Светлана Новокрещенова

Проигранное пари

Чтобы попасть на пляж, надо было пересечь «Бродвей». «Бродвей» — это набережная и самая оживленная и освещенная часть поселка Дивноморск. Пляж относился к территории студенческого лагеря. Вокруг лежали, сидели, загорали, смеялись, пили и закусывали люди одного возраста — моложе Наташи. Студенты. Девочки походили на инопланетянок: высокие, коротко стриженные, в солнечных очках с разноцветными стеклами — синими, желтыми, красными. Праздная круговерть зонтиков, панам, купальников, мячей.

Потеряв надежду найти хотя бы квадратный метр неоккупированной площади, Наташа отправилась вдоль кромки воды искать менее оживленное место. Подальше, где не пахнет шашлыками и чебуреками, жаренными в кипящем масле, где шум моря не перекрывается людским гомоном, а под ногами не валяются, подобно сброшенным змеиным кожам, использованные резиновые изделия. Наташа внимательно смотрит под ноги, чтобы не наступить на эти ошметки чужой страсти. Не из-за брезгливости. Как биолог она не могла испытывать отвращение к ценному человеческому материалу, щедро посеянному вырвавшимися на свободу мальчиками. Миллионы кандидатов в человеки брошены на полях любовных баталий на всеобщее обозрение и равнодушное иссушающее солнце…

Итак, она удалялась от всего того, что мешало ей созерцать мир, наполнять сердце покоем. Именно для этого она приехала в Дивноморск. Море, небо, ветер и одиночество — вот что ей сейчас нужно. Необходимо и достаточно. А то, во что играли отдыхающие, от чего они пьянели и дурели, у нее уже было.

Было и прошло. Впрочем, что прошло, то милым не стало. А был неуклюжий романчик с одним суперменом Сашей. Саша и Наташа. Их имена созданы друг для друга. Как названия советских парфюмов. Не говоря уж о Пушкине и Натали. Непонятно, как тихая Наташа обаяла первоклассного мужчину? Тот некоторое время оказывал ей очень выразительные знаки внимания, от которых она потеряла разум и невинность.

В интеллектуальном отношении Саша ничего особенного не представлял. Он говорил: «Я много работал. Теперь пожимаю плоды своего труда», — и делал хватательные движения руками, как будто доил корову. Пожимал. Наташа не поправляла его. Сашина не усложненная заумными оборотами речь казалась ей премилой и забавной.

Очень скоро Саша поостыл, и Наташе пришлось брать инициативу в свои руки. Она кружила вокруг Саши на взъерошенных крыльях первой страсти. Он отгораживался щитом равнодушия. Наташа билась и билась об эту твердыню. Падала и, отдышавшись, вновь отправлялась в бесславный полет. Досаждала, надоедала, раздражала. Приходила, когда он не ждал ее, когда обижал, когда обманывал, когда болел… Ведь когда болела сама, то не могла не думать о нем, не могла быть без него.

Однажды, дождливым ноябрьским днем, точнее, вечером, кавалер снизошел до Наташиных просьб и согласился на встречу. Ожидание звонка в дверь сопровождалось дрожью в теле, томимом нетерпением. Одновременно Наташа боролась с глупыми страхами: не проснулась бы бабушка, не нагрянула бы нечаянно мама.

Узнав, что в соседней комнате лежит больная старушка, Саша отвел торопливые Наташины руки, потрошившие слои демисезонной одежды, выдохнул: «Не могу!» и ушел, не оглядываясь. «Убить мало», — пламенело в мозгу. Кого? В тот момент и сама не знала кого. Потом, когда бабушка попала в больницу, определилась. Себя. Только себя. Если бы она не привела в дом, где поселилась боль, мужчину, источник наслаждения, если бы не рвалась к этому источнику с устремленностью одержимой, то бабушкина болезнь не усугубилась бы. Случись что-нибудь плохое с ней, с Наташей, — это полбеды. По грехам и мука. Значит, прегрешение тяжело настолько, что страдания выпали на долю другого. Близкого и невиновного. Это наказание совсем другого уровня. Высшая мера. Ей казалось, что самое гадкое чудовище проигрывало рядом с ней в своей мерзости. Саша в ее глазах был чище младенца.

Считается, что ухаживающим за больными прощаются все грехи. Наташа истово ходила за бабушкой. Сначала в больнице, потом дома. Молила о прощении. Однако труды не избавили ее от отвращения к себе. Даже когда бабушка отважилась на самостоятельный поход за молоком, заглянув в душу в поисках радости, Наташа обнаружила там… Ничего не обнаружила. Пусто. Гулко. Только ветер гуляет по закоулкам. Есть выражение «плевать в душу». Имеется в виду чужая душа. Если можно было бы плюнуть в свою душу, Наташа испоганила бы большую часть этой неуловимой субстанции. Нет ничего тяжелее, чем чувство вины. Как будто придавили бетонной плитой. Наташа распласталась под этим прессом, как растение для гербария.

Вернувшись из очередной командировки, мама нашла свою Наташу неопрятной, тощей, немой. Она не выходила на улицу и отказывалась от еды.

— В командировке суетно и муторно. Думала, дома отдохну. А здесь тошно, как покойника внесли, — тайком пожаловалась мама своей маме.

До Наташи донесся сокрушенный бабушкин вздох. Она представила, как бабушка задумчиво поправляет старинную брошь на кружевном воротнике.

Ночью, водя пальцем по узору ковра, накрепко врезавшемуся в память (Наташа часами напролет лежала лицом к стене), она поняла: застоявшаяся память прогнила, ее миазмы перестали умещаться внутри и поползли по дому, который бабушка любовно называла «Девичьей Палестиной». Зараза, чума, эпидемия. Надо что-то делать. Наташа все рассказала маме. Все-все.

— Это лечится, девочка, — утешила мама и заняла денег, чтобы купить путевку к морю и солнцу. И самую красивую пляжную шляпку.

Теперь Наташа на Черноморском побережье. Дышит, греется, проветривается. «Вышли они из-под камня, щурясь на белый свет…» Передвигается она осторожно, точно боясь потерять равновесие. Но по крупной морской гальке идти неудобно, она постоянно спотыкается и неловко взмахивает руками.

Иногда Наташа останавливается рассмотреть, как чудно плавает краб, как ветер теребит ветви реликтовых сосен, а море вздымает тяжелые шелка. Собирает впечатления, рассматривает их на просвет, бережно расставляет в памяти, эмоционально заряжается. Полнота жизни — это эмоциональная наполненность.

Почему завидуют эстрадным и всяческим прочим звездам? Потому что у них один день не похож на другой. Разнообразие и слава — вот составляющие их счастья. Сегодня казино в Монте-Карло, роман с первой красавицей сцены, а завтра опера в Ла-Скала и сбор пожертвований в фонд пострадавших от нападений акул.

Чехарда событий Наташу не прельщала. Она умела получать радость от малого. Только немного подзабыла. А сейчас вспоминает. И слава тоже зависти не вызывала. Звезды живут высоко, зябко. В темноте к тому же. Есть восточная пословица: «Самое темное место — возле светильни». Следуя логике этого парадокса (если в парадоксах есть логика), можно сказать, что самые одинокие люди те, вокруг которых роится толпа почитателей. И с себе подобными сосуществовать нелегко — сближение великих небесных тел грозит катастрофой. Звездное одиночество — это темнота вокруг светильни.

Вот и конечная точка ее демарша — Золотая скала. Ей, недавно приехавшей, место скопления нудистов указали аборигены, то есть местные жители, когда она спросила о чистом и немноголюдном пляже. Размышления, почему люди приходят сюда и обнажаются, не мучили Наташу. Если есть в том нужда — отчего не раздеться? Кто-то из голышей не мог удержаться от соблазна продемонстрировать достопримечательности своего тела. Кто-то мечтал щегольнуть ровным загаром. Были и поборники единения с природой, и сексуальные революционеры, а также обыкновенные веселые или любопытствующие личности. У Наташи нет цели что-то демонстрировать и изображать. Они сами по себе, она сама по себе. Просто ей нравились невысокая плоская скала, похожая на разрезанный слоеный торт, и уютная бухта.

В утренние часы пляж немноголюден. Несколько групп расположилось на приличном расстоянии друг от друга. Потупив взгляд, Наташа миновала самую многочисленную компанию. Три девушки и двое молодых мужчин активно принимали загар в удобных для этой процедуры позах, раскинув руки-ноги. Судя по цвету кожи, они старожилы на этом пятачке взморья. Сидящие девушки проводили ее придирчивыми взглядами. Одна, очень высокая и тонкая, с пышной шевелюрой, похожая на кокосовую пальму, с притворной завистью заметила:

— Вот это шляпа! В такой хорошо на Каннский фестиваль за призами ездить.

— Или еще куда подальше, — откликнулась другая. При взгляде на нее приходила мысль, что так могла бы выглядеть дочь знатного вождя племени в государстве Папуа — Новая Гвинея. В прическе темно-каштановые пряди перемежались с радикально красными. В уши вдеты серьги в виде колец значительного диаметра. И с загаром она переусердствовала. Подруги ничуть не заботились о том, что, кроме близкого окружения, их могут услышать и другие. Наташа, например.

Шляпа у Наташи действительно приметная. Из золотистой соломки, причудливого плетения, с изящно изогнутыми полями. Но главное — декор. Щедрый урожай черешни, утопающей в белых цветах, обрамлял тулью. В природе такого не бывает. Дерево сначала цветет, а потом плодоносит. Но в эклектике тоже есть своя прелесть. Сочетание пурпурных спелых ягод с невинными мелкими цветочками бесподобно. Крупные пластмассовые ягоды прозрачны и блестящи. Когда Наташа смотрит на них, у нее возникает желание взять одну в рот и покатать за щекой, как леденец.

Рассмотрев фасон головного убора, подруги перешли к обсуждению самого факта прибытия одетой особы в заповедный уголок побережья.

— Беленькая, свеженькая, — поделилась наблюдениями Пальма, которую на самом деле звали Галя.

— Ну, ведь не разденется, — с усмешкой сказала «гвинейская аристократка» Мила.

— Точно. Уставится в книжку и просидит так весь день, как вчера, — вспомнила Пальма.

Гвинея, то есть Мила, согласно кивнула.

Третья девушка, с подчеркнуто спортивной фигурой и невозмутимым лицом, оставалась безучастной к дискуссии. Акцент в ее облике держали две поперечные черные полоски — солнечные очки и узкие бикини. Компаньоны уважительно называли ее Анной.

— Галя, это имидж такой. Она на интеллект ловит, — учительским тоном пояснила Мила.

— Тогда пусть идет в военный санаторий. Офицеры — люди жалостливые. Раз такое дело — помогут гражданскому населению в его увеличении, — откликнулась Галя.

— Даже при такой шляпе.

— И при таком интеллекте.

Подружки засмеялись.

— Ой, хватит, львицы вы наши светские, — обернулась к ним Анна. — Может, у человека спина сгорела.

— Раз горит спина, ходить надо в пожарной амуниции. Или загорать где-нибудь в Корякском округе, — не унималась Галя. Ей очень хотелось продолжить обсуждение Наташиной персоны. Не из-за склочного характера, а так, от нечего делать.

Купальник у Наташи целомудренный. Хороший немецкий купальник, произведенный еще в ГДР. Когда-то яркий, теперь поблекший в хлорированных водах бассейнов. Мамин. Он больше похож на платье фигуристки, но без рукавов. Зато с маленькой юбочкой и весь в тесемках-завязочках.

— Не послать ли нам гонца? — неожиданно предложил бронзовый здоровячок, один из двух мужчин. — Марк, сходи на разведку. Узнай, что прячет девочка под доспехами. Перед тобой она быстро заголится, — и залихватски подмигнул девчонкам.

Компания оживилась и вопросительно воззрилась на лежащего молодого человека. Оживились все, кроме Милы. Ей совсем не хотелось посылать гонца. Марк числился ее официальным бойфрендом. Отношения между ними непростые. Здесь, у моря, вместо размеренного отдыха они бились друг за друга и друг против друга с переменным успехом. Вернее, «за» билась Мила.

Тот, которому надлежало добыть интересующие сведения и которого звали Марк, в этой стильной компании был самым-самым. Дело даже не в сравнениях. Он сам по себе неповторим. Он относился к тому типу мужчин, в присутствии которых женщины, независимо от возраста, испытывают приятное волнение, а большинство мужчин — наоборот, волнение неприятное. Итак, Марк лениво перевернулся с живота на спину, закинул руки за голову и нехотя произнес, обращаясь к дамской половине:

— Делать вам нечего. У нее все то же самое, что и у вас.

— А тебе не интересно? — подначивала Галя.

— Я за отпуск насмотрелся на всю оставшуюся жизнь.

Марк зевнул и уткнулся опять лицом в топчан. Умиротворенный вид говорил о невозможности сдвинуть его с места даже конной гвардией Канады.

— А я волшебное слово знаю, — похвалился Бронзовый Крепыш. — Сто долларов.

— Серьезно? — резко обернулся Марк, у которого к концу отпуска обозначились финансовые трудности. Мила тянула из него нервы и деньги. На себя почти ничего не оставалось. Сотня в такой ситуации — целое состояние.

— Ну, что не сто… — Крепыш, прищурившись, оценивал Наташу. — Баксов этак пятьдесят.

— А если промахнусь? — уточнил условия Марк.

— Как же, ты промахнешься, — подала голос Мила.

— Тогда бабки с тебя, — Крепыш сочувственно развел руками.

Со словами: «Ну, Вовка, готовь гроши!» — Марк поднялся и упругой походкой направился к месту, где расположилась Наташа.

— Дамы и господа! Шоу начинается, — объявил Вова.

— Привет, — мужественный голос звучал в высшей степени доброжелательно.

Наташа подняла голову. Чтобы охватить взглядом собеседника целиком, ей необходимо сильно запрокинуть голову: необъятные соломенные поля шляпы сужали панораму. Спортивные ноги, выше («ой, мама!») сплошной, без белого пунктира загар, аскетичный библейский живот, накачанная грудь, прямой разворот плеч, мощная шея, крепкий подбородок, чудный рот, и… не может быть! Голубоглазый блондин! Еще один. Неужели Наташа обречена на отборные экземпляры рода мужского?

— Здравствуйте, — вежливо ответила Наташа и взялась одной рукой за шляпу, чтобы та не свалилась с головы. Получился приветственный жест. Почти как «честь имею».

Красавец-мужчина светился неподдельным счастьем. Будто встреча на морском берегу с девушкой в замысловатой шляпе — предел его мечтаний. Наташа заметила, что зубы у него отменные: крупные, ровные, голубоватые, как городское молоко. И выстроены в сплошную линию, как щиты полицейских на разгоне демонстрации.

— А почему ты не раздеваешься? — без обиняков спросил эталон мужской красоты.

Растерявшись, Наташа брякнула первое, что пришло в голову:

— Мерзну.

Эталон рассмеялся. Добрый смех сказочного великана. Наташа попала под гипноз мужчины нереальной красоты.

Приморский роман в Наташины планы не входил. От греха подальше, как сказала бы бабушка. Еще дома она решила держаться от противоположного пола на расстоянии. Как минимум на расстоянии вытянутой руки. Однако именно эта дистанция и была порушена первой. Естественным завершением приступа смеха «до упаду» было приземление незнакомца на Наташино полотенце. Естественным с его точки зрения.

— Загоришь, как крестьянка, — просмеявшись, предупредил он.

— Что это значит? — заволновалась Наташа. Она хотела выяснить причину столь фривольного поведения.

— Это значит, что загорят ноги-руки и лицо. Преимущественно нос, — пояснил незнакомец. Ее вопрос он отнес к характеристике крестьянского загара.

За работами в Ботаническом саду Наташа загорала именно так, как обрисовал незваный гость. Мама называла ее сиамским котенком. Чтобы скрыть свой сиамский колер, Наташа быстро легла на живот. Пришелец сделал то же самое. Сердце, готовое выпрыгнуть наружу, часто забарабанило в ребра. «Стоп! — скомандовала ему Наташа. — Мы не за этим сюда приехали». Однако неотрывный взгляд божественного чаровника не мог оставить ее равнодушной. Собрав расползшиеся неведомо куда разум и волю, она принялась скоренько возводить крепостные стены, рыть рвы, поднимать мосты и запирать ворота. Башня ощетинилась пушками. Стража держала наготове копья и арбалеты.

Наташа снова села. Он опять последовал ее примеру, беззастенчиво вглядываясь в ее лицо. Наташа чувствовала, что достигнутое великим трудом и такое дорогое спокойствие в ее душе поколеблено неожиданным визитером. Можно, конечно, просто отвернуться, грубо выдернуть из-под него полотенце или элементарно нахамить — и вся недолга. Но в затруднительной ситуации Наташа терялась и не могла подобрать подходящие слова. Кроме того, она в принципе не могла выражать отрицательного отношения к людям. Нельзя выразить того, чего нет.

Против своей воли Наташа задержала взгляд на линии его плеч. Просто созданы, чтобы женская головка возлежала на них. Но не ее, Наташина, головка. Эту головку надо держать в холоде. Но, Господи, как захотелось приклониться к этому горячему плечу с налипшими белыми песчинками! Наташа прерывисто вздохнула.

— Я сейчас, — отозвался пришелец и пружинящей походкой направился к своим.

Вернулся с надутым резиновым матрасом. Его провожал любопытный взгляд Бронзового Крепыша.

— Ложись.

Едва Наташа успела облечь в словесную форму категорический отказ от комфорта, как со стороны моря раздался резкий окрик:

— Эй, Марк, куда ты уволок мой матрас? Верни на место!

Испуганные чайки, пристроившиеся близ колонии нудистов, тяжело поднялись в воздух. Их высокий клик вторил воплям разгневанной дамы. Мила поспешно выбралась из моря и двинулась в сторону новообразовавшейся пары. Нарушенная тишина озадачила пляжников. Они заинтересованно подняли головы.

Мила приближалась с нарастающей скоростью. Наташа заметила, что классический треугольник под ее животом нещадно выскоблен бритвой и превращен в прямоугольник. Этот участок ее тела напоминал ущербные усики Гитлера. Марк встал на ее пути, словно ограждая Наташу от тарана. Мила потянулась за матрасом, но Марк перехватил ее запястье. Она дерзко вздернула подбородок и с вызовом посмотрела на отбившегося поклонника. Некоторое время они изучали глазное дно друг друга.

— Ты забылся, мой милый. Тебя сюда не за этим послали, — процедила сквозь зубы Мила.

При разговоре она кривила рот так, будто ей трудно двигать полными губами. Еще немного, и жирная блестящая помада, которой курортница не пожалела, под действием солнца и активной мимики стечет ей на грудь.

Наташа переводила изумленный взгляд с одного персонажа мизансцены на другой. Марк переменился в лице. Казалось, что одной силой мысли он хочет удалить нежданную гостью далеко-далеко. Во фразе о миссии Марка Наташа угадала недосказанность и попыталась отыскать скрытый смысл.

— Вы что-то хотели? — по-больничному заботливо спросила она Марка. Она могла обратиться к нему по имени, но, вспомнив, что они не представлены друг другу, передумала. — Вам нужно что-нибудь?

— Да-да, он хотел! Скажи девушке, что тебе от нее надо. А то, я смотрю, она в блаженном неведении, — и, повернувшись к Наташе, добавила: — Ему, видишь ли, пообещали пятьдесят зелененьких, если заставит тебя раздеться. Разве не так, Марк?

Она резко выдернула руку из побелевших пальцев приятеля.

— Возьмите его, пожалуйста, — Наташа повела рукой в сторону Марка, защищавшего матрас.

Мила дернула матрас к себе и, окатив Наташу ледяным взглядом, удалилась с видом победительницы, отвоевавшей ценный трофей.

Наташа опешила. Только что была на коне, а теперь пешком. И даже хуже. Она обернулась, надеясь на разуверения. Края ее шляпки нервно дрогнули. Он же, наклонив голову и мотая ею, будто отрицая какую-то нелепицу, засмеялся. Обстановку разрядить. Или ему просто стало смешно. От этого странного смешка у Наташи заныло внутри. Посланец! Она глухо произнесла:

— Думаю, вы должны повторить траекторию вашего плавсредства.

Марк вскинул голову, как будто боднул воздух. Внимательно посмотрел на Наташу. Она опустила ресницы. Всё. Аудиенция окончена. Со стороны компании за ними с интересом наблюдали. Пальма даже поднялась в полный рост. Некоторые посторонние загоральщики, уставшие от однообразного времяпрепровождения, тоже тянули шеи. Марк сделал несколько широких шагов.

«Я выгляжу беспросветной кретинкой. Понадеялась на знакомство, а тут… Они считают, будто бы меня можно сразить одним голливудским оскалом этого красавчика. Нужно срочно сделать хорошую мину», — пронеслось в Наташиной голове.

— Марк, — тихо позвала она.

Он остановился, обернулся. Но взгляда не удостоил. Жесткие от солнца и моря волосы, напряженные сухожилия шеи.

— Марк, — повторила Наташа, — мне очень жаль, что вы остались без денег и стриптиза, — выдала она на одном дыхании и бросилась ничком на гальку.

«Отбой», — отдала команду сама себе. Осаду отменили. Возведенная крепость развалилась за ненадобностью. Стражники побросали оружие, плюнули на него и разошлись по домам. Зачем охранять никому не нужные ценности? Да и ценности ли? Как заклинание, она твердила про себя слова: «Мне хорошо, мне хорошо, хорошо». Но почему-то вместо серых камешков перед мысленным взором стояло синеглазое лицо, озолоченное загаром.

— Факир был пьян, фокус не удался, — продолжил конферанс Вова.

— Ау! Мистер Совершенство потерял былую прыть, — Мила не отошла от разносного ража. Скорое возвращение Марка она относила на свой счет и радости не скрывала.

Марку с трудом удалось сдержаться, чтобы не ответить грубостью. Публичные сцены не в его духе. Ну ничего, вот останутся тет-а-тет, и он покажет, кто хозяин положения.

Мила тоном спортивного комментатора продолжала:

— Обратите внимание, какая у него выдержка! Его хладнокровию и самообладанию может позавидовать любой киллер.

Молча и сосредоточенно Марк принялся натягивать плавки.

— Быстро она тебя в свою веру обратила, — заключил Вова.

Ответом ему была удаляющаяся в «прекрасное далёко» не менее прекрасная спина приятеля. Впрочем, вид Марковой спины здорово портил шрам на правой лопатке. Самодовольная уверенность Милы мгновенно сменилась отчаянием:

— Куда? Вернись!

Но ее призыв пропал втуне.

— Он уходит! Куда он идет? — горячо зашептала Мила.

— Если ты будешь изображать, что он для тебя — только круто навороченная масса протеина и не более, можешь искать его в Турции, — сказала Анна.

— Так оно и есть, мозгов и чувств у него не много, — Мила никак не могла побороть досаду. Сообразив, что сказала непотребное, метнула настороженный взгляд на Володю: «Не выдашь?» Тот заткнул уши наушниками плеера: «Больно нужно!» Его сильно утомляли ежедневные стенания Милы на тему «любит — не любит».

— Нет, не так, — вступилась за Марка Галя, — он умный, лучше всех в конторе кроссворды отгадывает.

Галя и Марк относились к техперсоналу Банка. А, как известно, служащие нижнего звена склонны к кастовой солидарности.

— Это у них профессиональное, — отмахнулась Мила, — где ты видела охранника без кроссворда? Надо же показать, что у него два полушария не только на заднице!

— Милая, ты сама-то понимаешь, чего хочешь от него? При людях выставляешь его кретином. А наедине обильно поливаешь слезами, от макушки до резиновых носков, с мольбами не бросать тебя. Кто ж выдержит такие температурные колебания? — даже непроницаемые очки не могли скрыть недоумения Анны.

— Нет, Марк мужик качественный, — со знанием дела заявила Галя.

— И он знает, что высоко котируется, — подхватила Анна. — Поэтому ему интереснее млеть под охами и вздохами здешних барышень, чем терпеть твои перманентные истерики.

— Точно. Они во-от такими глазами на него смотрят, — поддакнула Галя и показала, какими именно глазами: поднесла к лицу ладони с растопыренными пальцами. — Если бы его разыскивала милиция, то в пункте «Особые приметы» значилось бы: «Очень красив».

— И только. Больше примечательного в нем ничего нет, — продолжала ворчать Мила. Потом подумала и добавила: — Если, конечно, не считать шрама на спине.

— Шрам-то хоть не трогай! — терпение покинуло Анну.

Подруги и дальше продолжали бы шпиговать Милу советами, наставлениями, укорами и увещеваниями, но со стороны пляжного павильона показался Марк. Его руки были заняты «дровами», так отдыхающие называли дощатые шезлонги, серые от воздействия солнца, морской воды и расслабленных тел. Неожиданно для компании Марк направил свои стопы к девушке в шляпе. Голенькие на пляже переглянулись и закачали головами. Кто одобрительно, кто удивленно.

После ухода записного пляжного красавца Наташа принялась устранять внутренний кавардак. В душе — смятение. Буквально: увидела, испугалась, метнулась в сторону. Потому что страсть — это страх. Очень ей не хотелось быть еще раз соблазненной и еще раз брошенной. Ну, соблазненной — еще ладно. Но вот брошенной — нет. Не хотелось назад, под серую плиту. А потом душа неожиданно взмыла вверх. От синего взгляда пришельца. Наташа честна перед собой. Да-да, она обрадовалась его вниманию, пусть даже не совсем галантному. Больше того, в ней зародилась надежда. Иначе не взволновалась бы от его мужской близости. Взлететь хотела, да за камень задела. Лежит теперь, синяки рассматривает. Один, второй, третий. Досада? Обида? Разочарование? Нет. Все не то. Потеря неприобретенного. Судьба помахала конфеткой перед носом и спрятала ее за спину. А она, дурочка-Снегурочка, поверила. Надо было засмеяться вместе с ним. Превратить все в шутку. И, как говорят французы, «бон шанс».

Наташа вздохнула и принялась складывать из камушков какие-то фигурки. Как у большинства рефлектирующих людей, мысль, описав круг, поднялась по спирали. И на другом уровне Наташа разглядела себя. Что с ней произошло? В кого она превратила себя? В Наталью-затворницу. После бабушкиного выздоровления делом ее жизни стало самоустранение из реальности. Она затеряла себя, загнала в угол. Нет, нет. Все не так. Опасаться людей — значит ждать от них плохого, думать дурно о них. Это — гордыня, грех. Добровольное одиночество было ей необходимо для работы над ошибками. Надо было остановиться, одуматься. Теперь оно, выполнив задачу, исчерпало себя. Теперь надо к людям. С любовью к ближним и дальним. Камушки в мозаике сложились в незатейливую картинку. Угадывалась ромашка. Ромашка — полезный цветок.

Наташа вдруг ощутила, что между ней и солнцем возникла преграда — спине стало прохладно. Она порывисто села. Марк положил перед ней шезлонги и сам опустился на колени.

— Я знаю, что обидел тебя. Прости меня, пожалуйста. И не считай подлецом.

Когда человек говорит о себе, он кладет руку на грудь. Не на лоб, не на коленку, а именно на грудь. Потому что именно там и находится его «Я». Там живет душа. Когда человек умирает и душа переселяется на небо, его руки складывают крест-накрест. Дом пуст и заколочен. Сейчас, произнося слова многоразового использования, он держал руку на груди.

Отвлеченная от мыслей, Наташа рассеянно моргала, как спросонья. Второй акт не предполагался. Роли не распределены. А экспромты у нее всегда выходили неважные. Поэтому она поспешно спряталась под шляпу.

— Это не так, — продолжал Марк. — Человек таков, каким хотят его видеть.

Пляж безмолвно взирал на коленопреклоненного красавца. Ждал. Наташа осторожно выглянула из-под своего черешневого сада:

— Тогда будьте собой.

Ей хотелось, чтобы он поскорее вышел из своего пике. Неуютно, когда на тебя с нескрываемым любопытством взирают окружающие.

— Если вспомню.

— Постарайтесь.

— Изо всех сил.

— Я помогу вам, — пообещала Наташа и качнула полями шляпки.

— Мне будет легче, если ты будешь обращаться ко мне не так официально. Скажи мне «ты».

Наташа склонила голову к плечу.

— Кто ты? Какой ты?

— Какой? Разный. Не знаю, что тебе ответить. Мне не часто приходится говорить о себе.

«А если случается, то отвечаю на один и тот же вопрос — „У тебя было много женщин?“ Возможны варианты, но суть одна», — эти наблюдения Марк оставил при себе.

Наташа переместилась на принесенный им шезлонг.

— У тебя тяжелая работа?

— Была и такая.

«Да, девочка, нелегкое дело — людей убивать. И самому врастать от страха в землю». При мыслях о войне взгляд Марка стал дымчатым. Он не любил о ней ни вспоминать, ни тем более говорить. От войны у него остались шрам под правой лопаткой («ампутированное крыло», — как сказала позже Наташа) и волосы с проседью. Вот откуда такой редкий серебристый цвет. Никакой он не пепельный блондин. Он седой через волос. И Наташе уже не хотелось клониться к его плечу, хотелось самой обнимать, успокаивать, дышать в макушку.

Марк заметил, как девочка канула в жалость. Еще немного — и потянет за собой. Но самоутверждаться в женских глазах за счет сочувствия — не его кредо. Он извлек на свет самую свою оптимистическую улыбку и сказал:

— Теперь отдыхаю после тяжких трудов.

— Ты здесь с коллегами? — догадалась Наташа.

— Да, мы все из одного бизнес-хауса.

И Марк заочно познакомил Наташу со своими друзьями. Та, высокая, Галя — личный секретарь Шефа. Для Шефа она — секретарь, а что до «личного», то эта Галина ипостась достается Вове, плотному, капитально подкоптившемуся на юге парню. Он занимает ответственный пост. Как и строгая Анна. А Мила — ее заместитель, но тоже метит в начальство. Несмотря на разницу в зарплате, все они по жизни вместе.

Наташе очень хотелось узнать про Милу: жена или как? Но промолчала. Поправляя лепестки мозаичной ромашки, проговорила:

— Признаться, я думала, что ты модель или… как это в мужском роде — манекен?

— Манекен? Что ж, очень похоже.

Усмехнувшись, Марк вспомнил, как ему на работе часы приходится проводить в позе фараона.

— Я представляла тебя в потертых джинсах, замшевой куртке с бахромой на рукавах, с сигарой. Ты был бы очень хорош в таком наряде.

— А также без него, — подытожил Марк.

— Я этого не говорила.

— Тебе бы такое и в голову не пришло. Так говорят другие. Многим кажется, что я зарабатываю на жизнь внешностью. Пользуюсь ею… Как тебе помягче сказать… — он задумался, подыскивая слово. — Принимают меня за мужчину по вызову, или жиголо. Ну, в общем, что-то в этом роде. А хочешь, я расскажу о тебе? — Марк сменил тему. — Ты — учительница музыки. Учишь детей играть на скрипке. Они любят тебя. По выходным вы выступаете в городском парке. Ты играешь, а зрители смотрят на твой профиль. Знаешь, у тебя необыкновенный профиль! Как на луидоре.

Надо же! Профиль с луидора. А Саша говорил о ее внешности так: «Немоднявая наличность». То есть немодная наружность. На самом деле Наташа похожа на девушку с палехской миниатюры. Узкое лицо. Гибкая шея. Высокий лоб, высокие брови. Огромные светло-карие глаза с поволокой и взглядом — в самую душу. Тело не изглодано диетами. Она субтильна по природе.

Наташа сняла шляпу. «Тебе нравится мой профиль? Смотри, пожалуйста». Солнце добросовестно вырабатывало энергию. И нос у нее загорит и назавтра станет розовым, а послезавтра облупится. Неважно. Главное сейчас — это солнце справа. Теплое, доброе, ласковое.

— Никакой скрипки и никакой сцены в моей жизни не имеется. Я работаю в Ботаническом саду. В рабочий сезон ухаживаю за двенадцатью сортовыми яблонями. А зимой составляю букеты из сухих цветов. Раньше они назывались красивым словом «иммортели».

Наташа обожала свою работу, но в этот момент была готова променять и яблоки, и сухие цветы на сцену, скрипку и десяток случайных зрителей. Она видела себя одухотворенной, прижимающейся щекой к великой музыке.

— Разочарован?

— Напротив. Просто трудно представить тебя с лопатой и секатором. Натруженные руки ребенка, — улыбнулся он и накрыл своей широкой дланью, оказавшейся на удивление легкой и деликатной, ее тонкую, прозрачную до косточек руку.

— Глядите, у меня кожа уже на пятьдесят процентов из французского крема, — негодовала Мила. — Я раздеваюсь догола и сверкаю телесами у него под носом весь отпуск, а он и бровью не ведет. Не говоря уж об остальном. А эта, — Мила ткнула пальцем в Наташину сторону, — только шляпку сняла — и вот-те нате, он жмется к ней.

— Да, Милка, отпуск не в кайф получился. Ты писала меньше, чем плакала.

Мила скривилась. Она терпеть не могла, когда ее называли «Милкой». Тем более Галя. А та продолжала:

— Зачем он два шезлонга принес? Им и на одном было бы не тесно.

Чувствовалось, что Галя далека от желания забросать Марка камнями.

— Заткнись! Мне и так тошно, — огрызнулась Мила.

— Не ной. Для серьезных опасений повода нет, — успокоила ее Анна. — Он вернется. Не сейчас, так завтра утром.

И в подтверждение ее слов Марк поднялся и направился к подружкам. С преувеличенно независимым видом Мила принялась облагораживаться кремом.

— О! То, что мне нужно, — обрадовался Марк, забрал у нее тюбик, развернулся… и снова ушел к Наташе.

Мила посмотрела на колпачок от тюбика, оставшийся в руке, с силой швырнула его под ноги и зашагала к воде.

— Куда это она? Уж не топиться ли? — то ли в шутку, то ли всерьез встревожилась Галя.

— Пополнять запасы соленой воды, — ответила Анна и легла, подставив лицо солнцу.

Умащивание женского тела кремом для Марка — дело не новое. Сколько квадратных метров спин покрыл он килограммами снадобий для загара и от загара! Эта спинка узкая, с подробностями: позвоночки, ребрышки. Тонкую шейку не видно под густой косой. Внимательно, словно четки, Марк перебирал тугие сплетения русых волос. Наташа улыбнулась украдкой. Он гладил ее плечи медленно, вдумчиво. Так ваятель прикасается к своему творению, не веря, что это — дело его рук.

— Повернись ко мне, — попросил Марк.

Они сидели друг перед другом, и Марк легко притрагивался к доверчивому лицу. Лоб, подбородок, правая щека, левая щека. «Словно перекрестил», — подумала Наташа.

— Чума!.. — восторженно протянула Галя. — Сейчас что-то будет, — и она удобнее устроилась на своем посту наблюдения.

— Ничего не будет, — не оборачиваясь, сказала Анна.

— Почему?

— Снегурочка не сможет подойти к огню слишком близко. Растаять побоится.

— Э-эх! — вырвалось у Гали с досады. Ее уставшая от праздности душа жаждала зрелища.

— Спасибо, — проговорила Наташа.

— На здоровье, — пожелал Марк и вздохнул: — Жаль, что мне завтра уезжать. Мы бы могли познакомиться поближе.

В его тоне не было и намека на обольщение. Но все же Наташа не преминула уточнить:

— Для чего?

— Да хотя бы для того, чтобы имя твое узнать.

— Для этого не надо ждать завтра. Меня зовут Наталией. Обычное имя.

— Старинное. Мне с именем повезло меньше. Уж не знаю, по каким соображениям, родители нарекли меня Марксом.

— Ты — Маркс?!

Кинозвездная внешность никак не вязалась с идейным именем.

— То-то и оно. Благо, об этом знают немногие. Я не всем паспорт показываю.

— Знаешь, однажды на ярмарке самоцветов я увидела негра, торгующего малахитом. Выглядело очень экзотично. Ты со своим именем сочетаешься примерно так же.

— Будем считать знакомство состоявшимся. За это стоит выпить. Поскольку в настоящий момент достойной жидкости нет, то мероприятие откладывается до вечера. А сейчас отрабатываем дневную программу. Идем купаться!

Марк легко подхватывает Наташу на руки и несет к морю. Он бережно прижимает ее к себе. Его лицо настолько близко, что Наташа чувствует его дыхание на своей шее. Голова кружится и сознание меркнет. «Кажется, у меня солнечный удар…» Ее взгляд останавливается на собственной руке, которая покоится на загорелом плече. Чтобы увидеть такую картину, стоило пережить и дурацкую (теперь уже дурацкую) драму с Сашей, и поваляться неделями, уткнувшись носом в ковер, и преодолеть две тысячи километров в одуряюще душном вагоне на второй полке. Мама, бабушка, простите! Я очень люблю вас и мне с вами хорошо. Но мне не хватало этих рук. Не знаю, как жила я без их силы? И как я буду жить без них? Вот плечи. Они — моя земля обетованная. Вот глаза — они небо святого града.

Наташа будто парит над землей. Марк осторожно и медленно ступает по пляжной гальке.

— Я боюсь холода, — сказала ему Наташа, когда ее пятки лизнуло море.

— Напрасно. Жары бояться надо. А холод — он закаляет. И сохраняет.

— Я плохо плаваю, — предупредила Наташа.

— А я на что?

«Утону», — подумала Наташа, но бесстрашно легла на воду.

Они поплыли рядом. Марк мог бы сейчас покрасоваться на публике и показать экстракласс. Он затылком чувствует на себе десятки пристальных взглядов. Но он боится потерять Наташу из поля зрения. Как она держится на воде — непостижимо. Едва перебирает тонкими ручками-веточками. «Вытащу, если что», — в своей силе Марк не сомневается.

— Отдохни, — предлагает он.

— Прямо здесь? Мы же не в Мертвом море. Я вообще глубины боюсь.

От мысли, что под ней толща воды, у Наташи немели руки-ноги. Разница — три или триста метров — не существенна. Марк настороженно посмотрел на спутницу. Чтобы не захлебнуться, ей приходилось запрокидывать голову назад. Он лег на спину и подтянул на себя Наташу. Как на плакате «Помощь на воде».

Они качались на волнах, глядя в небо с могучими кучевыми облаками. Солнце иногда скрывалось за белоснежными вершинами проплывающих мимо небесных гор. Тихо, как в день рождения Земли. Море прозрачно-зеленое, небо синее. Такая синева бывает только на юге. Чувствуется близость космоса. Он рядом и просвечивает сквозь атмосферу. Тело в невесомости. А во вселенной души начала образовываться некая твердь. Вырисовываться из хаоса, уплотняться. Получила импульс к вращению галактика Большой Любви. Обороты становятся динамичнее, увереннее. Звездная пыль формирует ядро. Когда центробежная и центростремительная силы уравняются, придет гармония и звезда засияет. Она подарит свет, который поведет Наташу дальше, выше. Этот свет Наташа будет оберегать, прикрывать ладонями от холодного ветра, грубого взгляда, скверного слова. И больше не даст ему угаснуть.

Покой. Уверенные руки держат надежно. Так хорошо Наташе не было давно. Наверно, даже никогда так хорошо не было. Светло и легко. Нега разливается над морем. Наташа с наслаждением вдохнула жизнь.

Марк что-то сказал. Она не услышала, а скорее почувствовала. По вибрации голоса. Она разобрала только два слова — «Господи» и «остановить».

— Что? — переспросила она.

— Потом, — ответил Марк и прижал ее крепче.

Когда выходишь из воды, кажется, что на ногах висят путы. «Оставленные в воде килограммы», — уверяла мама, свято верившая в пользу плавания. Приходится прилагать некоторые усилия, чтобы вытянуть себя на берег. Наташа с трудом сменила стихию воды на земную твердь. В ушах звенело, как в телевизоре, работающем без звука и изображения. Покачиваясь и загребая обессилевшими ногами, она поплелась к скале. Поскользнувшись на гальке, Наташа чуть на упала. И упала бы, если бы не Марк. На место Наташу доставили тем же способом, что и в море: на руках.

— Или я сплю, или это — не наш Марк, — восхищенно покрутила головой Галя.

— Просто он хочет меня разозлить, — фыркнула Мила, которая делала вид, что с интересом читает журнал.

— Ты уверена? — глядя на пару из-под очков, спросила Анна.

Опустив на землю, Марк заботливо укутал Наташу в полотенце. «Вот повод стянуть с меня купальник. И выиграть пятьдесят зеленых», — заметила Наташа. Но он плотнее обернул полотенце вокруг ее плеч. Воображение мгновенно превратило изрядно помятую махровую ткань в роскошные меха. «Он счастлив, если ей накинет боя пушистый на плечо…»

Длинная густая коса отяжелела от воды, и с нее текло на полотенце. Марк расплел ее, чтобы лучше просушить волосы. Наташа покорно склонила голову.

У Анны от долгой работы с компьютером притупилось зрение. И когда требовалось что-нибудь рассмотреть, ей приходилось прибегать к следующему приему: указательными пальцами подтягивать внешние уголки глаз к вискам. Со стороны можно подумать, что она изображает японку.

— Что, что там? — встрепенулась Галя. В полуденной истоме она утратила бдительность. — Что ты видишь?

— То, чего раньше в нем не замечала.

— Хочешь сказать, если бы заметила вовремя, то сейчас он тебя бы на руках носил? — не скрывая сарказма, съязвила Мила.

— Я сказала лишь то, что хотела сказать. Не больше.

— И что же нового ты открыла в нем? — допытывалась Мила.

Но Анна не ответила ей. Сделала вид, что не расслышала вопроса.

— Ма-арк! И-ди-те к нам! Идите к нам! — раздельно скандировали коллеги Марка. По авторитетному мнению Анны, вернуть Марка в стан можно было только вкупе с его девчонкой. Марк потянул Наташу в направлении компании. Ну что здесь поделаешь! Наташа надела шляпу и отправилась вместе с ним. Они шли, держась за руки, как обитатели рая.

Перезнакомившись, завели разговор по схеме «а что у вас». Наташа и ее новые знакомые были из разных городов и интересовали их разные вещи. Наташу — климат, почва, урожайность. Их — курс доллара, цены, моды, криминал. Обе стороны оказались несведущими в заданных вопросах. Тогда решили перейти к трапезе. Оттого, что сильно проголодалась, Наташа не нашла в себе силы отказаться. Крупные сизые сливы лежали в полиэтиленовом пакете. Мякоть желтая, прозрачно-мармеладная, с густым ароматом. Наташа с наслаждением надкусила сочную ягоду.

— Ты эту сливу уже полчаса ешь! Не нравится? — поинтересовалась Галя, которая не стеснялась демонстрировать здоровый аппетит.

— Нет, удовольствие растягиваю, — улыбнулась ей Наташа. Улыбка вообще не сходила с ее лица. Она обращала свое освещенное лицо то к одному, то к другому собеседнику.

— Тут вон сколько этого удовольствия, — Галя кивнула не полный пакет.

— Там другие. А эта одна, единственная, — Наташа взглядом пригласила всех полюбоваться своей сливой.

— Так сорт же один, — пожала плечами Мила.

— Сорт один. «Ренклод» называется. Но у каждой сливы свой вкус. Ягоды одинаковы только в варенье. Варенье для ягод — как для людей геноцид. Массовая гибель.

Анна что-то отметила про себя. Бровь ее приподнялась над прямоугольным стеклом солнечных очков.

Наташа ждала, что Марк сейчас скажет, что она, Наташа, в этом вопросе — специалист, но он был задумчив и молчал. Сидел с отсутствующим видом и глядел в одну точку. Как наркоман, то ли вспоминающий фантастические видения, то ли прикидывающий, где взять денег. Проблема универсальная и для наркоманов, и для азартных игроков.

Уловив момент, когда девчонки увлеклись беседой, Вова подмигнул Марку и показал растопыренную пятерню.

— В отечественном эквиваленте тоже приму. По текущему курсу, — стараясь быть не услышанным, сказал он.

Марк кивнул, мол, помню, не забыл.

Не имеющая привычки вмешиваться в то, что ее лично не касается, Анна не выдержала и укоризненно шепнула Вове:

— Не слишком ли круто закладываешь?

Марк глянул через плечо:

— Как договорились, пятьдесят баксов, — и снова отвернулся к морю.

Анна посмотрела на него, обхватившего руками колени и уткнувшегося в них подбородком. «Демон сидящий» Врубеля.

Внезапно, как это часто бывает на взморье, кучевые облака выстроились в грозовую армаду и двинулись на солнце. Их поддержал ветер. Этот альянс принес резкую перемену погоды. Море потемнело, вспенилось. Камушки звучно постукивали в водовороте прибоя. Анна сняла очки и оценила обстановку:

— Если сейчас же не эвакуируемся, то нас накроет.

На нижнем веке левого глаза Анны Наташа заметила довольно крупную родинку. Точно нарисованная слеза на лице Пьеро. Спорить с Анной никто не собирался. Быстро запрыгнув в купальники и плавки, побросав вещи в сумки, пляжный народ подхватился и устремился в сторону двухэтажного павильона. С моря послышался глухой рокот.

Марк с Милой поотстали. Марк — из-за двух тяжелых шезлонгов, которые ему пришлось тащить обратно в прокатный пункт. А у Милы глубоко утопали в гальке острые каблуки туфель. Марк по-прежнему был не расположен к общению. Мила молчанием хотела подчеркнуть их общность.

Галя висла на локте Вовы. Не сговариваясь, Анна с Наташей образовали пару. Непогоде не удалось выдуть из Наташи радостное возбуждение. Она шла быстро, не оглядываясь на Марка. Знала, что он здесь, рядом.

Будучи человеком деловым, умеющим извлекать пользу из всего, что попадается под руку, Анна решила расспросить Наташу о том, как правильно ухаживать за комнатными фиалками, к которым она питала слабость и которые безуспешно пыталась развести. Если бы Наташа была врачом, то Анна завела бы разговор о вегето-сосудистой дистонии, досаждавшей ей несколько месяцев. Физически она от нее не страдала, а вот морально… Анна привыкла к стабильности. Поэтому неопределенному давлению не место в ее упорядоченной жизни.

— А вы переставьте фиалки в детскую. Эти цветы любят детей. А дети — их. Им будет хорошо вместе.

Небо громыхнуло у них над головами.

— У меня нет детей.

Свой ответ Анна произнесла так, будто ей пришлось признаться в отсутствии алиби на допросе у прокурора.

— Тогда отдайте их в семью с детьми. Или в детский сад, — громко сказала Наташа, ускоряя шаг.

Дождь посыпал им на макушки ворох холодных иголочек.

— Как отдайте? — удивилась Анна. — А я останусь без цветка?

— Но ведь там им будет хорошо!.. Догоняйте! — И, оглянувшись, добавила: — Но можно попробовать и разные стимуляторы: химические, например.

— Нет, лучше отдать. Зачем мучить?

Едва они добежали до павильона, как стихия дала волю чувствам. Дождь, сопровождаемый ветром, скакал и бесновался. Вокруг — все оттенки серого: свинцовое небо слилось с мутным морем, галька почти почернела. Марк удалился в глубь помещения сдавать шезлонги. Следом процокала Мила. Вова и Галя притихли, обнявшись. Наташа поежилась.

— Здесь на первом этаже есть душевая. Иди, погрейся, — сочувственно глядя на нее, посоветовала Анна.

Наташа обрадовалась. Душ сейчас очень кстати: с волос надо смыть морскую соль.

— А ты? — Наташе хотелось, чтобы Анна составила ей компанию.

— Вообще-то я не очень люблю эти помывочные пункты, — неуверенно проговорила Анна. Но поглядев на низкие тучи, сулившие долгий и сильный дождь, на ожидающую ответа Наташу, кивнула:

— Ладно, идем.

Их встретила доброжелательная бабуся. Продала по одноразовому пакетику шампуня, проводила в кабинки. Волосы здесь вымыть можно, а насчет согрева — проблемно. Водоснабжение на берегу неважное. Две цистерны наполняются пресной водой и греются под солнцем. Как жарко ни калило светило, все же ему не удавалось довести до нужной температуры воду в таких емкостях. «Немного солнца в холодной воде. Русский вариант», — подумала Наташа. Своими размышлениями она поделилась с Анной.

— Да, совсем немного солнца, — послышалось из соседней кабинки.

С неудовольствием Анны по поводу прохладной воды Наташа не согласна. Какие мелочи! Она с наслаждением втирала в отяжелевшие волосы душистую пену, касалась лица, шеи, плеч. Она трогала их, будто знакомилась с ними заново. Какими бы несовершенными они ни были, все равно они — самые лучшие. Иначе не прикасался бы к ним с трепетной лаской этот потрясающий мужчина.

— Я ушла, — предупредила Анна.

Головомойка у Наташи всегда занимала много времени. И сейчас больше получаса ушло на гигиенические процедуры. Потом она просто стояла под слабыми тепловатыми струйками благословенной воды, обняв себя руками и поворачиваясь то в одну, то в другую сторону.

— Дочка, вода на исходе, — просигналила бабуся.

Наташа послушно покинула кабинку. Дабы предстать перед Марком в привлекательном виде, Наташа попользовалась феном, заплатив за него дополнительную сумму. Она сидела на красном клеенчатом стуле, а сверху ее обдували воздушные потоки, пахнущие нагретой пластмассой. Затем Наташа долго и тщательно расчесывалась перед зеркалом.

— Не стриги, — наказала ей сердобольная банщица. — А то сейчас все — как после тифа. Деловые. Времени им на прическу не хватает.

Видимо, она имела в виду коротко стриженую Анну.

На первом этаже, разумеется, уже никого не было. Солярий тоже пуст. Бетонные полы веранды залиты так, что вода стоит по щиколотку. На второй этаж ведет узкая винтовая лестница. Цепляясь обеими руками за перила, Наташа поднялась и оказалась в кафе под открытым небом. Капли звонко отплясывали чечетку на белых столиках и стульях. По случаю непогоды посетители кафе переместились в бар. Подгоняемая дождем и поисками, Наташа последовала их примеру. Она нерешительно шагнула в темное, как нора, помещение.

Сначала она ничего не видела и не слышала. Ей мешали темнота и громкая музыка. Освещение присутствовало в виде редких и резких всполохов. Четкий драйв напоминал производственный процесс в каком-нибудь металлопрокатном цехе: «тув-ба-ту-тув». Подчиняясь такту, несколько человек потряхивались в центре зала. Наташа неуверенно остановилась у порога.

— Салют, детка, — прокричал в ухо некто. Чья-то цепкая рука обняла ее и подтолкнула в глубь помещения. Она заметила мушкетерскую бородку и иностранные буквы на майке гида-добровольца. По стойкому загару и дробному южному выговору Наташа узнала в нем аборигена. Он подвел ее к стойке, довольно высокой, чуть ли не под подбородок Наташе. Она водрузила на нее свою шляпу, а сама взобралась на высокий стул, причем ощутила себя курицей на насесте.

Привыкнув к темноте и к музыке, настырно забивающейся в уши, Наташа стала вникать в обстановку.

— Что будем пить? — спросил возникший бармен.

— Чай, — без раздумий сказала Наташа.

Бармен хмыкнул:

— Здесь вам не баня.

Он правильно оценил и помытые волосы, и слегка зарумянившееся лицо клиентки. И не смог не подчеркнуть, что с прозаичным заведением, из которого только что вышла Наташа, его очаг культуры не имеет ничего общего.

— Толик! — строго одернул его худощавый бородач, видимо, хозяин бара. Обратился к Наташе:

— Подожди. Пока водичкой разомнись.

И поставил перед ней тяжелый высокий бокал с темной жидкостью и соломинкой.

Наташа запротестовала, но Мушкетер махнул рукой:

— За счет заведения.

«Американский квасок», — определила Наташа с первого глотка. Пепси-колу и кока-колу она не очень любила из-за их сильной газированности. Боялась, что, выпив, будет икать, совсем не эстетично. Кроме того, сами названия «пепси», «кока» не вызывали у нее аппетита. Наташа помешала в стакане соломинкой, ожидая, когда газ покинет жидкость. Кубики льда зазвенели, задевая стенки стакана.

Наташа вообразила себя героиней романов Ирвина Шоу, частой посетительницей баров, многое познавшей в этой жизни женщиной. Бармен знает ее имя, пристрастия в вине и музыке. Он тайно влюблен в нее. Завидев с порога, кричит из-за стойки: «Хэлло!» и машет рукой. Потом ставит перед ней идеально прозрачный стакан: «Ваш дайкири, мэм!» Она неспешно потягивает коктейль.

«Все это забавно. Но где же мой ковбой?» К этому времени глаза ее привыкли к темноте. Танцующие пары переплелись и покачивались в медленно плывущей мелодии, как прибрежные водоросли. Оранжевые огни выхватывали из темноты то одно лицо, то другое. В дальнем углу этого совершенно глухого, без окон, помещения она обнаружила друзей Марка. Компания заседала в расширенном составе. По обе стороны от Вовы разместились два парня, похожие друг на друга, как близнецы. С одинаковыми спортивными стрижками, золотыми цепями на шеях. На черных майках у обоих значилось «БОСС». Кто кому босс — непонятно. Галя поглощена беседой с ними. Вова — полноценным обедом. У Анны вид отсутствующий. Она задумчиво курит ментоловую сигарету. А Марка нет. Но возле стола — два пустых стула. Вероятно, для них с Марком. Она уже спустила одну ногу на пол, чтобы подойти и занять полагающееся ей место, но тут обратила внимание на немигающий взгляд Милы. Проследив его направление, Наташа увидела того, кого искала. Высшую пробу серебра его волос не могут затмить ни сизая пелена табачного дыма, ни скачущие огни цветомузыки.

Они, оказывается, сидят за одной стойкой. На одной параллели. Их разделяют колонна, добрых пять метров и полдюжины любителей горячительных напитков. Он с блондинкой, ослепительной и величественной, как гора Джомолунгма. Ее образцово-показательная фигура причудливо опутана лазоревым парео. Про фигуру Саша выразился бы так: «Где надо выпукло, где не надо — впукло». Блондинка одаривала собеседника такой щедрой улыбкой, что можно было без труда рассмотреть изнанку ее щек.

«Так вот для кого второй стул!» — дошло до Наташи. Она резко отдернула ногу от пола, словно ожегшись о раскаленный лист железа.

Мила заметила Наташу, но никак не прореагировала на ее появление. Никак. Даже не потрудилась отвернуться или сделать вид, что они не знакомы. Наташа — пройденный этап. Сейчас в фокусе ее внимания блондинка у стойки бара.

А что он? Он и думать о ней забыл. А чего тут думать, когда перед тобой такое?

«Смена декораций и действующих лиц, — поняла Наташа. — Хорошо, что я не подошла к ним с расспросами о Марке, рассевшись по-свойски на чужом стуле». Она жадно хлебнула из стакана и закрыла глаза.

А когда открыла, ей вдруг показалось, что ее действительно занесло в какую-то неведомую страну. Все странно, непонятно. Вокруг незнакомые люди. Она — чужая для них. Иная. Они — представители разных рас. Они — happy nation. И у них разная жизнь. Для них — машины, несущиеся в ночи мимо неоновых витрин, мимо таких Наташ. Для них поют и танцуют звезды. Горные лыжи, круизы, дефиле… а у нее какие радости жизни? Мама из командировки вернулась? Яблони сорта «Рахат Лукум» в срок зацвели? Это их жизнь рахат-лукум. Дольче вита. Это их бармены знают в лицо и по именам. А она сидит одна на этом нелепом стуле, дует дармовой лимонад. И как святая Инесса наготу, прикрывает распущенными волосами затрапезный сарафан. Наташа взглянула на себя их глазами. Что за недоразумение? Откуда она взялась? Кто приглашал? Чего ей здесь надо? Выглядит как муха на фарфоре, волос в супе…

Несмотря на жару и духоту, Наташа озябла. Внутри кто-то передернул рычаги. Галактика Большой Любви дрогнула и замедлила вращение. Как карусель в детстве. Будто задумалась: а стоит ли крутиться дальше? Наташа испугалась. Надо спасать свой свет. Быстрее отсюда, на воздух! На свежий воздух!

Мила отвлекла Анну от ее мыслей и указала подбородком в сторону Марка. Он отрешенно цедит пиво. Иногда подносит стакан к глазам и смотрит на убывающую жидкость. Блондинка усердно очаровывает, развлекательно-завлекательно щебечет, часто касаясь его плеча. Он почему-то не старается быть любезным. Но ее, кажется, это нисколько не волнует. Главное — он здесь, настоящий, из плоти и крови. До него можно дотронуться.

Всего минут сорок назад их четверка (Марк с Милой, Вова с Галей) вошли в бар. К Марку тут же подскочила Эля, та самая блондинка, причем спровадила сопровождавших ее крепких молодцов. Ведь они с Марком из одного города, знакомы. И Марк даже припоминает, что она когда-то имела на него виды.

— Вот бы не подумала, где встретимся!

И полезла обниматься-целоваться. Марк терпеть не может этих дружеских поцелуев, когда надо прижиматься щеками и чмокать губами в воздух. Пропустив компаньонов вперед, Марк, не глядя на Элю, спросил:

— Слушай, у тебя нет полтинника? Я отдам. Дома, когда вернемся.

— Какие могут быть счеты между своими? — воскликнула Эля. Она обрадовалась оттого, что появился повод для встречи с этим кентавром. И, чем черт не шутит, может, удастся войти в одну воду дважды…

— Могут. Еще как могут.

Эля щелкнула пальцами, и один из ее спутников, ожидавших поодаль, выдал купюру нужного достоинства.

— Но, надеюсь, ты выпьешь со мной? В честь неожиданной встречи… — и грудным голосом добавила: — Приятно неожиданной.

— Само собой. Только мне нужно кое-что уладить.

Да, у Марка есть кое-какие дела. Во-первых, отдать деньги Володе. Отдал. Тот, сквозь гвалт и музыку, прокричал:

— Ой-е! Оттянемся! Я угощаю! — и, словно флажком на демонстрации, помахал зеленой бумажкой. — Хэй!

К нему, усердно перетирая жерновами ягодиц шов джинсов, уже поспешал толстый бармен.

Во-вторых, надо найти Наташу.

— Она ушла, — поспешно сообщила Мила, прекрасно видевшая, как Наташа и Анна отправились в душевую.

— Как ушла? Куда? Под дождем?

— Не сахарная, не растает. У нее шляпа вместо зонта, — ответила Мила.

Марк выскочил на балкон. С высоты второго этажа набережная просматривалась до самой базы. Вдоль всего побережья — пусто. Только рыбаки, не испугавшиеся ливня, сгорбились на пирсах с удилищами. С досады Марк стукнул кулаком по перилам. Потом перегнулся через них, пытаясь заглянуть на первый этаж павильона. Должно быть, она направилась в свой лагерь, потом промокла, вернулась и теперь стоит внизу и ждет, когда кончится дождь. Грохоча по металлическим ступенькам, Марк сбежал на первый этаж. Никого.

— Анна где? — обратился он к Миле, вернувшись в бар.

— В душевой, — ответила та.

Эля призывно махала ему и что-то кричала. Наверное, напоминала, что он должен исполнить обещание и выпить с ней. Он вернулся к стойке. Дышит тяжело, как лев после охоты. С мокрыми волосами и резко обозначившимися скулами он великолепен. Он похож на хоккеиста, удаленного на скамью штрафников. Или на боксера, проигравшего бой и втиснутого в угол ринга. «Ничего, утешу, ублажу», — подумала Эля и сделала знак бармену, чтобы он повторил заказ.

— Напрасно ты сказала, что она ушла, — наклонилась Анна к Миле.

К этому моменту Наташа действительно уже покинула бар.

Мила придвинулась к ней вплотную и прокричала в ухо:

— А надо было послать спинку ей потереть? За кого ты меня принимаешь?

— За ту, кто его любит.

Мила недоуменно уставилась на подругу. Та продолжала:

— Им было бы хорошо вместе.

— Ты наведи резкость и посмотри: ему и сейчас неплохо, — Мила кивнула в сторону Марка и его новой пассии. Потом закурила, зажав по-шоферски сигарету в углу рта.

Эля увлекала Марка в круг танцующих. Обвивала прелестными руками, льнула к нему. Анна не стала изображать японку. Наводить резкость, как сказала Мила. Она даже не повернула головы в указанном Милой направлении. Только медленно проговорил:

— Все равно он ее будет помнить. А не этих морских коров с их брачными играми.

— С чего ты взяла?

— Она — его несбыточная мечта.

— Какого черта? — Мила сердилась оттого, что никак не могла взять в толк, о чем говорит подруга — она уже изрядно выпила.

— У тебя есть несбыточная мечта? — спросила Анна.

— Есть. Хочу за него замуж.

Анна возвела глаза к потолку. «Это не мечта, а навязчивая идея», — подумала она, но продолжила:

— А почему она несбыточная?

— Потому что этого никогда не будет, — выдохнула Мила, с отвращением свернув голову недокуренной сигарете о дно пепельницы. Тупо уставилась в темноту.

— Вот и у него такой тоже никогда не будет.

Мила размышляла аж три затяжки. Потом воскликнула:

— Интересное кино! Одни сами к нему липнут, о других он будет мечтать. А мое место где? На запасном колесе?

Анна безнадежно махнула рукой: не поймет. Подруги смотрели в разные стороны. Сидящие почти плечом к плечу, они походили на символ государства — на двуглавого орла. Но орел получился какой-то аморальный: одна его голова курила, другая то и дело опрокидывала стакан.

Ослепительный свет залил мокрую веранду. Небо и море спорили друг с другом в синеве. Наташа спустилась по скользкой, блестящей гальке к воде. Как это часто бывает после дождя или шторма, с глубины выносило стайки медуз. И сейчас их шифоновые пелеринки качались в пенных волнах. Вдали мелькнула пара дельфиньих спин. Прибрежная гора, словно доисторическое животное, привалилась к самой воде. Наташе вдруг почудилось, что она одна на земле. Совершенно одна. Но ей не страшно и не одиноко. Она видит, как тени облаков скользят по поверхности моря. От берега до горизонта протянулась золотая дорожка. Наташа ступила в прибой. Расплавленное солнце плескалось у самых ее ног. Галактика Большой Любви принимала ее в свои объятья.

Content

Светлана Новокрещенова
Проигранное пари