Светлана Тремасова

Крыса, которую я не боюсь

Она подумала, что не надо бы показывать ему своё укрытие, но было уже поздно. Пришелец заметил её, и ничего не оставалось, кроме как юркнуть в своё подземелье, подпереть дверь и затаиться.

— Постой! Подожди! — голос его приближался, и скоро руки его ударили в дверь. — Не бойся, открой!

Он замолчал. Было слышно его дыхание. Она затаила своё.

— Я так долго ищу хотя бы одного живого человека, что даже не знаю теперь, что сказать…

Его голос устало, замедленно собирал слова в нужном порядке. Она молчала.

— В любом случае, теперь я не уйду отсюда. Я долго добирался сюда. Я пришёл из Москвы. Сначала я добрался до Ранска, думал, что, может, остались в живых мои родители и сестра. Они жили на Садовой, в одном доме, родители на пятом, а она в соседнем подъезде, на седьмом. У неё был муж и ребёнок. Её звали Ю… Потом я прошёл по городу, искал других родственников и друзей — кого ещё искать, когда не осталось ни одного человека? Потом я пошёл сюда. Здесь, вот в этом доме, жил мой дед, а это его погреб, который он вырыл сам и отделал сам… — но на последние слова голоса как будто не хватило.

В ней всё замерло.

— Меня зовут Ал… что ещё сказать…

Молчание.

— Эй, ты здесь? Где ты?

Дверь медленно потекла внутрь.

— Я здесь, — ответила она, но голос не появился.

Нажав на кнопку, она включила круглый светодиодный фонарь, висящий на стене, — такой в магазине назывался «лампа для кемпингов». Три диода в среднем ряду были слабыми изначально. Опустив голову, она прошла в глубину погреба. Там, справа, проявились предметы кухни — стол, мягкая скамейка, табурет. Прямо — большая часть — вроде комнаты: большое кресло, столик, ванна, укрытая покрывалом. Почти все стены завешены плотными шторами.

Он пошёл за ней.

— Садись, — пробившимся неверным голосом дрогнула она. — Хочешь поесть? У меня есть суп, — голос никак не мог утвердиться, то возникал, то проваливался.

— Настоящий суп? — он сел.

— Фасолевый. Без мяса, конечно. Фасоль хранится хорошо, но варится долго.

Откуда-то из угла, из-за занавески, она достала тарелку и ложку, термос и, помогая ложкой, налила из термоса суп. Облаком шевелился пар, разрастался над столом, и запах горячего фасолевого бульона уже добрался до желудка, и тот уже заскулил, как голодная лайка.

— Боже, всё как дома — тарелка, ложка, настоящий суп, на кухне, за столом…

— Вчерашний. Уже, наверное, не очень горячий.

— Да нет, ещё даже очень горячий, — глоток супа сначала скользнул горячо, потом остановился, успокоился, и тепло стало лениво расползаться к окраинам…

Она достала лепёшку:

— Это вместо хлеба.

Зажгла свечу, поставила на стол подсвечник и села напротив. Теперь проявились их лица, друг против друга, как отражения, по две стороны свечи, и он воскликнул:

— Ю, это ты?

Она улыбнулась, и появились слёзы:

— Это я, Ал.

— Ю! ты жива? Это ты!?

Он кинулся к ней, и они обнялись.

— Ю, ты жива!.. А я ещё подумал, что голос похож…

Он устало сел у её ног, положил голову ей на колени, и она гладила его по волосам, спутанным, пыльным. Он закрыл глаза:

— Обалдеть… может, я подыхаю в какой-нибудь канаве и это сладкий предсмертный бред?…

— Как же ты добрался сюда?

— Приехал.

— Приехал?

— На велосипеде.

— А-а. Ты нашёл целый велосипед? Хотя велосипед, наверное, можно найти.

— Да велосипедов полно можно найти! Я сначала вообще ездил на машине! На «Вольво»! Но проблема бензин найти, практически все бензоколонки сгорели.

— Ты же не умеешь водить.

— Научился. Легко! Кругом же ни машин, ни пешеходов. Правда, всякий мусор на дорогах валяется — не везде проедешь, на велосипеде проще.

— А я не догадалась. Даже на велосипеде. Пешком шла… да и куда торопиться?

— Я тоже сначала хотел пешком.

— Пешком? Шестьсот километров?

— Вот и я подумал — а на фига мне пешком идти?

— И сколько ты ехал?

— Недели две… Ну там, заезжал везде, аукал по пути — вдруг кто есть. Ну и поесть, батарейки у плеера кончились…

— И что, никого?

— Никого.

— Ни собаки, ни кошки, ни крысы…

— И главное, ни одного трупа и постоянно что-то исчезает, ты заметила?

— Исчезает только то, что не нужно.

— Кому не нужно?

Она пожала плечами:

— Вообще уже не нужно. Супа ещё хочешь?

— Не, я наелся, спасибо.

— У меня ещё есть гречневая каша. Чай, конечно, и кофе, какао, консервы, сгущёнка. Будешь?

— Пиво есть?

— Нет, пива у меня нет, только в магазине.

— А! Погоди-ка! У меня же есть для тебя подарок!

— Подарок?

Ал вышел на улицу и скоро вернулся, держа в руке фонарь, похожий на старый уличный, но с короткой ногой. Фонарь светился.

— Вот, выходишь на улицу, этим остриём втыкаешь в землю, он торчит, светит, а ты делаешь свои дела.

— Здорово!

— Но самое главное, что он заряжается от солнца!

— От солнца?! Вот это вообще здорово! Спасибо!

— Я специально его с собой взял, здесь, наверное, такого не найти.

— Я в городе пыталась найти что-то подобное, но не нашла, чтобы от солнца. Только вот эти фонари для палаток, я понаклеила их везде, но они на батарейках. А это прямо очень здорово, самое то, что нужно!

— Теперь главное, чтобы солнце не погасло, — пошутил он.

— Спасибо! Самый замечательный подарок!.. — и поставила фонарь у стены. — Я сейчас постелю тебе, ты, наверно, устал.

— Да нет, я ещё вроде как… хотя, да, давно уже нормально не спал…

— Я поначалу спала в ванне, — сказала она, начиная раскладывать кресло, и Ал бросился помогать. — Она тут стояла, дед в ней хранил морковь и свёклу. Потом притащила сюда это кресло. Я его разобрала, но всё равно кое-как втолкнула — большое, зато раскладывается. А одеяла я, наверное, собрала со всей округи, — ванна под покрывалом оказалась полна одеялами. Одно Ю постелила на кресло.

Ю приоткрыла занавеску — вся стена сплошь покрыта сетью полок, на которых раньше хранили соленья и ящики с овощами, теперь, помимо соленья и варенья, здесь были сложены запасы постельного белья и прочих вещей.

— Выбирай, какое тебе постелить?

— Вот это, я на нём спал когда-то.

Он разделся, снял ботинки, носки.

— Ноги, наверное, надо вымыть, я две недели ботинки не снимал, пальцы уже болят.

Она взяла таз, налила воды из ведра, разбавила горячей из термоса, подала полотнце. Он сел на свежую постель и поставил ноги в воду:

— У-у, хорошо-о, — и начал тереть.

Термосами была заставлена целая полка и на них наклеены самодельные этикетки из бумаги и скотча: «суп», «каша», «вода», «чай»…

— А еду ты где варишь?

— На костре, там, на огороде, собрала печку, садовую. А гречку, например, заливаю кипятком прямо в термосе и через полчаса она уже готова, без варки. Сварю сразу на два или три дня — в термосах всё хранится горячее.

— Здорово. А я тупо захожу в магазин и ем, что съедобно.

— А что с ногами?

На светлой простыне было видно, что пальцы чернеют.

— Не знаю, не отмыл, наверное.

Она склонилась, потом поднялась и взяла с полки фонарик.

Оказалось, что пальцы слегка опухли, на некоторых чернели под кожей ровные пятна.

— Отмыл, вроде…

— Подожди, не ложись пока.

Ю взяла большой фонарь и вышла.

Он разделся, откинулся на спинку и едва не заснул полулёжа, пока Ю пришла и поставила перед ним таз, налила горячей воды, развела какую-то грязную жижу.

— Давай.

Он снова сел, полусонный, и опустил туда ноги.

— Не горячо?

— Нет, тёплая. Что это?

— Земля.

Она постелила себе на одеялах в ванне.

— А где ты был, когда был этот ураган?

— Мы с Генкой были на рыбалке, там, у него, в Озёрске. Нам его сосед дал лодку, и мы заплыли на середину озера, ты там была?

— Нет.

— Оно большое довольно, ну… как Красная площадь в длину, только круглое. Там окунь, ерши, но особенно плотва и лещ идёт на хлеб. Тогда Генка лещей поймал штуки три, а у меня плотва была, но довольно большая, а потом щука — с килограмм, наверное, была! Эх, да мы только начали!.. Мне кажется, мы и не заметили, откуда что взялось, вроде было тихо, а тут я смотрю — летит вихрь, вихревой столб, и прямо на нас, а в нём что-то несётся — вроде тумбочки или холодильника. Я ору: «Генка, ложись», а он как всегда «чё? ты чё?», а я его дёрнул и свалил. Наверное, вовремя всё-таки, мне кажется, бандура эта мимо пролетела, но нас всё равно этим вихрем задело, лодку подняло, перевернуло и, наверное, унесло, Генку — не знаю, а я вывалился и пошёл на дно. А плавать-то я умею, а тут чувствую — не умею, ну никак не могу. Встал ногами на дно и пошёл, — Ал развёл руками, как в воде, — а потом, думаю, надо посмотреть хоть, в какую сторону идти. Оттолкнулся, всплыл, воздуха набрал, посмотрел, где берег ближе, и обратно на дно. Вот так по дну и дошёл, раз восемь, наверное, всплывал, или больше. А когда вылез, кажется, сразу заснул. Помню, что устал, прямо в смерть…

Всё затихло. Только ветер тихо то свистел, то гудел, будто где-то совсем далеко. Ни кошки, ни собаки, ни крысы… Она развела воду в большом кувшине, он ополоснул ноги на весу. Таз с земляной жижей она вынесла наружу и скоро вернулась.

— А я, представь, только вышла из дома, там, в Ранске, дошла до середины двора, и вдруг как тряхнёт. Резкий такой толчок, как будто карусель вдруг остановилась, я падаю в траву, цепляюсь за неё изо всех сил — как будто сейчас свалюсь и меня стряхивают, трава без конца рвётся, а я за новую цепляюсь, за новую… — у нас во дворе трава — всё лето никто не косит. Я глаза зажмурила, а в ушах гудит. Потом всё так же резко утихло. Я лежу, руки разжать боюсь. Глаза открываю, поднимаюсь — я уже на другом конце двора. Оборачиваюсь, а дом наш лежит. Вся девятиэтажка ничком, на спине… Тут я совсем обалдела, стояла и смотрела на эти камни, обломки фундамента и первого этажа. Долго так стояла, наверное, как будто отключилась. Когда очнулась — кругом никого, одни руины. Я полезла на дом, кое-как забралась наверх, иду по стене между окон, кричу, ищу нашу квартиру… Потом залезла в окно на пятом, но никого не нашла. Потом стала залезать в каждую квартиру в нашем подъезде. И нигде никого, все уже исчезли…

На лето Ал и Ю перебрались в дом. Дом остался целым, обрушился только двор.

— Посмотри, какое яблоко! Такие, наверное, только в Чернобыле растут, а теперь и у нас! — Ю вошла в комнату, держа в руке очень большое красное яблоко.

Ал сидел на полу. Вокруг него лежали железные пруты, деревяшки, плоскогубцы, нож, другие инструменты и кучка старой одежды.

— Ух, ты, — поднялся он, — где нашла?

— На дальней яблоне, за огородом.

— Это которая посередине?

— Да.

— На ней всегда были большие яблоки.

— Но не такие же. И кислые.

Он разрезал яблоко пополам, дал половину ей и откусил:

— Да, вкусное…

Ю с шумом ухнула в таз чистой воды, сняла передник, сшитый мешком, и высыпала в воду яблоки — они весело посыпались с упругим стуком и плеском… в комнате был солнечный восторг — казалось, солнце свежим соком вплеснулось туда поутру, и следы этой мерцающей влаги теперь сверкали на полу, на стенах, потолке… пучок кудрявых локонов Ю на затылке ослаб, из него выбились пряди, а из-под длинной юбки Ю показался кончик хвоста… Ю уловила взгляд Ала, и кончик исчез под юбкой… нет, показалось… показалось…

— А может, здесь снова появляется рай? И мы — его первые жители? — Ал мечтательно покосился на потолок.

— Это просто яблоко… Хотя похоже. Лилит тоже была Адаму родной сестрой… — улыбнулась Ю.

— Да, правда… — вздохнул Адам. — Смотри, что я нашёл.

Ал вынул из полиэтиленового пакета голову и руки из папье-маше.

— Помнишь?

— Да-а, помню. Мы обмазали мне лицо вазелином и обклеили кусочками газеты. Надо же, и мыши не съели, крахмалом же клеили… столько лет, где нашёл?

— В чулане…

— Лет пятнадцать, наверное, прошло, да?

— Наверно.

— Что ты хочешь с ней делать?

— Сделаю куклу. Полностью, в человеческий рост… А потом мы, как два первых бога, по случаю оказавшихся в начале мира, вдохнём в неё жизнь, и она оживёт, и новый род человеческий пойдёт от Евы, созданной из тряпок и газет…

— ? — улыбнулась Ю.

— А я сегодня видел крысу.

— Где?

— Она сидела недалеко от тебя, на брёвнах, утром, когда ты смотрела на солнце. Она тоже смотрела на солнце и сидела так же, как ты. Вы с ней даже были похожи как будто, ну, так, как вы сидели обе одинаково, задрав носы… Я даже нарисовал. Вот. Это называется «Ю и её крыса».

— Здорово. Мне нравится.

— Я истратил самый большой кусок ватмана, который берёг сам не знаю для чего… Потому что всё равно всё напрасно. Всё, что ни делай — напрасно…

Он стал пришпиливать ватман к стене кнопками, вбивая их молотком.

— Я что, стала похожа на крысу?

— Да, что-то в тебе изменилось, но я ещё не могу понять, что.

— У меня нет ни одного зеркала.

— Теперь тебе ещё больше идёт имя Ю. Крыса по имени Ю.

— Я давно не видела себя в зеркале. С тех пор и не видела…

— Кстати, ты знаешь, почему тебя назвали Ю?

— Ну, просто предпоследняя буква алфавита. Мама любила такие штуки.

— Нам в школе как-то на дом задали написать сочинение об именах, надо было рассказать о своём имени и именах братьев и сестёр, что они означают. Я тогда спросил у мамы, что значит Ю? Она говорит — это просто буква алфавита. А почему так назвали, так же не называют? Она посмотрела в книгу, которую читала — она ведь без конца читала, — и сказала, что в ночь, перед тем как попасть в роддом, она не могла заснуть и взяла почитать какую-то книгу — она не помнит какую, но где-то на пятидесятой странице ей попалось слово с буквой «ю» посередине, а в середине этой буквы «ю» отпечаталась точка, и получилось похоже на глаз, который смотрит на тебя оттуда, изнутри текста. Как будто ты его читаешь, а он тем временем смотрит на тебя и, может, тоже тебя читает, как книгу… Вот я мучился тогда, как всё это в сочинении написать…

— Наверное, она придумала это тут же, глядя в книгу, от которой ты её оторвал. Она что угодно могла превратить в текст. Мне она говорила, что назвала тебя Ал, потому что никак не могла решить, какое выбрать из двух имён — Александр и Аладдин.

— Правда? А мне она сказала, что встретила где-то в книге инопланетянина по имени Ал, и он ей понравился, и имя его тоже.

— А помнишь, как она учила засыпать? Она говорила: представь, что твои мысли — это текст. Ты закрываешь глаза и видишь бегущую строку — твою мысль, как будто напечатанную на машинке белым шрифтом на чёрной бумаге, ты думаешь эту мысль и одновременно читаешь. И вот она закончилась, ставится белая точка, и пока не началась следующая строка, ты проваливаешься в этот чёрный пробел. Ныряешь, как в океан, как в космос, где можно свободно летать или плавать, свободно растаять, исчезнуть и всё равно быть…

— Да, она часто что-то такое говорила… Помню, когда мы были в санатории — мне было, наверно, лет пять, — я жил в одном, в детском, а она в соседнем и приходила меня навещать, приносила фрукты разные, и всегда финики. Я ел эти финики, а она говорила, говорила. Не помню, честно говоря, что она говорила, но, мне кажется, что-то в этом роде, а я тогда думал — что за ерунду она говорит? А когда наступал тихий час и воспитатели думали, что мы заснули, и уходили в палату, где они там своими делами занимались, мы с девчонкой из соседней палаты убегали в поле, снимали трусы, садились на корточки и разглядывали друг друга. Мы маленькие, нас в траве не видно, так нас ни разу и не засекли… Это, наверное, моё самое яркое впечатление из детства.

— А у нас в садике, на дальнем дворе, была старая горка — знаешь, такой клоун без шляпы, нас редко туда водили, но там нам больше всего нравилось. Наверно, потому и нравилось, что редко водили. И вот привели нас туда как-то зимой. Все носятся, бегают, катаются, кувыркаются в снегу, а я стою столбом и смотрю. Смотрю как будто куда-то в одну точку, а вижу всё сразу. И такое у меня было огромное чувство, что вот этот снег и сухая трава из него торчит, и эта горка, и дети, и всё-всё, что вокруг, — это и есть я… Так и простояла всю прогулку. Это моё самое-самое впечатление из детства… А знаешь, оказалось, что здесь есть примерно такое же место — такой же клоун и тоже без шляпы, только рядом ещё качели, красные — такое странное тихое местечко в окружении трёх домов, и все дома к нему задом — почта, аптека, и ещё какой-то…

Ночью к Ю пришла кукла. Она шла по тёмной комнате, вытянув руки вперёд. Самым чётким контуром её силуэта была белая рубашка, по полу стучали каблуки её сапог. Шла она неловко. Ал говорил, что ступни приделаны слабо — железного каркаса ног не хватило даже на изгиб пятки, поэтому ступни он сделал деревянные, и, конечно, прикреплённые ступни хуже, чем если бы были цельные, поэтому ходить она вряд ли сможет, только сидеть. Но она шла — наверное, так можно идти только с одной всепоглощающей целью. «А ты, наверное, хочешь вырвать мои глаза…» — сквозь сон подумала Ю. Кукла шла вопреки массе противоречащих тому доводов и законов, и Ю почувствовала, как ужас сжимает её от того, что сверкают в темноте у куклы на руках новые ногти. Ал их приклеил только вчера. Ю и Ал ходили за ними за три километра в райцентр, в универмаг, нашли там немало вещей полезных, в том числе клей, и набрали туалетной бумаги, так как все запасы почти извели, растерев ее с клеем, чтобы доделать кукле голову и руки, но ногтей в универмаге не нашли. Нашли в газетном киоске, который унесло от площади к памятнику погибшим воинам. Будто отшвырнуло его как коробку, стекло провалилось внутрь, и всё, что там было, осталось внутри под разбитым стеклом. И удивлялись, когда выуживали пакетики, сколько всякой ерунды нужно было людям непонятно зачем.

Ал ещё взял деньги:

— Деньги не должны валяться, надо хотя бы в землю зарыть, в горшке, для потомков.

— Для потомков? — улыбнулась Ю.

— Мало ли что, вдруг появится кто-то третий, и природа возьмёт своё…

— Природа? Я-то думала, что она как раз сейчас своё и берёт — поглощает обратно то, что произвела, и наконец счастлива. Зачем же снова наступать на те же грабли?

— Ну, я имел в виду природу человека…

«Ты ведь слепая, — думала Ю, — ты вставишь себе мои глаза и, может, даже оживёшь. И будешь даже живее меня, потому что твоя природа возьмёт своё, а моя… уже взяла…»

«Кукареку… кукареку… кукареку…» — услышала Ю и открыла глаза. Светало.

К обеду Ал, лохматый, припухший от сна, вынес куклу на руках и посадил за стол. Он делал это каждый день, и кукла сидела так до тех пор, пока Ал не уходил спать и уносил её к себе на террасу, где ночевал. Потом он принёс начатую бутылку вина и налил в два стакана.

Ю посмотрела на новые, мутно поблёскивающие ногти куклы, на её шершавые руки, сложенные и повисшие над коленом закинутой на ногу ноги:

— Я, кажется, слышала утром крик петуха.

— Да? Может, у нас появился петух? — Ал был похмельно ослаблен и раздражён. — А петух это что? Мясо! Жареное мясо на сковородке, с лучком, с чесночком, м-м-м-м… Нет, не надо торопиться, а вдруг за петухом появится курица? Это же логично, если за петухом появится курица? А курица — это яйца, цыплята, много жареного мяса и яичница…

— Что-то вы сегодня совсем поздно…

— Да-а, я сегодня лёг только под утро.

— Что делал?

— Пил вино и, представь, с девушкой общался, по мобильнику.

— Как это?

— Вчера вечером мне всё-таки удалось зарядить мобильник от батареек. Я, кстати, и твой зарядил. Потом пытался найти сеть — без толку — мёртвый, и бросил. А пото-ом, через пару часов, смотрю — СМС-ка: «С Днём святого Валентина!» Думаю — ни фига себе! Номер незнакомый — нигде не нашёл. Посылаю ответ — ты кто? Знаешь кто, оказалось? Янка! Ну, у Генки друг был Костик, они ещё вместе в общаге жили, когда на мясокомбинате работали. Потом он женился, стал наркоманить и повесился. А Янка — это его жена!

— А-а! Нет, я их не знаю.

— А я был у неё как-то с Генкой. Чего-то Генка потащил меня к ней, когда Костика уже не было. Вот, тогда мы с ней телефонами как раз и обменялись — уже и не помню зачем, а я потом удалил, наверное.

— Ну, и вы всю ночь общались?

— Ну да.

— Звонили?

— Нет, СМС-ками, у меня денег мало.

— И что же?

— Мы посылали друг другу фотки с частями тела.

— Интересная форма общения.

— Да, надо запатентовать.

Возникла пауза. Ю медленно жевала салат.

— И, представляешь, она живёт в Москве. И вместе с ней в Москве полно народу! Я же говорил, что все будут стягиваться к большим городам. Даже, мне кажется, был такой общий призыв на случай глобальной катастрофы… может, где-то писали… или негласный такой… призыв.

— А Генку она не видела?

— Про Генку она не знает, давно с ним не общалась. Говорит, что всем нужно добираться до Москвы или до ближайшего большого города. Там запасы, перепись оставшегося населения и прочее…

— А при чём тут день святого Валентина?

— Ну… просто… может, я ей ещё тогда понравился, когда мы с Генкой были, а тут, типа, такой повод закинуть удочку. Типа, девушка, одна, ищет хоть одну живую знакомую душу…

— Да, повод…

Снова повисло молчание. Ал пил вино и, видно, не решался.

— Что… значит, надо собираться в Москву…

Ю молча продолжала есть. Ал с трудом выдерживал паузу.

— Что это? — он раздражённо дёрнул вилкой.

— Салат.

— Салат? А вкусом похож на капусту. А почему он фиолетовый? Где ты его взяла?

— Сорт такой. Наверное. На грядке… А может, это теперь такая капуста…

— Бред какой-то. Откуда он взялся на грядке? Ты его сажала?

— Он многолетний. Видимо. Сам вырос.

Он снова замолчал, но через пару минут, уже сдержаннее, сказал:

— Послушай, у меня растёт хвост. Вот такой уже. Сантиметров пятнадцать. Я думал, пройдёт, а он всё больше.

— Хвост? Это интересно…

— Интересно?! Он скоро вырастет! Как… у кого там… я что, снова превращаюсь в обезьяну?

— Почему?.. Может, если у мужчины долго нет женщины, у него появляется хвост? — улыбнулась Ю. — А потом из хвоста Адама Бог создал Еву…

— Круто! Только Бога где-то осталось найти!

Ю пожала плечами.

— Да ладно, я всё придумал про эту Янку. Не про Янку, а про СМС-ку. Да, это мои мечты! Мне только мечтать здесь и осталось! Я не знаю, как здесь жить, не понимаю, что мне делать. И чем дальше, тем больше не понимаю.

— Здесь не надо ничего понимать, всё приходит само собой. Чем меньше думаешь, тем вернее приходит.

— А если я не могу ни о чём не думать? Не мечтать! Что же тогда делать? Да это вообще невозможно!

— Как мама учила — представляешь мысль в виде бегущей строки и после точки проваливаешься в чёрную бездну.

— Ой, нет, это всё равно, что умер! Я так не могу! Мне надо что-то понимать, объяснять себе, думать и додумываться до чего-нибудь… как-то вот чтобы процесс какой-то шёл в голове… пусть даже потом окажется, что это не так, но зато какая-то хоть видимость, что и от тебя чего-то зависит… что ты человек мыслящий… — Ал всё больше распалялся.

— Но здесь как раз именно от тебя всё и зависит.

— Но я не могу жить вот так! Мне нужны люди, друзья, родители, женщины, в конце концов, может быть, даже дети! Я хочу ходить вечерами по городу, по живому городу, с огнями, магазинами, хочу смотреть телевизор, хочу пить пиво и ходить на рыбалку с Генкой… и вообще, я хочу всё, как было… Что я здесь делаю? Кто я? Что здесь вообще происходит? Я не понимаю! Я ничего не могу понять! Здесь всё происходит само собой, исчезают разрушенные дома, ненужные вещи, испорченная еда, или вдруг в середине лета яблоня разрождается гигантскими яблоками — что это? Как это происходит? Кто всё это делает? Здесь даже невозможно лишний раз выпить — вдруг это кому-то не понравится, и завтра исчезнет весь алкоголь? И откуда знать, что через час этот кто-то не решит, что я здесь тоже лишний, как проеденная молью шуба? Ведь моль тоже ликвидирована… вместе с шубой! ни собаки, ни кошки, ни крысы… А рыба есть! Почему рыба есть?! Рыба есть, а червей нет! Дурдом! Как можно жить в таком бардаке?

— Она появилась недавно. Раньше её не было.

— А смысл? Когда она мёртвая, она исчезает! Её нельзя хранить, посушить, засолить! Ну да, бери, сколько надо, и сразу съедай! Конечно! Гринпис отдыхает!

Из комнаты послышалась музыка. Ю и Ал прислушались… Музыка повторилась.

— Что это? — спросила Ю.

— Это телефон?! Твой, кажется! Беги скорей, где он?

Ю побежала в комнату и сразу вернулась, протягивая Алу мобильный:

— Это тебя. Генка.

— Генка? — Ал выхватил телефон и закричал: — Алло! Генка! Привет! — и пошёл на террасу.

Пока его не было, Ю задумчиво мешала ложечкой чай.

— Ну вот… Думаешь, он возьмёт тебя с собой? — спросила она куклу.

— Оказывается, ничего не случилось, все живут, как жили, всё стоит на месте, Генка работает, они забрали детей из Братеево в Озёрск, дети учатся, Ленка устроилась работать в школу, их возит школьный автобус. Он даже и не помнит про тот ураган! Как здорово, Ю! Всё есть, всё на месте! — он поднял её и закружил. — Мы едем в Москву! Или нет, сначала в Ранск! — он отпустил её. — Ю! Проснись же, Ю, — потряс её за плечи, — просыпайся, мы возвращаемся к нормальной жизни!

— А где же мы сейчас? — развела Ю руками.

— Я не знаю, что это такое, и мне, честно сказать, уже по фигу, если можно отсюда выбраться.

Он вышел и принёс большую сумку:

— Берём только самое необходимое… До Ранска поедем на машине. На той улице, где жили Ширяевы, через два дома по той стороне в гараже есть целая машина, и бензина должно хватить, а там разберёмся. Там же, в конце концов, поезда ходят, если, как Генка говорит, всё на месте и ничего не случилось… Тебе надо сумку найти…

— Мне не надо.

— Ты что? Никак не очнёшься? Давай соображай скорей, что будешь брать.

— Я не поеду.

— ?

— Я не поеду… не могу… не хочу…

— Как это не поедешь?

Ю, отрицая, крутила головой.

— Там мама и отец, там твой муж, твой сын, наконец.

— Они уже научились жить без меня.

— Ты думаешь, без тебя им лучше?

— Ни лучше, ни хуже. И не надо придумывать мне чувство вины, у меня его нет, и чувства стадности и коллективизма тоже. Мне не надо никакой любви, никакого карьерного роста и обеспеченной старости, я вообще не хочу ставить какие-то странные цели, к которым нужно стремиться, чтобы потом оказалось, что это было нужно только какому-то выдуманному глобальному человеческому честолюбию. Я хочу жить без этой вязкой паутины из выдуманных и навязанных желаний, чувств и всякой другой белиберды, которой с рождения человека засыпают так, что он до самой смерти думает, что вся эта насыпь из чужого мусора и есть он сам…

— Ладно. Тише, тише, тише… Но тогда в чём смысл? Какая цель? К чему стремиться? Что ты тут делаешь? Ходишь и смотришь. Что сегодня исчезло, что появилось. Круто. Раньше хотя бы книги читала…

— А ты? Почему ты здесь не читаешь книги?

— А смысл?

— Вот, вот. Гордость, ничтожество, хорошо и плохо, вечная борьба полов — бесконечно долгая жвачка, которую спасает только возможность, что что-то подобное случится с тобой в реальной жизни. А здесь ничего этого нет! Не случится! Наука и религия здесь тоже не действуют. Всё! Даже не получается сидеть в норе и пользоваться благами ушедшей цивилизации! Она просто тает на глазах! Какое счастье!..

— Послушай, но здесь вообще неизвестно что может произойти в любую минуту! Здесь даже не знаешь, чего бояться, что вообще здесь может быть!

— Здесь не надо бояться. Здесь я не боюсь.

— А как же крыса? — жестом ткнул он в рисунок на стене. — Клянусь, я её действительно видел!

— Не очень-то она похожа на крысу.

— Да, скорее, это лемминг. Я читал про них — с виду милые такие хомячки, но когда им становится нечего есть, они бросаются на всё, что движется. Голодные лемминги опустошили однажды целый город — съели всех местных жителей и всё живое — там трава до сих пор не растёт! Они не спят ни днём, ни ночью, быстро размножаются и ещё среди них часто встречаются оборотни, которые в полнолуние превращаются в баранов и пьют кровь у волков!

— Ничего, мы живём параллельно.

— Ты же боишься крыс?! Помнишь, как тебя в детстве укусила крыса?

— Я думаю, она не хотела меня кусать, так, просто рефлекс сработал. Она подумала, что я хочу её схватить, а бежать ей было некуда, я же не знала, что она сидит за тумбой. Такой тупой рефлекс, от страха. Здесь это не работает.

— А если кто-нибудь сюда припрётся? Ну, мало ли дураков где шляется…

— Сюда? Сюда никто не может придти.

— Это так было, когда мы думали, что кроме нас никто не выжил.

— Нет, я и сейчас так думаю.

— Как? Что кроме нас никого не осталось?

— По крайней мере, здесь это так…

— Но ведь Генка правда звонил?

— Звонил.

— Нет. Ничего не выйдет. Я тебя здесь не оставлю.

— Помнишь, я тебе говорила про этот двор, где горка с клоуном, а ведь раньше его здесь не было. Это как будто для меня, понимаешь? Ведь это самое моё, самое нормальное моё состояние — состояние неподвижного созерцания. А я уже давным-давно, с детства практически, никогда не могла себе это позволить. А здесь я так живу. Каждый день. Здесь я могу так жить — просто стоять и смотреть, просто наблюдать, как что-то меняется, и главное — я участвую в этом, во всей этой странной здешней жизни — я участвую в ней не тогда, когда пытаюсь выживать — да я и не пытаюсь, — а именно когда стою и смотрю, и чувствую, что всё это — я… Я просто не выйду отсюда….

Он выпил ещё стакан вина, почти залпом:

— А мне что делать?

— Иди. Собирайся скорее и иди. Чем быстрее, тем лучше. Ведь если Генка звонил, значит, можно туда попасть, значит, где-то все живы. Собери всё, что нужно, — деньги и всё по уставу. Как в сказке: бери, что надо, сколько унесёшь из этого колодца, и иди…

— Ю, мы что, больше не встретимся?…

«Кукареку!» — глухо донеслось из комнаты. Они прислушались. «Кукареку!»

— Что это? Правда, петух?

«Кукареку!»

— Это будильник. Ты сам вчера зарядил мой мобильный.

«Кукареку!»

— Да, точно… ведь я же смогу тебе позвонить!?

— Конечно!

— Я позвоню. Как доберусь до Москвы, и позвоню. Или даже из Ранска.

— Да… я не пойду тебя провожать, чтобы… всё получилось.

Он кивнул. Они обнялись.

— Пока, Ю.

— Пока, Ал.

Он вышел.

Вместе с его уходящими шагами пришла тишина, осторожно оседая на предметы, будто пробуя их на прочность. С хрустом, пугнув тишину, надломилась рука на запястье, ещё громче треснула шея возле ключицы, и голова куклы свалилась на пол как рыба…

Content

Светлана Тремасова
Крыса, которую я не боюсь