В. В. Овчинников

ТЕНИ НА МОСТУ АЙОИ

Пассажиры крейсера «Индианаполис»

16 июля 1945 года с американской военно-морской базы в Сан-Франциско вышел крейсер «Индианаполис». Командиру корабля было приказано доставить на остров Тиниан двух пассажиров с секретным грузом.

Собственно говоря, это был даже не груз, а багаж: нечто вроде шляпной картонки, которую пассажиры аккуратно внесли в отведенную им каюту первого помощника.

Среди корабельных офицеров тут же сложилось мнение, что гости крейсера ведут себя как типичные «Ви-Ай-Пи» — чрезвычайно важные персоны. Во-первых, они не появились к столу в кают-компании, а во-вторых, затребовали себе радиоперехват последних известий.

Командир крейсера лично вручил пассажирам подготовленный радистами текст.

Все выпуски новостей начинались сообщением из Потсдама, где 17 июля была назначена встреча руководителей трех держав антигитлеровской коалиции: Советского Союза, Соединенных Штатов и Великобритании. Однако, к удивлению командира крейсера, гости довольно бегло пролистали эти радиокомментарии, проявив наибольший интерес к самому последнему из сообщений «Ассошиэйтед пресс»:

«На рассвете 16 июля в пустыне близ авиабазы Аламогордо (штат Нью-Мексико) взорвался склад боеприпасов. Взрыв был настолько силен, что привлек внимание в Галлапе на расстоянии 376 километров».

Откуда было знать командиру, что его пассажиры имеют непосредственно отношение ко взрыву в Аламогордо? И уж тем более на крейсере никто не мог предположить, что взрыв этот на самом деле был первым испытанием атомного оружия; что он вовсе не случайно совпал с открытием Потсдамской конференции, как не случайно совпал с этими двумя событиями и приказ «Индианаполису» доставить на остров Тиниан свинцовый цилиндр с ураном-235.

Откуда было командиру догадаться, что на борту у него начинка для атомной бомбы? Впрочем, мысль о каком-то новом оружии у него все же мелькнула. Заметив на кителе одного из пассажиров нашивки медицинской службы, он брезгливо покосился на «шляпную картонку» у его ног и, не скрывая неприязни строевого офицера к ученым в мундирах, произнес:

— Вот уж не думал, что мы докатимся до бактериологической войны…

Гости промолчали.

А через четыре дня после того, как «Индинаполис» доставил загадочный груз по назначению, между Тинианом и Филиппинами корабль был торпедирован японской подводной лодкой и затонул вместе с экипажем.

Командир крейсера так и не узнал, какого рода смерть таилась в свинцовом цилиндре, стоявшем между койками в каюте первого помощника.

А японский смертник, взорвавшийся вместе с торпедой, не знал, что, если бы та же самая цель попала в перископ их подводной лодки неделей раньше, один из двух испепеленных японских городов мог бы уцелеть.

Два письма президенту США

2 августа 1939 года за месяц до вторжения фашистского вермахта в Польшу, то есть до начала второй мировой войны, известный ученый обратился к президенту США Франклину Рузвельту.

Он писал, что недавние исследования итальянца Энрико Ферми, венгра Лео Сциларда, а также француза Фредерика Жолио-Кюри наводят на мысль, что элемент уран в недалеком будущем может стать новым важным источником энергии. Не исключено, что цепная реакция расщепления атомных ядер в определенной массе урана позволит создать новый тип бомб гигантской разрушительной силы.

Эйнштейн обращал внимание Рузвельта на то, что тайные работы в этом направлении уже ведутся в гитлеровской Германии. Не случайно вслед за оккупацией Чехословакии экспорт добывавшейся там урановой руды тут же полностью прекратился.

17 сентября 1942 года американский генерал Лесли Гровс получил неожиданное для него назначение. Этот интендант дослужился до генеральских погон, ни разу не понюхав пороху. Всю жизнь он проявлял свои полководческие способности, лишь возводя казармы и склады. Единственной примечательной строкой в его послужном списке было участие в строительстве здания Пентагона.

И вот Лесли Гровс назначен начальником «Манхэттенского проекта», то есть поставлен во главе всех работ по созданию атомного оружия. Он распоряжается двумя миллиардами долларов из засекреченного фонда, о котором ничего не знает конгресс. В его подчинении трудятся сто пятьдесят тысяч человек. Среди них — группа всемирно известных ученых, прозванных в Пентагоне «длинноволосыми». Ценой нечеловеческого напряжения график выдерживается из месяца в месяц, изо дня в день. Но, по мере того, как «Манхэттенский проект» приближается к завершению, «длинноволосые» начинают доставлять Гровсу все больше хлопот.

Его беспокоит брожение тех самых умов, что составляют мозговой центр проекта. В большинстве — это европейские ученые, вынужденные покинуть родные края и искать убежище от коричневой чумы в Соединенных Штатах.

Альберт Эйнштейн из Германии, Нильс Бор из Дании, Энрико Ферми из Италии, Лео Сцилард из Венгрии — все они не только предвидели возможность создания атомной бомбы, но и серьезно опасались, что столь чудовищная сила окажется в руках Гитлера. Они знали об опытах Отто Гана и Фрица Штрассмана по расщеплению атомов урана-235 в институте кайзера Вильгельма в Берлине; знали, что вслед за урановыми рудниками в Чехословакии на службу немецким атомщикам сразу же после оккупации Норвегии было поставлено и производство «тяжелой» воды на «Норск гидро».

Они посоветовали Эйнштейну обратиться к Рузвельту, а затем приняли участие в «Манхэттенском проекте» именно ради того, чтоб опередить Гитлера в создании сверхбомбы.

Их ненависть к фашизму разделяли и многие американские коллеги, начиная с руководителя научно-исследовательского центра в Лос-Аламосе профессора Роберта Оппенгеймера, который не скрывал своих взглядов еще в пору поддержки республиканской Испании.

Итак, пока гитлеровский рейх сохранял стратегическую инициативу в войне, мозговой центр «Манхэттенского проекта» работал с полным напряжением сил. Но после Сталинградской битвы, а особенно к зиме 1944 года, когда стало ясно, что Красная Армия уже нанесла фашистскому зверю смертельную рану, среди сотрудников научно-исследовательского центра в Лос-Аламосе начались колебания. Многие усомнились: оправдано ли прибегать к атомному оружию в данной войне?

Стремясь пресечь брожение умов среди «длинноволосых», генерал Гровс запретил ученым на засекреченных предприятиях «Манхэттенского проекта» в Хэнфорде, Чикаго, Окридж встречаться друг с другом. Однако в Лос-Аламосе профессор Оппенгеймер не только допускал, но и поощрял такое общение.

В марте 1945 года Сцилард, выражая мнение Эйнштейна, Бора и других своих коллег, направил письмо Рузвельту. Он призвал президента США отказаться от применения спецбомбы и немедленно установить международный контроль над атомной энергией, чтобы не допустить гонки ядерных вооружений в послевоенный период. Он подчеркивал опасность атомной войны для самих Соединенных Штатов с их концентрацией населения в крупных городах.

Такова была попытка ученых предотвратить применение ими же созданного оружия. Однако она не увенчалась успехом. А письмо из-за болезни президента целый месяц пролежало нераспечатанным, вплоть до смерти Рузвельта 12 апреля 1945 года.

Козырная карта

В Белом доме сменился не только хозяин. Сменилась политика. Уже на одиннадцатый день своего президентства, то есть 23 апреля Гарри Трумэн заявил на совещании в Белом доме, что Соединенным Штатам пора взять более жесткий курс по отношению к Советскому Союзу.

Военный министр Стимсон в принципе не возражал против намерения «осадить» московского союзника. Он подчеркнул, однако, что от предложенных методов вряд ли будет толк и попросил президента принять его с глазу на глаз.

Встреча эта состоялась 25 апреля. Стимсон впервые привел тогда к Трумэну начальника «Манхэттенского проекта». Генерал Гровс подробно рассказал новому президенту, на что способна атомная бомба, и заверил, что она непременно будет готова к 1 августа.

Несколько дней спустя Трумэн учредил Временный комитет по проблемам ядерного оружия. Возглавил его военный министр Стимсон, а будущий государственный секретарь Бирнс был включен туда, чтобы изучить возможный внешнеполитический эффект атомного взрыва. Временный комитет предложил избрать по отношению к Москве «стратегию отложенной пробы сил», то есть подождать, пока в руках у Вашингтона появится козырь из колоды генерала Гровса.

Именно желая бросить на стол эту карту, Трумэн после капитуляции Германии всячески старался оттянуть встречу руководителей трех союзных держав. Черчилль же, не понимая, в чем дело, негодовал по поводу американских проволочек.

Козырная карта была нужна Трумэну не только для торга о судьбах освобожденной от нацизма Европы. На конференции в Ялте было договорено, что через три месяца после победы над Германией СССР вступит в войну против Японии. И хотя сами западные державы множество раз нарушали обещания об открытии второго фронта в Европе, у них не было сомнений, что СССР сдержит свое слово.

Создать иллюзию, что не удар Красной Армии, а американские атомные бомбы вынудили Японию капитулировать, продемонстрировать устрашающую мощь нового оружия перед послевоенным миром, чтобы повелевать им, — таков был замысел Трумэна.

Встреча руководителей СССР, США и Англии состоялась в Потсдаме с 17 июля по 2 августа 1945 года. Когда сопоставляешь эти даты с графиком «Манхэттенского проекта», бросается в глаза очевидное стремление подогнать первое испытание нового оружия к началу Потсдамской конференции, а к концу ее приурочить уничтожение атомной бомбой какого-нибудь японского города.

— На нас оказывалось немыслимое давление, чтобы завершить подготовку хотя бы экспериментального взрыва, — рассказывал Роберт Оппенгеймер.

— Могу засвидетельствовать, что десятое августа всегда было для нас некоей мистической предельной датой, к которой мы любой ценой и при любом риске должны были завершить работу над бомбой, — заявлял участник проекта, физик Филипп Моррисон.

Без сомнения, для ученых, не знакомых с деталями Ялтинского соглашения, 10 августа было необъяснимым «мистическим рубежом». Но для высших политических лидеров США это была дата вступления СССР в войну, обещанная союзникам, отмечает изданная в Японии «Белая книга о последствиях атомной бомбардировки».

— Мистер Бирнс, — вспоминал о своей беседе с государственным секретарем США физик Лео Сцилард, — не доказывал необходимость применения атомных бомб против японских городов интересами обеспечения победы войне. Точка зрения мистера Бирнса состояла в том, что сам факт наличия у нас таких бомб и их демонстрация сделали бы Россию более сговорчивой в Европе.

Что же касается генерала Гровса, то он высказался впоследствии на одной из комиссий конгресса вовсе без обиняков, с солдатской прямолинейностью:

— Уже через две недели после того как я принял на себя руководство «Манхэттенским проектом», я никогда не сомневался в том, что противником в данном случае является Россия и что проект осуществляется именно исходя из этой предпосылки.

Политика США была вероломной не только по отношению к СССР, но и к другим союзникам по антигитлеровской коалиции. Красноречивый пример — операция «Обман», осуществленная против Франции.

В день освобождения Парижа вместе с первыми французскими танками генерала Леклерка в город ворвался «Джип» с американскими офицерами, не имевшими отношения ни к одной из строевых частей. У каждого из них за отворотом тужурки был приколот потайной значок: белая буква «альфа», пронзенная красной молнией.

Это были агенты «миссии Алсос» — организации по научной разведке «Манхэттенского проекта». Список европейцев, которых им предстояло разыскать, начинался с имени Фредерика Жолио-Кюри — автора важнейших открытий в области расщепления атомного ядра. Требовалось узнать: не участвовал ли французский физик в германском «урановом проекте», не имеет ли он каких-либо сведений об этих секретных работах и, наконец, нельзя ли переманить его в США.

Оказалось, что в Лаборатории Коллеж де Франс действительно занимались бомбами, но совсем иного рода. Под носом у гитлеровских оккупантов Жолио-Кюри вместе со своими коллегами мастерили самодельные мины и гранаты для отрядов Сопротивления и сражался с этим оружием на парижских баррикадах.

Агентов поразило, что ученый с первых же слов понял, с кем имеет дело. Жолио-Кюри без обиняков обругал американцев за попытки единолично завладеть атомными секретами в ущерб интересам союзников и заявил, что при первой же возможности изложит свои соображения на это счет генералу де Голлю.

Вскоре же, захватив в Страсбургском университете группу немецких ученых, «миссия Алсос» установила, что секретные германские лаборатории, занимающиеся атомными исследованиями, сосредоточены к югу от Штутгарта, вокруг городка Эхинген. В Вашингтоне схватились за голову: если бы знать об этом раньше, когда союзники определяли границы оккупационных зон! Эхинген оказался как раз в центре территории, которую должны были занять французы.

«Я вынужден был пойти на довольно рискованную меру, которая получила потом название операция „Обман“, — писал в своих мемуарах генерал Гровс. — По этому плану американская ударная группа должна была двинуться наперерез передовым французским подразделениям, раньше них войти в район Эхингена, овладеть им и удерживать до тех пор, пока нужные люди будут арестованы и допрошены, письменные материалы разысканы, а оборудование уничтожено. В необходимости последнего меня убедили встречи с Жолио-Кюри».

Такая ударная группа из танков и бронетранспортеров утром 22 апреля 1945 года ворвалась в Эхинген за восемнадцать часов до прихода французских войск генерала де Латтра. Американцы захватили виднейших немецких физиков, лабораторное оборудование и докуметы, разобрали экспериментальный урановый реактор в Хайгерлохе и даже взорвали пещеру в скале, где он находился.

«Что же помешало фашистскому рейху создать атомную бомбу?» — допытывались агенты «миссии Алсос». Ответы пленных ученых звучали как косвенное признание подвига Красной Армии. После разгрома под Сталинградом, говорили они, Гитлер давал ход лишь тем проектам нового оружия, которые сулили возможность его боевого применения в кратчайший срок.

Испарившаяся башня

Суровое плато на северо-западе штата Нью-Мексико издавна зовется Долиной смерти. Но никогда место это столь не соответствовало своему имени, как 16 июля 1945 года, когда энергия расщепленного атома впервые проявила здесь свою буйную силу.

Пока президент Трумэн пересекал Атлантический океан на пути в Потсдам, на Среднем Западе, возле отдаленной авиабазы Аламогордо, в лихорадочной спешке готовилась генеральная репетиция хиросимской трагедии. Вдоль всего пятисоткилометрового пути от Лос-Аламоса до Аламогордо клубились тучи красноватой пыли, в которых непрерывной вереницей двигались тягачи с оборудованием.

На том месте, где и сейчас еще сохранилась гигантская воронка со склонами испекшегося песка, была смонтирована тридцатиметровая стальная башня, а вокруг размещена регистрационная аппаратура. В радиусе десяти километров были оборудованы три наблюдательных поста, а на расстоянии шестнадцати километров — блиндаж для командного пункта.

Бомбу, похожую формой на грушу (ее назвали «Толстяк»), собирали неподалеку от башни на заброшенном ранчо. Когда все остальное было готово, физик Моррисон на армейском «джипе» доставил туда из Лос-Аламоса «шляпную коробку» — свинцовый цилиндр с плутониевым зарядом бомбы.

Теперь дело было лишь за погодой. Но она-то как раз не благоприятствовала испытанию. В ночь на 16 июля разразилась гроза. Вспышки молний освещали каплевидный контур «Толстяка», поднятого на башню. Среди ее стальных ферм виднелись три человеческие фигуры. Это были непосредственный руководитель эксперимента профессор Бэйнбридж, физик Кистяковский и лейтенант Буш — им предстояло покинуть башню лишь за полчаса до взрыва.

На командном пункте профессор Оппенгеймер тщетно пытался убедить генерала Гровса повременить хотя бы сутки. Он доказывал, что при таком ненастье ветер может неожиданно изменить направление и понести радиоактивное облако к населенным пунктам штатов Нью-Мексико или Техас.

Но руководитель «Манхэттенского проекта» не хотел слышать ни о каких отсрочках. (Эхо Аламогордо должно было непременно докатиться до Потсдама к началу конференции трех держав!) Гровс ограничился тем, что приказал держать наготове грузовики с солдатами на случай принудительной эвакуации соседних селений.

Лишь незадолго до испытания, назначенного на 5.30 утра, дождь прекратился, кое-где среди туч проглянуло звездное небо. И тут робкие предрассветные сумерки были рассечены вспышкой какого-то неземного света.

«Это был восход, какого еще не видал мир, — писал потом научный обозреватель газеты „Нью-Йорк таймс“ Уильям Лоуренс, единственный журналист, которому Пентагон поручил быть летописцем „Манхэттенского проекта“ — огромное зеленое сверхсолнце за ничтожную долю секунды поднялось до облаков, с немыслимой яркостью освещая вокруг себя небо и землю».

Огненный шар превратился в грибовидный столб дыма высотой более десяти километров. Когда он рассеялся, создатели и заказчики нового оружия устремились к месту взрыва на танках, выложенных изнутри свинцовыми плитами. Перед глазами их лежала поистине Долина смерти.

Разрушительная сила «Толстяка» оказалась равной двадцати тысячам тонн обычной взрывчатки. Стальная башня испарилась, песок вокруг спекся в стекловидную корку. Даже невозмутимый Ферми был настолько потрясен увиденным, что на обратном пути в Лос-Аламос не мог вести свою машину.

Когда Лоуренс принялся донимать Оппенгеймера вопросами о том, что тот думал в момент взрыва, создатель атомной бомбы мрачно посмотрел на журналиста и процитировал ему строки из священной индийской книги «Бхавадгита»:

Если блеск тысяч солнц

Разом вспыхнет на небе,

Человек станет Смертью,

Угрозой Земле.

В тот же день, за ужином, среди тягостного молчания своих коллег, Кистяковский произнес:

— Я уверен, что перед концом мира, в последнюю миллисекунду существования Земли, последний человек увидит то же, что видели нынче мы.

Зато военные руководители «Манхэттенского проекта» — генерал Лесли Гровс и его заместитель генерал Томас Фэррел — чувствовали себя окрыленными. Вызвав шифровальщиков, она перво-наперво составили две телеграммы, предназначенные для отправки в противоположные концы земли.

Одна из них ушла в Сан-Франциско с приказом крейсеру «Индианаполис» срочно доставить на остров Тиниан урановый заряд для «Малыша» — атомной бомбы, смертоносную силу которой предстояло испробовать уже на жителях какого-нибудь из японских городов.

Другая телеграмма была направлена Трумэну в Потсдам.

Эхо Аламогордо в Потсдаме

Как раз накануне открытия Потсдамской конференции президенту США была доставлена депеша, которая даже после расшифровки читалась как заключение врача:

«Операция сделана сегодня утром. Диагноз еще не полный, но результаты представляются удовлетворительными и уже превосходят ожидания. Доктор Гровс доволен».

А пятью днями позже в Потсдам прибыл специальный курьер из Пентагона полковник Кайл с подробным отчетом об испытательном взрыве в Аламогордо. (Даже в таком сверхсекретном документе атомная бомба упоминалась лишь под кодовым названием «С-1».) Военный министр Стимсон поспешил к президенту, попросил вызвать государственного секретаря Бирнса и прочитал им послание начальника «Манхэттенского проекта».

«Доклад Гровса чрезвычайно взбодрил Трумэна. Он сказал, что такая весть придала ему совершенно новое чувство уверенности», — записал тогда Стимсон в своем дневнике.

«Уверенность» эта дала о себе знать на очередном заседании Потсдамской конференции.

«Трумэн выглядел совершенно другим человеком, споря с русскими в самой резкой и решительной манере», — вспоминал Черчилль.

С докладом Гровса вскоре ознакомили и Черчилля. Несколько дней делегации США и Англии то вместе, то порознь обсуждали тактику атомного шантажа. Решено было дать понять Сталину, что в США создана бомба невиданной силы.

24 июля участники очередного заседания прощались на ступенях дворца Цецилиенхоф, где проходила конференция. Прежде чем сесть в машину, Трумэн подошел к Сталину и сказал ему несколько фраз.

— Ну как? — нетерпеливо спросил Черчилль, наблюдавший за ними со стороны.

— Он не задал мне ни одного вопроса, — удивленно ответил президент США.

«По мнению американских и английских исследователей, — пишет историк Герберт Фейс, — заявление Трумэна не оказало сколько-нибудь заметного влияния на позицию русских в отношении обсуждавшихся на конференции проблем. Признаков такого влияния не может обнаружить и историк, изучающий протоколы конференции».

В Потсдаме же Трумэн и Черчилль договорились не упоминать об атомной бомбе в ультиматуме, который был направлен Японии 26 июля от имени США, Англии и Китая.

Штатные летописцы любят повторять, что атомные бомбы были сброшены на Хиросиму и Нагасаки лишь после того, как Япония отказалась капитулировать на условиях Потсдамской декларации. Такое утверждение, однако, противоречит фактам.

Грибовидная тень атомного взрыва легла на политику Вашингтона еще с апреля, когда, став президентом США, Трумэн учредил Временный комитет по проблемам ядерного оружия. Капитуляция Германии лишь увеличила срочность «Манхэттенского проекта».

«Когда игра идет к концу, козыри надо пускать в ход, чтоб не остаться с ними на руках».

Эта «карточная» фраза воплотилась в решениях Временного комитета, принятых 1 июня 1945 года. Сводились они к следующему: как только бомба «С-1» будет готова, сбросить ее на Японию; никакого предварительного предупреждения об этом не делать; выбрать такую цель, которая ясно показала бы разрушительную силу нового оружия.

5 июля, прежде чем подняться на борт крейсера «Аугуста» и отбыть в Европу на Потсдамскую конференцию, Трумэн подписал несколько документов, предназначенных для опубликования от имени президента в его отсутствие. В числе этих бумаг с пометкой «начало августа» был текст официального заявления, «О бомбе нового типа, сброшенной на Японию».

Наконец, прямая директива об уничтожении одного из японских городов была отдана Трумэном 25 июля, то есть за сутки до опубликования Потсдамской декларации:

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

Генералу Карлу Спаатсу, командующему стратегической авиацией США.

509 авиагруппе 20 воздушной армии надлежит сбросить первую спецбомбу после 3 августа (как только позволит погода) на одну из целей: Хиросима, Кокура, Ниигата, Нагасаки…

509-я авиагруппа

Тиниан — это один и коралловых рифов, составляющих Марианский архипелаг. Плоский островок длиной в двадцать и шириной в десять километров — как бы созданный самой природой аэродром в океанском просторе.

С весны 1945 года Марианские острова стали играть роль эскадры непотопляемых авианосцев для 20-й воздушной армии США. Ежедневно поднимая в воздух по нескольку сотен «Сверхкрепостей» Б-29 (почти недосягаемых для японских истребителей и зенитных батарей), командующий армией генерал Кэртис Лимэй заявил в своем штабе на Гуаме, что «возвратит Японию в каменный век».

9 марта 1945 года на Токио было сброшено столько зажигательных бомб, что за одну ночь в огне погибло почти сто тысяч горожан. Массированные бомбежки превращали в дымящиеся руины один японский город за другим. Лишь четыре из них почему-то были исключены их списка целей: Хиросима, Коура, Ниигата и Нагасаки. Приказ это вызывал недоумение у летчиков. Они не знали, что вычеркнутые города щадят лишь для того, чтобы разом их уничтожить новым оружием.

Привести этот приговор в исполнение предстояло 509-й авиагруппе. Формально входя в состав 20-й воздушной армии, она фактически подчинялась непосредственно президенту США, а точнее — начальнику «Манхэттенского проекта» генералу Гровсу. Командир авиагруппы Тиббетс, тридцатилетний полковник, участвовал в испытаниях первых «Б-29», а до того летал бомбить Германию, был личным пилотом генерала Эйзенхауэра.

Ядро 509-й составляли пятнадцать специально переоборудованных «Сверхкрепостей» Б-29. Чтобы максимально облегчить самолеты, с них было снято все вооружение, кроме спаренного крупнокалиберного пулемета в хвостовой части, а бомбовые отсеки были увеличены в соответствии с размерами «Толстяка» и «Малыша». (При одинаковой длине в 3 метра бомбы имели разный диаметр: плутониевая — 1,5 метра, урановая — 0,7 метра.)

509-я авиагруппа прибыла в Тиниан в мае 1945 года, но вплоть до августа не имела на своем счету ни одного боевого вылета.

Бомбардировщик под номером 82 ничем не выделялся среди остальных пятнадцати вплоть до 5 августа, когда в штаб были вызваны шесть членов его экипажа: командир самолета Люис, бортинженер Дазенбери, бортмеханик Шумард, радист Нелсон, радиометрист Стиборик, стрелок Кэрон.

— Нам предстоит первыми сбросить на Японию сверхмощную бомбу нового типа, — сказал командир 509-й авиагруппы полковник Тиббетс. — Ввиду особой важности задания самолет поведу я сам. Люис будет выполнять обязанности второго пилота. Старший штурман авиагруппы Ван Кирк и старший бомбардир Ферреби заменят на этот рейс штатных членов экипажа. С нами полетят также три человека, которые будут заниматься бомбой: Парсонс, Джеппсон и Безер. Представляю их вам, а они пусть познакомят нас с «пассажиром» из бомбового отсека…

Офицер в морской форме, капитан первого ранга Парсонс, рассказал, что, хотя новая бомба весит меньше пяти тонн, разрушительная сила ее равна пятнадцати тысячам тонн обычной взрывчатки. Чтобы дать представление о характере подобного взрыва, Парсонс показал фотографии, сделанные три недели назад в Аламогордо. Лишь увидев эти снимки, члены экипажа поняли, почему 509-ю авиагруппу так долго тренировали бомбометанию с большой высоты и уходу от цели с крутым виражом на максимальной скорости.

Накануне вылета Тиббетс дал «Сверхкрепости» под номером 82 имя своей матери: «Энола Гей». Генерал Фэрелл (заместитель начальника «Манхэттенского проекта») вместе с Парсонсом наблюдал за погрузкой «Малыша». Их беспокоило, что несколько Б-29, базировавшихся на Марианских островах, терпели аварии при взлете и взрывались с бомбами на борту. Случись такое теперь, от Тиниана не осталось бы и следа. Поэтому договорились, что окончательную сборку взрывателя бомбы Парсонс произведет уже в воздухе.

В 2.45 утра 6 августа «Энола Гей», освещенная лучами прожектора, словно кинозвезда на съемках, тронулась с места и начала разбег.

Через три часа полета над островом Иводзима к ней присоединились еще два Б-29. В числе их «Грэйт артист» майора Суини. Три дня спустя ему предстоит бомбить Нагасаки. Но сейчас у него другая задача. Атомная бомбардировка Японии — это не только демонстрация силы, это еще и продолжение испытаний на живых людях. По сигналу Тиббетса, Суини должен сбросить над целью контейнеры с аппаратурой, показания которой будут переданы по радио капитану Марквардту на третий бомбардировщик под номером 91.

Последующие два с половиной часа тройка «Сверхкрепостей» идет над толстым слоем облаков. Возможно ли будет прицельное бомбометание? Это должна решить другая тройка Б-29, летящая впереди. Один из них держит курс на Хиросиму, другой — на Кокуру, третий — на Нагасаки, чтобы разведать погоду над каждым из городов и дать окончательную рекомендацию о выборе цели.

Жители Хиросимы не знали об уготованной им участи. Всю весну и лето 1945 года они прислушивались к гулу сотен американских «сверхкрепостей», пролетавших мимо на огромной высоте. Город, славившийся красотой своих ив, каким-то чудом избегал кошмара воздушных налетов.

На сей счет ходило много толков. По одной версии янки не трогали Хиросимы, так как большинство японских эмигрантов в Соединенных Штатах — уроженцы этого города. Другие говорили, что «Би-сан» (так японцы называли Б-29) боятся попасть в расположенный где-то поблизости лагерь американских военнопленных. Третьи утверждали, что в Хиросиме живет кто-то их родственников президента США, чуть ли не его мать.

Понедельник 6 августа начался, как и другие дни войны. После двух ночных воздушных тревог мало кто обратил внимание на третью.

Ее объявили в 7 часов 09 минут утра, когда высоко над Хиросимой появился один единственный Б-29.

Это был самолет «Стрэйт флэш» майора Изерли. Глазам летчика открылся город, как бы окруженный белым нимбом. В неподвижном покрывале облаков как раз над Хиросимой оказался просвет диаметром в 20 километров.

Командир «Стрэйт флэш» радировал Тиббетсу: «Облачность меньше трех десятых на всех высотах. Бомбите первую цель». (Потом Изерли будет терзаться мыслью о том, что этой радиограммой он вынес смертный приговор Хиросиме.)

В 8 часов 14 минут 15 секунд «Энола Гей» освобождается от «Малыша», а «Грэйт артист» одновременно сбрасывает снабженные парашютами контейнеры с аппаратурой.

Еще 47 секунд над Хиросимой мирно светит солнце. За эти 47 секунд люди успевают забыть о замеченных ими парашютах, об удаляющемся гуле трех «Сверхкрепостей».

Будничные утренние заботы поглощают горожан вплоть до мгновения, когда беззвучная вспышка вдруг разом превращает Хиросиму в раскаленный пепел.

Обезглавленный Христос

Прошла всего одна ночь после пресс-конференции в штабе 20-й воздушной армии, где полковник Тиббетс рассказывал журналистам об уничтожении Хиросимы, восседая рядом с командующим стратегической авиацией США генералом Спаатсом.

Экипажи шести «Сверхкрепостей», участвовавших в операции, едва успели отоспаться, когда, к удивлению майора Суини, его вновь назначили в боевой вылет. Причем на сей раз вместо контейнеров с приборами бомбардировщику «Грэйт артист» предстояло сбросить «Толстяка» — такую же плутониевую бомбу, что была взорвана на башне в Аламогордо.

Полет, намеченный на субботу, внезапно перенесли на четверг, 9 августа. Суини чертыхался, да и многие штабные офицеры на Гуаме недоумевали: к чему такая спешка? Зачем пускать в ход вторую бомбу, когда у Вашингтона еще не было времени оценить, как Токио прореагировал на первую?

Трумэн торопился потому, что в ночь на 9 августа Советский Союз вступил в войну против Японии. В то самое утро, когда в Маньчжурии под ударами советских танков обратилась в бегство Квантунская армия, Б-29 майора Суини вновь поднялся в воздух с острова Тиниан. Второй полет, однако, проходил вовсе не так гладко, как первый. Над островом Иводзима бортмеханик обнаружил утечку бензина. А тут еще пришлось потерять полчаса, дожидаясь самолета майора Гопкинса, которому было поручено фотографирование взрыва. Один из двух Б-29, в сопровождении которых летел «Грэйт артист», пропал из видимости, а выходить в эфир майору Суини было запрещено.

Когда вся тройка наконец была в сборе и внизу вот-вот должна была показаться цель — город Кокура, ветер над Южной Японией вдруг изменил направление. Густая пелена дыма над металлургическим заводом Явата поползла в сторону и заволокла город.

Майор Суини сделал два захода, но прицельное бомбометание было невозможно.

Ничего не поделаешь: хоть горючего в обрез, идем на запасную цель! — объявил он экипажу.

Так решилась участь Нагасаки. Над ней тоже было облачно, но в просветах все же просматривались контуры залива, вдоль которого тянется город. В 11 часов 02 минуты утра «Толстяк» взорвался в пятистах метрах над крестом одной из многочисленных в Нагасаки церквей.

О возвращении на Тиниан не могло быть речи. Еле-еле, буквально на последних литрах горючего, дотянули до Окинавы. Однако посадочная полоса авиабазы была занята, а на отчаянные радиограммы с просьбой срочно освободить ее никто не отзывался.

Пришлось дать залп всеми имевшимися на борту ракетами. Лишь этот фейерверк (означающий по кодовой книге: «Дым в кабине. Иду на вынужденную посадку. На борту убитые и раненые») возымел действие.

«Грэйт артист» тяжело плюхнулся на бетон посредине полосы. К самолету со всех сторон устремились пожарные и санитарные машины.

— Где убитые и ранены? — выпалил санитар, взбежавший по аварийному трапу.

Суини из последних сил стянул с себя шлем и, показав рукой на север, мрачно произнес:

— Остались там, в Нагасаки…

Четыре с лишним века этот порт служил в Японии воротами христианства. Жителям Нагасаки был обещан покой на земле и рай на небе. Миссионеры тут строили церкви, звали на путь истинный и пугали муками ада. Но всей их фантазии о дьяволе не хватило бы и на тысячную долю того, что сотворил с городом христианин Трумэн.

Атомная бомба взорвалась над собором, который воздвигли возле тюрьмы, чтобы звон колоколов помогал заключенных каяться. Взрыв, однако, не пощадил никого: ни грешников, ни праведников, ни самих богов. Обезглавленный каменный Христос доныне стоит там среди развалин, опровергая свою собственную проповедь о том, будто в мольбах можно обрести спасение.

Брошюра для туристов

Автоматические стеклянные двери предупредительно распахиваются перед каждым входящим. Только августовский зной не может переступить за этот порог.

Холл «Хиросима гранд отеля» — это доведенный до совершенства комфорт. Невидимые машины нагнетаю прохладу. Невидимые плафоны мягко рассеивают свет. Столь же мягко струится откуда-то сверху музыка. Уютные кресла располагают к неге. А ливрейные официанты проворно и бесшумно разносят те же студено-горячительные смеси, что и в любом другом «гранд отеле» мира.

Здесь явно знают толк и в самом трудном из коктейлей — умеют смешать в правильной пропорции международный комфорт с умело отмеренной дозой местного колорита.

Турист класса «люкс» — существо сложное, требующее определенной среды. Привычной, но не настолько, чтобы наводить на мысли: ради чего же, собственно, стоило тащиться в эдакую даль? Гость хочет потягивать из запотевшего стакана свой излюбленный «Манхэттен», сознавая, что делает это не где-нибудь, а в Японии.

Деревянным балкам, что перекрещиваются под потолком, нечего поддерживать в железобетонном здании. Их назначение — напоминать об архитектуре японских памятников старины, которые турист видит на экскурсиях.

А эта решетка, что отделяет холл от главного входа? Между чугунными прутьями кое-где разбросаны прямоугольники бугристой меди. Они подсвечены скрытыми лампочками, которые попеременно вспыхивают там и тут. Огоньки среди краснеющей меди напоминают об остовах разрушенных домов, чудовищной жаре, когда вот так же пузырилось, бугрилось, закипало все вокруг: черепица, камень, живое человеческое тело.

Модернистская конструкция у входа намекает на главную достопримечательность, которая должна привлекать туристов в испепеленный японский город.

Первоклассный сервис — это предупредительность. И возле символической решетки положены специально изданные для туристов книжицы: «Как были сброшены атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки».

Раскрыл синюю обложку и уже не в силах оторваться. У нас много писали о судьбе майора Изерли. О том, как, терзаемый муками совести, этот американский летчик слал письма и деньги осиротевшим хиросимским детям, добивался, чтобы его заключили в тюрьму, пока власти не упрятали его в сумасшедший дом. А ведь самолет «Стрэйт флэш», который вел Изерли, не был непосредственным разрушителем Хиросимы. Он лишь разведал погоду. Куда меньше мы знаем об экипаже самолета «Энола Гей». Что чувствовали эти двенадцать человек, когда увидели под собой город, обращенный в пепел сброшенной ими бомбой?

Пусть же брошюра для туристов предоставит слово им самим.

6 августа 1945 года двенадцать американцев, с глазами, воспаленными от бессонницы, поднялись на борт бомбардировщика «Б-29». Самолет «Энола Гей» получил особое задание. Но лишь несколько часов спустя его экипаж смог понять до конца, насколько особым оно было.

Еще ни одному человеку не доводилось видеть того, что совершилось у них на глазах.

Имели ли США право применить атомную бомбу? Было ли это действительно необходимо? Нельзя ли было выиграть войну без этого крайнего средства?

Вот впервые изданный в Японии рассказ об атомной атаке, записанный со слов самих ее участников, членов экипажа «Энолы Гей».

Люис. Трумэн был тогда в Потсдаме и хотел, чтобы мы сбросили бомбу второго или третьего августа. Но мы никак не могли вылететь из-за погоды. Ждали вылета и нервничали, так что пришлось очень мало спать эти три или четыре дня.

Стиборик. Прежде нашу 509-ю авиагруппу постоянно дразнили. Когда соседи досветла отправлялись на вылеты, они швыряли камни в наши бараки. Зато когда мы сбросили бомбу, все увидели, что и мы лихие парни.

Тиббетс. Мы старались подобрать людей уравновешенных, без предрассудков.

Дазенбери. В таком деле, если вы с предрассудками, вас живо уволят.

Люис. Да, мы знали, что открываем новый век. Мне рассказывали о возне с ураном еще с сентября 1944 года.

До полета весь экипаж был проинструктирован. Тиббетс утверждал потом, будто бы только он один на борту был в курсе дела. Но это чепуха: все знали.

Во время взлета я все время думал о чудовище в бомбовом отсеке: не отказали бы предохранители, а то угодишь на небо вместе с аэродромом!

Джеппсон. Примерно через час после взлета я спустился в бомбовый отсек. Там стояла приятная прохлада. Парсонсу и мне надо было поставить все на боевой взвод и снять предохранители, — я до сих пор их храню как сувениры. Потом снова можно было любоваться освещенным луной океаном. Каждый был занят своим делом. Кто-то напевал «Сентиментальное путешествие» — самую популярную песенку августа 1945 года.

Люис. Командир дремал. Иногда и я покидал свое кресло: машину на курсе держал автопилот.

Нашей основной целью была Хиросима, запасными — Кокура и Нагасаки.

Ван Кирк. Погода должна была решить, какой из этих городов нам предстояло избрать для бомбежки.

Кэрон. Радист ждал сигналов от трех «сверхкрепостей», летевших впереди для метеоразведки. А мне из хвостового отсека были видны два «Б-29», сопровождавших нас сзади. Один из них должен был вести фотосъемку, а другой — доставить к месту взрыва измерительную аппаратуру (из-за этих контейнеров японцам и показалось, что бомба была сброшена на парашюте).

Тиббетс. Кресло командира установлено впереди пилотского. Мне легко было дотянуться до плеча Ферреби. У нас с ним было заведено, что я держал штурвал до последних шестидесяти секунд, а потом он брал управление на себя.

Ферреби. Мы очень удачно, с первого захода, вышли на цель. Я видел ее издалека, так что моя задача была простой.

Нелсон. Как только бомба отделилась, самолет развернулся градусов на 160 и резко пошел на снижение, чтобы набрать скорость. Все надели темные очки.

Джеппсон. Это ожидание было самым тревожным моментом полета. Я знал, что бомба будет падать 47 секунд, и начал считать в уме, но когда дошел до 47, ничего не произошло. Потом я вспомнил, что ударной волне еще потребуется время, чтобы догнать нас, и как раз тут-то она и пришла.

Парсонс. Самолет встряхнуло так, будто прямо под нами разорвался зенитный снаряд.

Кэрон. Я делал снимки. Это было захватывающее зрелище: гриб пепельно-серого дыма с красной сердцевиной. Видно было, что там внутри все горит. Мне было приказано сосчитать пожары. Черт побери, я сразу же понял, что это немыслимо! Крутящаяся, кипящая мгла, похожая на лаву, закрыла весь город и растеклась в стороны, к подножиям холмов.

Джеппсон. У меня прямо-таки перехватило дух.

Шумард. Все в этом облаке было смертью. Вместе с дымом вверх летели какие-то черные обломки. Один из нас сказал: «Это души японцев возносятся на небо».

Безер. Да, в городе пылало все, что только могло гореть. «Ребята, вы только что сбросили первую в истории атомную бомбу!» — раздался в микрофоне голос полковника Тиббетса. Я записывал все на пленку, но потом кто-то упрятал все эти записи под замок, и мало кому удалось их прослушать.

Кэрон. На обратном пути командир спросил меня, что я думаю об этом полете.

«Это похлеще, чем за четверть доллара съезжать на собственном заду с горы в парке Кони-Айланд», — пошутил я.

«Что ж, тогда я соберу с вас по четвертаку, когда мы сядем!» — засмеялся полковник.

«Придется подождать до получки!» — ответили мы хором.

Ван Кирк. Главная мысль была, конечно, о себе: поскорее выбраться из всего этого и вернуться целым.

Ферреби. Капитан первого ранга Парсонс и я должны были составить рапорт, чтобы послать его президенту через Гуам.

Тиббетс. Никакие условные выражения, о которых мы договорились, не годились, и мы решили передать телеграмму открытым текстом. Я не помню ее дословно, но там говорилось, что результаты бомбежки превосходят все ожидания.

Мишень по размеру

Бомбардир Ферреби наводил перекрестие прицела на самый центр хиросимской дельты, на мост Айои. Мост этот имеет форму буквы «Т». от середины главного пролета под прямым углом отведен другой мост, так как река Ота разделяется ниже на два рукава.

Эти-то два потока и омывают вытянутый клин, на котором теперь разбит Парк Мира. А напротив, у моста Айои, оставлен в неприкосновенности остов здания с оголенным куполом и пустыми глазницами окон — Атомный дом.

Памятник в центре парка задуман так, что человек, стоящий перед ним, как бы заглядывает в прошлое. Гигантское бетонное седло отделяет от взора нынешнюю Хиросиму. Под сводом виден лишь Вечный огонь, полыхающий позади памятника, а еще дальше в струях горячего воздуха зыбко колышется, словно изгибается от жара, оголенный купол Атомного дома.

Каждый год 6 августа в Парке Мира еще с рассвета заполняется людьми. Они молча стоят перед памятником, склонив обнаженные головы. Над безмолвной площадью неистовствует лишь хор цикад. Но вот глухо ударяет бронзовый колокол, ему вторят заводские сирены. И разом взлетают в небо сотни выпущенных на волю голубей, словно разнося на своих крыльях звуки хиросимского набата.

Произносятся речи, возлагаются венки: от мэра, от губернатора, от председателей обеих палат парламента, от премьер-министра. Но вся эта официальная церемония кажется лишь тонкой пленкой на поверхности бездонной чаши человеческого горя. Вслед за титулованными лицами в черных фраках с белыми траурными бантами к памятнику устремляется поток людей, потерявших в этот день родных и близких, ставших с этого дня сиротами или калеками. Хромой старьевщик с пустой корзиной добавляет к растущей груде венков и букетов свою одинокую хризантему. Две школьницы подводят старушку с траурным портретом на груди — портретом ее дочери и их матери.

Густеет дым поминальных свечей. А на противоположном конце парка все ярче алеют флаги. Там строятся в колонны сторонники мира.

6 августа, 8 часов 15 минут утра.

Как жгуче солнце в день и час, когда над этим самым местом вспыхнул огненный смерч!

Никогда человеческое тело не бывает столь раскрыто и беззащитно, как в эту самую знойную пору года. И нет часа более многолюдного, чем этот, когда весь город высыпает на улицы, начиная трудовой день.

«Выбор цели и момента взрыва сделал его эффект максимальным». Эта прочитанная в музее фраза по-особому доходит до сознания, когда августовским утром смотришь на Хиросиму с того места, над которым разорвалась атомная бомба.

Понимаешь тут и другое. Пентагон не случайно избрал жертвой город, который, как в тарелке, лежит в речной дельте, с трех сторон окруженный горам. Это была мишень, как раз равная размером и по форме силе первой 20-килотонной бомбы. Это была цель, где бомба могла обратить в руины и трупы весь свой дьявольский заряд.

Хиросима, Нагасаки, Кокура, Ниигата были избраны для атомной бомбардировки не как важные военные объекты. Для нового оружия требовалась лишь подходящей величины мишень, стопроцентное поражение которой могло бы привести человечество в трепет.

В брошюре, изданной для туристов, члены экипажа «Энолы Гей» рассказывают о том, как была погублена Хиросима. Но ни одно интервью не отвечает на вопрос: почему, зачем это было сделано?

Ответ на него дает другой документ, тоже изданный в Хиросиме: «Белая книга о последствиях атомной бомбардировки». Под этим свидетельством очевидцев поставили свои имена виднейшие ученые Японии во главе с лауреатом Нобелевской премии физиком Хидэки Юкава.

Участь Хиросимы — мгновенное и полное уничтожение целого города — должна была подкрепить заявку империализма США на превращение XX века в «век Америки».

В разделе «Жертва — Япония, враг — СССР» авторы «Белой книги» приводят слова английского исследователя Блэкетта, считающего, что применение атомных бомб было не столько последним актом второй мировой войны, сколько первой операцией в холодной войне против Советского Союза.

«Свыше трехсот тысяч невинных людей, убитых в Хиросиме и Нагасаки, — заключает „Белая книга“, — были, таким образом, жертвой, принесенной Соединенными Штатами на алтарь холодной войны».

А ведь, кроме двухсот сорока тысяч, погибших 6 августа, и восьмидесяти тысяч, погибших три дня спустя, жертвами этого величайшего из преступлений стали еще почти триста тысяч человек, доныне вынужденных терпеть физические и духовные муки.

Незаживающий храм

Атомный дом — это развалины довоенного выставочного павильона, которому теперь выпало самому служить экспонатом. Впрочем, сказать, что так выглядел центр Хиросимы после взрыва, было бы неточно. Сохранили не одну из множества руин, а единственный каменный остов, уцелевший среди сплошного пепла.

Обломки стен Торгово-промышленной палаты напротив моста, подальше несколько выгоревших изнутри коробок банковских зданий, универмага Фукуя — вот и все, что возвышалось над землей. «Яблоко» мишени, в которую целил Ферреби, на два с половиной километра вокруг окрасилось в ровный серый цвет.

Такова была «зона сплошного поражения». Воскресить эту пустыню казалось немыслимо. А теперь так же трудно совместить ее макет в музее с цветущим городом, что раскинулся за окном.

Каждый день в Парке Мира выстраиваются ряды экскурсионных автобусов. Возле моста Айои, перед Атомным домом, торгуют сувенирами, открытками, как перед любым другим историческим памятником. Школьные экскурсии и путешествующие молодожены деловито фотографируются на фоне развалин.

Кажется, только спекшиеся стрелки найденных среди пепла часов напоминают о мгновении, когда смертоносная молния отпечатала на мосту Айои тени девяти пешеходов: они сгорели, испарились, растаяли в воздухе.

Возрожденный из пепла 900-тысячный город словно утверждает мысль: пусть лишь руины Атомного дома остаются здесь в напоминание о том, что не должно повториться!

Впрочем, в предрассветный час по камням моста Айои скользят и другие, живые тени. Они появляются из переулка напротив, когда еще закрыт туристский павильон, пустынны стоянки экскурсионных автобусов, когда сквозной силуэт мемориальных развалин едва проступает на фоне неба.

Это спешат на биржу труда обитатели «атомной трущобы». Их путь лежит через Парк Мира. Безмолвной вереницей проходят они мимо памятника, словно тени минувшего, — живые жертвы трагедии, для которых роковой миг растянулся на десятки лет страданий.

Это не литературный образ, не метафора. Вверх от моста Айои на полтора километра тянется незаживающий шрам Хиросимы — «атомная трущоба». Первая мысль — что это отвалы строительного мусора. Вот-вот появится бульдозер и сгребет все это на баржу, чтобы увезти прочь.

Подходишь ближе — видишь груды ржавого железа, пустых бутылок, связки старых газет, рваной обуви и другой рухляди. Блуждая среди них, вдруг убеждаешься, что свалка обитаема. За кучами хлама прячутся лачуги. Стены из старых ящиков, крыши из придавленных камнями обрывков толя и битой черепицы. Запах гниющего мусора и нечистот. Лист фанеры с единственной на этой улице рекламой: «Хиросима ветошь центр».

Сюда свозят старье и отбросы, и здесь вынуждены доживать свои дни люди, изувеченные атомным взрывом.

…Человек, побывавший в Хиросиме, знает, что в городе насчитывается сто тысяч «хибакуся» — людей, переживших взрыв. Каждому из них выдана регистрационная книжка с указанием, на каком расстоянии от эпицентра он находился. Приезжие знают, что не числом прожитых лет, а вот этими метрами меряю теперь свой век коренные хиросимцы.

Обычно для постороннего человека слово «хибакуся» невольно связывается с больничной койкой. Лишь при виде лачуг у моста Айои осознаешь, что болезнь терзает их вкупе с нищетой, что чем сильнее недуг, тем теснее сплетается он с тяготами нужды.

Почему это происходит? Почему последним прибежищем людей, переживших атомный ад, оказалась смрадная трущоба?

Есть много причин.

Подорванное здоровье не позволяет этим людям иметь постоянную работу. Им не на кого и не на что опереться: они потеряли близких, лишились имущества. Даже если и уцелели какие-то сбережения, все давно ушло на врачей и лекарства. Ведь бесплатное лечение «хибакуся» ввели под нажимом общественности лишь в 1957 году — через двенадцать лет после взрыва.

Год от года хорошеет Хиросима, давно уже не видно и следа ран на ее лице, а гнойный шрам у моста Айои все еще не зажил.

Через дорогу от Атомного дома вдоль реки можно насчитать около шести тысяч лачуг. Сколько семей, сколько сирот ютятся в них? Этого не знает даже полиция. Ей известно зато, что, в отличие от других трущоб, здешние обитатели не имеют связей с преступным миром, среди них нет закоренелых бродяг, презирающих труд. Даже самые немощные работают, добывая себе пропитание как мусорщики, ветошники.

Среди поденщиков, то есть людей, вынужденных каждое утро обивать пороги биржи труда, большинство в Хиросиме составляют именно «хибакуся».

Такова официальная статистика. Все остальное — призрачно, нереально, похоже га тяжелый бред, как и сама «улица Айои», которой, формально говоря, вообще не существует. Как порождение кошмарного сна, она разрослась по ночам. Лачуги наспех сколачивали в темноте, чтобы не заметили городские власти. Единственное, что придает «улице Айои» какую-то легальность, — это лечебные книжки «хибакуся». Только в них официально признается само ее существование.

Три такие книжки лежат стопкой на старой доске. Рядом аккуратно расставлены выброшенные кем-то полуразбитые цветочные горшки с чахлыми растеньицами. (Жизнь остается жизнью!) Судя по номерам: 153179, 153180, 153181, книжки выписаны подряд.

— Через день приходит медсестра из госпиталя, делает уколы. Вот и держим их на виду, — равнодушно поясняет обладатель первой из них. Он лежит в глубине лачуги, накрытый лоскутным одеялом неопределенного цвета.

Перелистываю истрепанные страницы.

Имя, фамилия — Иосито Сиромото.

Возраст при взрыве — 37 лет.

Расстояние от эпицентра — 3000 метров.

Нынешнее местожительство — улица Айои.

Жене, Цунеко Сиромото, тогда было тоже 37; сыну Сигеру — 2 года. Жили они возле храма богини милосердия Каннон. Осчастливило ли семью это соседство?

Многим ли ее судьба лучше участи девяти пешеходов, шагавших августовским утром через мост Айои? Быть в трех тысячах метрах от центра катастрофы, чтобы после четверти века страданий оказаться в трехстах; обитать как живые тени там, где люди когда-то погибли мгновенно, отпечатав на камне свои силуэты…

Иосито Сиромото отвечает на вопросы односложно и безразлично. Лишь когда речь заходит о его сыне, глаза его вдруг вспыхивают:

— Да какое вам дело? Видите — нет его.

И разом смолкает, отвернувшись к стене.

Ухожу с тяжелым сердцем. Нагромождения лачуг обрываются над рекой. Внизу, под стать им и их обитателям, навечно улеглась на камни затопленная баржа. Дальше виднеется мост, а за ним с другой, непривычной стороны открывается глазам знакомый по открыткам оголенный купол Атомного дома.

Женщина в рукавицах и фартуке (во время разговора она рылась в куче ржавого лома) догоняет меня:

— Простите, мне хотелось сказать… Я уже давно живу здесь, среди них. Поверьте мне, это красивого сердца люди. Но изверились… От расспросов одна боль…

Да и о сыне старик умолчал неспроста. Парень больше года провалялся в «атомном» госпитале. А теперь устроился на автозавод и даже проверяться не ходит. Надо отпрашиваться, объяснять — вот и скрывает, боится потерять место.

В газетах если иной раз и напишут про «хибакуся», так все про тех, кто в больничных палатах. А ведь куда больше людей хотели бы оказаться на их месте, да не могут.

Есть у нее соседка по фамилии Ямате. Три года прожили, пока в первый раз поплакали вместе. Ходили с ней на поденщину: убирать мусор в Парке Мира. Близко, и работа не так уж тяжелая. Но недавно Ямате перешла на стройку. Платят там больше. Хотя какой из нее землекоп! Надрывается через силу, перестала лечиться. После укола надо день лежать, а ведь стройка не поденщина, там часа пропустить нельзя. Спросила подругу: на что ей деньги? Здоровье дороже! Ямате призналась: муж погиб при взрыве, а она на третий день после этого, 8 августа, родила девочку. Какие-то дальние родственники из Осака вырастили ее, мать потому и пошла на стройку, что мечтает подарить дочери ко дню рождения праздничное кимоно.

Жалуется: трудно скопить… — Женщина в фартуке смахивает слезу. — Но я-то знаю: еще больше мучает ее другое. Порадуется ли девушка подарку, будет ли ей приятно напоминание о больной матери с хиросимской «улицы Айои»?

Таково это трехмерно, трехликое горе. Мало сказать — физические муки. Мало сказать — нищета. Они, «хибакуся», обречены еще быть кастой отверженных.

Запрет генерала Фэррела

3 сентября 1945 года, на другой же день после капитуляции Японии, нахлынувшие в Токио иностранные журналисты услышали следующее:

— Все, кому выпало умереть, умерли. И от последствий взрывов в Хиросиме и Нагасаки больше не страдает никто.

Это заявление сделал от имени американских военных властей генерал Томас Фэррел — заместитель начальника «Манхэттенского проекта», присланный во главе двенадцати специалистов обследовать результаты атомных бомбардировок.

Хотя оснований для такого утверждения у Фэррела не было никаких (он сам ступил на японскую земля лишь накануне и даже издали не видел испепеленных городов), слова его разошлись в печати как официальное мнение американских ученых.

«Взрыв произошел высоко над землей, никакой радиации быть не могло, а значит, нет и пострадавших от нее» — такая версия была пущена в ход, чтобы скрыть сам факт существования «хибакуся».

Первым и единственным иностранным корреспондентом, которому удалось побывать в Хиросиме до этой пресс-конференции, был прогрессивный публицист Уилфред Бэрчетт, представлявший тогда лондонскую «Дэйли экспресс». Вместе с японскими репортерами Бэрчетт обошел бескрайнее пепелище, окутанное странным, незнакомым запахом, побывал на уличных пунктах «первой помощи», полных умирающими, беседовал с очевидцами. Он писал об увиденном среди развалин и стонов, закончив свой репортаж фразой, которая потом стала крылатой: «No more Hiroshima!» — «Не допустим новых Хиросим!»

Это было в ту пору, когда первые правдивые вести об атомной трагедии стали появляться и в японской печати. «Хиросима — город смерти. Даже люди, оставшиеся невредимыми при взрыве, продолжают умирать», — писала «Асахи» 31 августа 1945 года.

После долгих лет милитаристской тирании тиски военной цензуры наконец разжались, но лишь на несколько недель. На смену пришла цензура оккупационных властей.

С середины сентября 1945 года всякое упоминание о жертвах атомных взрывов исчезло со страниц японских газет, исчезло не на неделю, не на месяц, а на целых семь лет.

Около трехсот тысяч человек стали поистине кастой отверженных. Люди не могли публично выражать им сострадание, призывать помочь им.

Даже в литературе и искусстве «хибакуся» были запретной темой. Всякий, кто решался коснуться ее, подвергался репрессиям оккупационных властей. Единственной книгой, избежавшей цензуры заокеанских «ревнителей демократии», был сборник стихов хиросимской писательницы Синое Сиода (она скончалась от лучевой болезни в 1965 году). А единственным местом, где эти стихи удалось напечатать без ведома американцев, оказалась городская тюрьма.

Писательница уговорила знакомого надзирателя размножить рукопись в 150 экземплярах на тюремном печатном станке. Так дошли до читателей строки:

Где-то там, в небесах,

опрокинули чашу яда.

На дымящийся город

пролился он черным дождем.

Вскоре же после взрыва в Хиросиму прибыла киносъемочная группа во главе с известным режиссером Акира Ивасаки. Всю осень трудились операторы среди пепла и стонов, а в декабре перебрались в Нагасаки.

Съемки уже подходили к концу, когда группа была вдруг арестована военной полицией США и на самолете доставлена в Токио. Одновременно американцы совершили налет на киностудию, обыскали дом Ивасаки. Все материалы к фильму были конфискованы. Режиссера заставили под присягой подтвердить, что нигде больше не осталось и метра отснятой пленки.

Не раз еще потом оккупационные власти повторяли обыски, засылали на студию своих агентов. Но они так и не узнали, что Ивасаки и его коллеги, рискуя жизнью, тайно отпечатали копию фильма и спрятали ее.

Только в 1952 году документальные кадры были впервые показаны на экранах Японии, а еженедельник «Асахи гурафу» опубликовал фотоснимки, сделанные группой Ивасаки. Этот номер еженедельника был раскуплен мгновенно, как и последующие дополнительные тиражи.

«Кадры, семь лет находившиеся под запретом, с необычайной силой всколыхнули в сердцах японцев жажду мира и нейтралитета», — свидетельствовал тогда американский журнал «Лайф».

Страна впервые в полный голос заговорила о жертвах атомной трагедии, о том, как облегчить страдания «хибакуся».

Однако действенная медицинская помощь пострадавшим запоздала еще больше.

С японскими врачами оккупационные власти поступили так же, как с кинематографистами. Поначалу не чинили препятствий. А к концу октября, когда исследования на месте были в основном завершены и японские медики собрали обширный фактический материал, американцы конфисковали его.

Так было с профессором Охаси, который начал лечить пострадавших в госпитале Удзина близ Хиросимы. Он первым в Японии описал лучевую болезнь как прогрессирующее поражение костного мозга и разрушение крови. Военная полиция закрыла госпиталь, отобрав истории болезни и другую документацию.

— Американские власти запрещают японцам изучать последствия атомных взрывов, — заявил представитель оккупационного штаба Келли.

Тщетными оказались протесты ученых:

— Как можно лечить пострадавших, не исследовав болезнь?

По мнению историка Имабори, американцы осенью 1945 года умышленно использовали японских медиков для сбора научных данных на месте взрывов, так как считали эти районы еще опасными из-за остаточной радиации. Основания к тому, видимо, были, ибо два виднейших хирурга, долго работавшие среди развалин Хиросимы, вскоре заболели и умерли.

Конфискованные истории болезни, как и документальные кинокадры, были отправлены за океан. Американские стратеги видели в Хиросиме опытное поле для дальнейшего совершенствования нового бесчеловечного оружия. Вспомним контейнеры с приборами, которые были сброшены одновременно с бомбой.

Вместе с оккупационными войсками в Хиросиму прибыл персонал «Эй-би-си-си» — Комиссия по изучению последствий атомного взрыва. Поначалу многие из пострадавших обращались туда за помощью, пока не распознали под белыми халатами военные мундиры. Люди, маскирующиеся медиками, хладнокровно осматривали больных, брали на анализ кровь и спинномозговую жидкость, но не давали ни советов, ни лекарств; их интересовал естественный ход болезни, не искаженный лечением.

«Мы имеем дело с парадоксальным фактом, — писал из Хиросимы редактор американского журнала „Сэтердей ревью“ Норман Казинс, — когда специальное медицинское учреждение исследует пациентов, но не лечит их. Комиссия расходует тысячи долларов, чтобы обследовать человека, страдающего лучевой болезнью, но не жертвует и одного цента на его лечение».

У хиросимца Токие Уемасу после долгих страданий умер отец. В «Эй-би-си-си» на него была заведена карточка, и накануне похорон оттуда прислали машину: взять покойника на анатомическое исследование.

— Старик будет рад, если его тело послужит науке, — лицемерили американцы, пытаясь всучить родственникам пакет с деньгами.

Но сын прогнал их с порога:

— Вы и так уж взяли у отца слишком много: его здоровье, его жизнь. Хотите теперь, чтоб и смерть его послужила вам для других бомб, для других смертей?

240 000 и 1

Запрет, окружавший само слово «хибакуся» в годы оккупации, неприглядная деятельность Комиссии по изучению последствий атомного взрыва — все это толкало пострадавших еще глубже замкнуться в своем горе, усиливало их отчужденность.

Мало что изменилось и после 1957 года, когда парламент принял наконец закон о помощи «хибакуся».

С тех пор каждый человек, переживший взрыв, должен регистрироваться, дважды в год проходить обследование. При симптомах лучевой болезни ему назначается бесплатное лечение.

Однако регистрируются и обследуются далеко не все. Многие предпочитаю скрывать, что они «хибакуся». Ведь этих людей неохотно берут на работу. С ними избегают жить под одной крышей, тем более вступать в брак…

Особенно тягостен этот рок для молодого поколения, для того возраста, когда человек мечтает создать семью, иметь детей.

В Хиросиме был издан дневник умершей женщины по имени Нанако Сето. Ее матери, Мияко Хаясида, казалось, что беспокоиться надо только за сына, которому ожогами обезобразило лицо. Юноша мучился физически и морально. Сначала — операции, болезненные перевязки. Потом — сознание собственного уродства. Поехал в Токио поступать в институт — никто не хотел сдавать ему койку. Сын рос нелюдимым, скрытным, а порой замкнутость эта прорывалась вспышками исступленного гнева.

Мать билась из последних сил, торговала мылом на улице, чтобы заработать ему на лечение. Единственной отрадой было, что хоть тринадцатилетняя дочь осталась невредимой при взрыве.

У Нанако был ровный, открытый характер. Она успешно закончила школу, поступила ученицей в парикмахерскую, вышла замуж, родила здоровую девочку. И когда уже казалось, что жизнь ее окончательно вошла в счастливое русло, затаившийся недуг внезапно напомнил о себе. Нанако оказалась в госпитале. Там она до последнего дня вела дневник.

«Цветы улыбаются мне. Гирлянды бумажных журавликов над изголовьем ободряют меня, как бы говоря, что я смогу выздороветь и прожить еще долго…» — писала молодая мать.

«Приходила Мими-тян. Как трудно сдерживать слезы! Зная, что я не должна двигаться, она никогда не подходит ко мне близко…»

«Всю ночь думаю о Мими-тян. Вот она вырастет, придет пора замужества неужели и ей придется пережить такие же тяжелые муки? Как это ужасно, что через столько лет после войны мы все еще обречены страдать. И главное, не только мы, но и наши дети…»

Последние строчки в дневнике:

«Скоро погасят огни. Холодом веет от госпитальных коридоров. Одиночество. Слезы подступают к горлу. Сегодня скончался еще один. Я не хочу умирать. Мими-тян. Доченька! О, это одиночество…»

Я закрываю дневник Нанако Сето и снова беру в руки книжицу в синей обложке: «Как были сброшены атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки».

Автор брошюры рассказывает любопытным туристам:

«Пришла пора, и мир узнал страшные цифры убитых, появились фотографии обожженных женщин и детей, научные доклады о зловещих последствиях радиации. Распространились слухи, что все это словно проклятие легло на тех, кто сбросил атомную бомбу, что муки совести довели их до состояния тяжелой депрессии и даже лишили рассудка. Однако слухи эти оказались ложными».

Тиббетс. Я абсолютно не ощущаю никакой вины, вопреки некоторым сообщениям о том, будто бы угрызения совести довели меня до сумасшедшего дома. Если бы мне приказали сделать то же самое сегодня, я выполнил бы это безоговорочно.

Люис. Да, после взрыва я написал в бортовом журнале: «Боже, что мы сделали!» Но я имел в виду человечество, которое создало оружие, способное разом уничтожить целый город. Люди ошибаются, полагая, что чувство раскаяния сразу же овладело нами.

Ван Кирк. К сожалению, в современной войне часто нельзя отделить мирное население от военных целей. Мне, конечно, не может быть по душе та огромная мера человеческих страданий, которая была причинена. Но при подобных обстоятельствах я бы вновь пошел на это и думаю, что любой экипаж в наших ВВС сделал бы то же самое.

Безер. Участвовать в обеих операциях — и на Хиросиму, и на Нагасаки — довелось только мне одному. Я сознаю последствия совершенного. Однако именно они побуждают меня еще энергичнее отдавать себя военному делу, которому я посвятил жизнь, ибо думаю, что только с позиции силы мы сможем в конечном счете предотвратить собственную гибель.

Нелсон. Сегодня обстановка в мире требует, чтобы мы были вооружены. Подобно тому как атомная бомба завершила войну, оружие в наши дни укрепляет мир. Жаль смотреть, сколько денег приходится расходовать на это, но при нынешних условиях — я против разоружения.

Тиббетс. Если войны ведутся, то для того, чтобы выиграть их всеми имеющимися средствами. И если вам посчастливилось заполучить более мощное оружие, может быть только одно решение: пустить его в ход…

«Спите спокойно, это не повторится!» — написано на надгробной плите в центре Хиросимы. Их двести сорок тысяч — людей, к которым обращены клятвенные слова. Может ли человеческое воображение отчетливо представить эту шестизначную цифру?

Вокруг седловидной бетонной арки оставлена большая площадка, засыпанная речной галькой. Пожалуй, лишь число этих камешков дает представление о количестве имен, которые следовало бы написать на одной из самых больших могил на нашей планете.

Но есть еще одно место, память о котором для японского народа не менее священна, а значение в противоборстве атомному безумию не менее велико. Это скромная могила в рыбачьем поселке Яидзу, на которой написано о дно единственное имя: Айкити Кубояма.

Здесь похоронен радист с «Фукурю-мару». Рыбаков этой шхуны застиг в океане смертоносный пепел первой американской водородной бомбы — той, которая была взорвана над островом Бикини 1 марта 1954 года.

Как и во всех рыбачьих поселках, жизнь Яидзу тяготеет к гавани. Так мне и удалось разыскать Иосио Мисаки — бывшего боцмана «Фукурю-мару». Мы беседовали возле вернувшихся из рейса судов, с которых крючьями выволакивали тунцовые туши. Вокруг этих полутораметровых рыбин, словно отлитых из свинца, суетились женщины. Одни обрубали торчащие, как ножи, плавники и хвост, другие промывали из шлангов вспоротые брюшины.

Тогда, рассказывал бывший боцман, тоже пошли за тунцом далеко в океан. На шхуне было двадцать три человека. Лов был неважный, и уже на обратном пути решили поставить сети в девяноста милях от Бикини.

Взрыв услыхали перед рассветом. Над океаном разнесся низкий могучий грохот. Он не походил на раскаты грома. Это был скорее шум грандиозного обвала: будто за горизонтом обрушились небеса. Небо заволокло дымкой. А через три часа на шхуну посыпалось что-то вроде тонкой рисовой муки.

Все это было так зловеще непохоже ни на одно из знакомых рыбакам стихийных бедствий, что они наскоро выбрали сети и повернули домой. До Яидзу было две недели пути. Уже в эти дни начали появляться первые признаки болезни. Кожа покраснела, покрылась волдырями, как от ожогов. Все чаще донимали приступы тошноты.

Прямо с причала рыбаков увезли в госпиталь. Двадцать две жизни удалось спасти, хотя многие из них долгие месяцы мучились не менее, чем покойный Кубояма…

На шхуне «Фукурю-мару» Кубояма был радистом. Сколько раз приходилось ему принимать призывы о помощи, слышать в эфире тревожные голоса людей, застигнутых буйной, слепой стихией величайшего из океанов!

Он выполнил свой долг до конца, самой своей смертью передав людям сигнал бедствия.

Его оборвавшаяся жизнь явилась грозным предостережением. Она напомнила, что Хиросима и Нагасаки — это не только кошмар прошлого, не только достояние истории, что «пепел смерти» — ядовитое порождение ядерной гонки — угрожает людям в дни мира.

«Спите спокойно!..»

Руины Атомного дома долго оставались нетронутыми. Среди опаленных смертью стен вился плющ, гнездились птицы. Год за годом все новые морщины бороздили эти израненные взрывом камни, как и лица свидетелей атомного взрыва. Пусть нельзя разгладить следы невзгод на лицах хиросимцев, но нельзя допустить, чтобы пережитое ими стерлось из памяти народов.

В японских официальных кругах начали поговаривать о том, чтобы вовсе снести Атомный дом. Развалины, дескать, уже обветшали, вот-вот могут рухнуть. А расходовать деньги, чтобы предотвратить это, нет смысла.

В ответ на подобные суждения в городскую управу хлынула лавина протестующих писем. Был проведен общенациональный сбор пожертвований на увековечение руин. Возле оголенного купола, который по прежнему высится над мостом Айои, теперь установлена каменная плита с надписью:

Атомный дом. Развалины здания, над которым 6 августа 1945 года взорвалась первая в истории атомная бомба. Эта бомба погубила более двухсот тысяч человеческих жизней и испепелила город в радиусе двух километров. Чтобы передать потомкам правду об этой трагедии в предостережение человечеству — на добровольные пожертвования проведена реставрация руин, дабы сохранить их на века.

На решетке, ограждающей каменный скелет, белеет объявление: косметическая фирма «Сисейдо» проводит конкурс красоты «Мисс Хиросима».

Читаешь этот плакат и думаешь: устрой меж собой такое же состязание японские города, быть бы Хиросиме в числе первых красавиц. Ведь и впрямь не увидишь нынче следов пережитого на ее лице, умело прикрашенном косметикой рекламных огней.

Но есть день, когда неон новой Хиросимы меркнет, когда ярче его начинает пламенеть река Ота, словно превращаясь в поток раскаленных углей.

В ранних августовских сумерках люди молча собираются у воды. На крестовину из двух щепок каждый ставит зажженную свечу, прикрытую бумажным колпаком, и пускает вниз по течению. Таким обрядом японцы исстари отмечают «бон» — день поминовения. Им стало теперь 6 августа.

Сколько мыслей рождает эта огненная река, мириады фонариков, каждый из которых олицетворяет человеческую жизнь, оборванную атомным вихрем! Зыбкий свет свечей ложится на мемориальные руины у моста Айои, и кажется, что они все еще раскалены пожарищем.

Да, пепел Хиросимы доныне горяч. Годовщину трагедии чтут не только те, кто понес в ней личные утраты. Со всех концов Японии сходятся в этот день к Хиросиме марши мира. Вместе с их участниками на берегах реки Ота зажигают поминальные фонарики и посланцы зарубежных народов.

В 1955 году Всемирная ассамблея мира в Хельсинки призвала отмечать повсюду 6 августа как день борьбы за разоружение и запрещение ядерного оружия. Не только осиротевшие хиросимцы, не только их японские соотечественники — вся большая семья, имя которой человечество, повторяет в тот день клятву, высеченную на каменном надгробии: «Спите спокойно, это не повторится!»

Content

В. В. Овчинников
ТЕНИ НА МОСТУ АЙОИ

Пассажиры крейсера «Индианаполис»

Два письма президенту США

Козырная карта

Испарившаяся башня

Эхо Аламогордо в Потсдаме

509-я авиагруппа

Обезглавленный Христос

Брошюра для туристов

Мишень по размеру

Незаживающий храм

Запрет генерала Фэррела

240 000 и 1

«Спите спокойно!..»