Инна Булгакова

Сердце статуи

«Я звал тебя и рад, что вижу»

Александр Пушкин

Роман

1

Меня убили 10 июня 1994 года, но непостижимым образом я остался жив. Однако — без памяти. Мне как будто двадцать лет, а на самом деле сорок, полжизни словно корова языком слизала. Доктор говорит: ты не хочешь вспоминать. Я посмеялся про себя (я им не верю): кто ж добровольно откажется от нажитого? Другое дело, кабы юность вернули. Нет, сегодня вглядывался в зеркало в больничном коридоре: немолодой здоровенный дядя, весь заросший, голова бритая. Тут меня тетя Дуня (полы мыла, санитарка наша) и просветила.

Мне-то голову морочили: упал, мол, с лестницы, сильное сотрясение заработал. Оказалось, нашли меня соседи в моем загородном доме в мастерской без признаков жизни. Я лежал средь скульптурных обломков, неподалеку — кувалда. Ею, надо думать, сокрушили меня и мои, что называется, творения (забыл, как они называются?.. Статуи!.. А инструменты?.. забыл). Вот почему, наверное, я никак не хотел признать себя скульптором. «Ты — скульптор», — твердил врач. — «Нет, живописец!» Я помнил себя на первом курсе Суриковского, как я все пейзажи рисовал. «Ты вскоре переквалифицировался, стал известным…» — «Не знаю и знать не хочу!»

Это не Капри, а… страх. Надо признаться честно: я безумно боюсь, а чего — не знаю. Главное — они от меня все скрывают. Да вот нашлась же добрая душа. «Случай, — говорит, — непростой, собираются тебя в московскую больницу везти, в главную психиатрическую». — «Это за что же» — «За то, что ты человек заслуженный». — «Тетя Дуня, — взмолился я, — как бы мне одежду мою вернуть?» — «И-и, милый, ее милиция забрала». — «Зачем?» — «Кровь», — проговорила старушка таинственною ну, не в больничной же пижаме сбегать? Поймают еще, свяжут. Я упрашивать начал: любую одежду, я заплачу. И за хлопоты заплачу. Она сжалилась: «За хлопоты, — говорит, — не надо. А за штаны, деда моего, десять тыщ, и за майку с рукавами — пять».

Ну, подкосила меня сумасшедшая старушка! За пятнадцать тыщ сколько лет работать надо? Не меньше пяти? Тут она меня опять просветила, десятитысячную купюру показала (с виду — натуральная фальшивка!) — и очутился я в мире не нашем, инфернальном: буханка хлеба — девятьсот рублей. И подумалось: а стоит ли в такой мир убегать? Но я не хочу в главную психиатрическую, хватит!

И потом: я изумлялся и возмущался, а в душе как-то на этот счет спокоен был. Ну, конечно, я в здешнем мире жил и все знаю, только подзабыл на время.

В общем тетя Дуня мне поверила на слово (денег-то при себе нету) и штаны с майкой к вечеру принесла. «Человек ты, — говорит, — богатый, известный, уж два месяца, бедняга, в больнице маешься. Иди, — говорит».

Адрес мой — станция Змеевка, неподалеку — она мне дала, дорогу сообщила. И я двинулся проселками. Пешком. Побоялся — хватятся, и хотелось присмотреться, где ж я жил. Миновал полустанок Темь, а там до Змеевки километра два. Местность незнакомая, то есть я ничего не помню. Но хорошо, вольно — ветер в пустом поле, слева перелески березовые, сосны — прохожих почти нет. Встретился старик с корзиной грибов, сказал: иду правильно — поглядел с любопытством. Я босиком, обуви лишней у тети Дуни не нашлось, а шлепанцы больничные с ходу развалились.

Нашел дом на улице Солдатской. И аж остановился пораженный. Если это мой дом, я человек вправду небедный. Высокие каменные хоромы, открытая веранда, второй этаж почти сплошь застекленный, должно быть, мастерская. Сад пышный, заросший, августовский, «золотые шары» тревожно сверкают в закате. С робостью подошел к ступенькам, взобрался; дверь, конечно, заперта.

Тут меня ждал удар первый. В соседнем саду под старым могучим дубом белела скульптура на низком постаменте. Почему удар, чего я испугался? Вспомнился Пушкин — до двадцати лет я кое-что помню, много, наверное, помню.

Юношу, горько рыдая, ревнивая дева бранила;

К ней на плечо преклонен, юноша вдруг задремал:

Дева тотчас умолкла, сон его легкий лелея,

И улыбалась ему, тихие слезы лия.

Такой тоской вдруг повеяло. Я сел на ступеньку, что-то не хотелось мне входить. Боюсь — и все! А куда деваться бедному безумцу?.. Слева в зарослях зеленовато-замшелая шиферная крыша — вот куда, в сарайчик; если есть возможность — там переночую, а завтра разберемся. Я прошлепал по узенькой тропке к сараю, дверца на наружной щеколде. Отлично. Отворил. Вечерний красный свет зажег просторное пространство: ящики с глиной и цементом, железная дверь арматура и т. д. — хозяйство скульптора. Посередке — длинный грубосколоченный стол, а на нем гроб. У меня, что ли, умер кто? Или я не туда попал?.. Богатая домовина, полированная, со специальными замками.

Я подошел, провел ладонью по крышке — пыли немного. Повозился, открыл, крышка откинулась с тупым стуком. Пустой гроб, покойника дожидается… не меня ли? Захотелось в свою палату, сейчас ужин. Нервные обсуждают кашу — перловка или перловка с пшеном?.. Закатный огонь внезапно погас — в дверном проеме стоял человек.

— Простите, вы хозяин? — пролепетал я; перепутала старушка адрес: не мог мне принадлежать этот дом… этот гроб.

— В каком смысле? — испугался человек.

— Кто вы?

— Твой друг. Не узнаешь?

Он стоял спиной к свету, лица не видать, невысокий, тонкий, стройный.

— Макс, ты в самом деле потерял память?

— Потерял. Сделайте милость, скажите: это чей дом?

— Твой.

— А гроб?

Человек пожал плечами. Мы вышли на закат, я рассмотрел лицо, круглое, розовое, в веснушках — симпатичный воздушный шарик. Почти альбинос — волосы, брови и ресницы белые-белые, веки красные. Не знаю и знать не хочу. Вдалеке перед калиткой стояли белые «Жигули».

— Как вас звать?

— Семен.

Мы взошли на крыльцо, мой взгляд все притягивала скульптура в саду.

— Это, случайно, не я лепил?

— Похоже, ты. Раньше ее там не было.

— Мне не нравится.

— Ну отчего же…

Мы сели на ступеньки, я пояснил:

— Ключа нет. Я сегодня из больницы сбежал.

Человек пристально уставился на мои босые, сбитые в кровь ноги.

— Знаю. Я оттуда. Что будем делать с ключом?

— Ничего. Я, может, вернусь. Мне здесь не нравится.

— Ну, я думаю. И ты абсолютно не помнишь, кто тебя…

— Абсолютно все равно.

— Это на тебя не похоже, Макс.

— Значит, я переродился. А что, собственно, вам угодно?

— Давай на «ты», а то мне не по себе.

На «ты»? такого дядю? Ах да, я тоже дядя.

— Давай.

— Просто навестить. Иван к тебе никого не пускал.

— Кто такой?

— Твой друг невропатолог.

— А, Иван Петрович. И он мой друг?

— Нас трое, — пояснил странный человек и улыбнулся, как оскалился. — Ты, Иван и я.

— Я только с неделю как очнулся.

— Иван сказал: память, возможно, вернется, — он помолчал и добавил вскользь: — А возможно, нет.

— Да зачем мне она?

— Зачем? Возьмем, например, гроб. Кто его прислал?

— У меня кто умер?

Странный человек отвернулся и не ответил.

— Мне в больнице говорили: у меня нет близких.

— Ты одинок.

— Может, и к лучшему.

— Я надеялся… понимаешь?.. что у тебя какие-то проблески, ну, насчет той пятницы, 10 июня.

— Никаких. Я предполагаю, что с кем-то надрался и подрался.

— Мой друг долго молчал, глядя на закат, потом выговорил:

— Все гораздо ужаснее, Макс. Как ты себя чувствуешь?

— Голова все время болит, но я почти привык. Ты тоже скульптор?

— Нет, ювелир.

Боковым зрением я уловил, как шевелятся кусты в соседнем саду, за скульптурой. Там кто-то был, но я не рассмотрел.

— Поеду, пожалуй? — сказал Семен вопросительно.

— Поезжай.

Он поднялся, двинулся легкой скользящей походкой меж «золотыми шарами», обернулся.

— Ах да! Органы, конечно, забрали твою записную книжку. Вот моя визитка.

Вернулся и протянул кусочек глянцевитого картона. Шикарно! Золотая шестикрылая фигурка, под ней золотыми буквами: Акционерное общество «Авадона»; сбоку — генеральный директор Колпаков Семен Семенович. Адрес и три телефона.

— Так ты иностранный подданный, что ли?

— Я наш, — ювелир улыбнулся насмешливо и печально. — Эх, Макс, ты ведь живешь в 74-м. а у нас теперь капитализм.

— Серьезно? Куда смотрит партия?

— Туда и смотрит.

Я спрашивал машинально, как о чем-то мало меня касающемся: они живут в мире живых, а я пребываю в ином измерении, смертном.

— Послушай, я сумасшедший или вы все?

— Мы все.

— Что такое «Авадона»? почему «Авадона»?

— Для красоты.

— Знакомое слово, я слышал…

— Слышал? — человек вдруг побледнел. — Что ты слышал?

— Это ведь из мифологии?

— Да. Ангел смерти.

Какое-то мгновенье мы смотрели друг на друга, он повернулся и ушел.

2

Я посидел на крылечке. Темнело. Голова пустая и болит. Не хочу к Авадоне, хочу туда, в юность, в семидесятые. Или вернуться в палату?.. Ага, чтоб в главную психушку отвезли!.. Я поплелся в сарай.

Гроб стоял разверстый, поджидая. Захлопнул крышку, взял с полки гвоздь, в третий раз поднялся по ступенькам. Ах, как тяжко входить в этот дом, но ежели нет у меня никакого пристанища… не в гробу же ночевать. Долго ковырялся в замке, открыл. Пахнуло пыльным запустеньем и каким-то едва уловимым сладковатым ароматом — знакомым, но сейчас не определить… Просторные, чуть не в пол-этажа сени — полутемные — свет падает из двух овальных оконцев в мелких решетках по обеим сторонам от входа. Мягкие диваны и кресла, ковры, зеркала, книги по стенам, картины и иконы… Справа, видать, спальня — широкая тахта, покрытая черным мехом (сколько ж я огребал на своих статуях?). Слева — кухня, ванная и туалет. В центре прихожей (нет, тут более шикарное название подходит — холл) — лестница на второй этаж.

Я поднялся, открыл дверь и зажмурился. Мне не сказали… здесь прошел бой. Гипсовые обломки, деревянные, искореженное железо по всему полу. И над этим крошевом мой больной двойник сюрреалистически отражается в высоком с полу до потолка зеркале — тоже в осколках, почему-то не осыпающихся.

Странный сладкий аромат усилился. А где кувалда, та самая?.. В органах! Меня вдруг разобрал безобразный, на грани рыданья смех? Я хохотал и хохотал, в последнем луче блеснуло в белой пыли что-то… Подошел, нагнулся. Засохшие пятна, должно быть, крови. Истерика иссякла, на лестнице заскрипели шаги. Ага, пришли добить — и молниеносно я ощутил гнев и могучую силу в мышцах. Подхватил какую-то железяку с пола — долото.

В дверном проеме возникла девушка. Снизу — я так стоял, согнувшись, на коленях — она показалась какой-то статуей богини. Брунгильды (мельком отметил, что помню Вагнера, значит, в юности слышал «Кольцо Нибелунга»). Высокая, статная, в свободно струящемся голубом балахоне, голубые глаза и распущенные черные волосы. Мне она не понравилась (явно не в моем вкусе), а она подошла, присела рядом на корточки, погладила меня по щеке и сказала:

— Бедненький мой!

«Мой»? Это странно. Я не пошелохнулся.

— Тебя отпустили?

— Сам ушел.

— Я позвонила в дверь, никто не ответил, ну и… Вот ключ и почта за два месяца.

— Это вы в кустах прятались?

— Я не… — она не договорила, в голубых глазах мелькнуло что-то.

— Там моя работа в саду?

— Ты так ничего и не вспомнил? — изумилась девушка.

— Амнезия. На последние двадцать лет наложен запрет.

Мы поднялись и стояли среди обломков.

— Значит, ты меня не любишь?

— Простите, ради Бога. Я вас не знаю.

Она коротко рассмеялась, словно вскрикнула.

— Что ж… не буду вам мешать.

— Погодите! Моя работа?

— Это ваша последняя вещь называется «Надежда».

— Почему надежда?

— Так меня зовут. Вы работали от зари до зари неделю и сделали мне подарок. 10 июня в пятницу.

— А, в ту самую!

— Ночью я нашла вас тут мертвым, ни пульса, ни дыхания. Вам тяжелы эти подробности?

— Честно говоря, не интересны.

— Но вас пытались убить!

— Так ведь выжил.

— Макс, вы необыкновенно изменились.

— Постарел?

— Нет, не то… вы погасли.

— А что я, как вулкан, горел?

— Да.

— Странно пахнет.

— Вы любили зажигать ароматические свечи, когда работали.

— Однако я был эстет. Это я в вулканическом порыве тут все разнес?

— Ну что вы! Вы жили своим творчеством, ничего для вас не было дороже.

— Забыл, как это делается. Не смогу вылепить даже детскую игрушку.

— Вы вспомните, рано или поздно.

— Мне все равно.

— А кому-то — нет. Вы же знаете, кто убийца.

— Знаю?

— Он не будет дожидаться, пока вы его вспомните.

Я тупо размышлял: «Так вот откуда страх? Меня необходимо добить…»

— Но за что? — спросил вслух.

— Не представляю, Макс! Вы должны стать прежним.

— То есть полюбить вас? — пошутил я.

Смуглое лицо вспыхнуло, она ушла. Я догнал ее в холле, усадил в кресло, сел напротив, включил розовый светильник на круглом столике.

— Прости меня, я совершенно не в себе.

— Что у тебя с ногами?

— Из больницы шел босиком.

Я рассматривал ее — молоденькая девушка, робкая и сильная одновременно — и на себя дивился: ну никаких эмоций! С другой стороны: стал бы я последнюю неделю ради чужого человека надрываться?

— У нас в хозяйстве есть кувалда, примерно такая же, — заговорила Надежда, глядя в сторону. — Я могу ее поднять и взмахнуть два-три раза. Но разнести все в прах даже мне не под силу.

— Даже тебе?

— Я учусь на физкультурном, занимаюсь легкой атлетикой и теннисом.

— Девочка, я и без доказательств верю, что не ты на меня покушалась.

— Не шути. В ту ночь у тебя была женщина.

Я почувствовал, словно светильник медленно гаснет, мрак надвигается, и взмолился:

— Не все сразу, не могу все вместить в мой больной мозг. Не могу думать про гроб.

От испуга алые губы побелели.

— Какой гроб?

— В сарае.

Девушка метнулась на выход, я зажмурился и забормотал: «Юношу, горько рыдая, ревнивая дева бранила…» Нет, не помогает Пушкин, от страха мозг разрывается. Пойду-ка я в родную палату… поздно, и ноги сбил. Тут и она вернулась.

— Его раньше там не было! Пойдем ко мне?

— За что такая милость?

— Макс, не смейся! Его убийца прислал.

— Убийцу я не боюсь.

— А кого? Кого ты боишься? — она присела передо мной на ковер и выговорила: — Мертвую?

Не знаю, смогу ли я привыкнуть к тому, что вместе со мной и весь свет стронулся?

— Надя, — спросил я с бесконечной тоской, — о чем ты говоришь?

— Я теперь боюсь ночью в сад выходить, потому что ее видела.

— В гробу?

— Да нет же! Только не смейся и поверь.

Я-то всему поверю. И что они на меня свои кошмары вешают, как будто мне собственных не хватает!

— Надя, извини, я болен.

— Вот именно! — подхватила она пылко. — Когда мы во всем разберемся, ты вспомнишь и выздоровеешь.

Нет, от этой не отвяжешься. Я покорился.

— В пятницу вечером мы установили «Надежду» в саду, — начала она таинственно. — Помнишь?

— Ничего не помню.

— В одиннадцатом часу я пришла к тебе.

— Мы условились?

— Как обычно. Но у тебя кто-то был.

Своим взглядом и тоном она меня завораживала, увлекая в тайну — я чувствовал подсознательно, — чреватую потусторонним исступленьем. Изо всех своих немалых сил я цеплялся за реальность.

— Кто у меня был?

— Ах, не знаю. Вы стояли… точнее, ходили — ну, двигались за окнами мастерской.

— Что значит «двигались» — боролись?

— Ну, я уловила какое-то движение. Два силуэта.

— А голоса?

— Окна были закрыты. Да если б и открыты… у тебя на полную мощь Вагнер гремел.

Вот она — Брунгильда! Такие совпадения не к добру.

— Ты любил, когда работаешь или размышляешь…

— Вагнер, свечи… вот пижон!

— В общем, я ушла. И пришла позже.

Я обратил внимание на телефон на столике.

— А почему не позвонила, например?

Надя ответила, помедлив:

— Боялась разбудить брата.

— Боялась? Значит, наша любовь была тайной?

— Тайной. Он приехал неожиданно — только в субботу собирался — я увидела из сада, как в его комнате зажегся и погас свет.

— Он в Москве живет?

— Да, работает.

— Сколько ему лет?

— Андрею? Тридцать два.

— А тебе?

— Девятнадцать… Господи, неужели ты правда ничего не помнишь?

— Правда.

— Да ведь сегодня пятница! Он вот-вот приедет, — она встала. — Мне пора.

— Почему ты его боишься?

— Он меня воспитал и очень любит… 10 июня Андрей видел ту женщину, она шла по саду к тебе.

— Какую женщину?

— Маленькую, светловолосую, в белом.

— Да в чем трагедия? — закричал я. — Что с ней?

Девушка рассмеялась очень странно (я вдруг заметил, что она вся дрожит) и заявила тихонько:

— Они ошибаются, ведь мертвые не могут передвигаться, он они мне не верят.

На меня накатило головокружение до тошноты, и последнее, что услышал я, было:

— Закройся и никому не отпирай. Никому.

3

Не знаю, скоро ли я очнулся, грань забвения зыбка и сумеречна… Я сидел в мягком кресле, разбитые ноги отдыхали в мягком ковре, глаза — в нежно-розовых отблесках узорного светильника — и ощущал этот дорогой уют, и ночь за окнами, весь мир, как абсолютно враждебный. Словно корчился в огне.

Кто-то мне был нужен, необходим, хоть кто-нибудь, хоть голос. Визитка лежала на столике возле телефона. Снял трубку. Аппарат не был мертв, но отозвался не гудком, а слабым зудом… видать, отключили за неуплату.

Ладно, черт с ним. Почитаем газетки… Может я что-нибудь пойму и отойду… то есть войду в мировой процесс? Может, война? Ежели буханка стоит девятьсот рублей… Я понял, что боюсь подняться в мастерскую. Пыльно-каменный хаос… У кого поднялась рука? И какой гром и гам на всю окрестность, когда низвергались статуи!.. А если Вагнер гремел — к примеру, на полную мощь на четыре часа «Гибель богов»?

Вот, помню — значит, я полюбил эту оперу еще в юности. Да, да! Я закрыл глаза, чтоб вернуться в свой мир, где мама с папой… Я люблю и помню! Но по саднящему ощущению пустоты осознаю: они умерли. И ведь сказано: у меня нет близких.

Я все-таки поднялся. В лунных лучах руины гляделись еще зловещей. Поднял с пола пачку и прокрался по лестнице, словно вор с награбленным.

«Христианский вестник». Я вздрогнул, хотя внутренне был уже готов ко всему, будто мой удар по голове совпал с неким всеобщим сдвигом в земной коре. Заголовок — «Явление на земле злых духов». Э, нет! Чур меня! Что-нибудь попроще.

«Независимая газета», — от кого независимая? Да — война! «Военные действия на Кавказе»… нет «локальные»… «Древняя ложь коммунизма». Боже милостивый, уж не состоял ли я в компартии?.. Под «коммунизмом»: «Жилетт — лучше для мужчины нет».

Нет, не могу, надо постепенно, по капельке… А надо ли? — воззвал некий суровый внутренний голос. — Коль ты умер для этого мира? Но я же воскрес. Зачем? Чтобы жить. Газеты читать, смотреть телевизор (встал, включил: голый монстр душит на кровати голую женщину — выключил), лепить идолов…

Прошелся по комнате, проверил дверь — заперта. И внезапно осознал точку приложения сил: меня оставили жить — по высшему счету, метафизическому, — чтобы я нашел убийцу.

Из газетной пачки на краю стола с тишайшим шелестом просыпались на пол бумажки. Я к ним прям бросился, чтоб хоть на время отвлечься от сурового задания — зова незнамо откуда, незнамо зачем… Ага, отключаем телефон… и свет отключим… все нормально, я два месяца не платил. Кстати и перевод. Мне — Любезнову Максиму Николаевичу — на три миллиона (никак не могу привыкнуть!), на три миллиона 725 тысяч рублей. Парфюмерная фирма «Чары».

Еще под креслом валялось письмо. Тоже мне. Обратного адреса нету. Вскрыл. Черные чернила, крупный почерк:

Макс!

Зная твой бешеный нрав, изъясняюсь письмом. Нам с тобой было хорошо, но рано или поздно все кончается. Понял? Не ищи меня, не звони.

7 июня 1994 г. Вера

Это еще кто такая? Однако я был ходок. Ну кончилось — ну и славно. Рассмотрел конверт. Послано из Каширы (ага, по нашей дороге), 8 июня, пришло 12, значит, уже после того, как меня тюкнули кувалдой.

Уж не она ли меня… Надежда сказала: маленькая женщина… И потом: я нашел другую, она, видать, другого — в чем проблема?

В том, что я безумно боюсь. Точно выразился: боюсь безумия. Тут словно бес (или ангел) подтолкнул меня к спальне, где я заприметил старинный секретер с резными финтифлюшками по фасаду и с торчащим ключом снаружи. Открыл — выдвижные ящики с лекарствами и документами. Моими, моя физиономия на паспорте. Родился в пятьдесят четвертом в Москве, русский, ни браков, ни разводов, ни алиментов. Свободен. Пять лет назад выписан из столицы и прописан в Змеевке. Купчая на дом и участок. Удостоверение Союза художников (партбилета нет… или я его сжег?). Писем тоже нет. Зато обнаружил фотокарточки. Незнакомые лица… а вот знакомые! На цветной яркой фотографии я с Семеном и Иваном Петровичем. Три товарища (над головой ювелира как бы прокол — крошечная дырочка). Кажется, в мастерской снимались. Семен в элегантном белом костюме, мы с доктором в спортивных, темно-синих, с тремя разноцветными полосками. Слева от нас окно (ну да, в мастерской), а в глубине за нами приоткрыта дверца и полутьме очертания скульптуры, только фрагмент различим: женская рука, опущенная на колено (значит, наверху еще комната есть). А вот я один — за работой, в длинной заляпанной блузе, поверх кожаный фартук. Темные глаза под густыми бровями, усы, борода, лицо бледное, прилипшие ко лбу длинные волосы перевязаны тонким наборным ремешком. Ну, пижон, Микельанджело, Леонардо… я себе не нравился. О, студент — помню. И мама с папой, и бабушка… Господи, помню! Как хорошо, что я сохранил и нашел, не безродный какой-то… В отдельном ящичке лежали деньги и женское украшение. Я его взял и вроде опять потерял сознание — поплыл вместе со стулом куда-то в ночь… Опомнился. Подвеска из изумительного зеленого прозрачного камня на крученных нитях из тяжелого металла. Вроде кулон называется. Может, от мамы остался? Но я не помню… Швырнул вещицу, словно раскаленную, в ящичек, закрыл секретер.

Нет, мне тут одному ночь не выдюжить. А ведь предлагали… но там какой-то брат. Я вышел на крыльцо. Ночь прозрачна, дева с юношей прямо-таки светятся, и стоит кто-то возле них под деревом. Я полез через «шары» и кусты к невысокому частоколу, она двинулась навстречу.

— Брат приехал?

— Спит уже. Он устает очень.

— Где работает-то?

— Рекламой занимается в частной фирме.

— Домик у вас роскошный.

— От папы остался. Папа был генералом.

— И давно мы соседи?

— Пять лет уже.

— С Андреем какие у меня были отношения?

— Ты здесь круглый год, а мы только летом… Ну, в теннис играли, на речку ходили. В общем, нормальные.

— А с тобой? Тоже нормальные?

Надя засмеялась. В темноте можно вообразить, что ее любил.

— 3 июня, — заговорила она негромко, — я в первый раз с прошлого года приехала на дачу. У тебя были гости…

— Кто?

— Не знаю, я в саду возилась. Мужчина и женщина, судя по голосам. Вскоре они уехали на белой машине.

— А, понятно.

— Я принесла тебе ракетку, свою записную, когда-то обещала. Ты мне сказал, что жить без меня не можешь.

— И ты поверила?

— Ты правду говорил.

— Да мы, получается, год не виделись.

— Все равно, — возразила она строго, преодолевая смущение. — Еще никто не стоял передо мной на коленях. Ты даже заплакал.

Вон на какие возвышенные чувства, оказывается, я был способен… вправду переменился, очень.

— Сказал, что понял вдруг — любовь — и хочешь сделать мне подарок.

— «Надежду»?

— Да. Работал как сумасшедший. И если теперь я тебе нужна…

— Я просто не помню! Ничего не помню!

— Вот поверь и запомни: тогда ты говорил правду.

— Запомню навсегда: Вера, Надежда, Любовь… — я осекся, а она повернулась и пошла к дому, бросила меня в этой жуткой ночи!

— Надюша! — закричал я.

— Я боюсь, Надя.

— Запрись и никого…

— Да не убийцу я боюсь, справлюсь.

— Так ведь не справился! Он убил тебя и твои творения…

— Да черт с ним! Для кого предназначен гроб? Кто та женщина? Она умерла?

— Не знаю, ее ищут, — отвечала она так же лихорадочно. — Сказать тебе?..

— Что?

— Мне никто не верит…

— Не надо! Нет, скажи.

— Той ночью я пошла к тебе во второй раз через полчаса. Поднялась на крыльцо, — Надя помолчала, ее рука, сжимавшая мою руку, напряглась, — и почему-то оглянулась. Гремела «Гибель богов», и белела в саду статуя.

— «Надежда»?

— У тебя в саду. Слева от дорожки в кустах, видна до пояса… Нет, не могу передать этот ужас!

— Что за статуя?

— Свет из мастерской — слабый, свечи — слегка озарял лицо. Женское, без глаз, похоже, из гипса. Белая статуя с поднятыми крыльями за плечами. Я на нее смотрела и смотрела. И вдруг — она качнула головою!

— Померещилось!

— Но ведь ее потом на месте не было! Я закричала и кинулась в дом: дверь приоткрыта, внизу темно, тебя нет. А в мастерской… все побито, траурная музыка, и ты лежишь навзничь весь в крови.

Я засмеялся как-то через силу и сказал:

— Меня убила статуя.

— Макс, не смейся! Я позвонила в «скорую» и в милицию. И вышла на крыльцо.

— Не побоялась?

— Я забыла про нее, так плакала, ведь ты был мертв, Макс! В глубокой коме, они потом сказали. Выжил чудом… и в саду чудо — ее не было, она ушла.

— Значит, она была живая.

— Наверное, — протянула Надя с сомнением. — Но совершенно непохожа на живую.

— Ее зовут Вера?

— Ты вспомнил?!

— Нет. Письмо от нее, ты принесла. Она меня бросила.

— Тебя? — возмутилась Надя с гордым пренебрежением. — Ерунда, не верю! От какого числа письмо?

— Написано 7 июня.

— Ты ее уже сам бросил! Третьего.

Вера в мою любовь останется непоколебимой.

— Какая ты милая девочка, Надюша.

После паузы она сказал:

— Да, исчезла Вера Вертоградская. После той ночи ее никто не видел.

— А ты? Ты ее когда-нибудь видела?

— Если только статую в саду…

— Но ведь это невозможно!

Она не ответила. Мне стало холодно, и я пошел в гроб… тьфу, в дом! Я пошел в свой дом и разыскал в секретере снотворное.

4

Развитие мое остановилось на двадцатилетнем уровне. Зато ночью я общался с какой-то таинственной статуей, по которой расползались зеленые пятна. Я лепил лицо, со смертным ужасом ожидая: вот-вот каменные руки схватят меня за горло. И просыпался в удушье, в холодном поту.

Проснулся, задыхаясь, не сразу сообразив — где. Где мои товарищи по палате, хрип, мат, бред? Я одетый лежу на черном меху в спальне. В этом доме я точно сойду с ума… но не на вокзале же ночевать?

Вскочил, вышел в зарю. Тонкими слоями, золотыми извивами испарялся ночной туман, обнажая нежную белизну алебастровых фигур в соседнем саду. Я перемахнул через изгородь, подошел (влажный холод от травы, от босых ступней поднимался по телу, пронзая насквозь). По невысокому пьедесталу выбито: НАДЕЖДА. Последняя, стало быть, работа. Двое влюбленных (примерно в полчеловеческого роста), юные прекрасные лица. Ни на Надю, ни на меня (слава Богу) не похожи. Так, мечта, сонные грезы. Неужели это вправду я сделал? Кто, какой демон бесследно стер из памяти этот дар и навык? Что я должен был пережить, чтобы забыть? Нечто нечеловеческое, человеку не под силу… Или могучий удар нарушил какую-то извилину в мозгу?

И я попал в небытие почти на два месяца… Тут я — уже не в первый раз! — поймал себя на мысли, что рассуждаю не как двадцатилетний студент. Значит, на уровне подсознания я ничего не забыл, просто (по мнению невропатолога) не хочу вспоминать. Но почему, скажите на милость? Что я такого сделал… или свидетелем чего явился?

Мне почудился чужой взгляд. Обернулся: на Надином крыльце стоял загорелый мужчина в белоснежном махровом халате. Надо думать, сын генерала.

— Вы Андрей?

— Не узнаете? — без улыбки спрошено, сдержанно.

— Простите, никого не узнаю. И «творение» свое, — я кивнул на «Надежду», — не узнаю.

Он вдруг заявил без эмоций:

— Мне оно мешает.

— А вы его разбейте. Позволяю как автор.

Он слегка отвел холодный взор голубых, как у сестры, глаз; нервно встряхнул головой, откидывая волосы. После войны такие стрижки носили (помню по фильмам): затылок и виски выбриты, а наверху грива.

— Ну, я не вандал, — запоздало ответил Андрей.

Прошелестел утренний ветерок в траве, в ветвях. Холодно. А в больнице я не мерз. Уйти туда… или сжечь гроб? Меня тянуло к радикальным мерам разрушения. Чего он за мной так внимательно наблюдает?

— Извините, что я к вам залез. Я не в себе, сбежал из больницы.

— Пусть это вас не беспокоит. Теперь сажают только по добровольному согласию пациента. Или если он преступник.

— Андрей, я перед вами провинился в чем-то? Скажите, сделайте одолжение, а то я сейчас как младенец.

Он вроде смягчился.

— Передо мной — нет. Но я в бешенстве, что сестра втянута в ваши похождения.

— В какие похождения?

— С вашими женщинами, с вашими статуями…

— Вам известно, что статуя качнула головой?

— Не сходите с ума.

— Но вы же видели ту женщину? Видели?

— Какую?

— Она шла ко мне ночью, помните? 10 июня.

Очень красивое, загорелое лицо его потемнело.

— Ну и что?

— А то, что после ее визита меня нашли полумертвым.

— Вы намекаете, что это она вас…

— Да ведь маленькая женщина, вы сказали! Разве она со мной справилась бы?

Он не ответил. Потом спросил бесстрастно:

— Вы ищете убийцу?

— Не знаю. Наверное, надо… но я боюсь.

Он пожал плечами.

— Что ж, вам остается только вспомнить… чье-то лицо, например.

Почему-то его слова привели меня в ужас. И я поплелся к частоколу по холодной траве, бормоча:

— Я болен, мне некуда деваться…

— И все же оставьте Надежду навсегда! — донеслось странным эхом вслед.

«Оставь надежду всяк сюда входящий». Я вошел в дом. вспомнить чье-то лицо… Вошел в ванную, встал перед зеркалом. Монстр, чудо-юдо… кроме глаз и губ, ничего не видать, так зарос. Я стал другим (все говорят), надо довершить перевоплощение. Взял ножницы, потом бритву (правда «жилетт» — лучше для мужчины нет), и после долгой борьбы сотворил себе другое лицо. Неузнаваем. Узнают ли на почте по паспорту?

Узнали. Оказывается, я им хорошо знаком. Однако денег на почте нет. Как это? Когда будут? Неизвестно. Вот дурдом! Хорошо, я из секретера пачечку прихватил и оплатил телефон и свет.

Тут почтальонша подошла в платочке, с сумкой, улыбнулась как «своему». И я улыбнулся — прелестная женщина. Вам, говорит, «Христианский вестник» по-прежнему оставлять? А я не выписываю? На него нету подписки. Подпольное издание? Что вы! Она посмеялась. Просто вы меня попросили. Оставляйте, если вам не трудно.

Потом тетидунин дом нашел (у нас же в Змеевке), вещи отдал. Хотел расплатиться, «дед» ее деньги не взял. За прокат, говорит, да еще такой ветоши, стыдно брать, не по-божески. В больнице мой побег впечатления особого не произвел, и койка уже занята новым помешанным.

А когда я уже к себе на Солдатскую свернул, меня какая-то старушка догнала, бодрая такая, шустрая. И заявляет сурово:

— За тобой, Николаи, десять тыщ, забыл?

— Все забыл. Вы кто?

— Не придуряйся!

— Я память потерял, вчера из больницы.

— Про больницу мы знаем. Правда, что ль, ничего не помнишь?

— Честное слово.

— Ну, так я к тебе прибираться ходила.

— Побираться?

— Ты хоть не злой, Николаич, но вредный человек, ехидный.

— Бабушка, я болен. Вот деньги. Теперь вряд ли смогу домработницу держать.

— Так мы ж с тобой не разговариваем.

— Как не разговариваем? Из-за чего?

— Пес его знает, прости Господи. Слово за слово, сцепились… «Ноги моей!..» — говорю. А ты: «И не надо!» А потом посчитала: десять тыщ за прачечную, забыл?

— Когда же мы сцепились?

— Аккурат в начале июня. А потом соседка говорит: хозяина твоего прибрал господь. Ан не прибрал! Долго жить будешь.

— Спасибо.

— Вот ведь не вовремя «сцепились»! Могла бы стать отличной свидетельницей.

Едва до дому доплелся, стертые ноги в туфлях болят, голова болит. И пустота. На веранде в шезлонге сидит невропатолог, глядит в изумленьи.

— Макс, это ты? Не узнать!

— Вот, начинаю новую жизнь. Иван Петрович, а мы с вами друзья, оказывается?

Он улыбнулся с мягкой усмешкой.

— Старинные приятели.

— Старинные?

— С молодости.

— С двадцати лет?

— Ну, где-то так.

— Вы должны знать про меня, про моих родных…

— Нет, нет. Мы недолго знались.

— Как это?

— Просто. Институты окончили, жизнь разметала.

— Я при вас еще перешел на скульптуру?

— При мне, но никаких катастроф в связи с этим в твоей судьбе вроде не было.

— Значит, мы уже в больнице встретились?

— Нет, лет десять назад как бы заново познакомились, через Сему. Что ж ты сбежал-то, а?

— Невмоготу там. А здесь еще хуже.

— Поехали в Москву в мою клинику.

— Ради Бога, не надо!

— Ну, ну, успокойся.

— Так вы не у нас работаете?

— Нет, я специально к тебе приезжал.

Такая заботливость показалась мне чрезмерной, даже подозрительной.

— Ладно, пойдем в спальню, ты ляжешь.

— Зачем?

— Займемся психоанализом.

— Нет, Иван Петрович, извините. Мне тяжел больничный дух. Надеюсь, сам справлюсь.

— Хорошо, просто побеседуем. Для твоего спокойствия я не буду употреблять специальной терминологии. Все — перед тобой не врач.

— Ко мне вернется память?

— Пятьдесят на пятьдесят. У тебя амнезия не тотальная, а частичная, сквозная, так сказать.

— Да, я все время ловлю себя на мысли, что рассуждаю не как студент.

— Вот-вот. Кабы тебе было двадцать, я б с уверенностью сказал: память вернется. В шестьдесят — нет, поздно. Ты как раз посередине.

— Собственно говоря, я готов и так прожить. Лишь бы избавиться от страха.

— Страх — это своеобразный механизм выживания. Да, можно сказать — ты пережил смерть. И благодари Бога, что всецело осознаешь себя хотя бы двадцатилетним. Не надо учиться говорить, читать, писать.

— Что за роковой срок?

— Некий поворотный момент в твоей жизни, хотя я не представляю… Но именно тогда случилось нечто такое, что всеми силами души ты стремишься забыть.

— Я в тюрьме, случайно, не сидел?

— Нет. Биография твоя очень ровная и успешная. Много работал, много зарабатывал, любил одиночество.

— И женщин любил?

— Это да. Тут ты себе ни в чем не отказывал.

— Сейчас мне противны и работа, и женщины.

— Любопытное свидетельство.

— Кто такая Вера?

Иван Петрович закурил сигарету, ответил раздельно:

— Твое последнее увлечение.

— Последнее? Вы уверены?

— Нет, не уверен… А что, ты был на допросе у следователя?

— Соседи просветили, — инстинктивно я умолчал о письме. — Расскажите мне о ней.

В отличие от Семена, доктора не шокировало мое обращение на «вы».

— Я ее видел всего раз. 9 мая мы у тебя собирались. Маленькая блондинка с зелеными глазами.

— Чем она занималась?

— Кажется, имела какое-то отношение к кино.

— Сколько ей лет?

— Не больше двадцати.

— Нет, я был ненормальный!

Доктор улыбнулся тонко и как будто презрительно.

— Насчет Веры — все вопросы к Семену. Она была его знакомой.

— Она умерла?

— Ничего не могу по этому поводу сказать. Ты побледнел.

— Случаются головокружения, как будто падаю в черную яму.

5

Я лежа в спальне на меховом покрывале; Иван Петрович сидел на стуле у секретера, у ног на ковре — черная сумка; позади солнечное окно, лицо затемнено, голос равнодушно вкрадчивый.

— В результате пережитой травмы и стресса нарушено (или даже разрушено) твое биополе… образно говоря — в энергетическом покрове появились дыры, энергия иссякла. Психически ты сейчас обнажен и безоружен. Вот эту защитную зону необходимо восстановить.

— Как?

— Христианин сказал бы: исповедью и покаянием.

Мне смутно чувствовалось, что Иван Петрович — последний человек, перед которым я исповедался бы.

— Какое ж покаяние, коль я ничего не помню?

— Шанс есть. Я же сказал: пятьдесят на пятьдесят. Чего конкретно ты боишься?

— Например, вас.

Он усмехнулся.

— Ну, это естественная реакция на раздражитель… на врача. Еще чего?

— Меня пугает статуя в саду, дом, гроб, зеленый кулон…

— Что ж, вполне вероятно, ты перечислил реалии трагедии, происшедшей 10 июня. Твоя последняя работа, твой дом, ассоциирующийся для тебя с гробом… Я прав?

— Наверное, — почему-то я умолчал о богатой домовине в сарае.

— Ты от меня ничего не скрываешь?

— Нет.

— Странно. Мне показалось… ну ладно. Что такое «зеленый кулон»?

— Я нашел вчера в секретере.

— Что в нем страшного?

— От прошлого мне остался один сон: статуя с зелеными пятнами.

— Зеленые пятна… — повторил Иван Петрович с интересом. — Патина или окисление?

— Нет. Как будто кровь.

— Да, ты был залит кровью… но зеленые? Трупные пятна, признак разложения?.. Видишь, какой любопытный символ таится в твоем подсознании: дом-гроб, в котором разлагается труп.

— Иван Петрович! — взмолился я. — Давайте обыщем все — от чердака до подвала.

— Милиция наверняка делала обыск… Ладно, давай.

В порыве внезапного азарта мы нашли на кухне электрический фонарик, взобрались по наружной лесенке у задней стены на чердак. Обширное пустое пространство, пол утеплен шлаком, котел отопления… Я поковырялся в шлаке — тонкий слой, человека не спрячешь.

— Запаха нет, — вдруг сказал Иван Петрович. — Знаешь, как пахнет труп?

— Не помню… а может, не знаю. Пылью пахнет. Углем…

— Правильно.

В забетонированном подвале (люк в кухне) я смахнул с полок запасы консервов (к войне, что ль, готовился?), простучал стены — звук равномерный, упругий, вроде никаких полостей… и не пахнет… В углу на низенькой табуретке симпатичный пузатый бочонок с краником. Я повернул, смочил пальцы.

— Кажется, коньяк.

— Армянский. Это тебе Сема подарил.

— С какой радости?

— За работу. Ты от денег отказался.

— Значит, жадюгой я не был?

— Ты был щедрым человеком.

— Коньяк-то мне можно употреблять?

— В умеренных количествах.

Мы нацедили пол-литровую банку, поднялись на кухню. Я глотнул, готовясь к испытанию в мастерской. Поле битвы.

Иван Петрович принюхался.

— Ароматические свечи.

— Мне говорили, я любил, когда работаю…

— Да, ты был с причудами… впрочем, не выходящими за рамки. Кто ж твой враг, а? — резким жестом доктор обвел обломки и крошево.

— Может, я сам себе враг?

— Остроумное предположение. Но такой удар кувалдой ты себе не смог бы нанести. Где-то должна быть дверца, закамуфлированная обоями… ага, здесь. Кладовка.

А, та самая, что видна на фотографии. Мы вдвоем протиснулись в квадратную комнату без окон. Вспыхнул свет. Антресоли с папками, эскизами, картинами… инвентарь скульптора и тоже гипсовый мусор. Иван Петрович прокомментировал:

— Некий враг потрудился на славу.

Я откинул ногой белое пыльное покрывало на полу. В этой комнате крови, кажется, не было.

— Как вы думаете, доктор: это внезапное бешенство вандала или… кто-то боялся моих работ?

— Боялся?

— Ну, какая-то тайна в них была, кого-то… не знаю, как выразить… разоблачали мои идолы?

— Илы ты в них замуровал драгоценности, — пошутил Иван Петрович. — Пойдем. Ничем подозрительным нигде не пахнет. А жаль… анализом сна можно вскрыть истоки страха: дом-гроб-труп… с зелеными пятнами.

— Я б его разнес по кирпичику.

— Что мешает?

— Жить негде.

— Тоже верно.

Мы сели в мягкие обволакивающие кресла в холле, светильник сиял задумчиво-нежно. Выпили.

— Незадолго до происшествия мы с тобой вот так вот тут сидели, проводили нечто вроде психоанализа.

— А что, я уже был… того?

— На редкость здравомыслящим человеком ты был. Но сейчас в России атмосфера, знаешь, вредная, сюрреалистическая, так сказать конца света ждем.

— Знаю, вчера газеты хотел почитать…

— Не надо. Тебе и без того хватает. Так вот. Ты вдруг заинтересовался, с научной точки зрения, явлениями черной магии: сглаз, наговор, ворожба…

— Да уж, причуды еще те.

— Я предложил тебе шутливый тест, ну, забавный. Было бы любопытно сравнить: сдвинулось в тебе что-нибудь в результате шока.

— Пожалуйста.

— Говори, не задумываясь, первое, что придет в голову. Ты идешь по дороге — какая она?

— Разбитая, в колеях.

— Вдруг видишь сосуд.

— Лампада, в которой горит огонь.

— Перед тобою море.

— Гнилое, в вонючих водорослях.

— Углубляешься в лес.

— Высокие осины, темно, страшно.

— В лесу озеро.

— Ни за что не подойду, болото.

— Встречаешь жилье.

— Сарайчик с замшелой крышей.

— На поляне стоит конь.

— Вороной масти, мне он не нравится.

— Вдруг — навстречу медведь.

— Я бы подошел подразнить мишку.

— Но на тропинке препятствие.

— Трухлявое бревно — просто перешагнул бы. Что все это значит?

— Сейчас расшифрую. Разбитая дорога — твоя жизнь. Огонь в лампаде — любовь. Гнилое вонючее море — работа. Осиновый темный лес — мироощущение. Озеро-болото, извини, секс. Сарайчик с замшелой крышей — внутренний мир. Черный конь — твои друзья. Медведь и трухлявое бревно — ты пренебрегаешь опасностью и жизненными препятствиями.

— Ничего себе наборчик! Что в нем изменилось?

— Легче назвать, что не изменилось? Не очень любезное (вопреки фамилии) отношение к друзьям — да, ты любил одиночество. Пренебрежение опасностью и препятствиями — правда, отличался безрассудной смелостью. Зато остальное… прямая, как стрела, дорога, вымощенная плитами — они разбились, это естественно. Отсюда — мрак мироощущения, леса. В вонючие зеленые водоросли превратилась твоя работа — морем, пронизанным солнцем, была она для тебя. Ну, а уж если мы исследуем либидо…

— Ну, ну?

— Бьющий через край фонтан — огонь в лампаде… Вот как видоизменилось в тебе чувство любви. Поразительно. А озеро… нежное, ласковое, ты плаваешь и ныряешь без устали. Теперь не подойдешь — боишься, затянет в болото. Словом, чувственная сфера и творческая претерпели кардинальные изменения. — Иван Петрович глядел на меня со странной застывшей улыбкой — крупный, спокойный, темноволосый — врач. Которому пациенты несомненно доверяют, интересный мужчина… вот только глаза неприятные — водянистые, словно бельма. — А что это за сарайчик с замшелой крышей, а?

— Что за сарайчик? — прошептал я.

— Ну, внутренний мир.

— Я просто так ляпнул, не подумав.

— Это и есть самое ценное признание, то есть искреннее.

В воображении моем проплыл роскошный гроб.

— Неужели злосчастный удар кувалдой способен изменить личность?

— Не думаю. По-старинному я бы выразился так: ты пережил нечто такое, что перевернуло тебе душу.

— Что? Что именно?

Старый друг улыбался задумчиво-умно. Интересно, что он ни разу не обратился ко мне по имени.

— Никаких газет, никакого телевидения…

— Да мне и не хочется, меня так поглотила тайна…

— И на ней особо не сосредотачивайся. Читай классику. Постепенно, под моим руководством будешь адаптироваться к действительности.

— Лечение стоит дорого?

— Пока бесплатно. Для тебя. Воспринимай это как последнюю улыбку социализма.

— Но я не хочу лечиться!

— Будем просто беседовать. Значит, до среды.

6

Совет доктора я воспринял буквально и после его ухода подошел к книжным полкам благородного черного дерева. Блестящие золотые корешки, ни одной знакомой фамилии… Какой-то Розанов, Франк, Ильин, Трубецкой и т. д., и т. д. Господи, как их много, и что ж они писали-то?.. Впервые после воскрешения мне стало жаль потерянных лет. Вынул наугад тяжелый фолиант из ряда «Энциклопедическое изложение масонской философии». Ни черта не понимаю! А вот наконец известное имя: Федор Достоевский. Тридцать томов! Мечтал когда-то «Бесы» прочитать… уж, наверное, прочитал за двадцать лет. Ни студентом я себя не ощущал, ни взрослым по-настоящему… Наконец, полистав Гоголя и отвергнув, остановился на сказках Андерсена, бабушка когда-то читала.

Кое-как протянул до одиннадцати… Невмоготу тут оставаться, ни коньяк, ни снотворное не помогают. Странно. Доктор хорошо меня подлечил: в доме-гробе разлагается труп!

Я нашел в шкафу плед и расположился в шезлонге на веранде. Ночь глядела тысячью глаз — обилье августовских звезд и луна на ущербе. А деву с юношей в соседнем саду с шезлонга не видать. И слава Богу! Надя ко мне не приходит, боится брата. Странно. Каких же я наделал дел в предыдущей жизни?

На рассвете в полудреме я окончательно продрог и поспал в спальне. Она пришла и протянула руки… «как тяжело пожатье каменной его десницы». А утречком вышел на крыльцо и задрожал пуще как от ночного озноба: на улице на противоположной стороне стоял человек. И смотрел на меня. Так смотрел — с тяжелой пристальностью, — что почудилось мне: вот он убийца. Это уже было, было — вот так стоял и смотрел. Я вдруг почувствовал прилив злости и азарта, а человек пересек улицу, отворил калитку и прошел меж «золотыми шарами». Немолодой, лысый, полный, в сером мешковатом костюме.

— Вы тоже мой друг?

— Следователь Котов Федор Платонович, — отрекомендовался отрывисто, по военному. — Вы — Любезнов.

— Я — да. Паспорт показать?

— Кто ж вас не знает, Максим Николаевич? Мы даже слегка знакомы. На рыбалке как-то разговорились, там и друзья наши рыбачили. Я-то сам обитаю во Тьме…

— Где?

— Шутка. В деревеньке Теть. А на вашей улице у меня невеста имеется. Сегодня слух прошел, что вас выписали. Вы уж простите, что я в воскресенье, в больнице никак не допускали.

— Пожалуйста, в дом!.. Присядьте вот сюда, в кресло. Только должен предупредить вас, что я ничего не помню.

— Доктор говорил. Жаль. Темное дело, весьма и весьма непонятное.

— И вы тратите свой выходной…

— Я простой рабочий человек, — перебил Котов, — мне трудно стерпеть такое, извините безобразие.

— Безобразие?

— Сколько лет вы трудились над своими вещами?.. И за считанные часы, может — минуты, все псу под хвост.

Вот нормальный человек (которого я принял за убийцу), я чуть не рассмеялся и впервые за эти дни встал на нормальную точку зрения. Прочем, ненадолго.

— А вдруг я пережил творческий кризис и в порыве…

— Все свидетели как один утверждают, что вы находились на подъеме, а не в упадке, к персональной выставке готовились, — прервал меня Котов негромко; полуприкрытые глаза его распахнулись и словно укололи льдистым блеском (не так-то он прост!). — Кувалда лежала сравнительно далеко от вас, отпечатки пальцев на ней тщательно стерты. В своем тогдашнем состоянии вы этого сделать не могли и ударить себя — два мощных удара — таким образом не могли. И главное: куда делось мертвое тело?

Я почувствовал мрак в глазах и едва выговорил:

— А убийство точно было?

— Полагаю, что да.

Я глотнул коньяку прямо из банки.

— Извините, мне нехорошо.

— Это я извиняюсь, — он было встал, я воскликнул:

— Ради Бога, не оставляйте меня сейчас одного!

— Неужто так плохо?

От сочувствия у меня слезы на глазах выступили.

— Федор Платонович, выпьете со мной?

— Ну ежели чуть для компании.

Я рюмку из застекленного серванта достал. Выпили.

— Расскажите мне все, сделайте милость.

— А вам не вредно?

— Может и вредно. Только это постоянное дерганье за нервы еще вреднее.

— Кто вас дергает?

— Не кто-то конкретно, но… скорее, сам себя.

— Ладно. 10 июня в начале одиннадцатого ваш сосед Голицын возвращался из Москвы и видел на вашем участке идущую к дому женщину. Такие он мне дал показания той же ночью: маленькая блондинка в белом. В записной книжке у вас — Вера Вертоградская, я обзванивал знакомых и заказчиков. Она снимала в Москве квартиру вместе с подругой, Наташей Веретенниковой. Наташа эта говорит мне: «У Веры «медовый месяц», такую она ей записку оставила: «Буду через неделю, у меня медовый месяц». Месяц на неделю… молоденькие девчонки, что с них взять, — пояснил Котов снисходительно; он мне все больше нравился. — Ну ладно. На квартире их Вера так и не появилась.

— Но почему именно убийство?

— Слушайте дальше. Можно закурить?

— Конечно, пожалуйста.

Я протянул пачку «мальборо» (в этом доме военные запасы, ей-Богу!), он закурил «приму»: «у меня свои».

— Вы были весь в крови, — заговорил отрывисто, как в начале знакомства. — Вторая группа, ваша. Она уже свернулась, засохла, — следователь сделал паузу, затягиваясь. — И на нее натекла другая кровь, много крови.

— Другая? — тупо переспросил я.

— Они почти не смешались, понимаете? Четвертая группа, редкая. Вспомнив о показаниях Голицына, я сверил. В прошлом году Вертоградской делали операцию аппендицита. Дали справку: та же группа. Но вы не могли ее ранить или убить.

— Не мог? — я никак не мог сосредоточиться на ужасных подробностях.

— Другая кровь сверху, понимаете?

— Да может, она не убита?

— Может, — следователь вздохнул. — Но куда делась, истекая кровью?

Мне вдруг в голову втемяшилась белая статуя в моем саду, качнувшая головою… Но не втягивать же хорошего человека в такой жуткий бред!

— Значит, ее унесли?

— Кто, как, куда? Сосед ваш видел женщину в четверть одиннадцатого. Примерно в то же время Надежда Голицына заметила два силуэта в окнах мастерской. И через полчаса нашла вас полумертвым. Вы следите за моей мыслью?

— Следить-то слежу, только никак не соображу.

— Я тоже. Речь идет о тридцати минутах. Вечер поздний, но — пятница, улица не пуста, народ с московской электрички. Я опрашивал: маленькой блондинки в белом никто не встречал… да она и вся окровавленная должна быть! Человек с убитой или с раненой на руках — тоже.

— Вы провели такую работу?

— Провел.

— Вас так заинтересовало это дел?

В глазах напротив мелькнуло что-то льдистым блеском.

— Я при этом присутствовал.

— Как это?

— В доме номер восемь, наискосок от вашего, живет моя невеста. Мы с ней во дворе на лавочке сидели, ее сына ждали. Из Москвы на машине. Конечно, изгородь, кусты и деревья обзор загораживали, но свет у вас в мастерской я помню, музыка доносилась…

— Не обратил внимания, расслабился, знаете, день тяжелый был. Однако Ольга ручается: с одиннадцати до двенадцати ни одна машина по улице не проезжала, она прислушивалась, сына ждала. Примерно в половине первого, по звонку Голицыной, подъехали наши из райцентра. Ну, возглавил бригаду. — Котов помолчал, потом добавил со сдержанным гневом: — На моих глазах меня обвели вокруг пальца!

Я вдруг ляпнул с ужасом:

— Статую женщины не видели?

— Ваших работ я не видел. Они уничтожены, Максим Николаевич, кроме последней — «Надежды».

— Мертвая тут. Недаром этот дом…

— Проведен самый тщательный обыск, — перебил следователь, — и дома, и участка. Узнав о двух группах крови, я достал служебную собаку. Результат нулевой.

— А отпечатки пальцев?

— Ваши, я успел снять до «скорой». Голицыной и Вертоградской (идентифицировали по ее личным вещам). Да, еще «отпечатались» домработница Кочеткова и ваш знакомый ювелир Колпаков.

— У него есть алиби?

— Весь вечер 10 июня играл в покер.

— С кем?

— С другим вашим знакомым.

— Невропатологом?

— Да, с Золотцевым. На квартире у последнего.

— Надо бы этих друзей раскрутить.

— Если у них сговор — трудно. Время для обыска на квартирах упущено, а машины проверены: у обоих «чистые», — Котов помолчал. — Нету трупа — нету «дела». Я занимаюсь всем этим по собственной инициативе. Вы — наша гордость, Максим Николаевич, — он улыбнулся с чуть печальной иронией.

Гордость Змеевки! Звучит. Но к чему усмешечка? Этот простой рабочий человек почти против моей воли заражал энергией и азартом. И страхом — не так-то он прост, а я совсем трусом стал.

— От Вертоградской пришло письмо, — я протянул; он, воскликнув «отпечатки!», осторожно взялся за кончик листка, прочитал, изучил конверт.

— Послано восьмого из Каширы… — протянул задумчиво. — Вам известно, что Золотцев с первого июня проводил свой отпуск на Оке?

— Под Каширой?

— Да. Я разыскал его, там целый лагерь на колесах. Но вроде бы он отдыхал один.

— А как же игра в покер?

— 10-го перекупался в холодной воде, кашель, съездил домой за кодеином.

— Интересно? На машине ездил?

— На электричке. Не подкопаешься: мотор, говорит, барахлил, не захотел рисковать.

— Во сколько он ездил в Москву?

— Ушел из кемпинга в пять. В девять к нему уже заявился Колпаков.

— Вы им верите?

— До окончания следствия не имею такого обыкновения. — Федор Платонович закурил новую сигарету. — Знаете, какое у меня ощущение от этого дела? Все главные — подчеркиваю, все, и соседи ваши — как-то необычно напуганы.

— Я тоже, — сознался я.

— Да вы-то понятно, такой удар… два удара наповал. А им чего бояться? Мрачное дело, темное, нехорошее.

— Разве бывают хорошие?

— Ну, попроще, без претензий. А тут… все шиворот-навыворот. Вот например. Самым решительным образом Вертоградская разрывает вашу связь в письме, так? Так зачем явилась 10-го? Скульптуры перебить?

— Она бы не справилась. Надя говорит…

— Вот Надя ваша справилась бы, — перебил он с военной прямотой.

— Вы считаете ее сумасшедшей?

— Я говорю о физических возможностях. Этот акт вандализма совершил, конечно, человек со сдвигом. Ваш враг — бешеный и ловкий одновременно.

— Наверное, он прислал мне гроб.

— Что?

— Я позавчера пришел из больницы и увидел в сарае гроб.

— Он сейчас там?

— Ну, если ночью не украли.

— Пойдемте!.. Я возьму письмо, надо сверить почерк.

Яркий блеск августовского полдня в дверном проеме осветил богатую домовину.

— Шикарно, денег не пожалели, — следователь рассматривал гроб, щелкая замками. — Понятно, частная фирма. Их сейчас развелось, как грибов гнилых.

— Федор Платонович, мы правда живем при капитализме?

— Не спрашивайте, не знаю при ком, — он с отвращением отмахнулся. — При том или при сем, а дело свое делать надо. Запросы я, разумеется, пошлю, но надежда слабая… Кто-то ненавидит вас предельной ненавистью. А охрану предоставить я не могу.

7

С высокого крыльца я смотрел, как за оградой, обвитой плющом, брат с сестрой играют в теннис. Загорелые, ловкие, сильные, оба в белом, ее легкие пышные кудри, выбиваясь из-под ленточки, взлетают от движений. Красивое зрелище.

Интересно, смогу ли я?.. Об играх ли думать бедному безумцу? Тут я заметил, что мну кусок пластилина (в сарае случайно прихватил) и изумился. Из рук моих вылупилось крошечное существо с безобразным (не ангельским) личиком, с крыльями за спиной и рожками на темечке. Я очень испугался и судорожно сжал пальцы; существо испустило дух, недовоплотившись. Брат ее прав: алебастровые дева с юношей, подглядывающие за мной из зелени, мешают. И невропатолог прав: я боюсь женщин и работы. Что-то таинственное, разуму недоступное, мешает мне жить.

Гремела «Гибель богов», горели ароматические свечи, я пребывал в творческом экстазе, когда некий вандал проник в дом, оглушил почти насмерть мастера и уничтожил его творения. На сцену выступает призрачное существо (отнюдь не призрачное, полнокровное, четвертой группы). Кровь пролилась на меня, на полутруп. Женщина превратилась в статую с крыльями и покачала головой, исчезая навеки. Что за чудовищная сказка, Господи! Что за эстетские декорации и покровы, в сердцевине которых ощущается гниль, как зловонный запашок в изысканном интерьере… зеленые пятна разложения, прах и тлен!

По странной ассоциации идей меня потянуло в ванную. Но и стоя под холодным душем, я никак не мог избавиться от запаха… метафизического, если можно так выразиться, которого не существует в природе — только в извращенном воображении (в который раз поймал себя на мысли, что рассуждаю не как двадцатилетний студент).

Мне было очень тяжко, и ночью я вышел в сад. Она ждала у частокола.

— Ой, где твои волосы?

— Не нравится?

— Нет, и так хорошо. Почему ты вчера не пришел?

— Оглушал себя коньяком и «Снежной королевой».

— Королевой.

— Андерсен. Надя, почему так: о чем ни подумаю, к чему ни прикоснусь, все больно.

— Так ты болен, бедненький мой.

— На мне была ее кровь.

— Что ты!

— Буквально, физически. И она смешалась с моею. Следователь сказал: много крови.

— Нет, нет, она была живая в саду… просто лицо… неживое, как будто каменное.

— А крылья?.. То тоже безумная, Надя.

— Нет, — возразила она твердо. — Ни ты, ни я не безумны. Все было подстроено.

— Кем? Зачем?

— Твоим врагом. Он прислал гроб, хочет извести тебя. Но завтра ты перейдешь ко мне, ладно?

— Я не боюсь никакого врага, честное слово. Удивительно, как он смог меня одолеть. Даже после больницы — веришь? — чувствую в себе силы неисчерпаемые.

— Верю. Ты был очень сильный, сильнее любого спортсмена.

— И я тебе верю… ну, что ты о нас говорила. Только сейчас ни на какую любовь не способен. Словно все пропитано страхом и ненавистью за что твой брат меня ненавидит?

— Нет, не то слово… Наверное, он боится за меня, что я замешана в такую ужасную историю.

— Наверное?

— Мы с ним не вспоминаем об этом, не говорим.

— Как странно!

— Надя! — послышался голос из окна.

— Я люблю тебя, — сказала она очень тихо. — До завтра. Переживи эту ночь.

Легко сказать! Но я пережил. На веранде, закутавшись в плед. Большая Медведица милосердно светилась над замшелой крышей. Моя душа, сказал доктор, из царственного дворца превратилась в сарайчик, в котором прячется гроб.

Утром, трясясь от холода, я пил чай и нечаянно задел трубку телефона. Он ожил, быстро подключили (ну да, я ведь гордость Змеевки). Взял визитку и позвонил ювелиру.

— Это твой друг Макс.

— Я тебе звонил несколько раз, — глухо донеслось в ответ.

— Телефон не работал. Так приезжай?

— Как управлюсь с делами.

По ступенькам пронеслись шаги, я напрягся. Звонок. Надя, оживленная, свежая, как заря.

— Ты жив! — прижалась ко мне, обняла за шею, я ничего не чувствовал, как трухлявый пенек. Сели за столик.

— Чаю хочешь?

— Я вот что думаю, Макс! Давай уберемся в мастерской?

— Мне неприятно туда подниматься.

— Вот потому и неприятно, что разор… Ну, разреши, я сама? Я быстро.

— Улики уничтожишь.

— Господи, какие улики?

— Кровь, — я сам чувствовал, что улыбаюсь странновато.

— Макс, не надо!

— Ничего не трогай. Мне нужно вспомнить. Понимаешь, Надя? Всего лишь вспомнить! Ведь я был там, я свидетель. Но наказан беспамятством.

Это тебя твой Ангел хранит.

— Ты, что ли?

— Не смейся. Ты вспомнишь, когда будешь подготовлен. А пока… значит нельзя.

— Андрей уехал?

— Да.

— Что он тебе про ту женщину рассказывал, ну, пропавшую?

— Почти ничего. Он собирался тогда в субботу приехать, я его не ждала. Пока врач тобой занимался, меня следователь допросил — коротко — и я ушла к себе.

По лицу ее (строгие «классические» черты статуи) видно было, как она переживает, рассказывая.

— К себе в мансарду и там просто сидела.

— Почему же ты к брату не бросилась?

— Не знаю. Вдруг услышала звонок в дверь, но у меня не было сил… потом спустилась. Следователь разговаривал с Андреем о маленькой блондинке в белом. И попросил меня переодеться.

— Зачем?

— Я была в крови, мое темно-синее платье взяли на экспертизу. Ну, переоделась, снова вышла к ним. А Котов спрашивает: «Почему ваша связь с Любезновым была тайной?» Я как-то плохо соображала и переспросила: «Тайной?» — «Ну, если брат не в курсе…» — «Андрей, ты не приезжал на прошлые выходные…» Андрюша объяснил, что работал на международной выставке. Ну, и я объяснила, что мы с тобой любим друг друга. А Котов говорит: «Вы видели с десяти до одиннадцати вечера в саду Любезнова женщину?» Я вспомнила и крикнула: «Видела! Это она его убила!»

— А дальше?

— Я потеряла сознание. Котов доктора позвал, мне сделали укол, и я спала до семи. Потом поехала в больницу, потом на допрос. Вернулась, взяла из сарая кувалду и пошла, ну, к «Надежде»…

— Ты хотела ее разбить?

— Что ты! Просто примериться, насколько у меня хватит сил. Андрей меня увидел из окна и испугался (он, оказывается, заснуть не мог, под утро снотворное принял и только проснулся). Я попросила у него прощения.

— За что?

— За то, что скрыла.

— Что скрыла-то? Его ж в Змеевке не было.

— Но я могла бы позвонить, написать ему, что замуж выхожу.

— Так у нас до этого дошло?

— До этого.

— А что, он о каждом твоем шаге должен знать?

— О каждом. В общем, говорю: «Тебя же Котов на десять вызвал, езжай скорее и дай показания, а то мне не верят». Мне про статую никто не верит. А ты?

— Верю, верю. Ну и что Андрей?

— Он спросил про тебя, я говорю: «В больнице сказали, что умрет». Он сразу поехал к Котову. Вот и все.

— А почему вы о происшедшем с братом не говорили?

— Так. Он не хочет.

— Странно. И странно то, что он приехал из Москвы и спать улегся, тебя не повидав.

— Конечно, решил, что я сплю. Я ведь живу по режиму. Точнее, жила, — Надя вздохнула со всхлипом, как ребенок. — Ну, дом темный заперт, ведь я в саду была возле статуи.

— Какой статуи?

— Твоей «Надежды». Я была под таким впечатлением, что просто расстаться с ней не могла. Потому, наверное, мне и та показалась… статуей.

— Надя, по идее, она должна была истечь кровью.

Лицо девушки замкнулось, в холодных голубых глазах мелькнуло неясное выражение… тяжелое, чуть не болезненное. «Юношу, горько рыдая, ревнивая дева…» «Вот ваша Надя справилась бы», — сказал следователь. А почему, собственно, я ей должен безоговорочно доверять, коль самому себе не доверяю?.. Я сидел и сочинял версию. Ночное свидание. Я говорю Наде, что все кончено, ко мне возвращается прежняя возлюбленная. И спокойно смотрю, как она спокойно берется за кувалду?.. Ну, как-нибудь застала врасплох. Появляется Вера и бросается ко мне, наклоняется… Разъяренная фурия убивает беззащитную жертву и уничтожает скульптуры. Да, накрутил индийский фильм!

— Нет, какой-то абсурд, — встряхнувшись, заговорил я. — Если преступник был уверен, что убил нас обоих, почему исчезло одно тело?

— Ты очень большой, тебя трудно…

— Да, девяносто килограмм при метре девяносто росту, в больнице измеряли. Но не в этом дело! Совершено убийство — два трупа или один — уже не столь существенно. К тому же остались следы другой крови. Зачем так усложнять себе жизнь, тащить и прятать…

— Она шла сама, — перебила Надя. — Я видела.

— Так где она?

— А вдруг тоже потеряла память и бродит…

— Вся в крови? И никто ничего не видел? И вот еще что: ее след взяла бы служебная собака.

Мы напряженно смотрели друг на друга, голова раскалывалась. Я хлебнул коньяку из той же банки, сказал сумасшедшей усмешкой:

— Женщина превратилась в статую.

Послышался визг тормозов, гулко хлопнула дверца, пауза, пропели ступеньки крыльца, в солнечном проеме возник человек. Надя встала, ювелир попятился, вскинув руки, словно с намереньем вырвать волосы, но лишь взъерошил густую, белую шевелюру. Она обошла его и скрылась за дверью.

8

— Ты знаешь эту девушку, Семен?

— Нет.

— Садись. Я сейчас.

Быстро прошел в спальню, открыл секретер, выдвинул крошечный ящичек. Вернулся.

— Вроде ты ювелир, да? Тебе знакома эта вещица?

— Ну как же. Я тебе покупку устроил — семь миллионов. Задаром, можно сказать. Вот эти перевитые нити — из легированной стали, работа хорошая, тонкая работа. А главное — изумруд, редкой чистоты и величины.

— Для кого я покупал кулон?

Несколько секунд он глядел на меня словно с укоризной.

— Для Веры — для кого ж еще?

— Я что — ее любил?

Семен пожал плечами.

— Надо думать. Такие подарки…

— Она была твоей знакомой, Иван Петрович говорил. Расскажи о ней.

— Ты ничего, ничего не помнишь?

— Абсолютно.

— Ну, девочка из провинции, мечтала о кино. В училище не поступила, болталась с подружкой по массовкам.

— И этим на жизнь зарабатывала?

— Этим особо не заработаешь, — Семен усмехнулся, розовое лицо альбиноса скривилось. — А мужчины на что?

— М-да, изумруд.

— Очень шел к ее зеленым глазам, этакая ведьмочка.

— Ты тоже был ее мужчиной?

— Да нет. Она на тебя глаз положила.

— Где вы с ней познакомились?

— Она к нам в фирму золотые часики принесла, мы и скупкой занимаемся. Я сразу подумал — вот для тебя модель. Она как раз на мели сидела.

— Модель?

— Ты искал для статуи.

— Для «Надежды»?

— Для «Цирцеи».

— Кого?

— Никак не могу привыкнуть, что ты ничего не помнишь! Цирцея — волшебница, которая превращала мужчин в свиней. Античный образ, аллегория «Сладострастие».

— «Сладострастие» тоже разбили?

— Все разбили. Впрочем, ты, кажется, не закончил. Тут вас обоих так закрутило.

— Что значит «закрутило»?

— Любовь, страсть.

— Почему застежка в украшении порвана?

— Я так понял, что ты порвал, а почему — не знаю.

— Вы с Верой были у меня 3 июня?

— Ты вспомнил?

— Нет, мне сказали.

— Простое совпадение. Я приехал по делу, вдруг она приезжает, своим ходом, на электричке. Ну, поболтали часок. Она как-то вскользь спросила у тебя: «Застежку в кулоне починил?» Я вмешался, потрясенный…

— Чем же это?

— Ведь уникальная вещь, как можно! «Вы что, — говорю, — господа, с ума сошли?» В общем, ты обещал починить.

— Однако не собрался, — констатировал я. — Вы отбыли вместе?

— Я ее до станции подвез, усадил на электричку. Она в Каширу торопилась, электричка последняя перед перерывом.

— В Каширу? Зачем?

— На съемки, где-то в окрестностях. В крошечных эпизодах ей иногда давали блеснуть. Попробуй такой откажи! — вырвалось у него неожиданно злобно.

— А что, неотразима была?

— В своем роде.

— А не к Ивану Петровичу она подалась?

— Он как будто один отдыхал. У них там что-то вроде кемпинга. Каждое лето рыбку удят.

— 7 июня она написала мне письмо, послала из Каширы 8.

— А когда ты получил?

— Уже после смерти.

— Оригинально, — розовое лицо побледнело, проступили веснушки. — После чьей смерти?

— Моей. А возможно — и ее. По какому делу ты приезжал ко мне 3 июня?

— Ты накануне кончил мой заказ. Статуэтку делал.

— Какую статуэтку?

Он еще больше побледнел, веснушки сверкали красными точками.

— «Авадону».

— Кого?

— Ангела смерти.

— С какой стати такой зловещий замысел?

— Для меня лично.

— А, коньяком расплатился.

На растерянном его лице отразилась борьба.

— Вообще-то я тебе должен. Ты не взял, но сейчас болен…

— Да не надо.

Семен покопался в оригинальной такой сумочке, на поясе укрепленной, и выложил на стол пачку розоватых купюр; сказал сурово, не глядя:

— Возьми. Четыре миллиона.

— Да не надо же!

— Бери! — взвизгнул ювелир.

Что за идиотская сцена, с непонятным подтекстом!

— Беру, не нервничай. Значит, после «Смерти» и обратился к «Надежде».

— Это та, что в саду?.. Великолепная работа.

— На кого похожа девушка — на Веру?

— Нет. Лицо мне незнакомо.

— Знаешь, Семен…

— Сема. Я привык.

— Сема, привези мне статуэтку, а? Я хочу сравнить и понять, чем занимался последние денечки, может, что-то вспомнится.

Он дико на меня посмотрел.

— Это невозможно, она укреплена.

— В вашей скупке, что ль?

Сема отер пот со лба и произнес глухо:

— На могиле?

Я уже замечал, что любые атрибуты смерти отзываются во мне ощущеньем болезненным. Но все-таки уточнил шепотом:

— На чьей могиле?

— Моей жены.

— О, виноват. Все время совершаю промахи, потому что не знаю, о чем можно спрашивать, а о чем… — я умолк, но любопытство пересилило. — Отчего она умерла?

— В автомобильной катастрофе.

— Когда?

— 9 мая.

— Когда мы тут…

— 9 мая, — повторил он как-то «замогильно». — 12-го ее похоронили, вы с Ванюшей несли гроб. А также я и отец Нели.

— Нели?

— Ее звали Ангелина. Ты любил ее, Макс.

— В каком смысле?

— В человеческом. Вообще к женщинам ты относился с некоторым пренебрежением, а Нелю любил.

— Вы с ней были у меня 9-го?

— Я не пил, клянусь! Меня, кстати, проверили. Очень темная ночь, не заметил каток у вас тут, на Каширском. Точнее, слишком поздно заметил, вильнул на обочину, в дно канавы врезался.

— Сильно пострадал?

— Нет, в руль вцепился, аж руки одеревенели. Макс, не могу об этом вспоминать.

Но я уже вошел в раж и продолжал безжалостно:

— А машина?

— Тоже цела. А Неля ударилась виском… Макс, не могу…

— Надо!

— Ты всегда был жесток.

— Прости, сделай милость. Мой портрет из предыдущей жизни проступает весьма непривлекательным. И что вы все находили в моем обществе!

— Ты был Мастер, Макс. С большой буквы, — заявил Сема жестко. — Гению многое позволительно, — глаза блеснули. — Но не все!

— Если я так же насчет «гения» считал, то получил по заслугам.

По головке. Милиция проверила, участвовала ли Вера в киносъемках под Каширой?

— Официально, нет, проверено. Но там народу много было — батальные сцены, — не исключено, у кого-то жила.

— А, так, может, мой соперник актер. Или режиссер.

— Соперник?

— В письме Вера порвала со мной.

— Серьезно?

— Наверное, серьезно, раз оставила записку подруге: уезжаю, мол, «медовый месяц».

— Вообще она была порядочная потаскушка! — вырвалось у Семена.

— И меня превратила в свинью? Возможно, и тебя! И Ивана Петровича?

— Чего ты его так называешь? — уклонился мой друг от ответа.

— Невропатолог мне известен только в качестве врача. Он установил, что во мне атрофировался инстинкт секса и творчества.

— Восстановится, Макс.

— Не уверен, что я этого хочу.

— Ты очень много работал, в сущности, только этим и жил.

— А женщины?

Сема закурил сигарету — тоже «мальборо» — и заявил задумчиво:

— Ты не придавал своим связям серьезного значения — наверное, поэтому имел над женщинами безграничную власть. Но Вера — особая статья.

— Почему?

— Потому что ведьма.

— Да ну тебя!

— Нет, скажи! Какого черта она пришла сюда 10-го, если 7-го порвала с тобой?

— А может, ее пленил изумруд?

— Похоже… Макс, похоже, так — воскликнул Сема. — Она по драгоценностям с ума сходила… И по дороге на станцию, ну, тогда еще — 3-го, все про камень расспрашивала. А я, кретин, соловьем разливался!

— Но письмо все-таки отослала.

— Правильно. А потом пожалела, приехала подольститься, камешек выманить… — проговорил Сема с истинной злобой и вдруг запнулся. — Макс, я так и не понял: убита она или нет?

— По последним сведениям, Вера превратилась в статую.

Он не стал переспрашивать, обзывать меня помешанным, только ссутулился, уставился в овальное оконце, где за узорной решеточкой небо синее такое, сверкающее.

— У тебя есть ее телефон?

Семен вздрогнул.

— Чей?

— Веры… ну, подружки.

Он достал из сумочки на поясе шикарную авторучку и записал телефончик прямо на своей визитке с золотым Авадонной. Помнит наизусть!

— Я такого Ангела слепил?

— Точь-в-точь.

— А чья идея была?

— Моя.

— И где он?

— Я же сказал…

— На каком кладбище?

— Зачем тебе?

— На каком?

— На Успенском. Зачем тебе?

— Не знаю… Я болен, Сема. У меня раздвоение личности.

— Ванюша поставил такой диагноз?

— Я сам себе поставил.

9

Я цепляюсь за Надежду, как ребенок, и без ночных наших свиданий у садовой изгороди с плющом, кажется, не протянул бы. Она опять к себе звала, а я боюсь опозориться, даже боюсь спросить: что у нас с ней было-то? Нет, для меня это неважно, у меня либидо ослабело — а вот для нее?

Да ладно, черт с ним, с сексом — выжить бы. Сегодня ночью Большая Медведица и Малая опять светили мне прямо в очи, вселенский холод обжигал, как Божий гнев (вдруг выговорилось), и я точно знал (в продолжении той моей мысли, в первую ночь здесь): надо найти убийцу и казнить. Господи, страшно, но надо.

Проснулся перед рассветом в шезлонге в холодном поту, вдруг осознав — мой жуткий сон видоизменяется. Зеленых пятен становится все больше, они расползаются по шее, по груди, по лицу. Она тут в доме разлагается, статуя, и мне словно знак подает: найти и казнить. Тут краешек солнышка показался, все осветилось, мокрая зелень в росе засверкала, утренние птицы запели, и дева с юношей ожили, как будто заговорили, а главного не сказали. Я все смотрел и смотрел: на что же я потратил творческую энергию, когда еще гордостью Змеевки был? На кого похожи возлюбленные?.. Ни на кого — идея, мечта, химера.

Во какое словечко мне известно — химера (точно известно, даже помню, что древнегреческий герой Беллерофонт убил чудовище). Откуда — из юности? Все-таки в творчестве скульптора есть соблазн — язычество. Хотя — кто его знает? — может, вандал этот самый разбил у меня и распятие. Пойти посмотреть и по осколкам восстановить… не статуи, а тени воспоминаний о них? Нет, тяжело, не хочу.

Кое-как дотянул до девяти и поехал в Москву. Вчера вечером по телефону умолял — чуть не слезно, болен, мол, не выхожу — Верину подружку приехать. Ни в какую! Едва соизволила у себя принять. И такой вид, будто я сейчас за кувалду схвачусь.

Ехать тяжело было, словно в преисподнюю. Все кругом незнакомо, люди ненормальные, прям не наши, нищие вереницей прут, тут же пиво из банок тянут, газеты суют: «Заговариваю любовь». Что такое «заговариваю любовь»? Нет, нет, мне читать нельзя, доктор запретил.

Квартира в Чертанове маленькая, веселенькая. За сто долларов в месяц. Это сколько по-нормальному? Почти триста тыщ. Я быстренько произвел в уме вычисления. Тоже ненормально, заработки мои не такие уж громадные, ювелир не разорился.

Наташа — хорошенькая девица, такая рыженькая прелесть с черными глазами, одета в одну майку… или это мини-платье… словом, все при ней, кабы не смотрела на меня с таким ужасом. Не бойся, девочка, я уже отгорел. Над тахтой цветная фотография: Наташа, еще одна в трехкратном объятии с толстомордым дядькой. Режиссер, оказалось, чуть не дал роль.

— А это Вера, не узнаете разве?

— Я никого не узнаю, я же говорил по телефону…

— Дайте-ка ваш паспорт.

— Вот удостоверение.

Она изучила документ и сделала резюме:

— Ну, так вы были ее любовником.

Я бесчувственно смотрел на фотокарточку, гибкая, светловолосая, зеленоглазая змейка, верхняя влажная губка приподнята, голова прижата к плечу режиссера, нежные слабые руки… Никаких эмоций, а я так напрягся, вглядываясь, что показалось: она вдруг подмигнула. Чур меня!

— Я здесь у вас бывал?

— Слушайте, вы серьезно ничего не помните?

— Клянусь. Амнезия.

— Насколько я знаю, вы у себя сиднем сидели.

— Я ее любил?

— Не очень. Вера говорила, вас ничем особо не проймешь.

— Драгоценности, наверное, дарят тому, кто тебе дорог.

— Ну, вы человек щедрый, а она ловкий. Соврала, что у нее день рождения в апреле — вы и разорились. Потом узнали, что в ноябре — Скорпион.

— И взбесился, да?

— Да ну. Посмеялись.

— Значит, отношения у нас были легкие?

— Нормальные.

— А ей зачем такой старый, как я, сдался? Из-за денег?

Наташа посмотрела на меня изучающе и отвела взгляд.

— Не знаю. Говорила: мужик стоящий.

— Можно мне сесть? Голова кружится.

— Можно, — указала на тахту, сама осталась стоять.

— Вы действительно больной?

— Действительно. Но на людей не кидаюсь. Наташа, с кем она собиралась «медовый месяц» проводить?

— Да не знаю, меня уже допрашивали.

— Но ведь не со мной, правда?

— Нет, конечно. Вы еще в марте закрутили, — она села передо мной на низенькую табуреточку и закурила. — Курите, — поставила пепельницу между нами на пол.

— Спасибо.

— Ах, как нехорошо получилось, — протянула Наташа с укоризною, кажется, к самой себе. — Ей роль обещали… рольку… вот он, — кивнула на фотографию. — А дали мне.

— Значит, вы более талантливы.

— Ну, не знаю, — она зарумянилась, прямо на глазах девочка оживала. — До последней минуты не было известно, кому.

— Когда же стало известно?

— 2 июня. Я тайком уехала на съемки.

— Под Каширу?

— Ага, там снимали «Императрицу». Я — фрейлина, на заднем плане, но все-таки… Приглашаю вас в марте на премьеру.

— Очень благодарен, но до марта еще дожить надо.

Румяное личико омрачилось.

— Фильм бы раньше сдали, но режиссер на съемках утонул.

— В Оке, несчастный случай. Другой доснимал.

— Так Веры на съемках не было?

— Я не видела, но… о том, что мне роль отдали, она еще 2 июня узнала. Не от меня, слава Богу.

— А что, вы ее боялись?

— Не боялась, я ее любила. Вера позвонила второго на киностудию, мне помощник режиссера сказал. Но на меня не обиделась, записка веселая… — Наташа пожала плечами. — Какой-то «медовый месяц». Странно.

— Я ей предложения не делал?

— Да что ж вы, не знаете… ах да! Она говорила, вы не из тех, кто женится.

— Вот, значит, я каков.

— Таков Дон Жуан.

Она улыбнулась, я нахмурился, было отчего-то бесконечно грустно.

— Сколько длились эти съемки?

— Я лично была занята с 3 по 10 июня.

— По 10-е?.. Господи, по 10-е!

— Вернулась: записка. Я так обрадовалась, что не поссорились. Потом следователь звонит — и все закрутилось.

— А вещи какие-нибудь она взяла с собой?

— В том-то весь ужас! Сумочка с паспортом вместе с ней исчезла, а дорожная сумка (ну, купальник, одежда летняя) нашлась.

— Где?

— В реквизите киностудии; уже когда в Москву вернулись, обнаружили. Там фотография — вот такая же, — Наташа мотнула головой на стенку. — Ну, мне позвонили, а у меня Котов вещи забрал, отпечатки сверять.

— Вот это уж действительно загадка! Не могли же вы там не встретиться?

— Вообще народу много было, массовка большая, но… непонятно.

Я подумал и спросил:

— Вам ни о чем не говорит такое имя: Иван Петрович Золотцев?

— Нет, не слышала.

— Он отдыхал в кемпинге на берегу Оки. С Верой познакомился у меня 9 мая.

— А, это его жена погибла?

— Нет, другого моего друга — ювелира Колпакова. Иван Петрович — невропатолог.

— Про них она не упоминала, только про вас рассказывала.

— Что? Что она рассказывала?

Наташа рассмеялась и не ответила. Я взмолился:

— Наташенька, я себя потерял, понимаешь? И вот хочу собрать, стяпать-сляпать…

— Зачем?

— Чтобы выжить, мне нужно найти убийцу.

— Да, вас же чуть не убили… а Веру убили, наверное, — она вздрогнула. — Конечно, вы хотите этого подонка уничтожить. Так?

— Так.

— Вера говорила: как ты посмотришь, словно прикоснешься, она голову теряет.

— Неужели у меня такой взгляд?

— Такой, — она усмехнулась угрюмо.

— Да ведь она сама меня бросила! Я письмо получил: она меня бросила.

— Ну, там же «медовый месяц» светил.

— Господи, вы такие юные, такие прелестные, вам ли рассчитывать…

— Думаешь, легко по квартирам скитаться? — перебила Наташа агрессивно. — Сам бы попробовал, у тебя-то дворец!

— Сарайчик с гробом остался.

— Дом сгорел?

— Душа сгорела. Да, Наташа, я ничего не знаю, не ориентируюсь в этой жизни…

— Что с гробом-то?

— В сарае на столе стоит. Тяжелый, полированный, с замками…

— Ты с ума сошел?

— Весь мир сошел.

— Ну уж, не преувеличивай.

— Мне кто-то прислал гроб, а я боюсь об этом говорить.

— Так ведь говоришь!

— Нечаянно… Не бойся, я не совсем сдвинулся, следователь гроб видел. Но фирму непросто отыскать.

Она вдруг говорит:

— А Вера тебя боялась.

— Да неужели? Да почему же?

— Ты ей кулон разорвал 9 мая.

— Из-за чего?

— Не знаю. Что-то тебе не понравилось. А главное: ты изумруд в глину кинул и хотел замесить… или в гипс, ну в мастерской. Чтоб камень навсегда исчез. Вера тебя на коленях умолила. Вот такие идиотские выходки, — закончила Наташа философски, — и сводят женщин с ума.

— Никуда он не исчез, в секретере лежит. Знаешь, ведь работы мои разбили.

— Федор Платонович говорил. Убийца какой-то придурок. Да что от мужчин ждать?

— А если он драгоценность искал?

— Так она в секретере?.. — Наташа задумалась. — А может она не тебя боялась?

— Ее как-то ужасно потрясла смерть той женщины. Ну, в автомобильной катастрофе.

По странной ассоциации идей я поинтересовался:

— А режиссер когда утонул?

— Третьего или пятого… в общем, в начале июня. Много людей умирает… просто так, нечаянно, неожиданно.

Мы помолчали.

— Я лепил с Веры Цирцею?

— Ага, волшебницу. Но вы больше любовью занимались, чем делом.

— Все уничтожено. И она уничтожена.

— Кто?

— Статуя. Но снится. Белая, из алебастра, с зелеными пятнами. Лицо уж совсем позеленело. Я было думал, что она в доме…

— Кто?

— Вера. В моем доме. Но оказывается, она ушла.

— О чем ты говоришь? — закричала Наташа.

— Ее видели, понимаешь? В саду? Она качнула головой.

10

Москву-то я помню, знаю, а этот район нет… Бело-голубые башни, простор и ветер, такой горячий сквознячок, а вдруг обдаст ознобом. Поймал себя на жесте — ловлю такси — привычный, наверное, жест. Содрали тысячи и привезли в центр, в родное училище — ну, тут все знакомо.

Отнеслись ко мне аж с почтением (правда, я известен, говорят, и в иностранных галереях выставлен, а в Змеевке одна «Надежда» осталась). Разыскали руководителя мастерской — я очень просил — крупный старец, мне под стать, с сизой головой. Он целоваться полез, а я его не помню, хоть убей! «Ты моя гордость, — говорит, — лучший ученик. Тебе удалось соединить, — говорит, — античную пластичность, средневековую мистику в постмодернистской манере». А я ему: «Это неважно, — говорю (аж брови у старика вздыбились). — Я заболел и, чтоб тонус восстановить, должен свою жизнь вспомнить». Ну, вкратце объяснил: убили, мол, разбили… чем жить?

— Святослав Михайлович, как я к вам в ученики попал, помните?

— Ну как же, дорогой! Ты учился по классу живописи. У тебя был обязательный зачет по скульптуре: выполнил голову Сократа и «Прелестную пастушку». Я сразу отметил врожденные способности. Ты ко мне и перешел.

— А не связан был этот переход с какой-то трагедией в моей жизни?

— Ни о чем таком не слыхал. Ты, Максим, всегда напоминал мне по темпераменту титанов ренессанса: гордость, широта натуры, полнота жизни, страстность, даже, извини, жестокость.

— Жестокость?

— Я неточно выразился… просто в свое время меня поразило, с каким хладнокровием ты сделал посмертную маску матери. Но это хладнокровие — видимость, конечно.

— Моей матери? Она умерла, когда мне было двадцать?

— По-моему позже… ну да, ты у меня уже два года учился.

— В моем доме нет масок, значит, их тоже уничтожили.

— Зависть ты возбуждал, да… но был так отъединен, с коллегами не водился, насколько мне известно. И из какой преисподней возник тот вандал, не представляю! Кстати, маски я помню — матери и отца — они висели в северном простенке между окнами.

— Вы бывали у меня в мастерской?

— Неоднократно. Кажется, ты был ко мне привязан, Максим… насколько вообще способен к кому-то привязаться.

— А что, я такой, значит, сверхчеловек был?

— Вольный ветер.

— А когда умер мой отец?

— Примерно пять лет назад. Ты удачлив. Официально не так чтобы признан, но это тебе не вредило, напротив. Полупризнан, так лучше сказать — казенные заказы были. Зато за границей… Словом, ты купил дом в Змеевке и совсем уединился.

— Пять лет назад… — пробормотал я. — Все не то, не то. Святослав Михайлович, я потерял память с двадцатилетнего возраста. Ну почему именно этот рубеж?

— Могу только повторить: в двадцать лет ты стал моим учеником. И очень скоро — мастером. Знаешь, Максим, Бог с ней, с памятью, я не помню, что со мной позавчера было. Главное: сохранил ли ты навык ремесла.

Мне вспомнилось существо с крыльями и рожками в моих руках.

— Сохранил… как память плоти, материи.

— Ну и слава Богу!

— Но я не могу! Я испытываю абсолютное отвращение к работе.

— Значит, удар настиг тебя в процессе творчества. Это последствия травмы, это пройдет, дай время.

— А страх?

— Максим, то, что ты рассказал, чудовищно. Я б тоже перепугался.

Так я ему еще не все рассказал, про гроб не рассказал.

— Неужто я такой трус?

— Ни в малейшей степени. Ты — настоящий мужчина.

— Если я снимал посмертные маски с самых близких, с родных… почему я теперь так боюсь смерти, разложения, зеленых пятен на трупе?

— Погоди! Ведь ты выжил.

— Женщина убита прямо на мне… то есть кровь ее на меня пролилась, когда я был оглушен, но не смешалась с моей кровью.

— Господи, помилуй! — старик вдруг перекрестился, вот диво дивное! — Понятно, чего ты так боишься. Ты был без сознания, но плоть твоя ощущала другую плоть, другую кровь.

— Да, да, это так!

— Может, ты плюнешь на все это, отстранишься и положишь все силы на новый замысел?

— Не могу, Святослав Михайлович, ни за что!

— Тогда у тебя один выход, Максим: найти убийцу.

— Вы правы.

— Найдешь! Чем ты всегда брал — редкостной, бьющей через край энергией.

— Этот фонтан иссяк.

— Забьет! Это от Бога, Максим.

— Если б я в этом мог быть уверен.

— Я, конечно, старая калоша, но на что-нибудь еще сгожусь. Всегда — запомни, Максим, всегда! — ты можешь прийти ко мне.

Я куда-то шел и шел, ничего вокруг не замечая, а пришел в свой детский двор. Четырехугольное, мрачноватое из-за высоких стен пространство, асфальт. Мальчики гоняли мяч, сейчас бабушка позовет: «Максимка, ужинать!» Никто не позвал. Я зачем-то поднялся на третий этаж, позвонил. Женщина открыла, немолодая, незнакомая.

— Вы к кому?

— Простите, я здесь родился и жил… Вот приехал и как-то потянуло…

— Так что вам надо?

— Видите ли, я болен…

Дверь тотчас захлопнулась. Действительно, глупо: что мне надо?

Отворилась.

— Ну?

— Я не бродяга, не бойтесь. Вот удостоверение.

Женщина взглянула на раскрытую корочку.

— А, так вы Любезновы! Мы после вас сюда въехали. На удостоверении вы похожи…

— Усы и бороду сбрил. Можно мне войти на минутку?

— Да, пожалуйста!

Она что-то продолжала говорить, я не слышал. Заглянул в комнату родителей, вошел в свою… Ну, обстановка другая, конечно, а окно то же: упирается в глухую красно-кирпичную стену соседнего дома. Бессолнечное окно, но детство и юность светились для меня сквозь многолетнюю плотную тьму, которая разорвалась на миг подземным толчком и грохотом… Нет, просто Камаз во двор въехал, нет, никаких отрицательных эмоций, даже печаль — бабушка, мама, отец — «моя светла».

Я прислушался.

— …он все помнит.

— Кто?

— Да сосед же, Тихон Матвеевич. Как вас по телевизору показывали, хвастался.

— И я его помню!

— Конечно, — женщина взглянула удивленно. — Столько лет бок о бок.

— Еще раз прошу прощения.

— Не за что. Приходите, когда вам надо.

— Я веду себя несколько эксцентрично, но…

— Но вы же художник! — подхватила милая дама. — Человек не от мира сего.

Это точно. Как кувалдой меня огрели, так я словно с луны свалился.

А дядю Тишу я с ходу узнал — человек из позапрошлой жизни. Мы расцеловались, и он упрекнул:

— Что ж ты, Макс, совсем потерялся!

— Потерялся, дядя Тиша, правда. Больше не буду.

Мы рассмеялись. Моя привычная детская скороговорка на все взрослые приставания: больше не буду.

Ну, он мигом стол собрал на кухне, поллитровку вынул из холодильника, в графинчик перелил (все помню — и графинчик помню!). А я объяснил — во второй раз уж сегодня: черепно-мозговая травма, память потерял, хочу, мол, здоровье восстановить. Дядя Тиша все это воспринял как самую обыкновенную вещь, за что я ему так благодарен был.

— Это контузия, у ребят на фронте случалось. Отойдешь, Бог даст. Будь здоров!

— Вы тоже, дядя Тиша.

— Полину в прошлом году похоронили.

— Тетя Поля умерла?

— Умерла, царство ей небесное.

Помянули.

— А ты все один, Макс?

— Один.

— Неужто Любовь свою не можешь забыть?

— Какую любовь?

— Ты, правда, ничего не помнишь?

— После двадцати лет ничего. Какую любовь?

— Любу, вы пожениться собирались… Да что я буровлю! — перебил старик сам себя. — Этих Любовей у тебя перебывало…

— Когда это случилось?

— Давно. Ты как лепить начал… вот статую с нее лепил. Так и называлась «Любовь».

— Она умерла?

— Да ну. За другого вышла, тут недалеко живут. Я почему запомнил? Ты статую разбил, грохоту на весь дом было.

— Значит, она меня из-за другого бросила?

— Значит, так. Или ты ей изменил… дело молодое, темное.

Дело, правда, темное… а с виду такое банальное, простое. Девушка вышла за другого, я обиделся, никто не умер, кроме статуи. Каким же эхом отозвалось все это через десятилетия?

— Кто ж тебя травмировал-то?

— Не помню, дядя Тиша. Ничего не помню.

11

Смутное чувство подсказывало мне: ничего не предпринимать, сидеть тихо и ждать, пока само собой не вспомнится. Но ведь сказано: пятьдесят на пятьдесят. А если не вспомнится?.. И все подталкивают к действию, вон Надя боится: он придет тебя добить. Это хорошо, я был бы рад — лицом к лицу — и померяться силами. Я бы предпочел уничтожить убийцу, ничего не вспоминая, выговорилась странная вещь. Отсюда логический вывод: я его спровоцировал на убийство. Может быть.

Приподнялся взять сигареты, увидел свои отражения в нескольких зеркалах: губы красные-красные, а лицо больничное, бледное… и чего я их тут понавешал? Красота какая… пижон.

Итак, 2 июня она узнала, что не получит «рольку», но на следующий день все-таки поехала в Каширу…

Я «наизусть» набрал номер телефона. Однако и у меня была память!

— Сема, привет.

— Макс, ты вспомнил?

— Что?

— Голос у тебя… прежний, властный.

— Не волнуйся, не вспомнил. 3 июня, когда ты Веру на электричку сажал, у нее была с собой дорожная сумка?

— Не было.

— Точно?

— Точно! Дамская сумочка из парчи, под серебро, как рыбья чешуя.

— Во что она была одета?

— В белые шелковые брюки-юбка…

— Брюки или юбка?

— Ну, пышные такие штаны, как юбка, и белая блузка, вышитая бисером. В сочетании с загаром…

— Она была загорелой?

— Шоколадной.

— Спасибо, Сема. Прощай.

Шоколадный загар — и белое «гипсовое» лицо статуи в саду. Либо Надя не разглядела с испугу, либо… Повинуясь неясному ощущению, я себя пересилил и поднялся в мастерскую. Бьющий в глаза «голый» свет. В Северном простенке между окон, сказал Святослав Михайлович. Я ползал по полу под окнами, собирая осколки… Нашлось несколько деталей посмертных масок: нос, губы, подбородок… наверное, матери и отца. Ненависть пронзила судорогой. Кто посмел?.. Найду и уничтожу — на этой клятве слегка успокоился. Мое невольное «опрощение», смирение даже, кое-когда давало сбой, разбиваясь о чертов темперамент.

Итак, гипсовые личины остались на месте преступления, их никто не использовал для обмана в изощренной игре… Надо узнать — хоть у Нади, — не было ли у меня других посмертных масок. Ну не статуя же, в самом деле, качнула головой!

Я спустился вниз, свалился в кресло.

Итак, 3 июня Вера поехала в Каширу без вещей. Хорошо, дорожную сумку привезла позже, но где и с кем провела она неделю — «медовый месяц»? Письмо послано из Каширы, однако Иван Петрович отрицает. Надо провести с ним психоанализ… я расхохотался… на предмет причастности невропатолога к преступлению: как видоизменилось его либидо?

Тут в дверь позвонили. Я ринулся вниз, как бык на красненькое. Надя в ночи.

— Увидела свет в мастерской, — заговорила она, словно оправдываясь, — и подумала…

— Проходи, Надюш, садись.

— Тебя сегодня весь день не было.

— В Москву ездил в прошлое. Все меня вспомнили, я не самозванец. Искать мне убийцу или ждать пробуждения?

— Ты все время ищешь, Макс, как из больницы вернулся.

Господи, подумалось, ну сколько можно ныть и жаловаться, ведь все равно докопаюсь!

— Надя, расскажи про тот день, про 10-е.

— С утра ты работал, я тебя не видела. Днем к тебе заказчик прибыл за скульптурой, ты говорил.

— Какой заказчик?

— Не знаю. На грузовике с рабочими в комбинезонах. Они вынесли ее в деревянном ящике.

— Значит, я заказ выполнял?

— Нет, он раньше был готов. Последнюю неделю ты работал над «Надеждой». О, я поняла! — воскликнула она вдруг. — Почему ты с убийцей не справился. Ты же ногу растянул, когда с крыльца с ними спускался. Очень сильно, ты даже вскрикнул. Щиколотка распухла, я тебе делала массаж. Потом ты в холодной воде держал и раздражался.

— Чего это?

— Тебе очень хотелось «Надежду» подарить, ну, укрепить в саду. Я ее еще не видела, ты полотно набрасывал — не любил, когда неготовую вещь рассматривают. Уже вечером мы поднялись в мастерскую.

— Там было все в порядке?

— Конечно! Покрывало упало и… Макс, это прекрасно, ты выразил самую суть любви. А когда мы снесли «Надежду» вниз — зазвонил телефон.

— Кто звонил?

— Не знаю. Я подошла — ты на лестнице сидел отдыхал. Линия не сработала, шум и треск, ничего не слышно.

— Жаль, — я был разочарован.

— Погоди. Когда мы уже в дверях были, он снова зазвонил. На этот раз ты трубку взял.

— О чем шел разговор?

— Я не поняла, но запомнила твои реплики. Ты сказал: «Да, Макс», — и слушал. Вдруг опустился в кресло, произнес изменившимся голосом: «Я не изменял». Пауза. «Я не изменял. Приезжай, поговорим». Потом засмеялся и сказал: «Статуя торжествует».

— Разговорчик такой… с душком.

— Да, странный. Ты был под таким впечатлением, что меня не слышал, на третий раз откликнулся.

— «Я не изменял», — повторил я. — Это я перед Верой, что ли, оправдывался?

— Кто она такая, Макс?

— Говорят, что она была моей любовницей. Надя, скажи, я ей действительно изменил?

— Со мной? — она усмехнулась смущено и гордо. — Изменил.

— Но письмо давно отослано, она со мной порвала — какие могут быть претензии?

— Может, она истеричка, — проронила Надя небрежно. — Потом мы установили скульптуру. Ты сказал, что у тебя новый замысел мелькнул, хочешь сделать эскиз. Ушел, вскоре Вагнер заиграл.

— Это во сколько было?

— В начале десятого. Я к тебе через час пришла — за окнами двигались тени.

— Кто ж там был со мной — Вера или он…

Она задумалась.

— Мне кажется, он. Андрей с электрички должен был в четверть одиннадцатого прийти. То есть все произошло почти одновременно: он видел идущую к тебе женщину, а я — два силуэта в мастерской.

— А если он тебя видел и перепутал… впрочем, нет, она же очень маленькая.

— Мы во всем противоположны, — заявила Надя высокомерно (я вдруг почувствовал ее страдания и пожалел… и что-то слегка стронулось между нами с этой секунды). — У меня черные волосы и платье было темно-синее, почти черное в темноте. Если б я в калитку вернулась, я бы ее, конечно, встретила. Но я через штакетник перепрыгнула и к «Надежде» пошла, просто не могла от нее оторваться.

— И ничего не слышала?

— Только «Гибель богов».

— О, проклятое пижонство! Но если она после него появилась, то кто ей дверь открыл — убийца?

— У нее мог быть ключ от твоего дома. И у тебя предохранитель заедает, не всегда опускается. Например, она входит, поднимается в мастерскую… думая, что ты убит, бросается к тебе — и тут ее настигает…

— Ладно, настиг, пролил кровь — а потом? Разбил статуи, но одну не добил, она улизнула в сад и качнула головою.

— Макс, честное слово, это не галлюцинация! И как ты ужасно сказал по телефону: «Статуя торжествует!»

— Надюша, ты-то хоть не сходи с ума. Нет, твой брат прав: втянул я тебя в историю.

— Макс, ты ее любил?

— Не помню. Но судя по всему, сердце у меня было любвеобильное. Я видел фотографию Веры.

— Где?

— Сегодня ездил к ее подруге. Тебе статуя кивнула, а мне фотокарточка подмигнула.

— Как это?

— А так, что мы с тобой на пределе. Ее образ вызвал во мне сильное чувство.

— Любви?

— Страха. Не сразу, но как будто я вспомнил, как будто видел ее уже после… ну, после удара, понимаешь?

— Ты был в коме, без чувств, без жизни.

— Однако факт. Я эту девицу боюсь. Тебя — нет, а ее…

— Если б она не была такая маленькая! — выпалила Надя мстительно. — Как бы все сошлось! Из ревности разнесла тут…

— Какая ревность, Надюш! Она меня бросила.

— Как бы не так! Зачем тогда 10-го явилась?

— Я подарил дорогой изумруд, но сломал застежку. Кулон остался у меня.

— Когда подарил? — спросила Надя мрачно.

— Давно, еще в апреле. Видишь, Наденька! — я вдруг обрадовался. — Она 3-го за ним приезжала, а я в течение недели застежку так и не починил, хотя обещал. Выходит, правда: ты для меня все затмила, над «Надеждой» трудился.

Она отвернулась и после паузы заговорила доверчиво, как-то по-детски:

— Ладно, Макс. Ты не хочешь меня вспомнить. Ладно. Но вот в пятницу ты как бы заново со мной познакомился — и что? Что скажешь?

— Очень хорошо, скажу. Ты — единственный человек, которому я доверяю. Такая славная девочка.

— Нет, не то, Макс.

— Прости, дорогая, я опустошен и бесчувствен в смысле страсти… может быть, навсегда. Если это тебя слишком раздражает…

— Не слишком.

— То скажу: ты мне нужна.

— В качестве сиделки?

Мы пристально посмотрели друг на друга, она улыбнулась.

— Ладно, я согласна.

12

В среду, как обещал, невропатолог явился. «У вас же, Иван Петрович, машина есть?» — «Вместе с Семеном купили, еще до инфляции. Сейчас в ремонте, с июня барахлит». — «Богато жили?» — «Бедней тебя». — «Чего ж я-то без машины?» — «Не хотел хлопот». — «Я, часом, не алкоголик?» — «Нет, выпивал в рюмках».

Я на тахте в спальне лежал, он у окна сидел, лица почти не видно, только губы — узкие и красные, как свежий шрам.

— Как спал сегодня? — поинтересовался профессионально.

— Как обычно — со статуей.

— Твой сон — находка для психоанализа. Два главных утраченных влечения — эрос и творчество — соединились в одном образе. Статуя женщины?

— Да.

— Тебе она знакома?

— Черт ее знает!..

— Тебе знакомо ее лицо? — перебил он жестко, и я так же жестко отрубил:

— Нет.

— Или откровенность — или излечение становится проблематичным.

— Лицо скрыто, я стараюсь его угадать.

— С чем для тебя ассоциируется все это в целом? Что всплывает в подсознании?

— Зеленое пятно.

— Замкнутый круг! — Иван Петрович задумался. — Хорошо, вернемся к истокам болезни. В двадцать лет ты начал заниматься скульптурой…

— И влюбился в девушку. Вы ее знали — Люба?

— Нет.

— Я начал лепить с нее статую «Любовь».

— Не может быть, чтоб ты вспомнил! — быстро перебил доктор.

— Почему не может?

— Ну… ты б иначе себя вел сегодня.

— Не вспомнил. Ездил вчера на старую квартиру, мне рассказал сосед.

— Чем кончилась юношеская история?

— Она вышла за другого, я разбил «Любовь».

— Вера, Надежда, Любовь. — Иван Петрович усмехнулся. — Любопытная аналогия. Но даже если ты сам разбил своих идолов…

— Я был способен на это, как вы думаете?

— Опыт моей многолетней практики свидетельствует: человек на все способен, особенно художник.

— Но зачем?

— В том-то все и дело. По-настоящему сжигала тебя «одна, но пламенная страсть» — к творчеству.

— Может, я с ума сошел?

— В житейском смысле ты был нормален, дела свои устраивал разумно, даже расчетливо, несмотря на широту натуры. Вот, к персональной выставке готовился… Словом, не нахожу реальной причины, по которой ты уничтожал бы целое состояние.

— Вы сказали: по аналогии… — пробормотал я задумчиво. — Я вчера думал об этом, но… по внутреннему ощущению пустоты… и подружка Веры подтвердила: я ее не любил.

— И мне так кажется, — согласился Иван Петрович очень серьезно. — Не все на это способны.

— Я, наверное, не способен. Бьющий фонтан и горящая лампада приоткрывают пустоту, — я засмеялся, но осекся. — Тем не менее кто-то меня пытался уничтожить. На кувалде стерты отпечатки пальцев, следователь сказал.

— Ты был у следователя?

— Он ко мне приходил. Где же эта девица провела неделю, с 3-го по 10-е — вот загадка.

Иван Петрович улыбнулся снисходительно.

— Макс, у нас с тобой одна цель: ты должен вспомнить. Не деликатничай с доктором, задавай любые вопросы. Отвечаю на первый: твоя Вера не приезжала в кемпинг ни разу, что могут подтвердить мои приятели и их жены. Хочешь им позвонить?

— Не стоит, верю. Иван Петрович, вы женаты?

— Нет.

— Но были?

— Не был.

— Простите, почему?

— Не встретил достойной, — он рассмеялся тихо и иронически. — В какой-то степени мы тут с тобой похожи: и я живу своей работой.

— Тоже, извините, ходок?

— Наоборот. Скорее, аскет по натуре.

— Вам нравилась Вера?

— Пожалуй. Хорошенькая девочка… Да я не обратил особого внимания, — отозвался он равнодушно.

— Из-за чего погибла Неля?

— Как? — он изумился. — Ты чувствуешь связь…

— Не знаю. Меня очень волнует ее смерть, какая-то тайна там скрывается.

— Минутку! — доктор сосредоточился. — 9 мая мы познакомились с Верой. «Прелестное дитя» — ты сказал. Детски-наивная повадка…

— Ага, я с дитяти Цирцею лепил!

— Любопытное раздвоение личности. Помню, я удивился.

— Семен назвал ее потаскушкой и ведьмочкой.

— Ну, наверное, зелен был виноград… Впрочем, должен признаться, я слабо разбираюсь в женской психологии.

— Вы — доктор с большой практикой.

— Что ж, и Фрейд редко излечивал женщин. Существа с луны. Мои пациенты — сильный пол. А волшебница с острова Эа была почти готова, осталось лицо.

— Большая скульптура?

— В полчеловеческого роста примерно.

— А, как «Надежда».

Иван Петрович взглянул вопросительно, я пояснил:

— Последняя работа, подарок для соседки. Надя — отсюда «Надежда».

— Однако ты параллельно на два фронта работал.

— Значит, вы видели «Цирцею».

— Твоя возлюбленная, как школьница, хвасталась и сорвала покрывало.

— Тайком от меня?

— Ты не любил демонстрировать неготовую вещь.

— Как это случилось?

— Ну, все уже крепко приняли, разбрелись, кто в сад, кто… пауза перед вторым заходом. Кстати, Сема не пил, был за рулем.

— А вы?

— Я остался у тебя ночевать, как и предполагалось. Так что мог себе позволить.

— Интересно!

— Пожалуй… Словом, я пошел в мастерскую.

— Зачем?

— Просто пошел. По лестнице спускалась Неля.

— Семен сказал, что я ее любил.

— Ты и здесь успел?

— Нет, по-человечески.

— Пронеслась мимо меня, как эльф на крыльях. Экзальтированное существо, нервное. В мастерской ароматические свечки зажжены…

— Да, я любил.

— И Сема с Верой, ну, детский лепет… Она увидела меня и сорвала покрывало с Цирцеи.

— Иван Петрович, жена послушала детский лепет и погибла.

— Не исключено. Я был на взводе и не отдал себе отчета. Мы втроем болтали, когда ворвался ты и, увидев скульптуру, пришел в ярость. Свечи погасли.

— И порвал застежку кулона?

— Какого кулона?

— Я подарил Вере изумрудную подвязку.

— Да! — Иван Петрович взволновался и чуть приоткрылся. — Помню зеленый камень на загорелой коже. Но ничего ты не порвал.

— Значит, позже. 10 июня Вера приехала ко мне наверняка за камнем.

— Неужели эта девочка была настолько меркантильна?

— Судите сами: решительным образом она порвала со мной и вдруг явилась 10-го.

— Порвала? Когда?

— 7 июня Вера написала мне письмо: «Не ищи меня, не звони». Послано 8-го из Каширы.

— Все слишком запутано! — резко отреагировал Иван Петрович. — Может, у нее там родня?

— А как сумка с вещами оказалась в киноэкспедиции?

Все-таки доктора я сумел завести: узкогубая усмешечка исчезла; мы перебрасывались репликами, как ударами стальных клинков; и как гудела моя голова, как пылала.

— Откуда известно, что Вера приходила сюда 10 июня?

— Ее видел сосед, брат Нади.

— Во сколько?

— В четверть десятого.

— Точно видел?

— Точно. В ту же ночь он дал показания следователю.

— Она вошла в дом?

— Вы у меня спрашиваете? Я уже был полутруп.

— Макс, — доктор впервые обратился ко мне по имени; я даже вздрогнул. — Произошла чудовищная ошибка. Ее необходимо найти.

— Кого?

— Возлюбленную твою.

— Я беспомощен, Иван Петрович. Ну, собираю по крупицам, по обрывкам сведения…

— То, что я сейчас узнал о ней, — перебил он угрюмо, — двуличность и алчность в таком, казалось бы, ребенке, — меняет картину.

— Как?

— Нашла другого, более богатого, и вещи ей не нужны.

— А чужая кровь на мне?

— Да может, того, кто пытался тебя убить.

— Редкая группа — четвертая… Да не в этом дело, в конце концов! Не в уликах и не в доказательствах.

— А в чем?

— В подсознательном ощущении. Ну, напал придурок, уничтожал скульптуры, меня чуть не убил… что тут особенного?

— Ну, не скажи!

— Нет, произошло нечто более страшное. Настолько страшное, что не под силу вынести. Чтоб жить, я должен разгадать загадку.

— Какую загадку?

— Статуи. В саду и во сне.

— В саду?

— Во второй заход Надюша видела, где-то без четверти одиннадцать. В кустах, слева от дорожки, то есть ближе к сараю, стояла статуя.

— Они были разбиты!

— Значит, одна уцелела… она качнула головой.

— Ну, Макс! Девушке со страху померещилось.

— Да с какого страху? Она на свидание ко мне шла, она еще не знала, что я в коме. И куда она потом делась?

— Кто?

— Статуя. Надя выбежала в сад — нету.

— И не было, не могло быть! Или твоя Надюша фантазирует, или напугал ее и скрылся живой человек.

— Лицо из гипса, женское… «Статуя торжествует!»

— Не впадай в дурную мистику, свихнешься.

Ему-то легко рассуждать, а я, может, уже свихнулся. Как-то нечаянно, по странной ассоциации у меня вырвалось:

— Нелю сожгли? Или так похоронили?

— По-христиански. Мы с тобой несли гроб.

— Богатый гроб?

— Макс, ты…

— Полированный, с автоматическими замками?

— Макс, на сегодня хватит. У тебя лицо совсем белое.

— А лицо Нели уцелело?

— Уцелело. Небольшая, но глубокая рана на виске. Кровоизлияние в мозг.

— Ну почему 9 мая вы не уехали с ними!

Доктор усмехнулся с усилием.

— Если б знал, чем это обернется…

— Чем?

— И сейчас не знаю. Но ты наметил связь: смерть, забвение.

— Иван Петрович, вы поставили диагноз: я неспособен на сильное чувство. Так говорит человек, сам испытавший огненного Эроса.

— Да, я любил.

13

Никак не мог Семена поймать: по первому телефону отсылают ко второму, по второму к третьему, по третьему к первому… нету. К вечеру Над пришла. Оказывается, она тут работает: за Змеевкой поселок воздвигся для «новых нерусских», ихние дамы под ее началом упражняются, жиры сгоняют.

— Это кто ж такие — «новые нерусские»?

— Да наши. Я их так называю — «нерусские», — потому что очень богатые.

Чудно мне это было слушать из юности, дико. Но в эту всеобщую соборную бездну я и вдаваться не смел… да и не хотел. Моя цель конкретна и осязаема — найти и истребить убийцу — а там разберемся.

— Надюш, так ты 1 сентября учиться уедешь?

— Я буду здесь жить, то есть каждый день приезжать, пока ты в себя не придешь.

— Господи, да чем же я тебя так пленил? Тем, что на коленях стоял?

— Да хоть бы и этим, — ответила она загадочно.

Загадочно было в моем жилище (если можно так выразиться) и в саду, и в мире было загадочно. И как-то вдруг — хорошо. А хорошо, что идолы эти проклятые разбиты.

— А хорошо, что Цирцею кто-то разбил, — вырвалось у меня.

— Я ее видела в мастерской, она прекрасна… ее тело прекрасно, — сказала Надя таинственно. — Но без лица, ты не закончил. Поэтому не знаю, в саду она была или…

— Ох, Надюш, не надо!

Но на почве «статуи» я уже сдвинулся (ведь правда без лица!) и после ухода Нади затрепетал. 10-го июня мы устанавливали «Надежду» в саду Голицыных, и у меня возник замысел. Под «Гибель богов» я закончил жуткую Цирцею, она обрела лицо, которое мучает меня во сне… и вышла в сад? Вот уж действительно «дурная мистика», но отчего ж так страшно!

Наконец уже к ночи дозвонился до Семена: повидаться, мол. Ну, там дела и дела, деньги, видать, кует. Так я сам подъеду. Ничего со мной не сделается, в Москву уже ездил.

Съездил. По меркам моего 74 года жил ювелир шикарно, в центре, в мягкой мебели на колесиках, кресла катятся, столики подкатывают, письменный стол, явно антикварный, возвышается, как монумент.

— Сема, ты «новый нерусский», что ль?

— Я — русский! — возразил он пламенно.

Меня болезненно поразил красный угол в парадной комнате — в гостиной. Как бы некий алтарь: на резной тумбочке (тоже антик) цветы и свечи. Над ними на стене большой фотографический портрет, который сверху осеняет медное распятие.

— Ангелина?

— Да.

Лицо нежное, невыразительное, большие тревожные глаза. Кажется, не то лицо, не из сна.

— Сема, о чем вы с Верой в мастерской 9 мая разговаривали?

— О Цирцее, — ответил он сразу, не удивившись.

— То есть о Вере?

— О статуе.

— Нет, это уже когда Иван Петрович вошел, она покрывало сорвала. А до этого?

— Не помню.

— Помнишь, Сема. Ты же знаешь, что твоя жена все слышала.

— С чего ты взял?

— Доктор поднялся в мастерскую, мимом него по лестнице Неля пронеслась в крайнем волнении. Выводы сделать нетрудно. Жена заговорила с тобой об этом в машине — случилась катастрофа.

— Понятно, — отозвался Сема сдержанно. — Когда тебе об этом Иван сказал?

— Вчера. Слушай, я о вашей крутне с Верой знал?

Не отвечая, Семен вышел в прихожую и переговорил по телефону с Ванюшей — так он невропатолога называл. «Тут у меня Макс. Вы с ним вчера виделись?» Пауза. «Хорошо. Взаимно. Все понял. Пока».

— Что, Сема, взаимно друг друга прикрываете?

— Не говори ерунды. Что ты еще хочешь узнать?

— А я от тебя ничего не узнал.

Семен закурил.

— Ну, было у нас одно свидание в начале знакомства. Одно! Потому что убедился я, в какое болото эта девочка может меня затянуть.

— В какое?

— В магическое. Она превращает мужчин в свиней, а я любил свою жену — и быстренько Веру тебе сбагрил.

— Спасибо, друг сердечный, вот обязал.

— Виноват, Макс.

— О чем же вы с ней в мастерской беседовали?

— Дав то единственное наше свидание я разум потерял и обещал ей браслет в виде змейки, ну, в скупке у нас ей понравился. Она же, как сорока-воровка, драгоценности подбирает.

— Но не подарил?

— Я не рыцарь Круглого стола, чтоб золотом швыряться.

— Слово, Вера потребовала у тебя плату за любовь, и об этом слышала твоя жена.

— Ты обо все догадался, Макс, и давай кончим на этом.

— Не выйдет. Ты убил ее!

— Кого? — прошептал Семен завороженно.

— Ах, кого? Выбирай! Или двух?

— Послушай, Макс, она начала упрекать меня и заплакала… Я потерял управление… тут еще каток, дорога скользкая после дождя… Что я пережил, кто б только знал!

— И какую злобу против Веры затаил, а?

— Ты смеешь намекать…

— Смею! 3 июня вы от меня вышли вместе — куда она делась?

— В Каширу!

— Или к доктору в Каширу, или к тебе в Москву.

— Я посадил ее на последнюю электричку перед перерывом — в 12.50. Ведь письмо пришло из Каширы. И ее видели тут 10-го, видели!

— Уж не ты ли видел?

— Да что ты! Я днем был.

— Днем? Зачем?

— Забрал «Авадону». Мы хотели вместе ее установить, да ты ногу растянул.

— Когда я кончил надгробие?

— 3-го было уже полностью готово. Я тебе коньяк привез, а грузовик — нашей фирмы — только 10-го из ремонта взяли. Ну, на кладбище после установки я прилично набрался…

— Ты ж не пьешь?

— Так я не на своей машине был. Позвонил Ванюше…

— Из склепа, что ль, позвонил?

— Шуточки у тебя кощунственные! Из кладбищенской сторожки.

Сторож нам помогал, помянули…

— Ты не знал, что Иван Петрович на Оке?

— Не знал, застал случайно. Он легкие застудил, за кодеином приехал.

— А мне из кладбищенской сторожки не звонил?

— Нет.

— Тогда вечером было два звонка.

— Два? Два звонка? Ты вспомнил?

— У меня соседка была, Надя. Она взяла трубку — молчание. На второй звонок я сам ответил.

— Кто звонил?

— Если б вспомнить! Я перед кем-то оправдывался: не изменял, мол, приезжай, поговорим. Не знаю, кого я к себе позвал: убийцу или Веру?.. Статую, — я расхохотался. — Я сказал по телефону: «Статуя торжествует».

— Ужас, Макс. Я ничего не понимаю, ни-че-го.

Кажется, ювелир искренне сокрушался, но чем-то болезненным отдавал наш разговор перед семейным алтарем с его культом мертвой женщины с тревожными глазами. Семен проследил за моим взглядом и сказал просто:

— Я только ее любил. И убил.

— Какого черта ты связался с Цирцеей?

— Не лучше ль на себя оборотиться? — огрызнулся Сема. — Ты порядочный подонок, Макс.

— Я больной подонок.

— Прости, — это было сказано с таким чувством, что я удивился.

— За что?

— Ты пижон и с причудами, да… но ты оказался жертвой, Макс.

— Жертвой кого?

— Обстоятельств, — ответил он туманно, «момент истины» миновал.

— Это мне с моими причудами пришла в голову извращенная идея — поставить на могилу Ангела смерти?

— Мне. Она не показалась мне извращенной! Я в Питере видел в старом склепе Александро-Невской лавры. Описал тебе, ты набросал эскиз — красиво, оригинально.

— Ты после похорон в Питер ездил?

— Так это ж было год назад, видел визитку? Ты для фирмы эмблему сделал. Если б я знал, чем это обернется, я бы никогда…

— Что «никогда»?

— Не связался бы.

— С кем?

Семен глядел в одну точку и проговорил невнятным шепотом:

— С нею.

— С Авадонной?

Он вздрогнул и словно очнулся.

— С Верой.

— Ну что за демоническая личность! Ведь девчонка же.

— Не скажи! — Сема все шептал. — Так ведь убили! Куда тело делось, а?

— Превратилось в статую.

— Макс, не шути! Не смей, черт подери, надо мной издеваться.

— Ну, извини, если задел… какие-то там струны, — я достал из кармана джинсов фотокарточку трех товарищей. — Когда мы фотографировались?

— 1 мая, — Семен вдруг вырвал фото, поднес к глазам. — Это спортивные костюмы, — добавил мрачно, — ты привез себе и Ванюше из Германии, адидасовские.

— Какие?

— Фирменные, фирма такая.

— Ну и что?

— Ничего. Для сведения.

— Ты не помнишь, что за скульптура там в глубине, в кладовке — вон рука видна?

— Что-то знакомое… погоди, что-то знакомое!

— 1 мая видел?

— Наверное.

— Чем-то она меня тревожит… может, Цирцея?

— Черт ее знает. Ведь у меня феноменальная зрительная память, а не соображу.

— Ладно. Почему фотография с дырочкой — видишь, над твоей головой?

— Понятия не имею.

— В какой фирме ты заказывал гроб для Нели?

— Я только один заказал!

— В какой?

— «Скорбный путь» на площади Ильича.

— Господи, что за маразм у вас здесь творится!

На Ильича молодой приказчик — в полном трауре, с идеальным пробором и с прыщавым лицом — со скорбной медлительностью продемонстрировал мне образец. Точной мой.

— Замки работают?

— Не сомневайтесь, сударь. Мне нужен ваш размер… то есть вашего почившего.

— И много этих гробов покупают?

— У состоятельных граждан они пользуются успехом.

— Вот из этих граждан кто-нибудь покупал, не помните?

Я протянул приказчику фотографию трех товарищей из секретера, он взвизгнул:

— В чем дело?

Тут другой из невидимой дверцы в стене за прилавком проснулся, пожилой, но тоже траурный и с пробором.

— Что господину угодно?

— Просто узнать, покупал ли у вас гроб кто-то из этих лиц?

— А как же! Вот этот — он ткнул костлявым пальцем в мое изображение (при усах и бороде) посередке.

— Вы ошибаетесь… — начал я учтиво и тут поймал взгляд его выцветших глаз с откровенной наглой усмешкой. Бешенство накатило на меня, я схватил образец, поднял на вытянутых руках; гробовщики проворно юркнули в дверцу, молодой визжал:

— Сейчас ребят вызовем! Мокрое место от тебя, психа, останется!

Я швырнул гроб оземь, равнодушно посмотрел, как развалился он на куски, и ушел.

14

Уже в синих сумерках я вышел на свою платформу в густой толпе (пятница), свернул в аллею из старых сосен, в которых грачи галдели; нагнал стройного молодого человека, щегольски одетого, с большой сумкой. Я узнал его.

— Добрый вечер, Андрей.

— Здравствуйте.

— На уик-энд приехали?

Выражение как раз для рекламщика из фирмы (я еще от гробовых фирмачей не совсем отошел); он поправил холодновато:

— На выходные.

Теперь до понедельника Надю не увижу… нет, буду, как мальчишка, тайком на ночные свидания бегать. И чего мне сдался этот генеральский сын? А вот поди ж ты, как магнитом притягивает; странное, почти сладострастное желание узнать о себе самом, прежнем, какую-нибудь гадость. Этот не постесняется.

— Вот, Андрей, веду следствие.

— Желать больше нечего?

— Нечего. Жизнь не мила, покуда не найду убийцу.

— И что вы с ним сделаете?

— Как что?

От такого прямого вопроса я растерялся… ни разу эта мысль в голову не пришла.

— Казните сами? В органы сдадите? Или простите?

— Как можно простить?

— Ах, на вас напал. Дорожите своей шкурой?

— И моя шкура чего-то стоит. Но он убил женщину.

— Какую женщину?

— Веру Вертоградскую. Вы ее видели т о г д а в моем саду в четверть одиннадцатого.

Андрей поморщился.

— Видел. Но из чего следует, что она убита?

— На моем полутрупе, так сказать, была обнаружена ее кровь.

— А не вы ли эту женщину…

— Другая кровь не смешалась с моей, следователь сказал. То есть к тому времени меня уже свалили ударом кувалды.

— Поразительная история! — Андрей остановился и смотрел на меня странным острым взором голубых глаз. — Куда делся ее труп?

Я почувствовал его внезапный жгучий интерес, чем и воспользовался: сел на лавочку меж двух сосен. Андрей присоединился.

— Это главная загадка. Ни дачники, ни приехавшие из Москвы (вы в том числе), ни следователь с невестой, ни ваша сестра ничего не видели. Ну, женщину в крови, убитую или раненую у кого-то на руках. И машина вроде на улице не появлялась.

— В саду закопали?

— Не успели бы: Надя меня сразу обнаружила и позвонила в милицию. Ну а те провели обыск; позже даже собаку привели — ни малейших следов.

— Но если прятать в доме! — воскликнул Андрей. — Возникнет запах разложения.

— В моем доме не пахнет, — коротко отозвался я, возникла пауза, мы молчали. А в его доме? — пришла закономерная мысль. Перебросить через невысокий штакетник и… и дать показания, что он видел ту женщину? Ерунда! И все же этот вдруг вспыхнувший интерес к преступлению неспроста.

— Вы знали Вертоградскую?

— Нет.

— Но на даче бывали весной?

— Приезжал огород копать, с любовницами вашими не знакомился.

— Андрей, мне так хорошо с вашей сестрой… не возмущайтесь — по-человечески хорошо, спокойно. Я б на ней женился, но я болен.

— Так чего сыщика из себя разыгрываете?

— Чтоб выздороветь.

— И кого вы подозреваете? — спросил он вкрадчиво-нервно (чего он так нервничает?).

— Не знаю, просто голова раскалывается. Ну, кто в здравом уме вдребезги разнесет скульптуры?

— К вам вернется память?

— Мне кажется, если я вычислю убийцу — да. Но не уверен, что мне этого хочется.

— Почему же?

— Доктор говорит: я подсознательно боюсь вспомнить, потому что этот тип мне дорог. Но кто мне дорог — вы?

— Нет, увольте.

— Иван Петрович? Семен?

— Ваши друзья?

— Так называемые. Я никем не дорожу, просто никого не помню, — я закурил, протянул пачку Андрею.

— Не курю.

— Ах да, вы же спортсмен.

— Дилетант, любитель.

— И чем занимаетесь?

— Каратэ.

Про каратэ я, кажется, слыхал. Какая-то убойная забава.

— Андрей, почему вы на дачу 10 июня в пятницу приехали, а не в субботу, как собирались?

— Это вам Надя сказала?

— Да.

Он пожал плечами.

— Да так, захотелось из Москвы вырваться, на две недели перед этим застрял.

(Вполне вероятно, что явился он застать сестру врасплох — со мной).

— А когда вы увидели женщину…

— Я не смогу опознать ее, лица не рассмотрел.

— То не заметили два силуэта в окнах мастерской?

— Нет.

— И сразу легли спать?

— Сразу, — помолчав, он счел нужным объяснить: — У меня крайне утомительная работа, иногда по двенадцать часов.

— Вы воспитали Надю?

— Я вам не доверяю, Максим Николаевич, — заявил он вдруг бесстрастно.

— Почему?

— По инстинкту. Терпеть не могу богему, случайных связей, вспышек сладострастия или безумия.

— Безумия?

— Повторю вас же: кто, в своем уме, мог уничтожить статуи?

— Вы намекаете, что я в невменяемом состоянии…

— Не вы! Слишком вы ими дорожили. Но вот спровоцировать человека на такую дикую акцию — могли.

— Как вы себе это представляете? Я стоял и смотрел, как безумец беснуется, размахивая кувалдой?

— Значит, сначала он сокрушил вас.

— А потом женщину? А потом мои работы? И вы еще спрашиваете, что я с ним сделаю, когда вспомню? Я истреблю это чудовище.

Андрей побледнел, но продолжал упрямо:

— Вы ведете борьбу за свою жизнь — это ваше право. Мое — защитить единственно близкого мне человека.

— Вы правы, Андрей, со мной ей грозит опасность. Я чувствую слежку.

— Слежку?

— Как будто кто-то за мной наблюдает… Я останусь один.

— Даете слово?

— Клянусь. Увезите ее в Москву.

— Это не просто.

Андрей покусал губы, стряхнул головой, откидывая волосы, — нервные, однако, привычки у столь бесстрастного сильного молодого человека, спортсмена.

— В случае чего вы подтвердите все, что я ей скажу?

Понятно, что он скажет: у Дон Жуана (проще — бабника) новая любовь.

— Да. Действуйте.

Он стремительно встал и пошел по аллее; вернулся, заговорил, будто оправдываясь:

— Вы великодушны, не ожидал. Хочу ответить откровенностью.

— Да ну? Из-за моего великодушия?

— Не только… пригодится на будущее, — произнес он многозначительно. — Вы должны знать: Надя очень ранимый человек.

— Да, понимаю.

— Что вы понимаете? Она осталась сиротой в три года…

— А вам сколько было?

— Шестнадцать. Так случилось, что она провела сутки наедине с умершим отцом.

— А где были вы?

— Любовью занимался. Я, конечно, не знал, но когда увидел этого ребенка… в общем, у меня навсегда осталось отвращение.

— К любви?

— Назовем условно так. Я посвятил сестре жизнь.

Неистовый фанатизм звенел в его голосе; очень глубокий и очень опасный человек.

— У Нади осталась психическая травма?

— Иногда ее охватывает чувство смертного отчаяния и брошенности.

— Андрей! Как же вы ей скажете, что я завел себе другую?

Он невидяще смотрел на меня.

— Я старик для нее — бейте на это! Ну, развалина, ни на что не годен.

— Вот уж истинная правда! Как вы посмели объясниться ей в любви?

— Может быть, — сказал я вдруг, — это и есть главная загадка преступления.

— Что вы имеете в виду?

Я и сам удивился безмерно.

— Какая-то вырвалась нелепость, извините. Надя-то уж совсем ни при чем.

Он наклонился надо мной, вглядываясь.

— Вы действительно ничего не помните?

— Стал бы я придуряться!

— А почему бы нет?

— Не помню, честное слово.

— Вы к ней хоть немного привязаны?

— Да, да, я же говорил…

— Ладно, постараюсь ее увезти.

Он ушел, сразу сгинул. Я сидел, сидел, потом пошел куда-то, не домой. Стемнело, но темень стояла прозрачная, как вода в чистом омуте. Местность была незнакомой — узкий проселок извивался меж деревьями-странниками; но, странное дело, казалось мне, будто я в определенное место иду, ноги сами несут в прошлое. Впереди огоньки засветились: маленький лесной полустанок. Да это же Темь — в двух километрах от Змеевки! Рельсы перейти — скоро и больница. Стало быть, я в больницу иду?.. Но пути почему-то переходить не стал, а шел и шел уже по тропке, словно подчиняясь посторонней воле.

Пришел я на сельское кладбище. Высокие ракиты над крестами, на крестах веночки из искусственных цветов чуть освещала западная заря. Маленькая церковь надвинулась ночною громадой, напротив домик из красного кирпича, светится окошко. Я заглянул: старик в облачении за длинным дощатым столом над книгой, в углу лампада под Спасом горит. Он повернул голову и заулыбался, закивал. Открыл дверь, я подошел к порогу.

— Максим Николаевич, как вы?

— Мы разве знакомы?

На сухощавом лице в глубоких морщинах выразилось удивление.

— У меня амнезия, извините. От удара потерял память.

— Про нападение мы наслышаны. Проходите.

— Нет, я на минутку. Просто… потянуло сюда.

— Это хорошо. Не желаете новый иконостас посмотреть?

— В другой раз.

— Приобретен в основном на ваши пожертвования.

— Серьезно? Да разве я в церковь ходил?

— В мае исповедались.

— Какие же грехи?.. — вырвалось у меня.

— Страсти терзают вашу душу.

— Стало быть, я сюда ходил и с женщинами крутил?

Священник не ответил, пристально вглядываясь.

— И никто мне про церковь не сказал!

— То была ваша тайна.

— Я болен.

— Вижу.

Я внезапно совершил странный поступок: взял его руку и поцеловал. И так мне неловко стало, что побежал я меж могилами куда глаза глядят.

Однако слово сдержал, хотя одиноко мне было и больно: не прокрался, как мальчишка, в полночь на свидание. Не знаю, приходила ли она. Я сидел в темноте в кресле, пил коньяк из банки и видел (то есть представлял) одно освещенное в голубом шелке оконце в старой зелени дуба за возлюбленной статуей. «Юношу, горько рыдая, ревнивая дева бранила…» Ну почему я так сказал: моя внезапная любовь к ней — может быть, главная загадка преступления. И куда эта любовь делась? Но в ее доме не может пахнуть смертью, невозможно, противоестественно, и братец давно бы почуял. Есть ли у них погреб?.. Тьфу, отстань, не лезь к ним… молодым, здоровым, безупречным.

На себя оборотись — в чем я признался на исповеди? Не разбираюсь в таких вещах, но старичок-священник деньги от преступника не взял бы, в это я поверил твердо и свято.

15

В наказание за свою былую непотребность спал я теперь обычно со статуей — холодной нездешним холодом и с зелеными пятнами, которых все больше становилось… и как будто на меня они переходят — руки в пятнах. Проснулся в ледяном поту, в голове звон — в дверь звонят, простой рабочий человек пришел. Сели, закурили, он сказал:

— Письмо написала Вертоградская.

— Отпечатки пальцев есть?

— На самом письме — ее и ваши, естественно. Ну, что вскинулись — вы ж его читали?

— Да. Разумеется.

— Ну, а конверт, переходя из рук в руки, уделался так, что ничего уже не различишь.

— Что она делала в Кашире — вот загадка.

— Да уж, никаких связей установить не смог. Родом Вертоградская из Одессы (запрос родным ничего не дал — два года не появлялась). Ни в киноэкспедиции, ни в кемпинге ее не видели.

— Федор Платонович, и логически рассуждая: даже если Вера неделю у родственников или у друзей в Кашире провела — как ее вещи в киношном реквизите оказались?

— Тем не менее Семен Колпаков утверждает, что на каширскую электричку ее посадил, и без вещей.

— Если ему можно верить.

Котов покивал: он-то никому (может, и мне?) особенно не доверяет.

— И режиссер там у них утонул…

— Кто?.. А, я в курсе. Несчастный случай.

— Случаи какие-то вокруг нее… Ладно, речь не об этом. Вот основные моменты, которые я за эти дни выяснил. Если вы позволите…

— Сделайте одолжение, Максим Николаевич.

— В марте Вертоградская познакомилась с Семой. Они переспали, и уступил девочку мне.

— Что, разочарован был?

— Напротив — слишком очарован… но женат, трусоват… В общем, в чувственном восторге он ляпнул про подарок: золотой браслет змейка. 9 мая — у меня праздновали — Вера потребовала обещанное. Их разговор слышала жена Колпакова Неля и в ту же ночь погибла.

— Знаю. Автомобильная катастрофа. Однако мотивчик у Колпакова серьезный.

— Тут все серьезно. Ювелир заказал мне памятник на могилу жены, который был готов 3 июня.

— И тогда же забрал его?

— Нет. Приехал посмотреть. Их фирменный грузовик отремонтировали только к 10-му. Как я понимаю, заказ его удовлетворил, он подарил мне бочонок коньяку.

— Бочонок? — переспросил Котов. — Богатый, шельма.

— В разгар нашего с ним общения является Вертоградская.

— Да, Колпаков сообщил, что появление ее было неожиданным и для него, и для вас.

— А он не сообщил, что, по всей видимости, она приехала за изумрудным кулоном?

— Вы говорили: золотая змейка.

— То была его плата, моя — изумруд.

— Дорогая девочка.

— Весьма. Но я еще не починил застежку, которую разорвал 9 мая.

— По какой причине?

— Наверное обиделся, что она продемонстрировала моим друзьям неготовую вещь… И другая смутная догадка мелькает. Доктор остался у меня ночевать — перебрал, по его словам, — не пыталась ли Вера и на нем испытать чары, а я не стерпел.

— Ваша «тройка» прямо-таки повязана круговой порукой. Что еще вы выяснили насчет 3 июня?

— Много чего. Семен с Верой ушли вместе, он утверждает, она уехала в Каширу. Я же, — я усмехнулся, — влюбился в Надежду Голицыну и объяснился с нею.

— В тот же день?

— Да, 3 июня.

— Вот уж действительно… богема. Извините, — Федор Платонович задумался. — Кое-что слышал.

— Что? Что именно?

— Накануне нападения на вас… да, 9-го, я ждал Олю на улице. Она переодевалась в гости идти. Стоял против вашего дома, ничего не видел — темно — но слышал голоса, ее и ваш. Такие, знаете, возбужденные, радостные, смех…

— О чем говорили?

— Вы — что-то вроде: «Пойдем к тебе, хочу посмотреть твою комнату, как ты живешь…» Она: «Пойдем, я рада…»

— И мы пошли к Голицыным?

— Не видел. Должно быть, через штакетник перемахнули. Вы давно с ней знакомы?

— Пять лет.

— Ну, это срок. Бывает. — Он улыбнулся с иронией. — Как пишут в романах: чувства дремали в душе.

— Черт меня знает, что во мне дремало! Такую хорошую девушку в такой кошмар втянул. Ладно. Всю неделю до 10-го я работал над подарком ей — скульптурная группа «Надежда».

— Которая у них в саду?

— Ага.

— По некоторым намекам я понял, что пострел везде поспел.

— Такая распущенность, извините, нередко влечет нехорошие последствия.

— Мягко сказано! Ужасом и забвением заплатил я за свою похоть. 10-го была закончена «Надежда», а Семен приехал на грузовике за «Авадонной».

— За кем?

— Надгробье на могилу жены — статуэтка Ангела смерти.

— О надгробье со статуэткой он упоминал, но… Ангел смерти! Давно замечаю, что интеллигенция наша совсем сбесилась. К вам это, конечно, не относится…

— Относится, относится!

— Вы трудяга, Максим Николаевич, этим многое сказано. Во всяком случае — для меня.

— Спасибо. Если б вы знали, как я благодарен вам, как я одинок.

— Надеюсь, общими усилиями мы разоблачим подонка.

— Я его уничтожу!

— Ну, вы как ребенок, честное слово. Никаких эксцессов, категорически настаиваю. Итак, на кладбище вы не поехали.

— Ногу растянул. И вот когда уже вечером мы с Надей понесли скульптуру в сад, мне кто-то позвонил.

— При ней? Она от меня скрыла.

— Надюша была оскорблена, конечно, она и мне не сразу рассказала.

— Чем же вы ее оскорбили?

— Дважды произнес в трубку: «Я изменил», — в сильном волнении и пригласи кого-то: «Приезжай, поговорим».

— Чрезвычайно интересно. Убийцу своего позвали?

— Или его, или ее. И еще одна фраза: «Статуя торжествует».

— Какая статуя?

— Очевидно, Цирцеи. Я с Веры лепил.

— Это что-то такое… античное?

— Древнегреческая волшебница, которая обратила спутников Одиссея в свиней (он, кстати, устоял). Удивительно, Федор Платонович, ведь она молоденькая, почти девочка была.

— Девочек я за свою практику навидался всяких, не приведи Господи. Но коль вы такими подарками швырялись… зажигательная, значит, бабенка, умела мужчину ублажить.

— Скотство все это.

— На почве проституции множество преступлений совершается.

— Иван Петрович — невропатолог с практикой! — уверен был, что она — невинное создание.

— Вот как? — заинтересовался следователь. — Может, ее слова в записке «медовый месяц» не пустые слова, а?

— А про себя он сказал, что аскет по натуре, в женщинах слабо разбирается.

— Еще пуще! Когда такой аскет начинает пары выпускать — жди эпизода. А из кемпинга в киноэкспедицию вещички забросить — пара пустяков.

Не в первый раз убедился я, что Котов весьма непрост.

— Безупречная логика, Федор Платонович. Одно непонятно — где труп?

— Можно было бы ясную картину сложить, кабы не три обстоятельства… Вот представьте. 3-го июня они с Колпаковым от вас уходят, убийство, тело, допустим закопано в лесу, сумка подброшена. То же самое в отношении Золотцева. Она приезжает на Оку, убийство, вещи… Но, во-первых, письмо. Ладно, преступник взял в нее из сумочки, послал вам. Но — во-вторых — показания Голицына: в четверть одиннадцатого Вера идет к вам. И наконец — кровь ее группы. Я уж не говорю об уничтоженных ваших работах… ни в какие ворота не лезет.

— Да, что-то в этом есть жуткое.

— Болезненное. Глядите. Вы сильный человек — это очевидно даже после больницы. Значит, скульптуры перебить можно было только после вашей, так сказать, смерти. Но зачем? Вы убиты. Что за сатанинская ненависть? И сила сатанинская — чтоб за полчаса в такое крошево все обратить… Нет, это реально: рушить — не создавать, в тыщу раз проще… но зачем?

— Все время себе задаю этот вопрос. Совершено убийство — может быть, два убийства — бежать без оглядки надо, а не крушением идолов тут же, возле трупа, заниматься. Или преступник совершенно ненормальный, или в этом акте вандализма кроется какой-то реальный, глубокий смысл.

— А может, и то, и другое, — Федор Платонович улыбнулся с хитрецой. — И неистов, и хитроумен, и изощрен. Прислать живому человеку гроб…

— Кстати, — вспомнил я, — эта инфернальная красота приобретена, возможно в фирме «Скорбный путь» на площади Ильича. Точно такой же гроб куплен там Семеном для жены.

— Это он сказал?

— Насчет похорон Нели — да. Я туда съездил, показал фотографию — мы втроем с ювелиром и доктором — пожилой дядька (наверное, владелец) издевательски указал на мое изображение.

— Дайте фотокарточку, выясним. — Он взял, долго вглядывался. — У вас было другое лицо.

— Я сбрил…

— Понятно… Что-то в выражении изменилось.

— Страха не было.

— Эх, не одному бы вам сейчас жить.

— Ну, если я к сорока годам не озаботился…

— А Надежда Голицына?

— Тут все сложно.

— Да, занятная пара — брат с сестрой.

— Вы их в чем-то подозреваете?

Федор Платонович неопределенно пожал плечами.

— Хотелось бы надеяться, что им можно доверять. Ведь именно их показания дали определенное направление расследованию. — Котов закурил, заговорил задумчиво: — Она нам открыла не сразу, вся дрожала, говорила бессвязно.

— Надя видела статую в саду у меня, или ей померещилось.

— Загадочный момент. — Котов покивал. — Играла очень громкая музыка, лежал мертвец на полу, девушка села на колени рядом и не поднялась, покуда медик не сказал: «Как ни странно, еще жив». И она убежала в слезах.

— Надя была в крови.

— Обильно. Руки, лицо и одежда. Я ей сочувствовал, допросил коротко (на завтра вызвал), но вдруг опомнился и поспешил на соседнюю дачу взять платье на анализ. Обе группы крови (как установили потом в лаборатории) — вторая и четвертая.

— Вы раньше знали Голицыных?

— Невеста моя их хорошо знает, ну, по-соседски, хотя они крайне необщительны. Странно, красивый, сильный мужчина, неженат, все с сестрой да с сестрой… Словом, к ним в дверь позвонили — он открывает. В пижаме. Что случилось? Я объяснил и спрашиваю, что подозрительного он сегодня видел, слышал. Он сразу вспомнил про женщину. Тут и Надежда появилась, начала оправдываться…

— В чем?

— Что любовь вашу от брата скрыла. Я так понял, что он ее к каждому столбу ревнует… Нет, этот разговор позже был, я ее сразу попросил переодеться. Вел он себя сдержанно, но внутри… то ли агрессия, то ли страх. В общем, она принесла платье. Я говорю: «Почему ваша связь с Любезновым была тайной?» — «Тайной?» — «Ну если брат не в курсе…» — Вот тут она начала оправдываться, говорила бессвязно о любви…

— К кому?

— Да к вам же! А я спросил: «Вы видели 10-го вечером на участке Любезнова женщину?» Она как закричит: «Видела! Это она его убила!» Вся дрожит — и вдруг хлоп в обморок. Хорошо, медик еще не уехал, укол сделал. Но назавтра на допросе она была еще не совсем в себе, а брат только к часу вместо десяти явился. Но показания дал, четкие, толковые. Жаль только, лицо не видел (Вертоградская к дому шла), поэтому впоследствии по фотографии с уверенностью опознать не смог.

— Федор Платонович, вы не сомневаетесь в показаниях брата?

— Они подтверждаются группой крови и завязкой происшествия в целом: у вас была другая женщина. «Я не изменял» — это что-нибудь да значит. Причем сегодня вы, может быть, раскрыли мне причину ее появления: драгоценный камень. Дорогой?

— Сема говорит — он мне устроил покупку — семь миллионов, по дешевке.

— По дешевке, говорит? Деньги-то шальные, криминальные.

— Колпаков — вор в законе?

— Они сейчас все в законе. Позвольте взглянуть на кулон.

Я принес подвеску из секретера.

— Да, застежка сломана, — Котов внимательно рассматривал украшение. — Легированная сталь, немалую силу надо иметь… хотя нет, петелька в застежке — звено тонкое, слабое…

В крупных заскорузлых пальцах стальные нити переплетались, натягивались, влажной зеленью сверкал изумруд. Странное ощущение, далеко, ирреальное, как отражение в зеркалах, вдруг прошло по сердцу. Что за кошмар? Не знаю, не помню. Но и после ухода следователя я не мог прикоснуться к кулону (получила она от ювелира золотую змейку или нет?). Есть в золоте и драгоценных камнях какая-то магия, непременно связанная с преступлением, с пролитием крови.

Кулон так и остался лежать на лакированной столешнице в розовато-зыбком круге светильника. И только к вечеру я спрятал его в секретер.

Голубое шелковое оконце и в эту ночь светилось во тьме за вековым дубом (стало быть, не уехали). Большая Медведица светилась и Малая — всего-то два созвездия я и знал. Мгновенное умиротворение вошло в душу, и подумалось: чего я кручусь, волнуюсь и мучаюсь, чего стоят двадцать лет перед вечностью (такой сейчас для меня очевидной) — и значит, Богу угодно, чтоб я забыл и простил.

Да я и не забыл, наверное — разве это мысли и ощущения двадцатилетнего студента, каким я был? Амнезия частичная, сквозная — тебе сказано — во тьме годов сквозит темный смертный грех убийства. Гнев и гордость вдруг смели напускное смирение, и я, еже не в первый раз, дал мрачную клятву: во что бы то ни стало найти убийцу и истребить. И завтра же в воскресенье пойти к старику-священнику: про тайну исповеди я смутно слыхал, но ведь это моя собственная тайна, ее надо обрести.

Утром после еженощного кошмара (который укрепил мою решимость — так жить невозможно!) я поднялся в мастерскую.

Золотая заоконная лазурь усиливала — по контрасту — чувство краха, катастрофы на месте преступления, и старое зеркало в расходящихся трещинах отразило мое искаженное лицо. Я задернул легкие занавеси, солнечный блеск умерился красноватым сияньем, подобрал с пола три пятирожковых подсвечника, и довольно большие алые огарки к ним. Зажег.

Господи, как же я работал, как не задохнулся этой сладкой изысканной вонью?.. Автоматически — значит, привычно — вставил компакт-диск в плейер, лег на кушетку, закрыл глаза. Грянула «Гибель богов».

Меня подхватила громокипящая стихия и потянула… куда-то вниз, в преисподнее подземелье. В готической гармонии звука, голоса и образа, в ароматическом чаду казалось — я присутствую на пышном погребении, где в каком-то адском уголке, убийца корчится в геенне огненной. Нет, я поймаю его тут, на земле, сейчас вспомню… сейчас! Вспомнилось искаженное зеркальное отражение, которое я только что видел… Не то! Не нервничать, отдаться вольному потоку звуков и в музыкальном рисунке уловить… уловил! Магия Вагнера помогла, не иначе: в знаменитую сцену прощания Зигфрида и Брунгильды, в странное сопрано ворвался еле слышный стук во входную дверь. Стало страшно, я открыл глаза, напряженно вслушиваясь. Стук не повторился… и звонок работает!

Я ринулся вниз.

За дверью — никого… на веранду, на крыльцо, в сад… в соседнем саду… за калиткой… обежал вокруг дома… нету никого нигде. Значит — у меня перехватило дыхание — это был стук оттуда. Несомненно! Сквозь вагнеровский гром не то что звонок — грохот в дверь не услышишь. Но я сказал: «Приезжай, поговорим», — стало быть, напряженно прислушивался. И кто же пришел — он или она?

Я взбежал в мастерскую; избегая отражений в зеркале, прошел сразу к кушетке. Закрыл глаза. Дальше! Что было дальше? Я, видимо, кого-то впустил, мы поднялись… Я вдруг поднялся, пересек порушенное пространство, перешагнув через тусклое пятно причудливой формы (моя кровь, ее — вот как нас повязали!), неловко перешагнул, задев долото на полу — рабочий инструмент скульптора. И почувствовал, что сейчас сбегу. В огромной мастерской торжествовала музыка, билась о стены, стекла, зеркальные осколки как живое страдающее существо в гибели моих каменных богов, в ароматических огнях догорающих светильников. Подошел к северному простенку между окнами, припал к штукатурке, распластался, раскинув руки, — у кого поднялась рука разбить посмертные маски отца и матери?.. Господи, невыносимая тайна, какая-то запредельная мука бьется в потемках подсознания, никак не прорываясь на поверхность… нет, прорываясь — бессвязными фрагментами, стуком, лязганьем, громом и грохотом, сладкой вонью.

В прорези меж занавеской и рамой мне почудилось боковым зрением какое-то движение за окном. Отогнул штору: шевелятся кусты в соседнем саду, идут к калитке бат и сестра. Он тащил две больших сумки. Понятно, наговорил и уговорил. «Оставь надежду всяк сюда входящий», — пропел я вслух в такт страстям Брунгильды. Даже не оглянулась на прощанье. Остаюсь один с ночной каменной бабой; поделом — к сорока годам не нажил ни одного близкого, «титан ренессанса».

Стало невмочь в ароматической духоте (по какой-то дикой ассоциации напоминающей тление трупа). Распахнул обе створки большого окна. Вагнер вырвался на простор. Полуденные небеса сияли, и как угорелая носилась сорока-воровка, беззвучно, в музыкальной стихии, тараторя.

Я пристально следил за птичьими кругами; вдруг она уселась на ветвь векового дуба над статуей и уставилась на меня сумасшедшим оком демона. Я шевельнулся, птица соскользнула, продолжая бешеное круженье вокруг дерева («сорокой-воровкой» назвал Веру ювелир), на миг припала к стволу — отсюда, из окна, было видно углубление, наверное, дупло — и вновь закружилась; клюв блеснул на солнце странным искусственно-серебристым блеском.

Бессознательно на этот блеск я и пошел, то есть спустился в сад, подошел к дубу, легко по нижним сучьям вскарабкался наверх, где действительно обнаружил небольшое дупло — в глубине блеснула блестящая материя. Я просунул руку и достал узелок, видать, разодранный с одного бока птицами. И так мне жутко стало, что я чуть с дуба на свое «творение» не свалился.

Однако поспешил домой, на столике под светильником развязал узелок — полупрозрачная ткань с вышивкой из бисера (вот что несла в ключе сорока-воровка). Оказалось — белая блузка. А вот и шелковые невесомые брюки… или юбка… «брюки-юбка», сказал ювелир. Правильно. Сумочка из блестящей парчи. Внутри «косметичка» с помадой, пудрой, духами и т. д. Кошелек с пятитысячной купюрой. И еще маленькие белые босоножки на высоких каблучках.

Я глотнул коньяку из банки, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Чтоб не видеть… вообще ничего не видеть. С самого начала, еще как из больницы сбежал и увидел в сарае гроб, возникло у меня предчувствие: я расследую (и хоть умру — доведу до конца!) не свое убийство. Нет, нет! Ее убили — вот в чем ужас. «Вера!» — сказал я вслух. Повторил. Но никаких чувств не вызывал во мне звук этого имени, краткого, красивого, исполненного глубокого смысла.

Машинально, чтоб отвлечься от вещей, протянул руку к книжной полке за словарем. Слово древнейшее, общее для арийских народов, означает «истина, правда, клятва». Производится от той же основы, что латинское «vens» — «любовь» и германское «wens» — «надежда».

Вера, Надежда, Любовь — христианские мученицы. Я расхохотался несколько истерично — все к той же женской триаде привели меня праздные лингвистические изыскания. А занимался я этой ерундой, боясь думать о Голицыных — те уже отбыли. И никогда, быть может, я их больше не увижу. Андрея я бы не пощадил, но Надю… не страсть, а нежность и жалость возбуждала она во мне (не начало ли любви — с надеждой подумалось). Просто не верится, что эта девочка способна на… ну, а брату с какой стати ее соперницу убивать? Но откуда знать мог посторонний человек про дупло — с земли его не видно. Из окна мастерской увидеть — вот откуда, птицы навели. Однако лезть на чужой участок, чтоб крошечный узелок спрятать, когда на руках труп! Проще простого за пазуху засунуть.

Что за таинственная, страшная история, Господи! Стало быть, мертвое тело в их саду: «Юношу, горько рыдая, ревнивая дева бранила» — под скульптурой «Надежды»? Да брось ты романтические бредни — в укромном уголке под кустами закопано… Но меня уже понесло в «дурную мистику» — сорока-воровка, неприкаянная грешная душа убитой, указала мне путь к разгадке.

Раздался звонок в дверь, я вздрогнул, рванулся, распахнул — Надя.

17

Я схватил ее за руку и потащил ее в спальню (Надя не имела времени — да, пожалуй, и желания — возмутиться, удивиться), усадил на тахту. Метнулся к секретеру, достал изумруд, кинул ей на колени, на короткую зеленую юбочку. «Рассмотри внимательно — тебе незнаком?» — и бросился в холл прятать узелок. Запихнул за бронзового Достоевского, полки широкие, и задумался на секунду: а странно, что на вещах нет ни малейших следов крови.

— Незнаком, — сказала Надя печально, когда я в спальню вернулся. — Ты мне драгоценности не дарил.

— Хочешь, подарю? — ляпнул я в растерянности.

Голубые глаза широко раскрылись — небесный блеск, — но не поддаваться, ни за что!

— Кулон убитой? — прошептала она и отодвинула его от себя по черному меху.

Я сел на стул невропатолога и переменил тему:

— Стало быть, ты не уехала.

— И не собиралась. Андрея проводила.

— А он насовсем отчалил? Вещи свои увез?

— С чего ты взял? Яблоки в Москву захватил.

— Что он тебе про меня сказал?

— Ничего нового, — Надя небрежно отмахнулась. — А я ему сказала: если он в таком тоне будет о тебе отзываться, он мне не брат.

— Надя, ты не можешь отказаться от любви истинной ради любви мнимой.

— Мнимой?

— Выдуманной.

— Отвечай только за себя! — воскликнула она с гневом. — У меня ничего не выдумано, и вешаться тебе камнем на шею я не собираюсь.

— Я больной, Надюша, старый и распутный…

— Не наговаривай! Это видимость, а я знаю, что ты прекрасный человек, лучше всех… — она вдруг прислушалась и побледнела. — «Гибель богов»? Зачем?

Мы были настолько взволнованы, что я позабыл про Вагнера, и она не сразу восприняла приглушенную поступь трагедии.

— Я пытался восстановить ту сцену и вспомнить…

— Ну и?..

— Сквозь музыку в одном месте мне будто послышался стук в дверь, — осторожно говорил я и сдержанно, подбирая слова, не доверяя теперь даже ей… или брату! В общем, они оказались более замешанными, чем мне хотелось бы.

— Стук?.. Странно.

— Я, возможно, не расслышал из-за Вагнера звонок, — я помолчал. — Надя, у тебя ведь не было ключа?

— Нет. Без четверти одиннадцать дверь была незаперта.

— Непонятно…

— Это понятно, — перебила Надя. — Я же говорила: у тебя предохранитель не всегда срабатывает. А он не знал или забыл в волнении. Хлопнул дверью и побежал…

— «Прятать узел», — продолжил я про себя. — Абсурд!.. Если «он» — не Надя или ее брат.

— Куда побежал?

Она в изнеможении пожала плечами, подняв лицо к потолку. Строгие «античные» черты, не возбуждающие во мне чувственного влечения.

— Надя, куда побежал? — повторил я настойчиво.

— Ну, на станцию или в лес.

— С трупом?

После паузы она сказала, страдальчески морщась:

— Я любила Вагнера, особенно «Кольцо Нибелунга». А теперь он вызывает ужас. Ты лежал весь в крови, а они пели так страшно, торжествующе, и так пахло восточным ароматом… Я распахнула окно, выбежала, а статуи внизу уже нет!

— Ты вся побледнела, милая. Пойдем на веранду.

Она села на ступеньку, все так же подняв лицо, вслушиваясь: и меня поразило, что в огромных голубых глазах отразилось высокое облако.

— Смотри, Надя, сорока-воровка летает.

— Птицы любят наш дуб, поют на заре.

— А ты знаешь, что в нем есть дупло?

— А ты откуда знаешь?

— Увидел из окна мастерской.

— Помню, мы в детстве играли: Андрюша мне на потеху забрасывал туда маленький мячик.

— Может, мне слазить посмотреть?

— Зачем?

— Не остался ли мячик?

— Как ты странно шутишь.

— У тебя было счастливое детство?

— Наверное. Я ведь другого не знаю. Когда папа умер, я по дому ночью ходила, а потом не помнила…

— Надюш, — поспешно перебил я, — пойдем к тебе кофейку попьем?

— Ты хочешь? Правда?

— Хочу посмотреть, как ты живешь.

— Ой, как интересно! Ты мне то же самое говорил, слово в слово.

— Когда?

— 9 июня, накануне… Я вечером пришла к тебе, а ты пройтись собрался, обдумать новый замысел. Мы вышли на крыльцо, ты и говоришь: хочу посмотреть…

— А, это когда Федор Платонович слышал.

— Кто такой?.. Ах да, следователь. Знаешь, Макс, — заявила она вдруг после паузы, — он опасный человек, по-моему, я ему не доверяю.

— В каком плане?

— Просто боюсь.

— Но ведь ты ни в чем не виновата, милая (она не отвечала, задумавшись). Так мы кофе тогда попили?

— Да, я сварила. И ты место для «Надежды» выбрал. Пошли! — она встала, облако исчезло из глаз, взяла меня за руку. — Как тогда — через изгородь?

Надя перепрыгнула, не коснувшись штакетника, легко и изящно, как козочка. Я же остановился перед хрупким препятствием, пораженный почему-то повтором, синхронностью действий до и после… Что значит для меня «препятствие» по Фрейду — трухлявое бревно, ничто, пустяк. Я пренебрегал опасностью когда-то — и в кого превратился? В неврастеника с манией преследования… да, время от времени охватывает это мерзкое ощущение: за мной следят, наблюдают…

Дом был просторный, заставленный генеральской еще мебелью, тяжелой и уютной. Трупом не пахло — старым деревом, яблоками, медом. На кухне люк погреба открыт — оттуда и шел терпкий анисовый аромат. Я пожелал спуститься посмотреть (люблю, мол, погреба с детства; она поглядела удивленно и кивнула). Пол земляной, утоптанный, стены кирпичные, кладка вроде старая, не подкопаешься.

Потом мы вознеслись в мансарду (из кухни лестница) в Надину скромную светлицу. Узкая постель под белым покрывалом, комод с кружевной скатертью, шкаф с зеркалом… Одиноко и невинно-чисто. Из окошка (то самое — шелковое голубое, что манит по ночам) дуб видать с дуплом и белоснежную «Надежду».

— Надюш, ты со скульптуры, что ль, пыль стираешь?

— А как же. Каждый день.

Волна нежности на меня накатила. Эта девочка не может быть замешана, нет, нет и нет!

— Знаешь, Надюш, ты мне как самая родная сестра.

— Сиделка, — поправила она безнадежно.

— Сестра — в каком-то высшем смысле. Доктор сказал, что мой эрос из брызжущего фонтана превратился в зажженную лампаду.

— Больше их слушай! Они тебя заманили в ловушку, и все ненавидят, все-все.

— Неужто так?

— Я так чувствую.

Мы стояли рядом у окна и смотрели на деву с юношей.

— Ах ты, радость моя. За что ж ты мне послана только!

— Ни за что. Живи здесь, а, Макс?

— Когда смогу, я скажу тебе.

— Да я не про это… не про любовь. Просто здесь не так страшно.

— Ты боишься?

— За тебя. И… вообще боюсь, да. Ту живую статую. Все время высматриваю… Смотри! — вскрикнула Надя и уткнулась лицом мне в плечо.

По дорожке меж «золотыми шарами» медленно брел Семен. «Шары» покачивались под легким ветерком, словно звенели десятками голосов маленькие солнца. Он стоял, а они качались, жутко было отчего-то. Я погладил Надю по голове, по сухим пушистым кудрям, пробормотал:

— Да это всего лишь ювелир.

— Макс, они все тебя ненавидят, все!

18

Он так глубоко задумался, глядя вверх в одну точку, что меня не заметил и аж отскочил, когда я прошипел ему в ухо:

— Дворянским дубом любуешься, да?

— К-каким дубом?

— Да вон в соседнем саду над скульптурой.

— Ты всегда был со странностями, Макс! — отчеканил ювелир.

(Да, меня все ненавидят!).

— Ты по делу или друга навестить?

— Так… повидаться.

— Извини, я в Темь собираюсь, в церковь.

— Не понял.

— Оказывается, перед роковыми событиями я ходил к местному священнику?

— Ты?

— А что тут странного?

— Ты по натуре язычник.

— Вот я и хочу разобраться, кто я по натуре… Меня туда вчера будто кто привел.

— Куда?

— На станцию Темь.

— Где она находится?

— После Змеевки остановка, с полчаса ходьбы.

— Я с тобой пойду! — выпалил Колпаков.

— Видишь ли, Сема, речь идет о тайне исповеди.

— Ну, в другой раз исповедуешься, Макс.

— О прошлой исповеди, еще майской.

— Макс, пожалуйста.

— Что с тобой?

— Пожалуйста!

— Ладно, пойдем, — я пожал плечами, но мне становилось очень любопытно. — Подожди, переоденусь.

Семен окинул острым взглядом мои потрепанные джинсы и майку с длинными рукавами. Сам он был одет с иголочки — в светлом летнем костюме; прям праведник в белых одеждах, и белые «Жигули» за калиткой.

— Ты всегда в белом.

— Я почти альбинос, — прошептал Семен таинственно, — в белом не так бросается в глаза. Кстати, а где твой адидасовский костюм? Привык тебя в нем видеть.

— Ну, не в храм же в спортивном барахле идти.

— Да я просто так спросил.

Как бы не так! В спальне я первым делом слазил в гардероб, и первое, что под руку попалось, — тот самый костюмчик. Его я и напялил, коль беседа со священником на сегодня отпадает…

А я и рад — побаиваюсь старика, вообще всех, загнан и затравлен.

В холле стоял Семен и, задрав голову, слушал Вагнера.

— Нравится?

Он так вздрогнул, что вынужден был опереться рукой и круглый столик.

— Чем это ты развлекаешься, Макс?

— Похоронный марш на смерть Зигфрида. Узнаешь?

— Никогда не любил, слишком шумно.

— Под эту музыку мой труп нашли.

— И ты еще можешь шутить!

— Ну, извини. Пойдем.

— Да выключи!

— Пусть играет, на эту музыкальную магию слетаются исчезнувшие тени.

Он поглядел странно и промолчал.

Путь таков: по Солдатской в противоположную от нашей станции сторону — направо до околицы, а там по проселочной дороге луг, поле и лес. Бодрым шагом полчаса — так я, должно быть, в церковь ходил. «То березка, то рябина», а в глубине, в чащобе густой подлесок — спрятать труп на день-два несложно, потом на машине подъехать… Но почему узелок отдельно и так необычно схоронен? Ее что, раздели и голую несли? Зачем?

Семен шел рядом молча и, кажется, дрожал от возбуждения… или от страха. Вот странный тип. Искоса время от времени ювелир окидывал меня тем же острым взглядом — мою фигуру, так сказать. Едва до плеча мне, но костяк мощный и мускулы; и если я нагнулся, например, мог с размаху кувалдой так долбануть, что мокрое место от меня чуть не осталось.

— Сема, как мы с тобой познакомились?

— Вы с Нелей познакомились на вернисаже, — отозвался он глухо. — Она очень любила живопись, скульптуру, относилась к тебе восторженно. Так и подружились.

— А я как к ней относился?

— Я думал: хорошо. То есть нормально.

— Теперь передумал?

— Да нет.

— Нет, договаривай! в чем моя ненормальность вдруг появилась? Что ты молчишь? Я и с ней успел…

— Нет, потом, — заявил он замогильно-зловеще. — После смерти.

Господи, помилуй! У меня волосы на голове зашевелились, словно сквознячок из преисподней в ушах просвистел.

— Ты на что ж намекаешь-то, а? Я… некрофил?

— Некрофил.

Невозможно выразить в словах, что я пережил в считанные секунды в благословенной березовой роще! Главное — в сумятице событий в больной голове — я на миг поверил, что это правда.

— Ну, Макс, я пошутил, — вдруг сказал садист Сема.

— Пошутил? — взревел я рыдающе, словно раненый кабан. — За такие шутки я тебя сейчас убью, Сема! Готовься!

— Ювелир с диким проворством — маленький кабанчик — ринулся в кусты, в чащу. Я застыл, как изваяние, ноги в землю вросли. А шутник-дегенерат тем же бешеным аллюром вернулся на полянку и понесся по проселку в Темь.

Тут и я обрел наконец энергию, шутника догнал и рванул за шиворот шикарного пиджака.

— За что ты меня ненавидишь, гаденыш?

— Там кто-то есть, — прошептал Сема.

— Где?

— В кустах.

— Кабан?

— Какой кабан?.. Нет, человек. Я видел ноги в кроссовках.

— Да мало ли кто тут шляется в воскресенье!

— Да, правда, — Сема было сник, но тут же встряхнулся и хихикнул. — Извини, конечно, но я тебе отплатил шуткой.

— За что?

— За твою шуточку.

— Мою…

— За неуважение к памяти усопшей.

— Да что я сделал, ты скажешь в конце-то концов!

— Посмеялся над атрибутами погребения.

— Над чем? Над гробом?

Тут Сема как будто опомнился и сказал, всерьез (хотя сумасшедшинка сквозила в белесых с красными веками глазках):

— Ты сказал, что гроб на бочку похож.

— На бочку?.. Не заговаривайся!

— Словом, посмеялся.

— На похоронах?

— Да нет…

— И за это ты обзываешь меня…

— Я извинился, — перебил Сема сухо; он держался все отчужденнее и задумчивее. В моем сознании выделились слова — погребение, некрофил, могила — с каким-то болезненным оттенком. И с «шуточкой» он выкрутился неловко — «гроб на бочку похож» — на ходу придумал. Ладно, разберемся.

— Вон за деревьями платформа, видишь? — заговорил я. — На той стороне за путями поселок Темь, где, кстати, следователь наш обитает.

— Странный тип, — ввернул Сема. — Горит на службе, замечал? Будто своего личного убийцу ищет.

— Что ж, мне повезло. Так вот, если пройти вдоль полотна…

— Совсем близко, — перебил он, — километра два до Змеевки.

— Но от моего дома до нашей станции путь вдвое короче. Притом здесь не все электрички останавливаются.

— Не все?.. — Семен вбежал по ступенькам на платформу, узкую, всю в пышной трепещущей зелени — романтическое место для встречи с женщиной… или с убийцей.

Мы изучали расписание. Была, была такая одинокая заветная электричка — в 10.55. До нее и после перерывы почти по часу.

— Итак, Сема ты думаешь: преступник пошел из моего дома в Темь, чтоб его не увидели и не запомнили в Змеевке дачники.

— Разве не логично?

— И по дороге в лесу спрятал труп?

— Временно, понимаешь?

— А потом приехал на «Жигулях», да?

— Я к тебе всегда ездил на машине, Макс. Всегда. А в тот вечер Котов не засек ни одного автомобиля на Солдатской.

— Ну, машину можно было оставить за околицей или в лесу. И потом. Если ты приезжал ко мне вечером 10 июня… — я выдержал паузу; ювелир смотрел на меня, как кролик на удава. — Если приезжал, то на электричке.

— Я не… — он не договорил, побледнел, проступили веснушки.

— Потому что, Сема, как я понял, ты нетрезвый за руль не садишься.

— Ну и что?

— А то, что после установки надгробья со статуэткой ты угощал рабочих и сторожа. И сам угостился. И из сторожки позвонил мне, а?

— Нет, Ивану!

— И кто ж из вас выиграл?

— О чем ты?

— В покер. — на равных. Он сильный игрок.

— Ты, я вижу, тоже не промах.

19

Эта словесная игра-поединок возбуждала во мне азарт и боль — опасное сочетание чувств, будто я преследую близкого мне человека. Неужели этот недомерок был мне так дорог? Или его жена?.. В этом что-то есть, надо навестить его могилу. Я нес гроб — его красавец-братец пылится в моем сарае — таким вот образом скорбящий муж и мог отомстить мне за таинственную шуточку.

Между тем мы пришли на сельское кладбище. Пустынно, служба давным-давно кончилась. Начинался закат, в котором так дивно пылали медные луковки и красные кирпичи стен, устоявшие в войне миров.

Я сел на край новенькой белокаменной паперти. Семен стоял и озирался.

— Ты мне никогда не говорил, что ходишь сюда.

— Наверное, мне здесь было хорошо.

— А сейчас?

— Сейчас везде плохо.

— И я не люблю кладбищ, Макс.

— Боишься?

— Боюсь. И даже не знаю, чего больше: небытия или воскресения. С одной стороны — надежда. С другой — представить, как разверзнутся эти могилы и косточки запляшут…

— Все время об этом думаю, Сема.

— Э, тебе за страдание все спишется. Все на убийцу перейдет… не на тебя.

— Меня как кто гонит и гонит: извлечь его и истребить.

Он отшатнулся?

— Извлечь? Как ты страшно говоришь, Макс!

— Страшно? Вы все не хотите помочь… Ладно, пойдем. Покажешь место в кустах, где стоял человек в кроссовках.

— Дачник, конечно.

— Но за мной кто-то следит!

— Ты что?

— И ты ведь тоже ловишь кого-то, а, Сема? Преступника или свидетеля?

— Я в ваши игры не играю, — отрезал Семен. Он вдруг затвердел.

— Играешь. Ведь ты хотел проверить, куда 10 июня доктор из моего дома ушел? В Тьму.

— На любом суде я дам показания, что мы играли в покер.

— На любом? И когда могилы разверзнутся? — я отчего-то расхохотался как безумец. Ай да ювелир, ай да ловкач — ведь как тонко и проникновенно он меня на след третьего друга навел. Даже некоего господина в кроссовках выдумал.

Пошарили мы в тех трепещущих кустах: ни пресловутого окурка, ни пуговицы, ни свежесломанных веток — ничего не нашли. Зато обнаружили Ванюшу — у меня на веранде в шезлонге. В таком же адидасовском костюме, что на мне, и в кроссовках, между прочим.

— Машина все еще в ремонте, Иван Петрович?

— Резину надо менять.

Неужто и он маршрут в темь кромешную проверять бегал? Злой задор разбирал меня: надо было этих друзей раскрутить, то есть друг на друга натравить.

Мы прошли в дом (Вагнер уже умолк), расселись в креслах вокруг светильника, закурил, угостились коньячком (мы с доктором; ювелир, по обыкновению, воздержался).

— Только что, Иван Петрович, Сема провел эксперимент, в результате которого мы убедились, вполне вероятно, преступник убрался от меня в Москву через Темь. Вот почему в Змеевке и на нашей станции его никто не видел.

— Сема экспериментами занимается? — доктор усмехнулся. — Надо же.

— Я не занимаюсь, — возразил Сема сдержанно. — Это заслуга Макса.

— Ну, как же, Сема! Ты даже кабана в лесу обнаружил. Кабанчика в кроссовках.

Иван Петрович засмеялся.

— Это ты иронизируешь по поводу Цирцеи, обращающей мужчин в свиней? Насчет Теми — любопытное предложение, — он помолчал, потом выговорил с усилием: — Но куда преступник дел мертвую?

— В лесу по дороге припрятал, например.

— Нет, неубедительно — слишком опасно идти по освещенной улице с таким грузом.

Опасно, согласился я про себя, тем более что тут рядышком следователь со своей невестой любезничали. Странно, однако, что Котов тот роковой стук в дверь не слыхал.

— Твой участок тогда же ночью обыскали, — продолжал Иван Петрович. — А соседний?

— Нет. С какой стати?

Доктор словно угадывал и высказывал мои сегодняшние предположения. Семен в разговоре не участвовал — словесно, красные в розовой подсветке глазки поблескивали.

Иван Петрович продолжал допрос:

— Тут ведь девушка живет, которая милицию вызвала?

— Да с братом.

— Если б мы были уверены, что Вера убита…

— Убита, — перебил я. — Есть доказательство.

В оцепеневшей паузе я подошел к книжным полкам, выдвинул Достоевского… зловещий узелок шлепнулся на лакированную столешницу.

— Что это? — вскрикнул Семен.

— Опознай, Сема. Ее вещи? Ты же мне описывал, — я развязал узелок. — Вот серебристая блузка, брюки-юбка, сумочка…

Семен схватил босоножки.

— Ее! Тридцать четвертый размер. Маленькая ножка.

— Ах, ты и размер знаешь?

— В материальном мире я различаю малейшие нюансы. По своей профессии… — он вдруг осекся, побагровел, тихонько поставил босоножки на стол.

Я взглянул на доктора: глаза остекленевшие… внезапно ожили, словно электрический разряд пробежал, накаляя атмосферу ненависти — так мне, с Надиных слов, подумалось. Он спросил хрипло:

— Почему блузка разорвана?

— Это уже потом… птица. Это неважно.

— Где ты нашел вещички?

— Пока не могу сказать, Иван Петрович.

— Почему?

— Потому что один из вас и так знает.

Господи, я наблюдал как только мог, вглядываясь, вслушиваясь — ведь чую сговор, если не заговор! — ни один из них не дрогнул.

— У тебя есть основания обвинять кого-то из нас?

— Ребят, мы же трое поросят! — я захохотал… не я — мне было страшно, — а какой-то визгливый живчик во мне. — Мы ж повязаны одной веревочкой, она нас повязала!

— Прекратить истерику! — невропатолог ударил пальцами о столешницу, так что босоножки подпрыгнули, смех застрял у меня в горле.

Семен подал голос:

— Вместе с ее вещами ты обнаружил?.. — Голос сорвался перед последним словом.

— Трупа в том месте быть не может.

«В дупле и ветвях не может, а внизу? — добавил я про себя. — Под девой и юношей?..» Но я не мог наводить их на Надю, по душе не мог.

— Крови нет, — прошептал Семен. — На тебе, Макс, была, а на вещах…

— Значит, ее голую пристукнули.

— Но ты же был одет! Если вы занимались любовью…

— Откуда ты знаешь, что я был одет? Ты меня видел?

— Я… не знаю, я так понял. Следователь упомянул бы о столь важном факте.

— Стало быть, — проговорил доктор веско, — она была убита другим способом. Например, задушена.

— Но кровь ее группы! — вскрикнул Семен.

После гнетущей паузы я сказал:

— Каким бы способом ее ни убили — зачем снимать с мертвой одежду и прятать в место — поверьте на слово — крайне необычное?

— Чтоб нельзя было опознать! — выпалил Семен. — Ее так изуродовали, что опознать можно только по вещам.

— Но коль вещи чистые, то сначала одежду сняли, а потом до смерти изуродовали.

Я говорил с нарастающим гневом. Кто-то из них — а может, оба! — все знает, а я тут мечу бисер перед свиньями!

— Вещи не только чистые, — заметил Семен, — но и непорванные. Вот — одна дырочка на блузке…

— Это потом! Птица разодрала.

— Какая птица?

— Сорока-воровка.

— Макс! — воззвал доктор властно. — Ты заговариваешься. Если так будет продолжаться…

— То я вспомню. Я уже вспомнил стук.

У него аж лицо переменилось.

— Ты вспомнил! Впервые? Точно?

В конце дуэта Зигфрида и Брунгильды кто-то постучал во входную дверь. Я каждый день буду слушать «Гибель богов» в мастерской и вспоминать, вспоминать — по клочкам, по обрывкам… и увижу лицо. Да, лицо того, кому я открыл дверь.

— Может ей? — вставил Семен в сильном волнении.

— Сначала я впустил убийцу. Соседи почти одновременно видели, как к дому идет Вера, а за окнами дергаются два силуэта.

— А как она вошла? У нее был ключ?

— Откуда я знаю?

— Войти не проблема, — включился Иван Петрович. — Отмычкой любую дверь можно открыть.

— Она, Вань, уголовница, по-твоему?

— Я тоже не уголовник, а как-то дверь захлопнул — хорошо слесарь-сантехник у нас в доме мастер на все руки…

Я перебил нетерпеливо:

— Ну, предохранитель у меня часто не срабатывает, не в том суть. Вошла, неслышно поднялась под звуки Вагнера. Допустим, я лежу на полу, преступник добивает скульптуры. Вера бросается ко мне — и на нее обрушивается удар кувалды. Картина более-менее ясная, но… прежде он должен был ее раздеть. Или она сама разделась.

— Извращенцы! — процедил Семен. — На трупе…

— Но даже если и так — дальнейшее непонятно. Сцена любви и ревности, дикая ссора, убийство. И он с трупом попер на станцию Темь?

— Спрятал на соседнем участке. — Иван Петрович бил в одну цель.

— Зачем прятать один труп из двух? Зачем прятать одежду, уже пролив кровь, которую несомненно обнаружит экспертиза?

Голова кружилась, что-то в ней звенело, потрескивало, как будто разгадка билась и не могла пробиться сквозь пленку забвения.

— Макс! — воззвал Семен требовательно. — О чем задумался?

— О статуе в саду, которую видела Надя без четверти одиннадцать.

— О таком вздоре и говорить не стоит!

— Стоит! — заговорил Иван Петрович. — Ты полагаешь, Вера очнулась и ушла?

— Голая? — Семен рассмеялся иронически.

— Вот что видела Надя: невысокая фигура в белом в кустах, крылья над плечами, лицо как будто из гипса — на него падал свет из окон мастерской.

— Значит, твоей соседке надо показать фотографию Веры, — подсказал Иван Петрович. — Узнает ли она лицо.

— У меня, кажется, нет… завтра же попрошу у подружки. Но… вряд ли. Вон Семам говорит, она сильно загорелая, к тому же раздета…

С улицы раздался протяжный автомобильный гудок.

— Какого черта?.. — пробормотал Семен и поспешно вышел.

Доктор продолжал:

— Надя не подошла к ней?

— Да ведь кошмар, ведь статуя качнула головою.

— Ну, сцена из «Каменного гостя»!

— Надюша кинулась в дом. там лежал мой труп… и все разбито. Даже посмертные маски отца и матери уничтожены.

— Посмертные маски? — переспросил Иван Петрович задумчиво. — Может, у тебя еще какие были?

— Мой профессор говорил о двух, что висели в простенке между окнами на северной стороне. Впрочем, я уточню у него.

— Страшно снимать маски с мертвых родителей?

— Я не помню. Наверное, страшно.

Сема вернулся, доложил:

— Машину переставил. «Камаз» какой-то прет…

В наступившей паузе я поспешно выпил коньяку. И доктор. Сема глядел на нас тоскливо. У кого поднялась рука? У кого из них… вот великая загадка!

Ювелир спросил тихонько:

— Ты ездил в «Скорбный путь»?

— Что такое? — включился Иван Петрович.

— Похоронная фирма на Ильича, Макс же получил в подарок гроб.

— И ты мне ни слова…

— Забыл.

— Как прикажешь тебя лечить после этого?

— Никак. Я сам вспомню.

— Ну, что они сказали? — встрял Семен нетерпеливо.

— По фотографии… (нас там трое, — пояснил я доктору в скобках, — мы с вами в этих костюмах, помните?) Так вот, по фотографии они опознали меня.

Глазки Семена, как у кота в полутьме, блеснули красным.

— Конечно, тебя. Ты же заказывал гроб для Нели.

— Я?

— Мы с тобой ездили, Макс, — пояснил Иван Петрович. — Я в машине сидел, а ты сходил заказал.

— Неужели и для себя тоже? — я аж обмер. — Нет, нет, Надя же сказала: его там раньше не было. И пыли почти не было… Вот черт! А я им устроил праздник — думал, издеваются — гроб разбил.

Мы втроем захохотали на какой-то нервической ноте, доктор заявил снисходительно:

— Такие пассажи в твоем духе, Макс. Был ты и остался буйный… но справедливый.

20

Рыженькая Наташа (в той же маечке, полуголая) встретила меня почти задушевно. Но разноцветную фотографию со стенки ей жалко было отдавать.

— Да разве у тебя такой нету?

— Это моя и есть. Веркину милиция забрала, когда сумка нашлась, для розыска.

— И больше ни одной?..

— Была одна — ее лицо — но пропала.

— Как пропала?

— В столе лежала раньше. Я обещала Котову, но не нашла. Должно быть, Вера кому-то подарила.

— У меня дома нет — точно! Двадцать раз обыскано.

— Значит, не тебе.

— Тому, с кем «медовый месяц» проводить собралась?

— Может быть, — Наташа, как в прошлый раз, села на низенькую табуретку передо мной; мы закурили мои «мальборо».

— Зачем тебе фотокарточка?

— Одна девушка видела той ночью кого-то в моем саду, когда я уже трупом лежал.

— Кого видела?

— Как будто статую.

— Ты меня прошлый раз так этой статуей огрел, что я заснуть не могла.

— Деточка, ну что ж делать?

— А ничего, перебьюсь. Я, знаешь, из пуганых, но не из пугливых. Ну, статую?..

— В общем, лицо она вроде рассмотрела. Я хочу ей предъявить фото.

— Понятно. А чего та девушка в твоем саду делала?

— Ко мне шла на свидание.

— Ну, ты ходок! Правильно Веерка тебя бросила.

— Эх, если б она насовсем бросила и не появлялась в моем доме!

— Ладно, бери.

Она сняла фотографию, державшуюся на кнопочках. Я поспешно (тяжело смотреть на это полудетское лицо, будто раздвоение личности начинается) спрятал ее в сумку.

— Да, кстати, это Верины босоножки?

Весь узелок я брать к ней не стал; вид у него был какой-то жалкий и … с м е р т н ы й. Но Наташа и так содрогнулась.

— Веру нашли?

— Нет, нет, только вещи. Так ее?

— Ага, — она отвернулась и всхлипнула. — В Лужниках на толкучке весной купила.

— Наташ, а у меня в доме могла быть какая-нибудь ее одежда, ну, запасная?

— Она не у тебя жила, только приезжала иногда к тебе. Я проверила, Котов просил: все вещи тут, в сумке или в шкафу. Кроме шелковых брюк и сумочки. Где ты нашел?

— В дупле дерева.

— Господи, вот ужас! А под деревом в земле…

— Нет, нет! Я сегодня утром все облазил, вековой дуб, корневище, что могилу невозможно вырыть. А вокруг ветвей сорока-воровка летает и бисер с блузки клюет. «Сорока-воровка» — так нашу Веру один тип назвал.

Наташа слушала зачарованно и вдруг спросила:

— Ты веришь в переселение душ?

Я почему-то не верил.

— Ну как же! — настаивала она. — Я слыхала, какие случаи бывают: в бреду больная говорит на чужом языке, ей не известном… или вообще на умершем языке.

Тут я напрягся и ответил:

— Если душа бессмертна во веки веков, то в ней заложена вся здешняя, земная информация, все знание, понимаешь? И всплывает оно в стрессовых ситуациях, на грани смерти.

Я говорил, а сам не понимал: чьи я слова повторяю? Свои? Из прошлой жизни?

— Так чего ж мы не знаем ни черта?

— Слишком тяжкий груз — психика не выдержала бы. Мы знаем, но до времени не помним, защитный механизм работает.

— Поэтому ты убийство не помнишь?

— Поэтому. Иногда мне кажется: я все вспомню и умру.

— Никогда не поверю, что мужик может от любви умереть.

— Так я ее любил?

Наташа усмехнулась с горечью.

— Лучше б ты не появлялся в нашей жизни.

— Это да. Но если я ревновал…

— Ничего ты не ревновал, у вас была нормальная связь.

— Что такое «нормальная связь»?

— Без трагедий и претензий друг к другу.

— Странно. Как у нас началось?

Однажды этой весной у подруг кончились деньги. «Ну, прям совсем!» И Вера поехала в центр продать или заложить свои золотые часики.

— Мировые! Вот этот режиссер подарил. — Наташа мотнула головой на пустую стенку.

— Который утонул?

— Ага. Ну, у них давно, зимой там что-то было.

Где-то ближе к вечеру Вера позвонила: «Освободи площадь». Надо думать, в этом пикантном плане подруги понимали друг друга с полуслова; и Наташа закатилась, по ее выражению, до поздней ночи к киношным знакомым. Вернувшись, застала Веру уже одну. Она была злая и весела одновременно. И деньги были.

— А часики?

— Вера продала их гораздо дороже, чем мы ожидали. Даже выпросила у него еще поносить.

— У кого?

— Не знаю. У часовщика или у ювелира. «Ну, я ему показала класс!» — так она выразилась.

— Такой класс, — мрачно добавил я, — что ювелир испугался и тотчас подсунул ее мне.

— Вольно ж было связываться, — бросила Наташа небрежно.

— Да разве я их виню? Себя, идиота. Связался с проституткой.

— Ну-ка пошел отсюда!

— Да я ж не про тебя. Прости.

— И про нее не смей.

— Она вымогала плату. Как это называется?

— Отстань!

— Наташ, мне необходимо разобраться, что у нас с ней было.

— Разобраться? Она из-за тебя погибла.

— Я хочу найти убийцу и истребить.

— Поздно! Я ее предупреждала, что вы все — свиньи. А она: любовь — единственное, что чего-то стоит в этом мире.

— Сколько стоит?

— У тебя не хватит.

— Денег не хватит?

— Чувств-с.

— А, так ее к Колпакову чувства влекли. Извини, я не подумал.

— А ты вообще о ней не думал — только о своей Цирцее.

— А она о драгоценностях. Что ж, мы друг друга стоили.

— Она-то умерла, а ты процветаешь!

— Не дай тебе Бог. Я все потерял.

— Наживешь! Вон какой ты зверь сильный.

Наташа вдруг резво рассмеялась и переменила тактику: притянула за шею меня к себе (я аж на колени упал), принялась целовать, ласкать с таким пылом и пониманием… Я устоял, угадав маневр: увлечь и уесть «моралиста». Но устоял с трудом, ощутив внезапно знакомые симптомы: вспыхнувшая зараза в крови, как морозная язва — госпожа жизни и смерти. Вот, значит, к каким женщинам меня влекло! Я ее не помню, а ощущение живо и бешено.

Я опять на тахту уселся и оттолкнул Наташу… не оттолкнул, а нежно отстранил, прошептав:

— Не надо… ты мне безумно нравишься, но не надо. Я хочу другой жизни.

— Без любви?

— Другой любви.

Она рассмеялась с торжеством и закурила.

— Против природы не попрешь.

— Нет, не так! Кабы было так, мы правда все в свиней превратились бы.

Тут я окончательно в себя пришел и дал в душе клятву: к этой девице ни ногой! Фотографию потом по почте вышлю. Мы оба дымили в молчании напряженном, но не враждебном. Квартирка на тринадцатом этаже была вся пронизана солнцем и сквознячком, и дым выползал в лоджию змейками.

— Ну что, — начала она, усмехаясь, — все интересуешься, как ты к Вере относился?

— Ты мне уже сказала… показала. Я вспомнил.

— Что вспомнил?

Я рассмеялся и продекламировал:

— «В крови горит огонь желанья, душа тобой уязвлена». Довольна?

— Это Пушкин, что ль? Красиво. А дальше.

— «Лобзай меня, твои лобзанья мне слаще мирра и вина». Наташ, что она сказала, когда я подарил ей изумруд? — я достал кулон из кармана рубашки. — Ведь этот?

Она схватила, поднесла к лицу, жадно разглядывая.

— Этот. Ну, счастлива была, когда в ювелирный съездила и убедилась, что камень настоящий.

— Она мне не верила?

— Как можно верить мужчинам? — искренне удивилась Наташа. — О, правда застежка порвана. Она так переживала — боялась, назад не получит, ведь ты такую прелесть в глине чуть не замуровал.

Мне захотелось проверить, до конца ли идентичны эти сороки-воровки.

— Я тебе его дарю.

— За что?

— Как память о покойнице.

— Серьезно? — она прижала руку с драгоценностью к груди. — Нет, серьезно?

Черные очи напротив сверкнули бездонным мраком… и вдруг мелькнула в них как бы тень… как страх.

— Мне самому починить или…

— Как ты сказал? — перебила она. — «Память о покойнице»?

— Вы же самые близкие подруги были?

— Самые близкие, — подтвердила она с вызовом… и тут какая-то тайна… может быть, проскользнула усмешка, секрет-привет с древнегреческого острова Лесбос. Не исключено. Холод и пустота охватывают меня при звуке имени — краткого, красивого — Вера.

— Забирай, — Наташа бросила кулон мне на колени, не спуская с него глаз. — Убери, а то и правда соблазнюсь.

— Да в чем дело-то?

— Забирай, говорю! — она наблюдала, как я в карман украшение засунул. — Ты гроб вскрывал?

— Какой гроб?

— Забыл уже? Или выдумал!

— Открывал, конечно. Пустой.

— А вдруг там двойное дно?

— Да ну, ерунда! — отмахнулся я, но ко всем моим страхам еще один прибавился, какой-то ноющий.

— Ладно. Пообщались — и будет.

— Ты на меня обиделась?

— Нет, Макс, ты человек… Просто мне почему-то страшно.

21

Мы бродили по обширной мастерской моего учителя, где в рабочем хаосе вперемежку стояли колхозницы с серпами, рабочие с молотами, и православные святые с крестами… Во какая жизнь пошла, а мне как-то все равно, я безе перехода в новой эре очутился.

Ч человек рассеянный, Максим, — говорил Святослав Михайлович, — но что касается работы — зверь, тут уж ничего мимо меня не пройдет. Как сейчас вижу: две дорогих тебе маски в простенке между окошками.

— И больше нигде…

— Ну, может, ты где-то еще их держал… Притом же я был у тебя зимой. Если с того времени ты выполнял заказ, например, или скончался кто-то, тебе близкий…

— Скончался! — меня вдруг осенило. — Женщина в автомобильной катастрофе.

Профессор посмотрел на меня с сочувствием.

— Не переживайте, я ничего не помню. Жена моего друга. И будто бы я любил ее.

— Ах, вот что!

— Нет, по-человечески. Мы только вчера на эту тему разговаривали, но ни о какой посмертной маске он не упоминал.

— Значит, ты ее не делал.

— Это еще вопрос. Да, ведь Колпаков к автомобилю вышел, когда мы с доктором…

— О чем ты?

— Так, мысли вслух. Можно позвонить?

— Пожалуйста.

Однако ювелир где-то в бегах пребывал, ни по одному из трех телефонов не отзывался.

— А в чем, собственно, соль?

— Пока не знаю, Святослав Михайлович. Пытаюсь нащупать причины и следствия в потемках.

— Как твое самочувствие?

— Держусь из последних сил, — вырвалось у меня.

— Тогда надо срочно в больницу! — всполошился Святослав Михайлович.

— Ну не могу же я от него прятаться?

— От кого?

— От убийцы. Да и не спрячешься.

— Он тебя преследует?

— Преследует. Иногда я это чувствую особенно остро, бывает, в самый мирный момент. Во сижу к ночи на веранде и ощущаю его присутствие так живо, ну прямо почти физически.

Тут я остановился, стыдно стало. А учитель сказал с глубокой грустью:

— Ты болен, Максим.

— Это само собой, это придает всему фантастический оттенок. Но по сути, Святослав Михайлович, я не ошибаюсь. Ведь я знаю убийцу, бессознательно знаю. Простите, если я вас напугал.

— Меня не так-то легко напугать, а уж тебя тем более, — старец зорко оглядел свои сокровища — алебастровую армию — и вздрогнул. — Вот вообразил, — пояснил несколько смущенно, — что вхожу в разнесенную вдребезги мастерскую — и мороз по коже продрал. Да, Максим, болезнь — да еще какая! — только не у тебя. У того, кто уничтожить тебя стремится. И ты, верно, чувствуешь слежку.

— Это такая мука, такая раздвоенность…

— Неужели никого нет из близких, кто б мог с тобой пожить? Может, мне подъехать?

— Простите, я бы никого сейчас не вынес. Есть одна девушка — необыкновенная… Мне кажется, я таких не встречал — так вот, даже ее выношу с трудом.

— Это очень понятно. Тебя, извини, не добили и преследуют — ты боишься подвергнуться опасности.

— Да, наверное, так.

— Конечно. Ведь при тебе, может — из-за тебя, убили ту, другую. Я тебя прошлый раз сравнил с титанами Возрождения, — Святослав Михайлович усмехнулся печально, — и враг тебе, видать, попался такой же, на равных.

Выйдя от него, я так задумался, что не заметил, куда иду; ни толкучки на тротуарах не видел, ни потоков машин… Точнее, видел — ни с кем не столкнулся и на перекрестках правильно переходил, — но отстраненно, из вне, как в кино. Шел будто бесцельно, а вдруг остановился и понял, что в определенное место шагаю, как в полубреду. Остановился возле витрины маленького магазина канцелярских товаров: книжечки, ручки шариковые, циркули, школьный глобус… В черно-стеклянной глубине что-то шевельнулось, дверца сбоку хлопала, выделилось мое лицо, бритое и оттого будто молодое. И так ясно я осознал, что за мной наблюдают. Обернулся, опершись руками о железное перильце; никаких праздных лиц вблизи, все спешат куда-то, автомобили по мостовой мчатся, грузчики тюки в магазинчик волокут… Мерещится, что ль? Кому я нужен? И где я? Где-то в центре, а район незнакомый. Но почему-то нужно обогнуть «канцтовары» и войти во двор. Обогнул, вошел.

Пятиэтажный обшарпанный дом в глубине двора, второй подъезд, второй этаж, определилось вдруг. И я пошел, поднялся, позвонил в восемнадцатую квартиру. Дверь распахнулась, и возникла женщина.

Немолоденькая, где-то моих лет, крупная, в темном длинном халате. Я почувствовал некое стеснение в сердце, а она воскликнула грудным волнующим голосом:

— Господи, Максим!

— Кто вы? — я спросил, уже догадываясь.

— Неужто так постарела, что не узнать?

— Нет, Люба. Ведь Люба, да? Я никого не узнаю, из-за травмы черепа память потерял.

— И не восстановится?

— Надежда есть, но…

Откуда-то возник маленький мальчик, схватился рукой за подол маминого халата и смотрел на меня серьезно, без улыбки.

— Это мой младший, у меня трое детей.

Я не знал, что ответить, и похвалил ребенка:

— Красивый малыш.

— Ну, проходи.

Через переднюю мы втроем прошли в комнату, небогатую, но какую-то радостно-веселую, с пышными оранжевыми занавесками, перехваченными желтыми бантами. Сели к столу, женщина подняла ребенка на колени и спросила:

— Стало быть, Максим, ты хочешь в прошлое вернуться?

— Да, Любочка, ты меня сразу поняла. Мое беспамятство начинается с двадцати лет.

— Мы с тобой познакомились, когда нам было по двадцать.

— В том-то и дело! Это некий рубеж, видимо, поворотный момент в моей жизни. Так и доктор говорит. Что тогда между нами произошло?

Она наклонила голову с тяжелым узлом черных волос и слегка покраснела. Интересная женщина, отметил я мимоходом, строгая и загадочная.

— Я виновата, я полюбила своего будущего мужа.

— В чем же здесь вина?

— В том, что все это я от тебя скрыла.

— Почему?

Она рассмеялась тихо и смущенно.

— Максим, это такое детство — первая любовь. Стыдно было признаться, страшно. Говорю же, я виновата.

— И как все открылось?

— Открылось ужасно. Ты нас выследил вот здесь, в квартире мужа. Вы даже подрались.

— Кто победил?

— Ну, ты же мальчишка по сравнению с ним был.

— Значит, ты мальчишку на мужчину променяла. На богатого?

— Ты через двадцать лет пришел меня обличать?

— Что ты, Любочка. Разобраться. А что, я больше сюда не приходил?

— Ни разу, как отрезал. Мы с тобой никогда больше не виделись. То есть я тебя видела — по телевизору. Ты стал знаменит, — она слабо усмехнулась. — И богат.

— Надеюсь, что ты не жалеешь, что меня бросила?

— Нет, — она поцеловала в макушку прямо на глазах засыпающего ребенка.

— Ты знала моего тогдашнего приятеля — Ивана?

— Не помню, я никого не замечала, кроме тебя. Знаешь, что я тебе скажу? Ты, Максим, очень сильное воспоминание в моей жизни… и светлое, и ужасное.

— Почему так?

— Ну, юность, любовь. И твой взгляд, когда ты уходил… лицо в крови. Твои слова…

— Мне твой муж нос расквасил?

— Нос — ты ему, а он… не знаю, — взгляд ее стал тревожным. — Ты ведь не тогда потерял память?

— Да вроде нет… до двадцати все помню. И что же я сказал на прощанье?

— «Ты дорого заплатишь, Любовь, потому что ты предательница».

— Но ведь не заплатила.

— Кто знает.

— Но я ничего тебе не сделал?

— Ты? — она вдруг протянула руку и погладила меня по щеке. — Господь с тобой! Ты — человек, Максим, а не какая-нибудь свинья.

Ребенок внезапно проснулся и заплакал в голос, прямо заорал. И мы расстались, чтоб никогда больше не увидеться… хотя, кто знает… может быть, через двадцать лет…

22

Частичная амнезия, сквозная — сквозь разодранную пелену беспамятства сквозит ветерок оттуда. «Ты — человек», — сказала Наташа, и Люба сказала, и ничто человеческое мне не чуждо. Простая история, банальная: она изменила, я обиделся. Так обиделся, что «Любовь» разбил. Нормально.

Мне разбили физиономию — тоже нормально, не выслеживай! — а через двадцать лет убили. А если я еще тогда заработал сотрясение мозга — и вот он, рубеж, вот почему я ни черта не помню с двадцати лет (обращался ли я к доктору… к Ивану, например?.. нет, он же еще учился). Ситуации зеркально похожи — девушка, соперник, статуя, кровь, ревность, — но драматизм неизмеримо усилился. И другой душок — аромат алых огарков и «Гибели богов».

Я вышел на станции Темь в зеленый вечерний сумрак. Оглянулся — никого, только я и моя тень, длинная и острая, тянется по платформе, в конце которой горит одинокий желтый фонарь. Я спустился по железным ступенькам, тень съежилась, юркнула в высокие заросли вдоль тропинки, ведущей к храму.

Справа от могил, как когда-то, светилось окошко в кирпичном островерхом домике. А напротив, на паперти под колокольней, сидел, сгорбившись, кто-то в черном, голова опущена. Сердце у меня похолодело, но я подошел, с неимоверным усилием отрывая ноги от земли, встал напротив. Согнутая в дугу старушка подняла белое — мертвое, показалось — лицо и сказала нараспев:

— Глянь, глянь, Гога с Магогой идет!

Ага, понятно. От сердца несколько отлегло. Обернулся я — и впрямь почудилось: меж ветвями тень проскользнула.

— Бабушка, это кого же вы так обзываете?

— А вы покайтесь, ироды!

Вот несчастная… а может, как раз и счастливая в полном беспамятстве, а у меня частичное, ни туда, ни сюда… Я подкрался к окошку, священник оторвался от книги, узнал, кивнул. Потом, подумавши, подошел к окну и открыл обе створки.

— Добрый вечер. Как вас звать, батюшка?

— Здравствуйте. Отец Владимир.

— Вон там старушка на паперти с ума сошла.

Он вгляделся.

— Это наша Анисьюшка, в Теми живет, по ночам иногда приходит. В уме она повреждена, это правда, но безобидна. Не хотите войти, Максим Николаевич?

— Я на минутку. У меня к вам просьба.

— Пожалуйста.

— В прошлую нашу встречу вы сказали, что я в мае приходил на исповедь.

— Верно, приходили.

— Как мне смутно представляется, после исповеди следует причащение.

— Да. После полного покаяния.

— Я не причащался?

— Нет.

— Почему?.. Отец Владимир, я ничего не помню. Мне необходимо вернуть себя! О каких грехах шла речь?

С минуту, наверное, он пристально всматривался мне в лицо, наконец сказал:

— Главное: гордость и любострастие. И еще: вас волновала черная магия.

— О, Господи! У меня была связь с молоденькой девушкой.

— Вы желали эту связь разорвать. И мы договорились с вами: коль скоро это случится, вы придете к причастию.

— Но раз я твердо решил… или я был неуверен в себе?

— В сомнении, я бы сказал. Даже в смятении чувств.

— Вот. Отец Владимир, кто-то все разорвал — убил эту девушку.

— Убил?

— Я ищу его.

— Правильно. Я молюсь за вас, Максим Николаевич.

Молиться-то молится, а причаститься Святых Тайн не предлагает. Тоже правильно: я с тех пор успел еще одну связь завязать, с Надеждой. Я сказал:

— Про любострастие я понимаю, батюшка. А что такое гордость?

— И это понимаешь, — сказал он вдруг на «ты» и как-то значительно. — Зачем ищешь убийцу?

— Чтобы… ваша правда — чтобы наказать.

— Это и есть гордость — следование не Божьему Промыслу, а своей плотской воле.

— Как же угадать Промысел?

— В смирении сердца, милый. Поставь себя ниже всех.

— Да, да, ниже всех, хуже всех…

— Зачем «хуже»? это не нам решать. Опять в тебе гордость говорит, потеря простоты, а стало быть — любви.

— Это очень глубоко, отец Владимир, это надо обдумать.

— Обдумай. Только суд не верши.

Я обернулся: позади стояла старушка, словно вросши в землю, маленькая, чуть мне не до пояса.

— Иди, Анисьюшка, домой, — ласково приказал священник, — скоро ночь.

— А дьявола кто, по-твоему, сторожить будет?

— Какого дьявола? — спросил я.

— Вон там в могилах прячется… вон там, видишь?

Могил уже не видно было, только кресты, кое-где покосившись, странно угадывались во тьме, казалось, кто-то бродит.

— Я посторожу.

— Он посторожит, — подтвердил отец Владимир. — Иди с Богом.

Она как-то сгинула в ночи, исчезла, растворилась, я крикнул:

— Я еще приду к вам! — и бросился на погост, старый-престарый, полузаброшенный, ощущая за спиной открытое окошко и человека в нем. Обежал за секунду — пусто! Ну, скоро стану, как юродивая старушка на паперти, дьявола сторожить. И медленно побрел по тропинке меж высокими кустами акаций. Свернул на проселок. Узкий месяц сиял желтой улыбочкой-ухмылочкой — в звездном поднебесье… попробуй поймай! И так ярко вообразилось, как некто — некий кабанчик бежит, торопится на заветную электричку в 10.55. Хозяина ухандокал, отпечатки с кувалды стер, узелок надежно спрятан, труп… Господи, где же мертвая? Неужто в этом лесу? Я отчетливо, со стыдом понял, что боюсь ее: от живой не мог отвязаться, а уж от покойницы… Отвяжусь, когда найду кабанчика. Я уже не брел, а почти бежал, месяц смеялся, звезды перемигивались, дьявол наблюдал, совсем нервишки сдали.

И тут до меня с опозданием дошло, что я упустил его. Не вообразился мне бегущий кабанчик — на обочине в ажурных зарослях подлеска, действительно, проскользнула тень, силуэт, шорох… а я смотрел на ночные светила и о какой-то небесной материи грезил, идиот! Вернуться назад, на платформу, на кладбище?.. Словно в ответ прогрохотала электричка, удаляясь к Москве. Поздно.

Померещился ли мне человек в зарослях или нет? Я поспешил к себе на Солдатскую, в сад, постоял, переводя дух. Надино оконце светилось в вышине голубым шелком, озаряя ветви дуба. Не отвлекаться! Поднялся на крыльцо, подергал дверь — конечно, заперта. Если у него есть ключ… У кого? Опомнись!.. Нет, надо проверить: совсем я с ума сошел или дьявола сторожу. Дворец — душа моя, или сарайчик с замшелой крышей? Ага, сарай не запирается. Я быстро подошел, открыл застонавшую дверь, зажег спичку.

Гроб на месте. И непохоже, что в нем двойное дно… Чего гадать? Зажег вторую спичку, щелкнул замками, крышка отвалила, пламя погасло, но в дрожащей вспышке мелькнуло мертвое лицо.

Я пулей вылетел из сарая, пронесся к изгороди, оперся о нее руками. Ноги не держали, сверхъестественный трепет охватил. Голубое оконце светилось, но я не пойду к ней, я мужчина и сам справлюсь!

Главное — мне знакомо это лицо… Дрожащими руками расстегнул молнию на кармашке сумки, достал фотографию. Опять зажег спичку, взглянул, преодолевая ужас и отвращение. Не она! Ты ведь знаешь, что не она, и уже догадываешься, кто и что… Это лицо Ангелины — вспомни семейный алтарь в цветах. И вот, уже догадавшись, я не мог сдвинуться с места: страх потаенный, даже не соответствующий по своей глубине моменту — мешал. Розыгрыш. Меня разыграли, как с гробом… а может, подсунули улику. Нехорошие игры, смертные, с душком разложения. Но зеленых пятен на лице не было, да и быть не могло.

Я вошел в дом, взял на кухне электрический фонарик (свет мутный, батарейка садится, но сойдет). Вернулся к гробу. На дне в изголовье лежала белая гипсовая маска. Как я вчера сказал: «Посмертные маски отца и матери уничтожены». Доктор уточнил: «Может, у тебя еще какие были?» Кто ж ее сюда принес? Кабанчик, прошмыгнувший в кустах.

Все это я бормотал вслух, пытаясь заглушить таинственный страх, ассоциирующийся с духом разложения. Может быть, память плоти, пальцев, снимавших маску с лица мертвой. Пальцы одеревенели, никак не мог ухватиться за нее, вынуть из гроба. Наконец справился, фонарик в карман сунул, вышел за порог.

Кто-то шел напротив, через дорожку, в кустах. Я вдруг (продолжая, должно быть, опасную игру) приложил к лицу маску. Раздался крик. Надя метнулась назад к штакетнику, я догнал ее, тоже крича: «Надюш, это я! Гипсовую маску в сарае нашел!»

Мы остановились, тяжело дыша, у самой изгороди.

— Прости, я не подумал, как-то машинально.

— Ты эксперимент провел?

— Да нет… сам не знаю. Это лицо ты тогда видела?

— Кажется, да, — она вся дрожала, я обнимал ее за плечи. — У тебя на кухне свет загорелся, и я… что за маска?

— Посмертная. Одной женщины, она погибла в автомобильной катастрофе.

— А где ты взял?

— Кто-то положил в гроб. Надюша, вспомни точно. Отсвет из окон падал на лицо, да? А человек стоял в кустах?

— Да, вон там, под яблоней.

— То есть фигуры почти не видно было?

— Смутно. Белая фигура, крылья над плечами.

— Если человек, например, в белой рубашке или свитере, поднял руки, придерживая маску?

— Господи, зачем?

— Да чтоб лицо нельзя было увидеть и опознать впоследствии.

— Значит, то был убийца?

— Вполне вероятно.

— А кто маску подложил? Ведь ее раньше не было?

— Не было, конечно.

— Я боюсь, Макс! Поживи у меня, я тебя прошу, хоть до пятницы, до Андрея, пожалуйста, пойдем, — говорила Надя бессвязно. Тебя смертельно ненавидят и во второй раз не промахнутся! Пожалуйста.

— Если только ради тебя… — я осекся: прямоугольные стеклышки соседской веранды вспыхнули голубоватым от тюлевых занавесок светом, и сад наполнился слабым мерцанием. — Тебе уже нечего бояться — ты не одна.

Надя обернулась.

— Ой, Андрей приехал!

— Сегодня, между прочим, понедельник.

— Ой, что-то случилось!

— Погоди, — я взял ее лицо в ладони, вгляделся. — Почему ты сказала, что Котов человек опасный?

— Он на нашей улице то и дело мелькает.

— У него тут невеста в восьмом доме.

— А-а.

— Так вот. Я с ним завтра хочу встретиться и рассказать о новых фактах.

— О каких? О маске?

(Вообще-то чувствовалось, что ей не терпится уйти).

— Не только о маске. О дереве.

— Что это значит?

— «У лукоморья дуб зеленый; златая цепь на дубе том; и днем и ночью…»

— При чем тут Пушкин? Ничего не понимаю!

— Не понимаешь? Правда? — я все смотрел в голубые глаза: неужели человек с таким лицом может лгать?.. — Ну, с слава Богу. Иди.

Она легко коснулась холодными губами моей щеки (уже торопясь, уже не со мной) и ушла.

— До поздней ночи я ждал на веранде братца, не дождался: либо он не имеет к дуплу никакого отношения, либо Надя ему наши разговоры не передает.

23

Кое-как дожив до утра, я позвонил Федору Платоновичу: повидаться, мол. Сейчас занят, выкроит время в течение дня, ждите. Буду обязательно.

Я положил трубку, умилившись на секунду: добрый человек, благородный, безвозмездно возится с такой богемной, отпетой личностью, как я.

Я повторял «добрый», «благородный», покуда слова эти не обрели какой-то абсурдный привкус. Другой эпитет «опасный» — больше подходит. Да почему?.. Тоска. Что за тоска в мусорном запустенье почти три месяца не прибиравшегося жилища. Надо бы хоть пыль стереть — нет охоты. Надо подняться в мастерскую и слушать, слушать «Гибель богов» и вспоминать чье-то лицо, слово, жест… стук, грохот, предсмертный крик, посмертное молчание. Нет охоты.

— Но я все-таки поднялся. Пахнуло приторным «гибельным» ароматом свечных огарков — и словно сердце опалило. «Статуя торжествует!» — сказал я кому-то по телефону. Они, все целые, стояли по своим местам, когда мы с нею выносили новенькую белоснежную «Надежду». «Я не изменял!», «Я не изменял!» Кому? Чему? И черт же дернул меня растянуть ногу, не поехать на кладбище, зажечь свечи и включить… Ну, получил бы по кумполу там… Надо туда съездить, взглянуть на надгробье со статуэткой.

Я подошел к окну, отодвинул занавеску. Брат с сестрой, оба в белом, красивые и загорелые, играют в теннис. Значит, ничего страшного не случилось. А вообще, любопытное совпадение, что братец явился именно вчера. И почему, собственно, он не на службе?.. Вот сейчас мячик залетит в дупло векового дуба, а там уже ничего криминального нету!

Пролетела птица, я проследил за ней взглядом, и вдруг заметил на улице Федора Платоновича. И вновь, как в первую нашу встречу, пронзило меня странное ощущение… как будто земля из-под ног уходит. Он стоял на противоположной стороне (высокий, лысый, в темно-сером костюме и, в цвет, галстуке, с портфелем в руках) и наблюдал. За мной?.. Нет, за дачей Голицыных.

Нет, недаром она сказала: «опасный человек». Пересек мостовую и взялся за щеколду калитки. Я поспешил вниз.

Мы сели за столик под розовым светильником. Котов достал из кармана пиджака фотографию трех товарищей, положил на столешницу.

— Фирмачи твердо опознали вас, — объявил и закурил.

— Как выяснилось, Федор Платонович, именно я приобрел гроб для жены Колпакова Нели.

— Я так и понял. Что же касается второго приобретения, то оно совершилось 5 августа, за неделю до вашего побега из больницы, сразу же как вы очнулись. Заказ сделан по телефону.

— А оплата?

— 4-го некий мужчина позвонил продавцу (ну, молодой, прыщавый, помните?). Сказал, что гроб нужен срочно по такому-то адресу, и что в «Скорбный путь» будет выслан телеграфный перевод за гроб и перевозку. Перевод пришел на другой день, и рабочий фирмы (я с ним побеседовал) сразу же на грузовике доставил товар Любезнову Максиму Николаевичу.

— Да как же в Змеевке не видели?

— Гроб привезли уже в сумерках в сильный ливень. И. как и было договорено по телефону, поставили в сарай.

— Извещение о получении денег сохранилось?

— Движение денег я проследил: они были посланы с главного телеграфа.

— Так надо сверить почерк на заполненном бланке…

— Сверил. С почерками Колпакова, Золотцева и Голицыных. Никто из них бланк не заполнял. По моим наблюдениям, писала пожилая женщина. Ну, обычный прием — кого-то попросил: рука, мол, отсохла, будьте любезны… Словом, этот «Скорбный путь» ничего не дал. С большой долей вероятности могу сказать: дорогой подарочек преподнесен либо доктором, либо ювелиром. Вы до 12 августа из больницы не отлучались; Голицыны, как я понимаю, в похоронах Ангелины Колпаковой не участвовали.

— Нет, конечно.

— Теоретически они могут знать о фирме «Скорбный путь», но… маловероятное совпадение.

Тут я предъявил ему узелок (в который раз отметив вкус покойницы к блестящему, холодному, серебристому, «лунному»… «ведьмочка» — оценил ювелир) и рассказал кое-что. Федор Платонович рассмотрел каждую вещицу и сложил в портфель: на экспертизу.

— Да ведь очевидно — крови нет.

— Может быть, тщательно замыта.

— Так ведь времени не было.

— Мы не знаем, когда этот узелок положили в дупло.

— Но такой напрасный риск…

— Почему напрасный? Не думаю. Вещи спрятаны в необычное место — значит, преступник оказался в обстоятельствах экстраординарных.

— Например?

— Вдруг подъехали наши сотрудники… или я, скажем, подошел.

— Стало быть, он прятался на соседнем участке, когда вы делали обыск?

— Возможно. Собаку-то я только на третий день раздобыл. Кто мог знать про дупло?

— С земли оно не видно — только из моей мастерской или с мансарды соседской дачи. Брат с сестрой знают, конечно, играли в детстве. Ну, а мои друзья…

— Могли увидеть из окна, понятно. Но вот это действительно риск — спрятать вещи убитой почти у вас на глазах.

— В глубине дупла, никто не обнаружил бы, кабы не птицы. Они растрепали узелок.

— Если на вещах замытая кровь, — заявил Федор Платонович решительно, — это, наверняка, дело рук кого-то из Голицыных. Человек невездесущ… совершенно нереально за полчаса расправиться с вами, с женщиной, ее раздеть, одежду постирать, спрятать, скульптуры уничтожить, труп схоронить и исчезнуть бесследно!

— Может, не бесследно, — тут я предъявил ему посмертную маску и еще кое-что рассказал.

— Вчера вечером после столь необычной находки я позвонил своим так называемым друзьям — никого не застал.

Больше всего Федора Платоновича поразило, что за мной кто-то следит.

— Непонятно, чего ради… Чем дальше углубляешься в эту историю, тем непонятнее. Вы еще на кладбище заметили?

— Кажется, еще в Москве… «заметил» — не то слово.

— Но какие признаки?

— Тревога, жуткое ощущение опасности… вдруг охватывает время от времени.

— Вы мне раньше не говорили.

— Я считал это следствием травмы, болезни. Казалось, ужас приближается, когда я вот-вот что-то вспомню. Но вчера… нет, еще раньше, мы с Семеном в Темь шли — проявился некто в кроссовках. А уж этой ночью! Ручаюсь: кто-то убежал от меня в лес.

— И вы дали понять своим друзьям, что начинаете вспоминать происшедшее?

— Я, действительно, вспомнил стук! Или… кто-то вправду стучался?

— Это крайне опасно, Максим Николаевич. Я попросил бы вас свои действия со мной согласовывать.

— Господи, да у преступника было сколько угодно возможностей меня добить!

— Не так-то просто с вами справиться в прямой стычке. А оружия у него, судя по всему, нет; не к тем кругам принадлежит, не к уголовным. Из вашего окружения, интеллигентского, так сказать. Голицына опознала маску?

— Вроде бы да.

— Все указывает на Колпакова. — Федор Платонович подумал. — Невысок, белые волосы, белая одежда. Мотив налицо. Но как уж все назойливо выпирает.

— Да. Убийца уничтожил бы улику.

— И не привез бы тогда маску с собой, чтоб лицо прикрыть… Вон, даже резинки или тесемок нет, не наденешь. Думаю, 10 июня маска уже была в вашей мастерской.

— Может, Семен хотел, чтоб я сделал с нее копию. Может, еще днем привез, когда надгробье забирал.

— И Колпаков ни разу не упомянул о таком важном моменте?

— Ни разу.

— Максим Николаевич, преступник все разбил, кроме этой штучки!

— И Сема мне ее подбросил?

— Здесь какая-то изощренная игра, но пока я не вижу смысла. Если Золотцев покрывает друга…

— И его же разоблачает, подбрасывая улику?

Федор Платонович заворочался в кресле, как медведь, и закурил свою «приму».

— Муторное дело. Но захватывает.

— Вы азартный человек, Федор Платонович?

— Есть грех. И ведь я почти свидетель, эпизод случился почти в моем присутствии — и тишина… Ну что, устроить вашим друзьям очную ставку?

— Выкрутятся. У них взаимное алиби, а Надя не сможет никого по-настоящему опознать, ведь она, в сущности, видела только маску.

— Все равно, Максим Николаевич, надо действовать, опередить убийцу. Ну, хоть поглядим, в каком направлении врать станут… прорвется ли ненависть, прямо скажу, исключительная. Тем более, заметьте, сговор (ежели он имел место) уже дал трещину, — Федор Платонович взял в руки маску, отливающую розоватым лоском под светильником, и припрятал в тот же потрепанный портфельчик с «лунной» одеждой. — Если удастся — на завтра вызову.

— Сюда, Федор Платонович! Ведь расследование неофициальное. И Голицыны, чуть что, рядом.

— Да, я обратил внимание, когда к вам шел. Почему брат не на работе?

— Понятия не имею. Там вроде строго… Вчера вечером приехал.

— До вашей находки?

— Свет на веранде зажегся позже. А так… кто его знает.

— Так узнайте. И вот еще: адрес работы.

— Будет исполнено.

24

Я проводил следователя, на крыльце задержался: под дубом напротив «девы с юношей» стоял Андрей. Ко мне спиной, белая майка, белые шорты. Если бы он прикрыл лицо маской… да ну, он высокий, как и сестра; оба в генерала, должно быть.

Он, наверное, почувствовал мой взгляд, резко обернулся, мы уставились друг на друга. Красивый парень и, судя по всему, одинок. Странно. Господи, да что в этой действительности, в больном этом мире не странно!

Я рукой махнул, он двинулся к изгороди, легко перепрыгнул — путь проторен — подошел.

— Добрый день. А Надя где?

— В магазин ушла.

(В этом плане у меня пока что забот нет — стратегические запасы консервов… да и аппетита нету).

— Пойдемте ко мне? Поговорить надо.

Он пожал плечами и последовал за мной в дом.

— Коньяку не хотите?

— Нет.

— Андрей, а почему вы, извините за любопытство, не на службе?

— С сегодняшнего дня в отпуске.

Ага, отпуск взял, чтоб сестру от меня охранять.

— А что у вас Котов делал?

— Убийцу ищет.

Андрей быстро, будто украдкой, взглянул на фотографию трех товарищей, так и лежащую на столике под лампой. Встряхнул головой, откидывая назад волосы — внезапная нервная дрожь. И я вдруг бессознательно задал вопрос, который давно должен был задать «товарищам»:

— Кто же нас сфотографировал?

Он ответил кратко:

— Я.

— Вы? Вы были в нашей компании?

— Бог миловал.

— Да что такое? У нас тут оргии устраивались? Жертвоприношения совершались?

Андрей усмехнулся и промолчал.

— Ладно, мы не властны в своих симпатиях и антипатиях. Но помочь мне — в ваших интересах.

— Это почему?

— Потому, что ваша сестра невольно оказалась связанной со мною.

— Невольно? — повторил он с гневом.

— Да, я неправильно выразился: она сделала выбор по своей воле. Наверное, я полюбил ее, но — поймите! — ведь не принуждал!

— Да вы не знаете, что такое любовь.

— Не знаю, потому что не помню. Но такую девушку — просто так, от нечего делать — я б обманывать не стал, уверен.

— А я не уверен.

— Да зачем, Господи?..

— Хотел бы я это выяснить.

Странная пауза повисла меж нами, я схватился за фотографию.

— Пожалуйста, расскажите, как это произошло?

— 1 мая я приехал копать огород. Один. Работал в саду. Вы позвали из окна мастерской: щелкни, мол.

— Мы были на «ты»?

Он кивнул.

— Ну, поднялся и сфотографировал.

— Как я понимаю, мы были без женщин?

Он опять кивнул.

— И что делали?

— Этот маленький, — Андрей кивнул на фотокарточку, — кричал, что желает запечатлеться с нетленными творениями.

— Очень даже тленными. Взгляните внимательно, Андрей, вон приоткрыта дверца в кладовку. Там статуя, видите краешек, гипсовую руку? Что это было, знаете?

— Не обратил внимания. А в чем дело?

— Почему-то она мне кажется знакомой, как будто я ее помню.

— Памятник вождю, с колыбели помним.

— Обнаженная женская рука, видны только локоть и кисть.

— Девушка с веслом, у нас такая в скверике возле станции стоит.

Я подумал, вспоминая.

— Да нет, другая рука, более тонкая и в другом положении, приглядитесь.

— Ну и что?

— Меня это мучает, все гляжу… Эта дверца… словно приоткрыта в тайну, словно там кто-то прячется.

Андрей вздрогнул и откинул волосы назад. Я спросил еле слышно:

— Может, Вертоградская прячется?

— Она позже приехала! — вдруг выпалил он. — Черт, вы меня совсем загипнотизировали.

— Позже? Значит, вы ее видели?

— Вечером. Ваши приятели уже отчалили.

— Вы разговаривали с ней?.. Андрей, прошу вас! У меня жизнь от всего этого зависит.

Он заговорил попросту, прямодушно (так показалось мне), без вымученной враждебности:

— Вряд ли это можно назвать разговором. Я прореживал малину у штакетника. Послышались шаги, такое быстрое цоканье.

— Босоножки на каблучках?

Он взглянул на меня мельком и отвел взгляд.

— Кажется… Мне запомнился серебристый плащ, как рыбья чешуя. Девочка поднялась к вам на крыльцо, помахала мне рукой и сказала: «С праздничком!»

— А вы?

— Ну, я соответственно: «И вас тоже!»

— И все?

— В общем все.

— А в частности?

— Не было никаких частностей.

— И все-таки?

— Я подумал, помню, что она слишком молода для вас.

— А для вас?

— Максим Николаевич, ваша любовница убита, а не моя.

— Она произвела на вас сильное впечатление.

— С чего вы взяли?

— У вас даже взгляд смягчился, голос: «Девочка поднялась…» И вы скрыли в прошлый раз, сказали: «С любовницами вашими не знакомился».

— Я и не знакомился.

— Но встречу эту скрыли. Почему?

— Если вам так угодно трактовать мое поведение… — Андрей утомленно пожал плечами, полузакрыл глаза. — Пожалуй, в ней было нечто завораживающее. Точнее — порочное. Тихий такой, дразнящий смех, глаза огромные, немигающие, как у змейки.

— Один человек назвал ее ведьмочкой.

— Подходит. Это ведь из Гоголя, кажется?

— Да, панночка. В гробу летала, напугала Хому Брута до смерти.

— Меня не напугала, но я ее запомнил.

— А дальше?

— Она позвонила в дверь, вы открыли.

— Позвонила? Значит, у нее не было ключа.

— А что, это так важно?

— Не знаю… Вы ее видели в четверть одиннадцатого…

— Да ну. Часу в восьмом.

— Нет, я имею в виду 10 июня.

— Послушайте, она действительно убита?

— Я нашел ее вещи — одежду, обувь, сумочку.

— Где?

— Мы в детстве говорили: у тебя на бороде.

— Не понял.

— Извините, шуточка. Пока не скажу.

Он что-то усиленно соображал, лицо потемнело. Всю ночь буду следить за дворянским дубом, и если он полезет в дупло… тут-то его и застукаю.

— Ну, я ей открыл дверь.

— Вы же, говорят, были без сознания.

— 1 мая.

— Она сказала: «Не ожидал? А я назло приехала!» Вы засмеялись и впустили ее в дом. Все.

— Господи, до чего ж все нелепо и абсурдно!

— Вот уж да! Буквально через месяц вам понадобилась моя сестра.

Определенно, он какой-то фанатик. В его любви и преданности есть нечто исступленное.

— Андрей, вы ведь до преступления не знали о нашей сваязи?

— Меня не было в Змеевке почти две недели.

— И про Вертоградскую Наде не говорили?.. Ответьте, или я у нее спрошу.

— А почему я должен был скрывать ваши похождения? — огрызнулся он, как мальчишка.

— Вы так интересовались жизнью соседа, что даже сестру проинформировали?

— Просто упомянул.

— Понятно.

— Что вам понятно?

— Что к 10 июня атмосфера была накалена. И кто же ей открыл дверь?

— Какое это имеет значение?

— Может, никакого. Но я не чувствую сцены убийства, не могу ее вообразить. Если он открыл, то почему не ударил сразу?

— Но не с кувалдой же он вышел открывать.

— Да, кровь была только в мастерской.

— Кровь ее группы? — уточнил Андрей как-то напряженно.

— Ее, четвертая.

— Вот фантастика!

— Поскольку, кроме вас, Вертоградскую 10-го никто не видел…

— Какого числа она послала вам письмо?

— Написано 7-го, послано 8-го.

— И принес же ее дьявол в самое пекло! Нет чтоб позвонить…

— Возможно, она звонила, и наш разговор слышала Надя.

— Когда?

— 10-го вечером.

— О чем шел разговор?

Тяжко мне было отвечать — да еще ему!

— «Я не изменял», — повторил я дважды. «Приезжай, поговорим», «Статуя торжествует!»

— И это вы сказали при Наде? То есть, в сущности, отказались от нее?

— Ладно, я подонок, согласен.

— Уверен, что вы сами раскалили атмосферу и спровоцировали убийство.

— Согласен.

— И после этого собираетесь уничтожить убийцу? Считаете это справедливым?

— Да что ж вы все от меня скрываете, врете, следите…

— Я?

— Вы все!

— На вашем месте, — сказал Андрей раздельно, — я бы радовался, что остался жив.

— Какая тут к черту радость, если на мне была ее кровь! Может, я от этого память потерял.

— Вещи в крови?

— Ни пятнышка.

— Немыслимая история, — прошептал Андрей. — Открыл дверь, заманил, раздел, осатанел…

— Однако сообразил прикрыть лицо маской, когда столкнулся с Надей.

— Прикрыть чем?

— Посмертной маской. Я ее сделал для ювелира, — я ткнул пальцем в фотографию. — С его покойной жены.

Андрей мотнул головой.

— И ваш друг тут был?

— У меня такое ощущение, что все тут были. И при всех мертвая исчезла бесследно. Бесследно, вы представляете? — я почти кричал; схватил фотографию, вдруг захотелось разорвать в клочья — еле сдержался. — Извините, Андрей, нервы никуда. Что я хотел? Да, где ваша контора находится?

— На улице Сергия Радонежского.

— Надо же! Это какое метро?

— «Площадь Ильича».

Вот и пойми этот мир без меня! Пусть и останется «без меня», я не смогу совместить Святого Сергия, пролетарского вождя и «Скорбный путь»! однако они совместились.

— Вы знаете там на площади похоронную фирму?

— Есть такая.

Андрей ушел. Я всю ночь проторчал на кухне у окна, не дождался. Может, кто и лазил: в предрассветной полудреме мне вдруг нечто мерещилось в ветвях и будто гроб летал… Я выбегал, подбегал к изгороди -0 никого, лишь дева с юношей светятся. И от чистой их, печальной наготы мне совсем невмоготу становилось. Так жутко, что хоть волком вой…

25

Назавтра в среду состоялась очная ставка — в семь вечера, в нерабочее время. А в полдень мне почтальонша «Христианский вестник» принесла: как договаривались, мол. И пока я рассчитывался, она вдруг говорит с таинственной такой улыбочкой:

— Все не спится после несчастья-то?

— А вы откуда знаете?

— Да как миом ни пройдешь, все вы на веранде курите.

Тут меня как в голову ударило!

— Вы из восьмого дома?.. Ну да, я видел, как вы туда входили.

— Из восьмого.

— Невеста Федора Платоновича?

Она усмехнулась и покраснела. Наверное, я бесцеремонно разглядывал: милая такая женщина, где-то под сорок, русоволосая, глаза серые, грустные.

— Невеста без места.

— Отчего ж?

— Да со своим пьяницей никак не развяжусь, в суд не является. Так мы уже шесть лет раздельно живем, Федор ни при чем.

— А он одинокий?

— Вдовец.

— Давно?

— Второй год пошел. Дети взрослые. Очень за вас переживает. Ничего не рассказывает, да я чувствую. Вот к вашему дому и приглядываюсь.

Так вот откуда ощущение слежки?.. Не может быть! То ощущение смертельное… И все-таки меня со всех сторон обложили. Странно все это.

— Как вас звать?

— Забыли? — она опять улыбнулась — прелестная женщина, у Платоныча вкус. — Ольга Дмитриевна… Ольга попросту.

— Ольга, вы ведь 10-го июня у себя на лавочке сидели?

— До ночи, пока следствие к вам не подъехало. Федор сразу ушел. Музыка громкая играла, помню.

— А стук? Стук ко мне в дверь не слышали?

— Не обратила внимания. В деревне дело обычное, в калитку стучат…

— А, может, вы отлучались? Где-то в одиннадцатом?

— Я — нет. Федор к знакомому уходил за сигаретами, кончились. А я сына ждала.

— Он мне об этом не говорил.

Она засмеялась.

— А он вообще очень хитроумный, — задумалась с улыбкой на лице. — И чего суетился? Работ ваших, конечно, жалко Вот я к Голицыным почту приношу и любуюсь: какая красота. Так не вернешь! Главное: живы-здоровы, новых понаделаете. Женитесь на соседской барышне, все слава Богу будет.

— Федор Платонович вам про Надю рассказывал?

— От него дождешься. Ну, у меня глаза есть.

— Вы нас с ней видели?

— А то. Как вы по саду гуляли рука об руку, и вы так глядели на нее…

— Старый я дурак.

— Не смейте! Вы — настоящий мужчина, и она так счастлива была… оба вы, что даже меня не сразу заметили.

— Ольга, скажите…

— А ведь мы с вами на «ты» были! — она опять улыбнулась.

— С ходу так странно, не помню… Да, Голицыны разве в деревне газеты выписывают?

— Нет, брат ей часто пишет. Есть же такие счастливые девушки — любят их, обожают, такую красоту для них творят.

Ольга окинула выразительным взглядом деву с юношей по тенистым дубом (мы с ней на крылечке стояли) и пошла дальше по домам. А я остался истуканом стоять и все смотрел на пушкинскую пару. И чем дольше я смотрел, тем больше хотелось мне последовать примеру маньяка и разбить влюбленных вдребезги.

Я глянул на газету в руках. «Обретение храма Всех Скорбящих Радости в селе Марьино». На снимке была церковка с узкой колокольней и семью куполами. Ждут помощи, деньги переводить на счет… Что значит «Всех Скорбящих Радости»? Я, к примеру, скорблю — в чем же найти радость?.. Смиренное словосочетание это проявило на миг какой-то глубочайший, но смутный смысл. Я сходил на почту и перевел пятьдесят тысяч.

Потом залег в мастерской на кушетку, поставив «Гибель богов» (огарки в прошлый раз догорели, но душок остался). Господи, как же я ненавидел Вагнера — с такой же яростью, наверное, как раньше любил! Зато вспомнил лицо — свое собственное, искаженное ужасом, словно в зеркале. В н е р а с к о л о т о м з е р к а л е… ну, конечно, вандал крушил все вокруг после моей мнимой смерти. И стук — в том же месте в странное сопрано Брунгильды ворвался еле слышный, но тем более знаменательный деревянный звук — раз, два, три. Я было рванулся с кушетки, как тогда, должно быть… однако смирился — до такой степени, что, дослушав проклятую оперу до конца, включил по новой… Нет — вспомню, нет — освобожусь!

Почти в том же месте возник тот же стук, но реальный, материалистический… Я бросился к окну — напротив через улицу чекист, зорок и суров. Белая машина у калитки, еще одна (значит, доктор свою отремонтировал)… ага, друзья стучат, а в соседском саду брат с сестрой наблюдают. Все подозреваемые в сборе.

В нежно-розовых отсветах, как в таинственной пещере-раковине, поблескивали корешки бессмертных книг (доведется ли мне все их прочесть?), восседали трое поросят и следователь. С цветной фотографии на столешнице улыбались две амазонки с режиссером.

— Следствие у нас неофициальное, — говорил Котов не спеша, — без протокола, но лично меня касающееся. Вы вольны не отвечать на вопросы, однако последствия вашего уклонения могут быть чреваты. В настоящий момент у нас имеются — не мною, к сожалению, обнаруженные, а пострадавшим — вещественные доказательства. К примеру, одежда предполагаемой убитой Веры Вертоградской, — он достал из потрепанного портфеля серебристый убогий узелок и развязал.

Я спросил:

— Федор Платонович, замытые следы крови не обнаружены?

— Нет. Кто может опознать вещи?

— Я уже опознал, — ответил Семен после паузы сдержанно. — Они принадлежали ей.

— Когда вы их видели на ней в последний раз?

— 3 июня.

— При каких обстоятельствах?

— Она неожиданно приехала к Максу во время моего визита.

— Почему вы решили: неожиданно?

— Он сказал, что не любит, когда являются без звонка: могут помешать работе. Она засмеялась: «Ты же не работаешь».

— Почему Вертоградская уехала с вами, а не осталась?

— Я тоже удивился. Но как теперь понимаю, она приезжала за изумрудным кулоном, который Макс еще не починил?

— Вертоградская позвонила в дверь?

— Да. Макс спускался открыть.

— Наверное, можно считать установленным, — обратился ко мне следователь, — что вы Вертоградской ключ не давали, избегая неожиданных визитов. — И — вновь устремив цепкий взор на ювелира: — Вертоградская была вашей любовницей?

— Это неточная формулировка.

— У вас была с ней физическая близость?

— Один раз.

— Товарищ Золотцев, кого вы видели 9 мая на лестнице, ведущей в мастерскую?

— Жену Семена Нелю.

— В мастерскую она не заходила? К вам, Колпаков, вопрос.

— Нет.

— Ее что-то взволновало?

— Взволновало.

— Это выяснилось по дороге в Москву?

— Да.

— Золотцев, вы ведь остались ночевать здесь?

— Да, я крепко выпил.

— Вертоградская тоже ночевала у Любезнова?

— Да.

— И когда вы отбыли в Москву?

— Утром 10-го.

— На своей машине?

— Да.

— Логично предположить, что вы прихватили кого-то из оставшихся гостей.

— Макс попросил подвезти Веру.

— К ней на квартиру?

— Не знаю, где она жила. Когда мы проезжали через Чертаново, она вышла.

— Иван Петрович! — воззвал я. — Вы ж говорили, что едва с ней знакомы.

— Так и есть. Ближе не познакомились.

— Максим Николаевич, допрос веду я. Товарищ Колпаков, 3 июня вы видели изумрудный кулон?

— Видел.

— Расскажите.

— Макс сказал, что застежку так и не починил. Я предложил взглянуть, ну, я специалист. Он принес кулон…

— Откуда?

— Снизу… я за ним не подсматривал.

— Вы в это время оставались наедине с Вертоградской?

— Какие-то секунды.

— Вы предложили Вертоградской уехать с вами в Москву?

— Нет.

— Почему же она ушла с вами?

— Я засобирался ехать, она осталась. И вдруг догнала меня в саду и попросила подвезти до станции: в Каширу еду на съемки, боюсь опоздать на последнюю перед перерывом электричку.

— Вам было известно, что роль в фильме «Императрица» дали не ей, а ее подруге?

— Ничего о ее киношной деятельности я не знал и не интересовался.

— О чем вы с ней беседовали по дороге на станцию?

— Вроде… да, о драгоценности.

— О золотом браслете-змейке, который вы обещали ей в подарок?

Ювелир вспыхнул, как розовый куст, и отчеканил:

— О кулоне.

— То есть?

— Что почем. Она сопоставляла мою оценку с чьей-то там еще. Я посадил ее на электричку в 12.50 и больше никогда не видел.

— Но вы видели, как она уехала?

— Да, она помахала мне рукой из тамбура. И дверцы захлопнулись.

— У меня создалось впечатление, Семен Семенович, что вы относитесь к Вертоградской негативно. На что у вас были причины: трагическая смерть жены из-за алчности любовницы.

— Какая любовница? Я сразу отделался…

— Отделались? Очень хорошо. Однако вы не только подвезли ее до станции, но и проявили сердечную заботу. У нее были тяжелые вещи?

— Только вот эта сумочка. Никакой «сердечности» я не проявил, действовал по привычке.

— По привычке?

— Ну, по-джентльменски.

— А я утверждаю, что она уехала с вами в Москву.

— Нет!

— Это первый вариант. Теперь второй. Иван Петрович, — вдруг круто развернулся Котов, — вы в это время наслаждались рыбалкой на Оке?

— Не особенно. С каждым голом клюет все хуже.

— Вы давно туда ездите?

— Давно. Лет десять.

— Всегда на машине?

— Раньше, до машины, на электричке.

— На каком примерно расстоянии от вашего кемпинга располагалась киноэкспедиция?

— Понятия не имею.

— Даю справку: в двух километрах.

— Спасибо.

— Не за что.

— Во сколько 10 июня вы уехали в Москву?

— Примерно в пять вечера.

— И в девять вам позвонил с кладбища Колпаков, предложив сыграть в покер?

— Да.

— Вы настаиваете на своих показаниях?

Иван Петрович пожал плечами и обронил холодновато:

— Настаиваю.

Раздался входной звонок, дверь распахнулась на секунду, разорвав розовый полумрак. Все вздрогнули, шевельнулись, страшное напряжение вдруг как-то обнажилось.

26

Вошла Надежда, пробормотав «можно?», и села на резной круглой скамеечке у входа, напротив меня, Федор Платонович слегка поморщился, но стерпел. Зачем, что ей нужно?.. Как вдруг я поймал настойчивый взгляд голубых глаз — и сразу полегчало на душе.

— Что это? — воскликнула Надя, взглянув на стол, где лежали «вещественные доказательства».

— Гражданка Голицына… то бишь госпожа, — следователь улыбнулся мельком, иронически. — Пришли вы кстати, но не мешать!

— Извините. Это вещи убитой?

— Вы их на ней видели?

— Нет, я… Они тут так ужасно лежат, так жалко. Ее нашли?

— Кабы нашли, мы бы в другом месте беседовали. Итак, эмоции в сторону. Семен Семенович, Любезнов делал посмертную маску вашей жены?

— Делал, — в глазах ювелира зажегся красноватый огонек.

— И когда отдал?

— Как сделал, так и…

— Значит, она все это время находилась у вас?

— Не все время. Макс брал у меня маску, когда лепил надгробье. Макс, ты вспомнил?

— Нет. Я хотел запечатлеть черты Нели в лице Ангела смерти?

— Сначала хотел, потом раздумал. Ты был в творческом поиске, вдохновлялся, так сказать. Но 3 июня, когда Авадона был готов, я маску у тебя забрал.

— Вы забрали маску при Вертоградской? — вмешался следователь. — Она ее видела?

— Она ее видела.

— А теперь и мы поглядим, — Федор Платонович достал из портфеля маску и положил на столешницу рядом с серебристыми штучками. Мертвая личина со слепыми глазами.

— Что это?! — вскрикнул Семен. — Откуда вы?!..

— Максим Николаевич извлек ее из гроба, который прислали ему в подарок.

— Как из гроба?.. Макс, ты сделал копию?

— Не знаю, не помню.

— Моя лежит… или нет?.. я давно не вынимал.

— Где лежит? — требовательно перебил Котов.

— В тумбочке под портретом Нели.

— Тумбочка запирается?

— Нет.

— Есть такая, — подтвердил я. — На ней цветы и свечи.

Федор Платонович подумал.

— Как это можно проверить?

— Как? — повторил ювелир лихорадочно, обжигая нас исступленным взглядом. — Как?.. Можно! У соседей запасной ключ. Я позвоню?

Федор Платонович кивнул. В результате переговоров с каким-то Володькой было установлено: посмертная маска из тумбочки исчезла (если она вообще там когда-нибудь лежала, заметил я про себя).

Колпаков усиленно соображал. Наконец спросил с укоризной:

— Макс, ты плетешь мне уловку?

— В каком смысле?

— Зачем тайком? В сущности, ты украл!

— Я?

— Макс у меня был на той неделе, а больше никого! Ни-ко-го.

— Да каким же я образом при тебе…

— Я выходил в прихожую Ванюше звонить, забыл?

— Сема, я даже не подозревал о ее существовании.

Сема вдруг уставился на доктора, тот пояснил профессионально:

— В результате пережитого потрясения у больного могут случаться и временные провалы в памяти.

— Не делайте из него сумасшедшего, — прошептала Надя; а я испугался безумно: неужто во внезапных временных помутнениях я сам себя преследую?..

— Я не подозревал о ней…

— А почему собственно? — хладнокровно перебил Котов, обращаясь к ювелиру. — Почему в разговорах с Любезновым, касающихся расследования, вы ни разу не упомянули о маске?

— Это слишком трагическая тема, чтоб касаться ее всуе.

— Не всуе, мы ищем преступника. И не исключено, что, прикрывшись именно этой маской, он отпугнул свидетельницу. Что вы скажете, Надя?

— Лицо было похоже… — начала она нерешительно. — Но свет из окон падал тусклый, трепещущий, свечи…

— Возьмите маску! — приказал Федор Платонович. — Так!.. Отойдите в угол. Прикройте лицо, держа ее обеими руками.

Надя тихонько ахнула и пригнула голову к коленям.

— Похож?

— Вы рассмотрели мою фигуру, одежду? — заговорил Семен, опустив руки с маской.

— Я очень испугалась… и статуя стояла в кустах.

— Любой человек ночью в этой позе…

— Ты ходишь в белом!

— Вот проблема-то! Хоть в простыню завернулся… Да и мало ли кто ходит в белом? На основании столь дикого бреда вы смеете обвинять! — голос семена окреп. Между тем мое алиби установлено присутствующим здесь свидетелем. Ванюша, подтверди!

Ванюша подтвердил также твердо:

— Мы играли в покер.

— А куда делась ваша из тумбочки?

— Макс ее забрал.

— Нет, я увидел ночью в гробу…

— Сема, — заговорил Иван Петрович, — а не могла маску забрать Вера?

— Ее ноги не было в моем доме!

— Нет, просто ты сказал, что 3 июня при ней у Макса взял.

— Я ее посадил на электричку и больше не видел!

— Вы полагаете, — обратился следователь к Ивану Петровичу, — что Голицына увидела в саду пропавшую без вести?

— А что? По описанию подходит: маленькая, беленькая, в белом.

— У вас какая группа крови?

— Четвертая.

— Так. А у вас, Колпаков?

— Не знаю. Я посадил ее на электричку… и письмо послано из Ка-ши-ры!

— Письмо мог отослать кто угодно.

— Но вы, конечно, сверили почерк! Она писала 7 июня, потом спохватилась и 10-го явилась опередить письмо, понимаете? Явилась права качать… насчет изумруда.

— И ушла голая?

— Где обнаружены вещи?

— В дупле старого дуба на участке Голицыных.

Тут, конечно, наступила выразительная пауза, и все взоры обратились на Надю.

— Вы обыскивали наш участок?

— Не догадался в свое время, к сожалению.

— Но как же вы…

— Узелок увидел Максим Николаевич из окна мастерской.

— Надя, я никому не рассказывал, потому что…

— Да, я понимаю.

Она вдруг встала и ушла.

— Побежала брату докладывать! — вырвалось у Федора Платоновича уже на ходу, и он исчез за дверью.

Тягостное молчание между нами троими нарушил доктор:

— Это брат нас в мае фотографировал?

— Да, ее брат.

— Крепкий парень. Он знал Веру?

— Так… мельком.

— Интересно. Что это там у них за дупло?

— С земли не видать, только из мастерской.

— Я не подозревал.

— И я! — перебил Сема. — Любопытная комбинация наклевывается.

— Рано радуетесь! — отрезал я с внезапным гневом. — Может, из вас кто подсунул.

Дверь открылась, брат с сестрой вошли как под конвоем.

— Эти вещи? — спросил Андрей, подходя к столу. — Не видел. 1 мая она была одета в серебристый плащ.

— А сумочка, босоножки? — уточнил Котов.

— Может быть. Не обратил внимания.

— Вы знаете, где обнаружены вещи?

— Понятия не имею.

— В дупле вашего дуба.

Андрей судорожно мотнул головой.

— Серьезно? Я их туда не клал. Надюша, конечно, тоже.

— Почему вы за нее отвечаете?

— Да, я за нее отвечаю.

— Вы помните, во что были одеты 10 июня, когда возвращались из Москвы?

— Не помню.

— Я вас как-то встретил на улице в белом импортном костюме.

— Ну и что? Это криминал?

— Макс, — заговорила Надя низким пронзительным голосом, — ты подозреваешь нас с Андреем в убийстве твоей женщины? — она глядела на цветную фотографию на столе: режиссер в окружении блестящих девочек.

Ее фраза показалась мне самой страшной из того, что тут было наговорено, самой зловещей. И я заявил бессвязно:

— Нет, Надя! Ты — моя женщина.

— Почему ж ты скрыл про дупло?

— Пойдем отсюда, деточка, — Андрей взял сестру за руку и потянул к двери. — Здесь нам делать нечего.

— Позвольте, товарищ Голицын…

— Не позволю. Шлите официальную повестку.

Она его послушалась. И дверь захлопнулась за ними, вновь просверкав закатной вспышкой, вновь погрузив в красноватый сумрак… оставив меня в полном смятении. Черт с ним, с убийцей, мне б оправдаться насчет дупла!

— Федор Платонович, что-то я перенапрягся…

— Свидетели на сегодня свободны, — распорядился Котов; если он был раздражен и разочарован, то чувства свои скрывал умело. — Обойдемся без подписки о невыезде?

Свидетели согласились и поспешно удалились.

27

А он никак не уходил. Сидел в кресле, курил и думал. О чем тут думать, когда она, может быть, насовсем ушла?.. Я слонялся по просторному холлу, включая и выключая светильники. Дверь приоткрыл, вечерняя прохлада нахлынула, уж совсем темно. Придет ли она в полночь?

Федор Платонович наконец высказался, сурово и убежденно:

— Они виновны.

— Кто? — я вздрогнул.

— Мое первоначальное впечатление укрепилось: сговор.

— Доктор и ювелир?

— Да. Возможно, они тогда действовали независимо друг от друга: два телефонных звонка — два преступления. Ту неделю она, наверняка, провела у Колпакова, а сумку с вещами увез Золотцев и прождал напрасно… все планы спутал этот ваш кулон.

— Кулончик мой… и меня присоедините для полной картины: нас трое поросят в заповедниках Цирцеи.

Он глянул строго.

— А я вас и не исключаю, Максим Николаевич. Как мне кажется, преступление не было заранее продуманным: вы его спровоцировали… тоже стихийно, с бесшабашным вызовом.

— Похоже, что так. Мой учитель сказал (польстив, конечно), что я ренессансное чудовище.

— Но в творческом плане они вам не соперники, так что уничтожение работ имело другую эмоциональную подоплеку. К примеру, вы не так, как кому-то хотелось, воплотили эту самую Цирцею. В порыве бешенства он разбил и все остальное.

У меня аж дыхание перехватило, какой-то реальный смысл таился в его словах. Тяжелый, болезненный, но… реальный.

— Да, Федор Платонович, что-то замешано на этих скульптурах. Что-то нечеловечески страшное. Я прям не могу на эту фотокарточку смотреть… вот эту, проколотую, — я пододвинул к нему по столешнице изображение трех товарищей. — Что там спрятано за дверцей… вон видите, в кладовке?

— Ну, не спрятано, дверь приоткрыта.

— Что-то, знаете, ужасно знакомое… вот именно — ужасно.

— Подсознательно вы, конечно, вспоминаете. Аллегория Цирцеи?

— Черт ее знает… Вы предположили, что она кому-то не понравилась до бешенства. Но Вера продемонстрировала скульптуру моим друзьям еще 9 мая. Какая уж тут тайна…

— Какая тайна, говорите? — перебил Котов. — Она ведь была не закончена, вы не вылепили лицо.

Я вздрогнул.

— Лицо… мне снится. Почти каждую ночь я сплю с каменной бабой.

— Это лицо? — следователь указал на посмертную маску. — Или это? — ткнул в киношную фотографию.

— Не знаю, не могу сказать…

— Ладно, оставим болезненные фантазии, будем исходить из реальных данных. Пока что основная версия — сговор. Завязка — 3 июня, когда к вам явилась Вертоградская.

— Эта роковая неделя!

— Да уж, рок. Она могла уехать в Москву к Колпакову, на Оку к Золотцеву, наконец — вернуться к вам.

— Я об этом думал… но никак не смог бы прятать одну женщину, занимаясь тут же любовью с другой. И в кемпинге ее никто не видел.

— Верно. Вот я и предположил — Колпаков. «Медовый месяц», письмо о разрыве с вами… но, подстрекаемая алчностью или чувственностью, она является сюда 10-го и сталкивается с любовником.

— С двумя, — вставил я. — Или с тремя. Письмо послано из Каширы.

— Да, явная наводка на Золотцева. Как и вещи в киноэкспедиции.

— Наводка? Разве вы считаете его чистым?

— Ни в коем случае. Я же говорил. У них взаимное алиби. С какой стати один из них покрывает другого — и наоборот? За деньги? По дружбе? Не верю.

— Их дружба, Федор Платонович, весьма сомнительная. Доктор безо всякого нажима рассказал мне про 9 мая: как Неля вихрем пронеслась по лестнице. То есть, в сущности, подкинул мотивчик, которым мог руководствоваться Семен. А этот, в свою очередь, навел на Темь: каким путем преступник мог скрыться.

— Вот почему я и говорю, Максим Николаевич: замешаны оба, но в разной степени. Один совершил покушение на вас, другой убил Вертоградскую. Во сколько тем вечером раздался первый телефонный звонок?

— В начале девятого, по словам Нади.

— Перескажите эпизод как можно подробнее.

— Я присел на ступеньку лестницы — ногу перед этим растянул, — придерживая скульптуру…

— Какую?

— «Надежду». Мы шли устанавливать ее… — вдруг у меня потемнело в глазах от сильного головокружения.

— Максим Николаевич, вам нехорошо?

— Иногда находит… головка не в порядке.

— Вы что-то вспомнили?

— Перенапрягся на этой очной ставке. Такую ненависть вдруг ощутил — предельную. Кто ж меня так ненавидит?

— Ну знаете, гробик прислать живому человеку… патология. У меня, у постороннего, от вашей истории голова болит. Коньяк еще есть?

— На кухне в пол-литровой банке.

Котов вышел — меня слегка отпустило. Странно. Странный человек. Какие-то волны от него исходят. Он был тогда с невестой! Да и вообще с какой стати…

Федор Платонович возник в дверях с банкой. Как будто воспоминание смутным ужасом, тенью во сне пронеслось и растворилось в розовых отблесках светильников. Выпили, закурили, полегчало.

— Итак, вы несли к Голицыным «Надежду». Скульптура тяжелая?

— Не думаю. Из алебастра, фигуры в полчеловеческого роста. Трубку взяла Надя — в ответ молчание.

— Все укладывается в схему! — воскликнул Котов азартно. — С кем-то из ваших друзей Вертоградская провела «медовую» неделю и неожиданно исчезла. Он ее разыскивает, естественно звонит к вам. И слышит женский голос.

— Точно! — загорелся я. — Телефонная связь у нас в деревне… ну, вы знаете. Как оглашенный орешь — еле слышно.

— Ну да, — подхватил Котов, — он звонит вторично, чтобы убедиться…

Я перебил:

— Второй звонок был, наверное, от Вертоградской. По тексту: «Я не изменял!» — дважды. Кому я мог это сказать?

— Но вот загвоздка! При Голицыной вы отрицаете очевидное и зовете к себе любовницу.

— Я почему-то не мог развязаться с ней — об этом я и на исповеди говорил… в нашем храме, Успенском.

— Эк вас заносит, — он покрутил головой. — А Наде своей как объяснили?

— Ну, очевидно — соврал. Такой, значит, я был гад! И в результате всех сюда собрал и спровоцировал убийство.

— Все равно непонятно, — заметил Котов придирчиво, — почему она вам позвонила.

— Я ж предупреждал, чтоб без звонка…

— Нет, в том смысле: откуда ей было знать про ваше новое увлечение? Ведь вы перед ней, выходит, оправдывались.

— Да на неделе приехала и что-то увидела.

— Вполне вероятно. Вы не скрывались: я вас видел и Оля.

— Я сегодня с вашей невестой познакомился.

Котов закурил.

— Вы с Олей знали друг друга много лет.

— Много лет?

— Когда-то вы покупали у ее матери молоко и познакомились.

«Господи! — взмолился я про себя. — Тут-то я, надеюсь, не нагадил? Не соблазнил? Не разрушил?..»

— Я покупал у нее «Христианский вестник».

— Ага, — Котов усмехнулся. — Сейчас это модно.

У меня ни к селу ни к городу вырвалась загадочная фраза:

— «Если Бога нет, то какой же я после этого капитан?»

— Что-то?

— Федор Платонович! Вспомнил!

Он выдохнул:

— Убийцу?

— Я ведь читал «Бесов» Достоевского! Уже после двадцатилетнего возраста. Оттуда фраза, старик-капитан произносит.

— Рад за вас. Глядишь, и все восстановите.

— Теперь я не сомневаюсь. Я уже вспомнил стук в дверь и «Бесов».

— Ага, бесы стукнули. Но вернемся к делу. Пригласив к себе Вертоградскую («Приезжай, поговорим», так?), вы сказали Голицыной, что идете работать, и засели в мастерской.

— И свечи зажег, и «Гибель богов» поставил — вот как я встречал ее. Недаром ляпнул по телефону: «Статуя торжествует!»

— Стало быть, Цирцея восторжествовала. Впрочем, ненадолго: ее опередил один из ваших друзей. Тени в окнах… дальше мрак. След Вертоградской, взятый собакой, оборвался за калиткой у обочины.

— Она уехала на машине!

— Не было машины!

— Вы уходили за сигаретами!

— Ольга сказала? (Я кивнул). Но она-то оставалась. После происшествия я у нее, естественно, осведомился. Думаю, что собака взяла прошлый след. Скорее всего, жертву вынесли на руках и перенесли на соседний участок.

Я внезапно встал и прошелся по комнате: надо поскорее ее увидеть и успокоиться.

Котов продолжал:

— Вот вам и объяснение, почему захоронен один труп: каждый отвечал, так сказать, за свое.

— Но Голицыных вы не подозреваете?

— Пока не найден убийца — всю вашу компанию без исключения.

— Вспомните, Федор Платонович: группа крови у доктора та самая, редкая.

— Не забыл, не бойтесь. Я еще и у ювелира проверю.

— Может, Вера все-таки жива?

— А вещи? А отсутствие ее следов на улице? Не по воздуху ж она летала, хоть Колпаков ее ведьмой и обозвал. Ваш враг — чудовище изощренное. Но перспективы открылись. Как сумею раздобыть собаку — весь соседский участок переворошу. Эх, не провел я в свое время обыски у ваших приятелей… Необходимо доказательство, что неделю она провела у Колпакова.

Необходимое доказательство было предоставлено на другой день.

28

После его ухода я вышел в сад, постоял у изгороди. Тихо и пусто, лишь «звезда с звездою говорит» в высоком августовском небе. Вон Млечный Путь… а вон и обе Медведицы. Голубое оконце еще не засветилось. Может, уже спит?.. Нет, на веранде с братом — два силуэта сквозь полупрозрачный тюль. Я был почти счастлив. Ладно, дождусь двенадцати.

Подошел к крыльцу, сел на ступеньку. Отсюда не видно девы с юношей, от которых мне так больно и страшно… Как я сказал Андрею после больницы: «И «творение» свое не узнаю». — «Мне оно мешает», — заявил он, я посоветовал: «А вы его разбейте. Позволяю как автор». — «Ну, я — не вандал».

Незначительный, слегка пижонский диалог, в котором внезапно обнажилась бездна драматизма. И «творение» как будто узнаю, и разбить мне его вдребезги хочется… и чем, собственно, оно мешает брату? И мне мешает, ненавижу эти холодные языческие статуи. По психоанализу, моя работа из символа моря, пронзенного солнцем, превратилась в скользкие гнилые водоросли. Зато любовь — в горящую лампаду. Я вздрогнул от радости и страха. Черт с ним, с творчеством! Я в силах подойти к этому хладнокровно и проверить: а вдруг вспомню?.. Себя двадцатилетнего, когда в отчаянии уничтожил «Любовь». Вот он, рубеж забвения — заработал по черепу — и все повторилось.

Повторю дословно, так сказать. Какая-то сила извне мною распоряжалась, заставила перемахнуть через изгородь и прокрасться к их сараю (кстати, не осматривал… да что сейчас увидишь впотьмах!). Однако с помощью спичек кувалду нашел.

А когда к дубу возвращался, услышал с веранды голоса, брат говорил: «На темной одежде была кровь, так и произошла подмена — по контрасту». — «Молчи! Мы же договорились!»— ответила Надя.

Я встал как вкопанный. Что значит «подмена по контрасту»? Темную одежду подменили чистой, белой… лунной, серебристой… Не сходи с ума! Не все же сосредоточены на одном, как ты… Ну, а дальше? Замолчали. «Дальнейшее — молчанье». Ладно, у меня свое дело, срочное.

Быстро подошел, боясь передумать, взмахнул и опустил, вложив всю силу, испытав секундную дрожь восторга… потом принялся разбивать методично. Осколки, арматура, пустота… И я замер опустошенный, ничего не вспомнив, ничего! Услышал голос, обернулся.

— Что ты наделал, Макс?

Они стояли, держась за руки, обособленно от меня, даже враждебно — на миг подумалось.

— Надя! — я засмеялся. — Неудачный эксперимент, прости.

— Эксперимент?

— Понадеялся, что вспомню. Ведь это уже было.

— Когда?

— Давно, тебя еще на свете не было. Одна девушка… она исчезла из моей жизни напрочь…

— Умерла?

— Да нет, жива, слава Богу. Она меня бросила, а ее будущий муж избил.

— Тебя?

— Меня, дорогая. И я в отместку устроил такой вот погромчик — уничтожил статую «Любовь».

— Надя, ты его бросила? — соизволил открыть рот Андрей.

— Нет, Андрюша, — ответила она со сдержанной силой; что-то изменилось в ней; прикоснулась к искореженной арматуре, погладила уцелевшую руку девы, сиявшую белоснежным изгибом в свете веранды. Мучительное ощущение, мистическое, шевельнулось в моей душе. Все напрасно.

— Все напрасно, — повторил я вслух. — Не с погрома я потерял память.

Они глядели непонимающе.

— Я же забыл, как вообще стал скульптором. Наверное, тогда серьезную травму получил, — я швырнул кувалду оземь. — Эксперимент провалился.

— А, глаза мозолить не будет.

— Андрюша, помолчи! — она провела ладонью по лицу, как бы стирая что-то. — Макс, ты захотел вспомнить свою первую любовь и уничтожил «Надежду»?

— Прошу прощения, я хотел проверить. Как еще из больницы вернулся… и потом, когда смотрел, как сорока-воровка клюет узелок…

— О чем ты? — Надя переглянулась с братом.

— Образно говоря, казалось мне, будто тут, в этом пространстве душа Веры, будто она требует…

— Не доводите ее своим бредом…

— Андрей!

— Тебе будет плохо, — предупредил он сдержанно. — Пошли домой.

Она вдруг заплакала, а я его опередил, подошел к ней и встал на колени.

— Надя, я тебя люблю, я вспомнил.

— Не может быть! — заявил Андрей изумленно.

— Я только это помню, больше ничего, — я говорил, обращаясь к ней, нежно и осторожно, словно боясь потерять; и он уступил, ушел… нет, вернулся, поднял кувалду, отнес в сарай и скрылся в доме (я наблюдал бездумно, другим был захвачен). Мы стояли слитно под дубом; я — прижавшись к ней лицом, к белым теннисным шортам: она — положив руки мне на плечи. И я вдруг почувствовал ее как женщину, ужасно обрадовался, поцеловал одну руку, другую, спросил:

— Как тогда, да?

— Как тогда, дорогой, — ответила она как-то «по-взрослому»; меня прорвало — горячо, бессвязно:

— Я знал, что в этом главная загадка… ну, как я тогда внезапно объяснился с тобой…

— Ты ее разгадал?

— Не то чтобы… Но сегодня, когда ты ушла, обидевшись за «дупло», понял точно: я не притворялся и тебя не обманывал.

— Нет, конечно.

Она тоже присела передо мной на колени — ожившая аллегория «девы с юношей». Правда, юность свою я давно растерял, но груз прошлого не тяготил в беспамятстве. Мне двадцать лет, я полюбил впервые, и никого, кроме Нади, у меня не было.

— Ты был у нее? — спросила она, возвратив меня на землю, в ночной сад с белыми обломками.

— У кого?

— Ну, она тебе сказала, что ты когда-то разбил?..

— Не она, бывший сосед. Но я, действительно, у нее был. В незнакомом месте нашел незнакомый дом… Мне даже страшно стало. Зато понял, за что роковой рубеж — двадцать лет: я, наверняка, тогда сотрясение заработал — и вот как откликнулось.

— И что теперь будет?

— В каком смысле?

— Ты вернешься к ней?

— Да что ты, девочка! Там муж, дети… Нужен я ей, как прошлогодний снег.

— Как ее звать?

— Люба. У меня никого нет, кроме тебя… и как будто не было.

— Конечно, не было, раз ты не помнишь, — она помолчала. — И не вспомнишь.

Странно это было сказано. Нет, следствие не кончено и покуда не кончится, не будет мне покоя. Мы разом поднялись с колен, глядя в глаза друг другу. Что такое «подмена по контрасту»? однако об этом я побоялся спросить и заговорил о другом:

— Как я мог Веру при тебе пригласить… Может, ты уже вышла, из сада услышала?

— Нет, я стояла у двери.

— Как я разговаривал? Каким тоном?

— Нервным.

— А тебе как-то объяснил после?

— Ты сказал: «Возникли проблемы с одним заказом».

— Но ведь ты не поверила?

— Какое это теперь имеет значение? — ответила она жестко. — Она умерла, и все кончено.

— Надя!

— Ну, ее позвал, ее… я поняла, что ты говорил с женщиной.

— И не обиделась?

— Это теперь неважно.

— Надя, — сказал я шепотом, — я должен найти убийцу, но никто об этом не узнает.

— Никто? Поклянись.

— Клянусь.

— А я?

— Только ты.

— Макс, а что ты помнишь в двадцать лет? Любу?

— Совсем не помню. И Ивана, хотя мы с ним дружили.

— Какого Ивана?

— Невропатолога. Интересно ты спросила. Наступала весна 74-го, капель в окнах и такая одуряющая свежесть и солнечные вспышки, когда мы рамы выставляли. Я показывал маме ее портрет, только закончил. Я к зачету портрет написал и пейзаж… — я запнулся, какая-то неясная тревога вступила в душу. — Где все это — в кладовке?.. Надо бы поискать. А вот Святослав Михайлович, профессор мой, говорит, что на зачете увидел и оценил мои лепные работы. Почему же я их не помню?

— Какие работы?

— «Прелестная пастушка» и голова Сократа. Вот загадка так загадка! Если я получил тогда удар по черепу…

— Ты и сейчас получил, — перебила она. — А Цирцею убили… и разбили.

— Надя, продолжай!

— Живую женщину и ее изображение уничтожили при тебе.

— Я же был в беспросветной коме!

— Необязательно с первого удара. Тебя сокрушили, ты не мог встать… и нога, не забудь. Он при тебе уничтожил статуи, чтоб ты, беспомощный, видел. А потом добил.

— Может, и не он добил, — добавил я интуитивно, во внезапном прозрении. — А другой. Понимаешь? Вот что их повязало одной веревочкой. Ничего, я до них доберусь.

— Макс, ты только что поклялся.

— Никому ни слова, честно. Ну, что ты, душа моя? Чего ты боишься? Никто не рискнет — хотя бы из-за Котова — напасть на меня, подписать себе приговор. Они на крючке.

— Я и его боюсь. Макс, ты на мне женишься?

— Неужели ты хочешь? Муж я очень незавидный, больной, старый.

— Ты молодой и красивый, — возразила она с женственным упрямством.

— Хорошо, делаю тебе официальное предложение.

— Все, я твоя жена.

— Нет, как только найду его и истреблю.

— Тебя арестуют! Ты же поклялся…

— Черт с ним, я смолчу. Гордость и любострастие — вот из-за чего меня к причастию не допустили.

— Ты говорил.

— Когда?

— Перед… да, 9 июня. Ну, вот когда ты захотел посмотреть, как я живу. Мы ко мне в мансарду поднялись, и ты сказал: «После встречи с тобой я избавился от двух главных пороков — гордости и любострастия».

— Но ведь… иль я не так понял?.. мы принадлежали друг другу.

— Да, это случилось уже 3 июня. Но ты говорил, что это не похоть, а любовь.

— А ты?

— Я была счастлива.

— Девочка ты моя. Пойдем ко мне?

— Нет, Макс, прости.

— Да, я должен еще заслужить твою…

— Да ну. Мне нужно к Андрею.

— А что с ним?

— Ну, переживает.

— Надя, я нечаянно услышал с вашей веранды. Что такое «произошла подмена по контрасту»?

— Ах, это из моего детства, не надо об этом. Ты на меня не обижаешься?

— За что, радость моя?

— За то, что я ухожу.

— Делай все, что тебе хочется.

Мы стояли, обнявшись и никак не могли разъединиться. Наступила любовь. Наконец она пошла, я спросил вдогонку (не смог унять зуд сыщика):

— Надя, тогда в июне она не могла прятаться в моем доме?

— Господи, зачем? — Надя остановилась.

— Где-то она скрывалась неделю.

— Только не у тебя. Я почти каждый день прибиралась, пыль во всех закоулках стирала. Ты свою домработницу вконец избаловал.

— Из-за чего мы с ней поссорились?

— Да ведь она не делала ничего! Как ты ей раньше не отказал. — Надя подбежала ко мне, обняла за шею, я стал счастлив. — Я приду к тебе ночью, хочешь?

Я вдруг испугался.

— Больше всего на свете хочу, но я болен, боюсь…

— Просто так приду.

— Нет, любимая. Ты придешь, обязательно, когда я смогу стать для тебя настоящим мужем.

29

Жизнь просветлела — я жаждал света. И когда проходил через холл (переплеты сияли), опять вспомнились «Бесы». Если Бога нет, то какой же я после того скульптор? Какой я человек? И подумалось нечаянно: он предчувствовал, а мы с бесами живем. Это не теперешняя мысль, нет, я же ничего не знаю об этом мире, мне нельзя, доктор запретил, да и я сам отстранился… Однако читал про бритву «Жилетт» и видел голого монстра по телевизору и много несчастных видел, нищих… ну, ежели буханка стоит девятьсот рублей! Однако «Всех Скорбящих Радости» обрели. И может, одна плита на полу, которую прихожане попирают, — будет моя, за пятьдесят тыщ. «Поставь себя ниже всех». Должно быть, с этой мыслью — мы с бесами живем — я к отцу Владимиру и ходил на исповедь.

Я с нежностью взял в руки защитного цвета томик с коричневыми буковками. Я тебя знаю и помню, спасибо.

Потом наверх поднялся, свет включил, пахнуло, уже слабо, восточной вонью. И как я мог в таком чаду чего-то сам творить? Все окна настежь распахнул и закрывать не буду, очищу дом. Мы с Надей потом мусор вынесем, и никогда больше я к глине не прикоснусь. А что делать буду? Побираться.

Ну, это все химеры. Чтоб по-настоящему очиститься, надо прежде убийцу… нет, нет, батюшка предостерегал… хотя бы назвать. Хотя бы про себя. Ведь если кто из Голицыных замешан (даже брат) — я могила.

Вот она… дверца в небытие, как-то странно выговорилось. Откуда такой оборот?.. Вот откуда: фотография, мы сидели втроем, а за нами в глубине фрагмент статуи, канувшей в небытие… Цирцеи. Конечно, Цирцеи, которая мне снится по ночам, вспомни лицо с зелеными пятнами, зеленые глаза, подружкину фотокарточку… вот откуда чувство, что я видел ее уже после покушения. Видел во сне, и наяву статуя торжествует.

Да ведь она уничтожена, и «оригинал» убит… какое уж тут торжество! Вдруг внизу ожил телефон. Я сбежал по лестнице и какое-т время смотрел на аппарат, как на гремучую змею. Взял трубку.

— Господин Любезнов? — пророкотал далекий тяжелый бас. — Извините, что так поздно, никак не мог дозвониться. Альберт вас беспокоит.

— Какой Альберт?

— Тот самый. Завтра будем забирать.

— Кого? — выдохнул я.

— Вы деньги получили?

— Деньги?

— От парфюмерной фирмы «Чары» из Санкт-Петербурга.

— На почте денег нет.

— Ну, это не наша вина, ждите. А мы завтра присылаем грузовик.

— У меня ничего нету!

— 10 июня на меня напал маньяк, чуть не убил и уничтожил все мои готовые вещи.

— Максим Николаевич, — зарокотал бас после паузы, — вы, часом, не…

— Нет, не пьян, а болен. Заработал амнезию, ничего не помню. Но вы не волнуйтесь насчет денег…

— Это пусть шеф волнуется, это его идея. Вот вернется из Японии…

— Что я для вас делал?

— Скульптурную группу «Страсть».

— А не «Сладострастие»?

— Один черт.

— Можете описать?

— Я не видел… и вообще не разбираюсь. Шеф к вам выезжал весной.

— Работа была уже готова?

— Практически да. Он остался доволен, но у нас возникли трудности с наличностью. Вы согласились подождать.

— Дождался!

— Новую слепите, экая проблема! Шеф приезжает через неделю — и договоритесь.

— Для чего предназначалась скульптура?

— Для красоты. В кабинет шефа, к нему ведь иностранцы приходят, и дамы… Слушайте, вы серьезно ничего не помните?

— С 74-го года — ничего.

— Вот счастливец! — бас прогрохотал хохотом и отключился. «страсть». Аллегория «Сладострастие» (то есть Цирцея). Не одна ли и та же вещь?.. Ах да, скульптурная группа, а волшебница, кажется, одинока. А не копошились ли поросята у маленьких обнаженных ножек? Вот тебе и «группа», наш тройной хоровод.

Я опять взбежал наверх, в сладковатое запустенье, мое лицо мелькнуло в зеркальных трещинах. Я как-то вдруг забыл, зачем пришел, и долго стоял, вглядываясь. Зеркало очень старое, мутное, уже тронутое зелеными пятнами… почему зеленые? Светло-коричневые. Это из сна. Она пришла за изумрудом, и я увидел убийство… ну да, я лежал вон там, где лужица крови… подошел и лег на секунду в каменное крошево — точно, сцена отразилась в зеркале. Надя права, все произошло на моих глазах, иначе уничтожение скульптур теряет смысл.

Беснования вандала прерываются появлением Веры. Удар кувалды. Она падает на меня, я теряю сознание, убийца принимает нас обоих за мертвых. Нет, сначала он ее раздел… нет, все было не так! А что если она сама разделась — для позирования? Ведь Цирцею я лепил обнаженную!

«Сладострастие» для парфюмерной фирмы «Чары».

Погоди, погоди… в этом что-то есть. «Я лепил», — сказал я вслух, дрожь прошла по телу, руки непроизвольно вытянулись вперед, кончики пальцев ощутили знакомое полузабытое жжение, мягкость и сопротивление грубого и податливого одновременно материала. Впервые после больницы ощутилось томление по труду.

Я уже не сомневался, что взял верный след: два кардинальных, по психоанализу, изменения в психике — творчество и секс. В каком-то высшем (или низшем) смысле работа скульптора и есть воплощение эротики, созидательных сил человека в определенной ипостаси — телесной красоте (или уродстве — 20 век — вторая сторона медали). Я этим жил — не забывай! — и этим моя прежняя жизнь окончилась: разрушением идеала, кто-то разнес ее вдребезги.

Что эти туманные мысли дают в практическом смысле? «Я не изменял!», «Приезжай, поговорим», «Статуя торжествует!» «Возникли проблемы с одним заказом», — объяснил я Наде. Соврал, ладно. Но почему? Почему я не мог послать ту, другую, куда подальше?.. Был в сомнении, даже в смятении, по свидетельству отца Владимира, и желал, но не мог избавиться от ведьмочки, от Цирцеи.

«Я не изменял». Допустим, в свой визит 3 июня она отметила изменение в облике алебастровой волшебницы… другое лицо. В еженощном своем сновидении я чувствую, как видоизменяется лик идола, одни черты накладываются на другие — вот почему я не сразу признал ее на фотографии, а уж когда признал — содрогнулся.

Она отмечает, но девица такого пошиба (какого — это тоже загадка!) вряд ли стала бы сокрушаться по столь ничтожному поводу; ну, не ее черты запечатлены, ну, и плевать. Ее звонок ко мне 10 июня, ее претензии — лишь предлог — приехать и забрать изумруд как плату, компенсацию за причиненный якобы ущерб. Я, проклятый поросенок, не могу устоять — «Статуя торжествует!» — удаляю Надежду, зажигаю свечи и Вагнера. Эстетские поминки, пышное погребение прошлой жизни.

Но было два звонка. Некто, второй поросенок, с «медового месяца» опускается на грешную землю. Сквозь треск и шорох он слышит женский голос, делает неверные выводы и опережает Цирцею.

Надя видела нас с ним в окнах мастерской: до поры до времени он себя не выдает (например, решил, что она где-то в доме), иначе мы сразу сцепились бы. Входной звонок или тот же знаменитый стук сквозь голос Брунгильды. Ко мне натурщица, я должен часок поработать. Не буду мешать (допустим, угощусь на кухне коньяком). Я открываю Вере дверь, мы поднимаемся в мастерскую, она раздевается. Возникает он и застает меня врасплох… или я, в качестве «чудовища ренессанса», провоцирую его на удар. Тут бы преступнику и скрыться, но он замечает вдруг, что я — мужик двужильный — жив. В болезненном исступленье крушит все вокруг (не трогая, между прочим, посмертную маску Ангелины), «добивает» меня… Однако должен быть крепко замешан и третий поросенок, иначе товарищи не покрывали б друг друга так упорно и уверенно.

Впрочем, откуда мне знать, какие между ними прошлые счеты имеются? Почему я раздружился с доктором двадцать лет назад?.. Нет, Вера не могла провести в кемпинге неделю, чтоб ее никто не заметил. А если днями она болталась в киноэкспедиции, а у доктора только ночевала? Да почему подпольно? (там кстати, режиссер утонул… не «кстати», это к делу не относится). Не из-за меня подпольно, у меня уже была Надя — это чувствую безошибочно. Ладно, оставим мои чувства, а вот товарищи… Иван Петрович скрыл, что подвозил Цирцею в Москву, а Сема — про посмертную маску жены. Следователь уверен (я тоже), что замешаны оба, но в разной степени.

Я нервно закурил, подошел к окну, облокотился о подоконник. Голубое шелковое оконце темно, а веранда светится, озаряя мощное подножие дуба и белые осколки. Андрей приехал тогда неожиданно с улицы Сергия Радонежского, что рядом со «Скорбным путем»… о них не надо! Захотелось послать все к черту, забрать ее и уехать… куда? Куда ты денешься? Здесь твой дом (гроб и дворец), твоя судьба, твоя Надежда… Надо всего лишь найти мертвую и освободиться от нее.

Андрей видел Веру в четверть одиннадцатого, а через полчаса Надя нашла меня, времени в обрез. Но она была сосредоточена на моей мнимой смерти и так напугана, что ничего вокруг не видела, кроме «статуи». Между тем в ночи под звуки «Гибели богов» бесы кружились… Например, кто-то прячется в кладовке, пережидает на кухне, в спальне, в сарае с трупом, завернутым в простыню… некрофил! Потом проникает на участок Голицыных, чтобы на время избавиться от мертвой; вещи же прячет отдельно с целью затруднить опознание трупа. Да, но в таком необычном месте… Господи! — меня вдруг осенило, — я даже засмеялся от облегчения. Ведь очевидно: подвести брата с сестрой под монастырь или мне, в случае чего, подсунуть. Вот почему узелок не тронули за два месяца.

Всей душой я чувствовал, что иду по верному следу, мне словно самому померещилось это копошенье во тьме, в крови… Он должен был умыться (да в ванной!) и переодеться. В мою, надо думать, одежду; не запасную ж он с собой взял. Сема… да, ювелир как-то многозначительно, подчеркнуто говорил об одинаковых адидасовских костюмах. Это серьезная зацепка, очень серьезная. Завтра же Семена возьму в оборот.

Вот так, постепенно и жутковато, картина вырисовывается. Но догадки и домыслы пока что не приоткрывают тайны бесследного исчезновения, в которой последний, посмертный ужас и возмездие… Я, как лунатик, пошел на выход, остановился… зачем я приходил? Ах да, студенческий зачет.

Но по дороге в кладовку опять остановился и принялся шарить в пыльных обломках. В основном крошево и мелкие куски, бесформенные, но попадались и побольше: уцелевшая стопа, незрячий глаз, часть руки (не тот изгиб!), улыбка… или не улыбка?.. в общем, крупные женские губы, уголки прелестно и как-то жестоко загибаются вверх. Ее губы, Цирцеи. Я уронил кусок алебастра, поднял другой: странное существо с безобразным личиком и рожками на темечке. Очень похожее я из пластилина вылепил, ну да, как из больницы вернулся. Господи, да это же поросенок! Не рожки, а ушки, не личико, а морда с пятачком… Ну вот, тайна и раскрылась: он разнес Цирцею со свиньями, которую парфюмерный шеф больше не увидит. Никто не увидит — и слава Богу.

Я отворил кладовку (значит, «Цирцея» тут пряталась полускрытой загадочной статуей), подошел к антресолям. Много старых набросков, есть и законченные вещи. Я перебирал и узнавал… мой детский двор, вон бабушкино лицо в окне, сейчас позовет: «Максимка!». Мама сидит в кресле в длинном пестром платье. Похожа, честное слово! Понятно, рисунок несовершенен, юная рука, но все равно нехорошо, бессердечно — родные лица в кладовке. Однако поправимо: завтра же выберу место, я теперь буду с близкими жить, сверхчеловеком уже пожил… так, что чуть не убили.

У меня еще был пейзаж на зачет… нет, не детский двор, я помню. Вот! Ранняя весна, в радужном парном воздухе разлито радостное томление, ожидание и предчувствие праздника. Грязная дорога в колеях: через проселок, через путаницу мокрых веток и веточек угадываются в туманце силуэты покосившихся кое-где крестов, над ними обшарпанные купола — как раз без крестов. Своеобразный ракурс, непривычный, но я сразу узнал наш Успенский храм.

30

— Сема, в каком ящичке лежала маска?

— Вот здесь.

Он выдвинул верхний в изящной антикварной тумбочке.

— Ты понимаешь, конечно, Макс, я не сумасшедший, чтоб положить маску жены в чужой гроб. Если она вообще там лежала.

— Улыбочка твоя не к месту. Я тоже не сумасшедший. «Линия гроба» ведет к другому.

Улыбочка погасла, мы разом закурили.

— Почему ты не спрашиваешь, к кому? Потому что знаешь. Мой профессор сказал: я имею дело с равным по своим возможностям противником.

— Мои возможности, стало быть, ниже, — Сема вдруг взглянул остро и проницательно. — По умственным способностям или по весу?

— Лезешь в убийцы? Мне кажется, у тебя кишка тонка.

— Спасибо. Ты как всегда любезен.

— Не за что. Уверен, что ты тоже не чистейший голубок, иначе Ивана Петровича покрывать бы не стал. Лучше признайся, Сема, вспомню — не пощажу.

Он пожал плечами. Веснушки на побледневшем лице пылали красными точками; и весь он был собран, подобран, как животное перед схваткой. Напрасно я его недооценивал.

— Вы с ним встретились в электричке, — сказал я тихо.

— В какой еще…

— В той, что отправляется из Теми в 10.55.

— Я про не вообще не знал!

— Верю. Ты позже сопоставил и выяснил. При мне, помнишь? Тем самым ты его выдал.

— Макс, не бери меня «на понт», не удастся.

— Хочешь, возьму? Позвоню сейчас Ивану Петровичу и скажу, что ты его выдал.

— Звони. Поставишь себя в глупое положение.

— Я докажу. Про адидасовские костюмчики кто мне доложил? Опять-таки ты.

— Ничего я тебе…

— Ну, намекнул. А я намек понял.

— Что ты понял?

— Он не мог уйти от меня весь в крови. И переоделся в мой костюм, точно такой же. Свой, конечно, прихватил, например, в сумке. Потом выкинул — как ни замывай, экспертиза кровь обнаружит — и купил взамен, кумекаешь?

— Твои усмешечки…

— Погоди, друг, то ли еще будет. Ты подчеркнул, что я привез из Германии два одинаковых фирменных костюма. А он приобрел здесь, я видел в Москве на лотках. Что если они чем-то отличаются друг от друга? Почти неуловимо, но ты превосходно ориентируешься в материальном мире и что-то уловил. К примеру, красная полоска чуть ярче… или еще что. Эксперт разберется.

— Ерунда! — процедил Сема. — Твой костюм был на месте в это воскресенье, ты переоделся.

— В первый же визит доктора мы с ним обыскали дом, он имел возможность подбросить позаимствованную одежду в шкаф.

— Все это бездоказательно.

— Эксперт разберется, — повторил я.

— Разбирайтесь, меня это не касается.

— Очень даже касается, коль ты его выгораживаешь и врешь. Почему? Что ты был на месте преступления, можно считать доказанным.

— Да ну?

— О доказательствах позаботился, в свою очередь, твой друг Ванюша, подложив в гроб маску. Он тебя топит, Сема, а ты кочевряжишься.

— Мы играли в покер, — повторил он с упрямством маньяка; у меня прямо руки чесались придушить подонка — безумие заразительно, — но вдруг замер от страха. Да, заразительно — мне передался его страх.

— Вы играли, — заговорил я с трудом, — на Солдатской, семь, а потом в электричке. Хочешь, расскажу? — я то входил в азарт, то как-то сникал.

— Очень любопытно, выкладывай.

— Выложу! Не удалось меня убить — и до сумасшествия довести не удастся… вам обоим! Иван Петрович каждое лето ездит на Оку (ездил, когда у него еще и машины не было), отлично знает нашу дорогу. Ты меня слушаешь?

Он даже не ответил, весь в напряженнейшем внимании.

— Так вот. Прождав Веру неделю…

— Где она была? — вскинулся Сема.

— У тебя. Нет, послушай!.. Она крутилась с тремя поросятами, добиваясь от нас с тобой драгоценностей — приданого к «медовому месяцу» с доктором. В пять часов 10 июня Иван Петрович, потеряв терпение, покинул кемпинг, поискал Цирцею в киноэкспедиции, позвонил мне из Каширы и услышал женский голос.

— У тебя она и была! У тебя!

— Еще нет. Но он так решил: ему ответила Надя. Иван Петрович и женщин-то, должно быть, никогда не знал — и вот напоролся на такую… гоголевскую панночку. В совершенном исступлении он приезжает ко мне часов в десять вечера.

— Голословные утверждения.

— Исхожу из психологии. Не дай Бог закоренелого девственника вывести из себя (это еще следователь заметил). Иван Петрович — человек холодный, насмешливый, сосредоточен на себе — и за так тебе фальшивое алиби устраивать? Или ты ему заплатил?

— Не говори ерунды.

— Верно, от тебя дождешься! Ну, а на костюмчик и на Темь ты меня сам навел.

Семен молча смотрел на меня воспаленным взором. Он опасен, несомненно, но не в прямой атаке, недомерок!

— Сема, ты со мной не справишься, предупреждаю. Уже один раз сорвалось, помнишь?

— А ты хоть что-нибудь помнишь?

— Вот-вот вспомню… а пока опускаю кульминацию убийства, мало данных.

— Нет, кто же с тобой справился?

— Когда я после больницы поднялся в мастерскую, то неподалеку от засохшей лужицы крови нашел долото. Чистое. Жаль, его не взяли на анализ: наверняка никаких отпечатков. Он все стер.

— Стер?

— Кровь и отпечатки, с кувалды и с долота.

— С чего ты вообще решил?..

— Так ведь кровь пролилась — и моя, и четвертой редкой группы. Значит, я сопротивлялся, может задел артерию. Вот почему он переоделся в мой костюм и отправился на станцию Темь лесным проселком. Тут на сцене появляешься ты.

— Богатые у тебя фантазии.

— Еще бы! Поджилки-то дрожат небось, а? Ну, возможно, я очнулся, и ты меня добил, так сказать. Или расправился с Верой…

— Ну, Макс, ни складу, ни ладу!

— Сладим, дай срок, уже небольшой, чувствую. В общем, ты скрываешься с маской с места преступления. Тебя видит Надя — статуя качнула головой. Бежишь на станцию Змеевка и в электричке сталкиваешься с Иваном Петровичем.

— Макс, ты болен.

— Помолчи, идиот! Я исхожу из твоих же последующих поступков. Я представляю… примерно, конечно. Ночь, ты на платформе, подъезжает освещенная, почти пустая электричка на Москву. Ты видишь в окне Ивана Петровича, а главное — и он замечает тебя. Деваться некуда, ты умоляешь: не виноват, застал в мастерской труп и разбитые скульптуры, подумают на меня… что делать? Доктор, поколебавшись для виду, соглашается помочь, эпизод забыть… да еще небось какое-нибудь условие тебе ставит. В панике, в полупьяном своем (с кладбища) состоянии ты соглашаешься на все, и впрямь поверив, что он едет из Каширы в Москву за кодеином. Однако человек ты смышленый, и сомнения постепенно созревают. Вдруг я упоминаю про станцию Темь — в получасе ходьбы от Солдатской. Ты загорелся проверить расписание — помнишь? — и на лесной опушке засек поросенка в кроссовках. Интересно?

— Ты не скульптор, Макс, а писатель.

— Я должен найти убийцу и освободиться от трупа в моем доме… (Сема вздрогнул) от зеленых пятен разложения.

— Где?

— Во сне. О чем я?.. Да! 21 августа в воскресенье невропатолог приехал ко мне проводить психоанализ. О, как жадно он следил за малейшими изменениями в моих показаниях! Вспомню или нет? Вспомню или нет? Стук в дверь в страстных излияниях Брунгильды — забвение дало трещину. Наверное, он видел, как мы удалялись по Солдатской, свернули… пошел за нами и убедился: мы изучаем расписание. Тайна электрички в 10.55 раскрыта. Но он не желает за все отвечать один — и предъявляет твою маску в гробу. Вот тебе, Сема, еще одно доказательство: про «Скорбный путь» известно нам троим, я себе погребение не готовил! Может, ты?

— Ни сном, ни духом!

— Из трех поросят вычти двух — останется доктор. Так что вы с ним делали вечером 10 июня?

— Играли в покер.

— Что ж, поиграем втроем, теперь очную ставку с вами проведу.

— У Ванюши сейчас прием больных на дому. — ради такого случая отменит.

31

Я не ошибся: ради такого случая невропатолог прием отменил. До его прихода мы с Семой молчали; я — намеренно, чувствуя, как в животрепещущей тишине созревает он для откровений. Или нет? Его поведение оставалось для меня загадочным… Ладно, вопрос лишь в том, кто из них сдастся первым.

Вдруг он порывисто повернулся ко мне, так что кресло на колесиках вздрогнуло и покачнулось (мы, как инвалиды, смешно), но слова, как говорится, замерли на его устах — раздался входной звонок.

Иван Петрович послушал мои соображения (воображаемый ход событий без ударных подробностей, которые я приберегал к диалогу хладнокровно, не перебивая, не уточняя. Еще одно чудовище ренессанса! Полуденные лучи сквозь шитые золотым узором пышные занавеси озаряли красный угол, пылало медное распятие над лицом покойницы, живым и нервным и словно бы укоряющим… Вороной конь (не поросенок) по шутливому тесту — мрачноватый символ нашей дружбы, и мне он не нравится. Я говорил уверенно, но сомнения раздирали сердце: кто ж из них дорог мне так, что я не могу, не хочу вспомнить собственную смерть?..

Я договорил — и опять наступила трепетная пауза — уже между тремя. Наконец доктор произнес:

— Интересная версия. По подтексту очевидно, что в нападении ты обвиняешь меня.

— Нет, обоих.

— И каков будет приговор? Кажется, ты поклялся покарать преступника.

— Убийцу Веры, — уточнил я. — Уничтожение моих работ и покушение на себя самого я прощаю. Повторить никто из вас не посмеет: вы под колпаком у Котова.

— Который, кстати, неотлучно торчал на Солдатской, — вставил Сема с улыбочкой (Колпаков под колпаком — забавно!). — Но ничего подозрительного…

— Он отлучался в самое горячее время за сигаретами. Его хождения взад-вперед по улице могли кое-кого испугать.

— Отлучался? — переспросил Иван Петрович. — Надолго?

— Ну, на полчаса.

— Это он сам сказал?

— Не о нем речь. Иван Петрович, я попросил вас прихватить спортивный костюм…

— Прихватил. Что дальше?

— Его надо сдать на экспертизу: та ли это одежда, что я привез вам из Германии. Вот глядите, мы тут втроем… — я достал из кармана пиджака фотокарточку, которую вдруг у меня вырвал Сема и ошеломленно уставился на изображение.

— Ванюша, я… — пробормотал он отрешенно.

— Ты верный осведомитель.

— Какое это теперь имеет значение… — бормотал Сема, как из другого мира. — Ну, мы играли в покер.

— Поздно, Сема, доигрались! Ты мне надоел… да я и сам себе надоел. Признаюсь, Макс.

— В чем?

— В трусости.

Всего лишь! Сема, конечно, соображал, к чему дело идет, и вклинился меж нами, как паралитик на колесиках.

— У меня возникло желание дать показания.

— У тебя было сколько угодно возможностей.

— Пожалеете!

— Я предупреждал. Теперь выслушаем версию Ивана Петровича.

— Да, этот костюмчик я приобрел на родине.

— Потому что подарок был…

— Ты угадал: подарочек был в крови.

Жутко все-таки слышать от человека нормального (пусть и с комплексами) неприкрытое признание — не в трусости, нет! — в ненависти. Да ведь я ее всегда чувствовал, еще с первой встречи в больнице… а может, с позабытой юности.

— Иван, за что?

Он пожал плечами.

— Это уж вы между собой выясняйте. Я всего лишь свидетель.

— Ты всего лишь… — Сема умолк и вдруг рассмеялся мелким надрывным смешком. — Дурачки мы, ребята!

Да, передо мной противники достойные, на равных, мой профессор прав. Мне страстно захотелось вывести их из себя, взорвать болезненный круг изнутри.

— Иван Петрович, мы вас слушаем.

И он заговорил с угрюмым бесстрастием.

— Не хочу размазывать, но я, действительно, попался… еще тогда, 9 мая. Я более чем спокойно относился к женщинам, но она показалась мне ребенком, чистым и доверчивым, как будто не ведающим, что творит.

Семен фыркнул, доктор посмотрел на него задумчиво и заявил:

— А может, такой она и была.

— На редкость искушенная бабенка…

Я перебил Сему:

— Наверное, перед каждым мужчиной она представала в том облике, в котором он жаждал ее видеть. Врожденный инстинкт и чувство перевоплощения.

— Да как будто он не видел голую Цирцею в мастерской!

— Я ей сказал об этом в тот же вечер… вы с Нелей уже уехали. Сказал, что она губит себя, свое будущее. Она удивилась: будущее? Когда придет любовь истинная и взаимная, ей уже нечем будет отвечать. Она так серьезно задумалась и сказала, что больше не станет позировать.

— Иван Петрович, а где в это время я пребывал?

— Ты как раз спустился из мастерской и засмеялся: «Еще как станешь! А то изумруд отберу». Твоя реплика показалась мне шутливой, но Вера вдруг заплакала, говорит: «На, возьми!»

— Неужто отдала?

— Нет.

Мы, уже втроем, усмехнулись. Семен даже заржал; но вообще было не смешно. Доктор продолжал:

— Ты ушел наверх, и она вскоре за тобой: надо его успокоить.

— Умолять, чтоб я драгоценность в гипсе не замуровывал.

— Ты вспомнил?

— Подруга ее донесла.

— Ведьмочка! — восхитился Семен. — Какую сценку разыграла: слезы, раскаяние, невинность…

— Иван Петрович, а утром?

— Да, я сделал ей предложение.

— Вас, видимо, влекло к моим девочкам.

— То есть?

— В юности у меня была Любовь. Но сейчас не об этом. Небось всю ночь ревностью терзались?

— Макс, я тебе искренне…

— И я искренне ищу мотив преступления. Вы, конечно, потребовали, чтоб она порвала со мной.

— Вера дала слово, и, по-моему, вы с ней больше не встречались, — он помолчал. — Как выяснилось, до 3 июня. Я хотел с тобой поговорить, но она упросила: я должна сама, по-честному, Макс меня слишком любит.

— О, проклятая драгоценность! — вырвалось у меня. — Как бы просто — поговорили и разбежались навсегда.

— Ты уверен?

— Уверен: мне нужна была не Цирцея, а Надежда.

— В общем, она сказала, что написала тебе письмо.

— Когда сказала?

— 1 июня, в нашу последнюю встречу перед моим отъездом на Оку.

— Где вы встречались?

— Она приехала ко мне домой.

— Письмо показала?

— Нет.

— И тут соврала! Письмо написано 7-го. Почему она сразу не поехала с вами?

— Ждала вызова на съемки.

— Да ведь уже 2-го ей стало известно, что роль дали Наташе. А 3-го явилась ко мне с Семой…

— Сама по себе!

— Заткнись! — произнес доктор властно. — «Медовую неделю» она провела с тобой.

— Докажи! Ничего, кроме страха и отвращения…

— Докажу! Ты ведь считаешь, что Макс у тебя маску позаимствовал.

— Макс, извини, в последнее время здесь никто не бывал, кроме тебя.

— Я бывал.

Сема сделал движение к доктору, кресло покатилось, я предупредил:

— Господа, поросята! Поменьше пыла — или вызвать Котова?.. Иван Петрович, вы как-то упомянули о местном слесаре-сантехнике.

— Когда ты рассказал о разбитых посмертных масках, я начал понимать пружину происшедшего — статуя в саду качнула головою, — вспомнил смерть Нели. Я знал, что ты снял с не маску, о которой, кстати, скорбящий муж ни разу не упомянул. И решил раздобыть улику.

— Почему втайне от меня?

— Потому что ему есть что скрывать, — вставил Сема с искренней ненавистью. — Он борется за свою жизнь, разве не видишь?

— Я действительно круто замешан в эту историю, ты уже понял, Макс. Да, я воспользовался отмычкой.

— У меня друзья-оригиналы-маргиналы, — вставил Сема с ядовитой иронией. — Шарил тут по полкам…

Доктор пожал плечами.

— Роковые обстоятельства. Маску я обнаружил сразу в семейном алтаре, так сказать. Стало мне не по себе как-то, странно, жутко. Неля со стены смотрит… И ведь был намек, что она из-за Верочки погибла. Я напал на след — совершенно интуитивно (мистическая деятельность подсознания) ощутил их присутствие… мертвых. Открыл ящик письменного стола и среди всевозможных ювелирных вещиц обнаружил вот что, — Иван Петрович достал из сумки крошечные золотые часики. — Узнаешь, Сема?

— Надо же! — отозвался ювелир. — Начисто о них забыл. Вот ведьма, а?

— Не она ведьма, — возразил доктор, — а ты скупердяй.

32

Да, что-то завязано на золоте, на драгоценностях (плата за грех) — этот подспудный мотивчик всплывал время от времени в потоке инфернальных страстей: Хома Брут, ухандокавший ведьмочку, но какой ценой — она достала его после смерти. Не хочу об этом думать, расспрашивать, хочу Надежду. Я уцепился за чистый образ, помянув про себя: «Юношу, горько рыдая, ревнивая дева бранила…» Пушкин победит подземный мрак, гробовой… Но я же сам, своими руками, уничтожил «Надежду».

— Узнаешь, Сема? — повторил доктор, возвращая меня в их мирок, как в камеру.

— Я купил, я заплатил.

— Сема говорил мне, Иван Петрович. Еще в марте она часики в скупку принесла. Подарок режиссера (еще один поросенок), он в Оке утонул.

— Как это?

— Создатель «Императрицы» утонул в вашей речке во время съемок. Несчастный случай.

— Какие-то кругом случаи… — произнес Сема в пространство.

— Так она в марте тебе часики принесла?

— Понимаешь…

— 1 июня они были на Вере.

Мы воззрились на ювелира. Он начал с сумасшедшей обстоятельностью:

— Деньги я заплатил в марте, но часики она шиш отдала. И я змейку не дал. А почему я должен…

— Так ты струпа снял? — живот отреагировал Иван Петрович.

— Зачем? С живой. Я тогда еще не знал, что она должна умереть.

— А, ты еще не решил! Его алчность подвела, Макс…

— Не алчность, а забывчивость!

— Брось! Не смог вовремя избавиться от золота. И от маски — безумное влечение к атрибутам смерти — распространенный феномен, своего рода некрофилия. Двух покойниц обобрал.

Я вздрогнул: не в своем ли грехе обвинил меня некогда этот ненормальный? Он бормотал:

— Я любил свою жену — живую. А теперь боюсь. Боюсь мертвых, они укоряют — вот почему я не могу пойти на кладбище. Ребят, неужели вы не понимаете? Она впутала нас…

— И ты отомстил, — констатировал Иван Петрович.

— Не тебе бы становиться в позу.

— Иван Петрович, а вы-то почему все скрывали?

— Эх, Макс, я тоже хорошо… хорош тут душок меж нами.

— Дух разложения, распада.

— Если б я знал, что она была связана с ним, что последнюю свою неделю она провела с извращенцем…

Семен возмутился:

— Да я не с мертвой снял, дурачки, что вы в самом деле! Я посадил ее в электричку…

— 3 июня? — уточнил я; все тяжелее становилось мне поддерживать разговор, как в вязком сне.

— Ну!

— Так вот почему ты пошел ее провожать?

— Она вошла в тамбур, мы говорили об изумруде, она была какая-то рассеянная, как будто не в себе. Я исхитрился и снял часики. Они мои.

Понятно: Цирцея тоже была одержима золотом и, конечно, бросилась за ним отнять. И они вместе вернулись в Москву, сюда, к «алтарю» в честь другой умершей. Эти жуткие реалии попахивали мертвечинкой и были невыносимы. Я обратился к Ивану Петровичу:

— Вы прихватили в кемпинг ее сумку с вещами?

— Да у нас была договоренность, что она приедет в течение недели, как только освободится. Я разыскал киноэкспедицию, несколько раз ходил на съемки, но ее не нашел и начал волноваться. 10 июня — последний срок. Я покинул лагерь в пять часов, заглянул к киношникам и пошел на станцию позвонить тебе.

— Я провел ту неделю с Надеждой.

— Это теперь известно, а тогда… В общем, я услышал искаженный женский голос и сделал неверный вывод.

— Во сколько вы приехали в Змеевку?

— Примерно в 10, можешь проверить по расписанию. Но не в Змеевку, а в Темь.

— Почему?

— Понятно, почему, — прошелестел Сема из «иного мира». — Когда задумываешь такое… Могилы мучают, правда?

— Сема, очнись. Во сколько вы пришли на Солдатскую, Иван Петрович?

— Где-то в пол-одиннадцатого.

— Он все врет, — монотонный «замогильный» комментарий друга-сообщника.

— Значит, в четверть одиннадцатого Надя видела в окнах мастерской не вас?

— Не меня.

— Врет.

— Сема, может ты в спальне посидишь, пока мы с Максом разберемся?

Ювелир слегка опомнился и заявил:

— Я хочу дать показания! А впрочем… — сумасшедшая усмешечка пробежала по воспаленному лицу. — Впрочем, погожу. Кое-что надо уточнить.

— Ладно, в свое время. Иван Петрович, продолжайте.

— Дверь была незаперта…

— Я вспомнил стук!

— Незаперта. Гремела музыка, сверху на лестницу падал свет. Я поднялся в мастерскую: кругом языческие обломки, среди которых лежал ты.

«Языческие обломки» — с каким отвращением он произнес. Он их сокрушил!

— Естественно, я бросился к тебе…

— Добить?

— Прекрати!

— Добить? — повторил Сема потусторонним эхом.

— Прекратите оба, мы не в клинике! Я бросился, приподнял, показалось — ты мертв.

— Ну и?

— Я сбежал.

— Почему?

— Потому что он — убийца, — констатировал Сема. — Неужели ты не чувствуешь, Макс, неужели ничего не помнишь?

— Дай Бог, чтоб он вспомнил, — отвечал доктор с ледяным спокойствием. — Я настолько живо пережил ощущение убийства, когда ехал к тебе, что и вправду показалось: я виновен. Я не смог вынести этого ужаса.

— Однако этот ужас не помешал вам переодеться.

— Кровь, — вдруг сказал он с застывшей улыбкой. — На белой и голубой полосках куртки ярко проступили пятна.

— У тебя кровь четвертой группы, — сказал Сема.

— Я не виноват в таком совпадении. Думаю, в кладовке кто-то прятался.

— Кто?

— Или она, или ты с мертвым телом.

— Статуя, — Сема рассмеялся на грани истерики. — Статуя на фотографии.

— Безумная идея возникла в моем мозгу, я ее сразу изгнал — не может быть! — забыл!

— О чем мы? — и доктор как-то странно взволновался. — Все же было разрушено!

— Иван Петрович, и вы не посмотрели в кладовке, не поискали ее?

— Кого?

— Веру.

— Не догадался, я был слишком на взводе.

— Вы видели в мастерской ее вещи?

— Я был слишком на взводе, — повторил он с маниакальной монотонностью. — Помню только, как бежал, задыхаясь, в Темь. Успел.

— Почему вы поехали не в Каширу, а в Москву?

— Ну, какая электричка подвернулась…

— А не для того, чтобы фотокарточку Веры уничтожить?

Доктор взглянул на меня с суеверным страхом и вдруг себя выдал:

— Откуда тебе известно?

— Подружка фотографию для Котова не нашла. Ну?

— Она стояла у меня на письменном столе в рамке.

— А сумка с вещами? Вы подбросили ее в киноэкспедицию?

— А что оставалось делать?

— Ничего. Вы же не знали, что Вера убита. Или знали?

— Мне так казалось.

— Неубедительно.

— Я был одержим ужасом.

— Для одержимого ужасом вы действовали на редкость предусмотрительно и хладнокровно. Делаю вывод, что, по крайней мере, вы видели 10-го в Змеевке Веру.

Сема рассмеялся, словно всхлипнул, и доложил зловеще:

— Я знаю, где разгадка.

— Ну?

Он выдержал паузу и прошептал со страхом:

— На соседнем участке.

— Не впутывайте соседей в свои…

— Я докажу… потом.

— Ладно, мы отвлеклись. Вы, действительно, встретились той ночью в электричке?

Иван Петрович кивнул.

— Электричка притормозила в Змеевке, и в окне я увидел Сему на платформе. Мы поглядели друг на друга…

— Будь ты проклят, Иван! Ты опережаешь… нет, повторяешь мои показания!

— Свои собственные. И нечего было против меня улики собирать.

— Ну, тут вы оба постарались. Сговор дал трещину. А как он возник?

— Я… — начали они хором.

— Дослушаем Ивана Петровича.

— Что ж, деваться Семе было некуда, он вошел, приблизился, пахнуло водочкой. Начал бессвязно изливаться… да, похожий рассказ: пришел, вошел, твой «труп», испугался… Начал умолять и клясться: не виновен, но подумают на него.

— И все-таки странно, что вы согласились молчать.

— Черт возьми, я был в таком положении!

— Мягко выражаясь, вы замешаны в убийстве Веры. Может, оба замешаны.

— Я — нет!

— Да как же вы Семе в электричке поверили?

— Еще б он мне не поверил! Он-то гораздо больше моего знал.

— Я не знал главного: за что Семе убивать девочку и тебя, уничтожать твои работы? Я же подозревал об их связи, о том, что связь эта имеет отношение к смерти Нели… Наконец, о том, что неделю Верочка провела у него и сбежала к тебе. Все это выяснилось постепенно… Макс, я был в мучительном сомнении.

— Иван! — заговорил Сема после паузы твердо, без истерики. — Ты обвиняешь меня в убийстве?

— Обвиняю! — ответствовал доктор так же твердо; они будто бы перешли какую-то грань — дружбы, предательства… — Сейчас, перед приездом сюда, я поборол ужас и… собственную трусость — да, признаюсь! и рассмотрел пятна.

— Какие пятна? — прошептал я; нехорошим душком повеяло, уж вовсе болезненным.

— Да разве я б его отпустил просто так, Макс? Нет, я кое-что взял в залог.

— По предложению Ивана, — объяснил Сема отрешенно, — мы заехали к нему домой, я переоделся в его свитер и отдал ему свою белую водолазку с пятнами крови.

Иван Петрович кивнул и достал из сумки вещественное доказательство.

— Вот видишь, мелкие пятнышки? Я заметил в электричке, Сема испугался и сказал, что дотрагивался до тебя, мол, проверял пульс. Но это брызги, видишь? Они могли возникнуть только от удара.

Мы молча уставились на Сему; он — на фотографический портрет жены, словно прощаясь; и такое страшнее напряжение крылось в этом молчании, в этом прощании.

— Сема, зачем ты приезжал ко мне вечером 10 июня?

— Я должен кое-что проверить, — уклонился он от ответа. — Вижу, состоялся новый разговор, на этот раз — против меня. Подождешь до завтра?

— Ладно, проверяй. Только вещдоки я возьму с собой. Иван Петрович, и ваш спортивный костюм, пожалуйста.

Я сложил вещи в сумку.

— Можешь не трудиться проверять: купил я его возле Рижского вокзала, твой подарок забросил в мусорный контейнер подальше от дома.

— Почему вы положили маску в гроб?

— После того, как я увидел, что Сема тащит тебя в Темь изучать расписание, я принял меры, чтоб не отвечать за другого. Почему именно в это место… боялся, как бы не затерялась, как бы кто не перехватил. Дом был заперт, сарай…

Я прошептал в бешенстве:

— Ты меня ненавидел с юности. Из-за Любы.

— Нет, Макс!

— Тогда зачем прислал гроб?

— Ты меня сам об этом попросил.

— Попросил?

— Ну, спровоцировал — так будет точнее.

— Когда? Я не помню!

— Когда ты все вспомнишь, макс, то, надеюсь, поймешь меня и простишь.

— А я надеюсь никогда вас больше не увидеть. Обоих!

33

Однако увидел тотчас же. Загадка преступления прояснилась, я предчувствовал свет впереди и торопился все раскрыть и кончить, чтоб вздохнуть наконец свободно.

Покинув верных друзей (с надеждой, что они друг друга не прикончат), я пересек узкую улицу и постоял в маленьком магазинчике напротив дома ювелира. «Мясо». Чуть не стошнило при виде расчлененной туши поросенка. М-да, питаемся трупами.

Первым из подъезда вышел доктор. Постоял, расслабленно прислоняясь к стене, вытирая пот со лба носовым платком. Нервничает садист, способный на такую дикую акцию: живому человеку тайком подарить гроб!.. Он, конечно, видел Веру (или ее труп) в ту ночь, иначе не поспешил бы в Москву уничтожать фотографию и не избавился б так поспешно от сумки с вещами.

Тяжелая дверь распахнулась, вышел Сема, бодрым шагом направился к своей машине у кромки тротуара (ничего, далеко не убежит). Тут и Иван Петрович встрепенулся, потащился к своей. Белые машины, медленно набирая скорость, продефилировали передо мной. Ну, мне за ними не уследить, да и не надо. Надо вспомнить.

Куда-то я ехал на метро, шел, почти бессознательно, бесконечно прокручивая в измученном мозгу версии, детали, события, взгляды, жесты… уверенный, что сегодня я раскрою все. Уверенность жила любовью и надеждой — слабый свет, который просвечивал сквозь это «все», сквозь мрак и страх.

Внезапно я очутился перед своим училищем. Зачем? Что я здесь делаю? Я не знал. И опять пошел куда-то, сопоставляя реплики: «Я знаю, где разгадка». — «Ну?» — «На соседнем участке». — «Не впутывай соседей…» — «Я докажу». Что это значит? Вспомнился закат, силуэт в дверях сарая, я склонился над гробом. «Сделайте милость, скажите: чей это дом?» — «Твой». — «А гроб?» Сема пожал плечами, глаз не сводя с роскошной домовины. Потом мы поднялись на крыльцо, в соседнем саду кусты шевелились… нет, это потом, это была Надя… под старым дубом светились дева с юношей. «Это, случайно, не я лепил?» — «Похоже, ты». — «Мне не нравится». Еще он все допытывался, помню ли я что-нибудь, и сказал: «Все гораздо ужаснее, Макс».

«Все гораздо ужаснее, Макс», — повторил я вслух, почувствовав, что потерял нить, ведущую к убийце. И увидел себя в родном дворе. Нет, это странно… Ничего странного! Родные места помогут мне вспомнить. Я понял, что действую правильно, что все действия мои (подчиненные неведомой силе — Промыслу, сказал бы отец Владимир) необходимы, верны и ведут к развязке. И уже совсем уверенно направился я в последнее третье место — маленькая витрина с циркулем и глобусом, обшарпанная пятиэтажка за углом, здесь живет Любовь.

Я никого не хотел видеть, просто постоял. И поехал в Змеевку, точнее — в Темь, проверить ракурс, точку зрения, с которой увидел я когда-то в юности (и навсегда) Успенский храм. Место нашел довольно быстро. Да, вон они — купола (только новенькие, в крестах) над древесными кущами — не в прошлом предчувствии весны, а в пышном ожидании золотого осеннего покоя. Двадцать лет назад я открыл это место для себя, и душа моя, видать, к нему прилепилась.

Мне захотелось повидаться с отцом Владимиром, и я пошел по тропке меж кустами акаций. Впереди — могилы, паперть пуста (нет юродивой старушки Гогой и Магогой; ведь не мерещился мне дьявол в кустах: доктор бегал маску в гроб подкладывать!). Храм заперт. И красно-кирпичный домик с тем окошком в ночи тоже заперт. Я не огорчился, потому что верил: вот-вот наступит освобождение и любовь, и страшно мне было, и радостно.

Шел я лесами, полями, и так остро все воспринималось, так ярко (ощутил внезапную жадность художника) — кружевной куст у дороги, высокие желтые цветы, розовое небо. Вдруг вспомнилось отражение белого облака в голубых глазах, сейчас ее увижу и скажу: «Надя, я почти свободен, осталось только вычислить, кто из них, из двоих друзей…» Наверное, до этого можно дойти и логическим путем, не колыхая бездну подсознания и снов. То есть — кто из них врет больше? Оба были на месте преступления, на обоих кровь.

Расписание на станции Темь я только что просмотрел. Есть электричка из Каширы в десять, правда; но есть и полдесятого. Допустим, доктор приехал раньше, и мы бесновались с ним в мастерской возле статуй; а Сема выследил Цирцею и настиг ее в саду… Нет, нескладно. Иван Петрович, а не ювелир поспешил избавиться от улик: фотография, сумка с вещами… И чисто психологически: он умнее и решительнее… и просто сильнее, наконец! Надо переменить роли. Расправившись со мной, доктор в саду встречает Веру… сцена в сарае, например, убийство, участок Голицыных… Кажется, я нащупал некий путь.

В этих версиях (и в словах недомерка) фигурирует соседский участок — и это естественно, коль там найдены вещи покойницы. Но не забывай, сказал я себе мрачно, Надя была в саду возле девы с юношей и не могла ничего не видеть, не слушать. Густые заросли, громкая музыка… все так, но все так странно и страшно, и так глубока тайна, Господи, что даже вспомнив, возможно, я не буду знать, где же убитая! Где она похоронена, почему я боюсь войти в свой дом?

Ведь обыск произведен самим Котовым лично. Он даже собаку раздобыл, правда, позже, но… Интересно, он один приходил с собакой? Да что я, в самом деле? Никакого отношения, никаких связей, разве что я его невесту много лет знал… У кого хочет что-то проверить ювелир — у Котова? Тьфу, ерунда!

Загнав куда-то в глубь подсознания идиотскую идею, я вошел в калитку, пошел по дорожке, пытаясь разглядеть сквозь блеск «золотых шаров»… ее не видать. Взошел на крыльцо. Андрей в черном трико роет у изгороди яму… Это что значит? Заныло сердце, я сбежал по ступенькам, подошел.

— Добрый вечер.

Он кивнул; кивок как-то оригинально совпал с судорожным движением шеей.

— Что это вы копаете?

— Могилу.

— Для кого?

— Для останков вашей статуи.

— Извините за изуверство, но, в сущности, я исполнил ваше желание.

— Как это?

— Помните наш разговор о том, что мое «творение» вам мешает?

— Ну и что? Я человек нормальный.

— А когда вы впервые увидели «Надежду»?

— Не помню.

— 10 июня вечером?

— Точно нет. Я сразу открыл дверь и прошел к себе в комнату. Ваш допрос меня удручает.

— Потерпите немного. Дверь была заперта?

— Конечно. Я был уверен, что Надя спит.

— Однако она не спала… — произнес я машинально и встретился с пронзительным взглядом голубых, как у сестры, глаз. — Как вы с Надей похожи! Где она?

— У себя… не беспокойте. Надя уснула.

— Надя не спит по ночам? — я был поражен.

Он взглянул исподлобья.

— Я всегда боялся нервного срыва. Главное — дисциплина, твердый распорядок дня, уравновешенность жизни.

— Вот почему вы ее послали на физкультурный.

— Что значит «послал»? У нее великолепные данные. Будьте с ней добрее, Максим Николаевич, мягче.

С чего это он так подобрел? Я глядел во все глаза.

— А вы-то куда денетесь?

— Я вообще говорю.

— Скоро конец, Андрей. Мои друзья признались.

— Признались? В убийстве?

— Пока нет, но это вопрос времени. Оба были на месте преступления, и оба связаны с Верой. Доктор должен был провести с ней «медовую» неделю на Оке, а она провела ее с Колпаковым.

— Ту неделю? — спросил он напряженно.

— С 3 по 10 июня. Есть улики и доказательства. Теперь дело за Котовым. Он их расколет.

Андрей, не отвечая, улыбнулся с горечью и продолжал работу. Я перемахнул через изгородь.

— Андрей, достаточно. Сейчас я принесу.

Под вековым дубом так и остался стоять невысокий пьедестал — выбито «Надежда» — с искореженным металлическим каркасом. Уродец с уцелевшей левой рукой девы и ее круглым коленом, на котором покоилась разбитая голова юноши. Даже символично. И впервые робко подумалось: я ей сделаю новый подарок, другой, лучше!

Приволок останки к яме и сбросил во влажную глинистую глубину. На какое-то время мы застыли, словно почтили усопшую минутой молчания — и в жуткую эту минуту меня посетило мистическое ощущение. Словно и впрямь некая статуя качнула головою, приоткрывая сокровенный смысл преступления.

Мы собрали под дубом осколки, побросали в яму, Андрей начал ее закапывать. У меня было чувство, что мы, как заговорщики, уничтожаем улики. Заговорщики. По странной ассоциации идей у меня вырвалось:

— Помните ночь после очной ставки, Андрей?

— Это когда вы «Надежду», — кивок в яму, — грохнули?

— Ага. Меня потянуло к деве…

— К деве?

— К «творению»… какое-то таинственное любопытство. Я отправился в ваш сарай за кувалдой и из открытого окна услышал разговор, точнее, отрывок.

— Что вы услышали? — он дернул шеей и выпрямился, опершись о лопату.

— Ваш голос: «На темной одежде была кровь, таким образом произошла подмена — по контрасту». А Надя попросила вас…

— Помолчите! — приказал он жестко, даже угрожающе и вдруг улыбнулся, неестественно, словно актер-неудачник.

Его слух был тоньше моего: на веранде показалась Надя в белых шортах и маечке, с ракеткой в руках. Андрей прошептал:

— Если не хотите ее погубить — ни о чем не спрашивайте.

34

У меня язык к гортани прилип. А ведь я раньше (все время) чувствовал и вот убедился: эта юная прекрасная пара, брат с сестрой, ужасно замешаны. Может быть — так ведь я подумал! — мое объяснение в любви — главная загадка происшедшего. Нет, она не убийца, Боже сохрани, но он прав: не надо колыхать. Пусть играют они беспечно, беспечально (как прежде, до меня) на душистой лужайке сада в лад с ветром, летом и солнцем.

Я бросил на нее прощальный взгляд, перелез через изгородь и скрылся в доме, в глубоком мягком кресле, с бьющимся отчаянно сердцем. И с пол-литровой банкой. Конечно, я себя обманывал, я знал: дверь распахнулась и в резком просверке захлопнулась.

— Макс, где ты был? — спросила она устало.

— Ты не поспала?

— Это неважно. Главное…

— Главное — это ты.

Я вдруг успокоился: пусть замешаны, ведь никто не узнает, кроме меня.

— Надя, я люблю тебя.

Она кивнула.

— А ты очень любишь брата.

Опять кивнула и села напротив через столик; стояли потемки, слабо рассеянные началом заката в овальных оконцах.

— Я не хочу ни о чем спрашивать…

— О чем? — она беспокойно шевельнулась в кресле. — Ты что-то вспомнил?

— Это, по-моему, дело безнадежное.

Невольно я наблюдал за ней: как она сразу расслабилась, откинулась на спинку. И продолжал вопреки желанию:

— По мнению невропатолога, своим беспамятством я подсознательно защищаю близкого, даже дорогого мне человека.

— И ты ему веришь? — спросила она с язвительной усмешкой и вдруг дернулась головой, судорожно, как брат. Какое-то едкое неизъяснимое ощущение пронзило душу… чуть не ненависть. Я продолжал настойчиво (зачем, Господи, я не в своем уме!):

— Котов рассказывал, что в ту ночь он пришел к вам забрать одежду на экспертизу, ему открыл Андрей. Так?

— Так.

— Кстати, ты ведь была в темно-синем платье?

— Это допрос? — уточнила она холодно, и я взвился:

— Допрос! — тут же опомнился, поправился: — Надюш, прости!

— Не за что, — она помолчала, потом добавила вскользь: — Я, действительно, очень люблю брата.

Я не смог вынести столь прозрачного намека на их причастность и переменил тему:

— Был сегодня в Москве. Друзья мои, можно сказать, признались. Почти.

— Почти?

— Ну, ту неделю Вера провела у ювелира. А Иван Петрович видел ее тут 10-го.

— Видел?

— Да. И, наверное, прикончил, потому что поспешил к себе в Москву фотокарточку ее уничтожить.

— И что ты теперь будешь делать?

— А что надо? Ты скажи.

— По-моему, просто ждать, — перебила она вкрадчивым беспокойством, — предоставить события их естественному ходу.

Я задумался. Конечно, они правы — Надя и священник — не хватает смирения чудовищу ренессанса.

— Надя, прости, не могу оставаться неполноценным! Нам всем надо освободиться. Я ведь обещал: никому ни слова. И с Котовым связываться не буду.

— Не будешь? Он мне не нравится.

— Клянусь.

— А мне скажешь? — она протянула руки; я их взял в свои, ощутив сильные пальцы, твердые ладони.

— Одной тебе.

— Какие бы ни были результаты?

— В любом случае. Кстати, о Котове: он собирается еще раз с собакой обыск делать.

— Где?

— И на вашем участке, потому что вещи в дупле… впрочем, думаю, след простыл.

Тут в дверь позвонили — конечно, Андрей и наверняка подслушивал — донеслось:

— Надя, мы сегодня ужинать будем?

— Да, да, сейчас! Макс, я скоро.

Я хотел сказать «Не уходи!», а выговорилось «Уходи!» Странное оцепенение на меня напало. Дверной пролом просверкнул в последний раз; наступили сумерки, разбавленные вечерним золотом.

— У них ведь в погребе пол земляной?

Боже мой, как тяжело, как болит голова. И сердце болит, душа. И все же я себя пересилил и поднялся в мастерскую. Там посветлее было, закат в разгаре. Загремела «Гибель богов» — услышу стук из прошлого. Свечи давно догорели, а все будто ощущается приторный душок разложения (цепочка ассоциаций: церковь — отпевание — свечи; интересно Нелю отпевали?..). Прошел мимо зеркала к окну, мельком уловив свое лицо, распадающееся в трещинках. Как вдруг осколки опали разом, изображение исчезло.

Их дом глух и угрюм (неужто вправду едят… жуют? нет, невозможно!), сорока-воровка нижет круги, беззвучно в музыке разевая клюв… вот подлетела к дубу, а украсть-то нечего! Блестящая «лунная» одежда у следователя. «Опасный человек», — сказала Надя. — «Мне он не нравится». Я думаю… как он стоял на противоположной стороне и смотрел на них — они играли в теннис. И я испугался в первый раз, я его принял за убийцу. Не отвлекайся… на чем я застрял? Сорока-воровка, белая одежда (белая статуя… о ней не надо!). А на темной, на Надиной, были пятна крови. «Таким образом произошла подмена — по контрасту» Что это значит?

А то и значит, что он видел сестру и соврал. Нет, невозможно! Не буду разрабатывать эту версию, она тупиковая: у Андрея нет мотива. А у Нади?.. Нет, не буду, слишком страшно.

А почему, собственно, у Андрея нет мотива? (сердце забилось, словно бешеное, словно приоткрылся краешек истины). В шестнадцать лет он занимался любовью, когда умер отец, и дитя чуть не помешалось — вот откуда болезненность в отношениях брата и сестры. Между тем он прибыл тайком в пятницу вместо субботы… за Цирцеей, с которой познакомился 1 мая и которая превратила его в четвертого поросенка. И не ко мне она явилась за изумрудом, а приехала к Андрею… или он ее выследил. И покуда в мастерской бушевала «Гибель богов», он расправился с волшебницей, а сейчас шантажирует меня сестрой: ах, она погибнет. Никто не погибнет, потому что я никому ничего не скажу. Я потихоньку закончу расследование, чтобы все вспомнить.

По внутреннему жару, который точил меня и сжигал, я понял, что иду по верному пути, где каждая деталь находит свое место и время. Я не могу вспомнить из-за Нади: она — и никто другой! — мне близка и дорога… и как-то трагически, глубинно связана с братом. А только «его» версия объясняет главную загадку: почему исчез труп? Да потому что его в мастерской не было. После очной ставки — четвертая группа крови у доктора, узелок в детском дупле — он понял, что раскрыт, и объяснился с Надей (разговор из окна) — вот в чем объясняется перемена в ней, даже надлом; она страстно желала, чтоб я вспомнил; теперь — боится. Но и сейчас он мало чем рискует: нельзя вспомнить то, что не видел, убийство произошло не в моих пределах. Я раскрыл ход преступления логическим путем… и если Господь меня не оставит — так же найду могилу. Или вообще отстранюсь: Надю насчет Котова с собакой я предупредил, пусть брат защищается.

Я вздрогнул, услышав (потаенным эхом подсознания) стук судьбы в том же знаменитом месте — в сцене прощания Зигфрида с Брунгильдой. И пошел с бьющимся безумно сердцем, как в ту ночь, должно быть, как на смертный зов.

Отворил входную дверь — никого, конечно. Сумерки надвигались, но было еще светло. Всего-то полчаса миновало после ухода Нади, а мне казалось — годы. Я был на подъеме, безошибочно предчувствуя освобождение, когда воспрянут двадцать лет и богатым дворцом станет моя душа… а не убогим сарайчиком. Побольше смирения, сударь. Над «золотыми шарами», кустами и яблонями возвышалась замшелая крыша. Я пошел туда, едва преодолевая дикий какой-то страх. Ничем не оправданный: крышка откинулась, гроб пуст.

Да, доктор — достойный противник, натуральный садист. Не отвлекаться на мелочи! До чего я дошел перед арией Брунгильды с инфернальным стуком?… Если Господь меня не оставит — так же найду могилу.

В воображении услужливо возник холмик со свежими венками. Похороны. Чьи? Мамины? Отца? Не помню, всплыл лишь реальный обрывок без концов и начал. Прогнать ужасную картинку… не получается! Зачем я пришел к гробу? Предсмертная маска! Тебе же, идиоту, идет помощь свыше — и опять пойдем логическим путем. Последние похороны.

И почему-то вдруг понял я, что надо торопиться. Понятно, понятно — иначе он меня опередит! Да, но как я найду?.. Найдешь, коль вспомнил могилу.

Наверх подниматься не стал; под огненные громы вагнеровской «гибели» заскочил в спальню, взял сумку с вещдоками, в кармашек к золотым часикам изумруд сунул (предъявлю ему). Сбежал по ступенькам и, когда открыл калитку, услышал:

— Макс, куда ты?

Она стояла у моего крыльца.

— Надя, не забудь про Котова! Я скоро вернусь и расскажу только тебе, как обещал!

— Макс!..

— Я люблю тебя, я счастлив.

Электричку пришлось прождать почти час, зато такси у вокзала поймал с ходу. И кладбище еще не закрыто. Вошел в ворота. Надо вспомнить! Главное — не напрягаться, отдаться потаенному потоку подсознания, божьей помощи, снимающей плотные покровы забвения.

Легко сказать — не напрягаться! Я спешил по темнеющим аллейкам куда-то вглубь погоста, сворачивал, огибал, протискивался меж оградками с четким несомненным ощущением, что за мной следят, как тогда в полдневной Москве, в сумеречном лесу, в ночном саду… Пусть, я готов. Путь выбран верный (Вера, Надежда, Любовь). Я усмехнулся и вдруг увидел Авадону — Ангела смерти на невысокой каменной плите.

В догорающем алом огне тяжелые складки одежды, крылья над плечами, сейчас статуя качнет головою… Раздвигая темную зелень листвы, я подошел ближе и увидел лицо, и помертвел от ужаса, и услышал позади шорох. Обернулся. Справа из зарослей бузины вышел Федор Платонович с чем-то в руках… с кувалдой! Я не удивился — в последнем содроганье, в блистающем свете сознания ко мне вернулась память.

35

— Итак, вы признаете себя виновным в насильственной смерти Вертоградской.

— Признаю.

— Поподробнее обрисуйте мотив.

— Я убил Веру, когда она пыталась украсть у меня дорогой кулон.

— Напоминаю, что ваши показания записываются на магнитофон. Будьте откровенны.

— Я абсолютно откровенен.

— Ладно, перейдем к фактам.

— 3 июня я работал над скульптурой «Сладострастие»: Цирцея, превращающая мужчин в свиней.

— Вы выполняли заказ?

— Нет, для себя. Где-то в двенадцатом ко мне приехал Колпаков.

— Встреча была условлена?

— Да, накануне я закончил Ангела смерти на могилу его жены. В разгар беседы в мастерскую явилась Вера и завела речь о кулоне. По настоянию ювелира, я принес его из спальни, но не отдал ей, так как решил починить застежку. Около часу они уехали. Я продолжал работу.

— При свечах и при музыке?

— Идиотством я не страдал и всегда работал в тишине при естественном освещении.

— Почему никто из ваших друзей не отметил необычность обстановки 10 июня?

— Я редко кого допускал в мастерскую. А 27 апреля в свой мнимый день рождения Вера устроила мне сюрприз: привезла и зажгла ароматические свечи. Очевидно, тот душок и застрял у них в памяти.

— Значит, весь этот эстетский антураж…

— Именно антураж, вы уже поняли. Ну, сходил в сарай заточить долото, а когда поднялся в мастерскую, там была Вера.

— Если Колпаков посадил ее на последнюю перед перерывом электричку, она вернулась к вам через Темь.

— Стало быть, так. По времени сходится. Вера меня не сразу заметила, я же увидел в зеркале напротив входа, как она стащила со станка кулон и положила в сумочку. Тут разглядела меня и рассмеялась.

— Теперь прошу поподробнее.

— Ищете смягчающие обстоятельства? Их нет.

— Я знаю, что делаю. Драгоценность принадлежала ей. Из-за чего вы распалились?

— Не распалился. Я давно хотел ее уничтожить.

— Так разорвали бы связь!

— Разрывал, без толку. Федор Платонович, я во всем признался и не хочу рассусоливать.

— А я хочу.

— Потому что я — бывшая гордость Змеевки?

— Хотя бы поэтому. Очень важен мотив — можно скостить год-другой. К тому же есть основания оформить вам явку с повинной.

— Это как раз неважно.

— Не швыряйтесь жизнью. Вы суеверны?

— Н-нет.

— Я услышал от Колпакова любопытную вещь… то есть бабьи сказки, конечно, но для человека сдвинутого…

— Куда?

— В религиозную сферу, так сказать. Словом, он уверял, что она, извините, занималась колдовством.

— Ну, недаром же я лепил с нее Цирцею.

— И вы поверили в такую дремучую дичь?

— Леонардо да Винчи верил и Микеланджело, сами занимались черной магией.

— Но с развитием цивилизации мы, кажется, освободились…

— Это только кажется. От чего освободились-то? Вон от магии коммунизма никак не можем оторваться. И я не поверил, однако отвязаться не мог — факт. Стал читать «Христианский вестник», там есть кое-что на этот счет. И обратился за консультацией к священнику. Отца Владимира знаете?

— Ну как же. У нас живет в Теми. Старик, на удивление, здравый, умный. Что он сказал?

— Молиться, поститься, исповедаться, чтоб побороть искушение. Я пробовал — не помогает.

— Когда вы узнали о ее столь необычных действах?

— 9 мая. Она булавкой проколола фотографию трех товарищей.

— Господи, вот дребедень! Извините. Прокол есть, помню, но не на ваших изображениях.

— Я вошел в спальню, она склонилась над фотокарточкой с булавкой. Но не это меня задело, а лицо… черты заострились, какая-то нечеловеческая ненависть, садистская… Противно стало. Крикнул: «Ты что?» — дернул за руку, но она успела вонзить булавку. Метила, очевидно, в Сему — над его головой дырка.

— Ну и что? Ювелир жив-здоров.

— Неля погибла.

— Максим Николаевич, я буду настаивать на психической экспертизе. Подлечитесь, придете в норму…

— Да не стоит, я выздоровел. Но тогда, правда, взбесился, рванул кулон…

— И порвали застежку?

— Да. Хотел его в гипсе замуровать, в Цирцее. Чтоб от сороки-воровки отвязаться. Не вышло.

— Почему?

— Я чувствовал к ней сильное влечение.

— Как мужчина?

— Как мужчина. Вот тогда я и задумал преступление.

— Почему же не исполнили?

— Зачем было рисковать при Иване? К тому же надо было проконсультироваться.

— Но ведь Колпаков сумел ее бросить!

— С трудом, но он любил жену. Я же был тогда одинок. Отец Владимир подтвердил, что черная магия существует и очень опасна. Черт ее знает, в чем там механизм, но… может, и правда существует. Словом я решился, однако не предвидел последствий.

— То есть?

— Каково будет потом. Оказалось — невыносимо. Впрочем, оставим сопли. Итак, она увидела меня и засмеялась. Я сказал: «Дай починю и убирайся».

— Значит, вы не хотели ее убивать.

— Я был в сомнении. Взял пинцет, стал соединять звено и говорю: «Как ты здесь очутилась?» — «Опоздала на электричку в Каширу, сейчас перерыв». — «Почему в Каширу?» — «На киносъемки еду». — «Тебе дали роль?» — «Даст. Никуда он не денется». — «Кто?» — «Режиссер. Никто от меня никуда не денется». И опять засмеялась. Я, как всегда, ощутил желание неодолимое… подошел, накинул ей кулон на шею и им же задушил. Мгновенно, она и не пикнула.

— Вообще-то она играла с огнем.

— Может быть. У них — у «лунных», так сказать, созданий — тоже жизнь не сладкая.

— Дальше.

— Мы отразились в зеркале: ведьмочка с высунутым язычком, а за спиной, знаете, чудовище Франкенштейна. Я положил ее на пол. И тут раздался звонок во входную дверь. Набросил на труп покрывало, спустился. Соседская девочка. В белом, с теннисной ракеткой. Такая свежая, чистая. Я вдруг упал на колени и объяснился ей в любви.

— Зачем?

— Нервная реакция.

— Но зачем вы потом поддерживали в ней эту иллюзию?

— Не иллюзию — я жить без нее не мог. И не могу.

— Она-то вас дождется… из заключения. Или — не исключено — из психушки.

— Психушка не исключена. Тогда же, во время любовных восторгов, у меня возник план: как идеально, абсолютно бесследно избавиться от трупа.

— Да закопать в лесу ночью.

— Я ж не знал, что она ко мне тайком вернулась, думал, Сема в курсе. Он сообщил, что грузовик их фирмы выйдет из ремонта к 10-му — оставалась неделя. Я начал работать с бешеной энергией в кладовке, а чтоб никто ко мне не лез, спровоцировал домработницу на уход; Наде же сказал, что готовлю ей подарок.

— Ту самую «Надежду»?

— Ту самую. Съездил в Москву, еще ароматических свечей подкупил. И хотя терпеть не мог этой приторной вони…

— Вы их использовали…

— Ну да, запах разложения. С каждым днем он становился сильнее — лето, жара. И все сильнее проступали пятна на коже — черные, с зеленоватым отливом. Я закрепил труп в арматуре — пришлось ее раздеть, пышные одежды мешали — и она словно наблюдала, как я готовлю ей бетонный гроб. Мой собственный состав, прочный… до Страшного Суда… с металлическим крошевом.

— Как вы могли пойти на такую муку!

— Не сдаваться же! Притом я наконец встретил женщину, которая… ладно, никаких смягчающих соплей.

— Почему вы сразу не уничтожили первого, готового Ангела смерти?

— Чтобы предъявить его в любую минуту — вдруг Сема явится раньше. Ну и имел перед глазами образец: у ювелира потрясающая зрительная память, он лишнюю складку балахона заметил бы. Во вторник Авадонна был готов, до пятницы сохнул. В четверг я съездил в Каширу отправить ее письмо ко мне, в сумочке у нее нашел.

— Какого числа было написано письмо?

— 1 июня. Она Ивану правду сказала. Ну, нужно было создать химеру жизни: ее авторучкой я добавил две поперечных черточки — получилась семерка. И вдруг вспомнил про узелок с одеждой… избавиться!

— Что же вы раньше-то не спохватились?

— Покуда труп не был прочно замурован — не имело смысла суетиться. Ну, положил узелок в сумку — тут Надя пришла. Я заявил: пройтись надо по лугам-полям-лесам в одиночестве, замысел, мол, витает. Мы вышли на крыльцо — и я увидел следователя на улице под фонарем, вы смотрели в упор. Это ощущение насчет вас у меня и в беспамятстве осталось.

— Я Олю ждал.

— А я не знал, на воре шапка горит. Ну, сказал Наде, что хочу посмотреть, как она живет. А покуда кофе приготовит, место для «Надежды» в саду выберу. Столетний дуб. Залезть легко, дупло я из мастерской видел.

— Небезопасное место.

— Временное. Кто же знал, что через сутки мне голову проломят! Наступила пятница, до самой последней минуты я не был уверен, что рискну отдать Семе Авадону с трупом.

— У вас были веские причины колебаться.

— Еще какие — но бессознательно! Смертное ощущение гибели. Тем не менее я закутал статую в мешки, приготовил ящик.

— По логике вещей, до кладбища Колпаков нового Авадону не видел.

— Да уж, разумеется! Все бы обернулось по-другому. Я, конечно, собирался ехать с ним, да ногу растянул и отложил разрушение двойника до вечера. Ну, подарил Наде «Страсть», то есть «Надежду».

— Когда вы ее на самом деле закончили?

— В конце апреля, но парфюмерной фирмы «Чары» не оказалось наличных. Чтоб освободить станок, я отнес «Страсть» в кладовку. Фрагмент из нее — изгиб руки девы — и запечатлелся на фотографии трех поросят. Когда мы несли скульптуру, раздался первый телефонный звонок — это позвонил Иван и, услышав далекий девичий голос (10 июня — последний срок ее приезда в кемпинг), устремился к месту преступления. Туда же понесло пьяненького Семена.

— Перескажите ваш с ним разговор.

— «Это ты?» — «Да, Макс». — «Спасибо, дорогой, за Ангела. Со своей ренессанской усмешечкой ты посмел изменить лицо, да?» — «Я не изменял!» — «Из-за нее, между прочим, Неля погибла — и ведьмочка на могиле… Разнесу к чертовой матери и тебя прибью!» — «Я не изменял! Приезжай, поговорим». — «Ты — некрофил, посмел осквернить могилу!..» — «Статуя торжествует!» Я понял, что все кончено, и после смерти никуда от нее не деться. Интересно, что Наде я сказал правду: возникли проблемы с заказом. Ну, установил под дубом скульптуру и пошел якобы поработать над эскизом, новый замысел. Бросился в мастерскую: Авадона с лицом Нелиной посмертной маски — как договаривались, я сразу сверил. А напротив зеркала торжествует обнаженная Цирцея. Я зажег свечи, меня буквально преследовал запах разложения… метафизический, так сказать. Поставил «Гибель богов» на полную громкость. И разбил проклятое зеркало… потом Ангела и Цирцею. А затем и остальное: две статуи, два бюста и посмертные маски заодно. Вошел в раж. Нелина под руку не попалась, наверное, под станок упала, где ее Сема обнаружил.

— Так оно и было. С какой целью вы уничтожили свои работы?

— Покончил с этим делом.

— Н-да, нелегко, должно быть, день за днем возводить вокруг трупа бетонный гроб.

— Ну, слегка сдвинулся — казалось, будто со всех сторон на меня убитая глядит. Я все прислушивался, ожидая Семена — и вот стук в дверь… в том само месте, Брунгильда запела. Отпираю — Иван. Мы уставились друг на друга, вдруг он говорит: «Где она?» — «Кто?» — «Вера». — «Ее нет». — «Куда ты ее дел?» Я был настолько не в себе, померещилось, что он в курсе. Беспрепятственно в дом впустил, и он сразу устремился в мастерскую, оттуда свет на лестницу падал. Я за ним. «Что здесь произошло?» — «Погребение». Он метнулся в кладовку, потом к окнам — и я туда же, говорю (кричу — Вагнер гремит): «Ее тут нету!» Отодвигаю портьеру, он, наверное, подумал: она там прячется. Эту нашу возню заметила Надя из сада. Иван опять: «Где ты ее прячешь?» Я засмеялся с облегчением, дошло: он же ничего не знает! — «Где?» — «На кладбище». — «Что с тобой, черт возьми?» — «Ничего особенного, у тебя лечиться не стану». Он поглядел внимательно, профессионально, так сказать, на меня, на останки статуй на полу. «Чем занимался, Макс?» — «Гробом. Роскошный гроб, художественный, я б сам от такого не отказался». — «Что за бред? Что между вами произошло?» — «Не догадываешься?»

— Зачем вы так раскрывались? В состоянии аффекта?

— Да нет, ко мне уже вернулось хладнокровие.

— То есть вы спровоцировали Золотцева на покушение?

— Это истинная правда, Федор Платонович: подчеркиваю, чтоб его не засудили. Я внезапно понял, что не выдержу.

— Чего не выдержите?

— Убийство не по плечу. Он начал догадываться и прошептал: «Тебя надо истребить!» (Словечко-то во мне застряло, и в беспамятстве потом твердил…) Вот тут я его и спровоцировал — сознательно: «Попробуй! Слабо? Да разве ты мужчина, девственник ты наш!» Он на меня пошел, но все чувствовалось: до конца не дойдет. Равный себе враг — я сам, чудовище ренессанса, профессор прав. И не кого-то я там берег, вспомнить не мог — себя, любимого! В общем, я его пырнул заточенным долотом, кажется, в левую руку, рукав порвал, проступила кровь. «Будет тебе гроб с музыкой, обещаю!» — завопил он и поднял с пола кувалду. Ну, я провалился в темь. В ту самую Темь, где Успенская церковь.

— Вы больше ничего не помните?

— Нет.

— Между тем на мгновенье вы как будто очнулись, позже. Золотцев, нанеся удар, не сразу пришел в себя, стоял в оцепенении. Потом нагнулся над телом убедиться… фонтаном брызнула кровь из артерии на вашу, уже пролитую. Он сходил умылся, забинтовал руку, переоделся в ваш костюм, прихватил свой в целлофановом пакете и помчался в Темь. Не заперев входную дверь. Вскоре появился Колпаков. Не буду вдаваться в детальный анализ его переживаний: только что пригрозил по телефону — и уже готовый труп. По его словам, он совсем ополоумел от ужаса и увидел под станком маску Ангелины. Вы вдруг подняли голову и поглядели на него.

— Он сам признался?

— Сам. Добровольно. На последней очной ставке вы его достали. «Нет, — твердит, — она меня достала».

— Она — гоголевская панночка. Всех троих достала. Ну, что ж теперь скрывать… Помню как в тумане: он поднимает кувалду и идет ко мне. После этого удара я очнулся только через два месяца.

— Веселенькую сценку разыграли три товарища.

— Античная мистерия свиней. Они быстро раскололись, а могли бы сговориться и потверже, и потолковее.

— Ваши друзья ни разу не встречались наедине после преступления, видеть друг друга не могли.

— А ко мне их, как магнитом, тянуло: вспомню или нет? Доктор считал меня убийцей (потому и не боялся, что к больному вернется память, наоборот — способствовал). Считал до тех пор, пока не услышал от меня о поразительных показаниях Андрея: Вера живая идет по саду в то время, как убийца лежит без сознания… Вы за мной следили?

— Нет.

— Значит, у меня потихоньку развивалась мания преследования. Не подозревали?

— По здравому смыслу, логически — нет, защитнички постарались. Инстинктивно, по внутреннему чутью — да! Чем больше я с вами общался, тем очевиднее чувствовал: вы — эпицентр, в вас корень зла.

— Вы чувствовали, как я — подсознательно.

— Да, до той поры, как узнал, что кровь у Золотцева той самой четвертой группы. И понаблюдал отношение брата к сестре: бережное до болезненности, он ее все «деточкой» считает. Вдруг определилось: не могла Вертоградская погибнуть 10-го вечером и исчезнуть, никак! А не сам ли пострадавший виновен… но каким образом?

— Как же вы меня поймали на кладбище?

— Не моя заслуга. По большому счету — ваша. Вы провели следствие, собрали улики и вычленили убийцу. То есть себя. Вам бы сидеть тихо, Максим Николаевич.

— Не вышло, кто-то не допустил.

— Ведьма, что ль?

— Не смейтесь, не знаю. И жить не могу.

— Еще как сможете, дай срок!

— Какой же срок?

— Это не нашего с вами ума дело. Так вот, считаю, я обязан вам объяснением. После так называемой очной ставки, когда вы приперли к стенке двух приятелей, — Колпаков примчался ко мне. Как только я услышал про скульптуру в саду… Раньше, когда он смотрел на фотографию вас троих, его внимание акцентировалось на адидасовских костюмах. Ну, наконец рассмотрел и вспомнил — у вас в кладовке 1 мая: готовая вещь. Какой «Надеждой» занимался скульптор неделю перед покушением? Ювелир в страхе, что все свалят на него, раскрылся до донышка. Рассказал про лицо Авадоны.

— Да почему до этого скрывал? Тоже мне «статуэтка»… больше двух метров росту!

— Слишком явный мотив для убийства скульптора, ведь он, действительно, ударил кувалдой… Ну, и всякие суеверные страхи — жену тоже угробил, хотя и невольно. В общем, на его «Жигулях» мы подъехали к вам: дом не заперт, музыка на полную громкость, сорока эта самая воровка летает, брат с сестрой под дубом…

— Играют в теннис?

— Какой там теннис! Я их взял в оборот — Голицын сдался. 10 июня он видел идущую к вам в темноте сестру, но не отдал себе отчета, поскольку не догадывался о вашей связи с Надей. Ну и ляпнул мне: женщину, мол, видел. Тут сестрица входит в темном платье, я говорю, нужно взять на экспертизу, кровь. Наконец он соображает, какая женщина была в саду, и дает противоположное описание. Надя падает в обморок, а на другой день тренируется с кувалдой под дубом. Такая картинка застряла у него в голове: и мысль о том, что у Нади нервный рецидив, связанный с давним кошмаром, укрепилась.

— Они объяснились после вашей очной ставки?

— Ну да. Он спросил у нее, не она ли спрятала вещи в дупло, и прямо сказал, кого видел в ту ночь. Ну, у девушки открылись на вас глаза.

— Да, она очень изменилась после этого.

— Насчет вас — не очень, тверда как сталь. Словом, я попросил у Голицыных кувалду, и мы с ювелиром отправились на Успенское кладбище проверить, по какой же причине у Ангела смерти изменилось лицо.

— Статуя преследовала меня во сне, пытаясь задушить в бетонных объятиях, и проступали зеленые пятна… В первый же день после больницы Сема сказал про Авадону, а на кладбище я так и не собрался — инстинкт самосохранения у поросенка.

— Положим, по инстинкту вы жить не смогли и сами себя разоблачили — в первую очередь, как творец: вылепили лицо, мертвый оригинал которого имели перед глазами.

— Я возненавидел этот дар… зачем-то данный мне с юности, с двадцати лет, со статуи «Любовь». Моя творческая жизнь началась с разрушения — и кончилась разрушением… на кладбище, когда с первого удара обнажилась разложившаяся плоть. Цирцея отомстила после смерти, а из меня сверхчеловека не получилось.

— И слава Богу. Дождутся вас и Надежда, и творчество.

— Ну это вряд ли. «Я звал тебя и рад, что вижу».

— Кого?

— Смерть. «Каменный гость» у Пушкина.

36

Голос умолк, но она еще будто слушала. В дверь заглянул Андрей.

— Надюш, что это у нас Котов на крыльце сидит?

— Он принес кассету с допросом, я попросила переписать.

— Сыграем в теннис?

— Да нет, не хочется.

Она достала из магнитофона казенную кассету, отдала, Котов положил в карман пиджака. Надя быстро пошла к калитке.

— Ты куда? — воззвал Андрей: они со следователем стояли на крыльце, глядя ей вслед.

— Пойду пройдусь.

— Окинула отрешенным взором соседний сад, богатый дом, замшелую крышу сарая. «Золотые шары» пожухли к осени, но много еще золота… золота, зелени и багрянца по пути в лесах и лугах. Далекие Успенские купола приблизились сквозь древесные светотени. Могилы, паперть, юродивая старушка сидит, скорчившись.

— Гога и Магога идет?

В окошко кирпичного домика выглянул священник.

— Здравствуйте, отец Владимир. Можно к вам?

— Здравствуйте. Милости прошу.

Она вошла в низкую горницу с длинным столом из свежего теса и лавками. С горящей лампадой в красном углу перед Спасом.

— Я — жена Любезнова Максима Николаевича.

— Ах вот что. Присядьте. Как вас звать?

— Надежда. Вы знаете, что он арестован?

— Арестован?

— За убийство девушки. Веры Вертоградской.

— Он признался?

— Да, вспомнил. Он говорил, что был у вас на исповеди.

— Был.

— Но вы его не причастили.

— Осознать свои грехи еще не значит покаяться в них.

— Наверное, он покаялся, раз сам себя разоблачил. Я хотела бы заказать церковную службу.

— О здравии?

— За упокой.

— Неужели?.. Надеюсь, он не наложил на себя руки?

— Нет, умер после допроса. Сердце разорвалось.

Content

Инна Булгакова
Сердце статуи

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36