублей ее согласились доставить по нужному адресу, но в больнице ее ждало еще одно разочарование. К Климу ее не пустили. Она вышла на улицу, покачивая пакетом с цитрусовыми. В кошельке осталось четыреста рублей, и было очевидно, что за эти деньги снять гостиницу не получится. Положение было совершенно безвыходным. Вернее, выход был. Нужно было всего лишь каким-то образом найти дополнительные ключи от квартиры на Котельнической и перебраться туда. Вариант казался замечательным, если бы не одно «но»: где взять эти дополнительные ключи, она понятия не имела, напрочь забыла номер арендованной квартиры, потому что записала его в еженедельнике, а еженедельник остался в сумке, и лишь приблизительно представляла себе этаж.

Мишель достала мобильный и снова набрала свой номер: «Абонент не отвечает или временно недоступен. Попробуйте позвонить позднее», – сообщил ей механический женский голос.

– Где же ты, Аля? – жалобно завыла она, выронив пакет из руки. Оранжевые апельсины раскатились в разные стороны по серому грязному асфальту, и она уселась на тротуар, как раз на один из цитрусовых. – Д-д-девочка на шаре… – всхлипнула Мишель и вытащила из-под попы сплющенный апельсин. – Я разыщу тебя, Пикассо, обязательно разыщу…

Один из прохожих остановился, с ухмылкой наблюдая за ней. Никаких попыток помочь девушке гражданин не предпринимал и явно потешался. Мадемуазель Ланж прицелилась и запустила апельсином в сторону нахала. Оранжевая лепешка просвистела рядом с ухом любопытствующего гражданина, и ехидную улыбочку с его лица как ветром сдуло. Он покрутил пальцем у виска и показал Мишель кулак. Мадемуазель Ланж тут же потянулась к другому апельсину, подбросила его в руке, снова прицелилась… Тут же как ветром сдуло и самого гражданина. Мишель хихикнула, поднялась, отряхнула пальто и огляделась, прикидывая в уме, какую бы бяку еще сделать: оказалось, что кидаться апельсинами в прохожих – очень увлекательное занятие. Тем более что кидалась вроде бы и не она вовсе… а Алевтина Сорокина, чей паспорт лежал у Мишель в сумке. И даже если ее сейчас заберут за хулиганство в полицию и составят протокол, в нем будет фигурировать не ее имя, а имя Алевтины. – «Admirable!»[8] – пропела девушка, повернулась вокруг своей оси и, как метательница ядер, запулила фруктом в витрину продуктового магазина. К глубокому разочарованию Мишель, витрина не разбилась. Француженка пожала плечами и побрела в сторону троллейбусной остановки – поездки в общественном транспорте, как выяснилось, тоже доставляли ей исключительное удовольствие. Впрочем, цель у мадемуазель Ланж была иной: в голове ее наконец созрел новый план действий, и ей срочно нужно было попасть на Гоголевский, 10.

* * *

У галереи, в прилегающем дворике, она стянула парик и рваные чулки, затолкала все в сумку, сняла пальто, взъерошила волосы и вошла внутрь. До закрытия оставалось пять минут, но вернисаж покинули еще не все: за столом, похожем на школьную парту, сидели трое сильно подвыпивших мужчин, которые, перебивая друг друга, увлеченно о чем-то спорили и активно приглядывались к пластиковым стаканчикам. В одном из мужчин Мишель узнала художника, с которым она познакомилась в прошлый свой визит в галерею и с которым долго дискутировала о новейших тенденциях в современном изобразительном искусстве. Мужика звали Кузьмой Ивановичем, он был похож на добродушного медведя, носил пышную бороду, гимнастерку, вельветовые штаны и армейские ботинки. Мишель подошла ближе, покашляла в кулачок, чтобы привлечь к себе внимание, и поздоровалась. Мужики, как по команде, уставились на нее.

– Ого, знакомые все лица, – с легким удивлением воскликнул бородатый.

– Простите. Я ищу одного человека, художника. Возможно, вы сможете мне помочь. Больше мне не к кому обратиться, – объяснила Мишель.

– Не к кому, говоришь? Садись тогда, выпей, погрейся, по ходу дела все расскажешь. – Кузьма указал на свободный стул и обратился к товарищам: – Познакомьтесь, это Мишель Ланж, выпускница Сорбонны, искусствовед. Недавно из Парижа. Изучает, вот, русскую культуру у нас, здесь. – Все одобрительно загудели и оживились. Мишель села. Удивляло, что совершенно никто не обратил внимания на ее внешний вид. – Это Ван Ваныч, художник-пейзажист, – представил Кузьма одного своего друга: худосочного кучерявого очкарика с нездоровым румянцем на скулах. – А это Константин Мазин, – представил Кузьма второго товарища, красивого блондина с длинными спутанными волосами. – Он тоже художник – сюрреалист. Талант! Гений! Сегодня квасим в его честь, завтра он здесь выставляется, – доложил Кузьма и хлопнул ручищей по плечу разомлевшего от похвалы Мазина.

– И как там? В Париже? – лениво спросил Мазин, так же лениво достал из-под стола темно-зеленую бутылку с яркой этикеткой, плеснул в чистый стаканчик рубиновой жидкости, поставил его перед Мишель, затем разлил напиток по остальным стаканам.

– О, покорно благодарю, от вина не откажусь. А в Париже все по-прежнему. – Мишель схватила стаканчик, сделала большой глоток, вытаращила глаза и закашлялась: такой липкой мерзости она в жизни еще не пробовала. Художники тоже выпили. Мазин крякнул и занюхал вино кончиком своих волос. – Какой… необычный вкус, – криво улыбнулась девушка, с ужасом глядя на Мазина, который снова лениво потянулся к бутылке, чтобы разлить вино по стаканчикам.

– «Массандра», крымский портвейн – вещь, – с гордостью сообщил Кузьма и добавил: – Пей до дна, подружка, скоро привыкнешь.

Отказываться было неловко, тем более что художники уже протягивали мадемуазель Ланж свои стаканчики для чоканья. Она зажмурилась, выпила все до дна, выдохнула и поставила стаканчик на стол.

– Ну как? – спросил Мазин.

– Хорошо, – пискнула Мишель.

– Наш человек, – одобрительно крякнул Кузьма и пригладил бороду.

– Хочу написать ваш портрет, – пьяно влез Ван Ваныч, самый нетрезвый из всех. – Попозируете мне, мадемуазель?

– С огромным удовольствием, только вы же пейзажист, – хихикнула француженка, чувствуя, как по телу разливается приятное тепло и кружится голова: портвейн, выпитый на голодный желудок, тут же всосался в кровь. И Мишель вдруг почувствовала себя так уютно здесь, в кругу этих странноватых пьяненьких художников, что ей захотелось остаться в галерее навсегда.

– Да, пейзажист, и горжусь этим, – подтвердил Ван Ваныч и тоже хихикнул.

– Пей-за-жист, – с расстановкой произнесла Мишель, протянула свой стаканчик Мазину и громко захохотала: ей почему-то стало невероятно весело. Мазин разлил портвейн по стаканам. Мадемуазель Ланж тут же выпила все до дна и облизала губы. Голова закружилась сильнее.

Художники тоже выпили.

– В какой вы гостинице остановились? – не унимался Ван Ваныч. – Я напишу вас в окружении русских берез.

– О-о-о, буду весьма рада! Только… я проживаю не в гостинице. В данный момент я вообще нигде не живу, я потерялась, – развела руки в стороны Мишель. На этот раз почему-то стало невероятно весело художникам, и они загоготали на всю галерею.

Мазин разлил остатки портвейна по стаканам и поставил пустую бутылку под стол. Снова выпили.

– Вы надолго приехали? – кокетливо спросил Мазин, накручивая волосы на палец. Мишель томно скосила на него глаза и неопределенно пожала плечами, раскачиваясь на стуле с глупой улыбкой на лице. – Так какого художника вы разыскиваете?

Мадемуазель Ланж на секунду задумалась, обернулась, ткнула пальцем в сторону экспозиции «Зеленый апофигей», промычала что-то нечленораздельное, сползла со стула на пол и… отключилась.

– Красиво ушла, впечатляет, – озадаченно глядя на пребывающую в «нирване» девушку, философски изрек Мазин. – Хм… она без чулок, – добавил Константин задумчиво. – Мне казалось, что француженки чулки в обязательном порядке должны носить.

– Пора! – игнорируя замечание друга, посмотрев на часы, деловито сказал Кузьма и встал. Товарищи тоже поднялись.

– А с мадемуазелью что делать будем? – забеспокоился Мазин. – Француженка все-таки, ни какое-нибудь говно. Жалко… Но ко мне ее нельзя! – тут же торопливо добавил он. – У меня сегодня… Э…

– А у меня мама, – уныло сообщил Ван Ваныч.

– Я вам тоже не гостиница, – буркнул Кузьма. – Тут осмыслить все как следует надо.

Товарищи снова уселись за стол и некоторое время молча и напряженно размышляли, что делать с дамой, которая мирно спала на полу вернисажа.

– Подозреваю, что она из-за картин с лягушками приперлась, – наконец подал голос Кузьма. – Видно, тот чувак, который себя за Конюхова выдавал, ее тоже развел. И теперь она правду ищет и настоящего автора картин. Предлагаю оказать мадемуазель Ланж всяческое содействие в поисках истины и проводить, так сказать… до нужной двери. Кто-нибудь адрес Мецената знает?

– Какой же ты умный мужик, Кузьмич! – возбужденно подскочил на стуле Мазин, радостно кивнул и опрометью бросился на улицу ловить такси. Кузьма взвалил на плечо бесчувственное тело выпускницы Сорбонны и, тяжело ступая, покинул галерею. Ван Ваныч потрусил следом, как оруженосец, прихватив с пола сумку и пальто мадемуазель Ланж. По дороге купили ящик «Советского» полусладкого и ананас. Зачем именно ананас – никто точно не знал.

«Если вы проснулись в состоянии жесточайшего похмелья в чужой квартире…» – кажется, примерно так начинается роман английского писателя Тибора Фишера «Философы с большой дороги». Мишель почему-то сразу вспомнила этот роман, как только открыла глаза. Открыла – и тут же зажмурилась от ужаса. В голове громко звонили колокола, перебивая набат всех церквей Парижа. Тело болело так, словно она только что упала с Эйфелевой башни, причем головой вниз. И брякнулась таким образом, похоже, она одна. На грязном полу в рядок лежали четыре мужика, извергая храпы разной тональности. В троих она с трудом опознала своих вчерашних знакомых художников. Четвертый субъект, в халате, идентификации не поддавался, хотя у мадемуазель Ланж и возникло смутное подозрение, что раньше она где-то видела и этот халат, и его владельца.

– Mon Dieu! Guelle horreur![9] – простонала Мишель. Один из храпов стих, с пола раздалось кряхтенье и сопение, хрустя суставами, поднялась гора в вельветовых штанах и осоловело осмотрелась.

– Ни х… себе! – сказала «гора» озадаченно и пнула ногой спящего Мазина.

– Кузьмич, тут же дамы, – пожурил товарища Мазин, послал Мишель воздушный поцелуй и лениво пополз к бутылке с шампанским, которая стояла на полу под столом.

– Пардон, мадемуазель, – извинился Кузьма Иванович, отвесил поклон и громогласно заржал. Хохот разбудил Ван Ваныча. Пейзажист тихо сел, осмотрелся и тяжко вздохнул. Последним пробудился субъект в халате, и Мишель наконец-то узнала его: этого типа она уже видела на бульваре, как раз перед походом на вернисаж.

Мазин откупорил шампанское, выпил несколько глотков из горлышка и передал бутылку Кузьме.

– Утро горниста, – пошутил Кузьма, запрокинул голову и тоже сделал несколько глотков. Дальше бутылка перешла к Ван Ванычу, а после и к хозяину.

Мишель безучастно наблюдала за опохмелкой художников, сидя на диване, пока бутылку не передали ей. Она молча встала и бросилась из комнаты вон. В коридоре хлопнула дверь туалета.

– Ну и че вы, ваще, ее ко мне притащили? – спросил Меценат, почесывая грудь.

– Нам пора, – живо отреагировал Мазин, товарищи его тут же живо поддержали и засобирались.

Вернулась Мишель, ни слова не говоря, легла на диван и положила на лицо старую газету.

– Это самое… у меня тут, между прочим, не пансион благородных девиц, – испугался Клепа. – Вы ее принесли, вы ее и забирайте с собой на фиг.

– Она на твоих жаб и лягушек запала, – ласково сказал Кузьма. – Поклонница твоя. Аж из самого Парижу ради тебя прилетела.

– Чего?! – выпучил глаза Меценат.

Но ему никто не ответил – друзья уже закрыли за собой дверь, и звук их шагов эхом отозвался в коридоре.

– Ваще не понимаю. Ну че такое-то, – обиделся Клепа, допил шампанское и принялся наводить порядок в своей каморке: последний раз он убирался недели три-четыре тому назад. Но раз уж у него «поклонница аж из самого Парижу», то марку надо держать! Держать нужно марку, раз уж такое дело. Работая веником и выстраивая пустые бутылки в рядок на подоконнике, Клепа то и дело с опаской поглядывал в сторону своего раритетного дивана, где, не подавая признаков жизни, лежала подданная Франции с красивым именем Мишель, и уговаривал себя, что это не очередной глюк. Но как он себя ни уговаривал, успокоиться не мог и чувствовал: во всем, что с ним происходит, кроется какой-то подвох. Француженка пошевелилась, издала какой-то странный звук и со стоном перевернулась на бок. Меценат выронил веник и прислушался: странный звук был очень похож на лягушачье кваканье. Да и одета французская подданная была подозрительно: в зеленый топ и юбку. И вдруг Мецената осенило.

– Лягушка!!! – закричал Клепа на всю комнату, тыча пальцем в сторону Мишель. – Лягушка французская!!! Сгинь, сгинь, нечисть!!!

Мадемуазель Ланж села и ошарашенно уставилась на Клепу. Меценат трясся всем телом и безумными глазами смотрел на девушку. Мишель тяжело вздохнула и ласково поинтересовалась:

– Где у вас телефон?

Часть вторая

Глава 1

Ошибка режиссера

Сегодня в доме в стиле «Иль де Франс» Варламов впервые чувствовал себя чужим.

– Объяснитесь! – нервно стуча ноготками по полированной столешнице, холодно потребовала Елизавета Павловна. В кабинете пахло сердечными каплями и табаком. Она сидела в кресле, за массивным столом, осунувшаяся, бледная, постаревшая.

– Я сам, голубушка, в растерянности, – развел руками режиссер и прошелся по кабинету. Звук его шагов мягко потонул в ворсе ковра. – Последний раз Мишель позвонила мне из аэропорта, сказала, что все прошло отлично, документы и билет на самолет у нее и первым же рейсом она вылетает в Париж. Но, вероятно, что-то произошло… Я не понимаю… Ничего не понимаю…

– Таможня могла ее задержать? – сухо спросила Елизавета Павловна, потянулась к пачке с сигаретами, закурила, сделала затяжку и отложила сигарету в пепельницу.

– Нет, я уже проверил, – сказал Варламов, наблюдая, как тонкий дымок поднимается из пепельницы к потолку. – Ни на один из рейсов в Париж она не регистрировалась и границу не пересекала.

– Я же говорила вам, что следует поставить ее в известность относительно Клима! Девчонка просто-напросто решила вас наказать за этот глупый экспромт. Как это было самонадеянно с вашей стороны, голубчик, не посвятить Алевтину в то, что возлюбленный Мишель окажется подсадной уткой, да к тому же – ее женихом. C’est très grossier chez vous![10] – гневно воскликнула Елизавета Павловна и отодвинула пепельницу с дымящейся сигаретой.

– Глупо? – Варламов зло усмехнулся и неприятно хрустнул суставами пальцев. – Не следует с таким убеждением рассуждать о тех вещах, в которых вы, глубокоуважаемая Елизавета Павловна, не компетентны. Все должно было пройти естественно. Никакой фальши. Алевтине нужен был последний толчок, чтобы сыграть эту роль до конца. Я боялся, что она откажется в последний момент. Элемент неожиданности и шок должны были подстегнуть и сломить окончательно ее внутреннее сопротивление.

– Прекратите! Вы рассуждаете как сумасшедший! Я боюсь вас, Варламов! – Елизавета Павловна на мгновение запнулась, посмотрела на режиссера с ужасом и закричала: – Подите вон! Оставьте меня одну! Я не могу больше вас видеть!

– Прекратите истерику! – крикнул он, и в кабинете стало тихо, лишь старинные часы на столе неспешно отбивали свой ритм. – Подобный номер у вас не пройдет, душа моя сердечная. Это была ваша идея: проучить Мишель таким диким способом, – сказал Иван Аркадьевич и сел в кресло. – Я лишь исполнил вашу волю и взял на себя организацию. Позвольте напомнить, голубушка, что я попытался вас отговорить от подобного шага. Вполне достаточно было выставки, но вы решили пойти дальше. Уцепились за феноменальное сходство вашей племянницы и Алевтины. Так что не следует делать из меня козла отпущения. Я этого не потерплю даже от вас.

– Простите… – Пальцы Елизаветы Павловны вновь нервно пробежались по столешнице, словно по клавишам фортепьяно. Она не выдержала его взгляда и опустила глаза. – Вы правы, Иван Аркадьевич. Как всегда, правы. Но девочка должна была понять, что она не одна в этом мире. Если бы Алевтина прилетела в Париж вместо Мишель и на время заняла ее место, то на мою племянницу это подействовало бы как ушат холодной воды. Я уже дала указание слугам, чтобы меня не подзывали к телефону. Я заплатила знакомому журналисту, чтобы дал ряд статей с фотографиями о нашей безоблачной жизни. Придумала, что сказать, если позвонят из французского посольства в Москве. Жестоко? Возможно. Но это должно было подействовать. Девочке давно пора понять, что она – не пупок земли!

– Пуп, – машинально поправил Варламов и, не сдержавшись, чуть заметно улыбнулся, так странно прозвучало слово «пупок» из уст этой светской пожилой женщины.

– Пусть будет пуп, но она вернулась бы другим человеком. Вы себе представить не можете, как сложно мне было решиться на подобный шаг. И все сорвалось. Почему? Возможно, вы предложили Алевтине недостаточно денег?

– Алевтина никогда не пошла бы на это ради денег, – резко возразил Варламов. – Она согласилась на эту авантюру ради Клима, его трудного положения в бизнесе и ради самой Мишель. Мне очень долго пришлось уговаривать ее и давить на девушку психологически. Очень долго! Я объяснил ей, что для Мишель этот урок пойдет во благо.

– Скажите, Варламов, как вы просчитали, что Мишель позвонит Алевтине? Откуда вы могли это заранее знать? Не понимаю! Откуда?

– Кто вам сказал, душа моя, что я об этом знал? Считайте, что это тоже был экспромт, – Варламов улыбнулся и в упор посмотрел на Елизавету Павловну. Мадам де Туа взглянула режиссеру в глаза и мысленно перекрестилась. «А ведь верно говорят, что Варламов сумасшедший, – подумала Елизавета Павловна. – Дьявольски умный, гениальный, но сумасшедший. Как же я раньше этого не замечала?»

– Все вы знали, – мрачно сказала она.

– Полноте, Елизавета Павловна, не надо подозревать меня во всех тяжких грехах, – натянуто рассмеялся Варламов. – Если бы я знал наверняка, для чего тогда настроил Алевтину, чтобы она была готова к спонтанной встрече с Мишель в городе? Но так уж случилось, что Мишель сама позвонила Алевтине, и мне не пришлось ничего организовывать. В кафе, куда отправились девушки, Алевтина намекнула Мишель, что хочет такую же стрижку, как и у нее. Ваша авантюрная племянница тут же попалась на эту уловку и потащила Алевтину в салон. После салона девушки стали похожи друг на друга как две капли воды. В довершение всего они еще и одежду одинаковую купили, не знаю, кто уж там у них инициатором был. Осталось лишь самое малое: подменить содержимое сумок. Я этого не требовал от Али, нанял опытного в таком деле человека. Но и тут вмешался случай. Мишель предложила Алевтине приобрести одинаковые сумки, и Аля легко справилась с этой задачей сама. Подмену мадемуазель Ланж обнаружила по дороге в аэропорт: в такси за рулем был мой человек, и Мишель тут же позвонила Алевтине. Аля сказала ей заранее заготовленную фразу. Мишель сначала растерялась, но мой человек подсказал ей, что делать. Тогда она и отправилась по адресу, указанному в паспорте Алевтины, и оказалась в квартире Клима Щедрина. Воистину, все шло хорошо, даже слишком хорошо! Лишь одна неприятность случилась: я должен был сразу же после выставки созвониться с Климом и предупредить, чтобы он на время исчез с горизонта, но, к несчастью, когда он падал с лестницы, то потерял свой сотовый.

– С какой лестницы? – удивилась Елизавета Павловна.

– Просто упал, – не стал вдаваться в детали Варламов и тем снова разозлил мадам де Туа.

– Меня не интересуют эти подробности, Иван Аркадьевич, – нахмурилась Елизавета Павловна. – Меня интересует, где моя племянница в данный момент и где ваша драгоценная Алевтина Сорокина. Клим Щедрин, как я понимаю, после мистического падения с лестницы тоже исчез?

– Не совсем так. Клим Щедрин вернулся домой, и ваша дорогая племянница сдала его в психушку, – ехидно заявил Варламов и, подумав, задумчиво добавил: – Впрочем, может, это и к лучшему.

– Господи! – потрясенно воскликнула Елизавета Павловна, игнорируя замечание Варламова. – Как же это возможно, голубчик?!

– Не о том вы все думаете, Елизавета Павловна! – раздраженно перебил ее Иван Аркадьевич, Клим Щедрин волновал его сейчас в последнюю очередь. – Сдается мне, что Мишель догадалась обо всем. Либо Клим проболтался, либо Алевтина в последний момент передумала и приняла сторону вашей племянницы. Страстно хочу на это надеяться, во всяком случае.

– То есть вы хотите сказать, что девушки сговорились и обвели нас вокруг пальца? Вы на это надеетесь?

– Опять вы воспринимаете мои слова превратно, Елизавета Павловна. Если девушки вместе, значит, с ними все в порядке, только и всего.

– Разумно, – кивнула Елизавета Павловна. – А теперь объясните мне вот что. Вы уверяли меня, что за Мишель постоянно будут приглядывать два ваших человека. Женщина и мужчина. Теперь выясняется, что женщина пропала, а мужчина потерял Мишель из виду. Но позвольте узнать, куда исчезла женщина? По вашим словам, она должна была постоянно находиться в квартире Клима Щедрина, изображая горничную.

– Она и есть горничная, самая настоящая, – уточнил Варламов.

– Не имеет значения, кто эта женщина! Важно, что она пропала и не выходит на связь. Куда она подевалась? Тоже приняла сторону девушек и они сбежали все втроем? А после вообще стали твориться чудеса. Что значит – Мишель вошла в трамвай и не вышла? Как это возможно? Как ее вообще угораздило попасть в тот трамвай? Девочка ни разу в жизни не ездила на общественном транспорте.

– Не растает ваша племянница, если один раз прокатится на трамвае, – нахмурился Варламов: мадам де Туа стала его раздражать. «Неприятная, заносчивая особа, – подумал Иван Аркадьевич, – как же я раньше этого не замечал!»

Он нервно залез в карман, достал сигареты и, не спрашивая у Елизаветы Павловны разрешения, закурил. Она тоже потянулась к своей пачке, закурила, сделала затяжку и вновь положила дымящуюся сигарету в пепельницу. Теперь из пепельницы тянулись к потолку два сизых дымка.

– Как видите, все вышло с точностью до наоборот! – вдруг нервно расхохоталась Елизавета Павловна.

– О чем вы? – спросил Варламов, наблюдая, как струйки дыма нервно затрепетали от смеха мадам де Туа.

– Вы сказали, что племянница не растает, а она – растаяла. Вошла в трамвай и не вышла.

– Найдется ваша племянница, поди, не Снегурочка! Ей некуда идти, кроме как обратно в квартиру к Климу Щедрину. В крайнем случае, поедет на Котельническую и попробует через консьержку выйти на хозяев, чтобы получить еще один ключ от съемной квартиры. Она же не маленькая девочка.

– Она избалованная, глупая девчонка, совершенно не приспособленная к жизни. Найдите ее, Иван Аркадьевич. Душа не на месте.

– Пока вы будете воспринимать Мишель как глупую девочку, не способную принимать разумные решения, – она так и останется глупой девчонкой, – тихо сказал Варламов и посмотрел на часы. – Мне пора, скоро мой самолет. Я позвоню вам, – он поклонился и вышел за дверь, впервые не поцеловав мадам де Туа руку.

Все шло совсем не так, как он планировал. «Ошибка», – как приговор, стучало у него в висках, и мыслям было тесно в голове. Он ненавидел себя, презирал и винил во всем. Что-то он не предусмотрел, где-то просчитался, чего-то не учел. Его тревожило исчезновение Алевтины, он слишком хорошо ее знал, чтобы поверить в свою собственную утешительную версию. С Алевтиной что-то случилось, он чувствовал это сердцем: оно болело – тупо, нудно, невыносимо. Алевтина была его творением, он придумал ее, а после шлифовал, как бриллиант, выращивал, как экзотический цветок, оберегал, любил, как дочь… Что же произошло и почему он позволил себе втянуть ее в новую игру, зная наверняка, что она будет сопротивляться, а он будет ее ломать и не успокоится, пока она снова не станет мягкой, как пластилин? Зачем он это сделал? Ради благополучия этой семьи? Глупости! Влез в чистую душу и – надломил. Надломил ради бредовой идеи богатой чудаковатой старухи и своего творческого удовлетворения. Ему уже давно не хватало адреналина, он был пуст, как сосуд без дна, как пересохший колодец. Кино подпитывало его, но больше не насыщало. Жажда манила его дальше, и, впервые испытав экстаз от игры с реальными человеческими судьбами, он стал подобен наркоману. Вот в чем была правда. Да кем он себя возомнил?

Самолет плавно парил над облаками, в иллюминатор заглядывало мягкое вечернее солнце. Варламов вытащил из кармана носовой платок и промокнул глаза.

Глава 2

Мечты майора Зотовой

Выражение на личике актрисы Марии Леви за минуту поменялось несколько раз. Ну никак она не могла войти или, как там говорится, поймать нужный образ безутешной вдовы. Зато Зотовой удалось поймать Марию Леви, что называется, врасплох. Визита она никак не ожидала, точнее, не ожидала прихода Елены Петровны Зотовой, а ждала кого-то другого, поэтому и распахнула дверь сразу, не спрашивая, кто пришел.

– Кого-то ждете? – спросила Елена Петровна. Мария Леви не ответила, махнула рукой, мол, это неважно, пустяки, и пропустила ее в квартиру.

«Неплохо живут российские политики и звезды, – подумала Зотова, – прямо барские хоромы, а не квартира». В квартире было чисто, уютно и богато. Елена Петровна любила такой стиль: вазочки с розочками и завихрушками, тяжелые хрустальные люстры, ковры с крупными цветами. Но больше всего ее поразил фонтан с русалкой, что стоял в гостиной на подставке в форме античной колонны. Вода в фонтане подсвечивалась разноцветными мигающими лампочками, и Елена Петровна некоторое время не могла оторвать от этой красоты глаз.

– Нравится? – спросила Мария, уловив заинтересованность Зотовой фонтаном.

– Красивая вещь. Вот только журчит. Как бы конфуза не вышло, – хихикнула Елена Петровна и шумно опустила свой зад в белоснежное мягкое кресло. – Ох, потонула прямо! – воскликнула она на всю комнату, и Мария подпрыгнула от неожиданности. – Извиняюсь, – глупо улыбнулась Елена Петровна. – Боюсь, теперь жить у вас останусь.

– Почему? – испугалась Мария.

– А не выберусь отсюда без автокрана, – объяснила Елена Петровна и опять хихикнула. Мария шутку не оценила, но вежливо скривила лицо в улыбке. – Присаживайся, голубушка, в ногах правды нет, – подбодрила ее Зотова.

Мария растерянно моргнула и покорно опустилась в соседнее кресло. Повисла долгая пауза. Елена Петровна снова сосредоточилась на фонтане, с увлечением наблюдая за игрой воды и света.

– Так как наше дело продвигается? – неуверенно спросила Мария, пытаясь привлечь к себе внимание.

– Зачем тебе все это понадобилось, голубушка? – Зотова повернула голову и в упор посмотрела на Марию.

– Я хочу добиться справедливости! Хочу, чтобы виновники в смерти моего мужа были наказаны! – как пионерка, отрапортовала Мария.

– Если бы ты знала, как я этого хочу, – вздохнула Зотова.

– Не смейте мне тыкать! – разозлилась Мария. Она наконец взяла себя в руки и вспомнила, кто она, а кто Елена Петровна Зотова.

– У вас есть адвокат, Мария Леонтьевна? – спросила Елена Петровна.

– Конечно, он и…

– Он и посоветовал вам написать заявление? Что же, хреновый у вас адвокат, Мария Леонтьевна. Советую найти другого.

– Да как вы…

– Учитывая диагноз вашего мужа, летальный исход ему был обеспечен. Скоро я получу заключение независимых экспертов и дело закрою за отсутствием состава преступления. Шумиху в прессе по этому поводу не советую поднимать, все в итоге обернется против вас, поверьте мне на слово.

– Угрожаете? – надменно спросила Мария.

– Предупреждаю, – невинно улыбнулась Елена Петровна.

– Вы, наверное, думаете, что я из-за денег на это пошла? Или из-за того, чтобы мое имя лишний раз в прессе мелькнуло? Но я ведь любила Виктора! – трагично воскликнула Мария.

– А Рутгера Ольсена тоже любили? – спросила Елена Петровна. Мария ошеломленно уставилась на Зотову и побледнела.

«В точку, – с чувством удовлетворения подумала Елена Петровна, – а ведь била наугад. Какая же я все-таки умная, жаль, что толстая и некрасивая, а то цены бы мне не было. Еще жаль, что фонтана с русалкой у меня нет. Хотя он все равно не влез бы в мою хрущевку. А если бы и влез, то журчал бы постоянно. А это чревато, особенно ночью. Какое счастье, что у меня нет фонтана! Давай, голубушка, колись. Скажи уже что-нибудь приятное майору Зотовой».

– Суки! – сказала Мария и хлопнула себя по коленям.

– Мария, деточка, позволь уточнить, кого ты именуешь таким нехорошим словом? – по-матерински душевно спросила Елена Петровна.

– Да не изображайте вы из себя идиотку! – разозлилась Мария. – Вот что я вам скажу. Это все сплетни и происки недоброжелателей. Мы с Рутом просто друзья. Мне уже надоело, что всех моих партнеров по картинам приписывают мне в любовники. А я ведь только Виктора любила! Да, у нас была серьезная разница в возрасте, и он был некрасив. На лысую обезьянку похож. Но я любила его! – Мария всхлипнула пару раз и по-деловому спросила: – А кто вам сказал про Ольсена? Алевтина Сорокина и Анастасия Звягинцева?

Ответить Зотова не успела. Во-первых, онемела от неожиданности, во-вторых, в дверь позвонили, и Мария, легко поднявшись с кресла, упорхнула открывать. Елена Петровна тоже попыталась подняться, чтобы посмотреть, кто пожаловал к Марии, но это оказалось совсем не просто сделать, а автокрана, как назло, рядом не оказалось. Когда она наконец выбралась из мягкого плена и на цыпочках вышла в коридор, то Мария уже проводила гостя и захлопнула дверь.

– Где у вас?.. А то фонтан журчит… – смущенно спросила Елена Петровна.

– Что? Ах да, вон там! – рассеянно показала Мария и вернулась в гостиную.

Зотова проследовала в указанном направлении, хлопнула дверью туалета, на цыпочках вошла на кухню и выглянула в окно. Из подъезда вышел светловолосый мужчина, сел в красные «Жигули» девятой модели и резко тронулся с места.

– Что вы тут делаете? – Зотова резко обернулась: на пороге кухни стояла Мария, и глаза ее метали молнии. – Если вас интересует, кто ко мне приходил, так и спросите. Нечего тут вынюхивать! Что вам вообще от меня надо? Что вы лезете в мою личную жизнь? Или у вас бытовое любопытство – узнать, как живет звезда Мария Леви? С Ольсеном привязались! Какое это имеет отношение к смерти моего мужа? Охренели все, блин! Лезут и лезут. Покоя никакого. – Мария вошла в кухню, налила в стакан воды из чайника и вновь обернулась к Елене Петровне. Глаза ее по-прежнему метали молнии, а симпатичное личико полыхало огнем.

– Какое-то имеет, раз Ольсен и ваш супруг умерли в один день от одного и того же заболевания, – сказала Зотова.

– Ольсен умер? – по-детски наивно спросила Мария. – Как это?!

– Вы разве не знали? – удивилась Елена Петровна. Мария отрицательно покачала головой, выронила стакан из рук и упала на пол. Упала некрасиво, громко и совсем не театрально. Что называется, свалилась бревном. Сыграть такое было невозможно. – Не фонтан, – вздохнула Зотова и кинулась приводить звезду в чувство.

Заниматься этим пришлось долго. Вернее, звезда пришла в себя сразу же, как только Елена Петровна выплеснула ей в лицо воду из чайника, но после актрису пришлось утешать. Мария громко и тоже совсем не театрально рыдала в кухне и, не закусывая, пила водку из стакана. Говорить она решительно не могла, судорожно всхлипывала, сморкалась, охала и стонала. Мария понемногу приходила в норму, Елена Петровна терпеливо ждала. Стакан опустел. Мария вдруг грохнула им о стол и зло посмотрела на Зотову.

– Витька – мерзкий импотент был! – Это было первое, что сказала Мария. – Ольсен – гад поганый! – Это было второе, что сказала Мария. – Пошли они все… Сдохли, туда им и дорога. – А это было третье, что сказала Мария.

– Как долго у вас с Ольсеном длился роман? – мягко спросила Елена Петровна, чтобы немного утихомирить звезду и получить хоть какую-то полезную информацию, пока девушка не отключилась. Ласковые интонации подействовали: злость в глазах Марии немного потухла, она успокоилась.

– Да не то чтобы… Как фильм начали снимать, так и завертелось все. А как отсняли последние дубли, так и… Фенита ля комедия, – Мария грустно усмехнулась и продолжила: – Я в Париж на премьеру специально без мужа прилетела. Хотела с Рутом побыть, а он, паскуда, в упор меня не видел. Мы даже с Алькой Сорокиной подрались из-за этого.

– Из-за чего? – удивилась Зотова, и у нее испортилось настроение. Алечку Сорокину она помнила очень хорошо по прошлому лету, но совсем не была готова увидеть ее вновь.

– Она, крыса, мне по морде съездила и клок волос вырвала, пока Ольсен мертвый сидел в кресле.

– Как – мертвый? – переспросила Елена Петровна.

– А так! К Альке жених прилетел, а Ольсен не явился на банкет. Мы решили, что они друг друга поубивали. Метнулись в гостиницу. В номер заходим – так и есть! Я пошла в полицию звонить. А Алька вдруг мне и заявляет, что позвонит моему мужу и расскажет ему про трусики «танго», которые я терпеть не могу. И спросила – сидит мой муж еще на унитазе или уже слез? Я трубку с перепугу бросила. И тут мертвый Ольсен ожил и заржал во всю глотку. Я потом с ним переспала. А потом еще раз на следующий день. Уже в моем номере. Оказалось, что и не было у него с Алевтиной романа. Но все равно – ненавижу ее! Алька – крыса бесталанная, любимица Варламова, все сливки ей, а мне – фиг, – объяснила Мария Леви и показала кукиш Елене Петровне.

Это действительно был кукиш, в прямом и переносном смысле. Из бессвязной речи актрисы невозможно было ничего понять. «Пора укладывать звезду баиньки и отправляться домой», – решила Елена Петровна и встала со стула.

– Подождите! – неожиданно трезво сказала актриса и с ужасом посмотрела Елене Петровне в глаза. – Зачем вы приходили?

– По факту смерти вашего мужа заведено уголовное дело. Ведется следствие. У прокуратуры есть все основания подозревать, что вашего мужа заразили намеренно, – скупо объяснила Елена Петровна и вновь села на стул. Пожалуй, она поторопилась с уходом.

– Его что – убили?! – Мария ошеломленно уставилась на Елену Петровну. – Подождите. Я ничего не понимаю! Он же просто заболел. Заболел этим, как его… энцефалитом… и умер! Мы вообще сначала думали, что у Виктора вдруг аллергия началась. У меня-то случается регулярно, когда я из Европы приезжаю в Москву. Воздух тут дерьмовый. А ему – хоть бы что.

– Когда ваш муж впервые почувствовал себя плохо, почему вы решили, что у него аллергия? – уточнила Зотова.

– А он меня заколебал, ботаник. У него в кабинете библиотека большая, собирал всякое дерьмо научное.

– Ваш муж увлекался ботаникой?

– Да не знаю я, чем он там увлекался. Его же из университета в свое время выперли, с какого-то шибко умного факультета. Но он до сих пор воображает себя ученым мужем, в тетрадочку свои умные мысли записывает… В смысле, записывал… А отчислили его за то, что сессию завалил. Представьте! Правда, в его биографии вы этот прискорбный факт не найдете, подчистили все аккуратненько. Он же, типа, вундеркинд! Лучше бы он антикварные книги собирал. А это – лабуда все, что мне с ней делать теперь? – Мария на минутку задумалась, вероятно, прикидывая в уме, как поступить с научной библиотекой мужа, и продолжила: – Так вот, он брал с полок книги, а на место никогда не клал. В итоге книги валялись по всему кабинету кучами. Мне это дело надоело. А я ж не знаю, какую куда ставить! Ну, и уговорила его разобрать этот бардак. Занялся он, в общем. Потом расчихался: из носа сопли, глаза красные. Вот я и решила, что – аллергия. Ему вроде полегчало сначала, а потом… Убили! Ни хрена себе! – Мария потянулась к бутылке, но Елена Петровна перехватила ее руку и накрыла своей ладонью:

– Вот что, голубушка, давай-ка я тебе чайку сейчас организую. Потому что разговор у нас предстоит серьезный. – Мария машинально кивнула, рассеянно разглядывая крупную руку Елены Петровны. «Опять маникюр забыла сделать, и лак весь облупился. Ну и лапа. Кошмар!» – недовольно подумала Зотова, отдернула руку и по-хозяйски оглядела кухню.

– Лучше кофе, – попросила Мария, облокотилась о стену и закрыла глаза.

– Кофе так кофе, – обрадовалась Зотова, кофе ей и самой хотелось. Она включила электрический чайник и обернулась к актрисе: – Мария, внезапно скончались два человека. Ваш любовник и ваш муж. От одного и того же редкого заболевания. Как я понимаю, Ольсен и Виктор Староверцев знали друг друга только заочно. Нигде не пересекались, и вы – единственная ниточка, которая их связывала между собой. Надеюсь, не будете возражать, если я себе тоже налью кофейку? – спросила Елена Петровна. Ответа она так и не дождалась. Мария ушла глубоко в себя, переваривая информацию. Пришлось приготовить себе кофе без разрешения.

– И вы… что? Вы что, меня подозреваете? С ума сошли, да?! – наконец «отмерла» Мария.

– Нет, – ответила Зотова, поставила чашки на стол и села. – Мне нужна полная информация о вашей личной жизни. Если говорить конкретно, информация о ваших поклонниках.

– О поклонниках? Да вы в своем уме? У меня их миллионы, если хотите знать, – высокомерно заявила Мария. – Я – талантливая актриса и очень красивая женщина. Стоит мне появиться в обществе, и мужчины теряют голову!

– Никто с этим не спорит, – сухо сказала Зотова, разглядывая распухшее от слез и в данную минуту совсем не привлекательное лицо актрисы. «Похожа на кролика», – почему-то подумала Елена Петровна. – Не исключено, что один из ваших почитателей, потерявших голову, устраняет соперников и расчищает себе дорогу.

– Господи, вот вы о чем! – охнула Мария, отодвинула от себя чашку и придвинула бутылку со стаканом. Зотова поморщилась, но ничего не сказала.

– Есть ли в вашей жизни человек, который навязчиво опекает вас? – спросила она. Мария залила в себя «антидепрессант», крякнула и вытерла губы рукавом кофты.

– Понимаю, о чем вы говорите, но мне всегда везло. От шизиков бог отводил. Поклонники попадались богатые, щедрые и вполне вменяемые, подарки дарили, цветами забрасывали, замуж звали. Виктор – как раз из их числа. Но он, пожалуй, был самым одержимым и напористым из всех. Он меня буквально штурмом взял. Но когда я за Виктора замуж вышла, все в моей жизни изменилось. Он оказался патологически ревнивым. Сразу предупредил: если загуляю, наймет человека, чтобы лицо мне изуродовать. Представляете, что для актрисы лицо! Вообще-то Виктор заботливый был. Особенно первое время. Это потом он с головой в работу ушел и на меня… положил. Держал для красоты, но не отпускал. Во всех газетах писали про нашу счастливую семейную жизнь. Это он себе так рейтинг поднимал, урод! Какая уж тут счастливая семейная жизнь, если Виктор за восемь месяцев съемок в Европе ко мне даже ни разу не приехал! Не навестил. Он меня убил как женщину! Для других мужчин я словно перестала существовать. Может быть, блеск в глазах пропал. Может, попросту не хотели проблем. Мужики же по натуре все – трусло. Ольсен стал моим первым любовником за время брака с Виктором. И последним, – Мария нахмурилась. – А я, как увидела его, поплыла. Влюбилась, как кошка. Одурела от любви. Руту было безразлично, кто у меня муж. И по барабану, с кем спать. Он же, как кролик…

– В каком смысле – кролик?

– Ну, кролик… активный очень, горррачий даттский парррень, – объяснила Мария и взглянула на Елену Петровну. В глазах звезды застыл немой вопрос: ну что, поняла теперь, старая дура, кто такие кролики?

Зотова с пониманием кивнула. В зоологии она была не сильна и никогда не думала, что эти милые ушастые зверюшки, оказывается, такие… озабоченные. Впрочем, данная информация была получена только со слов свидетельницы и ничем не подтверждалась, поэтому майор Зотова решила купить себе книгу о кроликах и все уточнить. Зато теперь у Елены Петровны не осталось никаких сомнений, что Мария Леви и Ольсен были прекрасной парой.

Мария продолжила пить водку, но больше не пьянела, а, напротив, с каждым новым глотком трезвела. К кофе она так и не притронулась, и это почему-то сильно раздражало Елену Петровну. И сама Мария Леви ее раздражала тоже. И дело было даже не в кофе. Откровенно вываливая сейчас перед Еленой Петровной все свое грязное белье и жалуясь на судьбу-злодейку, Мария Леви продолжала играть на публику и пыталась произвести впечатление. Следила за поворотом головы, руками, выражением лица. Пожалуй, лишь водку она пила без изысков – просто, «как Вася».

– Кто, кроме Алевтины Сорокиной и Анастасии Звягинцевой, знал о вашем романе с Ольсеном? – спросила Зотова.

– Мы тщательно скрывали наши отношения. Рута возбуждала тайна, а я просто боялась, что муж узнает о романе. Никто не должен был знать! И никто не знал до банкета. Я там нажралась и устроила пьяный дебош. Стала орать на Алевтину, что она у меня Ольсена отбила. Склоку видели все. Сама-то я плохо это помню, мне Настя Звягинцева потом все в деталях описала. Приперлась на следующий день ко мне в номер и давай языком чесать. Насилу я выперла ее. Ну вот, с мысли сбилась, – Мария задумалась, пытаясь вспомнить, о чем шла речь.

– Что было после того, как вы повздорили с Алевтиной? – напомнила Зотова.

– А, ну да. Потом мы с Алевтиной поехали в гостиницу, Ольсена от Клима спасать. Этот кретин приревновал, когда увидел эротическую сцену в картине. Оказалось, что Ольсена спасать не нужно. Они с женихом Алевтины мило побеседовали по-мужски, а после нажрались в зюзю.

– Ольсен из-за Клима Щедрина не пошел на банкет?

– Нет, ему Алевтина передала посылку с дохлой крысой и запиской о скорой смерти.

– М-да… Высокие, я смотрю, у вас там отношения, в творческой среде, – вздохнула Елена Петровна.

– Ага, задница полная, – радостно подтвердила Мария.

– Зачем Алевтина передала Ольсену посылку?

– Короче, там такая история вышла. Посылку эту она под дверью нашла. В это время к ней Ольсен зашел с бутылкой шампанского, которую его попросил передать Варламов. Эта дура решила, что Ольсен к ней кадрится и посылку ей передал именно он. Она стала из себя недотрогу корчить и вернула подарок ему обратно. И шампанское не взяла. А он тоже ничего не понял. Решил, что это она к нему кадрится и ему подарок дарит. И, типа, смущается. Поэтому дверь перед его носом и захлопнула. Он охренел. Пришел в номер, посылочку открыл, а там – опа: «Ты – бездарная сука! Сдохнешь в муках, как эта крыса!» Его и переклинило. От Алевтины он подобной выходки не ожидал. На премьеру он пошел уже подшофе, а когда вернулся в гостиницу, решил продолжить квасить, но там его Клим уже ждал. Они сначала подрались, потом помирились и нажрались. Рут продемонстрировал содержимое посылки, но, как истинный джентльмен, умолчал о том, кто ему подарочек презентовал. Тут явились мы. Клим в это время в ванной в чувство приходил. А Ольсен в кресле, как труп, сидел. Алевтина к креслу подбежала, заглянула в посылку, прочитала записку и как вцепится мне в волосы! Вот, визжит, кто, оказывается, мне подарочек под дверь положил!

У Зотовой голова пошла кругом.

– Ничего не поняла.

– Да что тут непонятного! Алевтина решила, что это я ей под дверь посылку подсунула, вот морду мне и набила. Я ей говорю – не я это. А она – ты, и снова меня по морде. Короче, конкретно, замордовала. Такая тихая мышь с виду! А оказалась самой настоящей стервой! И проныра еще та. Варламов ее боготворил. Где он только ее откопал такую? И почему в свой фильм взял, да еще на главную роль – не знаю.

«Зато я знаю», – подумала Елена Петровна и спросила:

– Почему вы решили, что Алевтина Сорокина отбила у вас любовника?

– Я ночью видела, как Рут из ее номера выходил. Но Алевтина мне объяснила, что, оказывается, он выходил из номера Сергея Грушевского. Это оператор наш. Идиот влюбленный! Всю дорогу таскался за мной, как побитая собака. Это он только что приходил, узнал, наверное, про смерть Виктора, и нарисовался сразу. Никак человек не может понять, что у него нет шансов.

Елена Петровна Зотова покинула квартиру кинозвезды Марии Леви и торопливо засеменила к метро, забыв о больных ногах и пояснице. На часах было половина одиннадцатого. Хотелось поскорее оказаться дома, сварить пельмешек штучек двадцать пять – тридцать и наконец отобедать. «Пельмешки, со сметанкой, с укропчиком, на диване, в теплых тапках, под музыку Шопена», – мечтала Зотова. И все-таки жаль, что у нее нет фонтана. Кушать пельмени, слушать Шопена и смотреть на фонтан – что может быть приятнее. Рабочая неделя закончилась. А по пятницам она всегда позволяла себе излишества. Например, Шопена вместо сериала или пельмени на ночь. Сегодня она решила позволить себе и то, и другое. Сегодня у нее выдался на редкость удачный день. Казалось, совершенно тупиковое дело сдвинулось с места без особых усилий.

У метро было оживленно и весело. Молодежь пила пиво, целовались влюбленные парочки, холостяцкого вида мужики жевали чебуреки, шаурму и хот-доги. От аппетитных запахов закружилась голова и свело желудок. Елена Петровна ускорила темп и шумно ввалилась в стеклянные двери московской подземки. Вниз по эскалатору она бежала, как молодая. И только в вагоне, сев в уголочке, вздохнула с облегчением: аппетитные запахи остались наверху и перестали ее преследовать. Пельменей с Шопеном по-прежнему хотелось, но можно было и о деле подумать немного. Зотова любила думать в метро. Она достала блокнот с ручкой, открыла, положила на колени и вывела каллиграфическим почерком имя первого подозреваемого.

«Грушевский Сергей Борисович – оператор.

Мотив – ревность».

Елена Петровна задумчиво почесала шариковой ручкой макушку и сунула ее в рот. Картина преступления ясно стояла перед глазами, мотив был понятен, но вопросов оставалось море. Грушевский – страстный поклонник Марии Леви. Он был в Париже на премьере. В ночь перед премьерой Рутгер Ольсен побывал в номере оператора. Что они там делали? Мог Грушевский каким-то образом заразить датчанина в ту ночь? Вполне возможно. После Грушевский вернулся в Москву. И «позаботился» о Викторе Староверцеве. Логично? Вполне. То, что они умерли в один день, – возможно, случайность. Ольсен был молод и полон сил, поэтому с вредной амебой его организм боролся дольше. Со здоровьем же у Староверцева, как выяснилось, все было плохо: сердечко слабое, печень никуда не годится, сосуды плохие. Если бы не случайность… Если бы жена криминалиста не прочитала в тот день информацию о смерти датчанина в Интернете и не разрыдалась бы… В Дании умер популярный актер Рутгер Ольсен. В Москве – известный политик Виктор Староверцев. С датчанином было все относительно понятно. Грушевского он знал. Но каким образом оператор мог заразить Староверцева? Откуда он мог взять патогенный вид этих амеб? Не иначе как в спецлабораториях. Кто у нас водой занимается? Вот тут и нужно копать! Первым делом – проверить окружение Грушевского. А посылка с крысой, которую положили под дверь Алевтины Сорокиной? Снова эта Сорокина! Не прошло, как говорится, и года, и опять она вляпалась. Дохлая крыса, записка с угрозами… Детский сад, насмотрелись фильмов голливудских! Кто и зачем положил ей посылку под дверь? Имеет это отношение к делу или нет?

Рядом с Еленой Петровной села симпатичная девушка с банкой колы и ароматным пирожком. «Пирожок с мясом!» – методом дедукции вычислила Зотова, сглотнула слюну и, бросив на девушку презрительный взгляд, направилась к выходу. Кушать в метро она считала дурным тоном. Мало того что это негигиенично, так еще и невежливо… жрать пирожки на глазах у изголодавшихся сограждан, жаждущих всей душой пельменей со сметанкой и укропчиком.

В подъезде ее хрущевки, как всегда, не горел свет. Зотова поднялась на второй этаж. Поискала в кармане ключи и выронила их из рук. «А счастье было так близко», – с тоской подумала Елена Петровна, тупо глядя на шикарный букет белых роз, который лежал под дверью ее квартиры.

На верхнем лестничном пролете чиркнула спичка. Запахло дорогим табаком. Затанцевал огонек горящей сигареты.

– Можно было и без этого обойтись, – недовольно буркнула Елена Петровна, нагнулась, подняла ключи и букет, с наслаждением вдохнула нежный аромат роз и открыла дверь. – Ладно. Считайте, что сразили меня наповал и теперь я на все согласна. Проходите, Варламов. И побыстрее, пожалуйста, иначе вы можете скомпрометировать незамужнюю даму.

* * *

Зотова без особых церемоний провела Ивана Аркадьевича в кухню и вышла, чтобы сделать несколько важных звонков.

Кухня была ее любимым местом в квартире: просторная, светлая, с яркими занавесками, почти новым двухкамерным холодильником «Стинол», с угловым удобным диваном, фикусом на подоконнике и красивыми часами с кукушкой. Кукушка, правда, давно не куковала. Елена Петровна свернула ей голову… случайно… как-то раз ночью… после тяжелого трудового дня. Но часики все равно глаз радовали. Уютные были часики, напоминали детство.

– Хорошо у вас, – заинтересованно разглядывая часы, заметил Варламов, когда Елена Петровна вернулась. – Птичка еще жива?

Зотова чуть заметно улыбнулась, отрицательно покачала головой. Варламов улыбнулся в ответ, и Елена Петровна поняла – у режиссера тоже есть часы с кукушкой и бедную птичку постигла та же скорбная участь. «Нервный», – пришла к выводу Елена Петровна.

– Присаживайтесь. Пельмени будете? – спросила она, обрезая толстые стебли роз под струей воды. – Соглашайтесь: в любом случае слушать я буду вас только после того, как поем.

– С удовольствием, – обрадовался Варламов. – Надеюсь, у вас сметанка найдется?

– А как же, – обрадовалась и Зотова: кушать одной она не любила, хотя жила одна и все время питалась в одиночестве, с тех пор как сын переехал к невестке. Не радовало только одно: сегодня вместо Шопена она будет слушать Варламова.

Пока варились пельмени и Зотова накрывала на стол, Иван Аркадьевич тактично молчал и задумчиво разглядывал скатерть. А Елена Петровна принципиально ничего не спрашивала, но изнывала от любопытства: зачем же к ней пожаловал всемирно известный режиссер?

– Пахнет аппетитно, – шумно потянул носом всемирно известный режиссер, когда Елена Петровна поставила перед ним дымящуюся тарелку.

– Кушайте, – милостиво разрешила майор Зотова. – Сметану берите. Кладите больше. Без сметаны пельмени – совсем не то.

– Согласен, без сметаны – не то. А со сметаной – совсем другое дело. Взять хотя бы майонез или кетчуп…

– И не говорите, – с жаром поддержала Варламова Елена Петровна.

Повисла пауза, каждый сосредоточился на еде, застучали вилки по тарелкам.

– Или масло? – вновь вступил в светскую беседу Варламов.

– Ну почему же, масло как раз…

– Вы считаете? – засомневался Иван Аркадьевич.

– Если с хреном, то вполне, – уточнила Елена Петровна.

– А, ну если с хреном, тогда конечно. С хреном, оно все… – Варламов умолк на полуслове и посмотрел Зотовой в глаза. – Аля пропала, – тихо сказал он. – Помогите мне ее найти, своими силами не управлюсь. Все очень серьезно.

– Когда пропала?

– Вчера.

– При каких обстоятельствах?

– Она должна была вчера прилететь в Париж. Позвонила мне из аэропорта и сказала, что собирается взять билет на первый же рейс. Но не прилетела.

– Почему вы решили, что с Алевтиной что-то случилось? – спросила Зотова.

– Потому что я старый козел! – сокрушенно воскликнул Варламов и сунул в рот последний пельмень.

– Похвально, Варламов, люблю людей объективных и самокритичных, – сказала Елена Петровна и тоже сунула в рот последний пельмень. – Но ничем не могу вам помочь. У меня нет достаточных оснований, чтобы объявить девушку в розыск. Да и не занимаюсь я поисками людей. Подождите немного, возможно, Алевтина объявится. Если нет – через пару дней подайте заявление в местное отделение милиции.

– Не могу, – печально сказал Иван Аркадьевич.

– Почему?

– Вы любите сказки, Елена Петровна? – загадочно спросил Иван Аркадьевич.

– Терпеть не могу. Но, так и быть, сказку от Варламова я выслушаю с большим интересом, тем более, как я понимаю, сказка будет про козла. Может, чайку? – Варламов улыбнулся и кивнул. Елена Петровна убрала пустые тарелки в раковину и поставила чайник на конфорку. – Рассказывайте, голубчик. Не томите, – поторопила Зотова.

– А куда торопиться? У нас вся ночь впереди, – подмигнул Иван Аркадьевич. – А ночь – самое время для сказок… Итак, слушай, детка. В некотором царстве, в некотором государстве жила была маленькая девочка, – воодушевленно начал Варламов.

– Уточните название царства-государства? – с улыбкой попросила Зотова.

– Франция, Париж.

– Как звали девочку?

– Мишель. Мишель Ланж.

– Вам с лимоном чай?

– С молоком.

– Молока нет.

– Тогда с лимоном.

– Продолжайте.

– И случилось у девочки несчастье. Папа и мама погибли.

– Надеюсь, ничего криминального?

– Разбились на машине, возвращаясь с вечеринки.

– Все ясно, вождение в нетрезвом виде. Кто был за рулем?

– Это неважно.

– Позвольте мне решать, что важно, а что нет. Сколько вам сахара?

– Одну ложку.

– Кто взял на воспитание ребенка?

– Богатая тетушка.

– Скверная и злая? – спросила Зотова.

– Напротив, добрая и душевная. Если будете меня перебивать, сказку про козла до конца не узнаете. Где вы купили этот чай? Это не чай, это…

– Это чай со слоном, индийский, – заранее обиделась Зотова.

– Точно! Не может этого быть! – обрадованно воскликнул Варламов. – Боже мой, так где вы его купили?

– Не скажу, – вредным голосом заявила Зотова и уточнила: – Пока не расскажете сказку про козла. А после – скажу, может быть… если вести себя будете хорошо.

– Коварная! – Варламов театрально заломил руки и вознес глаза к потолку, а Зотова подумала, что они оба определенно сошли с ума, раз ведут себя, как дети. Это в их-то возрасте! Пора было прекращать цирк. Иван Аркадьевич, видимо, тоже вспомнил, ради чего пришел, и вновь стал серьезным. – Пришло время, и девочка Мишель влюбилась. Совсем не в принца, а в странного художника, с которым познакомилась в Интернете. Влюбилась и решила прилететь на выставку его работ в Москву.

– Тетушка не одобрила этот возможный союз? – снова не удержалась Зотова. – И попросила своего знакомого козла оказать ей услугу. Козел тут же подключил свое богатое творческое воображение и придумал какую-то гениальную аферу, чтобы эта девочка не встретилась в Москве со своим художником. А так как козел – и в Африке козел, он втянул в эту аферу Алевтину Сорокину. Да, видно, не продумал все как следует, и по его вине девушка попала в серьезные неприятности.

– Вы очень проницательны, Елена Петровна. А теперь дайте мне возможность наконец рассказать, что произошло, и, умоляю, не перебивайте меня!

Зотова больше не перебивала.

Глава 3

Кактусы Елены Петровны

– Да, интересная сказочка, ничего не скажешь. Вы в своем уме, Варламов? Я – лицо, представляющее закон, – Елену Петровну от возмущения трясло. – Только что вы совершенно спокойно рассказали мне, что Алевтина Сорокина собиралась пересечь границу по чужим документам! Вы вообще понимаете, что сейчас подставили девушку? Налицо состав преступления. Или вы думаете, что я буду молчать о нарушении закона только потому, что вы – такой неотразимый и гениальный?

– Спасибо: что есть, того не отнять, – расхохотался Иван Аркадьевич. – Но вы, душа моя, вероятно, меня неправильно поняли. О каком таком преступлении вы мне толкуете, ума не приложу? Границу Алевтина Сорокина не пересекала и никаких законов не нарушила. Она просто на выставке случайно взяла сумочку подруги. Перепутала. А когда обнаружила конфуз, поехала в аэропорт, чтобы найти Мишель Ланж и обменять сумочки. С каждым может случиться, вы со мной согласны, голубушка? – наивно глядя в глаза Зотовой, спросил Варламов, и Елена Петровна еле сдержалась, чтобы не звездануть режиссеру в глаз кулаком.

– Почему вы пришли именно ко мне? – хмуро спросила Зотова, пряча руки под стол – на всякий случай.

– Потому что вы… – Иван Аркадьевич умолк, нежно и внимательно разглядывая Елену Петровну, и Зотова почему-то разволновалась и покраснела, как девочка. Давно на нее никто так не смотрел, так… по-особенному. – Вы – самый настоящий профессионал, – обосновал свой выбор Варламов.

– Спасибо, – криво улыбнулась Елена Петровна, чувствуя в душе неясное разочарование. – Хорошо, я помогу вам, Варламов, но при одном условии – вы тоже окажете мне одну услугу.

– Ради вас я сделаю все, что угодно, душа моя, – тут же согласился режиссер.

– Так уж и все? – иронично спросила Елена Петровна.

– Клянусь! – стукнув себя кулаком в грудь, заявил Иван Аркадьевич. – Повелевайте!

– Что же, – Зотова встала, с грацией молодого бегемота прошлась по кухне, остановилась перед Иваном Аркадьевичем и подтянула пышную грудь. – Хочу сыграть главную роль в вашем следующем фильме, – с придыханием сообщила Елена Петровна и замерла с кокетливой улыбкой. Варламов окаменел. – Так как? – поторопила его Зотова.

Иван Аркадьевич молчал и смотрел на Елену Петровну с неподдельным ужасом, очки его запотели. Она не выдержала и весело рассмеялась. Иван Аркадьевич снял очки, протер носовым платком, вытер пот со лба, нацепил стекляшки обратно на нос и громогласно захохотал.

Стрелки часов с кукушкой перевалили за два часа ночи, когда Елена Петровна закрыла за Варламовым дверь. Условие режиссеру Елена Петровна все же поставила, от Ивана Аркадьевича требовалось немного, всего лишь составить для Зотовой подробное досье на оператора Сергея Грушевского и рассказать о других членах съемочной группы. Варламов удивился, но пообещал помочь. Разговор о команде режиссера они перенесли на завтра и сосредоточились на исчезновении девушек. Единственным возможным свидетелем, который мог ответить на вопрос, куда делась Алевтина, а также просветить их в отношении последних планов Мишель, был Клим Щедрин. Поэтому поиски решили начать с посещения психиатрической больницы. На этом и простились.

На кухне пахло белыми розами и лимоном. Противно капала вода из крана. Елена Петровна вымыла посуду, подхватила вазу с цветами и вернулась в комнату. Шопена ей больше не хотелось. И благодарить за это нужно было Варламова – гениального, талантливого, всемирно известного говнюка, который испортил ей пятничный вечер, сожрал пельмени и всю сметану, нагрузил проблемами и – ушел. И так было жалко, что он ушел… Настроение тем не менее было лирическое, а не деловое, и спать совсем не хотелось.

Елена Петровна разобрала постель, надела ночную рубашку, любимую, с клубничками, вытащила розы из вазы, прижала букет к пышной груди, встала перед зеркалом и долго разглядывала свое отражение. Цветы были удивительно красивы. Нахлынули воспоминания: ветка пахучей сирени, залитый лунным светом парк, нескладный юноша, торопливый поцелуй, предложение руки и сердца, скромная свадьба, рождение сына и бесконечные кактусы! На все без исключения праздники муж дарил ей кактусы. Почему-то он был уверен, что она их любит. Елена Петровна и правда любила кактусы – в первый год супружеской жизни, а потом разлюбила. И мужа тоже разлюбила одновременно с кактусами и честно призналась ему в этом. Он не сказал ни слова и ушел, забрав с собой все кактусы до единого, потому что их он любил больше, чем Елену Петровну. На этом кончилась семейная жизнь Елены Петровны Зотовой. Больше замуж она не вышла, хотя ухаживал за ней долго один подполковник, солидный, с серьезными намерениями. Дарил на все праздники красные гвоздики. Елена Петровна не любила красных гвоздик и не любила подполковника. Она любила розы, но роз ей никто не дарил. Кто знает, как сложилась бы ее личная жизнь, если бы повстречался человек, который дарил бы ей розы? Возможно, она была бы счастлива сейчас!

Елена Петровна бережно поставила цветы обратно в вазу, уютно устроилась в кровати и закрыла глаза.

Звонок в дверь прозвучал, как атомный взрыв. Елена Петровна вскочила с кровати и бросилась в прихожую.

На пороге стоял Варламов с чемоданом и объемным пластиковым пакетом.

– Здрасьте, приехали. Опять вы? – растерялась Елена Петровна.

– Забыл сказать вам спасибо за ужин. Симпатичная сорочка, вам идет, – широко улыбнулся Иван Аркадьевич. Зотова охнула, смутилась и метнулась в комнату. Режиссер воспользовался удачным моментом, проскользнул в квартиру и направился в кухню. – Решил у вас заночевать, – крикнул он, шурша чем-то подозрительным. – Не люблю гостиницы.

– Ну, знаете ли… – Зотова набросила халат и, негодуя, ворвалась в кухню. Варламов деловито выгружал из пакета на стол продукты. Чарующие запахи деликатесов и свежего хлеба расползлись по помещению.

– Да, я хам, но что поделаешь, голубушка, вам придется с этим смириться, – пропел Варламов и поставил чайник на огонь.

– Подкупить меня хотите? – тревожно глядя на ароматную ветчину и черную икорку, спросила Зотова и сглотнула слюну.

– Просто покушать хочу. Я не наелся, – нагло заявил Иван Аркадьевич.

– На ночь есть вредно, – буркнула Елена Петровна.

– Вот и не ешьте. А я, с вашего позволения, перекушу. На нервной почве зверский аппетит разыгрался. Вы ложитесь, душа моя, за меня не беспокойтесь. Простите, что разбудил. Сам-то я давно уже по ночам не сплю. Бессонница.

– Я постелю вам на диване, но завтра извольте переехать в гостиницу, – смилостивилась Елена Петровна и, окинув режиссера презрительным взглядом, гордо удалилась.

А с кухни тянулись чарующие запахи деликатесов и свежего хлеба. Хотелось, очень хотелось взять табуретку и стукнуть Варламова по голове! Елена Петровна пошарила под кроватью, нашла старую двухкилограммовую гантель, смахнула с нее пыль и паутину и бережно положила под подушку. На всякий случай. Вдруг всемирно известный режиссер удумает покуситься на ее честь? Старый, но кто знает, что в голове у этих режиссеров… Впрочем, не такой уж и старый, подумала Зотова и нежно погладила лежащую под подушкой гантель.

* * *

Елена Петровна открыла глаза. В комнату заглядывало уютное раннее солнце. Рядом с кроватью стоял Иван Аркадьевич с подносом.

– Пора вставать. Я приготовил вам завтрак, душа моя, – игриво улыбнулся он, поставил поднос на тумбочку и вышел. Зотова села… И долго смотрела на поднос круглыми глазами, пытаясь осмыслить, что же произошло. Завтрак включал в себя черный кофе, порезанные фрукты, изящно разложенные на тарелочке, сок апельсиновый и бутерброды с черной икрой в количестве четырех штук.

Есть почему-то не хотелось. И кофе не хотелось тоже. Хотелось срочно похудеть килограммов на тридцать, сделать маникюр и новую стрижку, такую живенькую, «барашком». Купить пару новых кофточек, нарядных, грудь-то у нее – вполне! Елена Петровна привстала на кровати, вытянула шею и посмотрела на себя в зеркало-трюмо.

«Лучше паранджу купи, старая курица», – пришла к выводу Елена Петровна и ухватилась за бутерброд.

Варламов пил кофе на кухне. Выглядел он бодрым и свежим. Приятно пахло дорогим одеколоном и кремом для бритья. Елена Петровна грохнула поднос в раковину вместе с чашкой и пустыми тарелками и села на табуретку напротив.

– Спасибо за завтрак. Можем ехать. В клинику я позвонила, нас ждут, – сухо сказала она.

– Причесываться, значит, не будете, – невинно приподнял бровки режиссер, – что же, тогда едем, – улыбнулся он и проследовал к выходу.

«Да что он себе позволяет! Ишь, понимаешь! Ишь», – возмутилась Елена Петровна, пригладила волосы и проорала:

– Варламов, вы забыли свой чемодан!

Внизу их ждала машина с шофером, новенький «Вольво» цвета металлик – как выяснилось, Иван Аркадьевич нанял водителя на весь день. «Транжира», – подумала Зотова, плюхнулась на мягкое кожаное сиденье и удовлетворенно крякнула.

* * *

Дежурный доктор психиатрической больницы, где находился на излечении Клим Щедрин, встретил их у двери в свой кабинет с распростертыми объятиями.

– Рад Герман Петрович, – пожал он руку Варламову.

– Иван Аркадьевич Варламов. Я тоже рад, – дружелюбно улыбнулся режиссер.

– Да, да, – сказал доктор, протянул руку Зотовой и представился: – Герман Петрович Рад.

– Очень приятно, майор Зотова. – Елена Петровна пожала доктору руку и продемонстрировала свое служебное удостоверение, еле сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. Варламов резко отвернулся, с увлечением разглядывая что-то на голой стене.

– Чем могу служить? – Доктор проводил их в кабинет. – Присаживайтесь, будьте как дома, – мило улыбнулся он. Прошел к своему креслу и задумчиво стал ковыряться пальцем в дырке кожаной обивки спинки. О посетителях он как будто забыл.

– Мы по поводу одного вашего пациента, Клима Щедрина, – сразу перешла к делу Зотова.

– А что такое? – очнулся психиатр.

– Во-первых, почему нас к нему не пустили? Во-вторых, мы хотим, чтобы вы его выписали, – потребовал Варламов.

– Совершенно это невозможно, товарищ Варламов, – категорическим тоном заявил доктор и посмотрел на Ивана Аркадьевича долгим внимательным взглядом.

– Что невозможно? – опешила Елена Петровна. – Он доставлен к вам по подозрению на белую горячку – так? Так вот, есть все основания считать, что его невеста все подстроила и оклеветала невинного человека, сообщив врачу «Скорой психиатрической помощи» ложные симптомы этого заболевания.

– Что вы говорите? Неужели? – шепотом сказал Герман Петрович.

– Да, – тоже шепотом откликнулась Зотова.

– Как любопытно! И вы, глубокоуважаемая Елена Петровна, полагаете, что мы настолько некомпетентны, что приняли на лечение психически здорового пациента? – Доктор вытаращил глаза на Зотову, желваки на его скулах заиграли от негодования.

– Психически здоровых людей не бывает, у всех сейчас отклонения, – вмешался Иван Аркадьевич, чтобы сгладить ситуацию. – А учитывая, что Клима Щедрина упрятала сюда невеста, у него мог произойти нервный срыв. Поди буйствовал? Доказывал всем, что здоров? Было такое, доктор? Клим Щедрин – не алкоголик. Это недоразумение. Давайте уладим все как можно быстрее и простимся.

– Врачебная тайна не позволяет мне назвать вам диагноз, – замялся доктор. – Но так как вы из правоохранительных органов… Так и быть. Не скрою, отчасти вы правы: как выяснилось в процессе обследования, у Клима Щедрина – не алкогольный бред, но… – Доктор вытащил палец из обивки и торжественно поднял его к потолку. – Но у Клима Щедрина – маниакальный психоз с ярко выраженными симптомами шизофрении! Раздвоение личности, бессвязная речь, затуманенное сознание, галлюцинации, мания преследования и, как следствие, агрессивное поведение. – Доктор сел в кресло, откинув подол халата, хлопнул ладонями по столу и сурово взглянул на посетителей. – Как выяснилось, подобное состояние спровоцировано падением с лестницы и сильным ушибом головы. Клим Щедрин опасен для окружающих, он нуждается во временной изоляции от общества и серьезном лечении. О выписке даже речи быть не может!

Зотова и Варламов переглянулись.

– Раздвоение личности? Какое еще раздвоение? – робко переспросила Елена Петровна.

– Клим Щедрин полагает, что он – всемирно известный живописец Пикассо! Он постоянно об этом твердит.

– Позвольте уточнить, голубчик, а мания преследования у пациента в чем выражается? – спросил Иван Аркадьевич, суетливо достал носовой платок, промокнул глаза и шумно высморкался.

– Пациенту кажется, что его преследуют живописцы из Творческого союза художников России. Случай уникальный по своей сути! Впервые такое в моей практике, и я хочу его всесторонне изучить. Причинно-следственные связи пока не прослеживаются. Почему, к примеру, испанского живописца беспокоят именно российские художники, а не какие-нибудь там другие? – Доктор подался вперед, беспокойно вглядываясь в лица посетителей, словно ища в них ответ. Варламов снова шумно высморкался и промокнул платком глаза. Зотова покраснела, как помидор, и зачем-то похлопала Ивана Аркадьевича по спине. Герман Петрович тем временем вернулся в исходную позицию, и лицо его стало довольным. – Тут намедни привезли одного пациента, как раз художника с манией преследования, вроде даже он из этого самого общества. Я решил эксперимент провести, сейчас состояние новенького стабилизирую и помещу его в одну палату с Щедриным. Клин, как говорится, клином вышибается.

– Какая потрясающая идея! – похвалил доктора Варламов и шумно высморкался в третий раз.

– Я тоже так считаю, – самодовольно сказал Герман Петрович и отвернулся к окну.

– А поговорить мы с Климом Щедриным можем? – спросила Елена Петровна.

– Поговорить можете, но не советую, – равнодушно сказал доктор, по-прежнему глядя в окно.

– Почему? – хором спросили Варламов и Елена Петровна. Доктор обернулся.

– Впрочем, а почему, собственно, нет? – передумал он. – Я дам распоряжение санитарам, чтобы приняли меры.

– Не нужно никаких мер, – забеспокоилась Зотова, – мы же не художники из общества! Думаю, к нам Клим Щедрин будет благосклонен. Только нам нужно с ним поговорить без свидетелей. Это можно устроить?

– Я уступлю вам свой кабинет, все равно на обход иду, – благосклонно согласился доктор и удалился, заперев их на ключ.

* * *

Клим вошел в кабинет, как заключенный, низко опустив голову и спрятав руки за спину. Взлохмаченный, угрюмый, с распухшим носом, расплывшимся по всему лицу, и с фиолетовыми синяками под глазами. Заметив в помещении Варламова, Клим на мгновение оживился, но тут обратил внимание на Зотову и замер.

– Елена Петровна в курсе наших дел. Я рассказал ей все и попросил помочь вытащить тебя отсюда, – объяснил Иван Аркадьевич.

– Неужели? – иронически спросил Клим. – Как вы узнали, что я здесь? Вам эта полоумная француженка сказала? Извините, я, кажется, случайно заложил вас, Варламов. Когда пришел домой, принял ее за Алевтину сначала. После выставки я, знаете ли, немного не в себе был. С лестницы упал. Вернее, мне помогли упасть. На вернисаж случайно забрел художник, у которого я картины покупал. Вы, когда сценарий свой писали, почему-то забыли такую вероятность учесть.

– А кто вас просил договариваться с одной из самых известных галерей? Сняли бы какую-нибудь захудалую, на окраине, ничего бы этого не случилось.

– Ну да, конечно, я, как обычно, во всем виноват! А вы у нас – белый и пушистый, как зайчик-побегайчик! Ладно, забыли. Кредит, как я понимаю, мне не светит. Мишель, вероятно, догадалась обо всем. Не могла не догадаться – она девочка не глупая. Понять одного не могу: каким образом она оказалась в моей квартире? Аля, что ли, решила меня наказать, и они меня вдвоем развели? У меня башка тогда вообще не соображала ничего. Я свое сотрясение мозга принял за амебный энцефалит и за Алевтину сильно переживал. Вы в курсе, что Мишель притащила мою невесту на вернисаж?

– Почему вы решили, что заболели энцефалитом? – переспросила Елена Петровна. – Услышали о смерти Виктора Староверцева и Рутгера Ольсена?

– Откуда вы знаете?! – оторопел Клим.

– Догадалась. Пожалуйста, ответьте на мой вопрос.

– Просто мы имели счастье пообщаться в Париже с Марией Леви. Эта дура Алевтине под дверь коробку с дохлой крысой подложила. А потом я узнал, что умер любовник Марии, а затем и муж. Вот и решил, что Мария Леви – ходячий разносчик инфекций и нас могла тоже заразить.

– Какая еще крыса? Мне Алевтина ничего не говорила, – испугался Варламов.

– Вы сказали: коробку с крысой положила Мария Леви? – перебила его Зотова. – Вы уверены?

– Что за крыса? – снова вмешался Варламов, но на его реплику никто не обратил внимания.

– Аля сказала, что Мария ее ненавидит, больше некому, потому что со всеми остальными у нее были прекрасные отношения.

Зотова задумалась. «Алевтина была уверена, что дохлую крысу подложила Мария Леви. А почему, собственно, нет? Возможно, так и было, и Мария рассказала о посылке специально, чтобы к ней с вопросами на эту тему не приставали. История бы в любом случае выплыла наружу. Или отвести от себя подозрения в убийстве мужа хотела? Неправильно что-то… Не может посылка иметь отношение к убийству Виктора Староверцева. Амеба передается только через воду при купании в загрязненных водоемах и бассейнах. Староверцев не купался в бассейнах и водоемах. По словам его помощника, он даже бани с девочками не посещал. Сердечко и репутацию берег, а купаться не любил. Но вода с амебами должна же была каким-то образом попасть политику в нос. А что, если Ниглерии добавили в ванную, когда он мылся? Пожалуй, слишком рано я вычеркнула из списка подозреваемых Марию Леви. Может, она с перепугу в обморок свалилась, когда о смерти Ольсена узнала? Испугалась, что ее вычислили? И мотив проклевывается – корысть или личная неприязнь. Пока это неважно. Но зачем в этом случае Мария Леви убила Ольсена? Решила отомстить, потому что датчанин ее бросил? Однако когда звезда прилетела в Париж, то еще не знала, что Ольсена больше не интересует ее персона. Нескладно получается. Тот, кто убил Ольсена, подготовился заранее, все тщательно продумал и ждал удобного случая. Значит, все-таки Грушевский. А если это не Мария, а Грушевский подложил посылку под дверь Алевтины?»…

– А с Грушевским? – спросила Елена Петровна.

– Что?

– Какие отношения были у Алевтины с Грушевским? – повторила вопрос Елена Петровна.

– Это как понимать? – набычился Клим. – Кто такой Грушевский?

– У них были ровные, дружеские отношения, – вмешался Иван Аркадьевич. – Грушевский – наш оператор.

– Ага, понятно. Оператор, значит? И у Алевтины с ним были ровные дружеские отношения? Очень хорошо! Дружеские отношения! С мужчиной. Надо же! – Клима понесло. Зотова с удивлением наблюдала за реакцией жениха Алевтины и теперь была полностью согласна с Варламовым – психически здоровых людей не бывает в принципе: у всех – отклонения. Клим Щедрин не был исключением, потому что патологическую ревность никак нельзя считать нормой. Бедная девочка, как же она с ним живет!

– Грушевский был страстно влюблен в Марию Леви, – попыталась она успокоить несчастного ревнивца. Подействовало: Клим притих. Зотова обрадовалась и расстроилась одновременно. Расстроилась, потому что Щедрин ничего нового ей не сообщил.

– Так откуда вы узнали, что я здесь нахожусь? Алевтина сказала? Я угадал, это они с Мишель меня развели? – спросил Щедрин.

– Нет. За Мишель приглядывал мой человек, он и сообщил мне, что тебя определили в психушку.

– Значит, вы знали, что Мишель направляется в галерею вместе с Алевтиной? И не посчитали нужным поставить меня в известность!

– Да, знал. А сейчас сядь и выслушай меня. По возможности спокойно, потому что, если ты будешь вести себя неадекватно – выйдешь отсюда еще не скоро. Твой доктор уверен, что ты болен, и пока что нам с Еленой Петровной не удалось убедить его в обратном.

– То есть как?!

– Боюсь тебя огорчать, Клим, но тебе придется здесь задержаться на какое-то время. Обещаю, что буду делать все возможное, чтобы вытащить тебя отсюда как можно скорее.

– Присядьте и постарайтесь успокоиться, – мягко сказала Зотова. Но Клим ее не слышал. Он смотрел на Варламова с ужасом.

– Я должен рассказать тебе одну очень неприятную вещь, – продолжил Варламов. – И ты вправе будешь дать мне в глаз, потому что я виноват перед тобой и перед Алевтиной, втянув вас в свои игры. Я прошу лишь об одном: не горячись и все свои эмоции оставь при себе до выписки из больницы. Иначе усугубишь свое положение. А после я буду в полном твоем распоряжении.

– Аля знала обо всем? – ошеломленно спросил Клим и медленно осел на стул.

– Она знала далеко не все, но ее появление на выставке не случайно, – тихо сказал Иван Аркадьевич и рассказал Климу, что требовалось от Алевтины и почему она согласилась участвовать в афере. Клим слушал молча, но по его лицу было видно, что он тихо ненавидит Ивана Аркадьевича.

– Хорошо хоть теперь мне не придется объяснять ей все и оправдываться. Мы с ней в равном идиотском положении: я ей ничего не рассказал, и она мне тоже ничего не объяснила, – с облегчением сказал Клим после того, как Иван Аркадьевич закончил. – Надо же, решила помочь мне в делах! Милая моя! Варламов, вы страшный человек, но я вам благодарен. Теперь я люблю Алю еще больше. Представляю, как она сейчас переживает! Когда она возвращается из Парижа? Через неделю?

– Да, она возвращается через неделю, – вдруг влезла Елена Петровна, Варламов с удивлением на нее посмотрел, но промолчал.

– А француженка, значит, по-прежнему живет в моей квартире? Наглая девица, засунула меня в психушку – и глазом не моргнула. Молодец, отомстила так отомстила, – Клим нервно хихикнул.

– Клим, скажи, пожалуйста, голубчик, как мы можем попасть в твою квартиру, когда в ней никого нет? – спросил Иван Аркадьевич.

– Зачем?

– Хотим выяснить, какие планы у Мишель, – соврала Елена Петровна.

– А что тут выяснять? Наверняка она ищет сейчас своего разлюбезного Пикассо. А этот крендель до сих пор бегает по аэропорту и встречает все рейсы из Парижа. Романтика, блин! – Клим закатил глаза к потолку и загоготал. Зотова и Иван Аркадьевич переглянулись и одновременно поднялись со стульев. Варламов заходил по кабинету, Елена Петровна осталась на месте, поднимаясь и опускаясь на мысках ботинок. В комнату тактично заглянул добрый доктор Рад, проверил, все ли в порядке, и снова закрыл дверь.

– Уходите уже? Может, побудете еще? – умоляюще прошептал Клим. – Ключи от моей квартиры есть у соседки снизу, квартира 45 – она ответственная за подъезд, стребовала с меня ключи на всякий пожарный случай, так как я часто бываю в отъезде. Скажете ей, что вы – мои родственники с Сахалина. Еще есть ключи у домработницы. Правда, она живет в Подмосковье и приезжает через день. Адрес дать?

Варламов перестал ходить по кабинету, подошел к Климу и склонился к его уху:

– Спасибо, голубчик, не надо. Нам пора. А теперь слушай внимательно, что нужно делать, чтобы тебя выписали. Во-первых: подружись с художником, которого очень скоро поместят к тебе в палату. Не упоминай никогда имени Пикассо при своем докторе. Веди себя тихо и дружелюбно. И ни слова о Творческом союзе художников России! Понял?

– Понял, – хмуро отозвался Клим и потрогал распухший нос. – Да я с кем угодно подружусь, лишь бы выбраться отсюда. А что за художник? Надеюсь, не сам Пикассо? – хихикнул Клим. – А об этих козлах из творческого союза я уже давно забыл. Кодла гениев недоделанных! Чуть не убили меня, уроды. Еле ноги от них унес, – добавил он, но его уже никто не услышал. Никто, кроме доктора Рада, который проводил посетителей и вернулся в кабинет.

– Что, что вы сказали, любезный? Продолжайте, прошу вас, – оживленно сказал доктор и сел за рабочий стол.

Глава 4

Сладкий яд

– Не ожидал от вас, Елена Петровна. Никак не ожидал. Вы, сотрудник правоохранительных органов, и вдруг… – ехидно поддел Зотову Иван Аркадьевич, когда они вышли из стен психиатрической больницы.

– Не понимаю вас, – отпарировала Зотова.

Варламов открыл перед Еленой Петровной заднюю дверь машины. Она села, он обошел «Вольво» и сел с другой стороны рядом.

– Почему вы обманули Клима Щедрина? Ложь во спасение? – спросил Иван Аркадьевич.

– Он ничего не знает, зачем же лишний раз нервировать человека, – скупо ответила Елена Петровна, достала свой блокнот и положила на колени. – Вернемся к нашему делу. Исчезли две девушки – француженка Мишель Ланж и актриса Алевтина Сорокина. С Алевтиной все более-менее понятно. Она позвонила вам из аэропорта, сообщила, что прилетит ближайшим рейсом, но… не прилетела. Самый простой вывод: она передумала, не хочет участвовать в вашей грязной игре и заблокировала телефон, чтобы вновь не попасть под ваше влияние. Очень скоро она найдет способ, если уже не нашла, передать документы Мишель Ланж и потом сама позвонит вам.

– Вы не знаете Алю.

– Я знаю Алю, – возразила Зотова.

– Я знаю ее лучше, гораздо лучше, чем вы, – по-детски возмутился Иван Аркадьевич.

– Если будете спорить… – Елена Петровна разозлилась – не на Варламова, а на себя, потому что где-то в глубине души сомневалась в собственной версии исчезновения Алевтины. Из головы ее не выходили посылка и записка. Варламов тоже злился, но молчал. – Фото Алевтины у вас есть? – Иван Аркадьевич кивнул и оживился. – Отправлю своим знакомым таможенникам. Может, они что-нибудь видели. Но это все, что я могу в данный момент сделать…

Так, с Алевтиной мы разобрались. Теперь Мишель Ланж. Француженка исчезла при весьма загадочных обстоятельствах. Вышла из квартиры Клима Щедрина, что-то купила в магазине, села в трамвай и – из трамвая не вышла. В квартиру Клима Щедрина она так и не вернулась. На Котельнической тоже не появилась. Ваш человек утверждает, что из подъезда Щедрина мадемуазель Ланж выбежала очень взволнованной. По словам Щедрина, Мишель Ланж догадалась обо всем. Естественно, это возмутило девушку, и она решила назло тетке найти своего настоящего возлюбленного – во что бы то ни стало. Вы не в курсе, у Щедрина есть дома компьютер?

– Есть. И вы полагаете, первое, что девушка сделала, – списалась с Пикассо?

– Конечно. Самый простой способ найти своего друга – написать ему письмо. Вечером написала, с утра получила ответ и побежала на встречу к своему возлюбленному. Поэтому и была так взволнована. Вывод: Мишель Ланж сейчас со своим художником, и беспокоиться не о чем. Все. Вам осталось отвезти меня домой. А после наведаться в квартиру Клима Щедрина, залезть в компьютер, найти переписку Мишель Ланж со своим другом, проанализировать информацию и выяснить, где в данный момент находится девушка. А еще лучше – оставить девочку в покое и не лезть в ее личную жизнь.

– Вы очень умная женщина, – похвалил Варламов. – Но есть еще одна деталь, о которой вы не знаете. Мишель Ланж прихватила с собой на встречу с возлюбленным пальто домработницы Клима Щедрина!

– Какое еще пальто? – удивилась Елена Петровна.

– Когда Мишель Ланж вышла из подъезда, в руках у нее было пальто домработницы Щедрина, которое девушка потом надела. Пальто, скажу вам, совсем не от кутюр, а Мишель очень избалованная девочка. Почему она свой плащ не надела? Почему не позаимствовала что-нибудь из гардероба Алевтины? И последнее «почему» – домработница Щедрина не выходит со мной на связь уже сутки. Если вы ответите мне на все эти «почему» – я немедленно отвезу вас домой.

Ответить на вопросы Варламова Елена Петровна смогла спустя сорок минут, когда вошла в квартиру Клима Щедрина. Правда, к тому моменту Ивану Аркадьевичу ответы уже были не нужны – он и сам все понял.

– Вы добились своего, Варламов, – хмуро заявила Елена Петровна, когда открыла дверь в кабинет. – Теперь мне самой интересно найти Мишель Ланж и Алевтину Сорокину.

– Отчего эта женщина умерла? – спросил Иван Аркадьевич.

– Я не судмедэксперт, Варламов, но очень надеюсь, что не от амебного энцефалита.

– Смерть безобразна, – выдохнул Иван Аркадьевич, закрыл рукой рот и бросился вон из квартиры.

Елена Петровна вызвала группу и выглянула на лестничную клетку. Варламов стоял на коленях рядом с дверью соседской квартиры, и его выворачивало наизнанку. И Зотова удивилась, потому что в своих фильмах режиссер показывал картинную смерть вполне натурально и правдоподобно, так натурально, что ее тошнило – ее, привыкшую ко всему. А сейчас тошнило его – от вида настоящей смерти, и все это было как-то странно.

Она вернулась в гостиную и села на диван. Вспомнился почему-то Флобер. Елена Петровна за свою практику уже неоднократно вспоминала Флобера и его Эмму Бовари, когда, осматривая места преступлений, трупы и продукты предсмертной жизнедеятельности, чувствовала тошнотворный запах чеснока. Скверные мысли полезли в голову. Аналогия возникла очень нехорошая, неутешительная, но Елена Петровна до последнего момента надеялась, что ошиблась. Одно она знала наверняка, что теперь ей придется это дело забирать в свое производство. Не хочется, а придется. Нужно же ей хоть как-то свое нахождение в квартире у Щедрина внятно прокурору обосновать, вряд ли тот обрадуется, что она приехала в эту квартиру по просьбе всемирно известного режиссера в качестве частного детектива. По шеям однозначно надает. Вот тебе и выходной день! Молодец, Варламов! Все ж таки втянул майора Елену Петровну Зотову в дерьмо, как она и предполагала.

Судмедэксперт и криминалист подтвердили ее опасения – смерть гражданки Симаковой предположительно наступила в результате острого отравления мышьяком. Мышьяк (Arsenicum) – химический элемент V группы периодической системы. Русское название – от слова «мышь»: он применялся для истребления мышей и крыс. Сомнения отпали: посылка и записка о скорой смерти не были злой шуткой – презент оказался предупреждением.

Мышьяк был найден на дне чашки в раковине, в сахарнице и в открытом пакете с сахарным песком. Как отрава попала в пакет и оказалась в квартире? Зотова терялась в догадках. В сумке потерпевшей была найдена тетрадь, что-то вроде еженедельника: Симакова записывала туда наименования продуктов, которые надлежало купить, и вела подробный отчет о своих тратах. В начале недели она сделала пометку: «купить сахар». Два дня тому назад, то есть в прошлый свой приход, с утра, по дороге на работу, она сахар купила, о чем свидетельствовал чек из ближайшего, расположенного рядом с метро «Чистые пруды» магазина. В пустом помойном ведре лежал бумажный обрывок от упаковки с сахаром. Рядом с ведром стоял полный мешок с мусором. Симакова вытащила старый пакет из ведра, а после положила в ведро новый. Значит, упаковку вскрыли только сегодня. Вскрыли и насыпали песок с мышьяком в сахарницу. Из новой упаковки.

Оперативно было выяснено, что магазин у метро «Чистые пруды» закупает сахарный песок у нескольких производителей, но Симакова, судя по записям в тетради, покупала сахар только одной фирмы. Это навело Зотову на мысль, что убийца внимательно следил за домработницей Щедрина и, возможно, использовал ситуацию, чтобы избавиться от Алевтины. По понятным причинам подозрение в злом умысле с Симаковой снималось. У домработницы было серьезное оправдание – ее смерть. Но как? Как убийца ухитрился подменить пакет с обычным сахарным песком на пакет с сахаром, щедро сдобренным мышьяком?

Видел, что Симакова купила в магазине сахар, купил такой же, насыпал в него мышьяка, залез в квартиру… Слишком сложно. Пакет аккуратно заклеили после того, как мышьяк смешали с сахаром. Откуда убийца мог знать, что пакет еще не вскрыли? Не проще ли в этом случае просто насыпать мышьяк в сахарницу? Нет, в квартире убийца не был. Убийца знал заранее, что Симакова отправится в магазин, знал, что конкретно она там будет покупать. Откуда преступник мог об этом знать? Из записей в тетради домработницы, вот откуда! Выяснил все, заблаговременно подготовил «реквизит» (времени было достаточно), и, пока Симакова шла от магазина на Чистых прудах до дома Клима Щедрина, подменил пакеты. Вот так фокус! Не преступник получился, а иллюзионист какой-то: и в сумку преступник залез, и тетрадь вытащил, а после обратно положил, и пакет с сахаром подменил… А Симакова, значит, ничего не заметила? Елена Петровна фокусы не любила, поэтому версию об иллюзионисте решительно отвергла. Все было гораздо проще. Убийца хорошо знал домработницу лично – отсюда и следовало копать.

Отправив на квартиру потерпевшей оперативника, своего любимчика Венечку Трофимова, молодого, но очень смышленого юношу, Зотова снова попыталась проанализировать ситуацию. Елену Петровну очень сильно волновало исчезновение Алевтины. Убийца попытался избавиться от нее, но девушке повезло, она осталась жива. Повезло и Мишель Ланж, как это ни странно, потому что ее письмо с посланием художнику вернулось с сообщением, что такого пользователя в Сети нет. Девушка разволновалась, понервничала, не смогла уснуть и выпила снотворное. Поэтому Мишель не слышала, как домработница пришла, как мучительно умирала в кабинете и, возможно, на помощь звала. Смерть наступила примерно между девятью – одиннадцатью часами утра, а Мишель выбежала из подъезда около половины первого. Проснулась, когда уже все закончилось, вошла в кабинет, чтобы попробовать еще раз связаться по сотовому с Алевтиной, и наткнулась на труп. Вот почему Мишель Ланж выскочила из квартиры во взволнованном состоянии: не к художнику она на встречу торопилась, не договорились они о встрече, а просто смертельно испугалась! Испугалась и выбежала на улицу, схватив с вешалки «на автомате» первое, что подвернулось ей под руку, – пальто домработницы. И мобильный телефон Алевтины на столе в кабинете Мишель оставила по той же причине: испугалась. И не вернулась поэтому же. В гостиницах ее нет – значит, квартиру где-то сняла. Варламов, правда, сказал, что денег в кошельке Алевтины было мало, всего около двухсот пятидесяти долларов. Ничего себе – мало! На них же целый месяц можно жить припеваючи и позволить себе и кофе хороший купить, и пельмени вкусные кушать. Хотя для миллионерши, конечно, этого маловато, но вполне можно какое-то время прожить и комнату снять. Только ведь если она комнату сняла, на еду денег у нее не останется. Что она будет делать – одна, в большом незнакомом городе? Искать! Искать Алевтину и своего Пикассо. А саму мадемуазель Ланж будет искать убийца, если он следил за домом и видел, как девушка, живая и невредимая, выбежала из подъезда. Точнее, видел и решил, что это Алевтина Сорокина выбежала из дома. Полный дурдом! Как же все перемешалось, перепуталось – словно кто-то колоду карт перетасовал. Не кто-то, а знаменитый режиссер Варламов, поправила себя Елена Петровна. Очередное реалити-шоу устроил, понимаешь! Чем больше Елена Петровна думала о Варламове, тем больше раздражалась. В ее голове все так запуталось, что Зотова никак не могла выбрать план действий. Мозги просто кипели.

Две чумички, похожие друг на друга, как однояйцевые близнецы, поменялись документами и исчезли при загадочных обстоятельствах. И как на них теперь в розыск подавать? Как с таможней разговаривать? Мишель Ланж начинать разыскивать – с аэропорта? Или Алевтину Сорокину – с чужими документами? А убийца тем временем, одержимый идеей избавиться от Алевтины Сорокиной, пришьет Мишель Ланж – французскую подданную. Скандал будет! Надо ехать в аэропорт. Убийца мог следить и за настоящей Алевтиной: увидел, что она собирается улетать за границу (первоначальный план в этом случае срывался), и решил действовать по-другому – например, заманить куда-нибудь свою жертву. Это несложно, если убийца и жертва очень хорошо знают друг друга. И убить. Не дай бог! Да, нужно ехать в аэропорт. Может, повезет, и камеры слежения за залом все зафиксировали. Тогда все будет ясно. Тогда можно будет прижать убийцу к стене и раскрыть смерть политика Староверцева. Лишь бы не ценой жизни Али!

Варламов сидел на переднем сиденье машины и курил одну сигарету за другой. С него сняли все показания и отправили «домой». Он остался ждать Зотову.

– Поедете со мной в аэропорт, мне нужна ваша помощь, – сухо бросила Елена Петровна.

– В Шереметьево, – тут же дал указание водителю Иван Аркадьевич, и машина тронулась с места.

* * *

– Вот она! В белом! Вошла в зал. Увеличьте это! – Зотова прильнула к монитору. Варламов тут же мягко отстранил ее немного в сторону, чтобы не загораживала телевизор, и тоже внимательно уставился в экран. Они уже около часа сидели в помещении службы безопасности аэропорта и проглядывали записи. – Поразительно, она же сама на себя не похожа!

– Она похожа на мадемуазель Ланж, – потрясенно сказал Иван Аркадьевич. – Я даже не ожидал подобного сходства.

Зотова хмыкнула, но ничего не сказала.

Алевтина огляделась, остановилась у колонны, достала мобильный телефон и приложила к уху.

– Это Мишель ей звонит, – с уверенностью сказал Иван Аркадьевич. – Алевтина на экране закончила разговор и набрала чей-то номер. – А теперь Алевтина звонит мне, половина девятого как раз, – доложил Варламов и задышал как-то часто и тяжело.

Алевтина отключила телефон, подбросила его на руке, обернулась, спрятала руку за спину и сделала два шага назад. Секунда – и девушка той же рукой осторожно поправляла прическу.

– Куда она дела телефон? – изумилась Зотова.

– В помойку выкинула. Позади нее – урна. Она выкинула телефон в урну!

– Зачем?

– Чтобы избавиться от искушения позвонить Мишель и вернуть ей документы. – Варламов неловко потер щеку, провел дрожащей рукой по волосам.

– Сосредоточьтесь, Иван Аркадьевич. Не время сейчас самоедством заниматься. С минуты на минуту появится ОН!

ОН не появился, появилась она: невысокая сгорбленная старуха, похожая на монахиню. В черном платке, темных круглых очках, закрывающих половину лица, и в длинном широком плаще. Она подошла вплотную, что-то сказала Алевтине, протянула ей белый конверт, развернулась и побрела к выходу. Алевтина открыла конверт, достала оттуда листок, с минуту разглядывала. Потом вдруг согнулась в три погибели, и ее плечи стали вздрагивать.

– Что с ней? Ей плохо? – Варламов поднялся, испуганно глядя в экран. – Она плачет?

– Она смеется, – возразила Елена Петровна. – Что-то очень сильно ее рассмешило.

По дороге из аэропорта они молча пытались ответить на одни и те же вопросы: что так рассмешило Алевтину и куда девушка направилась после того, как покинула здание аэропорта? Камера наружного наблюдения ничего не зафиксировала, Аля словно в воздухе растворилась. Зотова предположила, что Алевтина села в чью-то машину. Елена Петровна переписала номера всех машин, которые выезжали со стоянки аэропорта примерно в это время и немного позже. Машин было довольно много, и среди них – три «девятки». У Грушевского тоже были «Жигули» девятой модели. Необходимо было выяснить, принадлежит ли одна из этих машин оператору. Номера авто она уже пробила в отделе информации. Среди владельцев «Жигулей» фамилия Грушевского не числилась, но он мог купить машину по доверенности или оформить ее на кого-то из своих родственников. Так ли это – предстояло выяснить. Если машина его, то это уже что-то! Это косвенное доказательство вины оператора, и можно его брать и раскручивать, а пока у Зотовой на Грушевского больше ничего не было. Ничего! Оперативники осторожно прощупали ближайшее окружение Грушевского, но пока все было «глухо»: никто из знакомых и родственников не работал в тех областях, которые связаны с водой и микробиологией. Поэтому она так надеялась на записи службы безопасности. Одно было ясно: из здания Алевтину выманили запиской, а старуха исполнила роль почтальона. Тот, кто это сделал, провернул все таким образом, чтобы не засветиться. «Умен, чертяка», – подумала Елена Петровна и посмотрела на часы. Стрелки приближались к десяти – день кончился, пора было отправляться домой, ужинать и спать. Елена Петровна широко зевнула и покосилась на режиссера. Варламов дремал на переднем сиденье, голова его покачивалась в такт движению автомобиля. Время от времени Иван Аркадьевич просыпался и неуклюже поправлял съезжающие с носа очки. Что сейчас творилось у него в голове? О чем он думал в данную минуту? О своей любимой «приемной дочери», которой, возможно, уже нет в живых? Зотова болезненно поморщилась – никакой надежды, что Алевтина Сорокина жива, у нее не осталось.

Зотовой вдруг стало жаль его – всемирно известного режиссера: захотелось погладить Ивана Аркадьевича по голове, накормить пельменями и расстелить для него диван. И на кой черт он навязался на ее бедную голову! Этот всемирно известный режиссер!..

От внимательного созерцания седой макушки Варламова Елену Петровну оторвал звонок ее дешевенького мобильного. Звонил оперативник Вениамин Трофимов.

– Елена Петровна… Елена Петровна, тут, в квартире Симаковой, в ее записной книжке – телефон Грушевского! – проорал он в трубку.

– Почему сразу не позвонил?

– Опрашивал соседей и вот что выяснил. Симакова работала не только на Клима Щедрина! Она работала и на Грушевского! Через день убираться к нему приходила. Совсем недавно устроилась. Вы понимаете, что это значит?

– Вот и весь фокус-покус! Только бы не спугнуть его, Венечка! Бери группу и езжай на квартиру Марии Леви! И в прокуратуру ее – по подозрению в убийстве мужа.

– Я не понял, Елена Петровна! Я не понял! Как же так…

– Делай, что тебе говорят! И чтобы все очень шумно прошло. Стукни прессе и на телевидение. Сам знаешь кому. Чтобы сегодня же информация в новостях прошла! Я – в прокуратуру. Буду ждать вас там. С богом, Венечка. Действуй!

– Теперь понял, сделаю!

Варламов тоже все понял.

– Вы ошиблись, – тихо сказал режиссер, разглядывая свои руки. – Я знаю Грушевского очень хорошо – он пустой человек, не эмоциональный, с трезвым взглядом на жизнь и холодным рассудком. Такие люди не способны на сумасшедшую страсть. Отмените все.

– Откуда вы можете знать, на что способен человек? Вы делаете кино – я ищу преступников. Навидалась я за свою жизнь многого и наслушалась, все свидетели по делам в один голос утверждали, что подозреваемый «не способен»… Поэтому не лезьте не в свое дело, Варламов!

– Он не любит ее, впрочем, это действительно не мое дело, – сказал Иван Аркадьевич.

Зотова метнула в Ивана Аркадьевича сердитый взгляд и отвернулась к окну. Теперь она готова была его задушить. Он все испортил, зародив в ее душе сомнения. Идея использовать Марию Леви в игре против Грушевского родилась внезапно. Новая информация, полученная от Трофимова, подтвердила ее версию, и теперь Елена Петровна была уверена на девяносто пять процентов: убийца – Грушевский! Скоро оператор узнает из новостей, что его «роковая любовь» задержана по подозрению в убийстве, которого она не совершала. Как он поступит? Как может поступить фанатик, безжалостно и методично избавляющийся от соперников и обидчиков своего кумира? Примчится ее спасать. Разве нет? Или начнет убивать виноватых? Елена Петровна нервно усмехнулась. В этом случае она очень скоро умрет от его беспощадной руки. Смешно! И почему, собственно, она? Тогда уж пусть сам прокурор умирает! При чем тут она? А вдруг Грушевский не смотрит телевизор? Что же делать? Дождаться утра? Или уже сегодня навестить Грушевского и, не сообщая ему об истинной цели визита, разведать обстановку под предлогом опроса всех знакомых Марии Леви? Заодно и поставить его в известность относительно задержания актрисы. Нет. Надо ждать утра. А пока – уладить все вопросы со звездой и ее адвокатом. Будет, конечно, скандал, но после, когда правда о бескорыстной помощи актрисы следствию по делу смерти ее любимого мужа выплывет наружу, рейтинг звезды подскочит до небес. Осталось одно – доступно обрисовать столь «радужную» перспективу самой Марии Леви. Сложностей быть не должно, так полагала майор Зотова, трясущейся рукой набирая номер начальника и размышляя, как бы доступно объяснить ему веселенькую возможность поимки убийцы политика, чтобы прокурор дал ей добро на подобную авантюру, а не вышиб с волчьим билетом с работы… Все прошло хорошо – прокурор с легкостью согласился на проведение операции, ласково пообещав, что в случае провала он лично размажет майора Елену Петровну Зотову, как козявку по стенке. Осталось уломать Марию Леви. Все шло хорошо!..

* * *

Мария Леви была доставлена в прокуратуру в сопровождении своего адвоката. Выглядела она неважно. Синие тени под глазами, бледное лицо, потухший взгляд, немытые волосы. Она похудела и осунулась.

«Пила, – подумала Елена Петровна, разглядывая опухшее лицо актрисы. – Много пила».

– У меня голова болит! У меня все болит! Что нужно-то? Обалдели совсем, из постели вытащили, я же болею, – ныла звезда, усаживаясь на стул напротив Зотовой. Ее трясло, она не могла сконцентрироваться. Ей было плохо. Актриса уронила голову на стол и обхватила ее руками, светлые волосы рассыпались по поцарапанной столешнице. Кожа на ее запястьях казалась восковой и тонкой, голубоватые вены на руках вздулись.

– Маша, если вам нездоровится, я могу вызвать врача.

Мария подняла голову и пустыми глазами посмотрела на Зотову:

– Не надо! Отвезите меня домой. Что вам от меня нужно? Отстаньте, мухи навозные!

Вмешался адвокат. Разговор с ним растянулся на час. Тяжелый был разговор, Зотова устала. Мария Леви уснула за столом. Ее разбудил адвокат. Зотова вышла и, пока защитник беседовал тет-а-тет со своей клиенткой, дремала, как лошадь, стоя, облокотившись о холодную бетонную стенку коридора. Все получилось. Уладили все формальности, подписали необходимые документы, и Мария Леви отправилась ночевать в самую комфортабельную одноместную камеру СИЗО. Адвокат уехал домой. Зотова вышла на улицу, и ее тут же взяли в кольцо репортеры и журналисты. Спас ее Варламов, который караулил в припаркованной на стоянке прокуратуры машине. Осталось дождаться утра.

Глава 5

Бермудский треугольник

Иван Аркадьевич тряс ее за плечи и что-то лопотал над ухом. Наглец! Со сна Елена Петровна никак не могла понять, что происходит, хлопала глазами, пыталась оттолкнуть руки режиссера и размышляла: пора уже доставать гантель из-под подушки или попытаться мирно уладить конфликт и просто дать Варламову кулаком в ухо? Вероятно, тонкий знаток человеческих душ что-то почувствовал и разгадал ее замыслы, потому что вдруг резко отпрыгнул от кровати и дипломатично замер на безопасном расстоянии.

– Вас к телефону. Срочно. Ну и работенка у вас, голубушка! Воскресенье, половина шестого утра…

Елена Петровна жестом царицы повелела Варламову удалиться и, набросив свой сатиновый «пеньюар», помчалась к телефону. Столь ранний звонок означал лишь одно: произошло нечто экстраординарное. Елена Петровна оказалась права. Это был конец! Зотова положила трубку на рычаг и осела в кресло.

– Что случилось? – спросил Иван Аркадьевич.

– Курить хочу. Дайте сигарету, – вместо ответа попросила Елена Петровна. – Быстрее!

Варламов протянул Зотовой пачку. Елена Петровна торопливо вытянула сигарету, прикурила от протянутой зажигалки, выдула дым и захохотала. Иван Аркадьевич принес ей воды. Зотова пила жадно, расплескивая воду, захлебываясь и продолжая истерически хохотать. Сигарета в ее руке потухла.

– Знаете, что случилось? Знаете?! – как-то нехорошо смеялась Елена Петровна. – Я не имею права разглашать… Но знаете? Сегодня ночью умерла Мария Леви! Взяла и умерла. Все – нет ее! – Зотова развела руками и прищелкнула языком. – Ее поместили в камеру, и Леви стало плохо. Рвота и судороги начались. Охранники испугались и вызвали «Скорую». Когда приехали врачи, Леви уже впала в кому. Ее пытались откачать, но не смогли. Мария Леви скончалась, не приходя в сознание! Как вам такой поворот, а? Врач со «Скорой» диагностировал смерть от кровоизлияния в мозг. Вскрытие решили не откладывать, очень скоро будут готовы результаты. Как вы думаете, Иван Аркадьевич, что покажет вскрытие? Что оно покажет?!

Варламов не отвечал, лишь поморщился, словно у него заболели зубы, и весь побелел. Повисла тишина – долгая, тягостная. Когда снова зазвонил телефон, они вздрогнули одновременно и с ужасом уставились на аппарат.

– Ответить? – хрипло спросил Иван Аркадьевич. Зотова отрицательно покачала головой, жестом попросила Варламова выйти и взяла трубку. Рука у Елены Петровны мелко дрожала, трубка пару раз ударила ее по подбородку. Впервые в жизни хладнокровие покинуло майора Зотову. В данную минуту ей было плевать, слетит она с работы или нет. Зотова не боялась услышать в трубке разъяренный голос прокурора – она боялась узнать о результатах вскрытия и получить подтверждение собственной профессиональной некомпетентности.

После она сидела за столом в кухне и тихо плакала, нахмурив лоб и с обидой закусив нижнюю губу. Слезы потоком текли по ее лицу и капали на руки и скатерть. Все, чего она боялась, – случилось: вскрытие показало, что Мария Леви умерла не от кровоизлияния в мозг, а от амебного энцефалита! А это означало, что стройная версия Зотовой полетела ко всем чертям.

Варламов тенью бродил по кухне и сосредоточенно о чем-то думал.

– Ну не надо плакать… – не выдержал режиссер, скривил лицо и завис рядом с Еленой Петровной. – Вы же сильная женщина! Следователь прокуратуры. Профессионал! Да что такое, в самом деле! Раскисли, как кисейная барышня! Мария Леви дала свое согласие на участие в операции и подписала бумагу. Не вините себя в ее смерти. Вы же не доктор, чтобы диагностировать признаки опасного заболевания. Какой с вас может быть спрос, если даже врачи окончательный диагноз только после вскрытия поставили? Мария Леви была обречена! И к смерти ее приговорили не вы! – Варламов похлопал себя по бокам, пошарил по карманам, достал пустую пачку сигарет, смял и сунул обратно в карман.

– А кто?! – закричала Зотова, зло вытирая слезы ладонью. – Кто ее приговорил?! Все развалилось! Я допустила грубую ошибку, пошла по неверному пути. Почему я с вами это обсуждаю? Не могу я этого делать, – это ведь должностное преступление! Уберетесь вы из моего дома наконец?

– Уберусь. Мне уже порядком осточертела все эта мышиная возня, и я буду действовать своими методами. Всего хорошего, – Варламов отвесил поклон и направился к двери. В дверях он обернулся. – Разнылись, вместо того чтобы здраво взглянуть на вещи. Так и быть, даю вам подсказку. Представьте себе классический любовный треугольник: муж, жена, любовник. Три точки, связанные между собой плотно и неразрывно. Мой совет: поработайте с этой фигурой и не пытайтесь сделать из нее квадрат. Все, не буду больше вам надоедать.

– Куда вы? Постойте! Иван Аркадьевич, что вы собираетесь делать?!

Хлопнула входная дверь. Зотова стукнула по столу кулаком. Сделала два глубоких вдоха, чтобы взять себя в руки, тяжело поднялась, достала из сумки свой блокнот и села обратно за стол. Через час ее блокнот вдоль и поперек был изрисован треугольниками, но понять, что имел в виду режиссер, она так и не смогла. Впрочем, с геометрией у нее всегда было плохо. На что намекнул ей Варламов? Что четвертый в этой схеме – лишний? Но если убийца Грушевский – как он может быть лишним? А мотив? Какой у него был мотив? Елена Петровна запуталась, а время поджимало – к прокурору она должна явиться не с пустыми руками, иначе ей конец. Ольсен, Староверцев, Мария Леви – мертвый любовный треугольник… Это что-то новенькое в ее практике! Какая-то деталь осталась за кадром. Нужна дополнительная информация, зацепка, свидетель. Свидетель! Зотова бросилась к телефону, а уже через сорок минут она звонила в домофон квартиры на Пролетарке:

– Анастасия Звягинцева, здравствуйте! Майор Зотова, я звонила вам час назад…

Анастасию Звягинцеву Зотова знала по многим второстепенным ролям в кино и телесериалах. Звягинцева была поистине народной актрисой, про таких говорят – «в доску своя», таких любят зрители, но не восхищаются ими и не подражают им. Подобные типажи обречены играть на экране роли второго плана и не способны стать звездами серьезной величины, как бы талантливо они ни играли. Анастасия Звягинцева была талантливой и играла безупречно, возможно, поэтому Варламов обратил на нее внимание и пригласил в свой гениальный фильм. В прессе писали, что актрисе пришлось ради этой роли в кротчайшие сроки похудеть на пятнадцать килограммов. Елена Петровна не представляла, как такое возможно, и, поднимаясь на ее этаж, втайне надеялась, помимо нужной информации, ненавязчиво выведать секреты фантастической диеты актрисы.

– Проходите, – широким взмахом руки пригласила ее актриса.

«Кровь с молоком», – подумала Елена Петровна, разглядывая румяную, пышущую здоровьем женщину. Возможно, перед съемками актриса и сбросила пятнадцать килограммов, но сейчас она определенно диету забросила, потому что люди, сидящие на диетах, не имеют такого цветущего вида.

– Вы по поводу Машки, наверное, пришли? А я ведь сразу поняла, что это она мужа своего убила, когда узнала, что Староверцев внезапно скончался в больнице! Неспроста, думаю, это все. В нашей стране политики своей смертью не умирают. Значит, Машка? Быстро ее вычислили. Не ожидала!

– Откуда вы знаете, что Марию Леви обвиняют в убийстве мужа?

– Так вчера в новостях передали. Есть хотите? Я завтракать собралась. Бутербродик будете?

– Буду, спасибо, – с радостью согласилась Елена Петровна. Ломаться было глупо: во-первых, есть на самом деле хотелось зверски, во-вторых, на кухне, куда привела ее актриса, стол ломился от еды. Да и что отказываться-то, когда человек с открытой душой предлагает? Звягинцева ей как-то сразу понравилась: «своей в доску» она оказалась не только в кино, но и в жизни. Не имела актриса того гонора и высокомерия, которые были в Марии Леви. Царство ей небесное! О смерти Леви Звягинцева еще не знала. Это радовало.

Кухонька оказалась самой обычной. Все просто, как у всех: стол, табуретки, незатейливый кухонный гарнитур, старая плита прошлого века, голубая кафельная плитка и яркие прихватки над раковиной. Выдающимся казалось лишь некое непонятное сооружение, навинченное на кран с водой.

– Любопытная штукенция, – указывая на кран, заметила Зотова.

– Это же фильтр, – почему-то обиделась Анастасия.

– Фильтр, надо же! У меня нет фильтра, – доложила Зотова и, заметив странный взгляд актрисы, смутилась.

Анастасия смотрела на нее так, словно она провинилась или нашкодила. Ну нет у нее фильтра, что же теперь – умереть?! Все словно с ума посходили, вот и у Марии Леви тоже был фильтр. Мода, что ль, такая, возмутилась Елена Петровна и решила перевести разговор на другую тему.

– Вы знали, что у Марии Леви был роман во время съемок? – спросила она.

– С Ольсеном, что ль? Естественно, об этом все знали, хотя голубки и пытались это скрыть, – щедро намазывая на ломоть хлеба масло, ответила Звягинцева. – Сейчас кофе сварю. Почему-то мне кажется, что вы любите кофе, – улыбнулась актриса, и на ее щеке появилась милая ямочка.

– Вам все верно кажется, Анастасия Владимировна, – улыбнулась в ответ Зотова.

– Зовите меня просто Настей. Ненавижу, когда меня по отчеству величают. Я же не старая еще, четвертый десяток только разменяла. – Звягинцева отрезала ломоть хлеба, щедро намазала его маслом, плюхнула сверху толстый кусок докторской колбасы и протянула Елене Петровне. Соорудила себе такой же, откусила с наслаждением и засуетилась у плиты с туркой.

Кофе она в турку сыпала щедро, воды налила до краев, и Зотова, наблюдая за актрисой, вдруг подумала, что кофе обязательно убежит, зальет плиту и что эта женщина меры не знает ни в чем. Кофе убежал, когда Звягинцева в очередной раз откусила от бутерброда. Пока варился кофе, она так и металась от плиты с туркой к столу, кусала свой бутерброд и бежала обратно. Совершенно идиотское, бессистемное поведение, мелькнуло в голове у Елены Петровны, или… или она волнуется и нервничает? Но почему она нервничает? Что за грехи на ней висят? Зотовой вдруг стало не по себе, и первое приятное впечатление от знакомства с актрисой изменилось, словно шоры с глаз упали. Анастасия Звягинцева просто играла роль гостеприимной хозяйки, так же как и сама Елена Петровна всегда играла роль неуклюжей глупой курицы, чтобы собеседник потерял бдительность. Сегодня Зотова вела себя естественно, потому что сама попалась на подобную удочку. Зря она позвонила и предупредила о своем приходе! Актриса успела подготовиться. Зотова разозлилась, потому что даже не могла предположить, с какого боку начинать раскручивать женщину. «Ну ладно, будем прощупывать постепенно», – решила Елена Петровна и приготовилась к беседе.

Анастасия поставила перед Еленой Петровной чашку с кофе и села напротив.

– Спрашивайте, – вопросительно глядя на Елену Петровну, разрешила Звягинцева. – Ничего, что я буду есть во время разговора? Мне мой агент рекомендует еще пару килограммов набрать. А то я, пока у Варламова снималась, весь свой имидж растеряла. Он, изверг, заставил меня сильно похудеть, а народ недоволен. Письма гневные пишет. Недавно с Украины посылка пришла. Семь килограммов сала поклонники прислали! Хотите? Вкусное необыкновенно! Вы так на меня смотрите, словно в чем-то подозреваете? – Она сказала это спокойно, не меняя интонации, и улыбнулась, но улыбка вышла натужной и неискренней.

– Сала не хочу, спасибо, – поблагодарила Елена Петровна, не сводя с Насти глаз. «Нужно правильно выдержать паузу, и актриса расскажет все сама», – решила Зотова, но пауза все тянулась и тянулась, а Звягинцева разбалтывать свои секреты не торопилась. Зотова вздохнула и открыла было рот, чтобы продолжить беседу, но не успела.

– Вы все знаете, да? – потерянно спросила Анастасия. Елена Петровна торопливо кивнула, ликуя в душе – все получилось!

– Рассказывайте, Настя. В ваших интересах все рассказать, – подбодрила она актрису. Анастасия встала, подошла к окну и открыла форточку. Елена Петровна непроизвольно дернулась в ее сторону. Не хватало ей еще самоубийства для полного счастья! Анастасия уловила это движение, обернулась и рассмеялась:

– Неужели вы думаете, что я способна на такие глупости? Теперь уже нет. А тогда… тогда думала, руки на себя наложу. Всех порву! Вы себе представить не можете, что такое строгая диета! Я есть люблю! Очень люблю! И чуть с ума не сошла. Всех ненавидела. Всех! Я от еды бежала, как от чумы. Снотворное пила, чтобы спать больше и о еде не думать, но мне даже по ночам снилось, что я голодная. Сладкого хотелось так, что слезы на глаза наворачивались. Как назло, Аля все время со своими шоколадками таскалась. Везде! Этот запах шоколада… Сладкий, тягучий, манящий… Я ей по-человечески говорила: «Аля, не ешь при мне шоколад». Она шоколадку спрячет, а на следующий день вновь фольгой шуршит перед моим носом. Поймите, я была на грани! Съемки завершились, и я накинулась на еду как ненормальная. Ела, но вкуса не чувствовала, даже не ела – жрала! В животное превратилась. Заталкивала в себя все, что под руку попадется, а после меня рвало в туалете: не усваивалась пища. Знаете, как это страшно? Срыв случился в Париже, перед премьерой. Затмение какое-то нашло. Я Алевтину увидела с очередной шоколадкой, ну и… Мне так стыдно! Я просто хотела испортить ей настроение. Испортить так, как она портила его мне постоянно. Понимаете?

Зотова понимала. Все, что говорила Звягинцева, было объяснимо и даже логично, но – дико. Невозможно дико!

– И вы решили Алевтине отомстить, подложив ей под дверь посылку с дохлой крысой и записку с угрозами?

– Глупая я баба. Глупая! Но посылка случайно попала к Ольсену. Так все закрутилось… – Звягинцева вернулась за стол, тяжело села. Выглядела она совершенно несчастной. Зотова тоже никакого счастья от признания актрисы не испытала. Все ее логические цепочки рвались одна за другой. Радовало только одно: теперь хотя бы можно было сбросить со счетов деталь, о которую она постоянно «спотыкалась» в своих рассуждениях и в итоге окончательно сбилась с пути и выстроила неверную версию, предположив, что убийца – страстный поклонник Марии Леви. Хотя в данный момент и без этой злосчастной посылки было уже ясно, что поклонником Марии Леви убийца не являлся, иначе звезда не лежала бы в данный момент в морге. – Что мне теперь за это будет? Алевтина собирается подавать на меня в суд за моральный ущерб? – вернула ее Звягинцева к действительности. – Я готова выплатить ей любую компенсацию и извиниться. На все, что угодно, готова. Алевтина – замечательный человечек, а я поступила с ней так низко! Мне теперь не верится, что это сделала я…

– Где вы взяли крысу? – устало спросила Елена Петровна.

– Купила в магазине, – прошептала Звягинцева. – И… и… потом… я ее…

– Ладно, Настя, достаточно, понимаю, вы были не в себе, – остановила откровения актрисы Елена Петровна: в конце концов, не трагическую смерть крысы она пришла сюда расследовать. Звягинцева вздохнула с облегчением, словно у нее камень с души свалился. Зотова напротив, чувствовала, что она камнем идет под воду и тонет.

– А как вы узнали, что это я подложила под дверь Алевтины посылку? Наш местный Пуаро разболтал? – вдруг спросила Звягинцева.

– Кто? – не поняла Елена Петровна.

– Ну, Грушевский, оператор наш, следопыт-любитель.

– Почему Пуаро? О чем вы говорите, Настя? – напряженно спросила Елена Петровна.

– Так его же Староверцев нанял, чтобы он за Машкой приглядывал! Вот Сергей и ходил за ней по пятам с утра до вечера и стучал ему обо всех ее похождениях. – Зотова замерла и вытаращилась на Звягинцеву как на привидение. – Так это он вам про посылку разболтал? – растерянно спросила Анастасия, уловив на себе странный взгляд следователя.

Елена Петровна кивнула и глупо хихикнула. Звягинцева окончательно опешила.

– Когда вы узнали, что Грушевский следит за Леви? – радостно спросила Елена Петровна: в голове у нее наконец просветлело. Теперь она поняла, что Варламов имел в виду: Грушевский – обычная пешка, «рука» Виктора Староверцева, поэтому и рассматривать его вне любовного треугольника не следовало! Анастасия хлопала глазами и молчала. – Когда вы узнали, что Грушевский следит за Марией Леви? – повторила свой вопрос Елена Петровна, продолжая пребывать в эйфории.

– Я же говорю, случайно, – раздраженно заявила Звягинцева. – Подслушала телефонный разговор Староверцева с Грушевским. Он ему позвонил и…

– Грушевский?

– Ну да… Что же вы кофе не пьете, Елена Петровна? И не кушаете? – Звягинцева соорудила себе еще один бутерброд и принялась его старательно жевать, глядя куда-то в пол.

– Спасибо, Настя, я сыта. Когда это было? Постарайтесь дословно воспроизвести тот разговор, который вы услышали.

– В Италии. Дословно не могу. – Настя бросила на стол бутерброд и метнулась в очередной раз к плите, чтобы сварить еще кофе. – Я просто поняла по разговору, что Грушевского наняли следить за Машей и Ольсеном.

– Почему вы решили, что Грушевский разговаривал именно со Староверцевым?

– Да не знаю я, почему! Просто решила, и все! – разозлилась Звягинцева и насыпала кофе мимо турки. Тут же схватила тряпку и стала старательно размазывать гранулы кофе по столешнице. Зотова с удивлением наблюдала за актрисой.

– Настя, голубушка, это очень важно! Понимаете, все началось в Париже. Это доподлинно известно. До вас, вероятно, уже дошли новости, что Рутгер Ольсен скончался?

Анастасия бросила тряпку в раковину и обернулась. Лицо ее ничего не выражало.

– Ужасно это все. Такой молодой… Нет, я не знала. Как это случилось?

– Он умер от амебного энцефалита, так же, как и Виктор Староверцев.

– Во дает! Она и любовника своего на тот свет отправила! – воскликнула Звягинцева. – Вспомнила, как же я могла забыть. Грушевский своего собеседника по имени назвал!

– О чем вы?

– Вы спрашивали, почему я решила, что Грушевский разговаривает с Виктором? Так вот я вспомнила – почему. Грушевский назвал своего собеседника по имени!

– Как вы сейчас? – вдруг спросила Елена Петровна.

– Что?

– Вы знали Виктора Староверцева лично? – спросила Зотова.

– С чего вы взяли? – изумилась Звягинцева. – То есть… Конечно, я знала Староверцева. Не то чтобы слишком хорошо. Мы познакомились, когда он прилетал на съемки к Марии в Милан. Извините. У меня сегодня вечерний спектакль, премьера, и я очень рассеянная и дерганая. Волнуюсь страшно.

– Это вы меня извините, Настя, что отвлекаю. У меня еще пара вопросов, и я уйду. Вы рассказали Марии о том, что ее муж нанял оператора за ней следить?

– Я хотела, но… но как-то… так… не сказала, – виновато пожала плечами Звягинцева. – К тому же уже ничего изменить было нельзя. А еще она меня презирала, а я – ее. Машка злая, даже не сомневайтесь – муженька своего грохнула она!

– Вы ошибаетесь, Настя: сегодня ночью Мария Леви скончалась. Ее тоже убили, убили «милые малютки» Неглерии. Осталось выяснить, каким образом они попали актрисе в нос, и дело можно считать раскрытым. – Зотова поднялась. Анастасия как-то рассеянно моргала и молчала. – До свидания, Настя. Желаю вам прекрасно отыграть вашу роль.

Погода стояла чудесная: солнечная и теплая, и Елена Петровна, покинув квартиру Звягинцевой, решила прогуляться пешком до метро. Идти предстояло две автобусные остановки. Настроение было прекрасным: клубочек начал распутываться, правда, с неожиданной стороны, и пока непонятно, к чему же ниточка, за которую майор Зотова потянула, ее приведет.

«На жену Староверцеву было плевать, а вот на свою репутацию – нет, – размышляла Елена Петровна, жмурясь, как кошка, от яркого солнца. – Датчанин мог в каком-нибудь интервью сболтнуть лишнее, растрезвонить журналистам про свой роман с Марией Леви и ославить политика на весь белый свет. Рога – не самое лучшее украшение для мужчины, что уж говорить о человеке публичном! Грушевский возвращается в Москву, обговаривает все с политиком и, получив от Староверцева инструкции и «хитрое оружие», едет в Париж на премьеру, чтобы устранить Ольсена. Ночью перед премьерой ничего не подозревающий Ольсен приходит в номер Грушевского. Там датчанин получает дозу смертельных амеб. Неглерии устойчивы к перепадам температур и невероятно живучи, амеб можно незаметно провести в небольшом контейнере через границу. Грушевский приглашает Ольсена к себе в номер, подпаивает его до бессознательного состояния и осуществляет задуманное. И все! Остальную работу малютки Неглерии взяли на себя. Ольсен возвращается в Данию и умирает. Идеальное преступление! Организовать подобное способен только очень умный человек! Ай да Виктор Староверцев! Ай да фантазер! Однозначно, гений… был! Все просчитал, спланировал, не учел только одного: что вскоре все обернется против него самого. Кара богов прямо-таки, – усмехнулась Елена Петровна, – осталось только «жреца» к ответственности привлечь!» Но как это сделать, Елена Петровна пока не знала.

Не знала она и то, зачем Грушевскому понадобилось убирать Виктора Староверцева и Марию Леви? Неужели не понимал Грушевский, что скоропостижная кончина этих публичных людей будет очень громкой? На авось понадеялся? Думал, что прокуратура не обратит на эти смерти внимания? Однако ж вышло все иначе, по факту смерти политика возбудили уголовное дело. Грушевский испугался, засуетился и стал устранять свидетелей. Алевтина Сорокина в списке опасных свидетелей стояла под номером один. Она знала, что Ольсен провел ночь перед премьерой в номере Грушевского. А Мария Леви? В тот день, когда она допрашивала актрису, Грушевский к ней приходил. Зачем? Мария думала, что оператор в нее влюблен, поэтому и пришел, как только узнал о смерти ее мужа. Узнал о смерти Староверцева. Узнал и пришел… Зачем ему было светиться на квартире Марии Леви, если всю информацию он мог узнать по телевидению и из газет? Зотова остановилась и замерла, в ее голове мелькнула интересная мысль: Грушевский приходил к Марии Леви, чтобы какая-то информация не выплыла наружу, попросту говоря – подчистить следы преступления. Логика в этом была, но… невнятная какая-то. Елене Петровне что-то не давало покоя, мешало, как заноза. Если Грушевский знал о том, что смерть Староверцева неизбежна, так как он сам его приговорил, почему заранее не подчистил следы, а дождался объявления о кончине политика в прессе и на телевидении?..

Елена Петрована остановилась у метро, достала свой телефон:

– Венечка, срочное дело. Узнай-ка, родной, у помощника Староверцева, в каком отеле в Милане останавливался Виктор Староверцев, когда прилетал навестить жену? И еще, голубчик, уточни-ка, на каком факультете учился Староверцев в МГУ. Жду. – Зотова продиктовала нужную информацию и набрала номер Варламова: – Иван Аркадьевич, здравствуйте. Один вопросик к вам, на засыпку. Не припомните название отеля, в котором останавливалась ваша съемочная группа в Милане? Здоровьечко мое в порядке, чего и вам желаю. Вот спасибо, голубчик, – придерживая трубку плечом и записывая название в блокнот, поблагодарила Зотова и отсоединилась.

Глава 6

Душа режиссера – потемки

В комнате стоял полумрак. Слабая полоска голубоватого света выбивалась из плотных портьер, освещая высокий стройный силуэт мужчины во фраке. В темном углу просторной залы стояла худенькая девушка в пышном бальном платье. Мужчина подошел к столу, сервированному на две персоны, зажег свечи и обернулся к ней. Она вздрогнула и испуганно прижалась к стене – лицо мужчины было безобразно.

– Не бойтесь, я не причиню вам зла, – печально сказал он, отодвинул стул и поклонился, приглашая ее сесть. – Прошу вас, сударыня, разделите со мной эту скромную трапезу.

Девушка нехотя подчинилась, шурша длинными шелковыми юбками, подошла к столу и села на предложенный стул. Спина ее была напряжена, руки дрожали. Мужчина разлил вино и поднял бокал. Она подняла свой. Они чокнулись, послышался тихий звон хрусталя.

– Вы очень добры ко мне, сударь, но… – Девушка поставила бокал и опустила глаза. – Но прошу вас, отпустите меня домой. – Она прижала руки к груди и умоляюще посмотрела на свого собеседника. Ее грудь вздымалась в глубоком вырезе декольте.

– Если бы вы только знали, о чем просите меня!

– Пожалуйста…

– Ступайте!

Не веря собственным ушам, она резко поднялась, подхватила юбки, сделала несколько шагов и остановилась.

– Сударь, простите, а чем так вкусно пахнет?

– Сегодня на ужин жареный сазан, я подстрелил его специально для вас в моем лесу.

– Стоп! Абдуловский, ты что, очумел? – Вспыхнул яркий свет. – Кого ты там подстрелил? – Мамонов встал и шумно отодвинул от себя стул.

– Не понял? – растерялся Абдуловский, с удивлением посмотрел на режиссера и машинально отхлебнул из бокала.

– Поставь реквизит на место, скотина! – рыкнул Мамонов. – Уже литр вишневого сока выхлебал! Не понял он! Какой, на хрен, сазан, а? В лесу?! Фазан, Абдуловский! Фа-зан. Андестенд? Мы рекламу приправы для курицы снимаем, а не для рыбы.

– В таком случае при чем тут фа-зан? – нахально спросил Абдуловский и демонстративно отхлебнул еще сока.

– Ну все охамели просто. Никакого уважения! – Мамонов плюхнулся обратно на стул и трагически вздохнул. – Дайте, что ль, водки выпить с горя, – жалобно заканючил он. – Не прет что-то совсем. Нет энтузиазму! Чтобы я еще хоть раз за рекламу взялся! Ни-ког-да! Сазаны – фазаны! Водки, говорю, дайте. Душа просит!

На съемочной площадке воцарилась мертвая тишина, все сконфуженно прятали от режиссера глаза и делали вид, что они – глухонемые. Помреж Ниночка вообще бесшумно испарилась в неизвестном направлении, и все ей дружно позавидовали, потому что, если мамоновская душа просила водки – значит, дело труба и очень скоро вся съемочная группа уйдет в бессрочный отпуск, а режиссер – в глухой запой. Но это было не самым неприятным. Народ с тревогой ждал, кого на этот раз Мамонов выберет козлом отпущения и отправит за бутылкой. Собственно, отказать режиссеру в порыве души никто не смел, потому что Мамонов подобного не прощал и урезал зарплату. И это тоже было не самым неприятным – после возвращения в рабочее русло режиссер беспощадно мстил тому, кто бегал ему за первым пузырем, и тоже урезал несчастному зарплату.

Дверь в павильон с шумом распахнулась, и в помещение ворвалась помреж Ниночка со счастливым выражением на лице.

– О, – сказал Мамонов, и все, кто только что дружно завидовал Ниночке, приготовились ей дружно посочувствовать. Но не успели. Следом за Ниночкой в павильон вошла ОНА – новая мамоновская муза, и все дружно стали ее благословлять и тайно ненавидеть. Видок у музы был, правда, мягко говоря, странноватый. Паршивый даже, можно сказать, видок. – О, – опять сказал Мамонов.

– Добрый день, – широко улыбнулась муза, с любопытством оглядываясь по сторонам и оценивая обстановку.

– Добрый, – ошалело сказал Мамонов.

– Простите, Алевтина Сорокина у вас…

– Понял, не дурак. Пришла, значит, все-таки? Ты, мать, опоздала малость. Я вчера тебя ждал.

– Я…

– Решила нас осчастливить, значит? Только ведь я на эту роль другую актрису уже пригласил.

– Простите… Пожалуй, я пойду… – неуверенно сказала муза; повисла тишина, Мамонов молча сопел. Вся съемочная группа вновь затаила дыхание.

– Дайте ей сценарий, пусть роль учит! Сегодня-завтра доснимаем рекламу, готовимся к съемкам, через неделю запускаем новый проект, – буркнул Мамонов, и все с облегчением вздохнули и возненавидели музу еще больше. – Нина, приготовь контракт и позвони продюсеру, скажи, что все в порядке. И этой позвони, скажи, что в следующем фильме роль ей на сто пудов дам. А сейчас пусть отдыхает. Алевтина, учи роль и помни, что много пить – вредно для здоровья. Еще один запой – и я не посмотрю, что ты звезда. Выгоню взашей на фиг! Андестенд?

– А… А… деньги? – робко поинтересовалась муза и крепко вцепилась в листы со сценарием.

Мамонов упер руки в бока и нахмурил брови.

– Ну охамели все просто! – заворчал он. – Никакого уважения. Ради любви к искусству уже никто работать не хочет! Куда катится этот мир? Нина! Выдай ей аванс. Все, уйди с глаз моих долой, Сорокина! Чтобы мне как огурчик была через неделю, сама на себя не похожа. Все по местам! И никаких сазанов мне тут! Начали!

* * *

Из павильона Мишель вышла на негнущихся ногах и с ощущением, что она совершенно и бесповоротно сошла с ума: приехала на «Мосфильм», чтобы попытаться разыскать Алевтину, а вместо этого от ее лица подписала контракт на съемки в сериале! Поразительно: ее приняли за Алю! Хотя что тут удивительного, если они действительно феноменально похожи? Тем более что она была в парике, который носила постоянно, на тот случай, если вдруг у нее проверят документы. Мало ли что, могут возникнуть ненужные вопросы, подозрения… А у нее и без этого проблем полно… было до сегодняшнего момента. Сегодня она ухитрилась заработать первый в своей жизни аванс. Теперь у нее есть деньги, которые, правда, предстояло отработать в самое ближайшее время. Но это все мелочи. О том, что случится через неделю на съемочной площадке, мадемуазель Ланж предпочитала не думать. Очень хотелось верить, что к тому моменту Алечка Сорокина объявится и скажет ей большое спасибо. Роль-то специально для нее написана, по словам Мамонова. А если нет, то… То и без нее можно обойтись. В конце концов, роль она выучит, память у нее с детства была отменная и подвела ее единственный раз – вчера, когда она продегустировала отвратительный крымский портвейн с загадочным именем «Массандра». А то, что играть она будет плохо… Так это не ее проблемы, потому что играть плохо будет вовсе не она, а актриса Алевтина Сорокина! И вовсе не на нее, Мишель Ланж, через неделю будет орать благим матом лопоухий мумрик Мамонов, а на звезду Алечку Сорокину. Кто же виноват, что Алевтина вдруг напрочь разучилась играть? Кто же виноват, что она взяла и исчезла с документами Мишель и ее деньгами, прихватив с собой заодно и ее благополучную жизнь! Бросив ее одну в этом мрачном, полном клинических психов городе на произвол судьбы! В городе абсурда – с пьяными сумасшедшими художниками, тупыми хамами-режиссерами, липкой «Массандрой», потными переполненными трамваями, грязным асфальтом и смогом!

Мишель шла по улице, не разбирая дороги, и ей казалась, что она пропахла насквозь этим удушливым тяжелым запахом Москвы. Незаметно она вышла на набережную. Здесь было спокойно и тихо. Мишель остановилась, положила ладони на холодные литые перила и залюбовалась рекой. У берега на легкой волне покачивались задремавшие утки, вокруг одной из них нарезал круги селезень и пытался произвести на подружку благоприятное впечатление. Остро вспомнился Париж, в котором уже вовсю цвели каштаны и горьковато пахло кофе на чистеньких улочках… Смертельно захотелось домой. Домой, домой, домой… Она вытащила из сумки телефон – один звонок, и тетушка Лиза придумает, как вернуть ее в Париж. Всего один звонок – и плевать на оскорбленное самолюбие. Только что она будет делать там, дома, одна? А как же Пикассо? В душе разлилась такая тоска, что захотелось в голос завыть. Мишель прикусила губу и сунула телефон обратно в сумку. Нет, возвращаться домой еще не время. В Москве у нее море дел, и самая пора начать тратить свой первый в жизни гонорар.

К галерее на Гоголевском бульваре мадемуазель Ланж подкатила на такси, расплатилась с водителем и выпорхнула из машины хоть и довольной, но несколько озадаченной: в кошельке осталась всего пара сотен рублей. Деньги кончились стремительно, словно сквозь пальцы утекли. И ничего вроде бы она не купила сверхъестественного! Симпатичный черный свитер под горло, джинсы, ботинки, белье и чулки в очень недорогих магазинах. В прошлой жизни она бы и близко к таким магазинам не подошла, но в данных обстоятельствах другого выхода у нее просто не было. Жизнь вынуждала экономить. И она экономила! Мишель зашла во внутренний дворик рядом с галереей, сняла парик, затолкала его в сумку, мельком взглянула на свое отражение в стекло припаркованной рядом машины и улыбнулась. Джинсы и свитерок от «Мехх» на ее фигурке сидели превосходно, а оранжевые ботинки фирмы «Карло Пазолини» исключительно сочетались с ее апельсиновым ридикюлем. Наконец-то она вновь почувствовала себя нормальным человеком! Вдохнув полной грудью запах московской весны, мадемуазель Ланж расправила плечи и решительно вошла в двери уже ставшей для нее родной галереи.

Он был один, без своих товарищей-собутыльников. Стоял чуть поодаль от прочих посетителей, бледный и серьезный. В черных брюках и водолазке под горло, красиво оттеняющей его светлые длинные волосы. Она остановилась у входа, и на мгновение ей показалось, что в зале стихли голоса. Мишель перевела взгляд на его картины и почувствовала, что под ней покачнулся пол. Эти картины она уже видела раньше: она видела их… во сне!

– Пикассо, – взволнованно позвала Мишель. Константин повернул голову, заметил ее и улыбнулся, как кот, лениво, как всегда. – Пикассо, – тихо повторила француженка.

– Вы мне льстите, мадемуазель, – расхохотался Мазин, и душа ее рассыпалась на миллионы осколков. Наваждение прошло. – Вижу, вы уже поправились? «Массандры» не желаете? – подмигнул ей Мазин. Она не ответила, поморщилась, подошла ближе и замерла у одной из картин. – Как вам моя мазня? Мазня от Мазина! Оцените с точки зрения специалиста, – не удержался он и усмехнулся собственной остроте.

Мишель равнодушно пожала плечами: почему-то ей захотелось уколоть его побольнее, задеть самолюбие. Мазин расстроился и разозлился. Она стояла к нему спиной, но почувствовала это. Почувствовала, как он неровно задышал ей в затылок и напрягся.

– Да уж, на Пикассо никак не тянет, – попытался он пошутить. Она по-прежнему разглядывала его картины и молчала. – Зачем вы пришли? – тихо спросил Константин, склоняясь к ее ушку.

– Мне нужно найти одного человека, и я хочу, чтобы вы помогли мне. – И снова дыхание его стало неровным, теперь она чувствовала тепло на шее и плече сквозь тонкую шерсть свитера.

– Даже так, – Мазин усмехнулся. – Почему я?

Мишель обернулась и на мгновение утонула в его насмешливых серых глазах.

– Вы же хотите славы, Константин? Вижу, что хотите, по глазам вижу. Если вы поможете мне, то я помогу вам организовать выставку ваших работ в одной из лучших галерей Парижа и сделаю так, что вы в мгновение ока станете известным на всю Европу.

– Согласен, – он снова улыбнулся, но глаза остались серьезными. – Идемте.

– Куда? – растерялась Мишель.

– В постель, куда же еще, хочу проверить, есть ли на вас чулки, – заявил Мазин, схватил мадемуазель Ланж за руку и потащил к выходу.

– Вы с ума сошли! Мы так не договаривались!

– Правда? – Константин резко остановился, рванул ее к себе и обнял за талию.

– Да отпусти же меня, дурак! Я тебе не шлюха! – Мишель уперла ему руки в грудь и попыталась вырваться, но Константин только плотнее прижал ее к себе.

– Я тоже, – он оттолкнул ее и, что-то насвистывая себе под нос, стал спускаться по лестнице.

– Константин! Постойте! Я не должна была… Я не должна была пытаться вас купить. Рardonne!

– Рasse pour cette fois[11]. – Он обернулся. – Ладно, уговорили. Принимаю ваше предложение, хотя мне и не понравилось, как вы его озвучили. Договорились: я помогу вам, вы поможете мне. Есть хотите? – Мишель кивнула. – Тогда идемте. Здесь недалеко есть уютный ресторанчик, перекусим, и вы мне все расскажете. Ну, идемте же, я с утра ничего не ел.

Мишель зло прикусила нижнюю губу. Только что Мазин выставил ее полной идиоткой! Изобразил из себя святую невинность, а на самом деле?.. На самом деле он просто цену себе набивал! На секунду у Мишель возникло желание послать Константина ко всем чертям. Она с трудом удержалась и поплелась следом за своим «бескорыстным» помощником.

Глава 7

Нью Винни Пух

От нечего делать она стала считать слоников. Когда стрелки часов перевалили за два ночи, слоников в ее голове скопилось уже около десяти тысяч. Десять тысяч симпатичных розовых слоников. Почему-то майору Зотовой нравилось считать именно розовых слоников, а не каких-нибудь серых, белых или голубых.

В гостиной журчал фонтан на подставке в виде античной колонны. Фонтан раздражал, и Елене Петровне страстно хотелось запустить в мокрую русалку ботинком. Лампочки подсветки фонтана нервно мигали, окрашивая темную комнату и белоснежную мебель в разноцветные тона. В доме напротив зажигались и гасли окна квартир, изредка комнату разрезали яркие прожекторы фар проезжающих автомобилей. Считать слоников Елене Петровне надоело. Прошло еще полчаса, ничего не происходило. Фонтан раздражал все сильнее, вспомнился выпитый за день кофе. Прошло еще полчаса. Елена Петровна встала, растерла затекшую спину и засеменила в туалетную комнату. За эту ночь она посетила ее уже пять раз, и все из-за идиотского фонтана – выпитый за день кофе был не в счет.

Справив все свои надобности, Елена Петровна протянула руку к рычагу сливного бачка и так и осталась стоять с вытянутой рукой: со стороны входной двери послышался какой-то металлический звук, словно кто-то ковырялся отмычкой в замке. Елена Петровна порадовалась, что в целях конспирации не включила свет, осторожно опустила крышку унитаза, уселась на нее и притаилась.

Входная дверь открылась, в квартиру кто-то зашел и тихо прикрыл за собой дверь. Шаги проследовали в кухню, затем в обратном направлении, по коридору, в одну комнату, затем в спальню и в гостиную. В гостиной мягко «ойкнуло» кожаное кресло, и все стихло. Елена Петровна удивленно приподняла бровь. Преступник не торопился осматривать шкафы и искать улики, а присел отдохнуть? Это что-то новенькое в ее практике! Прошло пятнадцать минут, показавшиеся Елене Петровне вечностью. В гостиной по-прежнему было тихо, лишь подлый фонтан журчал. Прошло еще десять минут, и Елене Петровне стало казаться, что ей все почудилось и в квартиру никто не входил. Сидеть на унитазе было неудобно, ноги затекли. Она нагнулась, чтобы немного расшнуровать ботинки, услышала шорох – дверь в туалет распахнулась. На размышление времени не было – Елена Петровна соскочила с унитаза и протаранила головой тщедушное тело преступника. Преступник всхлипнул, издал хриплый стон и свалился на пол. Елена Петровна удовлетворенно поправила прическу и включила свет. На полу в позе эмбриона лежал всемирно известный режиссер Варламов и, как рыба, выброшенная на берег, ловил воздух ртом!

– Что вам здесь понадобилось, Варламов?! – в сердцах бросила Зотова.

– Пописать хотел, – прохрипел режиссер, пытаясь выровнять дыхание.

– Господи боже! Вы пришли ночью в квартиру Марии Леви и Виктора Староверцева, чтобы пописать?! – Зотова воздела глаза к потолку. – Как вы дверь открыли, Иван Аркадьевич?

– Человечек один помог. Консультантом выступал в одном моем фильме, профессионал – бывший медвежатник.

– Этого только не хватало, – вздохнула Зотова.

– Прячьтесь! Грушевский должен сюда явиться, по закону жанра должен, чтобы улики уничтожить! И меня спрячьте, сам я, душенька, не могу, – заявил Иван Аркадьевич и виновато скривил лицо в улыбке, похожей на гримасу.

– Куда же вас спрятать, родной вы мой? – ехидно спросила Зотова, вздохнула и, подхватив режиссера под мышки, усадила его на унитаз.

– Благодарствую, голубушка. Позвольте ручку облобызать за труды? – Зотова с удивлением посмотрела на Варламова и подумала, что, скорее всего, Иван Аркадьевич сильно ударился головой, когда падал. В целом, сидя на унитазе, гений кинематографа смотрелся впечатляюще, и Елена Петровна пожалела, что у нее нет с собой фотоаппарата.

Зотова погасила свет и прислушалась.

У входной двери снова кто-то копошился, с легким скрежетом в замочную скважину вошел ключ. Елена Петровна юркнула в туалетную комнату, изрядно потеснив Ивана Аркадьевича своей «филейной частью», и прикрыла дверь. В квартиру кто-то вошел, шаги проследовали сначала в гостиную, затем в кухню, под дверью мелькнул свет от фонарика. Открылся холодильник. Зашуршала фольга, раздались чавкающие звуки. Елена Петровна и Варламов переглянулись. Дверь холодильника закрылась. Хлопнула дверца встроенного шкафчика на кухне. Из шкафчика что-то вытащили и положили на стол.

– Пора, – шепнула на ухо Варламову Зотова, распахнула дверь туалета, перегородила дверной проем в кухне и включила свет. Варламов вышел следом, заглянул через плечо Зотовой и потрясенно произнес:

– Настя?! Что вы тут делаете?

Звягинцева заметалась по кухне, как испуганный заяц, роняя табуретки. В одной руке Анастасия держала недоеденный глазированный сырок, в другой – флакончик-спрей.

– Сидеть! – рявкнула Елена Петровна – Звягинцева плюхнулась на подоконник и выронила флакончик из рук. – Отвечайте на вопрос, Звягинцева! Что вы делаете в квартире Марии Леви и Виктора Староверцева? – Анастасия, расширив глаза от ужаса, мотала головой и не отвечала. Зотова осторожно, двумя пальцами, подняла флакончик. – Ах, вот оно что! У вас аллергический ринит, голубушка? Насморком маетесь? Что ж, это средство замечательно помогает. Рутгеру Ольсену очень помогло – навечно от аллергии излечился. А после Виктору Староверцеву тоже помогло и Марии Леви! Теперь никому из этих людей не грозит аллергический насморк. Что же вы? Возьмите, голубушка, – Елена Петровна улыбнулась и медленно пошла к Анастасии, вытянув спрей перед собой.

Звягинцева стала пунцового цвета и с диким криком бросилась на Елену Петровну. Зотова не ожидала подобного маневра: потеряла равновесие, рухнула на пол, опрокинув на себя стол, за который зацепилась рукой, пытаясь удержаться на ногах. Путь к побегу актрисе был отрезан. Звягинцева метнулась к окну, дернула форточку, забралась на подоконник.

– Держите ее, Иван Аркадьевич! – закричала Елена Петровна. – Второй этаж ведь, уйдет!

– Не уйдет, – спокойно заявил режиссер и нервно хихикнул.

Зотова наконец, кряхтя и охая, выбралась из-под упавшего стола и от изумления открыла рот. Актриса Анастасия Звягинцева торчала в створке форточки и пыхтела.

– Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро! Известно всем, тарам-парам, – на то оно и утро! Тарам-парам, тарам-парам! Ходите в гости по утрам! Тарам-парам, тарам-парам, – радостно пропел Варламов и попытался выдернуть Анастасию из оконного проема – безуспешно.

– А вы злой, – хихикнула Елена Петровна и тоже попыталась втянуть Звягинцеву в комнату. Ничего не получилось – актриса застряла намертво.

– Что вы, душа моя, я добрый! Что будем делать: звонить в 911 или подождем, пока Анастасия Владимировна похудеет? И еще один вопрос, голубушка. По вашим глазам вижу – вы знали, что придет Звягинцева, а не Грушевский. Но откуда?

– Милан – романтический город, город любви, – загадочно сказала Зотова. – Правда, Настя? – Звягинцева дернулась, тихо выругалась и затихла. Зотовой стало жаль актрису. – Давайте вместе, что ли, попробуем ее освободить. Больно долго ждать, пока она похудеет, а мне очень хочется закончить с этим делом поскорее, – предложила Елена Петровна.

Совместными усилиями Звягинцеву, как репку, удалось втащить обратно в кухню. Актрису усадили на табуретку и от греха подальше закрыли окно.

– Так, Настя, даю вам возможность чистосердечно во всем признаться, – поторопила женщину Елена Петровна, усаживаясь на соседнюю табуретку. Варламов остался стоять столбом посреди кухни.

– Выходит, Рутгера Ольсена и Виктора Староверцева убили вы, Настя? – спросил Иван Аркадьевич озадаченно.

– Не все так просто, – уточнила Зотова. – И я рекомендовала бы вам сесть и не мешать мне. Сядьте, Варламов! Анастасия Владимировна, так и будем молчать? У вас не больше десяти минут, завтра в прокуратуре я буду разговаривать с вами иначе.

Звягинцева не реагировала. Она тупо смотрела в одну точку и ладонью потирала грудную клетку – у Анастасии был шок.

– Может, бутербродик? – спросила Елена Петровна. Звягинцева скосила на нее глаза, улыбнулась, на щеке Анастасии снова появилась симпатичная ямочка, и Елена Петровна вдруг поняла, за что зрители любят актрису: именно за эту ямочку, которая преображает ее лицо и делает Настю такой открытой.

– Милан – чудесный город, там мы провели с Виктором несколько незабываемых дней, – сказала Настя.

Варламов сел.

– Как долго вы были любовницей Староверцева?

– Не любовницей, а любимой женщиной, – спокойно возразила Анастасия. Варламов полез в карман за сигаретами. С лица режиссера не сходило выражение изумления. – Дурашка, какую же глупость он совершил! Взял – и женился на этой идиотке. А все почему? Пиарщики посоветовали. Яркий брак, яркая сексапильная жена, звезда, модные костюмы, светские рауты, дорогой автомобиль. Виктор Староверцев – политик новой формации! За ним пошла молодежь, потому что он не пытался строить из себя убогого борца за права простого народа. Обещал обеспечить приемлемые условия труда и высокую оплату и наглядно показывал, как можно жить красиво. К чему ему была я – деревенская корова, актрисулька второго плана? А то, что выросли мы в одном дворе, голубей гоняли вместе… – Настя уперла ладонь в лоб и крепко зажмурилась. – Он попросил: дай мне время и подожди, встану на ноги, тогда… Я ждала, а он жил с ней и бегал ко мне при любом удобном случае. Несколько раз я была у него, когда Машка уезжала на съемки. У меня даже ключи от этой квартиры есть! – Анастасия залезла в карман, достала ключи, повертела в руке и положила их обратно. – Тут вдруг – эта роль. Я снимаюсь в одном фильме с Марией Леви! Живу с ней в одной гостинице. Вижу эту холеную суку каждый день. Слышу, что она щебечет в трубку Виктору: как она безумно соскучилась по нему – и тут же бежит в номер к Ольсену, трахаться! Она же могла всю карьеру ему испортить! И я…

– И вы рассказали все Староверцеву, – завершила мысль актрисы Зотова. Настя кивнула. – Как Староверцев отреагировал на сообщение об измене жены?

– Не поверил, страшно разозлился и наорал на меня. Я тоже вся на нервах была и послала его далеко и надолго. Потом, спустя какое-то время, он прилетел в Милан прощение вымаливать, снял гостиницу в другом конце города. Мы помирились. Откуда вы узнали, что мы с Виктором… Из-за того, что я назвала Староверцева по имени?

– Вы случайно обронили, что подслушали разговор Староверцева с Грушевским, а не Грушевского с Виктором Староверцевым. Слишком серьезна оговорка, чтобы не обратить не нее внимания. Это навело меня на мысль, что в тот момент вы были рядом не с Грушевским, а со Староверцевым! На вопрос, знали ли вы лично мужа Марии Леви, вы ответили, что познакомились с ним в Милане, когда он прилетал навестить жену. У меня же была другая информация. Мария Леви жаловалась, что Виктор ни разу не навестил ее во время съемок. Мне осталось лишь проверить, кто из вас говорит правду.

– Там было хорошо, в том отеле, – улыбнулась Анастасия. – Все испортил этот разговор, которому я стала невольной свидетельницей. Я поняла: Виктор мне так и не поверил, поэтому и нанял Грушевского, чтобы тот, как независимый эксперт, проследил за его женой. Не знаю уж, как они с Сергеем познакомились и договорились.

– Это я, – неожиданно вмешался Иван Аркадьевич. – Еще в Москве. Когда мы вели переговоры с Марией Леви о съемках, ко мне Староверцев обратился, чтобы я ему рекламный ролик снял. Я отказался, но порекомендовал хорошего клипмейкера и оператора.

– Почему вы об этом мне не сказали, Варламов?

– Да я даже не знал, встречались ли они в Москве или нет! – возмутился Иван Аркадьевич. – И потом, я только сейчас об этом вспомнил, – добавил он и виновато посмотрел на Зотову.

– Господи, так Виктор, значит, с самого начала Сергея завербовал! Еще в Москве? Он и без меня знал, что его жена – шлюха. Зачем же он меня так унизил?! Зачем? – Анастасия стукнулась лбом о стол: похоже, к своему лбу актриса была неравнодушна, ну никак он не давал ей покоя.

– Лучше расскажите, зачем вы помогли Староверцеву устранить Рутгера Ольсена? – жестко спросила Зотова.

– Да вы что?! – Анастасия подняла голову и потрясенно посмотрела на следователя. – Я ничего не делала! Ничего совершенно не делала! Клянусь! Это Грушевский. Это он все устроил! Виктор попросил Грушевского помочь ему избавиться от Ольсена, чтобы тот никому не растрепал о романе с его женой. Виктор мне все рассказал. А я только… – Настя замолчала и испуганно захлопала глазами.

Зотова достала свой мобильный и набрала номер оперативника Вениамина Трофимова.

– Вень, можно начинать – все срослось. Анастасия Звягинцева даст против Грушевского показания. Бери его! А сюда наряд пришли, – дала она указание, широко зевнула и обратилась к Звягинцевой: – Продолжайте, Настя. Староверцев посвятил вас в свои планы, и вы… забрали из номера Ольсена спрей от аллергического насморка, в котором вместо лекарства была вода с амебами Неглерии. Затем этот спрей вы положили в сумку или чемодан Марии Леви. Та благополучно привезла его в Москву. К несчастью, вскоре после возвращения Марии из Парижа Виктор Староверцев, по наставлению жены, решил разобрать свои драгоценные книги и затеял генеральную уборку в кабинете. В итоге он надышался пылью, и у него началась аллергическая реакция. Мария Леви, сама аллергик, зная, что делать в подобном случае, как заботливая жена, принялась оказывать супругу экстренную медицинскую помощь. Тут как раз флакончик с лекарством Ольсена и пригодился, который вы, Анастасия Владимировна…

– Я же сказала, что это Машка Виктора убила! – перебив Зотову, вдруг расхохоталась Звягинцева. – Так и запишите в протоколе. Она его убила, тварь! И бог ее за это наказал. А я ничего такого не сделала! Нет, я ни в чем не виновата! Это Машка все. Она – убийца. Я к ней зашла на минутку утром после премьеры, чтобы рассказать, как безобразно она себя вела на вечеринке. Она как раз собиралась, чемоданы паковала. На тумбочке, рядом с кроватью, стоял этот флакончик. Ольсен у нее в номере ночевал и, вероятно, забыл. И я видела своими глазами, как она сгребла все с тумбочки себе в дорожную сумку: ручки, блокноты, конверты… Знаете, в отелях иногда для постояльцев все это кладут. Все сгребла, и средство это от аллергии тоже. Что я могла сделать в данной ситуации? На тумбочке еще упаковка презервативов лежала, распечатанная. Вот ее она не взяла, повертела в руках, обернулась, подмигнула и мне протягивает. У меня истерика случилась, стою и хохочу ей в лицо: Машка дарит мне презервативы, которые я буду использовать, занимаясь любовью с ее мужем, которому она сама наставила рога и который тоже наставляет ей рога! Напоминает английское стихотворение «Дом, который построил Джек» – вы не находите? – Звягинцева улыбнулась, закрыла глаза и зашептала себе под нос первое четверостишие.

Зотова удивленно посмотрела на актрису: у нее это самое стихотворение тоже вертелось в голове, с той лишь разницей, что почему-то вспомнилось оно в связи со смертью политика Виктора Староверцева. Картина преступления выходила невероятная! Просто… просто мексиканский сериал какой-то. Дон Староверцев узнает об измене своей жены, нанимает киллера, чтобы тот убил любовника; киллер подсовывает жертве чудодейственное средство от аллергического насморка, которое случайно оказывается у жены заказчика; любовница знает об этом, но молчит, а далее – все мрут как мухи… «Нет, это, пожалуй, не мексиканский сериал, а еще хуже – это сериал в духе мамоновских эпопей! Подкинуть, что ли, ему идейку для сценария? – подумала Зотова. – А что, теперь я человек продвинутый. Всю кухню киноиндустрии изнутри знаю!»

Тем не менее убийство политика раскрыто, только вот привлекать некого. Зотова не сомневалась, что Анастасия знала о проблемах Леви. На это ревнивая любовница и рассчитывала: что случайность поможет ей избавиться от ненавистной соперницы. Поэтому ничего не сказала Староверцеву о том, какой «подарочек» прихватила с собой из Парижа его супруга. Все случилось бы именно так, если бы Мария Леви не попросила Староверцева разобрать свои драгоценные книги. Смерть политика стала неожиданностью и для Сергея Грушевского. Теперь Зотова поняла, что смутило ее в поведении оператора – спонтанность! Вероятно, он и сам не понимал, зачем явился в тот день к Марии Леви, и этим необдуманным поступком попросту подставил себя.

Елена Петровна посмотрела на актрису. Привлечь Звягинцеву за убийство было невозможно: любой адвокат оправдает ее за пять минут. Единственное, что можно было поставить актрисе в вину, – это проникновение в чужую квартиру. Да и это тоже было под вопросом, ведь квартира принадлежала ее любовнику, ключи от которой он сам ей дал. Однако обнадеживать актрису Елена Петровна Зотова не собиралась. Звягинцева была единственным свидетелем, и только с ее помощью можно прижать Грушевского к стене и вытрясти из него информацию об Алевтине.

После посещения Марии Леви, оценив всю сложность положения, в котором Грушевский оказался, и прекрасно понимая, что очень скоро следствие узнает о смерти Рутгера Ольсена, сделает определенные выводы и будет прощупывать всех, кто был в Париже на премьере, оператор решает убрать единственного свидетеля, который может рассказать, что ночь перед премьерой датчанин провел в его номере. И этим свидетелем оказывается Алевтина Сорокина! Наблюдать за Алевтиной Грушевский начинает сразу после возвращения из Парижа, прикидывая, представляет ли для него опасность девушка или нет. Чтобы быть в курсе событий, происходящих в семье Клима Щедрина, он нанимает домработницу Симакову. А впоследствии использует ее, чтобы устранить Алевтину Сорокину…

Анастасия Звягинцева сделала Елене Петровне поистине царский подарок, когда явилась в квартиру Староверцева: теперь у следователя были все основания для задержания актрисы и мощное психологическое средство давления на свидетельницу. Грушевский попался!

– Объясните мне, Настя, одну вещь. Зачем вы пришли забрать препарат из квартиры?

– Это было глупо, да? – наивно спросила Анастасия. – Я подумала, что, если эту дрянь не найдут, правда никогда не выплывет наружу. Вы ведь сказали мне об этом сами перед уходом. Вы специально так сказали, да?

– Где Староверцев взял патогенный вид этих амеб? – спросил Варламов, решив поучаствовать в раскрытии преступления. Елена Петровна недовольно покосилась в его сторону: она не любила, когда ей мешали вести допрос. Анастасия равнодушно пожала плечами, но Елена Петровна и без Звягинцевой знала ответ на этот вопрос.

– Виктор Староверцев некоторое время учился на биофаке МГУ, не доучился, но после занялся самообразованием и страстно увлекся этой наукой. Амеб он сам выделил из загрязненной воды, создал благоприятную среду для их размножения, холил и лелеял малюток, а после нашел им применение. В его кабинете я нашла тетрадь, куда он тщательно записывал ход своих научных экспериментов. Гениальный был мужик! Его бы ум да в мирных целях. Жаль…

В дверь позвонили. Зотова направилась открывать.

– А при чем же здесь посылка с дохлой крысой? И где Аля? – озадаченно спросил Варламов. Елена Петровна обернулась. Звягинцева побледнела. Иван Аркадьевич уловил перемену в лице актрисы и медленно поднялся. Елена Петровна напряглась: выражение лица самого Варламова не сулило ничего хорошего.

– Посылку ты под дверь Алевтины подложила? – холодно спросил он. Анастасия чуть заметно кивнула. – Где Аля? Где она? Отвечай! Что ты с ней сделала?!

– Я не понимаю…

– Где моя дочь, я спрашиваю?! Убью, сука! – сквозь зубы процедил Варламов и ринулся к актрисе. Зотова схватила режиссера в охапку и попыталась его удержать.

– Это не она! Успокойтесь, Иван Аркадьевич! – кричала Зотова, сдерживая режиссера. – Не она! Она ничего про Алевтину не знает! Успокойтесь! Прошу вас, успокойтесь!

Варламов ничего не слышал и ничего не соображал. Елена Петровна грубо встряхнула его и, размахнувшись, дала Варламову по щеке. Он сразу утих. Секунду они смотрели друг другу в глаза. За спиной Зотовой жалобно завыла Анастасия. В дверь заколотили ногами. Варламов молча вышел из кухни, но Елена Петровна Зотова еще долго потом помнила его глаза, взгляд, полный удивления и отчаяния. Она нашла его в гостиной. Варламов сидел на полу, обхватив голову руками. Елена Петровна присела рядом и неуклюже погладила режиссера по спине:

– Сегодня был тяжелый день. Вам надо поспать, Иван Аркадьевич. И мне тоже. Поедемте домой, мой друг, я постелю вам на диване.

* * *

– Я ее не похищал! – настойчиво твердил Грушевский уже битых полчаса. Он оказался именно таким, каким Варламов его описал: пустым, неэмоциональным человеком, с трезвым умом. Раскололся он сразу, как только Зотова выложила перед оператором все факты и предложила сотрудничать со следствием, чтобы смягчить себе приговор. Все шло замечательно, пока Елена Петровна не спросила про исчезновение Алевтины. Грушевский уперся, как баран, и прояснять ситуацию не пожелал. – Не был я в аэропорту! Повторяю – не был! Мышьяк в сахар подмешал, но это все, что я сделал.

– Сергей, лучше по-хорошему скажи – где девушка? Не заставляй меня…

– Послушайте, я все вам уже рассказал! Больше мне добавить нечего. Понятия не имею, куда делась Алевтина Сорокина.

Зотова устало вздохнула, поднялась и прошлась по кабинету, пытаясь оценить последнюю информацию. Не похоже было, чтобы Грушевский врал. Да и Трофимов косвенно подтвердил непричастность оператора к событиям в аэропорту. «Жигули», на которых ездил Грушевский, не совпадали по номеру с теми «девятками», что выехали в то время из аэропорта. Плохо это или хорошо, майор Зотова пока не понимала, склонялась больше к тому – что хорошо, так как теперь появился маленький шанс найти Алевтину живой. Но если Грушевский говорит правду – то кто же тогда похитил Алю и с какой целью? Елена Петровна села обратно за стол и нажала тревожную кнопку. Грушевского увели. Поиски Алевтины нужно было начинать сначала.

Варламов томился в машине под окнами прокуратуры целый день и с нетерпением ждал Елену Петровну. Выходить на улицу не хотелось: помимо Ивана Аркадьевича, на улице томились и журналисты, которые тоже с нетерпением ждали Елену Петровну, чтобы расспросить ее о ходе расследования убийства Виктора Староверцева. Информация о смерти в камере звезды Марии Леви еще не выплыла наружу: инцидент тщательно скрывали. По факту смерти актрисы было назначено внутреннее расследование, но Елену Петровну это почти не коснулось: трясли сотрудников СИЗО, которые дежурили в ту ночь. А майор Зотова перед законом была чиста и невинна. Прокурор пропесочил ее для порядка, но этим все и закончилось. Тем более что начальник был страшно доволен результатами расследования: дело Виктора Староверцева закрыли за отсутствием состава преступления. Грушевскому же предъявили обвинение в убийстве гражданки Симаковой, а Анастасия Звягинцева отправилась домой. Дела, которые Зотова объединила в одно, распались. С убийством домработницы Клима Щедрина вообще все было сложно. Мотив напрямую был связан с заказным убийством гражданина Дании, само же преступление совершилось во Франции, заказчик сам отправился на тот свет, главная свидетельница по делу пропала. У Елены Петровны голова шла кругом, когда она представляла, какие проблемы ее ждут. С другой стороны, в папке с протоколами лежало чистосердечное признание Грушевского. На его квартире нашли следы мышьяка: доказательств было достаточно, чтобы засадить оператора за решетку. Информация, полученная в результате следственных действий, отправлена на родину Ганса Христиана Андерсена. Вот пускай там они со смертью Рутгера Ольсена сами и разбираются! И пускай это будут их проблемы, потому что Грушевского судить собираются, естественно, в России, причем совсем не за убийство датчанина. Неожиданно Зотова повеселела немного, живо представив себе, какую бяку на самом деле она сделала коллегам из другого государства.

Не хотелось выходить на улицу, но все равно пришлось. Варламов тут же вылез из машины и открыл для нее дверь. Зотова юркнула в салон, Иван Аркадьевич уселся рядом, и автомобиль тут же рванул с места. Режиссер молча ждал, напряженно вглядываясь в ее лицо, пытаясь прочитать по нему – осталась ли хоть какая-то надежда?

– Грушевский непричастен к исчезновению Али, больше ничем порадовать не могу. Мы едем в аэропорт, – кратко бросила Елена Петровна. Варламов чуть заметно кивнул и отвернулся к окну. Зотова тоже кивнула, откинулась на спинку сиденья и тут же уснула: обычно сорока минут глубокого сна ей хватало, чтобы восстановить силы и мозги. Обычно хватало… Однако сегодня, когда Варламов разбудил ее на стоянке аэропорта, Елена Петровна подумала, что лучше бы и не спала вовсе. Она совсем расклеилась: голова казалась чугунной, ноги не слушались. Иван Аркадьевич хоть и не спал, но тоже выглядел не лучшим образом: землистый цвет лица, тени под глазами. Как зомби, опираясь друг о друга, они доковыляли до службы безопасности, решив снова начать поиски Алевтины с просмотра записей того дня, когда девушка пропала.

* * *

– Ничего! – подавленно сказала Зотова. Они просмотрели записи много раз подряд. От напряжения слезились глаза, изображение на экране расплывалось. – Придется проверять все автомобили, которые выехали из аэропорта с половины девятого до… девяти. Или с половины десятого? Нереально! Практически одновременно несколько рейсов приземлилось. Народу в аэропорту прорва была. А если машина не сразу выехала со стоянки? Нет, нереально, – Зотова откинулась на спинку кресла. – И свидетелей искать бесполезно. Кто сможет опознать Алевтину по старым фотографиям, если короткая стрижка изменила ее до неузнаваемости? Поразительно, Варламов, если бы Алевтина не пропала, то ни один таможенник не остановил бы ее на границе.

– Может быть, попытаться найти свидетелей, показывая всем фото Мишель Ланж? – предложил Варламов.

– Господи, какая чушь лезет вам в голову! Вы уж простите меня, уважаемый Иван Аркадьевич, но сил моих больше нет!

– Что вы сказали? – Иван Аркадьевич переменился в лице. Он вдруг стал белым.

– Вам плохо? – осторожно спросила Елена Петровна.

– Простите… Да… Что-то душно здесь. Давайте еще раз посмотрим запись. Еще раз. Последний.

– Ну хорошо, – озадаченно сказала Елена Петровна. – Давайте посмотрим.

На дисплее в сотый раз начали прокручиваться кадры. Варламов вскочил и ткнул в экран пальцем:

– Это что – зал прилета?

– Да, прилета. Она, вероятно, решила пройти в другое крыло, через аэропорт, и подняться на второй этаж на лифте или на эскалаторе. А… что? – Зотова растерянно посмотрела на Ивана Аркадьевича.

– Вы сказали, что одновременно приземлилось несколько самолетов! Половина девятого. Полчаса на таможенный контроль. Багаж. Все сходится. Париж! Рейс из Парижа. В это время должен был приземлиться рейс из Парижа АF 2944. Ах, я старый дурак! Как же я сразу не понял! – Иван Аркадьевич эмоционально хлопнул себя по бедрам ладонями и заметался по комнате.

– Да не кричите вы! Успокойтесь! И объясните все толком, – разволновалась Зотова, наблюдая за хаотическими передвижениями режиссера.

– Не может этого быть! Все плохо, все очень плохо! – рявкнул Варламов вместо ответа, продолжая бегать взад-вперед.

– Чего не может быть? Что плохо? – Елена Петровна разозлилась.

– А то, что в это время в зале прилета один человек с нетерпением ждал этот рейс АF 2944, потому что думал, что этим рейсом должна была прилететь из Парижа в Москву Мишель Ланж!

– Пикассо! – воскликнула Зотова, округлив глаза. – Алевтина поехала к Пикассо – смотреть выставку его работ! Старушка передала ей приглашение на выставку! – Елена Петровна всхлипнула, шумно вдохнула и басовито захохотала на весь аэропорт. – Варламов, вы идиот! – хохотала Зотова. – Вы хоть понимаете это? Что вы – идиот! Знаете, почему Алевтина смеялась? Она над вами смеялась! Жизнь-то, она по своим законам развивается! У нее свой сценарий. А люди – не пешки, чтобы ими играть.

– Тихо, тихо… – Варламов приложил палец к губам, глаза его стали совершенно безумными и больными. – Все правильно. Девочка, глупенькая… Любопытная девочка… Дурочка… Вот где ошибка! Я все исправлю. Маленькая моя девочка… Потерпи, все будет хорошо!

Зотова резко перестала смеяться. Ей стало жутко смотреть, как режиссер разговаривает сам с собой… Она осторожно обняла Варламова за плечи и повела к машине. А он все шептал и шептал что-то о своей девочке – маленькой, глупенькой, дурочке…

За окном мелькали влажные рекламные шиты, освещенные фонарями. Щетки размазывали капли первого майского дождя по стеклу, в салоне приятно пахло кожей и освежителем воздуха: синтетический, душный аромат малины. Зотова открыла окно, ей хотелось высунуться на улицу и выветрить из головы чувство жалости и вины. Какого лешего она связалась с этим большим безумным ребенком?

Когда они подъехали к дому, дождь кончился. В весенней луже на тротуаре отражался свет окон квартир, мокрый асфальт, усыпанный опавшими соцветиями яблони, казался липким. Елена Петровна потянулась к ручке двери, но Варламов ее остановил.

– Не просветите, голубушка, сколько в Москве галерей, где можно устроить выставку своих работ? – серьезно спросил Варламов. – Впрочем, неважно. Можно пойти по более простому пути. Обойти галереи, где в день приезда Мишель Ланж в Москву состоялось открытие вернисажей. Не думаю, что их много, душа моя. Пожалуй, я управлюсь без вас. А вы отдыхайте. Устали вы, я смотрю. Переутомились. За помощь спасибо и за приют. Будьте счастливы.

– Простите меня… – неловко промямлила Зотова.

– Да господь с вами, голубушка! За что? – Варламов удивленно приподнял брови. – Ну все, ступайте. Ступайте, голубушка.

Зотова выползла из салона и долго смотрела вслед отъезжающему автомобилю. Разочарование терзало душу следователя – разочарование, досада и злость.

– Гад какой! Ишь, понимаешь! Управится он без меня, – возмутилась Елена Петровна. – Пень старый, – пробурчала она себе под нос, топнула ногой, расплескав грязную лужу, и направилась домой слушать Шопена. В конце концов, завтра у нее – выходной!

Глава 8

Чужая берлога

– Остается две галереи, где в тот день открылись выставки сюрреалистической живописи, – Мишель подняла на Константина глаза и улыбнулась. – Вы чудо, Константин!

– Маразм, – недовольно буркнул Константин, отбросив компьютерную распечатку в сторону.

– Позвольте, мой милый друг, но почему же? – спросила Мишель, бережно прижав к груди листы с адресами и названиями галерей. – Мы на верном пути, я чувствую.

– А дальше что, мадемуазель? Вы собираетесь познакомиться со всеми художниками, чьи картины представлены на этих выставках? – Он встал, прошелся по комнате, остановился у прошлогоднего календаря с обнаженной пышной блондинкой и громко захохотал. – Клепа молоток! Натурщицу себе подобрал отменную. Где он, кстати? – Мазин обернулся и весело посмотрел ей в глаза. Мишель смутилась.

– Он уехал и оставил мне ключи, – сказала она после паузы.

– Куда?

– Вам не все ли равно? – разозлилась девушка.

– Кошмарная берлога, – хмыкнул Константин, оглядываясь по сторонам, словно был здесь впервые. – А вы не думали, мадемуазель, что, возможно, Клементий Конюхов и есть ваш… – Мазин на секунду задумался, пытаясь подобрать нужное определение, но так и ничего не придумал и поморщился, словно лимон проглотил. – Помню, на выставке вы восхищались Клепиными шедеврами. Вот эти две – просто гениальны, как раз в вашем вкусе! – Константин замер напротив раритетного сального дивана, на котором восседала Мишель, и уставился поверх ее головы на выдающиеся полотна Мецената: косоглазую кошку и натюрморт.

– Вы помните, что было на выставке? – иронически спросила Мишель. – Странно…

– Странно – что? – невзначай поинтересовался Мазин, продолжая сосредоточенно разглядывать картины. Мадемуазель Ланж исподволь поглядывала на своего нового знакомого. Старая кожаная куртка, времен Второй мировой, похоже, купленная в секонд-хенде, линялые джинсы, взгляд – хитрый и умный. Красивый и стильный котяра.

– Разве вы в тот день были в галерее? Не припоминаю… – равнодушно сообщила мадемуазель Ланж. Мазин разозлился.

– Собирайтесь и спускайтесь, я буду ждать вас в машине, – буркнул Константин и вышел за дверь. Мадемуазель Ланж ехидно улыбнулась. Ей почему-то нравилось злить Мазина, только вот почему – она и сама не понимала.

Из подъезда она выпорхнула в прекрасном настроении. На улице еще не стемнело, но уже умолкли птицы и тускло зажглись фонари. Ярко пахло сиренью и молодой листвой, майский теплый вечер кружил голову. Хотелось любить…

Мишель огляделась, пытаясь отыскать среди припаркованных у дома машин автомобиль Мазина.

В десяти метрах от подъезда мигнул круглыми фарами красный «Порше-911», резко выехал с парковки и остановился рядом с ней. Окно со стороны водителя открылось, и показалась недовольная физиономия Константина.

– Садитесь, – скомандовал он. Мишель обошла машину и села, пребывая в растерянности: меньше всего Константин походил на обладателя этого дорогого автомобиля.

– У вас хорошая машина, – проведя пальчиком по полированной панели, мурлыкнула Мишель.

– Она не моя, – буркнул Мазин и нажал на педаль газа.

– Жаль, – не скрывая разочарования, заметила мадемуазель Ланж.

– Мне тоже, – хмуро отозвался Мазин.

– Ничего, скоро станете известным художником, разбогатеете и купите себе такую же, – добавила она снисходительно.

Мазин удивленно на нее взглянул и вновь сосредоточился на дороге. Мишель немного расстроилась: на этот раз уколоть Константина не получилось, но так хотелось… Она искоса поглядывала на его красивый правильный профиль и злилась. Мазин был для нее загадкой, которую, впрочем, разгадывать категорически не хотелось. Собственные чувства тоже казались мадемуазель Ланж самым настоящим ребусом: эмоции, которые будил в ней сюрреалист Константин Мазин, не поддавались никаким объяснениям. Например, в данную минуту мадемуазель Ланж боролась с двумя страстными и противоречивыми желаниями: сильно укусить Константина за руку или нежно коснуться его светлых длинных волос. Еще ей хотелось Мазину нагрубить, но это было не в счет. Это – само собой, другого отношения ее новый знакомый и не заслуживал. Вполне адекватная реакция на хамство. Коснуться его волос – тоже казалось естественным стремлением: волосы были густые и красивые. А вот укусить… подобных порывов мадемуазель Ланж еще не испытывала никогда в жизни.

Чтобы подавить в себе звериные инстинкты, Мишель достала из сумки мамоновский сценарий и углубилась в заучивание роли. Кажется, она переоценила свои силы: выучить слова героини, девушки, прибывшей из глухой провинции покорять Москву в качестве звезды эстрады, никак не получалось. Девица разговаривала хоть и по-русски, но какими-то странными, незнакомыми Мишель словами. Хуже было другое: по сценарию, в первой же серии, героиня должна была исполнить песню загадочной русской группы «Дискотека «Авария», и каждый раз, когда мадемуазель Ланж воспроизводила текст, с ней случалась истерика: сложно было представить себе, как может «ветерок колыхать чьи-то губы». Воображение рисовало чудовищную картину. Да и сценарий сам по себе тоже представлял картину не менее кошмарную! Фальшивые диалоги, заезженный сюжет, дебильная героиня: на долю бедняжке сколько всего выпало! И обижали-то ее все, и обманывали… И голодать будущей звезде пришлось, и ночевать на вокзале, где подлые стражи порядка пытались склонить ее к грехопадению. Но гордая девушка устояла против всех невзгод. Немыслимая глупость! Мишель Ланж тяжело вздохнула, пытаясь примерить образ героини на себя. Он никак не примерялся. «Вроде бы я должна проникнуться, – размышляла Мишель, – тоже в тяжелом положении оказалась, без документов и денег в чужом городе, и есть мне хотелось не меньше…» – но все равно сочувствия героиня не вызывала. А есть хотелось сильно. Со вчерашнего вечера Мишель ничего не ела. В ресторане, куда пригласил ее Мазин, она, проявив внезапную вредность и упрямство, заявила, что будет платить сама за себя. Должна же она была хоть как-то поднять свое реноме? Мазин не возражал, вероятно, решив, что она – феминистка. После оплаты счета в ее кошельке не осталось ни гроша. И что теперь ей делать со всем этим феминизмом?! Феминизмом, как говорится, сыт не будешь. Как же ей хочется есть! Сигареты кончаются. Денег взять негде. Как там ее героиня поступила?.. Мишель перевернула еще несколько страниц. Ну вот, она так и знала – устроилась официанткой в ресторан.

– Что читаете? – спросил Мазин, с любопытством заглянув в листы.

– Не ваше дело, – пропела француженка.

– Какая же вы вредная девушка, Мишель.

– Благодарю покорно за комплимент. Моя тетя тоже постоянно мне об этом твердит, – спокойно отреагировала француженка.

– Почему вы сначала решили, что ваш Пикассо – это я? – вдруг спросил Мазин. Мишель выронила сценарий из рук и уставилась на Константина.

– Глупости какие, – после паузы сказала француженка, стараясь скрыть неловкость.

– Когда вы зашли в галерею, то назвали меня Пикассо, потому что решили: я – именно он, ваш виртуальный кавалер. Почему? Ну же, дорогая, колитесь.

– Я вам не орех, чтобы колоться! Повторяю для глухих: вы себе льстите, Мазин. На моего Пикассо вы совершенно не похожи, – отчеканила мадемуазель Ланж и отвернулась к окну.

– Любопытно, – захохотал Константин.

– Что вам любопытно? – огрызнулась мадемуазель Ланж.

– Как вы вычислите своего дружка, которого никогда в жизни не видели?

– Вам этого не понять, Мазин.

– Куда уж мне, – ухмыльнулся Константин и ехидно спросил: – А вы не думали, Мишель, что Пикассо будет вам совсем не рад? Может, он о вас уже и думать забыл?

Это был удар в солнечное сплетение. Да, она думала об этом. Думала постоянно, каждую минуту, каждую секунду… Мишель захлопала ресницами, пытаясь сдержать слезы и не выдать себя. Не хватало ей еще разрыдаться сейчас и показать свои слабости! Мазин унизил ее, отомстил – мастерски отомстил, выбил из колеи. Да как он посмел? Недоумок несчастный! Убожество!

– Извините меня, Мишель, – вдруг виновато сказал Мазин и поморщился. – Кажется, я сморозил глупость. Не понимаю, что на меня нашло.

Извинений от Константина Мишель никак не ожидала. Она всхлипнула, закрыла лицо руками и разрыдалась.

– Вы что? – ошарашенно воскликнул Мазин, Мишель продолжала рыдать. Он застонал, припарковал машину. – Да не ревите вы! Ненавижу бабские слезы! Уверен, ваш друг будет счастлив встрече с вами. Мы обязательно его отыщем. Все будет хорошо!

Мишель зарыдала еще сильнее. Он не сдержался и притянул ее к себе. Погладил по волосам, приятно провел ладонью между лопаток: его рука была горячей, она чувствовала тепло даже сквозь свитер. От его волос пахло морем, свежий аромат… Она успокоилась, отстранилась, вытерла слезы ладонью и неловко откашлялась, пытаясь скрыть смущение. Мазин резко отвернулся, завел двигатель и рванул с места. На Мишель он больше не смотрел.

Галерея с загадочным названием «Арт-мур» располагалась на первом этаже монолитного белого дома, недалеко от метро «Сокол». У дверей их встретила хозяйка, сутулая пожилая женщина, с темными, собранными в пучок волосами и сканирующим взглядом светлых глаз. На вид ей было лет шестьдесят, лицо простое, но ухоженное. Тщательный макияж, рабочие руки, дорогие антикварные кольца и серьги. Она просветила их глазами, словно рентгеном, и гостеприимно проводила в зал. Мишель стало не по себе: взгляд хозяйки галереи ей не понравился. Неприятный был взгляд, недобрый, пугающий. Захотелось выбежать из галереи вон и помыть руки с мылом.

От обилия картин, развешанных вплотную друг к другу по стенам, у мадемуазель Ланж зарябило в глазах. Хуже было другое: заявленных картин в салоне не оказалось. Сплошь классика, хорошего, впрочем, качества.

– Мы хотели бы приобрести картины другого жанра: например, сюрреализм, – уточнила Мишель. – У вас есть подобные работы? В Интернете информация была о выставке. Вот мы и приехали.

– Сожалею, но это невозможно. Выставку мы уже закрыли.

– Почему? – спросил Мазин.

– Почти все картины распродали, – объяснила женщина.

– Вы сказали – почти все. Значит, что-то осталось, – не отставал Мазин. – Будем очень признательны, если вы нам покажете…

– Боже мой, конечно, – тут же передумала хозяйка и всплеснула руками. – Картины представлены в другом зале. Чудесные работы! Пользуются исключительным спросом. Выбор, правда, невелик, предупреждаю. Пойдемте, покажу вам то, что осталось.

Хозяйка подвела их к двери, похожей на вход в подсобное помещение, отперла ее ключом и пропустила гостей вперед. В маленькой душной комнате пахло свежей штукатуркой и краской: совсем недавно здесь делали ремонт. Картины висели на одной из стен, напротив, вдоль другой стены, стоял стильный ярко-красный диван, кресла и стеклянный журнальный столик современного дизайна, декорированный разноцветными бабочками из слюды. Столик и мягкая мебель привлекли внимание мадемуазель Ланж гораздо больше, чем живописные полотна. Мишель даже немного расстроилась. Картины были так себе, написаны неплохо, но скучно. Без куража и глубокой идеи, они не вызывали эмоций, не будоражили воображение. Бессмысленная мазня. Нет, среди художников, представленных в галерее, ее Пикассо не было. Не мог он писать так примитивно, совершенно очевидно – не мог.

– Это все, что у вас есть? – спросил Константин, с кислым видом разглядывая полотна. Похоже, картины на него тоже не произвели должного впечатления.

– Неужели вам не понравились работы? Как жаль, здесь представлены очень модные художники! Или вас цена смутила? Конечно, высоковата, но картины того стоят, уверяю вас! Ну, хорошо. Готова уступить, можем поторговаться, – попыталась заинтересовать клиентов хозяйка салона.

– Послушайте, разводить будете лохов, – рявкнул Мазин. – Не надо нам мозги пудрить! Картины, что висят на стене, – дерьмо собачье. Им цена – три копейки. Вы ведь не на эту дрянь ставку делали? Вытаскивайте свои козыри из рукава! Не томите. Мы с женой специально прибыли из Парижа, чтобы приобрести что-нибудь эксклюзивное. И торговаться с нами не нужно. За хорошую картину мы готовы выложить любую сумму. Любую, – повторил Мазин и выразительно посмотрел на хозяйку.

Та хитро улыбнулась.

– Что же, вижу, в живописи вы знаете толк. Есть у меня для вас кое-что, присядьте, – указав рукой на диван, сказала женщина и выскользнула из комнаты. Мишель послушно села, закинула ногу на ногу, посмотрела на Константина ироническим взглядом.

– Вам бы на сцене играть, – усмехнулась она. – К чему весь этот театр? Ясно же, что мы зря сюда приехали. Захотелось немного побыть в шкуре миллионера? Приятно, правда?

– Несносная вы девица, Мишель, – захохотал Константин: он как будто совсем не обиделся на ее слова. – Неужели непонятно, что хозяйка нас за лохов приняла, вот и пыталась навязать нам дрянь всякую! Для своих у нее другой ассортимент. Однако надеюсь, что вы запомнили имена представленных здесь горе-художников. Нельзя исключать, что среди авторов этих убогих шедевров – ваш замечательный дружок. Будем проверять каждого и пытать каленым железом, пока не сознаются.

– Уймитесь, Мазин, я устала от ваших плоских острот. Вам пора возвращаться в образ богатого знатока живописи. Хозяйка идет. Кстати, что такое лох?

– Лох, дорогая, это страстный любитель абсента, – невинно улыбнулся Константин. – Понятно?

На вопрос мадемуазель Ланж ответить не успела: за дверью послышались торопливые шаги.

Мазин уселся рядом с мадемуазель Ланж и развалился на диване, как барин. Владелица галереи вошла в комнату с широкой улыбкой. В руках она держала небольшой красочный каталог.

– Взгляните, вам должно понравиться, – торжественно сообщила женщина и положила каталог на столик.

Мазин лениво притянул к себе буклет и с видом легкого пренебрежения открыл первую страницу, затем вторую – уже без пренебрежения…

– Это же Андрон Петровский! – изумленно воскликнул Константин. – Вы хотите сказать, что он выставлялся у вас в галерее?! Но он же вроде… Несколько лет назад… Что за черт?!

– Слух о его смерти сильно преувеличен, – рассмеялась хозяйка. – Вы ведь это хотели сказать? Андрон просто временно ушел в тень. Устал от популярности.

– Простите, – смутился Мазин. – Послушайте, мы хотим эти картины, – тоном капризного ребенка заявил он и грубо толкнул мадемуазель Ланж локтем в бок. Мишель недовольно на него зыркнула, забрала у Константина каталог, проглядела несколько страниц и тоже грубо толкнула Мазина локтем в бок. Все картины, представленные в каталоге, были написаны в переменчивом и неровном стиле великого испанца: та же эксплуатация женского образа, метафоричность, агрессивность. Но прослеживалась в картинах и своя личная уникальность.

– Мы хотим эти картины, – вторила Константину Мишель.

– Есть одна проблема, – сконфуженно сообщила хозяйка.

– Какая? – ласково поинтересовался Мазин.

– Он действительно собирался выставляться у меня. Я вышла на его агента и нашла с ним контакт, уговорила… Но в последний момент художник неожиданно передумал. Собственно, поэтому выставка и просуществовала недолго. Не дрянь же всякую показывать приличным людям, – вздохнула хозяйка и кивнула в сторону картин на стене.

– В чем же проблема? – надменно спросил Мазин. – Мы готовы заплатить вдвое больше указанной в каталоге суммы.

– Вряд ли его это заинтересует. Он сложный человек. Пишет картины для удовольствия. Продает редко и не всем, а только по рекомендации.

– В таком случае организуйте нам эту рекомендацию и встречу с художником. Поверьте, мы в долгу не останемся. Возможно, в процессе беседы найдем какой-нибудь компромисс, и нам удастся его заинтересовать.

– Понимаете, он ведет очень уединенный образ жизни…

– С вами или без вас, но мы этого художника разыщем, – твердо сказал Мазин и лукаво добавил: – В случае вашего содействия – пятнадцать процентов с каждой картины лягут вам в карман.

– Я подумаю, что можно сделать, – сломалась женщина и протянула Константину свою визитку. – Позвоните мне завтра.

– Постарайтесь, Зинаида Аркадьевна! Простите, мы не представились. Меня зовут Константин, а мою супругу – Мишель, – сунув картонный блестящий прямоугольник во внутренний карман куртки, сказал Мазин.

– Мишель Ланж, – улыбнулась француженка.

– Приятно познакомиться. – Зинаида Аркадьевна чуть заметно поклонилась, развернулась и торопливо повела их к выходу. Они простились. Пока шли к «Порше», Мазин обнимал Мишель за талию, предусмотрительно открыл для нее дверь, помог сесть. В общем, всячески изображал из себя галантного кавалера и заботливого супруга. Естественно, из окон галереи за ними внимательно наблюдала пара любопытных глаз.

– Мы с женой… – хмыкнула Мишель, как только машина тронулась с места. Она залезла в сумочку, достала из пачки сигарету и долго не могла прикурить, чиркая дешевой зажигалкой. Мазин пошарил по карманам и сунул ей под нос «Зиппо». Вспыхнуло голубоватое пламя, слабо запахло бензином, салон заполнил сизый дымок. Мазин сунул зажигалку обратно в карман и немного приоткрыл окно с ее стороны. Дым от сигареты ускользнул в ночь.

– Завтра получишь своего несравненного Пикассо! Надеюсь, ты довольна? – поинтересовался он и усмехнулся.

– Да, завтра я получу своего Пикассо! – неожиданно взвилась Мишель. – Ты тоже должен быть доволен! Очень скоро в Париже пройдет выставка твоих работ, и я оставлю тебя в покое.

– Мишель, послушай… Все это, конечно, хорошо. Но мне не понравились его картины. Они…

– А мне не понравились твои! – закричала Мишель. Константин дернулся, как от удара: она попала ему под дых.

«Невыносимая девочка Мишель. Злая, невыносимая девочка!» – запульсировало у нее в висках. Руки замерзли… Он сосредоточился на дороге и ничего не сказал. Она затушила недокуренную сигарету в пепельнице.

По ночной Москве до дома на Остоженке они добрались быстро. Яркими огнями светился с виду хрупкий Крымcкий мост. Он высадил ее у подъезда. Вежливо простился. Лучше бы он ей нагрубил! «Порше» умчался прочь. Визитка хозяйки салона осталась в кармане Мазина. Все было странно. У подъезда отцветала сирень, роняя на асфальт подвядшие россыпи оттенка violet[12]. Жизнь казалась неловкой и пугающей, как невыученный урок, но наперекор всему пахла счастьем. Так пахнет каждый год весна…

Глава 9

Ассоциации

«Иди туда – не знаешь куда! Найдешь то – не знаешь что!» – Зотова бродила по залу галереи на Гоголевском бульваре и злилась. Мало того, что она терпеть не могла сюрреализм, так еще свой отгул потратила на посещение вернисажей! В отделе информации ей выдали справку, где указали три адреса. В одном художественном салоне выставка уже закрылась. По другому вернисажу Елена Петровна прослонялась четыре часа, «любуясь» на полотна авторов с однозначно серьезным сдвигом сознания, пытаясь вычислить виртуального возлюбленного мадемуазель Ланж. Бесполезно: на что она рассчитывала – непонятно. А в довершение всего в конце этого «чудесного» дня ей приходится созерцать лягушек со всеми их анатомическими подробностями! Дивные, однако, картины выбрал Клим Щедрин, чтобы сразить француженку, молодец! Впрочем, совсем не ради картин Клементия Конюхова майор Зотова сюда приехала. Другой художник привлек ее внимание: сюрреалист Константин Мазин, чья выставка должна была открыться в день приезда мадемуазель Ланж в этой галерее, но она так и не состоялась. Дату перенесли по каким-то причинам, и что это за причины, майор Зотова собиралась выяснить. Однако вразумительного ответа ей получить так и не удалось. В администрации ей выдали номер мобильного телефона художника, сообщили его паспортные данные и место регистрации. И что ей это давало? Ничего. Она эту информацию еще с утра знала, как знала реальные имена и фамилии всех прочих живописцев, которых сегодня просмотрела. Выходило, что приехала она зря. Вот и кончился ее отгул. Бездарно время провела. А запланировала отоспаться, на вещевой рынок съездить, кофточку себе приглядеть и босоножки удобные на лето… Ничего не успела, ноги только все истоптала! Зотова с тоской посмотрела на свою обувь: на левом ботинке порвался шнурок. Неудачно порвался: завязать его было невозможно. К счастью, ноги у нее отекли, ботинок не сваливался. До дома она доедет без проблем, стыдно только. Елена Петровна повздыхала еще какое-то время, взглянула напоследок на картины Константина Мазина и побрела к выходу. Радовало только одно: живописные полотна Мазина, в отличие от прочих кошмарных абстрактных шедевров, на которые ей довелось сегодня посмотреть, не вызвали у нее отторжения. Что хотел сказать художник своим творчеством, Елена Петровна понятия не имела, но почувствовала вдруг небольшой прилив энергии. И этой энергии должно было хватить, чтобы дойти до метро. Так и случилось. Бодрым шагом она ввалилась в двери подземки, но в вагоне поезда уснула. Прикрыла глаза, чтобы ни с кем не встречаться взглядом (уж больно ей не нравилось, как люди пялятся на ее ботинки), и провалилась в сон. Проснулась на конечной остановке от требовательного голоса работницы метрополитена. Зотова осоловело огляделась, перешла на другую сторону платформы и села в поезд, следующий в обратном направлении. Эк ее вернисажи уморили! Пора с этим делом кончать. И что ее понесло на выставки? Одурела совсем! Варламов ее с толку сбил своими сумасшедшими идеями. Пускай сам по вернисажам таскается, а она, как и прежде, будет аналитикой заниматься. Дело-то не стоит и выеденного яйца! Осталось дождаться отчета от оперов и выяснить – есть ли среди художников владельцы машин, которые выезжали в день приезда Мишель Ланж из аэропорта? Сидела бы дома и ждала. Нет, поперлась зачем-то на выставки! Дура старая!

Ругая себя на все лады, Елена Петровна добрела до дома и без сил рухнула на постель. Перед глазами стояли яркие сюрреалистические картинки, расчлененные лягушки, странные портреты, искаженные воображением художников, женщины с уродливыми лицами… Зотова раздраженно перевернулась на другой бок и положила на голову подушку. Совсем, видно, она рехнулась: все в мозгу перемешалось. Женщины с уродливыми лицами были совсем из другой оперы. Хотя убийца балерины Нонны Раевской и скрипачки Иваны Брегович в душе, похоже, тоже был авангардист… С лицами своих жертв такой «сюр» сотворил, что родственники опознали их лишь по одежде и украшениям. От собственных циничных ассоциаций Елену Петровну передернуло. Снова вспомнились картины Константина Мазина. Что-то не давало ей покоя, мешало уснуть. Измученная Елена Петровна проворочалась полночи в постели, ругая режиссера Варламова. Кого-то же нужно было ругать? Уснуть удалось лишь к четырем часам утра. Ей снилась Москва-река, холодная и мутная, девушка со скрипкой и изуродованным лицом… Скрипка… Светлые волосы, измазанные зеленой краской…

С утра она снова была в галерее и покрасневшими от недосыпа глазами внимательно разглядывала одно из живописных полотен сюрреалиста Константина Мазина, названное «Ноты души». Именно эта картина привлекала внимание следователя, но почему – Елена Петровна никак понять не могла. Ничего особенного там изображено не было: композиция напоминала натюрморт. От напряжения у Елены Петровны зарябило в глазах, разболелась голова, но картина не отпускала. Зотова отошла на несколько шагов назад, потерла глаза ладонями, снова взглянула на полотно и почувствовала, как холодная волна пробежала по позвоночнику. Издали картина выглядела иначе: изменила свою форму, словно трансформировалась, и Зотова увидела хрупкую девушку со светлыми волосами, чувственно ласкающую своими пальчиками скрипку…

– Мать честная! – охнула Елена Петровна и потянулась за телефоном.

* * *

Информации по делу двух убитых девушек: балерины Нонны Раевской и скрипачки Иваны Брегович было крайне мало. Зотова буквально по крупицам ее собирала, в папочку складывала, систематизировала, анализировала. Обе – молодые, привлекательные, принадлежащие к творческой среде. Обе из благополучных интеллигентных семей с хорошим достатком. Ивана Брегович вообще была самой настоящей аристократкой, современной представительницей австро-венгерской монархической династии. Обе пропали при загадочных обстоятельствах и были найдены в Москве-реке спустя некоторое время после своего исчезновения. Способ убийства и изуродованные лица жертв не оставляли сомнений – девушек убил один человек. Почвенный анализ микрочастиц с подошв их обуви свидетельствовал о том, что жертв перед смертью держали где-то в пригороде. Точное место утопления определить не удалось. На основе экспертизы илистых отложений и планктона с одежды убитых, анализа скорости течения и времени смерти криминалист вынес предположение, что трупы скинули в воду в районе ближнего Подмосковья, примерно в одном и том же квадрате. Также было установлено, что на волосах Иваны Брегович осталась масляная краска, но не строительная по составу, как предполагалось ранее, а художественная. Вот это и беспокоило Елену Петровну Зотову более всего. Из головы не шла странная картина Константина Мазина «Ноты души». Вспоминая собственную реакцию на живописное полотно и ощущение неприятного озноба, Елена Петровна ловила себя на мысли, что думает о девушке, изображенной на картине, в прошедшем времени, словно натурщицы уже нет в живых. От этой мысли холодело в душе. А вдруг на картине на самом деле изображена хорватская скрипачка Ивана Брегович? Что, если, разыскивая виртуального дружка Мишель Ланж, она таким немыслимым образом вышла на след убийцы и скрипачки, и балерины Раевской? Но это же невозможно! Невозможно, если, конечно, виртуальный Пикассо и маньяк – не один и тот же человек. Алевтина получила пригласительный билет на выставку художника – и пропала. Константин Мазин, чья выставка должна была состояться в день приезда Мишель, но так и не состоялась, вполне может оказаться Пикассо! От волнения Елена Петровна не заметила, как разгрызла напополам кончик своей шариковой ручки, и теперь стержень при письме выскакивал наружу. Испортила хорошую вещь, удобную, привычную, с грустью подумала следователь. Пришлось срочно искать новое «перо»: для беседы к ней должна была вот-вот явиться мать балерины Раевской.

– Ангелина Андреевна, простите, что я снова вас пригласила. Понимаю, как вам тяжело об этом говорить, но мне необходимо еще раз расспросить вас о дочери.

– Я понимаю, спрашивайте, – равнодушно согласилась женщина. В последний раз Зотова видела Ангелину Андреевну несколько месяцев назад, перед похоронами дочери. Тогда она еще держалась, вероятно, не осознав трагедии до конца. Сейчас на женщину было страшно смотреть: она высохла и стала похожа на старуху. Елена Петровна даже не сразу узнала ее.

– Вот и хорошо, голубушка, начнем тогда, что время тянуть, – мягко улыбнулась Елена Петровна. – Еще раз расскажите мне о Нонне. Чем жила, что любила, с кем встречалась?

– Я вам не голубушка, – сухо заметила Раевская. – Моя дочь жила балетом, ничего, кроме балета, ее не интересовало.

– Извините, – тоже сухо заметила Елена Петровна. – А кроме балета? Меня, допустим, тоже ничего, кроме работы, не интересует, сижу тут с утра до вечера, но люблю иногда, знаете ли, по вернисажам пройтись. Авангард, сюрреализм… люблю, знаете ли, подобную живопись… Уровень, опять же, повышается культурный. А прокурор любит бабочек. Он, знаете ли, их сам ловит сачком и сушит, – заговорщическим шепотом сообщила Елена Петровна, пытаясь немного расслабить собеседницу. Не вышло.

– Лучше бы прокурор преступников ловил, – проворчала Ангелина Андреевна. – Впрочем, я поняла, к чему вы ведете. Нет, Нонна ничем не увлекалась, кроме балета. С пяти лет – станок и ежедневный упорный труд. Я ей так и сказала: хочешь добиться славы – работай.

– А поклонники? Нонна, насколько я знаю, была привлекательной девушкой.

– Некогда ей было глупостями заниматься. Нет, шашни она ни с кем не заводила.

– Она могла скрывать от вас наличие кавалера.

– Не могла, дочь делилась со мной всем. Если бы кавалер существовал – то я узнала бы об этом первой.

– Хорошо, а поклонники ее таланта?

– И таких не было.

– Почему?

– Да потому что! О каком таланте вы вообще говорите? Вы видели, как Нонночка танцевала? Она же танцевала, как корова на льду! Только благодаря моим связям ее в Большой взяли. Я раньше в балетной школе хореографом работала. Скольких девочек звездами сделала, сейчас они главные партии танцуют. А она… Тянула ее, тянула… Плохо она танцевала, бездарно. Вся в отца пошла. Мать меня наставляла, чтобы я замуж за плебея не шла. Не послушалась. После поняла, какую ужасную ошибку совершила. Благо удалось уговорить Нонну взять мою фамилию, когда она паспорт получала. Хотя бы фамилия у девочки аристократическая была – Раевская!

– Отец Нонны тоже был танцором балета?

– Что? – Ангелина Андреевна непонимающе посмотрела на Зотову.

– Вы сказали, что Нонна пошла в отца, – напомнила следователь.

– Нет, отец Нонны был дрянным актером. Играл роли героев-любовников с пламенным взглядом революционного борца. А после спился, когда роли перестали предлагать. Обычная история! Я имела в виду, что Нонна не унаследовала врожденной аристократичности, гибкости – качеств, которые присущи всем женщинам рода Раевских. Голубой крови на ее долю не досталось. Личиком симпатичная получилась, а в остальном – копия папаши, неуклюжая, неповоротливая. Стыдно мне за нее было. Тянула ее, тянула, наставляла… Бесполезно.

Зотова слушала и страстно мечтала вышвырнуть эту женщину вон из кабинета. Ребенок в могиле, а она тут рассуждает, какую ошибку совершила, что родила девочку на свет не от того, понимаете ли, мужика! Совсем одурела баба. Тиранила дочь с утра до вечера. Нонна жила под постоянным контролем. Несомненно, девочка вела тайную жизнь, в которую мать не посвящала. При прошлых встречах Раевская вела себя сдержанно, информацию из нее клещами приходилось тянуть. Но сегодня Ангелина Андреевна наконец-то раскрылась перед Зотовой в полной мере. Впрочем, горе, написанное у Раевской на лице, боль, которой она словно пропиталась, не были поддельными. Лишившись дочери, Ангелина Андреевна получила освобождение от тяжкого бремени, но потеряла смысл жизни: так и не получилось у нее сделать из дочери известную балерину и избавиться от собственных комплексов. Злой комментарий вертелся у Елены Петровны на языке, но она вовремя себя осадила. Никакого права осуждать эту женщину у Елены Петровны не было.

– Найдите убийцу, – хмуро попросила Раевская. – Найдите, я ведь с дочерью даже проститься по-человечески не смогла.

– Мы пытаемся сделать все возможное. Скажите, Ангелина Андреевна… когда мы осматривали комнату Нонны, я видела компьютер. Мы тогда еще проверяли ее почтовый ящик, который оказался пуст.

– Естественно, пуст – с кем ей было переписываться? Я вообще возражала против этой покупки, к чему эти глупости? Но Нонночка меня не послушалась, настояла на своем. Провели Интернет. И что? Стоял потом гробом в комнате. Нонна компьютером почти не пользовалась, уставала, не высыпалась. Как придет домой, перекусит, умоется, поцелует меня – и тут же бежит в свою комнату, спать.

– Зачем она завела себе почтовый ящик в этом случае?

– Сама удивилась, когда узнала. Туда ведь только дурь всякая сыпалась.

– Значит, все же письма приходили? – разозлилась Зотова. – Так, Ангелина Андреевна, мне важна каждая деталь! Что за письма приходили на адрес вашей дочери? Вспоминайте!

– Я же говорю, ерунда всякая. Как это… – Раевская на секунду задумалась, шевеля губами. – Как же это…

– Вы имеете в виду спам?

– Да, именно так – спам! Рекламный мусор, который я сразу удаляла, не читая.

– Вы?

– Конечно, я! Кто же еще? Мне знакомый компьютерщик объяснил, что это необходимо делать. Представьте себе, Нонночка пыталась ответы всем писать первое время! После знакомый нам защиту поставил. Спам перестал потоком идти. Так, пара писем в неделю. Тут уже Нонночка охладела к компьютеру, ну и я тоже…

– На какие интернет-сайты заходила ваша дочь, пока не забросила компьютер? Не знаете?

– Почему не знаю? Знаю. На сайты, посвященные балету.

– Она общалась с кем-нибудь в Сети? Форумы посещала?

– Я ей запретила, – поджала губы Ангелина Андреевна. – Там же психи одни!

– Значит, посещала. С кем ваша дочь общалась?

– Представьте себе, с самим Пикассо! – усмехнулась Раевская.

– Что же он, голубчик, делал на сайте любителей балета? – мрачно пошутила Елена Петровна, хотя ей было не до смеха: все ее худшие предположения подтвердились.

– Хм… – Раевская с удивлением посмотрела на Зотову. – Это как раз понятно. Пабло Пикассо с балетом связывало очень многое. Неужели вы не знаете? Труппа русского балета, созданная Дягилевым, с 1911 года гастролировала по Европе и Америке. Так вот, Пикассо был одним из художников, который делал декорации для дягилевского спектакля «Парад». Очаровательная балерина Ольга Хохлова впоследствии стала женой и моделью художника. После у него были другие жены, официальные и неофициальные. Но брак с русской балериной оказал на творчество великого живописца огромное влияние! Связь очевидна. Полагаю, поэтому экстравагантный юноша и взял себе такой ник.

– А югославских скрипачек среди жен Пикассо случайно не было? – спросила Елена Петровна, нервно постукивая ручкой по столу и испытывая страшную неловкость за свою необразованность в этом вопросе. Впрочем, Пикассо никогда не был ее кумиром! Вот Васнецов – это да. Красивая живопись. Шилов опять же. А Пикассо… Розовый период, голубой, «Девочка на шаре», «Герника»… Поди, не последняя она деревня, о творчестве испанца представление имеет. И почему, собственно, она должна знать биографию Пикассо?! Если даже не знает биографию Васнецова и Шилова? Однако Раевская (неприятная особа, сноб и тиранка), похоже, была другого мнения на этот счет. Сидела и смотрела на Елену Петровну, как на калеку, с брезгливым сочувствием.

– Нет, югославских скрипачек среди жен и любовниц Пикассо не было, – выдержав паузу, высокомерно заявила Раевская.

– Жаль, – вздохнула Зотова.

– Югославский фотограф Дора Маар – была. А скрипачек… Нет, не слышала.

– Югославский фотограф, вы сказали? Спасибо, Ангелина Андреевна, больше у меня к вам нет вопросов. Давайте пропуск, подпишу. Да, вот еще что. Нам снова необходимо осмотреть ваш компьютер. Я пришлю к вам специалиста, не возражаете?

Раевская отрицательно покачала головой, поднялась, но уходить не торопилась. Стояла и теребила пуговицу на кофте.

– Я… я… любила свою девочку, – дрожащими губами сказала она и посмотрела на Елену Петровну так, словно искала у нее поддержки и подтверждения своим словам.

– Конечно, – кивнула Зотова. Раевская тоже кивнула и торопливо направилась к выходу.

Когда Ангелина Андреевна вышла за дверь, в воздухе остался тяжелый запах ее духов и неприятный осадок в душе у Зотовой. Елена Петровна открыла форточку, проветрила помещение и села за компьютер, чтобы восполнить пробелы в своем образовании и познакомиться-таки с биографией великого испанца. Чем больше она узнавала о жизни и любви художника, тем становились ярче ее первоначальная невнятная версия и отчетливее – действия убийцы. Преступление обретало свою ужасную логику. Все жены и любовницы, которых у Пабло Пикассо было множество, становились его натурщицами и музами. Женщины вдохновляли живописца, он использовал их образы в творчестве и находился всегда в поиске нового источника вдохновения. Вероятно, великий Пикассо стал кумиром для маньяка, поэтому тот во всем подражает ему и, чтобы получить свою порцию вдохновения, ищет женщин-натурщиц. Или еще хуже: убийца страдает раздвоением личности, представляет себя Пикассо (отсюда и ник) и поэтому ищет не простых женщин, а чем-то похожих на жен и любовниц гениального испанца. Когда же очередная «муза» перестает будить воображение убийцы, то он избавляется от нее и находит новую.

Русская балерина Нонна Раевская ассоциируется у преступника с образом первой жены Пикассо – балериной дягилевской труппы Ольгой Хохловой. Случайная дискуссия на форуме любителей балета становится для Нонны Раевской роковой. Девушка, страдающая от одиночества, быстро идет на контакт, тщательно скрывая свою связь с интернет-другом от деспотичной матери. Она становится первой музой и первой жертвой художника-шизофреника.

Второй жертвой становится юная хорватка, скрипачка Ивана Брегович. Маньяк ассоциирует ее с любовницей Пикассо – югославским фотографом Дорой Маар, которая сыграла в жизни и творчестве художника очень серьезную роль. Отец Иваны Брегович при беседе упоминал, что дочь посещала фотосайт в Интернете и выкладывала на нем свои любительские фотоработы. Вероятно, там они познакомились, и убийца пригласил Ивану в Москву. История повторяется. Ивана наскучивает живописцу, он избавляется от девушки и ищет новый источник вдохновения.

Следующая по списку – французская художница, прототип молодой любовницы Пикассо Франсуазы Жило, с которой живописец познакомился после Доры Маар. Свою Франсуазу маньяк ищет на креативных ресурсах, посвященных живописи. И находит Мишель Ланж, не художницу, правда, а искусствоведа, но, вероятно, француженка чем-то зацепила убийцу, раз он немного отклонился от системы. Впрочем, убийца с самого начала не следует четкой схеме. Имеет какие-то свои предпочтения. Прообразами его страшного выбора становятся не все женщины Пабло Пикассо, хотя определенная очередность в какой-то мере соблюдается. Балерина, фотограф, художница… Чем он руководствовался? Не феминист же он, в самом деле! Тут что-то другое. Либо ассоциативный ряд заклинивало, или же не все трупы еще всплыли, мрачно рассуждала Зотова. Аля, Аля, как же ее угораздило стать музой у смерти, не ей ведь эта роль предназначалась. Где ты, девочка? Жива ли? Если сообразила, что к чему, и не выдала себя – тогда есть надежда, что жива.

По разнице в датах исчезновения и смерти Нонны Раевской и Иваны Брегович можно было предположить, что маньяк держал своих жертв у себя примерно по десять дней. Со дня исчезновения Алевтины прошла неделя. Условно говоря, в запасе оставалось еще три дня. Это в лучшем случае. В худшем – ни дня не оставалось. Потому что Мишель Ланж, без сомнения, активно ищет своего виртуального друга. Что называется, летит, как мотылек, на огонь. И если Алевтина еще жива, неизвестно, как поступит убийца, когда поймет, что его разыскивают. Права была мадам де Туа, что не хотела отпускать племянницу в Москву! Чувствовала, что знакомство это для Мишель Ланж добром не кончится. Мудрая женщина! План был разработан гениальный. Только ведь все без толку. Произошла осечка. Алевтина появилась в аэропорту в то же самое время, когда Пикассо встречал рейс из Парижа, на котором, по его мнению, должна была прибыть в Россию мадемуазель Ланж. «А ведь он знал француженку в лицо, – вдруг подумала Елена Петровна. – Знал, мразь такая! Но откуда?»

Консультация с сотрудником отдела информации внесла некоторую ясность в этот вопрос, но Зотова совсем запуталась. Как оказалось, если обладать определенными знаниями в области информационных технологий, вычислить пользователя не так уж и сложно, вернее, определить, где располагается компьютер, с которого ведется переписка. А Мишель Ланж общалась со своим виртуальным другом из дома. Другие девушки – тоже. Выходит, он их тестировал, выяснял адреса и имена, проверял. Поэтому и не настаивал, чтобы Мишель Ланж прислала ему свою фотографию. Не маньяк, а вундеркинд какой-то! Больно умный. И живописец, и компьютерщик в одном флаконе. Разве так бывает? Нет, что-то тут не так… Маньяку кто-то помогает, или же он воспользовался услугами хакера. Ничего, она тоже не идиотка. Пойдет тем же путем: есть у нее один знакомый симпатичный парнишка на примете, тоже вундеркинд, может от нечего делать взломать систему безопасности любого банка. Она его отправит к Раевской: пусть покопается во Всемирной паутине, сайты проверит, личную переписку попробует восстановить, глядишь, может, что и удастся нарыть. Но на данный момент это не самое первостепенное. Девушки в опасности, и нужно действовать оперативно и осторожно: на кону – их жизнь!

Звонок от Трофимова не порадовал: сверка номеров машин, выезжающих в день исчезновения Алевтины из аэропорта, с номерами автомобилей художников, которых Елена Петровна внесла в список подозреваемых (а таких оказалось пятеро), ничего не дала. Она расстроилась, хотя прекрасно понимала, что рассчитывать на подобную удачу глупо. Во-первых, у маньяка могло вообще не оказаться машины. Во-вторых, нельзя было исключать, что Пикассо взял машину у знакомых или приехал на такси. В-третьих, вовсе не обязательно, что он сам был в аэропорту. В этом случае старуха, которая исполнила роль почтальона, просто его знакомая.

«Как же все запущено», – устало вздохнула Елена Петровна, еще раз прокрутив в голове, как кинопленку, кадры из аэропорта. Возникло смутное ощущение, что, помимо аэропорта, она где-то еще видела эту старуху, но как Зотова ни напрягала мозги – вспомнить ничего не удавалось…

Время шло, по всем художникам велась оперативная разработка. И опять же самой загадочной фигурой из всех был Константин Мазин. В квартире, где художник был зарегистрирован, Мазин не проживал. Мало того, он там ни разу не появлялся. Вскоре выяснилось, что хозяин квартиры, одинокий пенсионер, заключил договор с одной из многочисленных контор, которая занимается регистрацией иногородних граждан. Регистрацию Мазин купил полгода назад, прибыв в Москву по российскому паспорту, выданному в российском консульстве в Австралии. Зотова дала запрос в МИД, но пока ответ не пришел, и это было все, что удалось выяснить. Зачем он приехал? Чтобы организовать выставку своих работ? Что-то он долго этим занимался! Клим Щедрин выставку за неделю организовал – и никаких проблем, а Мазин приехал в Россию полгода назад, как раз за месяц до первого убийства. Вопросов к Константину Мазину у Зотовой скопилось довольно много, но и речи быть не могло о том, чтобы их задать. Мазина следовало раскручивать осторожно, но пока даже этого не получалось. Художник ушел в глубокое подполье. В галерее не появлялся, попытки связаться с ним по мобильному телефону, с помощью администрации галереи выманить его из тайной берлоги ни к чему не привели – телефон оказался заблокирован. Зотова нервничала, время шло. Оперативно вышли на приятеля Мазина Кузьму Ивановича Матросова, который в срочном порядке был доставлен в прокуратуру.

«Симпатичный медведь, – подумала майор Зотова, разглядывая бородатое чудовище, которое ввалилось в кабинет, – и пьяный в умат, – дополнила свою мысль Елена Петровна, вдохнув пары алкоголя. – Чудесно, – пришла она к выводу».

– Кузьма Иванович, у меня очень мало времени, поэтому перейду сразу к делу. Где в настоящее время мы можем найти вашего друга Константина Мазина? Он нам очень нужен. Хочу уточнить, что московский адрес, по которому Константин зарегистрирован, прошу не указывать.

– Понятия не имею, – растерялся Кузьма. – А зачем он вам понадобился?

– Этого я сказать вам не могу, но в ваших интересах рассказать – где ваш друг?

– Да почем же я знаю! Кажется, он живет где-то в Подмосковье, в частном доме у каких-то знакомых, но я у него ни разу не был.

– Почему?

– Не знаю, почему. Как-то не довелось. Да какая разница! И вообще я Мазина сто лет в обед не видел, – возмутился Кузьма, пригладил бороду и застенчиво добавил: – Все это время я творил.

– Что творили? – не поняла Елена Петровна.

– Экстаз у меня творческий был, неужто не ясно? – обиделся Кузьма. – Закрылся в мастерской, никуда не выходил и работал.

– Долго?

– Что долго?

– Творили?

– Три дня… кажется…

– Когда видели Мазина в последний раз?

Кузьма напряженно задумался.

– Перед открытием его выставки. Мы как раз втроем отмечали: Мазин, Ван Ваныч и я. Ван Ваныч – мой приятель, сейчас он в Крым на пленэр умотал, – объяснил Кузьма и продолжил: – Потом к нам еще одна француженка присоединилась, выпускница Сорбонны.

Зотова приподнялась со стула и навалилась грудью на стол.

– Как звали француженку? – напряженно спросила следователь.

– Мишель Ланж ее звали. Да что случилось-то?

– Зачем она приходила?

– Попросила нас помочь ей разыскать одного человека, художника. Сказала, что ей больше не к кому обратиться.

– Какого художника? Пикассо?

Кузьма озадаченно посмотрел на следователя.

– Это вряд ли… – протянул он после продолжительной паузы.

– Что – вряд ли?

– Вряд ли француженка искала Пикассо, – хохотнул Кузьма. – Она вроде вменяемой выглядела.

– Значит, вы отказались ей помочь?

– Почему? – В лице Кузьмы застыло изумление и обида. – Мы помогли. Выпили за знакомство и отвезли ее к художнику Клементию Конюхову на квартиру.

– Значит, Мишель Ланж искала Клементия Конюхова?

– А хрен ее знает, кого она искала, – пожал плечами Кузьма. – Она не успела сказать: выпила – и отрубилась. Мы посовещались и решили, что, скорее всего, она Мецената разыскивает. Он у нас в галерее выставлялся, а она на открытии его вернисажа была. Ну, мы ее к Клепе и отвезли. Не оставлять же ее на полу в галерее, тем более она сказала, что потерялась! Это потом уже, с утра, я вдруг понял, что совсем не Мецената она искала, а другого человека.

– Что было дальше?

– Мы опохмелились и ушли, а француженку там оставили, у Клепы на диване, она идти не могла. «Массандра» ее подкосила.

– Что значит – оставили? Кто такая Массандра? – с ужасом спросила Зотова, живописно представив себе похождения мадемуазель Ланж.

– Не кто, а что! «Массандра» – это крымский портвейн, что же вы не знаете таких простых вещей, а еще следователь называетесь! Нехорошо, – покачал головой Кузьма Иванович.

– Мазин ушел вместе с вами?

– Ну да, естественно. У него же вечером выставка открывалась в тот день. Я тоже домой отправился и… завис в мастерской.

– И не пришли на открытие вернисажа. Что же вы не поддержали своего товарища, а еще друг называетесь? Нехорошо, – поддела Кузьму Зотова.

Матросов насупился:

– Вообще-то мы с ним в то утро поругались, поэтому я и не пошел на вернисаж.

– Что произошло?

– Да… как вам сказать, – Кузьма Иванович сконфузился, закряхтел и заворочался на стуле. – Я его попросил дать мне на один день его «Порше». Вернее, не его, но Мазин на этой тачке, как на своей, катается. Так он не дал. Всегда давал, а тут зажлобился.

– Зачем вам понадобилась эта машина?

– Впечатление хотел произвести на даму одну. Месяц штурмовал бастион, и тут, когда она почти сдалась и остался всего лишь один выстрел, такой облом! Этот гад вдруг уперся. Сказал, что тоже хочет произвести впечатление на одну даму и машина ему самому нужна. Никогда в это не поверю. Его только живопись интересует, а баб он воспринимает только как натурщиц.

– Номер машины?

– Не знаю. Не помню. Так что, адрес записывать будете?

– Значит, вы все-таки знаете, где проживает ваш приятель? – ехидно спросила Елена Петровна.

Кузьма тяжело вздохнул, сочувственно посмотрел на следователя и с расстановкой произнес:

– Нет, я не знаю, где проживает мой приятель. Я знаю адрес Мецената, Клементия Конюхова, к которому мы отвезли Мишель Ланж. Вы ведь не Мазина, а эту девушку разыскиваете, как я понимаю. Диктовать?

– Диктуйте, Кузьма, диктуйте, – попросила Елена Петровна сквозь зубы, записала нужные координаты и, поблагодарив Матросова за помощь и сообразительность, отправила его домой – «творить», а сама выехала по указанному адресу в сторону Остоженки. Кажется, она поняла, на какую даму собирался произвести впечатление Константин Мазин.

Глава 10

В ад на красном «порше»

– Почему вы предварительно не позвонили? – Мишель нахмурилась и закрыла ладонью рот, пытаясь подавить зевок.

– Мобильный сдох, – недовольно проворчал Константин. Мишель хихикнула: выражение Мазина показалось ей забавным.

– Я тоже частенько забываю поставить телефон на подзарядку, – сообщила она, с интересом разглядывая своего помощника.

Сегодня он выглядел респектабельно: дорогой светлый костюм, стильные ботинки, рубашка от модного дизайнера, волосы красиво зачесаны назад. В руке – кожаный портфель. Независимый, сильный, безразличный… Лишь темные круги под глазами и некрасивый порез от бритвы на подбородке немного портили его образ. Видно было, что ночь Константин провел без сна. Впрочем, нынешней ночью ей тоже выспаться не удалось. Голод не дал: она засыпала и просыпалась, пила воду из чайника, чтобы хоть как-то унять пустой бунтующий желудок. Часам к трем ее стала преследовать навязчивая идея: украсть что-нибудь съестное из коммунальной кухни. В четыре мадемуазель Ланж не выдержала и сделала первую разведывательную вылазку в тыл врага. Совершить набег на чужой холодильник не получилось. Один из жильцов коммуналки, пожилой субъект в белой майке и длинных боксерских трусах, оказался полуночником: сидел в полумраке кухни и курил. Курил не сигареты, а что-то непонятное и невероятно вонючее. Наркоман, подумала Мишель и бросилась в свою комнату, решив через некоторое время повторить попытку. Через полчаса она снова кралась по коридору к заветной цели. Мужик в майке по-прежнему находился в кухне. Дремал за столом, свесив плешивую голову на грудь. Рядом с ним, в пепельнице, тлел смердящий окурок. Мадемуазель Ланж рванула к ближайшему холодильнику. Мужик закашлялся и пробудился. Мишель сменила траекторию движения, просвистела по кухне к раковине, тщательно помыла руки, вытерла их о штаны и с достоинством продефилировала обратно в свою комнату. Совершить еще одну вылазку не получилось. За окном начинал заниматься рассвет, квартира стала оживать, хлопнула дверь одной из комнат, по коридору прошаркали шаги в сторону кухни, женщина разразилась громкой бранью, вероятно, ругалась на мужика в боксерских трусах. Загремела посуда, запахло чем-то подгоревшим. Мишель сглотнула слюну, накрылась пледом с головой и разрыдалась от презрения к себе. Как же низко она пала! Дошла до ручки – пыталась украсть продукты из чужого холодильника! Вспомнилась героиня мамоновского сценария: та никогда бы так не поступила. Никогда! Сколько на долю бедняжке всего выпало! И голодать будущей звезде пришлось, и ночевать на вокзале, где подлые стражи порядка пытались склонить ее к грехопадению. Но гордая девушка устояла против всех невзгод. И она, Мишель, тоже устоит! Ничем она не хуже, а лучше… лучше… лучше… Просто она не умеет выживать. Измученная переживаниями, чуть живая от усталости и голода, Мишель вновь добрела до кухни. На плите в сковородке что-то угрожающе шкварчало под крышкой. Омлет, мечтательно подумала Мишель.

Мужик в майке все так же сидел за столом, полная женщина в облегающем красном трико суетилась рядом. Умопомрачительно вкусно пахло сыром. Да, женщина терла сыр, нежно-желтый, с мелкими дырочками.

– Доброе утро, – вымученно поздоровалась Мишель, налила в чайник воды и поставила на плиту. Женщина улыбнулась ей в ответ дружелюбно и весело.

– Ох, напужала ты меня ночью, шаманалась тут, как привидение. Чево, тоже не спалось? – спросил ее мужик в майке.

– Да, бессонница замучила. Приношу свои извинения.

– А кто ты нашему Клепке будешь? – спросила женщина, сунув в рот кусок ароматного сыра.

– Дальняя родственница. Он мне разрешил пожить в его комнате.

– Ох, уж и благодарны мы тебе! Заколебал твой родственник уже всех, если честно. Глядишь, может, выйдет из психушки и остепенится, – радостно воскликнула женщина. – Как звать-то тебя?

– Алевтина, – вяло доложила Мишель, как загипнотизированная глядя на сыр. Сыр, сыр, сыр… Как же ей хотелось сыра!

– Хорошее имя, а меня зовут Катерина. Супруга Михаилом кличут.

– Очень приятно, – отозвалась Мишель, практически теряя сознание от вкусных запахов еды.

– Во-во, и нам тоже приятно. Да ты садись, Алевтина. Сядь, позавтракай с нами. Познакомимся поближе. Мишка, табуретку от крошек отряхни! И чеши портки надень, не позорься. Видишь, девушка перед тобой приличная, хоть и родственница нашего соседа-алкаша.

– Покорно благодарю, – пискнула Мишель и как подкошенная рухнула на предложенную табуретку. Катерина тут же метнулась к шкафчику с посудой, достала тарелку и поставила перед француженкой. Через секунду на столе стояла шипящая сковородка, только в ней был не омлет, а поджаренные спагетти, залитые соусом, и рубленые бифштексы. Еще через секунду на тарелке Мишель лежала внушительная горка этих самых спагетти, щедро посыпанная тертым сыром, и большой бифштекс с поджаренной хрустящей корочкой.

– Налегай, – подбодрила ее Катерина. – Все свежее, вчерашнее. После дня рожденья осталось.

– О, я вас от души поздравляю, – с жаром откликнулась Мишель.

– Меня-то чего поздравлять! – рассмеялась Катерина. – Не у меня день рожденья был. В кафе я работаю, официанткой. Назаказывали гости – незнамо скока! Осталось вот. Ты ешь, ешь. У нас шеф-повар спагетти «Болоньез» шикарно готовит. И котлеты хорошие, из чистого мяса, без сои. Поди, я не слепая! Вижу, что голодаешь, воду второй день цедишь, одни глаза остались. Хочешь, пристрою тебя к нам? Коллектив у нас хороший, дружный. И правильно сделала, что ушла. Поколачивал небось тебя?

– Кто?! – ошеломленно спросила Мишель, набралась смелости и сунула в рот вчерашние свежие спагетти. Ничего вкуснее в своей жизни она никогда не пробовала. Желудок с ней согласился и довольно заурчал.

– Красавец твой белобрысый, вот кто. Муж, да?

Мишель судорожно кивнула и запихнула в рот кусок котлеты.

– Эх… долюшка наша девичья тяжкая, – вздохнула Катерина. – Я ведь, когда тебя увидела, сразу поняла, что ты от мужа сбежала. А такой с виду респектабельный мужчина, на глазастой машине катается, а тиран. Так что, спросить у шефа про тебя?

– Спасибо вам, Катя, но я уже нашла себе работу, – мягко улыбнулась Мишель. – А муж мой – не тиран. Мы просто немного повздорили и решили пожить отдельно.

– Как знаешь. Кофе будешь? – спросила Катерина.

– С удовольствием, – улыбнулась Мишель. Катерина приготовила большую кружку кофе, щедро засыпала туда полсахарницы, налила молока и поставила перед мадемуазель Ланж:

– Ну все, побегла я на работу. Опаздываю. А ты доедай, допивай, тарелку и чашку только за собой сполосни после, иначе меня соседи со свету сживут. Мой ни в жисть не помоет. Слабый он у меня. В депрессии пребывает. С работы слетел, новую найти не может. Все на мне. Ношусь, как чумовая, с утра до вечера с подносами, спину надорвала, ноги болят. Но я большего и не заслуживаю. Рылом не вышла. А ты – заслуживаешь! Дай бог тебе счастья.

– И вам…

Катерина ушла, прихватив с собой сковородку, чистую тарелку и вилку. Пошла кормить своего мужа, который направился за штанами и не вернулся, с грустью подумала Мишель, вздохнула пару раз, огляделась по сторонам и набросилась на еду: котлета и спагетти исчезли с тарелки мгновенно. Сыто икнув, мадемуазель Ланж выпила до дна приторный кофе, помыла посуду и, тяжело ступая, направилась в свою каморку – спать. Мишель уснула мгновенно, с ощущением, что в данную минуту она – самый счастливый человек на земле. Никогда в жизни ей не было так хорошо и спокойно.

Выспаться, однако, не получилось. Явился ее белобрысый красавец и тиран. Как обычно, в плохом расположении духа. Как обычно, недовольный и злой.

– Собирайтесь. Хозяйка галереи договорилась, и нас милостиво согласились принять в загородной резиденции живописца Андрона Петровского.

– Боже, Андрон Петровский! Неужели его действительно так зовут? – вздохнула мадемуазель Ланж.

– Имя – это всего лишь условность. Переодевайтесь, – скомандовал Константин и деловито полез в свой портфель.

– Другой одежды у меня нет, – разозлилась Мишель. – И вы это прекрасно знаете, Константин!

– Знаю, поэтому купил вам одежду и обувь по дороге. Надеюсь, это ваш размер. – Мазин вытащил несколько красочных свертков и бросил их на диван. Из одного пакета выпала на пол изящная замшевая туфелька.

– Зачем вы это сделали? К чему все эти глупости? Какая разница, в чем я одета? Вас никто не просил. За кого вы меня принимаете? И потом, вы могли промахнуться с размером. А если эти вещи мне не подойдут?

– Прекратите кудахтать! Одевайтесь. Подойдут, не подойдут! Это светское мероприятие, мадемуазель, и нужно выглядеть сообразно ситуации. И потом, неужели вам не хочется произвести приятное впечатление на своего виртуального друга? – Он смотрел на нее в упор и ждал ответа.

Его взгляд жалил больнее пчелы. У Мишель заныло сердце. Да что с ним такое? На мгновение ей показалось, что Мазин ненавидит ее. Но за что? Что она ему сделала такого плохого? Всего лишь высказала мнение по поводу его картин. Кто же виноват, что у него такое болезненное самолюбие?

– Пусть будет по-вашему, после я оплачу все ваши издержки, – уступила она. – Надеюсь, из-за этой затеи вы не влезли в долги, Мазин? А сейчас извольте выйти вон, я переоденусь. Или же вы по-прежнему желаете проверить, есть ли на мне чулки?

– Думаю, ваш виртуальный друг справится с этой задачей гораздо лучше, чем я, – усмехнулся Мазин. Он вышел и хлопнул дверью так громко, что у Мишель заложило уши. Неужто ревнует, испуганно подумала француженка, и от этой мысли стало неловко сердцу в ее груди: оно вспорхнуло вверх, как встревоженная птичка, и забилось где-то в горле.

Классическое нежно-розовое платье с черной отделкой от «Шанель». Замшевые туфли в тон на невысоком каблуке. Сумочка, косметика, неброские платиновые серьги, браслет, французские духи, белье, чулки… Все, что купил для нее Мазин, выглядело элегантно и дорого, кроме, пожалуй, белья. Шелковые ярко-розовые трусики со стразами, пояс и ажурные чулки выглядели вызывающе сексапильно и вульгарно. Подобный моветон был явно куплен в дешевом секс-шопе, и у Мишель возникло подозрение, что Константин сделал это специально. Паршивец! Да он просто издевается над ней! Мишель, подавив в себе чувство брезгливости и злость, надела белье. Назло Мазину надела! Константин каким-то немыслимым образом угадал ее размер, даром что художник. Талантливый художник, негодяй, гадкий тип… Мишель спешно надела платье, застегнула пуговки, привела себя в порядок и, подхватив свою новую сумочку, вышла за дверь. Мазин никуда не ушел: остался ждать ее в коридоре. Стоял, облокотившись о стену, довольный собой, невозмутимый, с ехидной улыбкой на физиономии. Мерзавец! Как же в эту минуту он был хорош!

Она, ни слова не говоря, прошла мимо, чувствуя спиной его насмешливый взгляд. Трусики и чулки под платьем жгли кожу, как раскаленные угли. Никогда в своей жизни мадемуазель Ланж не чувствовала себя столь униженной. Мазин снова ей отомстил – и сделал это мастерски.

– Далеко нам ехать? – спросила Мишель, пытаясь выглядеть равнодушной и безучастной.

– Не терпится? – ухмыльнулся Мазин и скосил глаза на ее колени. Она машинально одернула платье и прикрыла колени ладонями. – Не волнуйтесь, мадемуазель. Ждать вам осталось недолго. Очень скоро вы увидитесь со своим Пикассо. Есть одно известное местечко в ближнем Подмосковье, поселок Переделкино.

– Какое глупое название, – вздохнула Мишель. – И чем же этот поселок так знаменит?

– Знаменит своими поселенцами, – пошутил Мазин. – Там в основном известные писатели обитали, им дачи от Литфонда выделяли. Есть район и так называемых секретарских дач.

– И там обитали секретарши, – подвела итог мадемуазель Ланж. – Как интересно!

– Партийная элита там селилась, генеральские чины и прочие партаппаратчики, – захохотал Константин. – А сейчас там полная… как говорится, все смешалось в доме Облонских!

Дом, у которого остановил свой автомобиль Константин Мазин, располагался в глубине большого участка и тонул в высоких вековых соснах. Строение выглядело достаточно скромно и старомодно на фоне возведенных неподалеку огромных особняков и напомнило Мишель канадские охотничьи домики.

Ворота оказались открытыми. Мазин, не церемонясь, загнал «Порше» на территорию и помог Мишель выйти из машины, поддерживая под локоть. Она огляделась, пытаясь унять дрожь в коленях, и вдохнула полной грудью. Воздух здесь был свеж и чудесен. Густо пахло хвоей, запах успокаивал, но не так, чтобы очень уж успокаивал. Мишель выдернула у Мазина свою руку. Ей не хотелось, чтобы он почувствовал ее волнение.

К дому вела тропинка, покрытая местами красно-коричневыми пластинками сосновой коры и длинными мягкими иголками. Мазин снова взял ее под локоть – крепко взял и повел к крыльцу. Под ногами неприятно поскрипывала кора, в душе росло беспокойство. Мишель было странно, что хозяин не вышел их встречать. Вместо хозяина на крыльце сидела ворона и смотрела на них внимательными черными глазками-бусинками. Волнение усилилось, сильно забилось сердце. Ворона гортанно каркнула и, взмахнув крыльями, пролетела у них над головой. Мишель отшатнулась и приглушенно вскрикнула.

– Что случилось, мадемуазель? Вас напугала птичка? – ехидно спросил Мазин.

– Подождите, – она остановилась и снова выдернула свой локоть. – Прошу вас, подождите. – Мишель опустила голову. Он стоял совсем близко, высокий, теплый. – Константин… – Она мельком взглянула ему в лицо и вновь опустила голову. – Понимаете… Перед тем как… Я хотела… Я бы хотела, чтобы вы…

– Хорошо, не буду вам мешать, мадемуазель, – сказал Мазин, развернулся и пошел к своей машине. Мишель тряхнула головой, разозлившись, что он понял все неправильно.

– Мазин! Какой же ты дурак! Ты слепой, Мазин! Я солгала. Твои картины! Они прекрасны! И я… Я тебя… Господи… – Она осеклась. Мазин остановился, медленно обернулся и посмотрел на нее удивленно. Она села на ступеньку крыльца и закрыла лицо руками.

Он вернулся и присел рядом с ней.

– Давай уйдем отсюда, – тихо предложил он. – Уйдем, и ты забудешь своего Пикассо, словно его никогда и не было.

– Я не могу… – Она вымученно улыбнулась и пожала плечами. – Я должна, понимаешь? Должна попросить у него прощения, чтобы освободиться.

Он кивнул, подал ей руку, помог встать, поднялся на крыльцо, постучал. Никто не откликнулся. Мазин постучал еще раз и толкнул дверь. Она оказалась не заперта.

– Иди.

– А ты?

– Подожду тебя здесь. – Он провел ладонью по ее щеке и улыбнулся.

– Я скоро вернусь, обещаю.

– Никогда ничего не обещайте, мадемуазель, ведь обещания надлежит выполнять, – сказал он и подтолкнул ее к входу. В его серых глазах плескались боль, нежность и любовь. Она переступила порог, дверь за спиной закрылась, стало темно, на улице скрипнули ступеньки крыльца. Константин… ушел. Неужели ушел? Почему?

Маленькая прихожая. Впереди – единственная дверь, из-под которой выбивается слабая полоска света. Ноги неожиданно приросли к полу. Стало душно. Дрожащей рукой она расстегнула верхнюю пуговку на платье.

– Пикассо! Я нашла тебя! Ты ведь этого хотел, мой милый друг, когда исчез из Интернета! – крикнула Мишель. – Чтобы я немного помучилась, пытаясь тебя разыскать. Как видишь, это оказалось не так уж и сложно. И теперь я здесь! Произошла небольшая путаница с рейсами. Это не моя вина, Пикассо. Прошу прощения!

В комнате что-то скрипнуло, послышались шаги, дверь распахнулась, Мишель на мгновение зажмурилась от яркого света.

– Здравствуйте, богиня, – прозвучал знакомый голос.

– Вы?! – потрясенно воскликнула француженка.

– Я. Я и есть Пикассо. Знали бы вы, мадемуазель, сколько сил ушло на то, чтобы выманить вас из Парижа! Как же вы меня подвели, мадемуазель Ланж. Все дело мне чуть было не запороли. Кто бы мог предположить, что у вас есть двойник? Ну ничего, скоро мы все исправим.

– Аля? Она здесь?! Где она?!

– Слишком много вопросов задаете, мой милый друг.

– Но почему?.. – спросила Мишель, но ответа на свой вопрос не получила: в воздухе что-то мелькнуло, с силой обрушилось на ее голову, и свет померк.

* * *

Пахло ацетоном. Ныл затылок. Тело затекло. Мишель попыталась пошевелиться, но не смогла. Неподалеку от нее кто-то плакал: тихо, обреченно – и просил ее не умирать. Мишель с трудом открыла глаза. Над головой – тусклая лампочка. Кажется, она лежит на столе… ее привязали к столу. Мишель повернула голову.

– Здравствуй, подружка, – прошептала она и улыбнулась.

– Жива, слава богу! Ты была без сознания больше часа, – всхлипнула Аля. Подруга сидела в старинном высоком кресле, похожем на трон, бледная, заплаканная. Руки привязаны к резным подлокотникам, на запястьях – синяки. Аля откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. – Прости меня, Мишель. Ради бога, прости меня!

– Ничего, все в прошлом. Не нужно плакать… Не плачь, все будет хорошо. – Мишель облизала пересохшие губы. – И потом, мы в расчете. Я тебе отомстила.

– Отомстила?

– Да, милая моя Алевтина. Пока тебя не было, я от твоего лица подписала контракт на съемки в мамонтовском сериале. Так что пора выбираться отсюда, скоро проект запускают, а тебе еще сценарий нужно успеть выучить. Роль-то словно для тебя написана, Аля, – подмигнула ей Мишель.

– Да, лучшей мести придумать просто невозможно, – Алевтина вымученно улыбнулась. – А Клим?.. Он сердится на меня?

– Нет, дорогая подружка, не сердится. Он любит тебя и с нетерпением ждет твоего возвращения, – Мишель усмехнулась и огляделась.

Комната без окон, крутая лестница, ведущая наверх, металлическая дверь. В углу – мольберт, прикрытый тканью, тюбики с красками, растворители, кисти. На грубо оштукатуренных стенах девять картин в дорогих багетах. Эти картины она вчера видела в каталоге в галерее «Арт-мур». Мишель дернулась, пытаясь освободиться.

– Бесполезно… – тихо сказала Алевтина. – Мы в руках психически нездорового человека. Осталась последняя картина. Каждый день мне демонстрируют по одной… Осталась еще… одна… и меня убьют сегодня ночью. Все кончено, Мишель.

– Нет, не говори так! Все будет хорошо. Все будет хорошо, Аля, верь мне. Потерпи… Потерпи… Потерпи… Мазин, каналья, где ты?! – закричала Мишель. За дверью послышалась возня, в замке провернулся ключ, скрипнули петли, и на пороге появился Константин.

– Приветствую вас, девушки, – хрипло сказал он, сделал шаг по лестнице, оступился и с диким грохотом покатился вниз, увлекая за собой что-то черное и сопротивляющееся. Через секунду все стихло. Константин лежал на бетонном полу лицом вниз и не шевелился. Темная лужа растеклась под его щекой. Рядом с ним, раскинув руки в разные стороны, распластался человек в черном плаще. В его груди торчал кинжал.

– Это конец… Это конец! Конец!.. – прошептала Мишель. Во рту стало приторно и сухо, комната закружилась, зарябило в глазах от слез, и она провалилась в небытие, словно в теплую пуховую постель.

Глава 11

Призраки прошлого

Она опоздала. Опоздала на каких-то десять минут. Комната Клементия Конюхова оказалась пуста. Здесь еще витал запах французских духов и старый диван хранил тепло, но Мишель исчезла. По словам свидетелей, девушка уехала с высоким красивым блондином на красном автомобиле марки «Порше». Номер, понятное дело, никто не запомнил.

Елена Петровна вернулась в прокуратуру. Одна надежда осталась – на Варламова, он мог что-то выяснить, но его телефон не отвечал, в гостинице режиссера тоже не оказалось. Куда же он делся? Да что со всеми происходит такое? Ишь, манеру взяли – телефоны отключать! Зотова разозлилась и брякнула чашкой с кофе о стол. Кофе выплеснулся, на столе образовалась грязная лужа. Елена Петровна раздраженно размазала ее пальцем по столешнице, нарисовала смешную рожицу, кинула сверху старую газету, вытерла палец о юбку, прошлась по комнате. Не порадовал и знакомый компьютерщик. Информация, которую она получила, выбила майора Зотову из колеи окончательно: удалось выяснить, что виртуальный Пикассо общался с Нонной Раевской из интернет-кафе, расположенного в районе метро «Сокол».

За окном шел дождь, телефон молчал. Снова вспомнилась их последняя поездка в аэропорт, внезапно побелевшее лицо режиссера. Варламов знал гораздо больше, чем она! Знал, но по каким-то причинам не соизволил выложить перед ней всю информацию. Старый дурак!

В кармане завибрировал сотовый.

– Елена Петровна? Здравствуйте, голубушка, – прозвучал в трубке знакомый голос.

– Вспомнишь, как говорится… – вместо приветствия буркнула Елена Петровна. – Где вы пропадали? Почему телефон отключили?

– В Ленинке, душа моя, поэтому телефон и отключил.

– В центральной библиотеке? – переспросила она удивленно.

– Совершенно верно, голубушка. И мне срочно нужно с вами поговорить, дело не терпит отлагательств.

– Подъезжайте в прокуратуру, жду.

– Я уже здесь, – доложил режиссер и отключился.

Варламов поднялся в кабинет через пять минут. Суетливо забегал по кабинету. Зотовой с трудом удалось усадить режиссера на стул.

– Не исключено, что человек, с которым познакомилась Мишель Ланж по переписке, – сумасшедший! – взволнованно доложил он. – И Алевтина сейчас у него.

– Да что вы говорите, голубчик? – не удержалась от ехидного комментария Зотова. – Ближе к делу, Варламов. Что этот человек – псих, я и без вас знаю. Время не ждет! Говорите, что вам известно? Факты, факты мне нужны, – поторопила Зотова.

– Фактов нет, – развел руками режиссер. – Есть вот это, прочтите. – Варламов выудил из портфеля несколько печатных листов и положил перед Еленой Петровной.

* * *

– «Пусть отныне черное станет белым, а белое – черным. Будь ты проклята, и пусть случится то, чего боишься ты больше всего на свете! И все люди станут слепы и не увидят истины в том, что ты любишь, а будут видеть только угли и золу. Угли и золу. Да будет так!»…

Зотова оторвалась от чтения и озадаченно подняла глаза на режиссера:

– Что это за галиматья, Варламов?

– Читайте дальше, голубушка, не отвлекайтесь. Скоро вы все поймете. Я, признаться, тоже был сбит с толку, когда прочитал это впервые. Одно могу сказать, что эту, как вы выразились, галиматью прислали Елизавете Павловне де Туа по почте перед поездкой Мишель Ланж в Москву. Он играет, понимаете? И совершенно неизвестно, что у него в голове.

Зотова снова сосредоточилась на чтении. Варламов не обманул: когда она дочитала все до конца, ей стало все понятно, причем гораздо больше, чем Ивану Аркадьевичу. Послание было предупреждением и оправданием: маньяк объяснил мотивы своих поступков. Он хотел, чтобы его поняли. Он устал убивать, но не мог остановиться. «Пусть дарит миру красоту», – стучало в висках. Вот она, разгадка! И было смешно, и было страшно. Вспомнился Достоевский: «красота спасет мир»… Мир сосредоточился в одном человеке, который страстно желал спасения – и убивал.

– Вы уверены, что так все и произошло на самом деле? – спросила Елена Петровна и почувствовала, как она устала, смертельно устала: так случалось всегда, когда следователь проецировала образ убийцы на себя и пыталась понять его поступки.

– Я проштудировал прессу за лето 1973 года. Действительно, был такой генерал Петровский, который погиб в автокатастрофе, когда ехал с семьей на вокзал. Машина на полной скорости врезалась в грузовик и загорелась. Супругу генерала звали Таисия, она погибла в той аварии. В живых остался маленький сын. Его успела вытащить из загоревшегося автомобиля Зинаида Соловьева, дальняя родственница Таисии Петровской, которая приехала из деревни в столицу, чтобы поступать в МВТУ, но провалилась. Семейство генерала ее приютило, и, вероятно, за гостеприимство Зинаиде пришлось расплачиваться, вот она и помогала Таисии по хозяйству: обед готовила, на стол накрывала. Теперь мне ясно, почему Таисия с ней делилась своими переживаниями. Я-то, дурак, решил, что это психологически недостоверно. Ан нет! Как бы раньше, раньше мне понять, что это письмо – не случайное! Ничего бы не произошло.

– Приехала поступать в Бауманку? – удивилась Зотова. – Странный выбор для деревенской девушки.

– Это как раз я могу объяснить: в газетах писали, что Зинаида Соловьева на всех районных и областных школьных физматолимпиадах завоевывала первые места. Этакий Ломоносов в юбке.

– Почему же она провалилась?

– Не знаю, голубушка.

– Как звали генеральского сына?

– Андрон, и это единственное несовпадение. В тексте речь идет об Андрюшеньке. Тем не менее я слышал об одном художнике, Андроне Петровском. Очень был популярен несколько лет назад, но внезапно куда-то исчез.

– Не вижу никаких несовпадений. Возможно, мать ласково называла сына Андрюшенькой, – возразила Елена Петровна. – Согласитесь, Андрончик звучит как-то дико.

– Соглашаюсь, – Варламов кивнул.

– Андрюшенька… Андрюшенька-ангелочек. Вот и не верь после всего, с чем мы столкнулись, в проклятия! Прокляла-таки старуха Таисию. Итог – тяжелая форма шизофрении у ее ребенка. Шучу, конечно, – поймав на себе странный взгляд режиссера, сказала Зотова. – Думаю, без участия Зинаиды здесь не обошлось, она единственная знала о проклятии. А раз Зинаида Соловьева – родственница Таисии, то, вполне возможно, что после гибели родителей именно она стала опекуном ребенка. Очевидно, мальчик какое-то время рос под ее влиянием, в нездоровой обстановке, без отца и без матери. Ребенку постоянно внушалось, что он проклят. Вот и не выдержала хрупкая психика. Однако пока это только предположения, информацию необходимо проверить. – Зотова взяла трубку служебного телефона и, зажав ее между плечом и ухом, набрала нужный номер. – В тексте есть ссылка на Переделкино. Таисия отказалась туда ехать перед поездкой в Сочи. Москва-река опять же близко. Да, все сходится!

– Москва-река? – переспросил Варламов.

– Вы не все знаете, Варламов. И я не обо всем имею право вам говорить. Однако кое-что вы узнать должны. Едемте немедленно, по дороге выясним, где располагается бывшая генеральская дача, и я вам некоторые моменты объясню.

Рассказ Зотовой Варламов слушал молча и тускнел на глазах. Елена Петровна лишила режиссера последней надежды, и он, выслушав до конца, попытался возразить ее логике.

– Значит, вы полагаете, что виртуальный Пикассо и Андрон Петровский – одно лицо и он убивает этих девушек, чтобы снять заклятие? Но почему убивает? В тексте нет ничего подобного! Там нет ничего! Ладно! Допустим. Давайте рассудим. «Пусть дарит миру красоту, о которой все заговорят», – наставляет сумасшедшая старуха Таисию. Как можно подарить людям красоту? Возможны варианты, но мальчик понимает это по-своему и становится художником. Он дарит людям красоту, свои произведения искусства. А чтобы о картинах заговорили, нужно стать знаменитым художником.

– Или представить себя великим живописцем, допустим, Пабло Пикассо, – добавила Зотова. – Он и представил. Процесс, как говорится, пошел.

– Да нет же, голубушка! Я же вам сказал: Андрон Петровский СТАЛ знаменитым художником. Несколько лет тому назад его картины пользовались бешеной популярностью, его называли новым Пикассо. Он работал в его стиле, но был уникален в своем роде. Он добился того, что хотел! Его картины оценили, о нем заговорили. Не понимаю…

– Не все так просто, Иван Аркадьевич. Прочтите послание еще раз. Старуха сообщила Таисии, что заклятие снимет только принцесса, которая эту красоту оценит, и только тогда мальчик обретет душевный покой, любовь и счастье. Не абы кто, а принцесса! Вот так-то! Прокляла так уж прокляла. Добрая, однако, старушка!

– И он ищет принцесс в Интернете, – подвел итог Варламов.

– Да, и не просто ищет, а выстраивает свой ассоциативный ряд (подсознательно представляет себя Пикассо и берет в качестве прототипов образы жен и любовниц великого испанца) и выбирает из этого ряда девушек с благородной кровью: балерина Нонна Раевская и хорватка Ивана Брегович – обе аристократического происхождения. Мишель Ланж – тоже девушка не простая, наследница одной из самых богатых светских женщин Франции. Все эти девушки – принцессы в его понимании. Вероятно, Нонна Раевская и Ивана Брегович не оценили его картины, поэтому и оказались в Москве-реке. Одно не понятно: почему Москва-река? Почему он лица уродует? Судя по тому, что убийца всегда следует какой-то своей внутренней логике, то и эти поступки тоже не случайны.

Они были недалеко от Переделкино, когда позвонил оперативник Трофимов, которому следователь поручила собрать полную информацию об Андроне Петровском и Зинаиде Соловьевой. Внимательно выслушав Вениамина, Зотова отсоединилась, сунула трубку мимо кармана и с ужасом посмотрела на Варламова.

– Что? – спросил Иван Аркадьевич и побледнел, глядя в ее ошеломленное лицо. – Что случилось? – повторил он свой вопрос.

– Ничего особенного, Варламов. Просто Андрон Петровский несколько лет тому назад утонул. Точнее, утопился в Москве-реке: покончил с собой после неудачной пластической операции. Его лицо серьезно пострадало в той аварии, и он не смог с ним жить.

– Господи… Кто же тогда скрывается под ником Пикассо?!

– О, Варламов, прошу, не разочаровывайте меня, голубчик. Неужели вы не догадываетесь?

– Признаться, душа моя, после последнего вашего заявления я немного отупел, – сконфуженно заявил Варламов.

– Боже мой, Иван Аркадьевич, не ожидала от вас, – напряженно рассмеялась Зотова. – Ну хорошо, я просвещу вас – под маской Пикассо скрывается хозяйка галереи «Арт-мур»!

– Женщина?! – охнул Варламов. – Пикассо – женщина?!

– Представьте себе, и женщина в своем роде уникальная. Золотая медалистка, победительница областных и районных школьных физико-математических олимпиад, прибывшая в столицу к своей дальней родственнице, чтобы поступить в Бауманку, кухарка генерала Петровского, героическая девушка, которая спасла из огня генеральского сына, опекун, наставник и единственная наследница состояния художника Андрона Петровского – Зинаида Соловьева!

Она так искренне любила своего мальчика, что не смирилась с его смертью и пытается спасти до сих пор. Она по-прежнему пытается снять с него заклятие, Варламов, отбирает и посылает к нему невест.

– Невесты Пикассо! – тихо охнул Иван Аркадьевич. – Голубушка, – воскликнул режиссер, – а при чем же здесь Константин Мазин, о котором вы мне рассказали?

– Так я и думала, – нахмурилась Зотова. – Так я и думала, что найдется какой-нибудь зануда, который меня об этом спросит. И ничего удивительного нет в том, что занудой оказались вы, Варламов. С тех пор как вы появились в моей жизни, у меня все идет наперекосяк! Два последних дела свернули мне мозги. Отвечаю на вопрос: понятия не имею! Понятия не имею, при чем тут Мазин. Понятия не имею, почему его машина стоит во дворе генеральской дачи. Понятия не имею, что за девушка со скрипкой изображена на картине «Ноты души» и каким образом благодаря этой картине я ухитрилась понять логику настоящего убийцы и раскрыть преступление. И вообще вы не по адресу обратились. Думаю, при чем здесь Мазин – следует уточнить у Мишель. Или у Алевтины, вон она на крыльце стоит и рукой вам машет. А я ухожу в отпуск!..

Варламов! – крикнула Елена Петровна вдогонку режиссеру, который уже выскочил из машины и бежал к крыльцу. – Догадайтесь, Варламов, почему Соловьева провалилась в Бауманку? Вы не поверите! Зиночка завалила письменный экзамен по литературе!

* * *

– Господи, я всю жизнь тебя искал! И нашел. Так странно! Нашел в России. Впервые пошел наперекор отцу, послал всех и уехал. Бросил бизнес, бросил все. Я чувствовал, что так будет. Что я обязательно встречу тебя. Я понял про тебя все с первой минуты, с той самой секунды, как только ты вошла в зал галереи со своей подругой. Смешная такая, похожая на больного воробья, чудесная. – Он взял ее руку, поцеловал каждый пальчик по очереди: стало щекотно и до одури приятно. – Дурочка!

Нет, это уже был перебор! Больного воробья еще можно было стерпеть, но дурочку… Мишель открыла глаза.

– Дурак! – сказала она. Константин улыбнулся. – Где ты шатался так мучительно долго? Знаешь, каково лежать связанной на столе и думать?

– Да уж, думать тебе не идет. Я это понял после того, как познакомился с твоим виртуальным другом Пикассо.

– Замолчи и никогда больше…

– Прости.

– Бог ты мой, как невыносимо ноют лопатки! А ведь тетя Лиза мне внушала, что сутулиться нельзя. Только не объяснила, почему. Теперь я поняла. Она всегда знает, что говорит, моя тетя Лиза. Она чрезвычайно умная. Зачем ты упал с лестницы? Что у тебя с носом? У тебя в данную минуту нос, мой милый друг, как у Сирано. Прескверно выглядишь, Мазин. Ты разве не мог упасть аккуратно?

– Сложно упасть аккуратно, моя милая Роксана, когда за спиной стоит психопатка и упирает тебе клинок в спину, – печально вздохнул Константин.

– Ужасно! Я даже не успела понять, что произошло.

– Я тоже, – рассмеялся Мазин. – Стоял, курил на улице, тебя ждал. Ты не возвращаешься. Я чуть с ума не сошел от ревности. Через час не выдержал и пошел тебя забирать. Вошел в дом, и – хлоп! Рядом стоит хозяйка галереи, тычет мне ножом под ребро, глаза безумные, плащ этот… Привела меня к двери в подвал, открыла, пихнула вперед. Смотрю, лестница крутая. Думаю: была не была – сам сдохну, но и ей кости переломаю. Ухватился за ее плащ и рванул, мы и покатились. Вероятно, когда она падала, случайно воткнула себе в сердце нож.

– Мой герой, – ласково сказала Мишель и погладила Константина по волосам: как же давно она об этом мечтала… – Не представляю, как я теперь продемонстрирую тебя своей тетке? Она невозможно привередливая, а я страстно хочу, чтобы ты ей понравился. – Мишель на мгновение задумалась. – Ладно, сейчас я расскажу тебе один секрет. Слушай и запоминай: моя тетка – лох!

– Лох? – Мазин закашлялся.

– Да, – таинственно сообщила Мишель. – Чтобы завоевать ее расположение, тебе придется купить ей в подарок бутылочку абсента. Она обожает абсент!

Эпилог

– Хочешь апельсин? – спросил Клим, бросив шкурку на асфальт.

– Неа, – отказался Клепа.

– Тогда пошли, – сказал Щедрин.

– Однозначно, – сказал Клепа, и друзья, обнявшись, проследовали к трамвайной остановке. – Это самое, я так и не понял: на фиг Мазин приехал в Москву?

– Это долгая история, – сказал Клим. – Его семья уехала на пмж в Штаты, когда Константину было 4 года. Отец Мазина оказался очень предприимчивым мужиком, трудоголиком и успешным бизнесменом. Начинал вроде как с торговли носками, но уже через пять лет владел сетью магазинов модной одежды в Нью-Йорке. Еще через пару лет основал инвестиционную компанию, во главе которой собирался поставить сына. Мазин же активно сопротивлялся подобной перспективе. С детства он проявлял интерес к живописи и мечтал стать художником. Но отец считал это блажью и, когда пришла пора выбирать сыну будущую профессию, вынудил Константина поступить в Гарвардский университет, на факультет бухучета и контроллинга. Мазин блестяще его закончил, стал помощником отца в компании, но свое увлечение не бросил. Отец бесился. Мать, напротив, всю жизнь сына поддерживала, втихаря от мужа учителей по живописи ему нанимала, видела в нем искру божью. Случилась трагедия, она тяжело заболела и вскоре умерла. Константин чуть не свихнулся от горя. С матерью они были очень близки. Отец тоже страдал, он обожал свою жену. Они переехали в Австралию, Мазин-старший перевел туда свой бизнес.

– Почему в Австралию? – спросил Меценат.

– Это было голубой мечтой матери. Она всегда хотела уехать в эту страну, купить виллу на берегу океана и играть на скрипке под шум прибоя. Мать Константина в юности была скрипачкой. Так вот, в Австралии Мазин познакомился с одним человеком, владельцем модной Сиднейской галереи. Они подружились, Мазин показал другу свои работы и тут же получил предложение выставить их в галерее. На открытие персональной выставки привалил весь местный бомонд. Через неделю все картины были распроданы. Мазин летал в облаках от счастья и сразу принял решение оставить бизнес и заняться творчеством всерьез, о чем прямо заявил отцу. Мазин-старший расхохотался ему в лицо и сказал, что картины его купили как сувениры, для забавы. Купили не потому, что картины хороши, а потому, что их написал сын одного из самых богатых бизнесменов Сиднея. Мазин, соответственно, выпал в осадок от подобного заявления.

– Бедняга, – посочувствовал Клепа.

– Ну, – кивнул Клим, сунул дольку апельсина в рот, прожевал и выплюнул косточку. – Слова отца не давали Константину покоя, он впал в депрессию, перестал спать по ночам, забросил живопись. И тут вдруг Константину стукнула в голову идея: поехать туда, где никто не знает, чей он сын. Начать свою творческую карьеру вроде как с нуля. Вот он и приехал в Россию. С жильем помог друг – владелец той самой галереи, предложил Константину пожить в его доме в Подмосковье (сам он уже много лет в Сиднее живет и приезжает в Россию только на Рождество), разрешил пользоваться его машиной. Мазин выправил себе российское гражданство, приехал в Москву и стал ненавязчиво вливаться в местную творческую тусовку. Очень скоро он стал своим, его заметили и оценили в Союзе художников России, предложили организовать вернисаж. Открытие его персональной выставки должно было состояться в день приезда мадемуазель Ланж в Москву, но я Мазину случайно сдвинул дату, когда влез с твоими картинами. Сам понимаешь, я же не просто так влез…

– Ну ясен перец! А зачем Мазин себе российское гражданство выправил? – удивился Клепа.

– Так проще: визу не нужно было получать, пришлось только купить московскую регистрацию, потому что друга в это время не было в Москве и в этом вопросе он помочь не смог. Теперь у Константина двойное гражданство и два паспорта: австралийский и российский. Все легально – не нужно на меня так смотреть.

– Да не смотрю я на тебя! Нужен ты мне больно, насмотрелся уже за 40 дней, – возмутился Клементий и хихикнул. – Не, ваще, удружил нам добрый доктор Рад, взял и в одну палату засунул!

– Это нам добрая девушка Мишель удружила – взяла и отправила в дурку. Ладно, что уж теперь… Во всяком случае, сотрясение мозга мне вылечили. И ребра, и почки, и печень… тоже не болят. Отдохнул, опять же, от проблем. Кредит пробил, мне Елизавета Павловна в качестве морального ущерба после знакомства с ее племянницей аж беспроцентный пообещала выдать. Правда, условие одно поставила: взять на работу в клуб в качестве менеджера какую-то официантку Катерину и поставить ей оклад просто нереальный. Что за Катерина? Хотя мне не жалко, зарплату этой женщине Елизавета Павловна собирается выплачивать сама. Лепота!

– Лепота, – согласился Клепа и зевнул. – Ну че, где твоя Алевтина?

– Скоро приедет, на съемках задержалась, наверное, – сказал Щедрин и сел на лавочку на остановке. – Кстати, Мамонов ей до сих пор простить не может, что она волосы отстригла, и постоянно твердит, что Аля сама на себя не похожа. У Алечки это заявление каждый раз вызывает приступ хохота.

Да, Аля скоро собирается в Париж на персональную выставку Мазина. Мишель пригласила. Я не поеду. Мне эти выставки в печенках сидят. А на их свадьбу, пожалуй, съезжу, – задумчиво добавил Клим и усмехнулся: – Как-никак, я в судьбе мадемуазель Ланж не последнюю роль сыграл, в прямом и переносном смысле.

К остановке подъехал трамвай.

– Покатил я, не буду ждать твою Алевтину, извиняй. Домой страсть как хочу попасть поскорее.

– Ну, бывай тогда, – сказал Клим и пожал Меценату руку. Клементий залез на подножку. – Кстати, Клепа, – окликнул его Щедрин, – дизайнер сказал, что твои лягушки будут смотреться в интерьере моего нового модного клуба просто шикарно. Но мне нужно еще несколько картин. На заказ сможешь нарисовать?

– Это самое – когда и сколько? – по-деловому поинтересовался Коняшкин.

– Срок даю два месяца, плачу по пятьсот за каждую. Чем больше нарисуешь, тем лучше.

– Э, так не пойдет, накинь малость, – подмигнул ему Клепа.

– Хорошо, шестьсот долларов, но это последняя цена! Одно условие: картины должны быть выполнены в одном стиле. Позвони мне, когда заказ будет готов.

– Позвоню, – гоготнул Меценат, махнул Климу рукой, и его лошадиная физиономия скрылась за закрытыми дверями трамвая.

До дома Меценат добрался быстро, вошел в свою комнату, надел бархатный халат, сел на раритетный бабкин диван и, с блаженством вытянув ноги, окинул взором помещение.

– Ну, че! – сказал он лениво. – Вылазьте, твари, хватит прятаться, я соскучился…

Примечания

1

Читайте об этой истории в романе Марии Брикер «Коллекционер закрытых книг».

2

Читайте об этой истории в романе Марии Брикер «Коллекционер закрытых книг».

3

Читайте об этой истории в романе Марии Брикер «Коллекционер закрытых книг».

4

О сложной любви Трофимова и Эльзы читайте в романе Марии Брикер «Шарф Айседоры».

5

Читайте об этой истории в романе Марии Брикер «Шарф Айседоры».

6

О знакомстве Али и Клима с Варламовым и связанной с этим детективной истории читайте в романе Марии Брикер «Мятный шоколад».

7

Что вы себе позволяете, идиот?!

8

Чудесно!

9

Господи! Какой ужас!

10

Как это глупо с вашей стороны!

11

На этот раз прощаю.

12

Фиолетовый (фр.).

Content

Мария Брикер
Венок кентавра. Желтый свитер Пикассо

Венок кентавра

Пролог

Глава 1 Бестолочь

Глава 2 Крылья

Глава 3 «Наполеон»

Глава 4 Жертва

Глава 5 Встреча с прекрасным

Глава 6 Сценарий самоубийства

Глава 7 Комендант

Глава 8 Волчонок

Глава 9 Потоп

Глава 10 Ловушка

Глава 11 Урок живописи

Глава 12 Ключ к сердцу женщины

Глава 13 Джон Леннон

Глава 14 Сюрприз

Глава 15 Продукт нового времени

Глава 16 Лампы Ильича

Глава 17 Тяжелый рок и балерина

Глава 18 Синдром Да Косты

Глава 19 Второй круг ада

Глава 20 Гениальная мазня

Глава 21 Засада

Глава 22 Спектакль

Глава 23 Представители ада

Эпилог

Желтый свитер Пикассо

Пролог

Часть первая

Глава 1 Фильм, фильм, фильм…

Глава 2 Назло врагам

Глава 3 Бодун, омлет и кредит

Глава 4 Вернисаж

Глава 5 Лягушачьи разборки

Глава 6 «Желтый свитер» Пикассо

Глава 7 Кукла

Глава 8 Счастливчик Клим Щедрин

Глава 9 Гонец с плохими новостями

Глава 10 Пальто от покойницы

Часть вторая

Глава 1 Ошибка режиссера

Глава 2 Мечты майора Зотовой

Глава 3 Кактусы Елены Петровны

Глава 4 Сладкий яд

Глава 5 Бермудский треугольник

Глава 6 Душа режиссера – потемки

Глава 7 Нью Винни Пух

Глава 8 Чужая берлога

Глава 9 Ассоциации

Глава 10 В ад на красном «порше»

Глава 11 Призраки прошлого

Эпилог

Примечания