Дмитрий Басаргин

Море, солнце и…

Что обычно люди делают летом? Пьют много жидкости — читай пива, едят много мороженого, пялятся на полуобнаженных представителей противоположного пола. И, конечно, изнывают от жары. Это еще хорошо, что прогресс дал нам кондиционеры и морозильники, полные льда. Но ни холодный воздух, ни холодный коктейль не спасают надолго, ведь как ни крути, прохлада их искусственна. Есть только одно место с естественной прохладой, место, куда стремится всяк от мала до велика, о котором мы мечтаем душными ночами и на «головомойках» у босса. И думаем мы: «Вот брошу все и уеду на…»

Море! Какое счастье, что есть оно! И как счастливы те, для кого оно есть. Только здесь летом жизнь, в остальных местах — существование с мечтой о ней. Только здесь человек оживает, воскресая, как птица Феникс из полурасплавленного состояния. Только здесь он спокойно и величаво лежит на пляже, подставляя солнцу трудовую мозоль живота. Ведь всего два шага и весь его лишний вес — тьфу, и нет его. И плещется наш толстяк, и резвится безумным дельфином. Только здесь детишки не куксятся, не действуют на нервы родителям, а барахтаются себе по колено в прибое голышом. Барахтайтесь-барахтайтесь, милые! Когда еще придется поплавать в водоеме без ничего. А эти возгласы:

– Мидии, рапаны!

– Копченый катран!

— Пахлава, пахлава!

Они словно часть горячего воздуха, часть всего… этого… Такая же неотделимая, как шум ракушки, рокот прибоя, пронзительный писк чаек. В общем, суета, веселье, матрасы, шезлонги…

Эх, меня там нет!

* * *

«Нет, все-таки спать днем здесь — самоубийство», — Виктор, молодой человек лет 27–28 («Родители скрыли от меня точную дату рождения»), проснулся в тесной комнатенке с окнами во двор. Точнее, не с окнами, а проемами, затянутыми сеткой от комаров. Еще точнее, не проснулся, а обалдело щурит глаза, одной частью мозга еще следя за улетающим сновидением, другой пытаясь понять, что же его разбудило. А разбудил его дикий вопль, сравниться с которым мог бы, пожалуй, хохот гиены, нашедшей в ночи раненую добычу. Фу, как мрачно, не буду так. На самом деле у мальчика Гоши, сына семьи, проживающей в соседней точно такой же комнате, отобрал машинку мальчик Кирилл, ребенок семьи, проживающей в последней комнате этого чудного здания. Номера разные, жизненное пространство одно, как ни крути. Также, как и кухня, холодильник, душ и, пардон, М (Мадам)/Ж (Жентельмен). Коммуналка, но… в двух шагах от моря. И этим все сказано.

«Спать днем — самоубийство. Са-мо-убий-ство. А ночью — работа. Да-а. Хотя кому-то может показаться, что это способ приятно провести время. Что может быть лучше — бацай себе песни латино в окружении бухих грингос, которые еще и деньги отстегивают. Но никогда, слышите вы, никогда профессия тапера на Руси не была ни престижной, ни денежной. Да-с. Чего ж мне снилось? О-о! Какие-то стройные загорелые ноги, оч-чень влекуще. Правильно, что может сниться после недели воздержания…». Незаметно для себя, как все спящие днем, он встал слегка чумной, застелил постель линялым коричневым покрывалом, немного поработал суставами, попрыгал слегка и сдернул с окна другое линялое покрывало, висевшее там вместо шторы. В комнату сразу хлынуло разящее Светило, заполнив ее всю собой — великим. Горячий ветер принес солоноватый запах моря и многих людей, сходивших по-малому в одном месте сразу. Виктор вышел во двор к ревущему Гоше.

— Салют, Георгий. Че орем?

Гоша, успев уже схватиться врукопашную с Кириллом и проиграв, но еще не успев озадачить своим конфликтом родителей, продолжал безутешно стенать. Кирилл, что характерно, нагло играл здесь же отобранной машинкой. Не обращая никакого внимания на побежденную сторону.

— Мафынка-а-а! — показывая пальцем на Кирилла, вопил Гоша, второй рукой усиленно добывая слезы из глаз. Дополнения тут были излишни. Виктор, несильно дернув, отнял машинку у Кирилла. Причем недавний агрессор вдруг на себе ощутил всю горечь поражения и замигал глазами, скорчив рот подковой. Вот-вот…

— Ага, заори еще. Мать придет, всыпет сразу и за Гошку, и за то, что после обеда поспать не дал. Еще раз отберешь, получишь болючий щелбан. На, — он протянул машинку довольному Георгию.

Таким образом, были восстановлены тишина и статус кво еще до вмешательства родителей и соответственно более глобального развития конфликта, перехода на личности, разрыва дипломатических отношений… Да много чего могло еще быть.

Виктор наскоро умылся, и вот он уже идет в шортах и сланцах по плохо асфальтированной извилистой улочке вниз. Туда, откуда слышится шум прибоя, крики чаек и отдыхающих, терзаемых аттракционами.

«Так, первым делом — искупаться. Потом купить чебурек, отстояв километровую очередь — забытое совьетико. Еще бутылку пива. Что еще надо для счастья? Надо бы, правда, купить че-нибудь на обед-ужин, питаться в кафе ни здоровья, ни денег нет. Можно даже успеть сварить, если керогаз не займут. Какой-нибудь, блин, кашей для Гоши. А потом работа, растопыривай кошельки, грингос, маэстро в ударе. Это вам не попса, это фламенко. От Сантьяго Бриса. Придумал же я себе фамилию… Да, вина жрать надо меньше. Вкусно, конечно, но ведь и здесь химия. „Новый урожай“. Он еще на лозах висит, новый их урожай, а вину играть надо месяц…».

Солнце продолжало запекать на медленном огне селение и жителей, а Виктор, еще раз повернув вместе с улочкой, увидел его. Море. Преодолев в первый день ощущение огромного бассейна с соленой водой и того, что все вокруг кажется декорациями — и горы, и Крепость, и само небо, на второй и третий день воспринимаешь море как должное. Да, так и должно быть. Я здесь и море здесь. И только в самом уголке сознания в каждом из нас, да, я уверен, в каждом прячется детская радость обладания липким сахарным леденцом, который никому не отнять. Море! У меня есть Море!

Немой восторг.

Но восторг, и немой в том числе, не мешает действовать. Сбросить сланцы и шорты — дело секунд, пробежать по горячей полосе пляжа, забежать по пояс хотя бы и ныр-рну-уть… Ныр-нуть. И никакой усталости, никакого недосыпа, что вы! Вынырнуть и на спине подальше, подальше от этих водных мотоциклов, моторок с прицепленными на тросе орудиями инквизиции, за буйки к манящей и невидимой в мерцании линии горизонта. А-х-ха-ха… Все ерунда, все. И ночная жизнь, и ноющие пальцы, и неизбежное пьянство — все. Не это главное. Вот море — это не ерунда.

Однако, как ни хорошо на поверхности, но нас зовет подводный мир. Когда ныряешь без маски, море — как огромная линза. Приближает предметы и искажает их. Вот, к примеру, пустые раковины мидий, лежащие на дне. Как звезды величиной с кулак, и, кажется, руку протяни — достанешь, а не тут-то было, сначала донырни, потом окажется, что она с рубль, а не с кулак. Или вот эти загорелые ноги. Кажется, их хозяйка сейчас по голове тебе проплывет, в панике всплываешь, а до нее еще грести и грести. Ничего ноги, кстати.

Хорошо, наверное, быть японцем-ныряльщиком. То ли у Кусто, то ли еще где-то показывали, толстые такие японцы, ловцы жемчуга, ныряли на глубину до тридцати метров. Без всего — без акваланга, без костюма. Наоравшись, правда, предварительно, чтобы легкие разработать. Мы, конечно, не в Японии, нам и на три метра — достижение. Хорошо, наверное, собирать эти мидии. Как говорится, уж плавки полные, а жемчуга все нет. И, выходя на берег, хотя и без жемчуга, Виктор чувствовал себя бесстрашным ныряльщиком. Как те японцы — героическим, но и безумным в то же время.

— Пф-ф! — какая-то девчонка в шезлонге прыснула со смеху, отводя взгляд от его плавок. Девчонка смуглая и черноглазая. Не обращая внимания, ну почти не обращая внимания на этот взгляд, герой-ныряльщик упал на покрывало возле своих шорт. Да-да, все то же линялое покрывало-штора, оно же пляжное полотенце. Выгреб ракушки из плавок. Мелочь пузатая были они при жизни, зато как их тут было много. А сейчас где, уплыли в теплые края? Эх, хорошо-то как! Купить мидий-рапанов, что ли, на старости лет? Для мужской силы полезно, говорят. Как там у классика: «Сейчас бы с красивой солдаткой завесть хорошо роман…» С солдаткой, допустим, ни к чему…

Виктор оглядел пляж вокруг. Пляж — как пляж. Люди всех цветов, комплекций и степеней раздетости. Есть в очках, шляпах, под зонтами, еще и в глухо закрытом купальнике. А есть… И почему на пляже обнажают, как правило, некрасивую грудь? V.I.P.еров не видно, они обычно так и парятся в своих килограммах золота, бедные.

Есть охота.

Охота есть.

«Мидии, рапаны!»

«Пиво-рыба!»

«Сочная-молочная кукуруза!»

На любой вкус, прямо. Это для ленивых, мы поднимемся на набережную, пара метров, а уже дешевле.

— Девушка, мидии, пожалуйста. Сколько?

— Пять гривен.

— Ага, две, — Виктор протянул развернутую «десятку» и тут же жадно впился зубами в мясо моллюска. Вкусно, аж жуть.

Вниз, вниз к морю. Скорее, скорее нырнуть. Вм-м, блаженство. Где они, интересно, ловят этих мидий? Я бы и сам наловил, бесплатно, не в лом.

И не хочется уходить, но надо, надо. Так много еще нужно успеть до работы. Во-первых, съесть чебурек. Ну конечно, очередь, как в мавзолей. Виктор пристроился в хвосте и предался меланхоличным размышлениям. Большинство людей, стоя в очередях, которых, правда, почти не осталось сегодня, предаются размышлениям. И большинство этих размышлений — меланхоличные. Да, здесь самые вкусные чебуреки за одну гривну — шесть рублей, и за ними стоит постоять. Люди, кстати, здесь уже более одеты по сравнению с пляжем, хоть и ненамного. Такими они и останутся на протяжении всего своего пути по городу. Сначала это немного шокировало. Ну сами посудите, центр города, улица, как водится, им. Ленина, а на некоторых дамах вся одежда состоит из двух полосок и на нижнюю наброшено подобие рыбацкой сети. Позолоченной, правда. Недалеко ушли и представители сильного пола. Самые яркие типажи — из тех, что хватило бы небольшому людоедскому племени на месяц пропитания — обходятся здесь в лучшем случае шортами и расшитыми круглыми шапочками типа «зэчка», они в этом сезоне особенно модны. И это никого не смущает. Местные нравы очень легкомысленны.

Кстати, вот живой пример — честное семейство Кравченко при всем параде. Папа, мама и Гоша. Папа — «зэчка», шорты, очки, цепь; мама — купальник, очки, парео на бедрах, правда не в сетку, а сплошное; Гоша — трусы, сандалии, панама. Помахать им по-соседски, Гошке подмигнуть. Ишь ты, машину-то к сердцу прижал, не оставляет дома, не ровен час опять уведут. Вон, кстати, чуть отстав от них, топает его вечный оппонент и товарищ по играм Кирилл. С мамой, естественно. Папа, скорее всего, дома «отсыхает» в обнимку с бутылкой пива «Крым» и вселенской тоской в голове. От которой пиво «Крым» если и спасет, то от силы на час. А не надо было столько местного вина вчера вливать! Ф-фу, какой чад из этой чебуречной! Как они там не поугарают, бедные. По секрету скажем, что сам Виктор в первые дни, поддавшись обаянию местного алкоголя, тоже перелетал планку пару раз. Один раз, стыдно сказать, вышибала Петя из бара, где работал Виктор, унес его под утро домой как куль с картошкой — на плече. Благо живет этот «терминатор» рядом — через улицу. Забавно просыпаться под покрывалом с гитарой в обнимку и в кедах. Гитару он мертво обнял еще в баре, а почему в тот роковой вечер надел кеды — запамятовал. Тьфу, какая гадость, какая гадость… Так что папе Кирилла можно только посочувствовать. Маме, впрочем, тоже. Привет, привет! Главное, как говорил тов. Жеглов, улыбаться людям, они это любят. Эй, Кирилл, э-эй, ну улыбнись дяде Вите! Ишь, надулся, обиделся за машину Гошкину. Ла-адно, дуйся-дуйся. Вот так, встав в центре кипарисовой аллеи, можно встретить всех знакомых и массу незнакомых людей. Да и как иначе, центральный, можно сказать, городской бульвар. И чего здесь только нет. И кого.

Разглядывая прохожих и оценивая по степени загара, кто как давно приехал — все от вынужденного безделья, — герой наш невольно загляделся на стройную девочку/девушку. Да-а! Здравствуй, как говорится, старость! Не могу отличить пятнадцати- от двадцатилетних. Вот сколько ей, скажите на милость? Какие красивые встречаются девочки-аборигенки: тоненькие, смуглые, кожа гладкая, глаза быстрые, жгучие… Незаметно он достоялся до заветного окна, оттуда пыхнуло жаром и черноволосая черноглазая очень усталая женщина, почти без косметики на лице, спросила: «Вам?»

— Два с мясом (чебуреки бывают еще и с сыром), с собой, — сказал и подумал: «А хотел ведь один, да пока достоишься… Да, какие красивые бывают девчонки. И куда потом что девается?»

Девчонка, между тем, будто что-то искала. Что-то или кого-то, обводя взглядом всех идущих навстречу людей и стараясь обогнать попутный людской поток. Вдруг, чуть-чуть не дойдя до очереди в чебуречную, от которой только отходил наш герой, она вспыхнула, отвернулась к ближайшему лотку с деревянными поделками и с детской категоричностью ткнула пальцем в первые попавшиеся бусы: «Эти сколько?»

«А ведь нашла, кого искала», — любуясь ею украдкой и уписывая чебурек, подумал Виктор. Вон как покраснела, сквозь смуглоту видать. Он с любопытством огляделся, тоже украдкой. Никого вокруг, кто мог бы вызвать такое смущение, ни стайки таких же девчонок, ни подростков близких по возрасту. Да никто и не замечает ее. Люди текут двумя встречными потоками — к морю и от моря. Пошел и он вместе с тем потоком, что от моря, блаженно щурясь на солнце.

* * *

Вечер упал на город, как темное покрывало на клетку попугая, накрыв сразу и полностью все селение. С той лишь разницей, что попугай при этом замолкает, город же в темноте загомонил еще сильнее. Танцевальная музыка, с преобладанием низких частот. Тут и там караоке: «…а-Владимирский централ (ветер северный)! а-Этапом из Твери…»

На набережной — шум невидимого моря, восторженные крики купающихся голыми в темноте. Дерево — сандаловое и можжевеловое — в прохладном вечернем воздухе пахнет иначе, чем на жаре, но остро по-своему. А ракушки у лоточников в свете ламп… Нет, это какое-то безумие!

И опять возвращается трудноуловимое ощущение театра, или, скорее, игры в какой-то безымянной пьесе. Ощущение сцены. Особенно если углубиться в боковую аллею какого-нибудь бывшего санаторного парка. Все эти кипарисы — странная прихоть Творца, мох на ветках — и это дерево? Как говорил г-н Станиславский: «Не верю!» Но и когда выходишь из боковой аллеи на центральную, ощущение невиданного действа не только не пропадает, оно усиливается. Здесь на сравнительно небольшом пространстве уживаются и морской ресторан с огромными аквариумами и зеленым колышущимся светом, и шинок за плетнем, где еду разносят хлопцы в косоворотках и шароварах, и даже какое-то подобие кафешантана на современный лад. Девицы в сногсшибательных, просто сногсшибательных нарядах, этакие гипертрофированные снежинки с гигантскими белыми кружевными кокошниками, крыльями, веерами и алчными лицами. Эквивалент в деньгах — пять гривен. Это фото со «снежинками». А вы что подумали?

А вот и наш бар.

— Привет, Петя.

— Привет, забулдыга.

— Не надо о былом…

Посетителей пока еще мало, вечер для них только начался, судя по трезвым лицам. Так что можно не спеша разложить шнуры, «примочку», подключиться, проверить звук, микрофон. Итак…

— Буэнос ночес, амиго. (Как с наличными, гринго?) Если вы не против, я начну.

Тихое вкрадчивое начало перебором на «чистом» звуке, без «примочки». Жуйте-жуйте, грингос. Все тридцать восемь удовольствий за ваши грязные песо. Я не для вас играю, вы пришли пожрать под музыку в дорогом баре. Я играю для тех, кто стоит за забором. Они шли куда-то или откуда-то, но остановились здесь. У них, может, и денег-то нет, но играю я для них.

Пришло время. Педаль.

Неистовое фламенко! Фламенко экстремистос!

Оле! Оле!

В воздухе запахло опилками и кровью. Бык не хочет умирать, а тореро — быть покалеченным.

Торро!

«Отвратителен переход от жизни к смерти». Но и привлекателен — для вас. Вы отвернетесь и очень оскорбитесь, если вам сказать, что некоторые части тела у вас отвердели или наоборот обмякли, в зависимости от пола. Вы возбуждены, ведь смерть дышит так близко, но не вам в лицо. Так платите за это!

Ф-фу! У меня перекур, пусть музыкальный центр поработает. После каждой такой песни руки дрожат и пот градом. «Зафузить» фламенко — хорошая мысль, но энергоемкая. Следующим номером пойдет Тито со своими тарантулами — номер попроще. Где моя вода?

— Ты хорошо играешь.

— Спасибо.

Девчонка… Та самая… Стоп…

— Почему ты играешь здесь? Им? — в ее голосе звучало столько детского максимализма, что он улыбнулся. Только дети верят во что-то решительно и бесповоротно, с годами это качество безвозвратно теряется.

— А где же мне играть? На улице?

— Они не слышат тебя.

— Почему?

— Не слышат и все.

— А ты слышишь?

— Я слышу. Пахнет, как бы… — она повела рукой в воздухе, стараясь подобрать слово, — как бы опилками и кровью.

— …?

— Ну, опилками посыпают арену для корриды. А кровь — быка.

— А может тореро?

— Нет, быка.

— Как много ты знаешь для своего возраста, — улыбка легкого превосходства.

— Пф! Мне, между прочим, уже шестнадцать. Почти, — высокомерная гримаска. — И я не знала. Ну, про опилки, кровь — я не знала, этим пахла твоя песня.

Он вдруг поймал себя на мысли, что она очень красива. Потрясающе красива. Дело даже не в правильности черт лица, молодости, хотя и в этом, конечно, тоже. Дело в соединении всего вокруг с ней, если так можно выразиться. Красные фонари цветомузыки, черная ночь, как черный бархат. Она стояла, как Кармен, перешагнувшая реку времени — длинное темное платье с открытыми плечами, черные глаза, черные волосы, черная ночь за спиной… Красное и черное — трагическое и прекрасное.

Женщины всегда чувствуют, когда ими любуются. Чувствуют, наверное, с младенчества. Только в детстве они начинают кривляться и высовывать язык, в более же осмысленном возрасте стараются закрепиться на отвоеванном плацдарме несколько иначе.

— Ты ведь танцуешь.

Она скорее утверждает, чем спрашивает.

— Не угадала, — еще одна улыбка взрослого дяди ребенку. — Танцую я как медведь, а то и хуже. К тому же мне пора работать.

— Да? Это очень легко.

— Мне пора работать. Извини.

Музыкальный центр, тем временем доиграв какую-то разухабистую песню на «ридной мове», замолк. Не сам, конечно. Бармен Сергей вырубил, у них с шефом уговор — после особо тяжелых песен давать Бандерасу (кличка-сокращение) пару песен перекура, не больше. Публика-то идет на живую музыку, под центр можно и в варьете напротив позависать. Эксплуататоры трудового народа.

Публика разошлась по своим столикам и весело замелькала рюмками.

— Ну тогда смотри!

Она сказала это очень тихо, почти шепотом, но с такой внутренней силой, что он услышал в этом неожиданно низком голосе… Что же он услышал?

Вступление, тихий ритм, сразу с педалью. Все, конечно, смотрели «От заката до рассвета» тов. Родригеса с тов. Клуни и Тарантино в ролях отвратительных гангстеров. И уж, конечно, все помнят песню, где героиня Хайек танцует в объятиях удава-альбиноса. Песня та же, обстановка несколько иная. Очень странно… Откуда-то повеяло запахом дешевого бара, выстроенного в ацтекской пирамиде — запахом десятков разгоряченных тел, моря дешевого алкоголя, разлитого и выпитого, старого дерева, отполированного каблуками и лицами…

Она отошла на пару шагов от сцены и встала прямо перед ним так, чтобы было видно ее всю. Сначала она двигалась совсем чуть-чуть, чуть покачивая бедрами, чуть отбивая ногой такт, чуть усмехаясь. Даже если просто взглянуть на нее под другим углом, могло показаться, что она стоит на месте и играет с музыкантом в игру «гляделки». Есть такая игра, с нее начинается любое знакомство. Потом медленно, медленно, как будто задумчиво и очень женственно, ее тонкие руки поплыли вверх. Он смотрел и не переставал удивляться — эти плавные движения, от них веет таким уверенным в себе женским лукавством, такой обволакивающей беззащитностью… Всем тем, что, наверное, называли забытым ныне словом «нега». Перед ним танцевала маленькая женщина, знающая очень хорошо, на какой крючок ловятся глупые гитаристы-латинос. «Хорошо, что я не набоковский Гумберт…»

Поднимая руки вверх, она захватила кончики своих длинных черных волос, а потом отпустила, но не все сразу. И они падали тяжелыми прядями, падали… Было ощущение, что под эту песню она танцевала сотни раз, настолько четко она ловила все переходы — из спокойного куплета в буйный припев…

Ее нога вдруг взлетела вверх, так быстро, что он почти не увидел, а скорее почувствовал это кордебалетное па. Она отклонилась всем гибким телом назад почти до «мостика», волосы качнулись в сантиметре от земли. И вдруг, вернувшись назад, выбросила к нему обе руки. У нее, оказывается, тонкие чувственные пальцы, пальцы женщины, только без маникюра.

И тут, словно кто-то щелкнул пальцами, Виктор перестал видеть в этом танец. Это и не было больше танцем. Делала ли она подобие фуэте, запрокинув голову, взбивая юбку и волосы черным пламенем, выбрасывала ли вперед стройную ногу — это не было танцем.

Это было просто движение.

Так птица вспарывает крыльями воздух, смертоносно изящный гепард гонится за антилопой, электрический скат парит в прозрачных глубинах моря. Просто движение.

Но, мой Бог, какое красивое это движение!

И все это… Полуприкрытые глаза, трепещущие крылья носа, чуть приоткрытые губы на этом прекрасном юном лице — все дышало такой трагической грацией… Казалось, сама Ночь спустилась к нему, таящая наслаждение и опасность одновременно. Стоны любви и стоны ударенного ножом ведь так похожи!

Вместе с взмахом руки царственным жестом головы она бросила волосы вверх-назад.

И все остановилось. В оцепенении.

«Ф-фу, как хорошо, что я не Гумберт…».

Захлопали за забором.

Она подошла, как будто спустилась на Землю, попирая ее, пыльную, своими маленькими каблучками.

— Я танцевала для тебя. Понравилось?

— Да.

— Женщина не танцует для мужчины просто так. Это всегда… что-то значит. Понимаешь? И… все это видят и понимают, и мои братья, они абреки. Вон там сидят.

И тут произошло страшное. Наш герой захохотал, захохотал тем неожиданнее, что секунду назад смотрел на нее чуть ли не как на ангела, сошедшего вниз. Но простим ему! Он пережил сильное потрясение, а оно, как известно, предполагает самые неожиданные реакции. С таким же успехом он мог упасть в обморок со своей табуретки.

Однако она не простила. Вспыхнув, со свистом вонзила свой взгляд куда-то ему под ключицу, повернулась так, что подолом взметнула пыль и удалилась, грациозная и гордая.

* * *

Работа закончилась около часа ночи. Заведение работает до последнего посетителя — закон. И последняя пара — мужик, стриженый ежиком и с брюшком, и его дама — благоразумно решили поэкономить силы и ушли расслабленной походкой около часа.

Пустынно.

Ночной уже прохладный ветерок трепал тенты торговцев ракушками и деревянными поделками и волосы нашего героя, который решил прогуляться по набережной перед сном. Теперь он шел навстречу редким парочкам и вдруг выбрел на одинокого саксофониста, подростка лет одиннадцати-двенадцати. В геометрическом центре набережной параллельно прибою, шумевшему где-то рядом, лилась мелодия бессмертного Brubeckа, намекая, что если вам не хватает джаза… Перед пареньком, почти скрытым огромным желтопузым саксом, лежала открытая холщовая сумка. Надсмотрщика его не было видно. Виктор подошел и бросил в сумку бумажку в две гривны. Мелодия плавно закончилась.

— Привет, юноша. Как бизнес?

— Вяло. Джаз непопулярен.

— А когда он был популярен?

— В двадцатые — начале тридцатых.

— И ты помнишь такие времена? Ты б еще Наполеона вспомнил.

— Хорош подкалывать.

— Да ладно, не обижайся. Тебе бы пойти на зарплату в какой-нибудь кабак. Все лучше, чем здесь торчать.

— Я свободный художник, к тому же «Мурка» на саксе не звучит.

— Ага, и цербер твой тебя не пустит. Его ж пошлют на второй день, импресарио, блин.

— Дядя Марк неплохой, просто вино вошло в его обмен веществ. Без литра — вещества не обмениваются.

Виктор расхохотался.

— Что-то мне сегодня на умных подростков везет.

— На кого же еще повезло?

— Да так…

Тут рядом негромко просигналил автомобильный гудок и, объезжая запоздалых велорикш, мимо совсем близко прошуршал «Опель», цветом темного металлика. В нем — наша знакомая, демонстративно направившая взор в море. А также какие-то мрачного вида «пацаны». Небритые.

«Да она преследует меня сегодня».

— Вон, кстати, эта девица.

Саксофонист — по секрету, его зовут Федор — вдруг дал на саксе несколько режущих ухо, каких-то вульгарных звуков. «Ах эти желтые ботинки… фа-фа… Шагают быстро по асфальту… пап-па…»

— А причем тут мои ботинки? — Виктор взглянул на свои ноги. Он опять был в кедах. Вообще, во все поворотные или близкие к таковым моменты жизни, он почему-то оказывался в кедах. И это, в основном, было кстати — в случае драки или бегства он давал сто очков людям, обутым в сланцы. За одним, правда, исключением — смотри пример с алкоголем.

— Хэ-хэ, главная мысль — дальше. Помнишь, что было дальше?

И он заиграл еще пронзительнее и, если так можно сказать про игру на саксе, развязнее. «И ты опять идешь пешко-ом… пап-па… Я мимо проезжаю в „Чайке“!»

— А-а, вон ты о чем… «Опель», пожалуй, покруче «Чайки» будет. Я, между прочим, не знаю даже ее имени, не говоря уже про отчество и рост-вес. Так, вздорная какая-то девчонка.

— У-у, парень, ты много потерял. Эта семья здесь постоянно отдыхает. Ее зовут Нина, фамилию все равно не выговоришь, они грузины, вроде. А может, абхазы, кто их там разберет. Она — единственная дочь в семье, а эти — в машине — ее братья. То ли коммерсанты, то ли бандюки, машину сам видел.

— Угу, прямо Капулетти.

— Ты поосторожнее с ними, вспыльчивый народ. Чуть что — за кинжалы хватаются. Ну и честь сестры, сам понимаешь, для них — святое.

— Один — один, удачно подколол.

«Значит — Нина. Глупая девчонка. Надо и в самом деле подальше от них держаться. Никаких дел и, упаси Боже, трений с бандюками — принцип».

— Когда джем-то играть будем? А, Федор? Какой ты джазмен, если джемы не играешь.

— Да я бы, сам понимаешь… Но дядя Марк…

— Пошли ты его, добрый совет, заездит он тебя.

— Ага, «пошли». Сакс-то его. Отберет и все, наигрался я.

— М-да, сложно. Как сложно все. Думать буду. А ты не унывай. Адиос.

— Ага, до свидания.

Он закинул гитару на плечо и пошел. Не спеша, вразвалочку пошел к своему коммунальному ночлегу.

Одна мысль, одна мысль не давала покоя.

«Все здесь так же, как было. Солнце, море, красивые женщины на пляже. Вот только белой гвардии уже нет».

* * *

Она проснулась поздно.

Поняла, что поздно, выглянув в окно — стена дома напротив вся залита солнцем, а она часов до десяти в тени. Стена эта — удачная копия под прошлый век, облицована так, словно сделана из ракушечника. Да и весь переулок будто пришел из девятнадцатого века — рассохшиеся двери в полуподвал, разбитая дорога с канавами от дождя и остатками мусора, авось, растащат куда. На дороге трещат и шевелятся от жары камни, того и гляди, из-за угла выедет на коне какой-нибудь кунак Шамиля…

Она вышла на крыльцо и сразу будто нырнула в жару. Дом со старыми толстыми стенами хорошо сохраняет прохладу, а здесь жара-а… Она потянулась, невольно подразнив какого-то хлопца в милицейской форме в окне дома, со стенами будто из ракушечника. Хлопец, выпучив глаза, плотоядно сглотнул. В доме напротив была милиция, правильнее мылыция. Она грациозно сбежала с крыльца, вид с него был невыносимо скучен. Одни крыши, да провода, да синие окна почтамта чуть дальше. Милиционер этот в окне еще, хохол или русский. Русский…

Она вдруг вспомнила. Вспомнила, как он смеялся, первый русский, который ей понравился, с нерусской душой, он оказался, как все они. ОН СМЕЯЛСЯ. Дурак, какой дурак. Она сжала кулачки, зашла в летнюю кухню и больно ударила холодильник. Он доверчиво открыл дверцу. Достала сок и чебурек на блюдце. Мать уже два часа как работает, жарится вместе с чебуреками в маленькой задымленной комнате. Каждый раз, когда приезжают двоюродные братья, они говорят ей — возьми отпуск, у нас есть деньги, все покупают сами — еду, вино. Отдохни хоть немного, говорят ей. Но мать работает, она гордая, не хочет, чтобы племянники кормили ее и дочь. К тому же знает, что сезон кончится и все, чебуреки есть будет некому, надо успеть заработать. И она обычно помогает матери, вот только когда братья приезжают, у нее есть пара недель каникул. Покупаться в море, покататься с горок в аквапарке, у братьев так много денег.

Вот таким образом Федор и обманул Виктора. Он был наблюдательным подростком. Видел каждое лето Нину в богатой машине вместе с ее полукриминальными родственниками. В другое время не видел — он не покупал чебуреки, слишком дорого. А что в жизни нигде не пересекался… Дык, молод ишо, опять же на джазе своем «завернут». Бывает, одним словом.

Так всегда было до этого лета… Она загулялась допоздна — не слезала с каруселей. Братья отправились «по делам», знаем мы эти «дела». Нина бежала по Кипарисовой аллее домой, усталая и счастливая. И вдруг остановилась у низкой ограды какого-то кафе. Под непривычно грязные какие-то звуки гитары, человек с закрытыми глазами пел гортанным голосом песню по-испански. И от песни пахло горячим ветром, обжигающей пылью дороги и солнцем, что сгустком раскаленной лавы прожигало горизонт. Заливая все огненно-красным светом. Ее поразило не то, что она как бы по запаху видит андалузский пейзаж, а шея этого человека. Напряженные мускулы шеи и бисер пота на лбу. Настолько он был внутри песни, что даже когда допел и открыл глаза, взгляд его еще пару минут был где-то далеко, далеко. Она узнала у бармена, что человека зовут Виктор, что пить он совершенно не умеет, но народ неплохо идет на него, и хозяин прилично имеет с этого псевдолатиноса с грубыми чертами лица.

— Так он…

— Да москаль, блин, кто же еще. Научился где-то чесать по-испански, а все и уши развесили.

Итак, ей понравился русский.

А вчера он СМЕЯЛСЯ.

Надо все равно найти его и посмотреть в его бесстыжие глаза сегодня. Или… посмотреть и сказать что-нибудь язвительное. Или… пойти к братьям и приехать на их машине и посмеяться над ним. О, как он пожалеет!

Так думала она, а ноги уже сами бежали — через проулки — на главную улицу — мимо почтамта с синими стеклами — на Кипарисовую аллею… Она бежала, торопливо дожевывая чебурек и обгоняя людской поток, что шел — угадайте куда? Ну конечно же, к морю!

«И стоило танцевать для него! Тетя Лори говорила: „Умеешь танцевать — любой мужчина будет твоим“. А этот, у-у-у… глупый…»

Вот и пляж, что ранее принадлежал санаторию, а теперь открыт для всех. За гривну, правда. Море, как и всегда, лениво выплескивает волной на берег недожаренных отдыхающих. И он вчера плавал здесь. Вчера, позавчера… Ага, вон лежит его старое зеленое покрывало с кистями, самого не видно.

Нина присела на корточки невдалеке за зонтиком. Под ним лежала какая-то красная тетка, из тех, чей девиз «Сгорю, но не сдамся». И которые спят потом подвешенные за руки и за ноги, потому что иначе не могут — очень все болит. Сидеть на палящей жаре неподвижно — удовольствие сомнительное, да еще в двух шагах от моря, этой прохладной зеленоватой массы — пытка просто. Но очень уж хочется увидеть его! Вон он, кстати, на рифах метрах в двадцати от берега, синие с разводами плавки, ныряет по три-четыре раза подряд. Вот — три… четыре…

Его нет.

Нет.

Быстро сбросив очки, шорты, топик, она бежит сквозь полосу прибоя, окунается и плывет. Плавает, правда, не ахти как, но что тут — 20 метров, хоть и волнение, на рифах уже мелко, можно встать. Где-то здесь. Она ныряет. Никого, только ярко-зеленые водоросли на камнях. Наверх — воздуху, воздуху больше. Ныряет. Конечно, вот он лежит между камнями, вытянув руки вперед, воздух не выдыхает, нет пузырей от головы. Хорошо еще здесь неглубоко. Она делает еще два гребка и хватает его за волосы…

И тут все резко меняется.

Он поворачивает к ней голову с выпученными глазами, весь подбирается, отталкивается ногами от дна и пробкой вылетает на поверхность. Она следом.

— Ты… сбрендила совсем!

— Я думала, ты тонешь!

— Думала она! Да ты… Я легкие тренирую, выпускаю воздух и на дне лежу! Она думала!

— Ты… ты… злой и глупый!

— Был бы добрый, точно утонул бы с тобой тут!

Отфыркиваясь, они медленно дрейфовали «под ветер», покачиваясь на легких волнах. А чего, собственно, злиться-то? Радоваться надо, что в этом городе кто-то попытался его спасти, пусть и некстати. Но бес раздражения был сильнее.

— Поплыли к берегу, — он мрачно глянул на нее и, не оборачиваясь, сильно погреб вперед.

Она же, оставшись сзади одна, обессилила вдруг и резко. Попробовала встать — на рифах было мелко, а тут яма — дна нет. И тут же накатила волна — как по заказу, она здорово хлебнула воды. И вот ведь он, совсем близко впереди плывет, только позови, но в ней вдруг вспыхнула вся вековая гордость ее народа, очень некстати вспыхнула, надо сказать. В общем, неизвестно чем бы все кончилось, если бы ей в глаз волной не бросило мелкую круглую медузу. Медузы все хоть и слабо, но ядовитые, и если рука не чувствует этого, то слизистую глаза разъедает «будь здоров». Она невольно вскрикнула, наполовину с бульканьем, и он обернулся, наконец, дубина бесчувственная!

— О, горе ты, горе мне с тобой! — быстро вернулся к ней. — Переворачивайся на спину!

Он перевернулся на спину, попытался обнять ее одной рукой, но она от страха крепко вцепилась в него, и он крикнул ей прямо в ухо:

— Нина! Отцепись и переворачивайся на спину, а то за волосы щас потащу…

В итоге он сам перевернул ее, плотно обхватил подмышки одной рукой, а второй греб вместе с ногами, резко выдыхая и прибавляя прыти, когда их догоняла волна.

Наконец, изрядно устав и ткнув пару раз ногой вхолостую — не достав дна, уже совсем у берега он нащупал податливую гальку. Вышел, покачиваясь и обходя каких-то резвящихся детей, на берег. Она села прямо на мелкоте, сбивчиво дыша. Попыталась встать и села опять. Заплакала. Все вдруг подействовало — и обида, и больной глаз, и просто, что так глупо все вышло.

— Нина! Перестань сейчас же! Терпеть не могу рыдающих девиц. Пойдем давай, обсохнешь — повеселеешь…

— Не могу… — она помотала мокрой головой, продолжая размазывать слезы, прерывисто дыша.

— Ох, горе ты луковое! — Виктор подошел, секунду раздумывал, и видимо, решив, что спасать утопающих надо до победного конца, крякнув, поднял ее на руки. — Надеюсь, твои братья-абреки не видят нас, а то еще подумают невесть что…

Она была совсем легкой. Что же чувствует наш герой, неся свою драгоценную ношу? Ну конечно же, нежность! Но не ту, что испытывает мужчина к женщине, скорее тепло человека к котенку за пазухой. В мороз. И тот доверчиво жмется к теплому свитеру, высунув наружу только розовый нос. Да мяукает по временам, по привычке наверное.

Нина еще пару раз шмыгнула, прерывисто вздохнула и вот уже она сидит на зеленом покрывале с кистями.

— Уф-ф, ну ты даешь… Подожди-ка, а что с глазом? — глаз был красный, слезился и никак не хотел открываться.

— Ничего.

— Да брось, что случилось?

— Что-что, ничего. Глаз тренирую — медуз прикладываю…

— Подожди, я сейчас, — Виктор быстро поднялся на набережную, купил в ближайшей палатке-кафе чай в одноразовом стаканчике и спустился обратно. Гримасы при этом он корчил ужасные — чай довольно горячий. Нина сидела надувшись.

— Чаю хочешь? Не хочешь — как хочешь, — он понял, что не получит ответа, пару раз хлебнул, обжигаясь и аккуратно вылил чай на песок. Оставив в стакане мокрый пакетик, одинокий и жалкий. Потом подошел к душевой кабинке, точнее к каркасу из труб с душем внутри и без перегородок. Еще внутри был претолстый господин. Он блаженствовал. Подставив стаканчик, Виктор набрал немного прохладной воды. Толстяк недовольно обернулся.

— Буэнос диос, — Виктор широко осклабился. Толстяк отвернулся, сопя.

— Сейчас окажем первую помощь, — наш герой уже вернулся к несчастной девчонке, достал из кармана шорт чистую тряпицу, из нее — бинт, оторвал кусочек и, скомкав, макнул в стаканчик.

— На вот, приложи к глазу. Чтобы знаменитые мужчины были одноглазы — сколько угодно. Нельсон, Кутузов, Моше Даян… Но женщины… не знаю. Так что прикладывай, давай.

Так же дуясь и отводя взгляд, она приложила чайный тампон к глазу.

— Э-э, так толку не будет. Ложись, покрывало будто специально в твой рост.

Действительно, она как раз уместилась на «пляжном полотенце». Конечно, ее обида на бесчувственного чурбана никуда не делась, а то, что она покорно выполняет его указания, так это от извечного нашего уважения к докторам или изображающим таковых. Поэтому она лежала, тонкая и смуглая в своем розовом купальнике, всем своим видом выражая презрение. Так бывает — человек неподвижен, но презрением от него так и пышет.

— Ты извини, что я так с тобой… Нелепо, конечно, все вышло, — он отвернулся от нее к морю, этому ленивому тигру, что пару минут назад мог проглотить их, не поперхнувшись, а теперь в мире не было добрее существа. Ласково трется о берег.

— Сама представь, я лежу на дне, никого не трогаю. Воздух, значит, выпустил, решил три минуты продержаться. Вокруг — красота. И тут кто-то — цап за загривок и ну тянуть! Оборачиваюсь — мама! — какое-то чудо лохматое и лица не разглядеть. Видок, конечно, у тебя был…

Надо сказать, Виктор не просто рассказывал, он представлял все в лицах: и как оглядывается, безмерно удивленный, и какое чудо лохматое увидел. И добился-таки своего. Нина, в конце концов, не выдержала и улыбнулась сквозь слезы.

— Ну вот, похоже, тебе уже лучше.

Она утвердительно кивнула.

— Но что-то подсказывает мне, что купаться ты сегодня больше не будешь?

Она помотала головой.

— Тогда бросай бинт и пошли съедим что-нибудь.

Только поймите правильно, господа ревнители нравственности, наша героиня не стала Виктору намного интереснее. Просто некоторая склонность к медицине, если хотите, подсказывала ему, что бросать человека после такого стресса одного нельзя.

В ногу с ревнителями нравственности, если так можно выразиться, идут и другие герои повествования. Легко представить в их устах такие, например, фразы:

— Ну Виктор, старый ведь уже. Нашел ведь… такую… — так или почти так выразились бы соседи музыканта по коммуналке.

— Но ведь он русский, дочка. Русский, — так сказала бы мама Нины, не вдаваясь особо в чувства своей маленькой глупой дочери.

— Шакал, — самый лаконичный отзыв дали бы, конечно, братья Нины.

Но наши герои не слышат этого и беспечно бредут по ул. Ленина, обгладывая по третьей палочке мидий. В небе сияет начищенным медным тазом солнце. Машины — и потрепанные «Жигули», и дорогие иномарки — дружески обдают их вонючим дымом. Протарахтела толпа лохматых байкеров, один показал Виктору поднятый вверх большой палец.

— Значит, ты здесь живешь? (Эх, Федор, Федор…)

— Да, уже восемь лет.

— То есть, вы не всегда здесь жили?

— Нет. Раньше мы жили в Зугдиди. Такой небольшой город в Грузии. Потом уехали. Там была война.

— Извини. Наверное, неприятно вспоминать.

— О войне — да. Но там моя Родина. Когда-нибудь я поеду туда, — в ее голосе прозвучали твердые нотки.

— А я из Воронежа. Есть такой русский город. Смотри, какая машинешка!

В тени кипарисов стоял ярко-желтый «Фольксваген-жук», усталый и запыленный.

— Какая смешная! — она коротко рассмеялась низким, немного гортанным смехом.

— Это «Антилопа-Гну». Значит Остап-Сулейман-Берта-Мария-Бендер-Бей со своей командой где-то здесь, — Виктор загадочно усмехнулся.

— Кто это, твой знакомый?

— Отчасти да. Остап Бендер — сын турецкоподданного и неиссякаемый оптимист.

— Он турок? — в ее голосе проглянуло любопытство.

— Тоже отчасти. Он литературный герой.

— Герой?

Этот показательный диалог продолжался бы еще долго, если бы в это время к «Фольксвагену» не подошел долговязый юноша в шортах. В руках он нес пиво и пакет с какой-то едой.

— Нравится шарабанчик? — юноша во весь рот улыбнулся.

Виктор ничего не успел ответить.

— Здравствуйте. Вы — Остап Бендер? — спросила Нина с трагической серьезностью.

— Ха-ха, это вы из-за «Жука»? Чем-то похож, конечно, на «Антилопу», экипаж только растерялся по дороге. А я скорее Козлевич, чем Остап, — хозяин машины оказался с чувством юмора.

— Она шутит. Такое неординарное чувство юмора, — Виктор едва сдерживал смех. — Пойдем.

— Я думала — это твой знакомый. Почему ты не поздоровался? Мы всегда здороваемся, даже с малознакомыми людьми. Даже со знакомыми знакомых.

— Долго объяснять. Цивилизация сыграла с нами злую шутку — нам не нужно много знакомых. Мы вообще одиноки в своих городах.

Дорога уходила вверх и вправо, довольно круто. Ветер наносил самые разные запахи, начиная от вездесущего аромата чебуреков, заканчивая чьим-то удушливым парфюмом. Поднимаясь по ней вверх, наши герои поочередно прошли богатый Hotel, центральный банк и магазин эксклюзивного шампанского. Собственно, эти три здания и образовывали лондонский Сити или, если угодно, московский Новый Арбат в миниатюре. Ах, южные города! Как же, как же, вам тоже хочется не отстать от жизни, так хочется иметь и роскошный отель, и банк, и… Много чего еще хочется, но вовремя вспоминается, что цели у вас другие, нежели у мегаполисов. И Новый Арбат у вас маленький, и люди здесь ходят в плавках. И это забавно, но зато, м-м-м, как пикантно. Куда там Лондону с Москвой.

— Зайдем в магазин, там прохладно, — как всякий человек из средней полосы, к обеду Виктор начинал страдать от жары.

— Да.

Магазин как магазин. Кто-то с видом знатока покупает бутылку двухсотрублевого вина. Лучше бы купил новосветской браги на розлив, полезнее, ей-Богу.

— Бутылку «Сармат» за две девяносто, пожалуйста, — Виктор не очень любил пиво, но все мы люди слабые. В жару любим холодное и мокрое. — Нина, ты будешь что-нибудь? Орешки, к примеру?

— Нет-нет…

— А, впрочем, что я спрашиваю, бутылку газировки и два пакета орешков. Это тебе, не отказывайся, мне не в напряг, — он протянул газировку и орешки Нине.

Как не хочется выходить из прохладного магазина, даже деньги в сумку-ремень прячешь нарочито медленно… Запотевшая бутылка вдруг вырывается из рук Нины и… Виктор поймал ее возле самого кафельного пола. «Я уж не знаю, чем грузинский вратарь остановил мяч, летевший ему между ног…». Нина, ойкнув, запоздало присела и едва не стукнулась лбом о голову Виктора. Ее огромные черные глаза в пол-лица оказались совсем близко от его глаз. Один чуть покрасневший. А вокруг его глаз, оказывается, есть маленькие незагоревшие морщинки — он улыбчив. Легкая улыбка. Точнее — две.

Дверь магазина по совместительству служит и дверью «духовки» — открываешь и отшатываешься. Горячий воздух сразу плотно облегает тело. Виктор, взяв газировку у Нины, открыл друг об друга обе бутылки — старый студенческий трюк.

— Ух, ты!

— Ни разу не видела? Это еще что, у меня один знакомый глазом открывал.

Глупый, глупый Виктор! Не обманывай себя, не пытайся убедить, что это ничего не значащий разговор! Каких-то 20 минут прошло, как вы ушли с пляжа, а тебе уже не хочется отпускать эту южную Лолиту. Что ты там говорил про набоковского Гумберта?

— Знаешь, ты только не обижайся, но может быть тебе лучше пойти домой? Родители не будут волноваться?

— У меня только мама, она работает допоздна.

— А братья?

— Это двоюродные братья. Они сейчас на пляже девок клеят, — странно, это взрослое, можно сказать, неприличное выражение, прозвучало из ее уст почти органично.

— Эй, это очень некрасивый оборот. Юным девицам не подобает… А в этом городе, не будь здесь моря, и сходить-то больше некуда.

— А ты был в Генуэзской крепости?

— Нет. Я думал, это что-то вроде декорации, завлекалка для туристов.

— Да. Но раньше это была настоящая крепость.

— Ну что ж, пойдем в крепость.

«В конце концов, поход по местным достопримечательностям ничего не значит…» Так Виктор, подобно молодым и не очень людям, вел диалог с собственной совестью. Совесть брыкалась и не поддавалась на уговоры. Сообщила ему, кстати, что он великовозрастный извращенец, что лезть в чужую жизнь с другим менталитетом — преступная глупость и под конец, конечно же, напомнила про братьев, пусть и двоюродных. Он убито плелся за воодушевленной Ниной.

— Мы разве не через пляж пойдем?

— Нет. Здесь ближе. Крепость большая — башни близко от пляжа, а вход со стороны Удачного. Раньше был поселок — Удачный, а теперь тоже город.

— Понятно.

— Давай срежем. Здесь через бывший санаторий совсем близко, только надо через забор перелезть. Не бойся, охране отсюда не видно, — удивительным образом успевая и говорить, и ободряюще поглядывать на нашего героя, мол, не гальмуй — сникерсуй, Нина взобралась на железную ограду с шипами наверху и оттуда несколько, э-э, нетерпеливо поглядывала на Виктора. Невинное дитя!

— Думаешь, стоит срезать? — он скептически оглядел ограду, какое-то дерево с колючими плодами.

— Ну да! Быстрее!

— Эх…

И Виктор, кряхтя, полез наверх навстречу гостеприимному дереву, которое ну никак нельзя было обогнуть. Тут, как на грех, из-за угла выкатилась кучка веселых отдыхающих. Они что-то орали на украинском, и национальная гордость не позволила юноше мерзко сквернословить, пока дерево одаривало его колючими тычками в шею и бока.

— Это Адамово яблоко, помогает от ревматизма суставов, — деловито сообщила Нина, когда они спрыгнули вниз.

— Я бы назвал его Евина груша.

— Почему?

«Sancta simplicitas, — подумал наш герой. — Понятно, почему охрана не следит за этой оградой. Только редким притыркам придет в голову лезть через нее…» — он приготовился долго брюзжать. Но тут рассмеялась Нина своим немного гортанным смехом. И это был реванш, да еще какой! Виктор был не просто уязвлен, он был убит на месте. Однако, странное дело, женский смех в некоторых случаях бывает очень заразителен. И, глядя вначале на нее как бык на красную бандерилью, наш герой, в конце концов, отвернулся, чтобы не было видно, как предательски растягиваются в улыбку губы.

А тем временем они прошли тенистыми аллеями санатория, пролезли в дырку в заборе, поднялись на небольшой холмик и… остановились перед пропастью. Пропастью во времени, куда медленно ссыпалась пыль веков. На вершине холмика сидел на чурке генуэзский пехотинец, вперив свой взгляд в ворота крепости, кои просматривались уже невдалеке. Темные, почти черные глаза на смуглом лице, длинные, темные же волосы, ослепительно горящие на солнце доспехи. В одной руке он держал длинный меч, в другой — дымящуюся сигарету с фильтром. Увидев наших героев, генуэзец приветливо встал с чурки:

— Сфотографироваться в виду крепости не желаем?

— Не желаем, — буркнул Виктор.

— У нас фотоаппарата нет, — вздохнула Нина.

Пехотинец вежливо улыбнулся и вернулся к своей сигарете.

— Жалко, — Нина выглядела задумчивой. — Жалко, что нет фотоаппарата. Потом можно было бы смотреть на фотографию… Она бы пахла летом…

— Да, — неопределенно протянул Виктор и подумал: «Всегда считаешь: „Это я еще успею. Еще много будет в моей жизни молока и сена“. А на самом деле никогда этого больше не будет. Остап Бендер. Сын турецкоподданого».

Незаметно приблизились ворота Генуэзской крепости.

* * *

«Крепость построена в 14… году, отреставрирована в 19… году. Памятник архитектуры. Стоимость экскурсии: взрослый билет — 10 гривен, детский — 5 гривен. Стоимость фото- и  видеосъемки — 20 гривен».

«Фу, как пошло, опять эти деньги», — наш герой рылся в карманах, собирая наличность. Все бойницы в стенах, доступные для подъема снизу давно заварены — это он проверил еще в первую неделю пребывания. Просто из любопытства.

— С одной стороны и хорошо, что фотоаппарата нет, — он достал 20 гривен мятыми купюрами.

— Почему?

— Пришлось бы платить 120 рублей в фонд итало-украинской оккупации.

— Что?

— Шутка. Все, кроме денег.

Они прошли сквозь ворота.

— А где же ров, наполненный водой, подъемный мост, утыканный кольями? Перевелись романтики… — Виктор задумчиво почесал переносицу. Будто поправил очки.

Крепость была выстроена так, чтобы отбивать атаки с суши, с моря ее делал неприступной высокий каменистый берег. Наверное, она могла выдерживать долгую осаду. Хотя при такой длине стен, какой же тут нужен был гарнизон?

— Это ловушка, — Нина прервала его раздумья. — Первые ворота открывались, и когда эти… ну, впереди которые, въезжали на конях, перед вторыми воротами они останавливались. А сверху стреляли из луков.

Маленькая круглая площадь. Даже сейчас, в солнечный день она почти вся в тени от стен вокруг. Передовой отряд крымских татар влетает во весь опор в первые ворота. Но вторые заперты, перед ними образуется затор. «А сверху стреляли из луков». Тактическая хитрость. И акция устрашения. Всегда неприятно, когда авангард выбивают в первые минуты боя.

— М-да, кровавое было местечко, — Виктор потер сланцем истертый булыжник мостовой. Наверное, его переложили уже в 20-м веке. Вряд ли он сохранился бы за 500 лет. Хотя… Камень как бы говорил: «Это я. Я настоящий. Я был здесь». У вещей ведь тоже есть память, они тоже могут запоминать. И этот камень помнил. Как на него валились всадники, утыканные стрелами наподобие ежей. Как били копытами одуревшие от жары и запаха крови кони. А потом по месиву проходила в атаку тяжелая пехота генуэзцев, выбивая остатки татар за первые ворота. Война — тяжелая работа. Требует много крови, пота и безумия.

— Здесь пахнет потом, кровью и… Будто кто-то сходит с ума, — Нина подняла руку, словно ощупывая запах.

Виктор, вытаращив глаза, смотрел на нее. В первый раз — там, в баре, где она танцевала — он не обратил внимания на ее слова. Сейчас же было очевидным — она тоже чувствует запах событий. Вернее, воспринимает события через запахи. События, давно прошедшие или которых вообще не было.

— Как это у тебя получается?

— Что? — она удивленно оглянулась.

— Ну вот, ты сказала, пахнет потом, кровью и безумием.

— А-а, это, — нотка безразличия. — Здесь пахло так. Давно, очень давно.

— Но ты сказала «безумием», — ему вдруг стало очень важно, что она ответит. До сих пор ни один человек не мог почувствовать то же, что Виктор, уловить те же запахи и в тот же момент, когда он их чувствовал. — Разве безумие пахнет?

— А разве можно назвать ветер ласковым? Или злым? Он может быть теплым или холодным. А может… ласковым. Если очень жарко — ласковым прохладным, если очень холодно — ласковым теплым…

— То есть ты хочешь сказать, что один и тот же запах может заставить думать об одних вещах в эту секунду и о других — через пару? Пару секунд?

— У-ум-м, какие сложные слова, — она даже прикусила губу, пытаясь сосредоточиться. — А ведь это просто, очень просто. Я чувствую — и все. Смотри, как красиво.

Действительно, башни и стены с квадратными зубцами смотрелись эффектно. Песочно-рыжие на фоне голубого неба. Наверное, только небо осталось здесь таким же, как пять веков назад. Башни выгорели на солнце и обрушились внутри. Казармы обвалились вообще. Стерлись на земле могилы павших в тех битвах. Даже золото стало мутно-серым. И только небо было тем же, каким оно отражалось в глазах первого консула Генуи в этих варварских землях. Черных, скорее всего, глазах. Хотя вот римлян, например, принято считать голубоглазыми блондинами или шатенами на худой конец. Много вы знаете голубоглазых итальянцев?

Они, оказывается, уже какое-то время находились в бывшей церкви. Правда, куполом она была больше похожа на мечеть. Но не могли же генуэзцы быть мусульманами!

— Ты веришь в Бога? — Нина была очень серьезна.

— А кто ж в Него не верит?

— Нет, ну правда?

— Правда. Любой самый упертый атеист хоть раз в жизни, да вспомнит о Нем.

— Ты такой?

— Нет, я не такой, — Виктор достал из-под футболки маленький крестик и показал Нине. — Вот.

— Нет распятия. Ты католик?

— Православные мы. А что распятия нет… Не люблю, когда человек мучается.

Глаза их, меж тем, привыкли к сумраку церкви, предметы вокруг стали различимы. Стеллажи вдоль стен с какими-то монетами и наконечниками стрел. Черепки, обломки утвари, лежащие прямо на полу. Да-а, кому-то, наверное, ужасно интересно все это. Музе-ей!

Солнце сделало маленький шажок на своем огромном пути, пока они брели вдоль экспозиции. И его луч, пробившись сквозь узкое стрельчатое окно, коснулся каменной иконы на небольшом возвышении. Это была Богоматерь с младенцем. Лик ее стерло время, младенца еще можно было рассмотреть. Наши герои стояли перед алтарем. Интересно, местному священнику приходилось венчать кого-нибудь? Или он только взывал разбить орды язычников во имя Христа? Конечно, воевать лучше во имя чего-нибудь или кого-нибудь. Иначе разве будешь ты рубиться, проткнутый копьем насквозь? Просто эгоистично умрешь. А вера дает силы. Прости мне, Господи.

Они стояли у алтаря одни в этой старой маленькой церкви, несмотря на то, что сзади кто-то бродил, переговариваясь. То ли туристы, то ли служащие музея. Они все равно были одни.

— А ведь генуэзцы — это итальянцы, собственно говоря.

— Ну да. Из Генуи.

— Генуя, Верона, какая разница. Представляешь, кто-то из предков Монтекки мог привезти сюда эту икону.

— Монтекки? Кто это?

— Или Капулетти. Это фамилии Ромео и Джульетты.

— А-а…

— Джульетте, кстати, было пятнадцать. Правда, и жили они тогда лет по 30–35. До первой эпидемии чумы. Так что для Джульетты… Ты замерзла?

Нина, действительно, вся съежилась, кожа ее покрылась мурашками. Вот-вот, казалось, она задрожит.

— Ну, пойдем тогда дальше. Прохладно здесь.

И они прошли все, что положено пройти образцовым экскурсантам. И Башню консула, что одна сохранилась внутри. Все просто — она и внутри была из камня. И скромно притаившийся рядом уголок пыток. Кого, интересно, в этом гарнизоне могли пытать? Осталась только одна башня, на самом верху крепости. То, что наверху маячили какие-то фигуры, в основном раздетые, говорило о возможности подняться, в принципе. Очень крутой каменистый склон такую возможность напрочь отметал.

— Туда трудно залезть, — несмотря на полуторачасовую прогулку по жаре, Нина не выглядела усталой. Скорее огорченной, вот ведь как, на самую верхнюю точку, самую зрелищную вершину и не подняться.

— Думаю, у нас получится, — почти уверенно отозвался Виктор, глядя на упитанного мужчину, что, пыхтя, спускался на «пятой точке» им навстречу. Одет он был в шорты, очки и «зэчку». — Если даже такие могут, — это уже вполголоса.

И они пошли. Альпинисты не лезут, так же, как корабли не плавают. Они идут. Обдуваемые легким пряным ветерком. По камням, что местами до блеска отполированы сотнями ног. Плюнув на приличия, иногда они опускались на четвереньки. Плюнув на горские традиции, Виктор тащил Нину за руку добрую половину пути. И они взошли.

— Вот… это и есть… самая высокая башня… Девичья…

— Что…

— Так называется… Девичья…

— Уф-ф. Попробую угадать. Девичьей эта башня, — наш герой взглянул на низенькую каменную арку, остатки фундамента, — ну, когда-то «башня», зовется по печальной легенде. Давным-давно один злобный консул, чудище кровожадное, приволок сюда моло-оденькую невесту. Из Италии, естественно. Ему отдали ее сребролюбивые родители за неслабый магарыч. Но сама бедная девушка любила молодого кудрявого конюха Джованни, оставшегося в солнечной Генуе. Джованни, не будь дурак, запил с тоски. А бедная девушка рыдала сутки напролет, никого не узнавая. Так что пришлось запереть ее в самой высокой башне, откуда она благополучно и спрыгнула. В пропасть. Финита, как говорится, ля трагедиа. Эй, тебе нехорошо?

Нина стояла вся пунцовая и тяжело дышала, еще не отойдя от подъема. Ветерок играет с волосами, собранными в хвост. Широко открытые, несмотря на яркое солнце, глаза мечут черные молнии — она напоминала глухо рокочущую Этну. За секунды до извержения.

— Значит, ты… значит, тебе смешно… но она ведь погибла от любви! Как ты не поймешь, она так любила, что не смогла жить! Чем жить с нелюбимым, лучше сразу в пропасть!

Он уже хотел рассмеяться и продолжать ерничать, но вгляделся в ее глаза повнимательней и… не стал. Что-то подсказывало ему, что не стоит смеяться над этим. Пусть это так по-детски, так наивно и прямо — эта вера в любовь, от которой можно умереть, но… Пусть это будет. Let it be, как спели в свое время the Beatles.

— Эй-эй, не обижайся, я пошутил. Неудачно, похоже.

— Как ты мог! Можно смеяться над всем, над всем, но смеяться над любовью… Я поняла, ты жестокий.

И она бросилась вниз. Не как невеста консула, правда, а просто быстро-быстро побежала.

— Нина, стой! Ты с ума сошла, убьешься!

И он бросился за ней, наш рыцарь без страха и упрека, а также без коня и лат. Догнал у самого края, схватил за руку.

— Стой, ненормальная!

— Пусти меня!

Она сильно дернула руку. От неожиданности — ведь он был уверен в силе мужского обаяния — он на секунду потерял равновесие… и понеслось! Они летели, как тот толстяк, на «пятой точке», только гораздо быстрее. Хорошо еще, что попали в отполированный каменный желоб, длиной всего метров пятнадцать. Но и на этой короткой дистанции летний бобслей — штука весьма неприятная. Особенно когда нет, собственно, боба…

Остановились они на твердом грунте, как и ехали — тандемом.

— А-а-а, моя задница…

— С-с-с…

Наш герой неуклюже встал и сделал попытку заглянуть себе за спину и ниже. Да чего заглядывать-то, и так понятно, что шортам — кердык.

— О-о-о, уже не зашьешь. А какие были шорты! Жалко…

Нина, сидя на земле, видимо в легком столбняке, отсутствующе смотрела куда-то на северо-запад. Потом коротко выдохнула раз, другой и вдруг неудержимо рассмеялась. Рассмеялась так, что закашлялась, но продолжала смеяться, и смеяться, и… Видимо, это было нервное. Ну что оставалось Виктору? Он тоже засмеялся, второй раз за день, увлеченный ее заразительным примером. Забавное это было зрелище: она хохочет сидя на земле, он — стоя рядом и никак не могут остановиться. А наверху недоуменно качали головами туристы, бывшие свидетелями удивительного спасения наших героев.

Уже просмеявшиеся и присмиревшие, они шагали от ворот крепости в сторону моря, что невидимо дышало где-то рядом. Солнце горящим «Боингом» пикировало за зубчатую стену Генуэза.

— А что там за гора была? Дальше, в сторону Нового света?

— Это Сокол. Самая высокая здесь вершина.

— А-а…

— А что?

— Просто красивый хребет. Как твой глаз?

— Нормально.

Незаметно они вышли на улицу, где жил Виктор. Она как раз лежала между морем и Генуэзом.

— Ну, здесь я живу. Ты извини, я не смогу довести тебя до дома. Скоро работать, а мне еще поесть что-то надо.

— Да я дойду. Тут недалеко же все. Да и все друг друга знают, что со мной случится.

— Ну, пока.

— Пока.

Виктор лукавил, он просто не хотел, чтобы в этом городе с населением, как в большой российской деревне — отдыхающие не в счет — кто-то увидел дочь соседки, прогуливающейся вечером в сопровождении какого-то москаля. Рассказывай потом…

Она уходит.

Уходит.

Тоненькая фигурка, продранные шорты, нескладная, как и у всех подростков, походка. В которой уже сквозит столько грации.

— Нина!

Она остановилась и повернулась, щурясь от солнца.

— Если хочешь, приходи сегодня в бар. Я буду играть… для тебя, — последние слова он сказал еле слышно.

— Приду.

* * *

Виктор брел по набережной. Не спеша, вразвалочку. Гитара за плечом в чехле, в кармане уже других шорт пара гривен. Что еще надо для счастья? Вечер, а в этот раз он был пушистым дымчато-серым котом, мягко мурлыча, «подбирал» под себя город. Над газонами парили в своем безумном танце бабочки-колибри, художники-шаржисты вновь потрясали зевак рождением характера на бумаге всего за пару секунд. И не важно, что все шаржи были в чем-то похожи, да чего там, сильно похожи. Ведь и характеры у нас похожи. Всего четыре типа.

Виктор решил поесть где-нибудь в кафе. Пока он весь день бродил среди памятников культуры, его коммуналку заразил вирус ссоры. Теперь у болезни то тут, то там вспыхивали рецидивы и осложнения. Так что не поесть, не помыться… А впрочем, ерунда это все.

Вот Нина… Это не ерунда…

Какой-то индус пытается поймать своей дудкой, точнее многими дудками, спаянными в одну, песню ветра. Разве можно поймать ветер? За деньги — можно, думает индус. У него на ковре стоит MD-дека, усилитель на несколько каналов, колонки. Сколько затратишь, как говорится, столько и получишь.

Нина — ветер. Кто-то поймает ее за деньги. Вернее, будет думать, что поймал. Попса твоя музыка, индус.

А вот и Федор. Свободный художник от джаза. Сегодня он гоняет Колтрейна. Лучезарная мелодия, точнее бесконечные превращения одной фразы. За это Виктор и недолюбливал джаз — ведь большинство тем в нем мажорны, как утренняя заря в Нью-Йорке, вы не находите? Есть в этом веселье что-то параноидально-жестокое, как в солнечном свете, льющемся на кровавую бойню.

«И я жестокий, так она сказала. Почему?»

Колтрейн задохнулся, наконец, в собственном счастье.

— Привет, трудяга.

— Привет, богема.

— Почему «богема»?

— Ты же не стоишь на улице, значит, в чем-то привилегирован.

— А-а, понятно. А где твой гауляйтер?

— Дядя Марк отошел по делам.

— Знаем мы эти дела…

Напрасно Виктор взял этот тон, ерничать ему совершенно не хотелось. Тем более над Федором. Зарабатывает как может парнишка. Процентов 70 на дядину глотку.

— Слушай, Федор, а ты не думал — что дальше? Вот ты для своего возраста неплохо владеешь саксом. Я плохой знаток джаза, но, кажется, ты и свои импровизации втыкаешь в классику. Что ты дальше будешь делать?

— Вы мне льстите, коллега.

— А если серьезно, тебе нужно дальше учиться…

— Слушай, когда придет дальше, тогда и подумаю. Я тут твою, кстати, видел. Проходила с подругой своей. Жалко ее.

— Во-первых, она не моя. Во-вторых, почему жалко?

— Да не ее, не Нину то есть. Подругу ее, Дианку. Она глухая почти совсем. Представляешь, такая красивая — и почти глухая. И разговаривает плохо. Не слышит себя.

— В наше время все лечится, Федор.

— Ага, лечится. Это точно, были бы «бабки». Огромные «бабки» на операцию. Где их взять? А ты говоришь — «дальше».

Федор задумчиво приложил мундштук к губам. Сакс так же задумчиво прогудел несколько низких звуков. Перешел в другую тональность, еще пару звуков.

— Федор, ты конечно молод еще, но, может быть, ты застал такого певца — Билли Джоэла?

— Не-а.

— Один из первых был легальных рок-певцов, которых пустили в СССР.

— У-м.

— У него есть клип такой, самый известный, наверное. Он сидит на средней американской кухне. А вокруг кипит жизнь обычной американской семьи. Люди женятся, покупают авто… дети, потом — выросли… Кто-то идет во Вьетнам, и так далее. А сам Билли — как непременный атрибут кухни. Все его видят, но жизнь семьи не пересекается с ним. А Билли все сидит в черных очках…

— Летописец, короче.

— Примерно. Но понимаешь, он в стороне от этой жизни. Что бы ни случилось, он будет сидеть на кухне и петь свою сагу…

— Может, в этом его назначение. Типа, карма.

— …и это ужасно — быть рядом, но не участвовать. Однако представь на секунду, что Билли вдруг прихватило жизнью. Его тоже призвали во Вьетнам, например.

— Гы-гы, это круто было бы.

— Думаю, он был бы к этому… э-э… как бы помягче сказать… не готов. Хотел этого всегда, но не был готов. Парадокс. М-да, — Виктор задумался, а может, как выражается нынче молодежь, просто «затормозил».

— Не тужи, Иван-царевич, а ложись-ка ты лучше спать. Утро-то вечера мудренее. Всяко.

— Да. Жизнь полна парадоксов. На Сокол пойду, — неожиданно закончил Виктор, закинув чехол с гитарой на плечо. — Я должен его покорить.

— Не боишься? Были случаи — оттуда падали.

— Слушай, маэстро, а бывает на свете грустный джаз? Просто интересно.

— Бывает. Ты осторожнее там.

— Ага. Адиос.

В тот вечер Виктор играл с небывалой остротой чувства. Это было странно, ведь чем больше человеку лет, тем меньше он способен на сильные, безумные проявления их — чувств. Так говорят. Так есть — мы бережно копим свою усталость от жизни и набитые шишки, чтобы потом водрузить сверху памятник с надписью: «Мудрость». И редко кто способен плюнуть на этот курган житейского опыта, перешагнув через условности социума, а по существу — через свою устоявшуюся жизнь.

Она не пришла в тот вечер. Он не верил, что с ней что-то случилось, все-таки у нее есть братья. Опять эти братья. Она не пришла, и вся неукротимая страсть и ярость фламенко досталась тем зрителям, что стояли за забором. И они кричали ему: «Оле!». В этот вечер он был их тореро.

* * *

Нина не пришла, потому что поссорилась с матерью. Это была редкость, обычно мать так выматывалась в своей чебуречной, что ей было не до ссор. Да что греха таить, иногда, в особо тяжелые дни, и не до дочери. Хотя это было редко, только когда у матери надсадно ныли ноги.

А в этот вечер Нина тихо прокралась в дом, быстро переоделась и тут в ее комнату вошла мать. Нина только успела спрятать драные шорты за спину. Но мать даже не заметила этого.

— Нина, нам нужно поговорить.

— Да, мам.

— Резвон сказал мне, что ты танцевала в баре для какого-то гитариста. Красиво танцевала.

Резвон — это один из двоюродных братьев, они на самом деле были тогда в баре, одна бы Нина ни за что не пошла.

— Я просто танцевала, он хорошо играл.

— Резвон сказал мне, что этот гитарист, хоть все и считают его испанцем, — русский.

— Может быть.

— Это не может быть, это есть. Он русский, — в устах матери это звучало как приговор.

— Ну и что. Не все русские плохие, — Нина опустила голову и говорила совсем тихо.

— Моя дочь! Это говорит моя дочь! Разве ты забыла войну, и как русские ничего не делали, чтобы защитить нас? А дядя Джума говорит, что они продавали оружие той и другой стороне! Они делали деньги на горе! На нашем горе!

— Но он там не был!

— Он там не был, там был его друг или брат! Все русские одинаковы! — мать заплакала. — Ты, моя дочь, не должна иметь ничего общего с ними.

— Но почему, мама, почему, если он не такой!

— Сегодня не такой, а завтра такой! Ты думаешь — мать злая! Я ведь удержать тебя хочу! Только добра желаю, ты ведь одна у меня! — мать обняла ее за голову, продолжая ронять слезы. Волосы ее пахли сгоревшим растительным маслом. Каждая слеза будто прожигала дырку в сердце Нины.

— Твой отец… в нем тоже много кровей было намешано. И русская, и цыганская, и наша на беду. Где он теперь? Я молодая была, глупая. И подсказать некому было.

Нина проплакала полвечера и никуда не пошла. Ей было ужасно, невыносимо жаль мать с ее такой вот жизнью. Ведь мать в молодости была очень красивая, тетя Лори показывала фотографии, а что у них сейчас? Какая она сейчас с такой работой? С такой жизнью?

* * *

И снова утро. Для Виктора это было «Утро смутной тревоги». Так бывает. Ты просыпаешься, делаешь все утренние дела и вроде все более-менее. Но что-то не так. И зубной щеткой поранил десну, и чаем обжегся… А за спиной у тебя из горячего воздуха материализуются образы. И это называется паранойя.

Нет, ну конечно все было не так трагично. Просто наш герой ходил-бродил без всякой видимой цели. Будто голова болит. Да нет, не болит. Может, недоспал? Да нормально, вроде, 8 часов, даже чуть больше. И даже море не помогло. Кощунственная фраза, но бывает и так. Да-с, даже море не помогает. Поплескался-понырял. Нет, не помогает. Попытался сосредоточиться на какой-нибудь мысли. Вон летит парашютист за лодкой-моторкой. Буржуйские развлечения. Лети-ит.

И еда не приносит былой радости. Может, копченый катран спасет нас? Давно ведь мечтал. Нет, не спасает. Лучше бы мидий взял. Не брал сроду катрана, не стоило и начинать. Дело вкуса, конечно…

Тьфу, как-то глупо все так.

«Долог день до вечера».

Он даже совершил неслыханный жест расточительности. Швырнул на ветер 20 гривен — сходил на теплоходе по трем бухтам: синей, зеленой и голубой. Красивые бухты. Царский пляж. Сквозной грот — хитроумная затея пиратов. Было ощущение, что он что-то безмерно важное не успел сделать. Нет, не так. Ему предстоит сделать что-то безмерно важное, может сейчас, может вечером, а он уже твердо знает, что не успеет. И эта заранее упущенная возможность зубной болью медленно изводила его, выматывала нервы.

Самое противное, что ведь нет ничего, нет и быть не может. Потому что не может этого быть никогда.

М-м, как муторно-то…

Генуэзская крепость, в простонародье именуемая Генуэз, обрывалась в море несколькими крутыми утесами. Один из них, средней крутости, Виктор облюбовал для прыжков в море. Он заранее, как человек предусмотрительный, разведал дно. Оно было довольно чистое, глубина — метра три «с гаком», как здесь говорят. Пойдет. Только кусок скалы, видимо отвалившийся когда-то от утеса, торчал у самого подножья. Но его легко перелетаешь, даже несильно оттолкнувшись. Когда-нибудь, мечтал наш герой, бархатной безлунной ночью, можно будет сигануть оттуда с факелами в руках. Когда-нибудь…

Он сидел наверху утеса. Даже блаженное ощущение двухсекундного полета не манит. Незачем лететь. В таком настроении не то что летать, ползать не хочется. «Летай, иль ползай — конец известен». Он слушал ветер. Интересно, здесь всегда дует ветер с моря. Как же парусники отчаливали от берега? Ветер… У всех у них в головах ветер в этом возрасте. Но все кажется таким значительным! Ничего, вот вырастут, поймут, что к чему. В жизни не одна романтика, есть и изрядная доля цинизма. И неизвестно еще, что бы другой мачо сделал на его месте. Хотя догадаться можно. Эх, спрыгнуть бы отсюда прямо в одежде, да не тщательно отработанной «ласточкой», а «солдатиком»… Стойким оловянным солдатиком. «Оловянный, стеклянный, деревянный». Какое-то правило русского языка, не вспомнить сейчас — о чем. Ладно, надо еще какой-никакой еды впихнуть в себя. Натощак не работаем — принцип.

Вечер как вечер. Все гомонит и веселится. Большая деревня. Находись она в российской глубинке, выглядела бы, конечно иначе. Там ведь нет моря. И население не меняется каждые десять дней. А местные и здесь, в общем-то, живут бедно. Веселятся и ликуют туристы, люди, что умудрились как-то за что-то уцепиться в этой неверной изменчивой субстанции, именуемой жизнью. Современной жизнью. И у них здесь — пир. Неважно, что во время СПИДа и на пороге эко-катастрофы. Когда это кого останавливало.

А вообще ерунда это все. Просто хандра. Непонятно от чего. Может, погода переменится. Люди всегда и все усложняли. А надо проще быть, читай — твердолобее. Уметь послать кого надо куда надо и опохмеляться по утрам. А сейчас… Просто нужна женщина. Наверное. Да точно. Свободная женщина.

Он подошел к воротцам бара-варьете. Час прогулок по барам еще не настал и «снежинка» стояла одна, обводя скучающим взором бульвар. Вот кстати…

— Мадмуазель танцует в свободное время? — максимум приветливости и обольщения.

— Ну. И шо? — глаза «снежинки» были большими и бессмысленными. Как у коровы.

— Кхм. «Больше вопросов не имею», — с некоторым разочарованием в голосе.

Нет, ну надо же! Вроде как все просто — ползешь ты по пустыне, впереди оазис, все там есть: родник, пальмы. Фигура, то есть, лицо. Чего, кажется, еще надо-то? Пения райских птиц, очевидно?

И тут он почувствовал, в лучших традициях романов Ф.М.Достоевского, раскаленный взгляд за спиной. Взгляд, от которого било током. Он обернулся. Никого нет, конечно. Какая-то подвыпившая компания шумно меряет своему предводителю гигантскую ракушку на голову. Ну что ж, пойдем, утопим сомнение в работе!

Его бар. Знакомые лица. Но не играется. Не поется. И люди чувствуют это. У них есть деньги, но они не молоды. Вчера они почувствовали запах молодости, для них на секунду все стало новым, незнакомым и манящим. А улыбка партнера (партнерши) обещала такое, о чем они и мечтать не могли.

Запах молодости. Он был вчера. Вялые люди еле топчутся. Допьют, отяжелевшие, пойдут в свои отели. Займутся любовью, если будет не лень.

— Петя! — вышибала как всегда флегматичен, сидит за столиком в углу воплощением вечной истины. О здоровых теле и духе. — Петя, ты только правильно меня пойми, одну бутылку вина, полторашку, мне бармен не даст. Надо, поверь. Сегодня надо, — он протянул Пете мятые деньги.

Петя хотел что-то сказать, но увидел глаза музыканта и промолчал. Красноречиво промолчал, пошел к стойке. Отдал деньги бармену с кислой миной, взял пластиковую бутылку и бокал. Вернулся.

— Пей, забулдыга. Все равно сегодня не возьмет.

Это мы проверим. Стакан. Наверное, приятно спиваться таким вином. Еще стакан. И точно, хмель пробегал, чуть-чуть согревал и уходил, как и следующий стакан. Бездушные песни, дешевая подделка под испанские страдания. Какой из него испанец! Еще стакан. Не берет. А что, собственно? страдать-то? А надо. Это у нас в натуре, в натуре русского народа, любишь — не любишь, а страдать обязан. Какая любовь, какая любовь? К ребенку? К животным? К Родине? Еще стакан. Не берет. И не забывай про братьев. Традиции предков, кровная месть. Закоснелые предрассудки, меняется лишь «прикид» да оружие. Менталитет остается прежним. Еще стакан. Не берет. «Не пой, красавица, при мне ты песен Грузии печальных. Напоминают мне оне…» Что оне напоминают? Что есть более веселые песни!

— Эх, Петя! Ща спою! — вышибала так же сидел рядом за столиком.

— Угу, не убейся только по дороге.

«Из пункта А в пункт В вышел…» пьяный музыкант. Вино снова сыграло с Виктором злую шутку. Едва он встал, все шесть выпитых стаканов весело шарахнулись ему в ноги. Еще столики эти кто-то так некстати тут понатыкал! Пардон, мадам… мсье…

— Песня о девушке! — лаконично объявил он в микрофон, предварительно пощелкав по нему пальцем.

И — грянул. Не беда, что по-английски. Старик Курт в своей «About a girl» чем-то зацепил этаким, чем-то, что не зависит от национальности. Какой-то разудалой безбашенностью, если так можно выразиться. А безбашенность, как известно, штука заразная. Некто, из оставшихся гринго, пустился в пляс, не потрудившись даже выйти из-за стола на танцпол. Свалился, ясное дело, со стула. Его подруга с легким любопытством наблюдала эти эволюции. Эх, удаль молодецкая!

— Ай кэн си ю эври найт фри-и-и! — ну до чего песня душевная, как бы говорил Виктор. И вдруг замолк, будто на середине ноты ему заткнули рот. Не забыв перерезать струны.

Она шла по проходу между столиками. От входа — прямо к сцене. Чуть бледнее, чем обычно, или это свет так сегодня падает?

Мир исчез.

— Ты же совсем пьяный, — невинное дитя!

— Ну, положим не совсем, — смешно, когда пьяные в дрова люди пытаются сосредоточиться.

— Совсем. Зачем ты…

— Зачем-зачем. «Есть такое слово — надо». Знаешь этот анекдот? И что за манера, вообще! Нет, чтобы спросить: «У тебя что-то случилось, Витя?» Нет, сразу: «Ты пьяный!» И баста.

— У тебя что-то случилось?

Пауза. Разговор из шутливо-дурашливого принимал опасный оборот. Но пьяные — на то и пьяные…

— Случилось. Я думал, ты не придешь.

— Я пришла.

— Вот и прекрасно. Пойдем. Я хочу помирить тебя с морем, — выкрутился старый пьяница.

— Но тебе нельзя уходить! Последний клиент еще не ушел.

— И не уйдет. Его унесут. Поверьте, ему музыка уже не поможет. Пойдем.

Виктор аккуратно зачехлил инструмент, и вот они уже идут по ночной набережной, многолюдной в это время. Идут мимо санаторного пляжа, мимо байкерского бара, туда, где во тьме угадывается морщинистой глыбой Генуэз.

— Куда мы идем?

— Я уж думал, не спросишь. Я не маньяк, если ты об этом. Наша цель — вот этот ближний утес.

Еле заметная тропка вела их наверх. На верх утеса, да-да, того самого. Была она извилиста и даже отчасти опасна — мелкая галька под ногой очень податлива, того и гляди, слетишь в темноту. Вокруг звенела сотнями цикад русалочья ночь — в такой осязаемо плотной, но в то же время прозрачной тьме русалки любят плескаться, говорят.

Вот и вершина. Наш герой достал из-за камня несколько аккуратно наломанных палок, из кармана — сложенную газету.

— Сейчас будет светло, — с этими словами он, как и подобает настоящему туристу — с одной спички, разжег аккуратно сложенный костерок. Но светлее, что интересно, не стало. Точнее, стало, но ненамного. Выхватив у ночи какое-то пространство, костер сделал ее еще более темной вокруг.

Где-то далеко внизу бьется прибой. И кажется, что площадка — на огромной высоте. К тому же она — это все, что осталось от земли.

— Ты слышишь море? Оно такое разное! Бывает доброе, бывает злое. Но ведь и мы разные. Сегодня тебе хорошо — ты смеешься, завтра плохо — плачешь. Так и море. Оно — как мы, живое. Его нельзя не любить! — приступ бурного красноречия увлек Виктора к самому краю утеса. Он размахивал руками. Он взывал. Как Цицерон. Она сверкала звездами глаз из темноты.

— Кх-кхм… Тут некоторая заминка… Ты, пожалуй, отвернись ненадолго… А то еще подумаешь чего…

Виктор стянул непослушными руками футболку и шорты — не будем забывать, что он все еще изрядно пьян — и остался в трусах, метко прозванных в народе «парашютами». Потом, качнувшись, достал из-за камня два коротких факела. Поджег их от костра и опять вернулся к краю утеса.

— Итак! Я должен это сделать. И я это сделаю, — факелы в обеих руках чадно разгорелись.

Нина, повернувшись, с ужасом глядела от костра.

— Виктор! Что ты собрался…?

— Ты не думай… ик… дело не в адреналине! Просто есть вещи, которые… ик… я должен сделать! Я должен… ик… прыгнуть в море, с этими… ик… ночью, короче… Ик… мы ж не спрашиваем у Бога, поче… ик… му надо родить сына, построить дом и… ик… это… дерево… Это ж аксиома…

Как на беду, на нашего героя навалилась икота. К тому же его била крупная дрожь, несмотря на алкоголь, ему было вульгарно страшно.

Она вскочила, во всем облике ее было — удержать.

Оттолкнувшись от шершавого, холодного уже камня, он рванулся к звездам, будто пытаясь сжечь какую-нибудь наиболее близкую поднятыми над головой факелами.

— Не-ет! — она подбежала к самому краю обрыва. В глазах ее рушились миры.

Но он не видел этого. В верхней точке он остановился на секунду, будто раздумав: «А ну их, эти звезды!» Факелы ярко вспыхнули. В лицо ему усмехнулась темная бездна. И пал он сбитым бомбардировщиком. Не хватало только надсадного воя. А так все атрибуты налицо — коптящие факелы, дающие только красноватый силуэт, и полная невозможность остановиться в полете…

Море встретило его прохладной пустотой. Только слева он физически почувствовал какую-то темную массу. Всплыл, отфыркиваясь. Ну точно, обломок скалы совсем рядом, а днем ведь влегкую дальше улетал. Да, еще неприятность, трусы-«парашюты» слетели. Может, рядом плавают где? Нет, мы их потеряли. Что характерно, хмель прошел. От удара об воду, наверное.

Крадучись, как одинокий маньяк в ночи, голый Виктор поднялся по тропинке. И увидел, что напрасно прятался. Площадка была пуста, только костерок потрескивал, догорая.

Она ушла. Лишь ветер играл с галькой, напоминая ее легкие шаги.

Она ушла.

* * *

«…а она просто ушла. И, видимо, навсегда…».

Виктор сидел на кровати, глядя за окно. Там вставало очередное радостное южное утро.

«…а мы пойдем на Сокол. Чего тянуть…».

В мелких деревцах за забором перекликались на незнакомом языке какие-то птахи.

Да, надо идти. Идти. Да-а. Да.

Он встряхнулся — определенность всегда прибавляет сил. Итак, утренняя прохлада, соседи спят, можно спокойно мыться, есть и вперед. Вперед, нас Сокол ждет! На поясе — фотоаппарат и сумка-ремень с деньгами, в заднем кармане шорт — бутылка 0,33 с водой. На ногах — что, вы думаете? Конечно, кеды.

Город с утра непривычен. Ни толчеи на улицах, ни гомона на пляжах. Только торговки тянутся к рынку, их рабочий день уже начался.

Дорога к Новому свету, а именно там находится нужная вершина, идет все время под каким-то углом. То в гору, то под гору, ровного места нет. В утренней дымке Генуэз выглядит насупившимся старцем, что, в общем, соответствует действительности. Выйдя из-за поворота, можно видеть недостроенный отель-корабль. Правда, строение похоже на многопалубный лайнер, носом вдающийся в море. Кучу денег вбухали то ли поляки, то ли чехи в свое время. Но недовбухали, видать.

Так-так, за этим поворотом надо подыматься вверх. От самого подножия Сокола не зайти, надо раньше. Раньше, так раньше. Что интересно, среди зарослей колючего кустарника вся каменистая почва усеяна ракушками каких-то моллюсков. Белых от времени, неизвестно, сколько им лет. Неужели раньше здесь было море?

Вот он, главный ориентир — одиноко стоящая скала, похожая на утолщенный столб. «Чертов палец». Хорошее название, внушает оптимизм. От этой-то скалы и начинается, собственно, Сокол. И трудности, кстати сказать, тут же начинаются. Ну, как вот войдешь на этот уступ? Ага, по этой еле заметной тропке вдоль стены. Ну вот, все-таки не первый я, тропа набита. Что там мне говорили? «Не надо переть вдоль хребта, там не пройти». Что ж, пойдем ниже. Какая симпатичная долинка, прямо альпийские луга. «Но все когда-нибудь кончается…» М-да, сплошные камни кругом. И где здесь искать тропу? Вроде вот примято-притоптано, но это идет в сторону хребта, а нам туда еще рано. Где же, где же, где же? Нет тропы. А и ладно, общее направление ясно, это главное. О, кстати, ручей пересохший, наверняка сверху бежал. Хороший вывод — ручьи вообще редко снизу вверх текут. Хорошо быть ручьем, ни колючки тебе не помеха, ни обрывы, ё-п-р-с-т, теки себе да теки. А тут… Ладно, мужчина мужает в трудностях. Тьфу ты, что сказал? Да, петляет ручеек-то. Петлял. Оп-па, на листьях поскальзываться не будем. Пронеси нас, Господи, только от змей да от гадов всяких. Уф-ф, из-за зарослей не видать ничего. Вроде кустарник, а все закрывает. Где я уже, интересно?

И вот — стал свет. Неожиданно. Раз — заросли кончились, русло ручья исчезло. И он уже на хребте. Не на самой, правда, высокой точке. 10–35. Неплохо. А море-то, море бескрайнее, и горизонта не видать в дымке. Ладно, под ноги смотри, все-таки хребет довольно узкий. Ага, какой-то «Вася» в красной футболке на вершине маячит. Что ж, кто раньше встает, тот и на вершине — раньше. Тропа уверенно подымается вдоль хребта. А еще говорят: «Сокол! Опасно!» Некоторая опасность, конечно, есть, если вы идиот с суицидальными наклонностями или слепой. Тогда — несомненно. А так… Небольшая прогулка, ну, ноги немного устали.

Долго ли, коротко ли, вот он и на вершине. Сцена следующая. Наш герой, какой-то хлопец в красной футболке и какая-то тренога, то ли антенна, то ли средневековый теодолит. Вершина! «Весь мир на ладони…» Это точно. Вот New Свет — несколько коробочек домов и толпы насекомых. Высоко, конечно, но насколько это относительное понятие — высота! Только взглянув повнимательнее на склон, он заметил башенку заброшенного маяка, что находится довольно высоко над новосветской дорогой. Она была совсем крохотной. Ладно, надо увековечить. Щелк. Пусть потомки знают. Наших. Так, а вот себя-то… Никакого валуна подходящего…

— Слушай, что ты мучаешься, давай я тебя сниму, ты меня, — парень в красной футболке, улыбаясь, стоял сзади. Был он светловолос, светлобров и… в общем, ресницы тоже светлые.

— А точно, идея хорошая.

— Ну. А я поднялся, полчаса тут сижу и тоже никак. И не поднимается никто.

— На. Только на кнопку надо довольно сильно давить, — Виктор протянул парню свою «Минолту».

— Угу. Готово. Теперь ты, — у парня был «Олимпус», неплохой аппарат.

— Ну, ты хоть улыбнись. Есть, — Виктор отдал «Олимпус» хозяину. — Слушай, а в сторону Нового Света отсюда можно спуститься?

— Я разговаривал с человеком, который чертил карты всех маршрутов по Соколу. Спуститься можно в любом направлении, все зависит от уровня подготовки.

— Ну, я вообще-то любитель.

— Я тоже. Надо не совсем на Новый Свет спускаться, а вот туда, там есть нормальная тропа. А потом по дороге дойти до Нового Света.

— Ну, ясно. Ладно, пойду. Спасибо за указание.

— Да не за что.

— Счастливо.

— Угу.

И Виктор уверенно зашагал в сторону, указанную хлопцем. Солнце, меж тем, набирало обороты, становясь из утренне-прохладного дневным-жгучим. Навстречу не спеша шагал еще один альпинист-любитель. Значит, тропа правильная, а кто бы сомневался. Вот только больно далеко от селения нужного спускается. Наверное, уже хорош вправо забирать, пора бы и вниз. Вот подходящий склон, кстати. Не полого, не круто. Итак, вершина, я покорил тебя, оглянуться в последний раз. Наверху еще стоял хлопец в красной футболке и как-то несколько так скептично смотрел на него. Ладно, хлопец, будь здоров.

* * *

Нина проснулась, словно от толчка. Наверное, второй раз за лето она проснулась так поздно. 10–35. Уже начинало припекать, стена дома напротив на треть вышла из тени. Тяжелое чувство, словно неосязаемая головная боль, просилось наружу из подсознания. Что же, что же… Нина вяло, как спящий лунатик, вышла из дома на крылечко. Скоро будет жарко, надо набрать воды в плоский бак на крыше, днем опять отключат. Что же, что же… В окне здания напротив, «Мылыции», все тот же широколицый парень все так же плотоядно сглотнул, глядя на нее бычьими глазами.

Вспомнила. Мама сказала: «Не думай о нем. Забудь. Его нет здесь. Он уедет — как и не было». А она не послушалась. Не послушала свою мать, пошла к этому… Перешагнула запрет родного человека, свою гордость — пошла. А ему что, как все они — пьет и веселится. Все они одинаковые!

Головная боль стала материальной. Так бывает — от плохих мыслей начинает давить виски. О чем она? А если он пил из-за… «Я думал, ты не придешь». Может и прыгнул, чтобы ей понравиться — не только петь могу. Ум-м! Голова заболела сильнее. А она ушла, такая гордая.

Нет, нужно идти, идти все равно куда, лишь бы не сидеть в этих стенах, лишь бы уйти от этого хоровода мыслей, что ходят только по кругу. Из которого нет выхода. Она хлопнула калиткой и, уже довольно далеко отойдя от дома, почти на Ленина, вспомнила, что не набрала воды в бак. Но возвращаться нельзя, только не обратно! Да и вода должна остаться со вчерашнего.

Она шагала под гору в сторону центрального пляжа, и было что-то настолько беззащитное в ее смуглой фигурке, что даже самые твердолобо-довольные отдыхающие из встречного потока уступали ей дорогу. Мы привыкли ругать социум, и обычно он этого заслуживает, но иногда он способен и на сочувствие. Мужчинам Нина уже нравилась, а женщины еще не видели в ней конкурентку. Этим все и объясняется.

Вот и центральный пляж. Зачем она пришла сюда? Даже купальник не надела. К каменному волнорезу осторожно подходила моторная лодка, подтягивая на тросе желтую надувную акулу-«банан». На акуле сидели изможденные принудительным купанием отдыхающие. Судя по лицам, повеселились они на славу. Нина узнала акулу, это Дианкин родственник держит аттракцион. Да и сама Дианка работает с ним, вон она снимает с отдыхающих спасательные жилеты. Ее родственник привязал моторку за кнехт и пошел, видимо, хлопнуть пива в ближайшем кафе-палатке. Нина подошла к подруге сзади и положила обе ладошки ей на плечи. Диана обернулась с улыбкой, это был их жест приветствия.

— Здравствуй, — сказала Нина четко, глядя подруге прямо в глаза.

— Здравствуй, — Диана же говорила как инопланетянка, даже слуховой аппарат не помогал. Плохо слышала себя.

— Я с мамой поругалась, — сообщила Нина.

— Ничего. Простит. Она добрая. Любит тебя, — Диана пользовалась фразами-бирками, так ей было удобнее.

— Тут не простит. Это из-за него, — Нина сокрушенно покачала головой. Подобно всем людям, разговаривающим с глухими, она помогала себе мимикой.

— Тише. Не кричи, — слуховой аппарат, видимо, давал фон, если рядом громко говорили.

— Я говорю, это из-за него. Мама не любит русских. Рядом жить может, а любить — не любит.

— Я наполовину русская.

— Мне ж за тебя замуж не идти.

— А за него? Пошла бы? — взгляд Дианы стал пытливо-удивленным.

— За него… Я и фамилии его не знаю. И вообще, кто он. Знаю только, что из Воронежа.

— Пойдем, — Диана взяла подругу за руку и потянула в сторону набережной. Они поднялись по правой стороне двусторонней каменной лестницы. Несмотря на одуряющую жару, Федор стоял на своем обычном месте и играл на обжигающем пальцы саксе что-то иноземно-душевное. Дядя Марк прятался от жары в кустах напротив.

— Федор, послушай, — Диана зашла со стороны лица музыканта, не отпуская руки Нины.

— А, привет, — джазмен перестал играть и вытер пот со лба, сдвинув серую панаму на затылок. — Что привело вас ко мне в такую жару? — он улыбнулся.

— Твой друг, Испанец, как фамилия? — не зная примерно смысла фразы, трудно было понять ее в устах Дианы. Но Федор понял. Ему нравилась эта полуглухая девочка-девушка с удивительно правильными чертами лица.

— Ковалев его фамилия. А что? — он отхлебнул воды из бутылки, что стояла в тени тумбы.

— Да ничего, — это уже Нина. — А ты не видел его сегодня? — как можно безразличнее добавила она, тем не менее, начиная на глазах краснеть.

— Нет. Он на Сокол собирался. Может, сегодня пошел.

— Как на Сокол… Он разве альпинист? — кровь так же резко как прилила, так и ушла от лица Нины.

— Вряд ли. Просто псих. Но с такими, как правило, ничего не случается, — добавил Федор, приглядевшись к Нине повнимательнее. Все-таки он не лишен был сострадания.

— Э-э, — это дядя Марк вмешался из своих кустов и пьяным жестом махнул рукой в сторону, мол, не мешайте музыканту урожай собирать.

— Ладно, мне играть надо, — скороговоркой пробормотал Федор. — Да не переживайте, придет вечером…

Нина как сомнамбула — на ватных ногах, так и не отпуская руки подруги, отошла от музыканта. Диана же не уловила смысла диалога, слишком быстро говорили. Да и не смотрели в ее сторону, она не видела губ.

— Ну что, узнала? — она посмотрела на подругу.

— Что? — Нина поняла вдруг значение слов «мороз по коже». — А, да.

* * *

Да, горы, горы. Никогда не знаешь наперед, куда запрешься. Вроде, было полого, спускайся не хочу, а теперь… Уже не так полого, скажем так. Так, не засек начало спуска. Ладно, сейчас 11–15. Вообще-то рискованная мысль — сойти с тропы. С другой стороны, «красная футболка» сказал, что можно спуститься в любом направлении. Что это за гул такой, интересно? Откуда-то сбоку.

Он осторожно приблизился к невысокому гребню справа и заглянул за него. Гребень обрывался на огромную высоту вниз, почти вертикально, а звук издавал ветер, бьющий в эту стену. Как в аэродинамической трубе. Бр-р-р…

Пойду-ка я, как шел. Да, местечко… Сосенка какая-то умудрилась вырасти. Вот мы за нее-то и зацепимся. Ф-фу, водички хлебнуть. Жарища-а. Едем дальше, едем тихо. Тут уже непонятно — по-паучьи спускаться или лицом к скале. И так, и так хреново. Какой противный выступ. И не обойти никак, главное. Ладно, потихоньку-полегоньку… Здесь выступ, вот следующий, не ахти какой, но при желании встать можно. Хорошая вещь все-таки — кеды-«волейболки». В обычных давно бы уже летел вниз горным орлом. А у этих подошва — зубы, вцепляется мертво. Вроде попроще идти, какие-то круглые дырки в скале, видать проходили братья-альпинисты, били крюки, а следующие — сняли. Ну, спасибо и за дырки. Всунем палец, чем не точка опоры.

Ого, какая странная скала. Отверстие почти идеально круглое, не одно столетие работали ветра. Надо бы его заснять для истории. Где там моя камера… Так, точку опоры… Есть. Едем дальше, едем тихо.

Склон мало-помалу становился круче. С увеличением же градуса уменьшался оптимизм нашего героя. Это было уже ущелье с полукруглым дном. Карабкаться приходилось задом к скале. Ме-едленно, медленно… Каждый шаг обдумывай… В принципе, достаточно ведь самого малого выступа, чтобы зацепиться… Градус стремится к вертикали… Блин, трудно держать равновесие… Ну конечно, я же упираюсь в бутылку, она в заднем кармане! Сбрасываем балласт, адиос, бутыль. Бутылка понеслась вниз с таким грохотом, будто проснулись все демоны гор. Скрылась в какой-то расщелине, еще какое-то время грохотала… Даже не видно, куда она могла ускакать. А нам можно еще разок шагнуть… И еще разок…

Все?..

Все.

Больше нет выступов. Абсолютно гладкая стена, близкая к вертикали. И здесь опоры тоже нет. Может… Нет, вверх тоже не подняться. В горле пересохло… Водички бы… Ах ты ж… Бутылка-то улетела… Неумолимо жестокая гравитация стаскивает его с выступа, который и выступом-то не назовешь… Еще секунды…

Солнце раскаленным гонгом вибрировало прямо над головой, горячий камень сбрасывал вниз очередного возомнившего о себе муравья. Не ты первый… И под этим равнодушным солнцем сердце его лизнуло отчаяние. Ни вверх, ни вниз, ни воды, и тянет, тянет.

Ему не удержаться.

* * *

Нина шла, как в горячем тумане. Шла одна бесцельно по набережной, Диане нужно было дальше работать. Как же так? Их родственник, не прямой, правда, муж одной из двоюродных сестер, тоже был альпинистом. Пропадал где-то месяцами. Приходил веселый, бородатый. И все в семье волновались, конечно, но в глубине души верили: «С Мгером все будет нормально». Пока горы не убили его. Случайный камнепад, в холодную погоду, взявшийся ниоткуда. Кто-то сказал тогда: «Духи гор не любят человеческой гордыни». Осталась только войлочная сванская шапка, самого унесло в пропасть, не нашли. Как странно, вот — вещь, целая, не новая, конечно, но еще носить и носить. Ее можно потрогать. А человека нет. Нигде, нигде в этом огромном мире нет.

Нет! С ним все будет в порядке. Рукам больно, оказывается, она сжала кулачки так, что ногти вонзились в ладони. С ним все будет в порядке, все нормально. Он нормально поднимется, постоит и спокойно спустится.

А какой-то тихий вкрадчивый голос бормочет: «А может и не бы-ыть… Ведь это очень просто… Жизнь человеческая хрупка, а в горах столько опасностей! Не все сказки кончаются хорошо…» Это правда, не все. Совершенно некстати вдруг вспомнилось — в школе по литературе был урок, посвященный сказкам народов мира. Одна девочка принесла африканскую сказку, и где она ее выкопала? В ней злая колдунья перебила всех добрых персонажей при помощи ножа, который «умеет ломать кости» — ее выражение. Африканцы, они ведь как дети. Пугать так пугать. Учительница спросила: «Даша, а как же здесь добро победило? В сказках ведь всегда добро побеждает». Даша растерянно пожала плечами: «А никак. Такая вот сказка».

Такая вот сказка.

Нет, нет, нет, нет. Он просто спустится, может быть, уже спускается, а может и уже внизу. Какой же идиот! И как она сразу не догадалась, когда он спросил про Сокол! Ну почему эти глупые люди постоянно искушают судьбу? Ведь в жизни и так столько всего… Зачем специально проверять Его? Спасет или не спасет…

Вот!

«Господи! Спаси его! Да, он искушает тебя, Господи! Но ведь это от глупости, от глупости, а не от гордыни. Он даже не понимает, что делает. Не знает, что с горами не шутят! Господи! За глупость нельзя карать… Ну ведь не совсем никчемный он человек! Если даже на всем свете он никому не нужен, он мне нужен! Мне! Спаси его, Господи, ради меня! Помоги ему!»

Наверное, она была похожа на сумасшедшую — бредущая, не разбирая дороги, что-то бормочущая себе под нос. Какая-то тетка, торговавшая деревянными поделками, остановила ее:

— Девочка! Подожди-ка! — она вышла из своей палатки, взяла Нину за руку, второй потрогала ей лоб. — Тебе не напекло ли голову, красавица? Хотя температура, вроде, нормальная. Ну-ка пойдем, пойдем.

Нина как в полусне вошла за женщиной в палатку, где та усадила ее на раскладной стульчик, намочила платок водой из пластиковой бутылки и обтерла девочке лицо и шею.

— Жара такая, спасу нет! — сам голос женщины звучал как-то уютно и по-домашнему. — У меня у дочки голова слабая, чуть что — кружится, тошнит ее. Недавно тоже вот — напекло голову, так целый день болела, лежмя лежала на койке… Подержи платок-то у лба.

Прохладный влажный платок ли помог или успокаивающе журчащий голос женщины, но Нине стало полегче. Оказывается, сандаловое дерево пахнет на жаре совсем не одуряющее, а даже приятно.

— Скажите, сколько сейчас времени?

— Времени-то? Да уж двенадцатый час, тридцать пять минут. Ты посиди, пусть пройдет голова.

— Нет, я пойду. Спасибо вам. Спасибо большое.

А ей показалось, что прошла вечность.

* * *

Попал. Долго он выкручивался, «не классно, но выкручивался», как сказал один препод в институте. Старый хрыч, Виталий Андрияныч. А теперь вот попал. Приятный свежий ветерок потянул с моря, солнце, Новый свет внизу. 11–35. Ба, наши люди! Навстречу по более, правда, крутому утесу взбирался альпинист в полной аммуниции. Все как положено — страховка, пояса, карабины. «Если друг оказался вдруг…» Посмотрел задумчиво. Как же так, как же так, все, все проникнуто невыносимой жестокостью, сродни жестокости волка. Он ведь не злой, волк-то, он просто хочет есть. Задирая вас, он не будет чувствовать к вам ненависти. Вот сейчас, еще пара минут, и гравитация победит его, он покатится вслед за своей бутылкой, пятная скалы красным. А солнце будет ласково смотреть с небес, и прохладный ветерок будет все также дуть с запада, и альпинист с некоторым сожалением бросит взгляд перед тем, как взойти на следующий утес. Этот мир не испытывает к нему ненависти. Куэ ва! Он просто…

Стоп. Спокойно. Попал, да, бывает. Но заткни отчаяние. Самое страшное в горах, это не оборваться, это — паника. Запаниковал — считай, упал. Так что давай спокойно думай. Думай — не думай… Заткнись. Выходили и из худших передряг. Что же, не хочется беспокоить, да выхода нет, прости за ерничанье…

«Отче наш! Иже еси на небесех. Да святится имя твое, да приидет царствие твое…». Горы прислушались, даже ветерок притаился где-то за валуном. Этот человек не отличался особой набожностью, скажем прямо — пик его христианства уже прошел. Его личного христианства. Но оно не ушло бесследно, оно оставило, как аксиомы, некоторые истины. Что Бог есть, что добро первично, что жить надо по возможности порядочно, по совести. С другой стороны, щеку он подставлять не намеревался и понимал, что насилие в этом несовершеннейшем из миров, увы, неизбежно. Увы. И сейчас он горячо молится. Может быть, раньше попадали здесь и другие верхолазы, может быть, даже они и молились не менее горячо, но наш герой еще и верил. Как тот раввин, что, молясь о дожде, идет на улицу с зонтиком. В тот момент его вера могла выбить в скале лестницу. «… И не введи нас в искушение, но избави нас от лукаваго». Да будет так. И спокойствие снизошло на него. И уверенными движениями по чуть видимым, а то и не видимым уступам и выступам пошел он вниз. «По воде, аки посуху». Да простится мне…

Они, конечно, были и раньше, эти уступы и выступы. И это также верно, как-то, что Виктор мог уже пару минут, как слететь вниз, собирая все камни и будоража горное эхо грохотом. Но он спустился и даже бутылку свою нашел, правда, с разодранным дном, но с парой глотков воды. И спустившись, с удивлением обернулся назад, взглянул на нависавшие шершавые горы и на свою несостоявшуюся смерть. И сказал он: «Спасибо, Господи!». И решил, по возможности, не испытывать больше судьбу.

* * *

Он вернулся из Нового Света под вечер. До этого купался, валялся на пляже, прямо на гальке, в общем, активно бездельничал. Это с виду. На самом деле он радовался, огромное животное чувство радости переполняло его. От того, что вода попала в ухо, галька нагрелась и обжигает живот, того, что он чувствует все это. Это было сродни тому, как человек, поднявшись из шахты, ловит первый глоток свежего воздуха. Те, кто постоянно дышит этим воздухом, считают, что так оно и должно быть — воздух чист и свеж по определению. А он может быть не чист и не свеж. Однако, несколько раз вдохнув хорошего, о плохом как-то забываешь. Наш герой с ленцой съел чашку плова под зонтиком небольшого кафе, зашел в филиал Завода шампанских вин и купил там полтора литра самого простого сухого вина, всего 3–4 градуса. Погода потихоньку начала портиться. Откуда-то натащило облаков, которые грозили вскоре обратиться в тучи. М-да, неужели испортится? Почти месяц стояла без дождичка, пора и честь знать.

Вернулся Виктор, как уже говорилось, под вечер — доехал на «маршрутке». Город встретил его не очень приветливо. Облака, как и предполагалось, стали черными тяжелыми тучами и давили на город. Сумерки, и довольно мрачные, окутали его. Легкое волнение, на котором днем было так приятно вздыматься-опускаться, теперь стало полноценным штормом балла в 3–4. Волны закидывали берег венками водорослей. Чайки, истерично крича, маячили вертикально над самыми волнами.

Виктор шел из бара. Шел рано, на плече — гитара, в рюкзаке — его «комбик», в кармане — расчет. Хозяин бара убалтывал остаться еще на недельку-другую, видно, хотел сорвать все до последней копейки, но Виктор отказался. Просто отказался и все.

Федор стоял на своем обычном месте. Сакс зловеще отсвечивал в неоновых огнях реклам. Виктор вдруг увидел, что Федор, несмотря на весь свой ум и талант, совсем пацан еще. Ему бы в футбол гонять, или на велике на худой конец, а он вот — здесь. И все каникулы, наверное, так.

— Здравствуй, Федор.

— И ты здравствуй.

— Шторма идут. Скоро отдыхающие разъедутся.

— Да.

— Я расчет взял. Сезон закончился. Кто первым это понял — сэкономил силы и деньги. Шторма идут, — почему-то Виктор чувствовал себя виноватым. Будто он пришел, попользовался Городом, а теперь вот уходит. А Федор остается.

— Да.

Что тут говорить? И так все понятно. Так устроена жизнь, не они это придумали. Кто-то приезжает отдыхать и, даже если он работает здесь — оправдывает отдых, он все равно отдыхает. Даже если он сильно похож на тех, кто просто работает здесь.

— А у меня ведь идея. Не просто так я сегодня пришел, — с этими словами Виктор прошел к ближайшей палатке с ракушками, о чем-то коротко поговорил с продавщицей, и вернулся, разматывая шнур-удлинитель. — Мы все-таки сыграем с тобой «джем». И никакой твой дядя-пьяница нас не остановит.

Распаковать «комбик», подключить педаль и гитару — дело пары минут. Глядя на эти приготовления, Федор немного повеселел. Что-то вроде спортивного азарта засветилось в его глазах.

— Ну-с, приступим.

— Что-то конкретное или так?..

— Или так. Начинай.

Что ж, начинать так начинать. Федор повел джазовую тему, очень качественно. Где надо — пассажик, где надо — переход на тон выше или ниже. Одна беда — к испанской гитаре это не имело никакого отношения. Виктор так и не смог пристроить свои ритмы к этой на редкость лучезарной мелодии. Махнул рукой, остановился.

А ветер набирал силу. Начинал срывать тенты с палаток, которыми до сих пор просто забавлялся. По аллее понесло обрывки газет и последних отдыхающих. Пенные барашки с вершин волн взлетели в воздух и наполнили его солью.

Они молчали.

Палаточники быстро начали собирать свой товар. Тетка, в палатке которой они были подключены, что-то прокричала им. Виктор вышел из оцепенения и, удивленно посмотрев на нее, показал пятерню с растопыренными пальцами — еще 5 минут.

«Ушла Белая гвардия, ушла. Когда-то осенним штормовым морем. Ушла. И подлецы, и борцы за идею. Кем, интересно, был мой прадед? Обидно, если подлецом…».

— Федор! Я начну! — ветер уже приходилось перекрикивать.

Федор кивнул, его сакс жутко парусило ветром, того и гляди утянет.

И Виктор ударил. Совсем простой бой. Совсем простой ритм. Но все быстрее, быстрее. Совсем, как ветер. И ветер почувствовал это и завыл в основную ноту с ним. Федор дал хриплую ноту. Потом еще одну. Потом три, три, три. Гитара, сакс и ветер. Неплохо получается! Волны на глазах вырастали, словно кто-то огромный наклонял набережную все ниже к ним. Играть приходилось уже в полную силу, наклоняясь вперед — под ветер. Короткими очередями забил дождь. И все это вместе удивительным образом подпевало нашей песне. Из которой, как известно, слова не выкинешь. Уберешь ветер — обвалится песня. Уберешь волны — сломается ритм. Сотрешь вопли чаек — и не будет этого Дон Кихота, что в который раз атакует ветряную мельницу верхом на тощем Росинанте. Дон Кихота — негра. Ибо только негры атакуют под джаз.

И выглянуло к ним подбитым глазом солнце. И окрасило мир в цвета полумрачного кинотеатра. И возрадовалось…

Электричество кончилось. Виктор еще пару раз ударил по струнам вхолостую, оглянулся — нет палаточницы. Но хорошо было! Ох, хорошо! Он хрипло расхохотался, весь мокрый, в облипшей футболке, с гитары тонкой струйкой стекает вода.

— Федор! Получилось! У нас получилось!

— Да! Здорово! — Федор едва не клацал зубами под своей панамкой.

— Ладно, мучачо, давай домой, не ровен час, простынешь!

— Ага! Счастливо тебе, амиго!

— Да ты знаешь испанский?!

— Адьёс! — Федор протянул руку Виктору, второй держа под мышкой сакс.

— Адиос! — Виктор пожал протянутую руку.

И они разошлись. Один — кренясь под ветром, с саксом под мышкой, что почти в его рост. И второй — взвалив рюкзак на плечи, с гитарным футляром в руке. Разошлись, скорее всего, навсегда. Но сегодня они сыграли вместе. Вместе с ветром, штормом и чайками. Поэтому нет у них сожаления, а есть эйфория. Такова, знаете ли, сила искусства.

* * *

Виктор брел домой, пытаясь обходить мутные потоки, что текли ему навстречу с гор. Промокая все больше, хотя казалось бы — куда еще? Хорошо хоть рюкзак и чехол гитарный не промокают, сам проклеивал швы. Да и вообще, ерунда это все — дождь, шторм. Завтра утром — в Симферополь, оттуда — первым поездом в Россию. Лето за границей кончилось. Надо же… Внезапные мысли пронзают, таково их свойство. «Вот я стою здесь, на Крымской земле, завтра с грустью уезжаю в Россию. А прадед уезжал из России, тоже с Крымской земли, тоже с грустью. Только моя грусть временна, а его была навсегда. На-всег-да… Какое противное слово. О чем, бишь, я? Да-а… Ерунда это все. Вот что-то есть… Что-то, что не ерунда…»

Маленькая фигурка отделилась от забора, забора его дома. Самое интересное, что в этом не было неожиданности — он в глубине души, в самой сокровенной глубине, знал… Но все равно остановился, прямо посреди улицы, весь мокрый до нитки. И дождь, и эти грязные сумерки с ветром, все куда-то отдалилось, все стало не важно. Нина подошла к нему, тоже промокшая, в том самом темном платье с открытыми плечами, в котором танцевала для него. Он заметил платье только потому, что в нем трудно было ходить, оно облепило ноги. Заметил краем глаза.

— Ты жив, — скорее вопрос, чем утверждение.

— Что со мной случится, — какие огромные у нее, оказывается, глаза. Каждый раз смотрю, каждый раз удивляюсь.

Огромные, черные, как ночь, глаза.

— Я молилась за тебя, — она стояла совсем близко, сделал движение рукой, будто хотела коснуться его, но остановила себя. — Пахло смертью… я… я не знала, что делать… как помочь… помолилась — стало легче. Я поняла, что все будет хорошо с тобой.

— Я тоже молился, — признался он. — Было страшно.

— Ты не упал? — ее глаза стали тревожными. Она опять сделал движение рукой — коснуться — и опять остановила себя.

— Нет, — странное состояние овладело им. Наверное, сродни шизофрении, или, как минимум, раздвоению личности. Он смотрел на Нину и думал: «Господи, прости, что поминаю всуе, Господи, как счастлив тот, кого эта девчонка так любит. Да, она ведь любит первой чистой, чуть глупой, но такой… светлой любовью. Так любят, наверное, только дети. И девочки-подростки».

В ее глазах проснулось тихое счастье.

— Ты… ты славная, — он вдруг, неожиданно для себя, шагнул к ней, взял за плечи и осторожно поцеловал в лоб. Ее волосы все еще пахли солнцем.

— Ты очень славная. Уже поздно, мать волнуется, наверное. Пойдем, я провожу тебя домой.

— Нет, — она отпрянула от него. Кровь бросилась ей в лицо. — Я сама дойду. Пока.

Она быстро пошла, быстро — насколько позволяло платье, пошла под гору. Сделал три шага, остановилась, повернулась к нему.

— Ты странный. Я буду думать о тебе.

Она уходит.

Может, мы слишком злоупотребляем этой фразой, может, она с каждым разом все больше теряет свой трагический смысл, но…

Она ушла.

Понимаю, понимаю! Читатель-скептик и читатель-циник скажут, что никакой тут нет логики, что все это пасторально и вычурно. И уж в наше-то просвещенное время все должно было кончится, как минимум, жаркой постельной сценой в его бунгало. «…Его слабо загорелая кожа странно перетекала в ее смуглую…» и тому подобные пошлости. А потом утром, с первым автобусом, они бегут от братьев-абреков, возможно, те настигают их на своем «Опеле» в горах… Эх, вот это зажигательный сюжет!

Я отвечу одной фразой. Есть же элементарная порядочность. Есть, поверьте. В конце концов и набоковский Гумберт мог остаться для Лолиты чистой и недосягаемой первой любовью. Но предпочел стать Гумбертом. Имя нарицательное. А сюжет мой и не претендовал никогда на зажигательность. Вот так.

Ах, как приятно наблюдать

Цветенье юности несмелой.

Чуть глупой, чуть оторопелой…

Чудной цветок, ни дать ни взять.

Но бойтесь вы его сорвать.

Как хочется ей посвящать

Стихи, сонеты и романсы,

Черты прекрасные Констанции

В ней узнавать и воспевать…

Но бойтесь вы его сорвать!

* * *

А утром он уезжал. Уезжал, почти не испытывая сожаления — это было первое дождливое утро за весь почти что месяц его жизни на юге. Таким юг не привлекал. Все сырое, будто насквозь пропитано тончайшей пеленой дождя. Откуда-то ветром доносит гул — шторм вошел в силу. Яростное море обрушивает на берег тонны воды. Снова и снова. Нет, это не Рио-де-Жанейро. Хотя, кто знает, может, и в Рио бывают плохие времена? И шторма?

Промозгло и сыро.

Он собрал свой нехитрый скарб, все влезло в рюкзак вместе с «комбиком». Куртку-джинсовку одел на себя. Надел и ни разу здесь ненадеванные джинсы. Надо же, пригодились!

Попрощался с соседями. Все они приехали позже него и еще не верили в то, что шторма — надолго. Все они хотели использовать свой шанс на отдых и поэтому оставались. В этом насквозь пропитанном влагой селении у беснующегося моря.

— Ну, будете у нас на Колыме… — Виктор по очереди пожал руки всей мужской половине, включая Гошу и Кирилла.

— Типун те на язык, — Сергей, отец Гошки «косит» под мелкоуголовного типа. Оттого и «зэчку» носит, хотя безобиден, в общем-то.

— Счастливо, — Света, мать Кирилла, тепло посмотрела на Виктора. В глубине души тот подозревал, что на его кандидатуру были какие-то планы у этой еще совсем молодой и цветущей женщины. Одна беда — жил он под боком. А это — минус.

Но шутки в сторону. Ну хоть тресни, никакого сожаления. Может быть, оно придет позже, а сейчас… Надо уходить вовремя. Шторма идут.

Он шагает по улице. Не к набережной, куда всегда ходил купаться, не к своему бару — короткой дорогой через бывший санаторий. Идет вверх, в гору, где на отшибе, почти за чертой города, стоит автостанция. Водяная пыль даже пахнет иначе — вода-то пресная, а у моря — соленый запах. Он прошел рынок.

Откуда-то из близлежащего кафе вырвалась вдруг уже подустаревшая песня «Ленинграда». Хотя, это в России она устаревшая. А здесь — хит сезона.

Доктор, доктор, выпиши таблетку,

Дай таблетку от любви.

Понимаешь, не могу я жить без Светки,

Хоть мне сердце с корнем рви!

Хриплый голос Шнура надрывался, ревел из динамика. И ведь издевался, гад, по обыкновению. Вот так — всю жизнь, хочется чего-то высокого, а есть только эта убогость. Как хмурым утром в студенческой общаге после попойки. Сквозь выбитые окна гуляет ветер, трезвые собирают осколки/обломки, и орет благим матом магнитофон. И жить не хочется.

Сырая лавочка под навесом автостанции. Горло словно судорогой свело — не глотается.

Ну где же ты!!! Ведь не может, не должно так быть всегда!!! Ну приди же, почувствуй и приди!!! Я не могу всегда проскакивать мимо жизни!!! Просто приди, посмотри своими глубокими, как вечность, глазищами и скажи немного гортанным голосом: «Не уезжай!» Черт знает, может, я и вправду не уеду?! И пусть рухнет весь мир, пусть все катится в тартарары, только скажи мне: «Не уезжай!»

Подошел автобус. Его автобус.

Пора садиться, где мой инструмент? Поехали, амиго. Никому мы здесь не нужны. Да и нигде, по большому счету. Разговаривать с гитарой — это паранойя. Вода стекает по стеклу тонкими струйками.

Да ни с кем я не разговариваю. Один я здесь.

Один. Один. Один. Один. Один. Один. Один. Один. Один. Один. Один…

Content

Дмитрий Басаргин
Море, солнце и…