Олег Селедцов

Се восходим во Иерусалим

Посвящается Оптинским новомученикам Василию, Трофиму и Ферапонту.

Фантастическая история

1

Сегодня он пришел один. Я говорю «сегодня», потому что это он меня так научил. Раньше я не знала. Он сказал мне, что сегодня — это когда я вижу его, вижу других ангелов, вижу небо — синее-синее, такое синее, что больно глядеть, вижу звезды — смешные такие, вижу, как надувается луна, важничает. Чего важничать-то? Пройдет еще несколько таких «сегодня», и от нее останется совсем маленький краешек, а потом и вовсе исчезнет, тоже, правда, ненадолго. Она вновь появится и вновь будет важничать. Но больше всего я люблю Солнце. Он сказал мне, что есть такие, которые не могут смотреть на Солнце — слепнут от яркого света. Глупышки! Как же можно жить рядом с Солнцем и не смотреть на Солнце. Я люблю Солнце! Каждый раз, когда наступает «сегодня», я первым делом бегу к Солнцу. Купаюсь в Его сиянии, ласкаюсь в Его тепле. Я люблю Солнце. Я люблю просто произносить Его имя. Солнце. Здравствуй, Солнце! Милое Солнце!

А еще я люблю, когда приходит он. Хотя «приходит» — это не совсем правильно. У него нет ног. Он не может ходить. У меня есть ноги. Я знаю. Он мне сказал. А у него нет. Но он все равно приходит. Почти каждый раз, когда наступает «сегодня». Он говорит, что есть еще «вчера». Но я не хочу об этом говорить. Боюсь. Очень боюсь. Вчера — это когда нет света, нет неба, нет цветов и нет Солнца. Если бы хоть цветы были — не было бы так страшно, ведь цветы — образ Солнца. Они добрые и сияющие. Но в наступающем «вчера» нет цветов. Нет ничего. Нет его. Нет меня. Он говорит, что есть такие, кто называет это сном.

К счастью, «вчера» длится недолго. Снова из темноты доносятся песни мудрых птиц, снова цветы очищают от мглистых пятен свои лучистые образа, сливаясь в один яркий, играющий красочным разноцветьем Образ Того, Кто вот-вот появится из-за белоснежных горных вершин, темно-зеленых кедровых верхушек и частокола кипарисовых свечей. Солнце! Здравствуй, Солнце! Милое Солнце. Я люблю Тебя, Солнце.

Однажды он сказал мне, что есть такие, кто считает звезды далекими солнцами. Глупышки! Если собрать все, все, все звезды вселенной воедино, они не смогут засверкать даже так, как сверкает одна только астра в моем саду. А тепло? А ласка? А любовь? Без Солнца не наступит «сегодня». А где бывают звезды, когда Солнце подходит к моему саду так близко, что заливает теплым золотом каждую точечку на спинке божьей коровки, каждую морщинку на стволе древнего дуба, каждую щелочку млеющей от золотого наслаждения земли? Их нет. Они прячутся. Наверное, боятся обжечься. Смешные. Если бы Солнце только захотело, то давно бы испепелило все звезды до единой. Но Солнце доброе. Оно никого не сожжет, даже старого дракона, живущего за синими небесами. Про дракона я знаю от него. Он часто рассказывает мне о нем. Дракон был когда-то птицей. Большой и красивой. Белоснежной. Летал у Самого Солнца, не боясь обжечь крылья. Ему завидовали даже цветы. Уж так завидовали, что считали его, глупые, равным Солнцу. А Солнце не обижалось, лишь чуть отодвигалось от парящей птицы, чтобы случайно не подпалить ей перья. Но восхищение цветов и звезд влекло птицу все выше и выше. К ярким лучам, к золотому престолу. И вот, при неосторожном взмахе крыла, вспыхнули перья факелом. Бросилась птица вниз, в струях воздуха сбивая жестокое пламя. Чем дальше от Солнца, тем слабее горел огонь и наконец погас вовсе. Вот только перья у гордой птицы закоптились, покрылись сажей, а дым от огня собрался в тучи. Так и летают эти тучи над землей, наводя ужас на цветы и деревья: а ну как прилетит черная птица с тлеющим пером и пожжет все живое на земле. Лишь звезды радуются тучам и птице. Их блеск в темноте ярче и красивей. Часть звезд гордая обиженная птица поглотила и теперь, когда сердится, изрыгает из ключа искры и дым — новые грозовые тучи. Тучи плывут к Солнцу, стараясь спрятать Его от земли. Глупые! Солнце не спрячешь. Солнце ярче любой тьмы. Ох и злится черная птица-дракон! Улетела далеко-далеко, за синь небес. Скрипит зубами, содрогая землю, думает, как бы навредить Солнцу.

Это мне все он рассказывает. Мой друг. Хороший, добрый. Я его люблю. Но Солнце люблю больше!

Здравствуй, Солнце! Милое Солнце. Я люблю называть Тебя по имени. Солнце. Я люблю!

Сегодня опять пришло «сегодня». И опять он пришел ко мне. Чаще всего он приходит один. Нам хорошо вдвоем. Мы работаем и играем. Я умею играть. Я ведь еще ребенок. Так он говорит. А я не знаю. Я никогда не видела себя со стороны. Вот цветы. Одуванчики. У них есть детки — парашютики. Есть детки у каланхоэ. Забавные такие, усатые. Сидят рядками на маминых листьях. Мама… Я никогда не видела свою маму. Но я знаю, что где-то она у меня есть. Не потому, что он мне сказал. Я сама знаю. Чувствую. Не здесь. Не в этом мире. В другом. В том, что скрывает «вчера». В том мире я знаю, что такое боль и страх. А здесь я этого не знаю. Здесь у меня есть друг. Есть Солнце. Здесь у меня нет только мамы. Но однажды, я верю в это, он приведет мне Маму. Обязательно приведет. Он ведь такой добрый.

2

А вот я вам расскажу о своем брате. Умора. Животики понадрываете. Над ним весь наш городок потешается. И поделом. Не мужик, а чудо в перьях. Нет, конечно, работать он умеет. Ничего не скажу. Лентяем никогда не числился. Еще в детстве, бывало, соберет нас мама поутру и каждому работу задаст: тому по воду сходить, тому дров натаскать, той коровку покормить. Всем дел хватало. Городок у нас маленький — почти деревня. И почти у всех есть свое хозяйство: коровки, курочки, поросятки. А нас у мамы шестеро было с Андрюхой вместе. Андрюха — это и есть мой брат, о котором я хочу рассказать. Он в семье самый старший. Ему и самая тяжелая работа доставалась — загон от навоза чистить. Так он свою работу сделает шутя, а потом младшим помогает. Мама видит, что мы со всем управились, довольная. Всем по конфетке даст. А Андрюха свою не съест, а сестренке младшей или мне отдаст. На нем и в школе все верхом ездили. Кто больше всех металлолома принес? Андрей Григорьев. Кто лучший тимуровец школы? Андрюха. Кто на субботниках больше всех деревьев посадил? Опять же наш Андрей. А кому за это за все грамоты и благодарности достаются? Да кому угодно: звеньевому, председателю совета отряда, заведующему культмассовым сектором, еще кому-то там. Только не Андрюхе. Другой бы возмутился разок, потребовал бы справедливости. А наш братец от счастья так и светится, что грамоту очередную унес домой его отрядный председатель. Ха! Я не помню, чтобы у него когда-либо были свои игрушки. У всех детей, естественно, есть свои игрушки. На то они и дети… Мишки там, зайки, мячики, кубики, куколки, солдатики, пистолетики, скакалки. Всё как положено. Всем нам мама тоже дарила игрушки. На день рождения, на Новый год. И Андрюхе, конечно же. Только он свои игрушки прямо в свой день рождения нам раздаривал. Мама только руками всплеснет:

— Андрюша! Это же твои подарки. У тебя сегодня праздник.

— Пусть, мама, — только это и скажет.

А сам смеется, счастливый, когда я у его медведя начинаю лапу отламывать. Правда, если все-таки отломаю, он перестает радоваться, уходит куда-нибудь и сидит печальный. И ведь не игрушку жалеет — медведя. Как он, косолапый, теперь жить будет без лапы-то? Это я много лет спустя понял. А тогда забавляло меня очень Андрюхино поведение. Я нарочно его вещи портил, чтобы поглядеть, как брат слезу пускает. «Так тебе, — думал, — жадине, и надо».

В старших классах он плотничать изловчился. Вообще, любая работа в его руках горела. Но мне почему-то кажется, что именно к дереву у него особенно тянулась душа. Уж какие фигурки он вырезал, уж каких медведей, да мужиков, да барышень нарядных, да зайчиков с дудками, да олешков диковинных. Особенно нравились мне олешки. Ух, и ветвистые были у них рожки! Работа тонкая. На этих фигурках состояние можно было бы сделать, если бы на продажу их пустить. Так ведь нет же. Нарежет зверушек всяких, поставит их на подоконник и разговаривает с ними. Ребята в его возрасте по танцам бегают, на дискотечки там всякие, девчонок щупают, о любви мечтают. А этот со зверушками разговаривает. Умора! Мы у него зверушек повыпрашиваем, а я и без спроса заберу, сколько мне надо. А он и не огорчается. Наоборот, счастлив, что игрушки его детям нравятся. Новые режет. В школе на уроках труда учитель им даст задание: табурет смастерить или там вешалку, а сам уйдет к военруку в шахматы резаться. Андрюха свое задание враз сделает. Да ладненько так, красиво, хоть на выставку. А к нему уже очередь одноклассников: и мне помоги, и мне подсоби, и мне… Он за всех и пыхтит рубанком да стамеской. На глаз. Какие там линейки! Уж такой у него талант. До миллиметра на глаз размеры угадывал. Так до конца урока и работал за всех, пока мальчишки в картишки да в «чух» играли. Придет после звонка учитель. Смотрит, у всех изделия готовы, а Андрюха с последней вешалкой возится. Всем пятерки в журнал, а Андрюхе — трояк, чтобы впредь не ленился. А братец мой и впрямь считает, что тройку заслуженно получил, впредь надо быть расторопнее.

Про отношения моего брата с девушками — разговор особый. Парень он видный. Высокий. Силушку имеет — дай Бог! Словом, девчатам он нравился. Чего, казалось бы, теряться? Ну, пользуйся своим счастьем. Вот они все у твоих ног. Погуляй с каждой, на ощупь попробуй, на вкус. Понравится какая — дальше гуляй, а не понравится — и кроме нашего городка есть жизнь на свете. Девчата сами ему в зазнобушки набивались, так и ходят под нашими окнами, песни поют, частушки выводят. А он и не слышит вроде. Знай себе, строгает чурочки да зверушек очередных вырезает. Идет, бывало, по улице, а навстречу девичья компания. Он скорей на другую сторону. Они, видя такое дело, смехом заливаются и тоже улицу переходят. Он краснеет весь, голову в плечи втягивает и, прижимаясь к заборам или стенам домов, пропускает девчат, словно боясь, что они его покусают. Девчонкам и смешно, и обидно. Однажды после школьной дискотеки шли они, разгоряченные музыкой и танцами, и вот так же встретили моего братца. Так же прижался он к стене дома, втянув голову и зажмурив глаза, и тут самая боевая деваха не выдержала:

— А ну, — кричит, — девча, приласкаем нашего монашека.

Завизжали девчата, бросились Андрюху тискать да в щеки лобызать, а самая боевая его за голову схватила да смачно так впилась своими губищами в его губы. Он не сопротивляется, только дрожит весь. Она чуть отстранилась и в лицо его глянула, в глаза. А глаза у Андрюхи синие-синие. Огромные. И вот видит она, что затянута эта синь чуть ли не смертной тоской. И слезы льются, как струи нашей речки Подкаменки. А самого Андрюху от рыданий так и трясет. Необъяснимо, но отчего-то испугалась тут деваха, отшатнулась, сама к стене того дома прижалась. Постояла так секунду да стремглав домой бежать бросилась. Да и другим девчонкам как-то не по себе стало. Все дискотечное веселье враз испарилось. Заспешили они по домам. Грустные, печальные. Молва об этом случае быстро облетела весь наш маленький городок. С тех пор девчата Андрюху не задирали, а парням городским его в пример ставили, точно идеал какой. Парням-то нормальным чего от девчат надо? А тут вот тебе — идеал. Невзлюбили парни Андрюху. А пуще всех те, кому он на трудах табуреты делал да через металлолом почетные грамоты выбивал. Так невзлюбили, что подкараулили однажды вечером после школы да хорошенько поколотили. Он парень-то сильный, любого мог в узелок завязать, а тут не сопротивлялся. Только руками голову прикрывал. Лупили его товарищи, лупили, выдохлись, разошлись по домам. А на следующий день приходит Андрей в класс и говорит обидчикам:

— Вы меня простите, ребята, но драться вы не умеете. Вон у меня и синяков почти нет на теле. Хотите, я вас научу боксу?

А он хорошо боксировал. Еще в пятом классе мама записала его на секцию. Бокс он не любил, но ослушаться маму не мог. Вот и занимался усердно уже пять лет. Правда, титулов никаких не имел. На соревнования его не брали. Сначала, конечно, делали на него хорошие ставки: удар неплохой, техника в норме. Перспективный. Но как дело доходило до соревнований, он то болел, то опаздывал на автобус. Так раза четыре подвел команду. Переживал страшно, но продолжал гнуть свою, так сказать, линию. Ведь на соревнованиях нужно бить людей, а он этого не мог сделать никогда. В конце концов тренер махнул на него рукой. Тренируется, занятия не пропускает, на тренировках не хулиганит, ну и ладно.

Есть у меня дружок, Веня Медведев. Ух, и мастак он рисовать голых девиц! И так, и эдак. Во всех ракурсах и во всей красе. Ну, я выпрошу у него несколько картинок и нарочно братцу своему в портфель подсуну. Можно только догадываться, как реагировал мой брат на появление в его портфеле подобных шедевров живописи. Комкал, едва взглянув, а потом, не глядя, рвал на мельчайшие кусочки где-нибудь в укромном месте, а клочки сжигал, да еще руки, наверняка, после этого мыть ходил. Нет, сам я этого не видел, но, зная своего братца, могу себе представить. Как бы то ни было, но после третьего раза, ну, как я подложил ему очередную порцию рисунков своего дружка, пришел Андрюха домой без портфеля. Мать, конечно, пытает, где, мол, портфель, а он молчит, словно воды в рот набрал, только вздыхает иногда тяжело. Мать кричит, иди, мол, и без портфеля не возвращайся! А он, представляете, безропотно так вышел из дома и зашагал прочь, не в школу вовсе, а так, куда глаза глядят. Где уж он ночевал, не знаю, а только к утру вся семья наша места себе не находила. Да и я, признаться, начал жалеть, что такую шутку с братом учинил. Сбегал до уроков в школу, принес оттуда Андрюхин портфель. Картинки, конечно, по дороге выбросил. А дома уже мой братец. Заявился. Лопух лопухом. На коленях стоит посреди хаты, у всех домашних прощения просит. По щекам слезы струятся толстенные, я отродясь таких не видал. Глаза тоской застеклены, а все равно, зараза, синие-синие. Ну, все, конечно, его простили, и я тоже, хотя не сразу. Подаю ему портфель. Вот, мол, ты весь дом на валерьянку посадил, а я твои протфельчики таскаю, всё ради тебя. А он лишь увидел, что я ему принес, отшатнулся, затрясся весь и повалился на бок. Дергается, трясется, пена на губах. С трудом уложили его в кровать. Доктора вызвали. Сестренка сбегала. А что? Я-то за портфелем бегал. Доктор осмотрел, сказал, что это от сильного нервного перенапряжения, что должен Андрюха дней десять в постельке полежать, а потом обязательно в район съездить, тамошним докторам показаться. Если сейчас не пролечиться, все это может обернуться эпилепсией. Так что в школу мой братец целую неделю не ходил. Везет же дурням! Ха, а самое смешное, что портфель свой Андрюха больше в руки не брал. Ходил в школу с тряпичной сумкой, как первоклашка. Портфель его мне достался. Не пропадать же хорошей вещи. Вот так учился мой братец. Так и школу закончил. Так и в армию ушел. Без торжеств, без пышных проводов. Да и кто бы пришел его провожать? Друзей у него не было. Девушки тоже. Да и в то, что такого лопуха могут в армию забрать, мало кто в нашем городке верил. Но забрали все-таки. На Дальний Восток. Письма из армии присылал редко. Всё одно и то же. Служба нормальная. Командиры хорошие. Кормят хорошо. Происшествий нет. И напутствия нам, маленьким: не ссорьтесь, берегите маму, учитесь хорошо. Всё. Все письма словно списаны под копирку. Можно было и не читать. Получаешь письмо — значит, брат жив-здоров, а что он пишет, мы уже наизусть знаем. Лишь мама конверт вскроет и от начала до конца письмо перечтет, а потом еще раз. Глядишь, а у нее слезинки на глазах. Вздыхает, платком глаза вытирает.

— Ой, чую, — говорит, — что неладное с моим мальчиком что-то.

Я письмо из ее рук выхвачу — может, что новое. Нет, всё то же самое: командиры хорошие, кормят хорошо, берегите маму, учитесь хорошо. Даже почерк тот же. Где уж там наша мама нашла что-то неладное с ее мальчиком? Умора!

А потом мы узнали, как доблестно защищал Родину наш солдат. Из армии вернулся его сослуживец. Земляк. Он на полгода раньше призывался и, стало быть, раньше домой пришел. Вот он-то и рассказал нам про доблестного нашего защитничка, про его армейские подвиги. Оказывается, над ним потешалась вся воинская часть. Ну, солдатики часто друг над другом подшучивают. Это в порядке вещей. На это никто не обижается. Сегодня тебя, так сказать, подкололи, завтра ты кого-нибудь. Так служить веселее. Нашего Андрюху подкалывали все, даже духи-салажата. Он же все шуточки переносил смиренно, будто так и надо. Сам же никого ни-ни. Ведь люди могут обидеться! Картошку по ночам чистить — Андрюха, туалет драить — мой братец, в наряд лишний раз сходить — кто, как вы думаете? Дошло до того, что он на «губу» угодил. Не за собственный проступок, а вместо товарища. Товарищу отпуск намечался, и тут он «залетел»: напился и в пьяном виде залез на флагшток на плацу и горланил Гимн Советского Союза. Позор! Скандал. Стали разбираться. Прибыл командир части — старый вояка, полковник. Суровый и беспощадный. Построил часть на плацу и вызывает виновника из строя. Тот стоит, не выходит. Протрезвел, испугался. Понимает, что ни отпуска ему теперь не видать, и вообще ничего, кроме гауптвахты, не видать. Стоит бедолага, в землю врос. Полковник последний раз спрашивает, если, мол, не выйдет виновный, он сгноит всех: учения, строевой смотр, кросс и всё в противогазах и химических костюмах. Смерть! Стоит в строю и наш Андрюха. Ему это наказание не очень-то и страшно, он и так каждый день, как папа Карло, за всех пашет, чего ему противогазов-то бояться? И тут чувствует он, как кто-то слегка толкает его в спину. Незаметно оборачивается и видит страдающий взгляд, полный мокряди, того самого «залетчика», сослуживца. Выручай, мол. И Андрюха, не задумываясь более ни секунды, вышел из строя. Полковник дальше разбираться не стал. Братца моего тут же арестовали, а всем остальным для профилактики назначили строевые занятия часа на три. Вот так. А «залетчик» в отпуск съездил, всё, как положено. Чин чинарем. Это, кстати, и был тот самый земляк, что всю эту историю нам рассказал.

Или вот еще случай. Старослужащие устраивали духам по ночам «велосипед». Ну, известная шутка: между пальцев ног вставляются спящему солдатику спички и поджигаются. Весело. Так Андрюха, увидев такое дело, взмолился. Что же вы, братцы, делаете? Им же больно. Они же дети совсем. А сам он уже почти дедом был. Его товарищи-одногодки стоят, посмеиваются. А у нас, говорят, план такой, из Москвы пришел. Сегодня, говорят, мы должны пять велосипедистов подготовить для олимпийской сборной. Ну, если ты, конечно, так хочешь, можешь один их всех заменить. Давай, мол, не робей. И что вы думаете? Взял Андрюха спички, воткнул себе между пальцами на обеих ногах по две штуки и поджег. Сослуживцы стоят, посмеиваются. Интересно ведь — человек сам «велосипедом» быть вызвался. А уже и паленым запахло. Огонь по самым пальцам пляшет. Да только Андрюха ногами-то не брыкает. Терпит. Глаза свои синие выпучил от боли и терпит. Остолбенели сослуживцы. Понимают, что боль их товарищ испытывает дикую. И тут один из них не выдержал, схватил простыню и затушил горящие ноги моего братца. Ожоги были сильнейшие. Волдыри такие, что ступать больно. Но в санчасть Андрюха не пошел. Благо у одного из солдатиков мед был. Так братец мой смажет сгоревшие пальцы медом, портянкой обмотает и в сапоги ноги экипирует. Терпит боль. Не хромает. Тот самый солдат, что огонь затушил, спрашивает его:

— Чего же ты не кричал? Ведь боль же адская была.

— Если бы закричал, салажат разбудил бы. А они и так, бедолаги, не высыпаются.

Представляете? Умора. Не солдат, а сплошной «Аншлаг» вместе с Региной Дубовицкой. В конце концов его одногодки от него отвернулись. Все. Они — деды, всю часть под каблуком сапога держать должны, а он своим салабонским поведением их авторитет подрывает. Словом, написали они коллективный рапорт с просьбой перевести рядового Андрея Григорьева в другую часть. Ну, как вы сами понимаете, такие рапорты в армии начальством не рассматриваются. Мало ли чего бойцы требовать будут. Коллективный рапорт — все равно, что бунт на корабле. А бунтарям одна дорога: мешок на голову и за борт. Но, представьте себе, этот рапорт командир части рассмотрел. Очевидно, и сам наслышан был о подвигах братца моего. Перевели его в медсанчасть за больными ухаживать. Так и здесь без юмора не обошлось. Выздоравливающим уколы колоть надо. В… Сами понимаете, мягкие места. А он на них, на места эти, смотреть не может. Он и в бане-то только себе под ноги всегда и глядит. Пару раз чуть не обварился из-за этого. Натыкался на шайки с кипятком своих сослуживцев. Так мало того, что ему на голые части обычно скрытого тела теперь смотреть приходилось, так ведь укол — это еще и больно. А больно сделать человеку он ну никак не мог. Пришел тогда Андрюха к начальнику санчасти, упал перед ним на колени и зарыдал. Увольте, мол, от такой каторги. Всю жизнь, мол, за вас буду Богу молиться. Начальник санчасти даже оробел: здоровенный солдат, и тут такая истерика. А братец мой между тем на бок завалился и затрясся весь, задергался, как когда-то в детстве. Ну, прибежали санитары, сделали укол бедолаге, уложили в отдельную палату. Словом, через неделю служил мой брат на скотном дворе, за поросятками ухаживал. Да так, что и после увольнения в запас от него еще с месяц свиным духом несло.

Ну, вернулся он домой. А городок наш, я еще раз подчеркну, маленький. Все друг друга знают, и молва об армейских подвигах моего братца облетела каждый дом, постучалась в каждое окошко, обрастая все новыми и новыми красочными подробностями, гораздо быстрее, чем сам Андрюха ступил на родную землю. А родная земля встречает своего доблестного защитничка не очень-то приветливо. Старики от него отворачиваются, старушки в спину плюют — опозорил родной город. Девушки, что раньше за счастье считали поймать лишь один взгляд его невероятных синих глаз, теперь презрительно смеются над ним, парни рук не подают — брезгуют. Мальчишки малые камни в него кидают, а девчушки-дошколятки, завидя его, по домам хоронятся. А он, лопух, представляете, и рад всему этому. Каждому плевку, каждой насмешке, каждому камню в затылок. Юродивый, чего вы хотите! Ходит по городку, улыбается, кланяется всем. И знаете, как-то уж быстро волна ненависти и презрения к моему братцу схлынула. То ли пожалели его люди, то ли новое развлечение для обывателей нашлось, а может, и по какой другой причине.

Андрюха быстро на работу устроился. В пригородный леспромхоз. Сосны валить. Недели после армии не отгулял. На работу навалился голодным волком. Силушки-то у него не занимать. В день полторы-две нормы делал. Подельнички на него ворчать начали. Еще бы! Начальство Андрюхой не нахвалится. Всяким лодырям да тунеядцам Григорьева в пример ставят, требуют подтянуть свои результаты под производительность бывшего солдата. Шибко осерчали на братца моего работяги. Хотели даже прибить малость. Но не прибили. Тут зарплата подошла, и оказалось, что Андрюха любит в долг давать и обратно денег не требует. Скоро у братца моего в кармане ни копеечки не осталось. И так каждый месяц. Хорошо еще, что кормили их в леспромхозовской столовке в счет зарплаты, а то совсем с голодухи помер бы брат мой. Вот только семье нашей по первости от Андрюхиной работы ничего не перепадало. Ну, я и решил каждый месяц в день выдачи жалования ходить в кассу леспромхоза и забирать половину суммы, заработанной братом, для мамы и нас, младших. Семья-то большая. Без отца. Жить-то надо.

Однажды в такой мой приход решил я братца попроведать. Зашел в его комнату в бараке леспромхозовском. Никого нет. Сел на его койку, сижу, дожидаюсь. Вдруг смотрю, в окошко лезет здоровеннейший детина и сразу к шкафчику Андрюхиному. И давай по карманам пиджачка прогуливаться. Вытащил деньги, сунул себе за пазуху и через окно опять-таки испарился. И я глазом моргнуть не успел. Тут и братец вернулся. Я ему всю эту историю пересказал, а он смеется, а потом вдруг таким серьезным стал, глянул мне не в лицо — прямо в сердце своими синими-синими глазищами и тихо так говорит:

— Знать, этому человеку деньги и нужней были. Бог ему судья.

У меня от этих слов все так внутри и перевернулось. Словно бы это я сам деньги у братца вынул. Засобирался я тут спешно, распрощался и домой. В спешке даже письмецо братцу от матери передать забыл. И, удивительное дело, каждый раз, когда с ним встречался после того случая, даже если в лицо ему не смотрел, а ведь почти никогда и не смотрел, казалось мне, нет, не казалось, знал наверняка, что глядят на меня в упор, пронзая насквозь, доходя до самых затаенных глубинок того, что церковники называют душой, его синие-синие, громадные, строгие и добрые одновременно глазищи. И страшно мне было встречаться с ним, и почему-то необходимо. Шел и шел к нему, как кролик к удаву. Вот ведь штукенция какая.

А между тем по городу поползли слухи, легенды, украшаясь невероятными подробностями, что брат мой колдун, или пророк, или провидец. Старушки да девки молодые, незамужние, стали к нему за советом бегать. А он лишь смеется, отшучивается: «Ну, чего вы там себе напридумывали? Никакой я не провидец». А те наседают, мол провидец или нет, это Бог разберется, а ты дай совет, как в той или иной ситуации быть-то. Он первое, что на ум пришло, ляпнет, по-доброму, без умысла, вроде дружеской шуточки, и уходит от назойливых посетительниц, прячется. Шуточка шуточкой, а ведь все, что он скажет, все исполнялось. И повалил к нему народ валом. Андрюха от этого запечалился, тяжко ему бремя славы показалось. Словом, пришли как-то до зари к общежитию леспромхоза очередные посетители, а Андрюхи там нет. Народ собирается, волнуется. Нет пророка и всё тут. Одна старушенция сдуру выдала, что это начальство леспромхозовское братца моего в ссылку определило. Народ забурлил, чуть правление не сожгли, директора едва не растерзали. Пришлось прибегнуть к помощи милиции. Стали разбираться. Никто, как оказалось, никуда Андрюху не переводил, не ссылал, а только на работу он не вышел, да и ночью в бараке своем вовсе не ночевал. Исчез и всё. Документы даже не забрал. Трудовая книжка в леспромхозе осталась. Чудеса да и только. День прошел — нет Андрюхи. Два прошло, три. Неделя. Месяц. Пропал мой брат. Исчез, как испарился. А уж по городу слух гуляет, что братец-то мой на самом деле не человек был, а инопланетянин, что потому и странным для людей казался. Что был он заслан на землю специально, чтобы человечество изучить, готово ли, дескать, оно к настоящему контакту с высшими космическими расами. Что вот теперь, в ночь памятного исчезновения, прилетела за ним космическая тарелочка и вознесла его во вселенские глубины. Нашлись даже очевидцы, которые своими собственными глазами видели эту тарелочку. Признаться, даже я начинал верить, что Андрюха наш — существо инопланетное. Почти год о брате моем не было никаких известий. А к Успению мама получила письмо от подруги из областного центра. Подруга набожная была, часто по монастырям путешествовала, и вот пишет она, что в одном из северных монастырей встретила послушника, шибко на Андрея похожего. И тот вроде бы узнал ее, но не подошел, не заговорил, а сама она подойти к нему отчего-то постеснялась. Но точно уверена, что послушник этот — именно Андрей. Вот только сияющий весь какой-то. Необычный. Мама от этого письма прямо расцвела вся. За последний год она постарела шибко, как-то почернела даже. Все плакала ночами о сыночке своем. В сказки про инопланетян и колдунов не верила и сердилась на нас, когда мы случайно об этом заговаривали. И вот, получив это письмо, засобиралась мама в этот самый монастырь. Дорога туда непростая, да и денег требует немалых. Но деньги как-то сразу нашлись. Даже больше, чем надо. Стали к нам приходить люди. Знакомые и малознакомые. Якобы наш Андрюха им когда-то занимал, а отдать они не успели. Однажды пришел такой громила, что едва в дверном проеме уместился. Я думаю, что где-то его уже видел. И вспомнил: ну, точно, это же тот самый, что когда-то у Андрюхи в карманах прогуливался. Ах, ты, думаю, дела какие творятся. Громила в глаза не смотрит, переминается с ноги на ногу. Матери моей бумажки в руки сует. Вот, мол, прими, мамаша, так надо. Аж взмок весь, пока деньги отдавал. Зато вышел на свет Божий радостный, как младенец. Дела! Собрали мы маму в дорогу, старшая дочь с ней поехала, мало ли что, путь-то неблизкий. Через две недели получаем письмо из того самого монастыря. Так и есть. Послушник этот братцем моим оказался. Сестра пишет, что таким счастливым никогда в жизни его не видела. Что в монастыре этом он каждый камешек целовать готов, что ходит радостный и часто плачет от счастья. Что глаза его по-прежнему синей синего, но только мокры без просыху то ли от слез, то ли от недосыпания. Что маме в монастыре тоже очень понравилось и она решила там остаться на время, а сама сестра приедет скоро и все в подробностях нам расскажет. Вот, собственно, и вся история про братца моего. Инопланетянина и монаха. Только вот ведь какая штука, не поверите, я ведь его не любил никогда, и вот теперь, в последнее время, до смертной тоски не хватает мне его глаз. Строгих и добрых, глядящих в самое сердце. И таких синих-синих.

3

Итак, сегодня он пришел один. Признаться, я этому рада. Я люблю гостей. Очень люблю! Да и как можно ИХ не любить? Ведь они посланники Солнца. Но сегодня лучше бы без гостей. Сегодня у нас очень много работы. Прежде всего цветы. Мы идем широкой дорогой сквозь царство кленов, платанов и тополей, выходим к быстрой и бурлящей речушке, воды которой то разливаются в дремотном покое, то срываются неожиданно в каскад веселых водопадов, то, разбиваясь о гранитные глыбы, пенятся и играют радужными смешинками в сотнях и тысячах мелких брызг, то сужаются, закручиваясь в косичку, и текут тонким шнурочком по тощему каменному ложу, выжидая удобной минуты, чтобы вновь разлиться привольным морем для отдыха и дремы. Мы проходим по мостику, перекинувшемуся дугой над десятками дуг маленьких радуг. Сразу за мостиком есть грот. Мы любим здесь посидеть, послушать смех и ворчание водных потоков, расцвеченных ярчайшим, радужным, полнокрасочным чудом. Эти радуги настолько безупречны, что нам никогда не приходится их подкрашивать. Не то в горах. Иногда из-за утреннего тумана краски семицветных воздушных ворот, раскинувшихся от утеса к утесу, тускнеют, блекнут, приходится много возиться. Еще больше работы достается нам после редких полетов древней птицы-дракона. Тогда полоски на радугах чернеют и все небо покрывается черными пятнами туч, в которых, как кажется глупым звездам, они выглядят ярче и красивей. К счастью, древняя птица-дракон выползает на небо не часто. Он говорит, что птица боится Солнца и ненавидит Его. Несчастная! Как можно не любить Солнца?! Милого Солнца! Здравствуй, Солнце!

Сегодня мы не сидим в нашем гроте — слишком много работы. Наш путь вверх по крутым ступенькам. Я так и не научилась их считать. Каждый раз получается новое число. То большее, то меньшее. Я сказала ему об этом. Он смеется, звонко, как луговой колокольчик, и говорит, что и сам ни разу толком не сумел их сосчитать. И все-таки ступенек около трехсот, а может, и больше. Справа и слева высоко к небу вознесли стройные стволы дурманящие хвойным ароматом сосны. Они никогда не нуждаются в нашей помощи, как и кипарисы на морском берегу. Их цвет всегда зеленый. И все, что им нужно — это Солнечные лучи. Солнце дает им жизнь, Солнце дает им рост, Солнце дает им потомство. Они неприхотливы, они вечно стоят, стройными кронами к небу, молчаливо, но от всего сердца славя Солнце. Ах, Солнце! Милое Солнце! Любимое Солнце! Это не только мои слова, это и их слова. Слова всех, кому выпало счастье жить возле Солнца. Так и будут стоять эти сосны сотни лет, но, все так же стоя, славя живительную благодать золотых лучей, не умрут, предав свои чистые души свету Солнечного правосудия. А как умру я? Об этом не знает даже он. А он знает почти все. Он знает даже то, что происходит там… во вчера. Но об этом я с ним говорить не хочу. Мне страшно. Ведь там, в этом «вчера», так темно, туда почти не проникают Солнечные лучи. Может, это и есть смерть? Хочется плакать. Это, наверное, потому, что мы зашли в самую чащобу соснового бора. Здесь темно, здесь невольно на щеки сползают слезинки, такие же, как текущие по стволам вековых сосен. Бедные-бедные сосны. Зачем выросли они так густо, закрывая Солнечный свет для травинок и цветочков, для жуков и божьих коровок? За это сердится на них Солнце и не одаривает живительным золотом древние стволы. Только кроны купаются в золоте. Стволы же плачут безутешно, вымаливая прощение за свое неразумное рождение. Вот и я плачу. Почему — не знаю сама. Он утешает меня. Однако надо идти дальше. Он мне сказал, что там, во «вчера», я совсем еще не умею ходить. Странно, правда?

Скоро, скоро, еще несколько ступенек, и будем мы на вершине сосновой горы. А там!.. Каждый раз, поднимаясь сюда, я не могу сдержаться от восторга. Я прыгаю и хлопаю в ладоши как маленькая. Он говорит, что я и так маленькая, но я не верю. Маленькие цветы, маленькие божьи коровки, маленькие птицы. Но птицы, жуки и цветы не умеют прыгать и хлопать в ладоши при виде залитого Солнцем горного хребта, окружающего кольцом сосновую горку, на вершине которой стоим восхищенные мы. Вернее, он стоит, а я прыгаю. Так бы и осталась здесь на весь день, но у нас очень много работы. Надо идти дальше. По веселым красного цвета тропинкам идем в горы. Тропинок много. Они то разбегаются, то петляют по альпийским склонам, то вновь бросаются друг к другу в объятья. Иногда они открывают на обрывах чудные картинки мира, оставшегося внизу. Там буйство красок и огней. Там много синего, зеленого, фиолетового, красного. А выше, в горах преобладают золото и голубое. Наконец тропинки, соединившись в одну широкую красную дорогу, приводят нас в дивную долину. Здесь царство роз. Их тысячи. Красные, белые, оранжевые, розовые, чайные, синие, пестрые, с крапинами. Огромные и совсем крошечные. Аромат здесь такой, что кружится голова, и я всегда шатаюсь в первые минуты свидания с розовой долиной. Но он всегда рядом. Всегда поддерживает меня. Я знаю, что головокружение скоро пройдет, пройдет и восторг от встречи с розами. Нужно работать. Золотыми горячими ножничками мы должны ровнять лепестки, подстригать отросшие шипы. Затем в бирюзовых лейках нужно наносить воды и напоить каждый цветок. Каждый! А их здесь тысячи и тысячи. Если бы не он, я бы одна никогда не справилась. И конечно же, здесь наверху очень явственно чувствуется помощь Солнца. Без этой помощи у меня не хватило бы сил справиться с такой трудной работой. А ведь розы — это не всё. Подрезав, подровняв и напоив, мы должны продолжать наш путь. Выше и выше. В горы. Так высоко, что захватывает дух и щемит сердце. Здесь, на скалистых утесах, на каменных террасах нам предстоит подкрашивать небо, помогать бабочкам покидать свои куколки и, наконец, учить птиц песням. Это самое трудное. Почему-то птицы считают, что раз они птицы, то они уже умеют петь. Это заблуждение. Их щебетание лишено красоты, в нем не видно гармонии. Нам нужно научить их этому, научить петь о Солнце. Ведь разве может песня называться песней, если в ней нет Солнца? И вот урок начинается.

Он расправляет свое ослепительно-белое крыло, которое в лучах Солнца начинает вдруг играть всеми оттенками известных вселенной цветов. От вида этой цветоигры я часто падала на траву, ибо тело мое не могло вместить таинственной красоты его крыла. А он всегда говорит, что крылья таких, как он, могут лишь на несколько мгновений показать одну миллионную часть истинной красоты, красоты, которую являет собой Солнце. Итак, он расправляет свое белоснежное крыло, и на миг затихают все звуки на свете. Все, даже те, что доносятся из «вчера». Но это безмолвие длится только миг. И вот, нарастая с каждым мгновением вечности, с востока приходит песня. И тогда горы, и тогда реки, и тогда лес и цветы, и тогда птицы, и тогда я — глупая, все мы слышим тайну вселенной: прибой океанов, шум неведомых крыльев, победный клич ветра, шепот утренних галактик, плеск росинок на зыбких лепестках, музыку усиков божьей коровки, влюбленную песню давно умершего стихотворца. Все это и многое, многое другое сливается вдруг в одну тихую протяжную мелодию, которую можно не только слышать, но и видеть и трогать рукой. Ведь эта мелодия — свет и тепло Солнца. Мне делается так хорошо и радостно, что я засыпаю счастливая, заливая траву вокруг себя сотнями теплых слезинок, в каждой из которых сверкает искорка Солнечного золота. Он берет меня, уснувшую, на руки и уносит вниз, в мой тихий дом. Он мог бы и в горы перенести меня по воздуху. Это для него пустяк, но он говорит, что для того, чтобы увидеть истину, потрогать красоту, нужно хоть чуть-чуть, хоть малость потрудиться, а главное — пройти свой путь самому.

И вот я сплю на его руках. Мне очень хорошо. Меня вовсе не пугает грядущее «вчера». Это потом я буду бояться. Но пока мне очень хорошо и спокойно. Спокойных снов. Спокойных снов, Солнце! Если тебе только снятся сны. Доброе Солнце. Милое Солнце…

А иногда он приходит не один. Иногда он приводит гостей. Они все очень добрые, от их голов исходят лучи, так, что почти невозможно увидеть их лица. С ними всегда спокойно. Я люблю, когда он приводит гостей. Это бывает всегда, когда во «вчера» мне случается особенно больно. А однажды, когда боль была так нестерпима, что я кричала громче горного урагана, он привел ко мне Женщину. Я даже не увидела Ее, а только почувствовала Ее приближение. Но за это короткое приближение я готова вечно терпеть «вчерашнюю» боль. И во «вчера» тоже есть женщины. Я не вижу их, но знаю, что они есть. Они все черные. Их лица мрачны. Они шепчут бессмысленные слова, и тело каждой из них змеиной петлей намертво сжимает смерть.

4

К нам в монастырь приезжала моя мама с сестрой Надей. Пожили у меня. Причастились. Первый раз в жизни. Но не все спокойно у меня на душе. Слезы, упреки, уговоры ехать домой. Тесно мне отовсюду. Мама, мамочка, пойми мое сердце. Господи, душу мою смятенную и изнемогающую укрепи! Отцы, старцы святые, помолитесь за меня! Матерь Божия, утешь скорбный дух мой. Да будет на все святая воля твоя, Боже мой. Боже мой…

5

Стою я сегодня за прилавком, обычный день, обычная торговля. Подходит тут пузан такой нерусский. Ну, из этих, лиц кавказской национальности. Спросил что-то. Шампунь ему нужен был или гель для душа. Что-то в этом роде. Я было кинулась ему товар показывать, как вдруг со спины мне в тело словно бы чья-то рука залезла и всей пятерней за сердце схватила. Нет, у меня со здоровьем все в порядке. Кардиологических заболеваний никогда не было. Да и тут не болезнь, а другое что-то. Тоска смертная. Словно погибель моя мне предупреждение сделала, мол, будь осторожна, что-то должно произойти. Со мной? А может, с дочкой? Я, признаться, сразу же о дочке подумала. Тут уж не до торговли. Стала сворачиваться. От хозяина, конечно, нагоняй будет. А что делать? А если и правда что-то с дочкой? Она у меня в интернате живет. Для детей-инвалидов. Я ее только на выходные домой забираю. Иначе нельзя. За ней присмотр нужен. Постоянный. А мне ведь работать надо. Помощи-то ждать не от кого. Пенсию государство на дочку выделяет, конечно, но что там той пенсии… А ребенку витамины нужны, фрукты. Это ведь она сейчас у меня во втором, нет, в третьем классе училась бы. Смотрю на нее порой. Ведь красивая. Парням нравилась бы. Замуж бы хорошо могла выйти. Студенткой бы стала. Я все сделала бы, чтобы в самый лучший вуз ее определить. Внуков бы нянчила. И муж бы мой от нас не ушел. Он ведь только из-за ее инвалидности. Не мог это видеть, не мог с этим жить. Когда Надюша родилась, мы еще ни о чем не подозревали. С виду нормальный ребенок. Вес, рост. Всё, как положено. Кричит, как все младенчики, есть просит. Но время идет, а она не узнаёт меня, на игрушечки там, погремушечки не реагирует. Врач перед выпиской ее осмотрел, хмурился. А потом диагноз подтвердился: глухо-немо-слепая. Ой, батюшки святы, Матушка Заступница Богородица, наревелась я, напечалилась, а потом думаю, ну, что же, пусть инвалид, но это мой ребенок. Буду девочку мою любить, может, любовь-то материнская сделает чудо, излечит Надюшу. Мы и имя ей такое дали — Надежда, мол, ставьте себе диагнозы, какие хотите, а ребенок наш все равно выздоровеет. Муж мой два года вкалывал на двух работах. Придет, бывало, поздно и сразу к кроватке. Ласкает, целует Надюшу, а она никак не реагирует. Он заплачет и на кухню курить идет. Выпивать стал. А однажды сказал мне, что еще немного и руки на себя наложит. Ему Надюша — словно приговор за беспечную юность, за пьянство и разврат. Уж не знаю, о каком пьянстве и разврате речь шла, мы когда познакомились, он и не пил почти, но только извелся муж сильно. Поседел за эти два года. В двадцать семь поседел. Однажды так и не пришел с работы. Позвонил только, сказал: «Я не могу так больше. Прости». Видела его потом пару раз. Да чего там, специально бегала поглядеть. Статный такой. Седая голова только солидности прибавила. Жена у него видная, интеллигентная. Мальчишка ухоженный. Витей зовут. Победителем, значит. Три годика ему уже. На велосипеде трехколесном разъезжает. Радостный. Губками шум мотора изображает: «Ду-ду-ду-ду».

Ой ты, Боже мой. Опять плачу. Простите. Я редко плачу. Нельзя. А вдруг дочь услышит? Не ушами, душой. Я ведь слышу ее. Не верите? Она в интернате, а я слышу, как она зовет меня иногда по ночам: «Мамочка… мама…» Я знаю ее голос. Клянусь вам. Не тот детский крик в родильном доме, не мычание, когда ударится о кроватку. А человеческий, живой голос. Он у нее — как журчание родничка, как звон маленьких колокольчиков, как песня хрусталя и стеклянной палочки. Чистый-чистый. Я с ней разговариваю по ночам, а она будто слышит меня. Ворочаться перестает. Лежит тихо. И даже улыбается. Вот честное слово, улыбается. Я доктору говорила. Он головой качает скептически. Случай, говорит, у вас безнадежный. Как же это безнадежный? Без надежды, что ли? Так ведь она-то и есть Надежда. Как можно этого не понимать? А еще профессор, уважаемый человек. Безнадежный случай. Ха-ха. Сам он — безнадежный случай.

Об одном жалею — что приходится отправлять Надюшу в интернат. А как иначе-то? Там врачи, присмотр. За моей дочкой особо приглядывают. Попробовали бы не приглядывать. Я почти каждый день забегаю проведать, слежу: ухоженная ли дочь, не мокрая ли. Заодно и других деток попроведаю. Им, сердечным, еще хуже. Таких инвалидов, как моя дочка, в отделении больше нет. Ну, чтобы сразу и немые, и глухие, и слепые. Но очень много детей брошенных. Кому нужны инвалиды? А я свою не брошу. Моя! Моя Надежда. Мне без Надежды и жить незачем. Без Надежды и человек — не человек, а робот. Я ведь через Наденьку-то в церковь ходить стала, молиться учусь. Батюшка посоветовал покрестить дочурку. А я, дура, не догадалась раньше. Если бы дите нормальным родилось, небось сразу покрестила бы. Всё как у людей. А здесь не всё как у людей. Здесь ребенок-инвалид, не такой, как все. А батюшка мне сказал: «Глупости это всё, сестра, дочь твоя — человек, стало быть, образ Божий. А кто знает этот образ? Тайна это великая. Да, может, твоя дочка специально Богом избрана. Может, ей за страдания такие и награда будет побольше нашей с тобой. Не лишай дочь благодати. Покрести. И чем скорее, тем лучше».

Покрестила. Она вообще у меня купаться не любит. Воды боится. Когда ее в ванну сажают, она волнуется, мычит. А в церкви вела себя тихо, умиротворенно как-то. Я даже заплакала от умиления. А тот профессор говорит: «Безнадежный случай». И зачем таких в профессора берут?

Недели две тому назад это было. Эх, отец, отец. Конечно, мальчонка у него хорошенький. На папу похож. Живчик такой. Педальки на велосипеде так умильно крутит. А моя девочка ходить учится. Ей уже девять лет. А она ходить учится. Несколько шагов уже может пройти. Шатается, бедняжка, но идет. Вцепится мне в руку своей ручонкой и идет! Если бы вы знали, какое это счастье! Как жаль, что отец этого испытать не может. Такое счастье. Она шажок сделает, а у меня в сердце словно сотня ангелов в золотые трубы трубит. А ведь еще год назад она и сидеть-то толком не умела. Всё на бок заваливалась. Дочурка моя. Вот вам и безнадежный случай.

И вот сегодня почувствовало мое сердце неладное. Что-то с моей девочкой. А может, напридумывала себе? Может, это кавказец на меня повлиял? Я, признаться, боюсь их, кавказцев этих. Может быть, и хорошие они люди, а я вот боюсь. Словно когда-нибудь пересекутся наши дорожки не на рынке, а где-то там, где страшно, где ломаются ноги и разрываются сердца от ужаса и отчаяния. Господи! Пусть мне будет плохо, только храни мою девочку!

Побегу в интернат, а по дороге в церковь. Свечку поставлю. Ведь у моей Наденьки теперь есть свой ангел-хранитель. Ах, как она улыбается во сне…

6

Вчера архиепископ Агафангел рукоположил меня во иеромонаха.

Говорят, где-то у нас в Сибири есть безымянная могила шестидесяти восьми пастырей, замученных большевиками. За веру. Помните, как восхищались мы раньше двадцатью шестью бакинскими комиссарами? Как воспевал их Есенин, как скорбели мы по убиенным? В пески, что как плавленый воск, свезли их за Красноводск. И кого саблей, кого пулей в бок, всех свалили в красный песок. Кажется, так. Они были комиссары или работали в комиссариате. Погибли за веру. Веру в светлое будущее. Честь им и поклон. А могила шестидесяти восьми православных священников занесена снегами в таежной глуши. И никто не вспомнит ни имен их, ни подвига. Подвига за веру. В Истину. В Бога. Расстреливали их так: по одному подводили к краю глубокой ямы и задавали единственный вопрос: «Веруешь ли?» Достаточно было только раз сказать «нет» или просто головой мотнуть, словно муху назойливую отгоняешь. И можно было остаться в живых. Комиссар, такой же, как убиенные в Баку, пощадил бы. Обязательно пощадил бы, и была бы та пощада символом поругания глупой веры отсталых черноризцев в заоблачного бога. И можно было жить, вымаливая у Господа Прощение за эту секундную, мгновенную слабость мнимого отречения. Но вновь и вновь к краю ямы подходили некогда рукоположенные иереи и отвечали одинаково: «Верую!» Под дулами винтовок, на краю могилы, пред косой беспощадной смерти. Верую! И тут же смерть махала своей косой, а на место казненного становился новый батюшка. Шестьдесят восемь. Безымянных раба Божия.

Достоин ли я называться священником?

Вчера архиепископ Агафангел рукоположил меня во иеромонаха. Где моя яма? Верую, Господи!

7

Этим летом мы ездили к брату в монастырь. Честно говоря, ожидали увидеть картину печальную, но то, что увидели, просто в шок повергло. Монастыря как такового, в общем-то, нет еще. Вернее, здесь был когда-то монастырь и, наверное, будет, но сейчас — это груда камней, разбросанных на пространстве, когда-то ограниченном крепкими каменными стенами. Сохранилась только часть стены из красных гранитных глыб, которую отчего-то не успели растащить местные жители для собственных построек и власти для постаментов на обелисках. Посреди всех этих руин возведена маленькая часовенка да сколочен барак для проживания монахов. Есть еще несколько сарайчиков. Здесь у них трапезная, хозяйственный склад, просфорня. Так и живут. Нет, еще строят каменный храм. Но ни сил, ни средств у них на его постройку нет. Брат говорит, что пока нет. Дак где ж им взяться-то в будущем? Братии у них семь человек, да плюс еще пара бомжевастеньких прибилось. Называются трудниками. А по мне, хоть как называй, а бомжи и есть. Да и сами монахи больше на бомжей смахивают. Грязные, неухоженные, одежонка на них ветхая. А хуже всех у братца моего. Я как увидела, так заплакала. Это даже одеждой назвать нельзя — сплошная штопка. В некоторых местах у него латки бечевкой пришиты — видно, ниток в монастыре не хватает. Сапоги настолько разбиты, что в подошвах дыры со старый пятак, а о каблуках даже воспоминаний не осталось. Да и весь он какой-то заросший, и я до сих пор уверена, что завшивленный. Мама как увидела его, так едва чувств не лишилась. Разрыдалась, вцепилась в него, не оторвешь. Кричит, убивается, точно по покойнику, а он сияет. Все дни, что мы возле него были, он сиял. В жизни я его таким счастливым не видела. Спросила одного из монахов: «Что это у вас отец Нил так сияет?» Нил — это теперь так нашего Андрея зовут, по-монашески, значит. А тот отвечает, мол, наш отец Нил всегда счастливый. Во всех скорбях и бедах. Нет в монастыре более счастливого человека. Как поступил, чуть не прыгал от счастья, так каждый день радостный и ходит. Я монаха этого дальше расспрашиваю, мол, и как же наш Андрюша, простите, Нил здесь поживает? Да как поживает — хорошо. Все время в трудах и молитве. То есть как в трудах? А, скажем, отдых у вас есть? Есть, конечно, но отец Нил отдыхать не любит. С раннего утра он на службе, затем на послушаниях. Опять служба, опять послушания. В келью далеко за полночь приходит и сразу на молитву, а там и полуночница. Спящим его, кажется, никто из братии так никогда и не видел. Да и в трапезной он гость нечастый. Как же он живет-то? А вот так и живет. С Богом, с помощью Божией. Молится. Рассказала я об этом разговоре маме. Та еще больше плачет и убивается. Надо, говорит, спасать сыночка, пока не погиб он окончательно. Пошли в монастырь, братец как раз на послушании был, дрова для обители заготавливал. Мама перед ним на колени бухнулась, во весь голос кричит, умоляет сыночка вернуться домой, пожалеть ее старость, больше себя. Ведь исхудал до крайности, ведь душа чуть держится в теле, ведь глаза — озерца синие — от усталости красной пеленой заволокло, ведь от таких напрягов можно умом тронуться, ведь нельзя слушать глупых церковников, заставляющих страдать молодого, здорового, красивого парня и разрушающих семью, ведь он должен вернуться в мир, жениться, детей нарожать, ведь…

А он вдруг поднял маму, как пушинку, и откуда только в этом скелете, обтянутом кожей, силы взялись, печально глянул в лицо маме, а потом просветлел весь и говорит тихо:

— Мама, сестренка! Я ведь только сейчас жить начал. Я до монастыря томился и умом трогаться начинал, до монастыря изводил свою душу до крайности. Если бы вы знали, как хорошо мне здесь. Какие люди рядом со мной живут. Глядишь на них порой и сердце замирает: как могут они — чистые, честные, трудолюбивые — терпеть меня рядом с собой? Терпеть мою лень, мое нерадение, мою немощь в молитве? Как не гнушаются они разговаривать со мной, стоять в храме за одной молитвой? Как доверяют мне, грязному, бесчестному, выполнять послушания? Страшно становится, и стремишься всего себя отдать на служение этим людям, а через них и Богу, ведь они — люди Божии. Если бы вы только знали, если бы вы только могли видеть, что это за люди! Как же я могу бросить их, уехать?

— А мать бросить можно, а семью родную можно?

— У вас, мама, другие дети есть. Более достойные. А со мной вы лишь лиха хлебали. Я же помню, как вы плакали, когда в меня мальчишки камнями кидали. Правильно делали, что кидали, но для вас-то какая боль была. А за семью свою я до конца жизни молиться буду. Все они хорошие. Очень хорошие. Только слепые. Не видят они истинной красоты. Не видят.

Тут и я слово вставила:

— А ты, братец, эту красоту видишь? Ангелов там всяких, святых угодников? Как вообще можно в это верить?

Он усмехнулся печально, опустил глаза и еще тише говорит:

— Можно и не верить, только вот они, ангелы-то. Летают.

И на небо показывает, а сам чуть ли не взлетает от счастья. И, не поверите, дрогнуло во мне что-то от его слов, страшно стало. Хочется взглянуть туда, куда он указал, а боюсь. Сил нет, как боюсь. И ведь, что самое ужасное, знаю, что если подниму глаза — точно увижу этих ангелов летающих. И заплакала я тут. И мама плачет стоит. И брат. Так и плакали мы. Сколько — не помню. Помню только: опустился братец на колени, ноги мамины расцеловал и просит почти неслышно:

— Простите меня, мама, и отпустите. Я теперь Богу принадлежу, а вас я всегда любить буду и молиться за вас.

Мама слезы утерла, серьезная такая стоит, отвечает:

— Вижу, сынок, что твердо ты дорогу в жизни выбрал. Твердо стоишь ногами, тверже всех моих деток. Что же, живи в монастыре, но мать не забывай.

Она завсхлипывала, но взяла себя в руки и продолжила:

— Как там у вас говорят, когда прощения просят: «Бог простит»? Так пусть же тебя простит твой Бог, а я уже простила. И люблю тебя, сыночек, как прежде, когда ты в детстве мне песенки пел. Надюша, ты не знаешь, маленькой была, а ведь он мне песенки пел колыбельные. Я устану, за день вымотаюсь, шутка ли — столько детей да хозяйство. Прилягу отдохнуть на минутку, а Андрюша тут как тут. По голове меня гладит и поет. Тихонечко, еле слышно: «Баю-баюшки-баю, не ложися на краю». Мальчик ты мой, храни тебя Бог.

Тут мы опять расплакались, но брату работать надо было, он нас в деревню выпроводил. Ненавязчиво так. Мы в деревеньке жили. Благо, она почти под стенами монастырскими приютилась. Тут мама и осталась пожить. К жизни монашеской приглядеться. Местные-то монастырь не жаловали, но к матери монаха отнеслись сочувственно. Плату за жилье символическую взяли. На целых три месяца мама у сына задержалась, ну, а я домой уехала. У меня ведь семья, работа. Когда с Андреем прощалась, захотелось мне в глаза ему посмотреть. Они у него чудные, синие-синие, как озера наши русские. И, представляете, за все мое пребывание в монастыре я как-то не решалась ему в глаза глядеть. Так только, скользну взглядом, хотя раньше очень любила его глаза. И вот прощаемся, и тут я возьми да и загляни в его чудесную синеокость. И не узнала. Нет, синь все та же. Взгляд другой. Не на меня он смотрел, не сквозь меня, а… как бы это точней сказать: внутрь самого себя. Говорю, а у самой мороз по коже. Я такого взгляда никогда больше не видела. Сказала маме, а та говорит:

— Дак ведь у него теперь все время такой взгляд. Молитвенный.

И вот еще что. Все время моего с ним пребывания он в руках четки перебирал. Ни на секунду не останавливался. Помню, меня это покоробило. Вот, мол, важничает, хочет показать, какой он монах. Глядите-ка, с четками. Пижон. И много позже, уже дома, поняла: так ведь это он молился. Представляете, непрестанно. Работает и молится, с нами разговаривает и молится, плачет, смеется, а все равно молится. Так и стоит у меня перед глазами его рука, перебирающая исхудавшими пальцами монашеские четки.

8

Сегодня он принес мне радость, рассказал об удивительном: оказывается, под Солнцем у меня есть имя. И зовут меня Надежда. Сколько ярких красок, сколько чистых звуков: На-деж-да.

9

Поверьте, мне сейчас тяжело говорить. Всё еще перед глазами. Словно я всё еще там, в этом жутком интернате. Словно опять под дулом автомата. Все время ловлю себя на том, что жду взрыва. Каждую минуту, каждую секунду. Вот сейчас. Появится очередной черный бородач и нажмет секретную кнопку. Безумно страшно. Мы когда сидели там, прижавшись друг к другу, то многие, если не все, думали, что если уж суждено умереть, то поскорей бы. В одном американском кино герой видит на своем зеркале надпись: «Ожидание смерти — хуже самой смерти». И это приводит его просто в паническое состояние. Для нас такое состояние началось, когда боевики стали методично расстреливать заложников. И знаете, грех, конечно, страшный, но когда они приходили, чтобы казнить кого-то очередного, каждый раз молил Бога: «Господи, только бы не меня». А потом не мог смотреть в глаза соседей. Да и они, признаться, глядели куда-то под себя.

Нас всего с персоналом и больными было человек триста — триста пятьдесят. Мне так, по крайней мере, показалось. А бандитов — человек тридцать. Вооружены хорошо. Автоматы, гранатометы, а главное — взрывчатки много. Очень много. Они сразу оплели весь этаж проводами, так что, открыв дверь лечебного кабинета изнутри, можно было вызвать взрыв огромной мощности. Это они нам сами сказали. Там был человек… простите, боевик, которого называли «воином». Боевики называли. Вот он иногда обращался к нам, к заложникам, что делать, как себя вести, что запрещено, ну и так далее. Самое страшное, что от действия, вернее, неправильного на их взгляд действия одного лишь человека могли погибнуть все остальные. А ведь среди пациентов интерната очень много было детей. Глухих детей, слепых. Им ведь сразу не объяснишь, что происходит. Им в туалет хочется… А как сказать, что нельзя? Ведь они только язык жестов понимают. Им воспитатель стала на руках что-то объяснять, а эти подбежали, прикладами ее. Схватили. Хотели расстрелять. Спасибо этому монаху. Он на колени упал перед бандитами, стал объяснять, что к чему. Они ему почему-то поверили. Отпустили женщину. Это еще до того было, как стали заложников расстреливать. Почти сутки расстрелов не было. Пока были попытки начать переговоры. А они, похоже, с самого начала не хотели никаких переговоров. Нам все время говорили, что все мы умрем. Все равно умрем, что живым отсюда не выйдет никто, что они ждут только команды, знака от аллаха, чтобы всех нас взорвать. Там были две шахидки. Все в черном, даже глаза, которые не были замотаны платком — черные. Все равно черные, понимаете? Так вот, одна вела себя спокойно, равнодушно как-то. Такой, знаете, робот. Поступит команда на смерть — сделает все не задумываясь; не поступит такая команда — будет молча переносить волю аллаха. А вторая шахидка — фанатичка — просто ждала, жаждала взрыва. Несколько раз ее свои боевики удерживали от самоубийства, вернее, от массового убийства. У нее вокруг талии была обернута большая бомба, и там, под полиэтиленовой пленкой, хорошо были видны металлические шарики, болты. Ее потом снайпер одной из первых уложил. Иначе она точно взорвала бы бомбу. Очень хотела это сделать.

Обращались с нами, как с отходами, словно брезговали нами, но, выполняя волю аллаха, вынуждены были снисходить до пребывания рядом с нами. Недалеко от меня лежал раненый. Ему еще в первые минуты захвата перебило обе ноги. Он истекал кровью и сильно кричал, потом стонал долго. Я хотел перевязать его, но мне не позволили. Тот, который назывался «воином», заорал на меня:

— Лежать! Рыпнешься еще раз — ляжешь рядом с этим, но не с ногами простреленными, а с башкой безмозглой.

Он все время нас обзывал всячески. Баранами, безмозглыми идиотами, стадом ослов. Клялся, что превратит этот ср…й интернат в скотобойню. Я очень боялся. Едва он на меня заорал, я сразу же упал лицом вниз и лежал так долго, боясь пошевелиться. Он уже ушел давно, а я все лежал. Я ведь не герой. Я маленький человек… А тот раненый так и стонал, почти всю ночь, а к утру умер. И вот тут опять монах этот появился. Когда я упал на пол вниз лицом, он во второй раз перед бандитами на колени бухнулся, стал умолять за раненого. И «воин» опять его не убил, а громко крикнул на все отделение:

— Все видите? Всем смотреть! Вот как ваш Бог на коленях перед нашим аллахом валяется.

А я не смотрел. Я лежал лицом вниз, боясь пошевелиться. Монаху разрешили помочь умирающему. Но воды не дали. Монах перевязал раненого. Я сам не видел, но мне кажется, что он сделал перевязочный бинт из своей рясы, порвал на лоскуты. Вы знаете, вообще, то, что среди черных боевиков, черных шахидок был один черный монах, ну, одетый в черное, как-то помогало нам морально. Вселяло надежду какую-то, что ли. А вдруг чудо? А вдруг наш Бог за то валяние на коленях перед шакалами сжалится над ним, а через него и над нами и спасет нас? Потом уже, когда монаха не стало и погибла Надежда, меня отчаяние охватило. И не только меня. Многие об этом говорили после. Сказал, что погибла Надежда. Я не только чувство имею в виду. Там была девочка лет восьми. Полный инвалид. Глухо-немо-слепая. Звали ее Надей. Надеждой. Монах, когда к нам в интернат приходил, очень любил с этой девочкой поговорить. Долго у ее кроватки просиживал. Что-то ей объяснял, словно она услышать могла. И ведь, вы знаете, она словно бы рада была его приходам, даже улыбалась. А ведь он к ней даже не притрагивался. Монах этот последние полгода к нам часто ходил. Служил здесь по воскресеньям во взрослом отделении. Детям подарки носил. Отцом Нилом его звали. Хороший был. Добрый. Я всё хотел поговорить с ним, даже исповедаться, но всё как-то не решался. Теперь вот жалею. Словно потерял в своей жизни что-то очень важное. И уже этого не вернешь.

А погиб он так. Когда стали заложников расстреливать, то одной из первых схватили эту девочку. Она ходить еще плохо умела и сразу упала, как только ее прикладом подтолкнули, и встать не может. Тут опять монах словно из-под земли вырос.

— Меня, меня! — кричит. — Меня стреляйте, умоляю. Оставьте ребенка. Она ведь не видит и не слышит ничего. Какая вам польза от ее смерти?

— Верно говоришь, — этот «воин» произнес. — Верно говоришь. Убьем тебя. Пользы больше будет. Ну, пошли.

Отец Нил чуть ли не с радостью побежал в коридорчик, где заложников расстреливали. Последнее, что я заметил — это его пальцы. Они по привычке шевелились, словно перебирая четки, которые у него отобрали. Вот ведь. Привычка. Увели монаха, и почти сразу раздались выстрелы. Я даже заплакал. Негромко, чтобы бандиты не услышали.

И тут, знаете, словно чудо произошло. Девочка, эта самая — Надежда, — вдруг на ноги поднялась. Самостоятельно. Раньше она этого не умела. Только с чужой помощью. Поднялась, зашаталась, но не упала. И пошла. Шатаясь, пошла в тот самый коридорчик. Все были так изумлены, что не остановили ее. И только выстрелы вывели нас из оцепенения. Вот так.

А воды нам почти не давали. Там был кран на этаже. И в палатах. Но вставать не разрешали. И эти провода кругом…

10

Сегодня он пришел не один. С ним был человек в ослепительно-белых одеждах, белее, чем самые белые ангельские крылья. И я его узнала. Его зовут Нил. Я знаю его давно. Очень давно, хотя и не помню откуда. Он радостно меня обнял и посадил к себе на плечо. Нужно было спешить. Сегодня работы не будет. Сегодня мы идем к Солнцу. Прямо к Солнцу. Это самый счастливый день в моей жизни. Здравствуй, Солнце! Милое Солнце. Мы идем.

Content

Олег Селедцов
Се восходим во Иерусалим

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10