Анжелика Горбунова

Тайна Легницкого музея

Я застала Оксанку в мрачнейшем расположении духа. Она сидела за кухонным столом, подвернув под себя ногу и, при помощи кулака, сделав плиссированную щеку. Я попыталась сморозить что-либо веселенькое, но плиссе на щеке Никольской-младшей не разгладилось. Я посмотрела на Эллу — старшую сестру Оксаны, та только пожала плечами и продолжила приготовление завтрака.

— О чем скорбишь, красна девица? — я все еще не решалась оставить веселый тон.

— А чему радоваться? Денег нет, ничего нет, а тут ты еще подсовываешь книжки об искусстве, про ренессансы всякие, душу травишь! — забубнила Оксанка.

— Я пытаюсь тебя развлечь и отвлечь, — начала я бодро оправдываться.

— От чего отвлечь? И так сижу как мухомор запечный: ни работы, ни общения! — Оксанка разошлась не на шутку и скуксилась.

— У-у-у! Да ты серьезно на судьбу разобиделась?! — протянула я, но больше желания подтрунивать над Оксанкой не было.

Элла молча накрывала на стол. Завтрак состоял из яиц всмятку, салата и кофе со свежими бубликами.

Разочарование в жизни у Оксаны вылилось и в наплевательское отношение к собственной внешности. Она, нерасчесанная и надутая, была одета в штаны неизвестного происхождения, из-под которых виднелись носки с напуском.

Признаться честно, в глубине души и даже на ее поверхности я согласна с Оксаной. Ну что за жизнь мы ведем? Ни встреч, ни впечатлений. В наличии молодость, легендарные родословные, авантюрный склад и… безденежье. Бросаться же, как «кур в ощип», в водоворот жизни не хотелось тоже.

Я посмотрела на подругу: Оксанка с расстройства полоскала нос в кофе, Элла задумчиво жевала бублик, вперив взор в неизвестное.

— Можно заработать верным способом, — сказала я.

— Как? — спросила Оксанка.

— У меня предложение. Только попрошу не кидаться в меня стульями! Я о кладах!

— О-о-о! — в один голос прорычали сестры Никольские.

— Сначала выслушайте! Я вам говорила и повторяю, что на нашей любимой дороге к мосту стоял барский дом. И ничего жуткого не произойдет, если мы покопаемся там!

— Там нет барского дома! — упрямо сказала Алла.

— Правильно, — согласилась я, — теперь нет, а раньше был.

— Ну и что? Ты предлагаешь идти туда и копать, где — неизвестно, чем — тоже? И как это будет выглядеть? Среди бела дня мы копаем, да? И так на нас смотрят как не знаю на кого, когда мы проходим по нескольку километров в день, видите ли, гуляя! — закричала Оксанка, сделав глаза круглыми, а тон ядовитым. — Копайте, если делать нечего, я не буду!

— Как хочешь. А ты? — я посмотрела на Эллу. Элла принялась хихикать. — Да ну вас! То им скучно, то не хотят ничего делать! Пусть даже там ничего нет, мы только попробуем. Мне тоже не блазит перекопать всю площадь. А вдруг повезет?

Но девчонки моего оптимистического авантюризма не исповедовали. Обозвав меня неисправимой фантазеркой, Оксанка махнула рукой и погрузилась в мрачный колодец своих мыслей. Я посмотрела на Эллу.

— Ну, не знаю… Ты только представь: как это будет выглядеть? И где начинать копать? — протянула она.

— Во-первых, перед кем там выглядеть? — не унималась я. — Там раз в год люди ходят, и то эти люди — мы! А потом, как же вы представляете поиски клада? Вы думаете, что у тех, кто находил, имелись карты от предков и разрешения правительства? — я начинаю ехидничать, а Элла снова принимается хихикать и заодно изрекает:

— Ну ладно, давай сходим, посмотрим, и ты увидишь, что даже фундамент там — от современной постройки.

— Не фундамент это, а просто плиты!

— Ну сходите, сходите! Делать вам нечего, посмешите людей! — надрывалась Оксанка.

Поизощрявшись в насмешках друг над другом еще этак с полчаса, мы все-таки определились, хотя выбор времени вызвал длительную дискуссию. Ночь отпала сразу, так как никто из родителей не пустил бы нас даже на собственные огороды. И раннее утро тоже не приветствовалось: во-первых, Оксанка не хотела жертвовать сном из-за наших глупостей, а во вторых, и это главное, было бы подозрительно для пастухов увидеть трех девиц, на заре орудующих лопатами. Было выбрано просто утро — десять часов. В десять все на работе, пастухи давно на пастбищах, а для немногих любопытствующих у нас на всякий случай готов ответ: мы — практиканты-экологи, берем пробы земли.

Оксанка отправилась с нами, желая совместить приятное с полезным. Приятное — посмеяться над нами, полезное — накосить травы для кроликов.

Проснулась я в половине восьмого. Настрой был оптимистическим, планы — радужными. Домашним я сообщила о прогулке — и всего лишь. Лопаты берем у Никольских, у них все на работе — расспросов не предвидится. Наскоро позавтракав и вонзившись в шорты, я понеслась. Встречались дома у девчонок.

Они одарили меня улыбками средней и высшей степени скептицизма. Высшая отпечаталась на устах Оксанки, конечно же. Думаю, не стоит описывать и дорогу до места поисков, так как беседы почти не велось. Говорила одна Оксанка, хотя это трудно назвать разговором: укоры и насмешки перемежались прысканьем, бульканьем и хохотом. Оксанка не могла успокоиться и фантазировала на всю катушку.

Выглядели мы для своего таинственного дела «сдержанно». Элла надела ослепительно-красные шорты, Оксанка прикрылась панамой «а-ля госпожа Беладонна», я же взяла зонтик-парасольку, что уже давно взбудоражил умы мужеского населения нашего поселка. Да еще лопаты и серп!

Наконец мы подошли к месту. Время — 9 часов 57 минут. Жарко. Оксанка, утомившись было от сарказма, заехидничала с новой силой. Потом махнула рукой и ушла косить траву.

Место это и в самом деле чудесное. Дорога служила разделом между двумя полянами. На одной из них до сих пор находилась коновязь, на другой — когда-то стоял барский дом.

— Ну и откуда начнем? — спросила Элла.

Я задумалась. Надо подключать логику и интуицию. С логикой труднее, так как мы даже не знаем, как стоял этот дом. Остается одна интуиция. Я бы желала сосредоточиться, но это было трудно под причитания Оксанки и хохот Эллы. Я выбрала правую сторону. Элла принялась копать слева, я справа. Одно дело представить, другое — увидеть. Так вот, увидев нас копающими, Оксанка рухнула.

Копать было неудобно. Земля здесь давно не знала лопаты, все было заросшим в траве. Да и мы то и дело оглядывались и осматривались — не идет ли кто. Не считая приступов смеха и самокритики.

Минут через десять мы вырыли траншею приблизительно двадцать сантиметров в глубину и столько же в длину. То, что мы выковыривали в процессе копания, на клад никак не тянуло. Элла начала медленно подходить ко мне с лопатой с недвусмысленным выражением лица. Но я не сдавалась. Я предложила ей пока покосить траву, так как Оксанка на это была не способна, она изнемогала от хохота. Сама же я продолжила раскопки. Я понимаю, что на глубине двадцати сантиметров найти что-либо было бы фантастикой. Копать было трудно, к тому же попадались одни черви и мокрицы, и пыл мой поугас.

Если по дороге туда хохотала одна Оксанка, то по дороге оттуда Никольские надрывались дуэтом. Я шла гордо! Я верила в удачу!

Два дня у нас ушло на насмешки друг над другом. Потом мы успокоились и вновь загрустили. Совершались обычные ежедневные дела, на всякие же планы и фантазии Оксанка лишь махала рукой с досады.

Мысли о кладах, да и вообще о чем-то необычном и таинственном давно витали вокруг нас. Особенно усердствовала я, так как с детских лет любила историю, замки и все прекрасное, что связано с ними.

Еще одним поводом к этому послужило обнаружение моей родословной, где встретились такие громкие имена, что даже спустя столько веков мир дышит неровно, произнося их.

Когда мы познакомились с девчонками, они, задетые моими предками за живое, тоже в меру сил попытались выяснить свои корни. Единственное, что удалось узнать достоверно, — в их роду имелись поляки. От этого мы и начали поиск. И с тех пор надежда когда-нибудь поехать в Польшу и удостовериться в этом не покидала нас всех.

В это утро Оксанка копала грядки. Элла собиралась сеять морковь. Копать Оксане было тяжело, ее любимый хондроз давал о себе знать, она скрипела, стонала, но копала. Я пришла к девчонкам за семенами той же моркови, начинался огородный сезон, который я очень любила и поэтому проявляла хозяйское рвение.

Оксанке было жарко, да и не только ей. Май действительно выдался очень теплым. Погода стояла такая, какая обычно бывает в разгар июля. Элла собирала семена для меня и объясняла новый способ посадки.

— Что я нашла! — вдруг закричала Оксанка и присела на корточки.

Мы подбежали. То, что выкопала Оксанка, имело вид кружочка. Металл, из которого сделана находка, не был драгоценным, то есть это не золото и не серебро, а скорее медь или латунь. Предмет был блестящим, но кое-где все же потускневшим от долгого пребывания в земле. В середине кружочка располагалась веточка с листиками. Вещица была довольно красивой и могла служить медальоном. Оксанка тут же бросила копать и занялась чисткой своей находки.

— Откуда она здесь взялась? — спросила Элла. — Может быть, кто-то выковал ее, ведь тут раньше стояла кузница.

Версий было много, но кто знает истинную?.. Главное, нашлась интересная штучка. Мы долго любовались вещицей, затем Оксанка все же продолжила копательные работы, а я, получив семена моркови, поспешила домой.

Мама попросила меня принести корень лугового тысячелистника.

Я позвонила девчонкам. Элла занималась вышиванием, и вообще выходить из дому ей сегодня не хотелось. Мы отправились с Оксанкой.

— Мне с твоими выходками уже сны по теме стали сниться! — сказала она.

— Поделись увиденным! — прошипела я. Я знала, что теперь Оксанка будет пилить меня до скончания века.

Прохохотавшись для вступления, она начала:

— Снилось мне, что я поехала в Польшу, по какой причине — точно не помню. Приехали в какой-то то ли городок, то ли поселок. Название я не запомнила, вроде как на букву «Л» или «В». Музей там оказался, в бывшем господском доме. Зашли мы туда, там портреты, вещи, естественно. И почему-то меня оставили ночевать в этом доме. Легла я спать и вдруг вижу — один портрет ожил! Это мужчина, пожилой, в седом парике, на груди лента с орденами. Подходит он ко мне, а мне и страшно, и интересно. Вот подходит он ближе, и смотрю я, будто мы с ним похожи. И говорит он, что этот дом, имущество, документы и деньги находятся в доме, в тайнике. А тайник вроде я знаю где, и что все наследство — мне одной!

— Да, Оксанка, дела! — протянула я. — Вещий сон! Это не сон даже, а видение!

— Ага, видение! Все это последствия твоих выкрутасов!

— Каких еще выкрутасов? — возмутилась я. — Ничего ты не понимаешь! Есть сны, а есть видения. Сейчас ты созрела для того, чтобы тебе открылись тайны прошлого. А ты, вместо серьезного подхода к делу, зубоскалишь! — бурчала я.

— Да, с твоей фантазией только в Голливуде работать, давно бы посадили! — выдала Оксанка.

— Да ну тебя! — не осталась я в долгу.

Мы уже подходили к месту недавних раскопок. Отдохнувшие губы Оксанки снова приняли горизонтальное положение.

— Выкапывать корень ты будешь, конечно, здесь?

— Естественно!

На этом наша беседа себя исчерпала. Я вонзила лопату недалеко от нашей траншеи. Надо было действовать осторожно, чтобы не повредить корень растения. Работать было неудобно: лопата тяжелая, корень хрупкий.

— Никогда не думала, что у тысячелистника такой сложный корень, как у дуба! — прокряхтела я.

— Чего это ты выдумала? — протянула Оксанка. — У него корень маленький, как у большинства растений.

— Значит, я попала в сплетение корней, никак лопату не провернуть.

— А может быть, клад? — спросила Оксанка ядовито.

Потом мне стало так страшно — я думала, ее глаза действительно выпадут из орбит. Просто мне удалось вывернуть лопату, и Оксана увидела небольшой кисет. Он был таким древним, что из кожаного, каким он, вероятно, был раньше, стал почти каменным. В нем — яснее ясного — что-то лежало.

Мне было не до него. Я не хотела, чтобы у моей подруги выпали глаза и растрескалось сердце. Мой окрик привел ее в чувство. Она быстро взяла себя в руки.

Мы огляделись — никого. Это хорошо. Оксанка сразу предложила бежать домой.

— Подожди. Не так сразу. Давай здесь посмотрим. Вдруг там что-нибудь этакое, нежелательное? — остановила я Оксанкину прыть. Я всегда была подозрительна и осторожна по отношению к находкам, тем более старинным. Древние проклятия меня никогда не прельщали.

Мы еще раз огляделись и, взяв кисет, побежали к кустам. Спрятавшись, мы приступили к делу. Я по своему обыкновению перекрестила находку и разорвала шнур. Это не чудеса моей силы, просто он был таким ветхим, что это не составило особых трудностей.

…Как пишут в романах для детей и юношества, мы с замиранием сердца вытряхнули содержимое на целлофановый пакет.

Как сдержали вопль, мы до сих пор понять не можем… Сначала высыпались монеты. То, что они золотые, сомнений не вызывало, хотя они и были покрыты каким-то налетом. Монет было приблизительно горсти две, а на дне кисета лежали украшения.

Место не являлось подходящим для подробного просмотра. Мы быстро запихали все обратно и побежали домой. О трезвости моего ума говорит тот факт, что я не забыла прихватить и благословенный тысячелистник. Мы не шли, а летели. Мне бы хотелось ехидничать над Оксанкой, как она до этого, но я ей все простила. Мы неслись молча.

Элку мы решили не пугать. Она испугалась сама, когда Оксанка с не подобающей ситуации серьезной физиономией ворвалась в дом, заперев все двери на несколько засовов. Меня она толкала вперед, как героя дня. Элла, в силу своей хронической напуганности, побледнела, как всегда ожидая чего-нибудь ужасного.

Мы забежали в Элкину комнату. Наше молчание добило ее, и она почти вползла за нами. Мы задернули занавески, силой усадили Элку на пол и высыпали все на палас. Четверть часа мы опасались за Элкино здоровье. Реакция ее была несколько странной для происходящего. Вместо классического блеска в глазах и дрожания рук раздалось хрипение и судорожное глотание. Итак, все признаки обалдения были получены, и мы углубились в сокровища. Монеты лежали неровной россыпью, драгоценности — скромной кучкой рядом. «Скромной» сказано не случайно. Нутро кисета невелико, поэтому и драгоценностей туда вложили немного, так как основную массу имели монеты.

Украшения нас, естественно, заинтересовали, и было чем. В клад входили: пять пар серег, с изумрудами и жемчугом, сапфирами и алмазами, аметистами и жемчугом и просто жемчугом, колье жемчужное, браслет с топазами и браслет из чистого золота. Мы не дышали!

Первой взяла себя в руки я и предложила пересчитать монеты. Зря старалась! Могла бы это время, что говорила, потратить на любование сокровищами, так как девчонки не видели и не слышали ничего. Элла умильно смотрела на клад и напоминала теленка на солнышке, Оксанка опять хохотала, только шепотом. Выждав некоторое время, я снова заговорила и на сей раз привлекла их внимание. Предложение мое состояло в следующем: пересчитать деньги, поскольку их немало, отложить кое-что себе, также себе должны перейти наиболее — я выделила это слово — понравившиеся украшения. Остальное мы, как добропорядочные граждане, торжественно или как выйдет передадим государству. Народ в лице Элки скис, народ в лице Оксанки заорал: «Щас!»

Я попросила тишины в зале и начала приводить доводы. Самым веским был тот, что за сдачу клада нам причитается еще 25 процентов от его суммы, а судя по всему его стоимость не маленькая.

Девицы притихли. Нет, они у меня совсем не жадные, просто вера в порядочность правящих органов давно исчезла, и мы решили себя не обидеть.

Мы приступили к дележу добычи. Монет оказалось 50 штук, каждая в десять рублей, золото старинное, по сегодняшнему курсу да за антикварность — ой-ой-ой!

— Я не верю! — во все горло шептала Элла. — Ущипните меня. Я сплю!

— Нет, ты давно бодрствуешь! — сказала я.

Мы плавно перешли к дележу украшений. Поскольку я была «главным кладовщиком», девчонки предоставили мне право выбора. Но я предложила иное: накрыв все это великолепие пакетом и перемешав, я попросила девчонок вытягивать. Итак, нам досталось: Оксанке серьги с аметистами, Элле — с сапфирами, мне — с изумрудами. Все жемчужное и другие украшения мы решили подарить государству.

— Надеюсь, наши родители не возжелают отдать всё? — почему-то спросила я.

— Ха! — было рявкнуто в один голос и таким тоном, что я поняла: даже если бы и возжелали, толку-то!

— Проблема, и, пожалуй, самая большая проблема — в том, как нам реализовать нашу долю? Если бы не отдавали вовсе, было бы куда ни шло, а вот будут знать, что мы нашли клад… — рассуждала я. — Стоп! Какая же я… Когда мы начнем, у нас уже будут наши законные 25 процентов, а потом, совсем не обязательно давать в печать свои героические фамилии.

— Конечно! — согласилась Оксанка.

Элла не говорила ничего, они игралась с украшениями. Еще добрый час мы резвились с каменьями, забавлялись, примеряли. Оксанке взбрело в голову потрясти кисет — авось что завалялось?

На пол выпала медная пластинка. На ней было нацарапано: «Сии драгоценности на добрые времена запрятаны, нашедшаго благодать да обымет!»

Надо ли говорить, что мы воспарили духом!

Родители наши, в отличие от нас, целую неделю пребывали в ошарашенно-восторженном состоянии. Мы же были более решительны, и правильные советы и предложения из нас так и сыпались.

Настал день, когда мы поехали в столицу нашего «царства» сдавать сокровища. Поездка прошла удачно, а то есть — обычно. Никаких происшествий не случилось. В столице мы отправились к Большому чиновнику по подобным ситуациям, так как клад хотели отдать именно ему. Предстояло решить, как просочиться в кабинет наиглавнейшего без проволочек и преград.

Естественно, что первым препятствием была охрана. Ее мы взяли без боя. На вопрос: по какому вопросу мы решились отвлечь от государственных забот чиновного мужа — мы туманно и совсем не подробно объяснили о наличии и передаче сокровищ.

Страж заулыбался так, что стали видны слюнные железы, и нас торжественно препроводили в приемную. То же самое мы изложили и секретарю.

Естественно, что пропущены мы были без очереди.

Секретарь ввел нас в кабинет, предварительно испросив разрешения.

Вошли мы гуськом. Клад несла Оксанка, речь должны была держать я, Элка олицетворяла собой невесть что, но для массовости подходила. Моя мама являлась у нас охранником. Я была лаконична и приветлива. Объяснив все, торжественным жестом я указала на Оксанку, рассыпавшую на столе богатство. Набольший руководитель прилюдно в обморок роняться не стал. Он поздравил нас, поблагодарил за честность (здесь мы поежились) и объяснил положение. Будет создана комиссия для проверки ценностей, для поисков возможных наследников, и где-то через полгода мы получим свои законные 25 процентов.

От Главнейшего мы снова летели на крыльях удачи и начавшихся сбываться планов.

— Ну-с, может, гульнем по Столен-граду? — предложила моя мама.

— А чего гулять? Заверните этот город, мы его покупаем! — разошлась я.

— Госпожи миллионерши, пойдемте объедаться мороженым и разорять магазины!

Веселые и довольные, с покупками мы возвращались домой. Оксанка на радостях даже забыла о своей непереносимости автобусов. Элка же счастливо сопела. Мама призывала нас быть серьезными.

— И не вздумайте кому-нибудь сказать. Только бы не напечатали имена в газете! — молилась она.

Достаточное время мы посвятили выполнению своих задумок и желаний.

Слава Богу, никто ничего не знал, даже соседи, и мы спокойно занимались ранее лелеянным в мечтах. Никольские занялись планами обустройства дома, и мы, впрочем, тоже. Некоторую часть суммы мы все же решили передать в один детский дом и церкви, чтобы успокоить свою совесть, ведь немалую часть сокровищ мы заныкали.

…Полгода пролетели в приятных планах и заботах. Ничего необыкновенного не происходило. Теперь все казалось в розовом свете.

И вот наконец долгожданный день пришел. В торжественной обстановке нам были вручены наши наградные.

Один день мы посвятили поездке по торговым точкам, чтобы накормить наши шифоньеры новой одеждой. Оксанке дали волю выбирать то, что ей понравилось, она воспользовалась этим на всю катушку, накупила всего, чего хотела, и теперь ходила красивая, гордая и раздутая, как индюшонок. Мы с Элкой толкали друг друга локтями и хихикали.

Свою мечту и одновременно предложение я пока раскрывать девчонкам не стала, но чувствовала, что пора. Мои родители уже были идеологически обработаны.

Однажды утром я проснулась и решила: сегодня! Я позвонила девчонкам и напросилась в гости. И снова угодила к завтраку. Бедняга кролик в дуэте с апельсином и картофельным пюре уже ждал на столе.

Поскольку предложение было серьезным, а есть и говорить сразу неудобно, я решила сначала есть, тем более что, хотя мое предложение было великолепным, кролик тоже. Минут десять раздавался хруст косточек и прочие звуки, этикетом допустимые. Когда кролик упокоился в наших желудках, я начала:

— Не буду томить вас, скажу сразу. Мама наконец написала своей пани Халине в Польшу, и мы получили приглашение. Меня отправляют, а я приглашаю вас!

Халина являлась давней подругой моей мамы. Они познакомились еще в бытность пионерских лагерей, когда в гости к советским пионерам приезжали польские харцеры. Халина в то время была у них вожатой, а мама работала в библиотеке лагеря, и там-то и произошло знакомство, перетекшее в дружбу.

Я очень боялась, что девчонки откажутся. Элка, например, была заслуженным запечным тараканом Российской Федерации. Она боялась всего! С Оксанкой было легче. Нужно только подпасть под настроение… Кажется, мне все-таки везет, потому что Оксанка засияла очами, и, что самое невероятное, Элла спросила: «Когда?» Невероятным было и то, что, судя по всему, они хотят ехать обе. Ведь Оксанка частенько клянется, что с Элкой она «никуда и ни в жисть»!

— Едем через неделю. Пока сборы, оформление документов, осознание происходящего. Так, чтобы не опомниться — неделя!

Мне не верилось! Видно, клад повлиял волшебным образом!

— Сегодня же маму подготовим, папа согласится автоматом! — начала Оксанка. — Надо подумать, что брать с собой!

— Диван с торшером и чайник! — любезно подсказала Элла, снедаемая сразу двумя чувствами: радости и страха перед дорогой, и Оксанкина трескотня раздражала ее.

Предстояло вынести еще одно большое испытание. Наши родители будут изощряться в наставлениях, предостережениях и прочем. Особенно усердствовать будет моя мама. Родители девчонок сдались быстро. Как ни боялись они классическим родительским страхом, все же понимали: глупо иметь возможность увидеть мир и не воспользоваться.

Поездку назначили на май. До отправления осталось пять дней, и мы собрались за документами. Оформление прошло без особых событий. Мы делали все чинно, спокойно и с достоинством. Наконец наступил день перед отъездом. Предстояло собрать все необходимое и нужное. Мы составили список и усмиряли наших мам, которые готовы были нагрузить нас чуть ли не кроватями. Так и набралось у каждой по чемодану. В качестве презентов мы выбрали вещи приятные и нужные. Это оказались не традиционные матрешки, а хохлома и золотая цепь для пани Халины. Оксанка по моему настоянию взяла карту Польши, нарисованную на шелковом платке.

Спать мы легли с невыразимым чувством.

Проснулась я рано. Все еще не веря, что мы едем в путешествие, я начала собираться. Мама ходила за мной хвостиком и давала наставления: ни с кем не знакомьтесь, ни в какие машины не садитесь, ни в какие авантюры не ввязывайтесь!

Я слушала молча. У девчонок, знаю, творилось то же самое. Наконец я позвонила им, сказав, что выхожу.

Мы встретились на перекрестке и веселым отрядом двинулись на вокзал. Там наши мамы поумерили пыл нравоучений, чтобы не привлекать ненужное внимание. Мы с Оксанкой сияли от радости, Элла же позеленела. Вообще-то она права, если принять во внимание, что мы все трое никогда никуда не выезжали.

Как-то сложится это путешествие? Но наш с Оксанкой оптимизм тоже не патология. Вперед, навстречу счастью!

Вскоре подошел автобус до Стольного Града нашей республики. Мы по очереди повисели на родителях и влезли в него, помахали ручками и предались дороге.

Элла закрыла глаза и погрузилась в мир дум. Оксанка начала опасаться за несдержанность своего желудка, но даже это гасло перед ее радостью. Обо мне нечего было и говорить. Я сияла!

— А нас точно встретят? — спросила Элла.

— Ну конечно! — сказала я.

— Только бы в Польше не было никаких политических выкрутасов! Ведь нам просто фантастически не везет, — продолжала Элла, заломив руки.

— Да, и история с кладом тому подтверждение, — съязвила я.

— Тише вы! — цыкнула Оксанка.

Почти весь путь прошел в подобных диалогах. Что и говорить, мы все нервничали. Наконец мы подъезжаем к городу. Выпав из автобуса, несемся на железнодорожный вокзал. Выдохнули только в купе. Спокойно разложив вещи, мы вытащили курицу и занялись ее уничтожением. В купе мы были только втроем.

— Как-нибудь еще одну пересадку в Москве! — стонала Элла.

— Оксанка, доставай свою карту, попросила я.

Элла вынула из глубин себя куриную кость и спросила:

— Вы еще не успокоились? Вам еще чего-то нужно?

— А ты что думала? Приключения только начинаются! — успокоила ее я. — Давай вспоминай, как называлось это местечко в твоем видении, — обратилась я к Оксанке.

Та стала водить пальцем по карте:

— Не помню точно, знаю только, что на «В» или «Л», а вот все слово не помню.

— Ну, сосредоточься, смотри по карте, она же достаточно подробная. В конце концов можно спросить у Халины, можно сходить в музей и узнать, в каких небольших городках есть музеи-усадьбы. Все можно узнать и сделать, если очень захотеть, — я была энергична и решительна.

— Я думала, в Польше буду отдыхать, но чувствую, что придется мне выковыривать вас из отделения милиции или что там у них? — заголосила Элла.

Оксанка тоже не разделяла моего пыла, но я напомнила им мою победу на кладоискательном поприще, благодаря которой мы и едем в нашу поездку. Оксанка, осознав это, снова погрузилась в карту.

— Ведь это же сон, а потом — и это главное — сон Оксанкин, а в ее голове, как в чулане, чего только нет! — пояснила мне Элла, истекающая любовью к сестре.

— Ты ничего не понимаешь в видениях! — сказала я. — Смотри лучше в окошко и не мешай нам искать.

— Ну-ну, — хихикнула Элла и раскрыла журнал.

Оксанка мучилась долго, но так ничего и не отыскала. Я пыталась ей помочь, но всё было не то. В конце концов и Оксанкина прыть стала ослабевать, и она все чаще склонялась к мысли об обычном сне. Хотя и до этого она эту же мысль не опровергала. Но я была непреклонна. Я знала, что это — видение.

Наутро мы были уже в Москве. До поезда на Варшаву оставалось два с половиной часа. На вокзале Оксанке сидеть столько времени скучно, и она начала канючить, чтобы ее куда-нибудь сводили.

— Могу сводить в туалет! — рявкнула я.

— Никто из нас Москву не знает, куда вырываться, если через два часа поезд?! — поддержала меня Элла.

— Ну не выдержу я два часа сидеть! — закричала Оксанка, надулась и пошла к ряду привокзальных магазинчиков.

Мы не особо заволновались, так как видели ее… Опомнились мы, когда Элла спросила, сколько там времени. Я посмотрела на часы — до отправления поезда оставалось меньше часа. Оксанки не было. Элла начала синеть, я вскочила.

— Не вздумай уйти! Что я буду делать, если пропадешь и ты? — заволновалась она.

— Но надо что-то делать! Вдруг она заблудилась, пошла за людьми и ее унесло течением? — начала я строить версии Оксанкиного исчезновения. — Тоже мне, утлый челн!

…Оксанка появилась из-за угла. Шла она в сопровождении милиционера и толпы «чавэл». Мы остекленели. Меж тем табор приближался. Подошел и милиционер.

— Эта девушка ваша знакомая? — спросил он.

— Да, подруга и сестра, — ответили мы. — А что случилось?

— Предъявите документы!

Дрожащими руками Элла вытащила документы и даже билеты. Осмотрев, страж порядка посоветовал Оксанке впредь быть осторожнее и увел за собой цыган. Мы набросились на Оксанку:

— Что ты натворила?

— Ничего особенного. Увидела цыган и брякнула: «Бэш чаворо, ромалэ!» Они заорали, обступили, стали гадать без спросу, ручку золотить требовали, все как обычно. Я отказывалась, ну и орали мы на всю улицу, конечно. Тут милиционер и подошел. Минут двадцать пытался узнать, что случилось. Я кое-как объяснила, он меня и привел.

— Ну знаешь! — в один голос сказали мы, но времени на бучу для Оксанки уже не было, и мы понеслись на перрон.

В поезде мы прочли ей нотации, довели ее до взрыва и успокоились. Я было предложила снова заняться поисками Оксанкиной усадьбы, но уже рявкнули на меня, и я пока унялась. Мы занялись обменом впечатлениями. Ехать нам предстояло сутки с половиной, и впечатлений и решений хоть отбавляй. Правда, скоро мы утихомирились, решив дать отдых своим нервам. Вели мы себя относительно тихо, с соседями по вагону знакомств не заводили. Поезд был полон торговцами-челноками.

Дорога нам понравилась. Поезд блестел чистотой и комфортабельностью.

Наконец следующее утро настало. Проверив, всё ли на месте, приведя в порядок себя и Оксанку, мы вышли из вагона. Элла начала нервно осматриваться, ища пани Халину, известную лишь по описанию.

— Здравствуйте! — раздалось со стороны. Мы оглянулись и увидели элегантную пани с приветливой улыбкой. Это была Халина, и у нас отлегло от сердца.

Пани Халина изъяснялась на подзабытом, а потому ломаном русском, но все же мы понимали ее без труда. Оксанка тут же поставила всех в известность, что хочет изучать язык предков, «бо вже польский».

— Я рада вас видеть. Я на машине, прошу! — пригласила пани Халина, и у нас появилась возможность поглядеть на Варшаву.

По дороге мы отвечали на вопросы пани о семьях, о положении в России и спрашивали о Польше. Варшава пришлась нам по сердцу. Немного попетляв по городским магистралям, мы подъехали к большому дому. У Халины нам очень понравилось. Квартира просторная, обставлена красиво и со вкусом. Домашних Халины дома не оказалось: муж был на работе, дети учились, у пани же свободный день.

Пробыть в Польше мы должны две недели. Отдых начался прекрасно. Пани Халина любезно согласилась быть нашим гидом и экскурсоводом по Варшаве и даже преподавателем польского языка для Оксанки. Та уже запаслась словарем и разговорником.

— Никто не против, если мы сегодня совершим рейд по магазинам? — спросила Халина. — Попутно буду знакомить вас с Польшей в лице Варшавы.

— Конечно, все «за»! — завопили мы и отправились.

Пани Халина жила почти в центре города, если у города, тем более большого, вообще можно найти центр. Мы недолго блуждали. Остановились у роскошного магазина с яркими витринами и гуськом зашли внутрь. Роскошь лезла отовсюду, и мы поспешили отовариваться. Оксанка направилась в шляпный отдел. Мы уже знали, что значит оставлять ее одну, и двинулись следом. Шляпки мы любили все, как оказалось. Здесь Оксанка развернулась. Выбрав себе нечто леопардовое с бантиком, она направилась к зеркалу… Такого оживления этот магазин, видно, не знал с момента своего открытия. По хохоту и причитаниям Оксанки можно было подумать, что она находится в комнате смеха. Тихо разговаривать она никогда не умела, и поэтому весь персонал магазина и его посетители слышали речи такого содержания:

— Моська-то, моська, у-у-о-ой! Ха-ха-ха! Баба-Яга в молодости! — голосила она.

Продавцы стояли зелеными. Мы вовремя вступили с объяснениями, что это экстравагантная миллионерша из России, пусть панны не беспокоятся. Девушки оживились и начали наперебой предлагать модели. Наконец их муки были вознаграждены. Оксанка выбрала красивую красную шляпу с черным кантом, Элла — летнюю, а-ля княгиня Орлова, мы с Халиной также обзавелись экстравагантно-элегантными покупками.

Смею предположить, что после нашего ухода отдел впервые закрылся на тихий час. Мы же отправились в кафе — перекусить. Кафе оказалось очаровательным, под открытым небом, и кормили здесь вкусно. Мы заказали по палочке шашлыка, апельсиновый сок и кофе со сливками.

— Наконец-то удалось купить то, что давно хотелось, — пояснила я, кокетливо пожирая шашлык.

Оксанка закивала, говорить она не могла, так как была заполнена шашлыком. Наконец она освободилась и выдала:

— Посмотрим, куда Элка оденет свою летающую тарелку, — и захохотала.

Элла недоуменно вскинула брови.

— Похоже, перемена климата на Оксанке не сказалась, — объяснила она. Пани Халина не говорила ничего, она смеялась — такого темперамента, как у Оксанки, она еще не видела.

— Пани Халина, — начала я, — вы не можете подсказать, много ли в Польше бывших господских усадеб, где ныне музеи?

Халина задумалась:

— Это можно узнать в Центральном музее Варшавы или в Министерстве культуры.

Тут встряла Оксанка:

— Да перестань ты в самом деле! Это сон и только! Сколько можно придавать значение моим бредням?

Я смерила ее высокомерным взглядом:

— Решено, мы идем в музей!

Против этого, естественно, никто не возражал. Искусство мы любили! Элла рассчиталась с официантом, и мы направились к машине. Не то чтобы девчонки были заинтересованы поисками предмета видений, просто музей мы действительно жаждали посетить, и даже не один. Давно к этому рвались. Пани Халина отлично справлялась с обязанностями гида. Мы резво крутили головами, а она не уставала рассказывать:

— А вот наш Варшавский театр, сподобится — побываем. Налево — пассаж, здесь есть отличные бутики, направо — здание цирка.

Наконец мы подъехали к красивому высокому зданию.

— Это наш музей, — с гордостью сказала Халина.

Мы зашелестели от волнения и вошли. Пани Халина покупала билеты, а мы любовались зданием. Естественно, что в один день мы не смогли осмотреть все. Мы вошли в первый зал. Здесь были собраны работы польских художников начала ХХ века. Большинство работ нам очень понравилось. Особенно пейзажи. Польша очень красива. Конечно же, Оксанка и тут не осталась незаметной. Немалое количество картин она уже примеряла к своему будущему дому. Разумеется, все это она проделывала вслух, а мы только воздевали глаза к небу. Оксанка неисправима! В этот день мы осмотрели три зала. Время подходило к вечеру. При помощи пани Халины я обратилась к экскурсоводу. На мой вопрос о музеях-усадьбах пани-экскурсовод ответила:

— У нас есть небольшой магазин, где продаются буклеты, в этих буклетах есть карты, где, в свою очередь, нанесены все места и местечки с музеями.

— Спасибо! — я ликовала и победоносно взглянула на девчонок. — Попробуйте сказать, что у меня нет таланта сыщика! — зашипела я.

Девчонки только устало вздохнули, есть моменты, когда спорить со мной бесполезно. Мы отправились искать этот киоск, вернее, пошла я, остальные просто поплелись за мной. Наконец я его увидела. Через несколько минут я уже держала в руках буклет. Девчонки не говорили ничего, решив, что от разговоров толку не будет. Они утешали себя мыслью о нужности буклета, и мы поехали домой. По дороге делились впечатлениями и были очень довольны. Дома пани Халина устремилась готовить ужин, так как несмотря на посещение кафе, проголодались мы изрядно. Облачившись в домашнее, мы зависли над буклетом, любовались репродукциями, фотографиями залов и скульптур. Так мы добрались до карты. Оксанка зарычала.

— Не рычи, а сосредоточься и посмотри! — наставительно сказала я.

— Ты ведешь себя так, — сказала Оксанка, — как будто заинтересована в этом наследстве больше, чем я.

— Ну да, обвиняй меня! Для тебя же стараюсь, потом благодарить будешь за мою настойчивость, — надулась я.

Оксанка отмахнулась от меня, но все же склонилась над картой. Смотрела, думала.

— Похоже на Легницу, но не точно, — сказала она. Элла хихикнула.

Мы просмотрели буклет в надежде, что, может быть, там есть фотографии музеев-усадеб. Но нет.

— Надо завтра ехать в киоск и спросить буклет Легницкого музея, — решила я.

— Да вот шлея человеку попала! — расхохоталась Элла.

Я оставила ее реплику без ответа. Когда смеялись над моими затеями, я становилась гордой и неприступной. Пани Халина позвала нас к столу. Блюда были аппетитными и по виду, и по запаху. Ужин состоял из зеркального карпа, зажаренного в сметане, курицы со сливками и грибного салата. Последний был великолепен, судя по тому, как уплетала его Оксанка. Я наслаждалась курицей, а Элла — карпом. Пани Халина усмехалась, глядя на нас. Она была отличной хозяйкой, и ей нравилось, когда хорошо ели. Пожалуй, это единственный случай, когда создатель рад уничтожению своих шедевров. Муж Халины, Вацлав, и дети, Войцех и Стах, тоже не жеманничали за столом. Ужин подходил к концу. Мы доедали салат. Оксанка, облизывая вилку, попросила у пани Халины рецепт. Та начала:

— Сначала мухоморы надо вымыть…

— Что-о-о-о?! — заорали мы в три голоса. Семья Жбалевских удивленно переглянулась.

— В чем дело? — спросила Халина. — Разве у вас в России нет мухоморов?

— Они у нас есть, но это же ядовитые грибы, их не едят! — завопила Элла.

— Ну и зря! Гриб чудесный, вы сами в этом убедились. И мы давно едим, и, как видите, пока никто не умер, — объяснила Халина.

— Какие ваши годы! — ободрила ее вежливая Оксанка.

Мы буквально выскочили из-за стола и понеслись в ванную. Уж если не делать общественное промывание нутра, то хотя бы почистить зубы.

Дело еще в том, что мы с Эллой взяли ложечки две салата, Оксанка же почти одна слопала всё. Отходя ко сну, мы попрощались друг с другом. Оксанку мы, прыская со смеху, успокоили тем, что она будет похоронена на земле предков. Та залепила в нас подушкой и залегла спать.

Первой проснулась Элла. Она разбудила меня, и мы посмотрели на Оксанку. На хладный труп она не была похожа, и мы успокоились. Через пятнадцать минут ее розовое и сопящее тело начало пробуждаться. Она выглядела здоровой, ее щека по обыкновению смята, все было в порядке.

— Ну как, Оксан, может быть, еще салатику с мухоморчиками или бутербродику с пиявочками? — захохотала Элла.

— Бе-е-е! — высококультурно ответила Оксанка, и мы выползли к завтраку.

Пани Халина пожелала нам доброго утра и расхохоталась. Мы не задержались с ответом. Просмеявшись добрую четверть часа, мы наконец приступили к завтраку.

— Какие сегодня планы у пани? — поинтересовалась Халина.

— Снова музей! — ответила я и показала девчонкам язык. В конце концов мы не все залы осмотрели.

Мне удалось купить буклет Легницкого музея. Мы сели на лавочку в скверике, прилегающем к музею.

— Ну, Оксанка, соберись с мыслями! — начала я и протянула ей буклет.

Оксанка наморщила лоб и открыла книжку:

— Он!

Сегодня вечером мы должны идти в театр. Наконец-то мы увидим балет — впервые в жизни! Нам не привелось насладиться им на родине, так вот удалось это сделать за границей. Мы с Эллой доволновались до влажности ладоней, Оксанка же вела себя как завзятый театрал. Мы опасались, как бы она не начала наводить критику в момент действия и по своему обыкновению хохотать. Но она же девушка благоразумная (местами). Мы занялись выбором туалетов. Элла выбрала свободное длинное черное платье, черную сумочку и веер. Я остановилась на элегантном зеленом платье со смелым вырезом на спине, дополнением были великолепные изумруды в ушах, происхождение которых известно. Признаться честно, я боялась, как бы кто-нибудь их однажды не опознал как реликвию, принадлежавшую предкам. Но не носить их я не могла. Оксанка одела белый брючный костюм с золочеными пуговицами и белую шляпу. Она сияла!

— Мне все нравится, но лучше, когда мы в чем-то более удобном, — сказала Оксана.

— О да! Я знаю, будь твоя воля, ты пошла бы в шортах и в майке с кроссовками! — съязвила я.

Мы были готовы. Вскоре появилась пани Халина, как всегда элегентна и неотразима.

Мы смотрели «Щелкунчика», так как наше пребывание в Польше совпало с гастролями Мариинки. Мы были впервые в театре, впервые смотрели балет. И вся эта роскошь — ослепительные люстры, портьеры, занавес, кресла, ложи были чем-то сказочным. Сколько красивых людей, изысканно одетых! Мы ощущали себя на балу. На нас обращали внимание тоже, и вовсе не потому, что у меня стучали зубы от волнения или что Оксанка сияла от уха до уха. Мы выглядели эффектно.

Наконец действие началось. Мы были заворожены великолепием танца, костюмов, музыки. Первое действие мы просмотрели не дыша, опомнились только в антракте.

— Ну как? — спросила я шепотом.

— О-о-о! — сказала Элла.

— Красиво! — сказала Оксана.

— А на нашу Анжелику, кажется, обратили внимание! — мультяшным голосом констатировала Элла.

— И кто же? — заинтересовалась я.

— А вот тот мужчина в смокинге!

Мы, как могли, незаметно посмотрели в ту сторону, куда указала Элла. Там действительно стоял мужчина лет тридцати пяти — сорока, высокий и элегантный. Но взгляд, которым он смотрел на нас, был далек от восхищенного. Скорее его можно было охарактеризовать как взгляд старой девы, у которой увели последнего жениха.

— Если так, по-твоему, смотрят на понравившегося человека, то как должны смотреть на того, кого терпеть не могут? И почему ты решила, что понравилась я? — спросила я Эллу. Мы некоторое время поизощрялись в версиях, снабдив их хорошей порцией смеха. Начиналось второе действие, и мы прошли в зал. Снова нас очаровало великолепное зрелище. Мы в прекрасном мире танца.

…Не знаю, что меня заставило оторвать глаза от сцены и медленно повернуть голову назад. Из бенуара в упор на нас смотрел все тот же элегантный тип, и смотрел в бинокль. От того, с каким рвением он это делал, мне стало не по себе. Но вскоре балет снова отвлек и увлек меня.

Из театра мы ехали как первоклассники, довольные донельзя.

— Да, я не сказала вам, что этот тип смотрел на нас уже в бинокль! — спохватилась я в машине. Пани Халина заинтересовалась: «Что за тип?» Я постаралась объяснить.

— О, какой-нибудь воздыхатель! — поставила она диагноз.

— Я бы не сказала, — задумчиво проговорила я.

Вскоре мы о нем забыли. Хотя танцевали другие, уставшими чувствовали себя мы. Поужинав, расположились у телевизора.

— Пани Халина, далеко ли от Варшавы до Легницы? — начала я.

— Вовсе нет. На поезде очень удобно. А в чем дело? — поинтересовалась она. Я посмотрела на Оксанку, та кивнула, и я понеслась. Я рассказала о польских корнях девчонок, и об Оксанкином видении, и, конечно же, о том, что она узнала дом-музей. Элла прыснула. Оксанка, после того, как она узнала дом, уже не смеялась над моим напором. Пани Халина и ее домашние слушали внимательно, не перебивая. Они не смеялись и не сочли нас фантазерками. Более того, они объяснили, как ехать. Элла была против:

— Вы только подумайте: ехать в неизвестное место, где никого нет знакомых. Где жить? Вы представили? Если, не дай Бог, что случится, в каком положении окажется Халина? Она же не сможет поехать вместе с нами.

Элка была, конечно, права, но быть в Польше и не воспользоваться возможностью, чтобы вести поиски — нет уж! Пани Халина тоже была обеспокоена:

— Я не могу вам запретить, но вы должны понять, что я буду чувствовать, когда вы поедете. Я дам вам сотовый телефон мужа, и вы будете звонить мне по поводу любой неприятности и непредвиденности, даже если вас укусит легницкий комар! — горячо закончила она.

— О, об этом не беспокойтесь, Халина! — заверила ее я. — Оксанку комары без внимания не оставляют!

Я вовремя увернулась: младшая Никольская протянула ко мне ручонку, чтобы отвесить подзатыльник.

У нас осталось одиннадцать дней пребывания в Польше, и за эти дни мы должны сделать много: добраться до Легницы, разыскать музей, и наконец, самое трудное — логически рассудить, где может быть тайник. Ехать мы должны утром.

Элла была несказанно против этой поездки, но мы с Оксанкой оставались непреклонны. Слава Богу, что мы не договорились звонить родителям каждый день, иначе на стороне Элки было бы большинство.

Халина разбудила нас в 7.00. Мы с Оксанкой собирались энергично и с энтузиазмом. Элка же, напротив, была вялой и сокрушалась по поводу нашей авантюры. Договорились мы так: в Легнице мы пробудем пять дней, в крайнем случае семь. Об этом крайнем случае мы предупредим Халину и вообще звонить ей будем каждый вечер. Пани Халина отвезла нас на вокзал.

— И уж, конечно, если, не дай Бог, с вами что-то случится, звоните немедленно. Никаких подвигов! — сказала она.

Вскоре подошел поезд. Мы попрощались и поехали.

Места за окном были очень красивые. Лето еще не началось, а все уже зелено и по-летнему солнечно. Вещей в дорогу мы взяли немного, чтобы не бегать с баулами и не беспокоиться за имущество. Всю дорогу мы разгадывали кроссворды, решив не загружать голову домыслами и догадками. Когда приедем, тогда все увидим.

Элка захотела в туалет. Одной ей идти было очень неинтересно, и она попросила меня сопроводить ее. Мы, по обыкновению, перешучиваясь, подошли к двери туалета. Попытались открыть — занято. Элка, заливаясь радостным смехом, объявила, что терпеть уже не сможет, и предложила идти в соседний вагон. Здесь «кабинет мыслителя» оказался свободен, и Элка шустро впорхнула туда. В это время двери одного из купе открылась, и я невольно вздрогнула: из купе вышел «тип» из театра, тот, с неприятным взглядом. Я быстро отвернула голову. Вскоре вышла Элла.

— У нас, кажется, не очень хорошее соседство! — сказала я.

— То есть? — спросила Элла.

— Помнишь, в театре мы обратили внимание на мужчину лет сорока? Так вот, он здесь!

— И почему это должно что-то значить? — недоуменно спросила она.

— Почему? А зачем, по-твоему, так смотреть на нас в фойе театра и оказаться с нами в одном поезде? — начала я.

— Тебе нужно меньше читать детективов! — резюмировала Элла.

— Похоже, ты закаляешь характер! Вспомни наши прогулки, когда ты боялась даже ходить по одному и тому же месту, а здесь все подозрительности налицо, а ты восхищающе спокойна!

Но Элла молча развернула меня и направила к выходу.

Оксанка висела над кроссвордом:

— Слово из шести букв, первая «д», — заклинала она, — прием в фехтовании!

— Дегаже! Оксанка, я видела того «типа» из театра! Он здесь, в поезде, в соседнем вагоне! — начала я трагическим шепотом.

— Ну и что? — протянула она.

— А то, что это подозрительно, только почему-то твоя старшенькая, обычно пугливая аки лань, тоже неправдоподобно спокойна! — заверещала я.

— Если так реагировать на всех… А завтра ты увидишь актера, что танцевал партию Щелкунчика, и тоже сочтешь это подозрительным! — сказала Оксанка.

— В конце концов, — сказала Элла, встав в позу, — лично я говорила, что боюсь ехать, вы настояли на своем, так что терпите всех подозрительных типов!

Потом девицы Никольские хором порекомендовали мне сделать клизму с валерьянкой. Я подумала и решила, что, возможно, это на самом деле нервная реакция с моей стороны, и успокоилась… Через полчаса мы подъезжали.

— Давайте разработаем план захвата Легницы, — предложила я.

— А что ты предлагаешь? — спросила Оксанка.

— А вот что. По приезде сразу узнаём, где музей и отель. Направляемся туда, регистрируемся и — в музей! У нас должно остаться какое-то время до его закрытия. Одна проблема — язык. Придется вам, панна, изобразить чудеса полиглотства с помощью разговорника, — обратилась я к Оксане. — Будут ли внесены поправки в мой план?

— Да нет, все подходит.

Примерно через 20 минут объявили Легницу, и мы направились к выходу. Попрыгав с поезда, мы огляделись и увидели справочное бюро. Оксанка на ходу вытащила польский разговорник. Усердно мучаясь, она все же составила нужную фразу, и через несколько минут мы уже знали, где находится музей и гостиница. Городок оказался не очень большим. Гостиница находится в центре, а вот до музея придется ехать на автобусе, так как усадьба, естественно, располагалась за городом. Хорошо, что автобус ехал без пересадки. Первым делом мы направились в отель. Отельчик был трехэтажный, аккуратненький, вокруг — клумбы с цветами и красивые фонари. Просто образчик западной провинции. Особенно рада была Элла, она вообще питает загадочную страсть к фонарям, ладно еще не к тем, что под глазом. Мы вошли, в здании приятно прохладно. Мы зарегистрировались у портье и сняли трехместный номер. Такие номера предназначены для семей с детьми. Поднимаясь по лестнице, мы надрывались от хохота — самую маленькую детскую кровать мы предоставим Оксанке. С ее-то 170 сантиметрами это будет в самый раз…

Окна номера выходили во дворик, и он был очарователен. На отдых времени не оставалось, хотя Оксанка и принялась было канючить и воспевать свой хондроз. Мы понеслись на автобусную остановку — надо успеть вернуться засветло. Всю дорогу мы глазели в окна. Ехали лесом. Свежий лесной воздух врывался в раскрытые окна. Пахло смолой, шишками, травами и каким-то ядреным туманом. Хотя последнее, как решили девчонки, — моя очередная фантазия.

Скоро мы увидели, что дорога становится более «очеловеченной». Стало ясно, что въезжаем в усадьбу. Дом открылся сразу. Это было двухэтажное здание с черепицей, колоннами и французскими окнами. У дверей в вазонах росли миртовые деревья. Дом утопал в зелени, рядом был фонтан.

Судя по судорожному глотанию Оксанки, я поняла: дом действительно тот самый, из сна. А уж когда Оксанка, забубнив что-то на инопланетном наречии, указала пальцем и мы увидели речушку с мостиком, сомнений не осталось, по крайней мере у той же Оксанки. Дом нас ошеломил. Ко всему прочему, он стоял очень уютно и так и просился на картину. Это почувствовали мы все и, не сговариваясь, вытащили фотоаппараты.

…Сзади себя мы услышали шум подъезжающей машины. Я обернулась и — о! — пусть попробует сказать Элка, что это снова ничего не значащее совпадение! Из машины вышел «тип» из театра. Увидев нас, он вздрогнул.

— Ну, что вы на это скажете? — спросила я девчонок.

— Может, он поклонник искусства? — выдала Оксанка.

— А почему он вздрогнул, увидев нас? — не сдавалась я.

— А кто не вздрогнет при виде нас? — прыснула Элла.

Мы рассмеялись и вошли в музей, но на душе у меня было неспокойно. Мы купили билеты и сразу попали под опеку экскурсовода. К нашему счастью, эта пани владела несколькими языками, в том числе и русским, правда, далеко не совершенным.

В музее царила прохлада, покой и запах прошлых веков. Вещи здесь не были мертвыми экспонатами, они жили своей жизнью.

Экскурсовод начала свой рассказ:

— Дом построен в 1659 году и принадлежал дворянскому роду Збаровских. Да-да, потомкам того самого Самуэля Збаровского! — подчеркнула она, заслышав мое «О!». — Одна из дочерей семьи вышла замуж за советника Никольского. Брак был не совсем желателен для родителей, так как, хотя Никольский тоже происходил из дворянского рода, но был беден, да еще вдобавок ко всему слыл вольтерьянцем. Но панна Христина шантажировала отца тем, что знает о его связи с красавицей кастеляншей Зосей Ясницкой и в случае несогласия на ее брак с Борисом Никольским расскажет все матери. Пан Збаровский сдался. Говорили даже, что Зося Ясницка родила от пана ребенка, после того как рассчиталась со службы и уехала. Но пан узнал об этом и содержал и ее, и ребенка вплоть до своей смерти. Но вот в завещании он все же оставил свое слово для непокорной дочери, оформив его как минорат.

Мы слушали с открытыми ртами, а я еще и с победоносным видом.

— Что, съели, Фомы неверующие? Никольский!

Оксанка молчала, но Элла была упряма:

— Никольских на свете полно! Тоже мне довод!

— А то, что Оксанка узнала дом? — зашипела я, сузив глаза.

— Подумаешь, большинство усадеб похожи.

— Уф! — это восклицание было единственным, что я могла возразить, глядя на это непробиваемое упрямство. Я все-таки попросила говорить потише, так как «тип» тоже находился в зале. Хотя он бегал с каким-то блокнотиком и умным видом, я все же сумела заметить, что этот вид излишне нарочит.

— Извините, а не было ли в вашем музее портрета пожилого мужчины в белом парике и с орденской лентой? — вежливо начала Оксанка.

— Что-то не припомню, — задумалась экскурсовод. — Судя по тому, что вы говорите о напудренном парике, значит, это восемнадцатый век, а здесь портреты семнадцатого и девятнадцатого веков. По крайней мере, на моей памяти такого портрета не было.

Мы с Оксанкой уныло переглянулись, а Элла показала нам язык.

Мы изрядно устали, все-таки две дороги в один день. В музей мы, конечно же, вернемся завтра утром, а сейчас в отель — спать.

— Поедемте, мамаши, в номера и в закрома! — прыснула я, приведя сборную цитату из любимых романов. Получив затрещину от «мамаш», я поплелась за ними к автобусной остановке.

Обратно мы с Оксанкой ехали молча, то есть почти молча, так как панна Элла через определенные отрезки времени пилила нас, а мы в ответ ворчали.

— Следует ли понимать, что ты очень недовольна этой поездкой? Тебе, значит, ничего не понравилось? — спросила я слегка зазвеневшим голоском.

— О, нет! Дом — просто чудо, мечта! — умилилась Элла.

— Тогда чего же ты нас пилишь?

Элла, осознавая это, замолчала. И уже выходя из автобуса, я спросила Оксанку:

— Может, ты действительно перепутала и приняла первый попавшийся дом за тот, из сна?

Наша незадачливая пифия скуксилась и выдавила:

— Нет, дом этот! Помнишь, я говорила о плитах, которыми выложен подъезд к дому? Так вот, даже они совпадают.

Мы с ней вздохнули в унисон и затащились в номер. Настроения не было, не хотелось даже спускаться к ужину, и мы сделали заказ в номер. Вид вкусностей несколько взбодрил нас, но ненадолго. Мы по очереди приняли ванну и легли спать.

— Доброе утро, помещицы! — сказала я, и в меня полетели подушки.

Отдых сделал свое дело: мы были бодры и даже веселы. К Оксанке мы относились бережно и с заботой, все-таки она — сторона потерпевшая. Мы умылись, привели себя в порядок и спустились к завтраку. Великолепный салат из кальмаров, фрикасе из курицы и кофе со сливками окончательно привели нас в чувство. Хотя упоминание о салате вызвало новый взрыв хохота. Позавтракав, мы выехали в усадьбу.

Утро ослепительно солнечное, мы неотразимы, Оксанка распустила светлые волосы, одела недавно приобретенное канотье, шорты и кокетливый топик, плюс ко всему — сияющее лицо. Элла соорудила фантастический эшафодаж из своих волос и облачилась в развевающийся брючный костюм. Я же распустила каштановую гривушку и обтянулась кожаными штанами. По пути к усадьбе мы с Эллой, рискуя вывалиться из окон автобуса, делали снимки. Оксанка вздыхала и клялась не верить снам.

— Ты еще поклянись вообще не спать! — любезно подсказала ей я, так как что-то предчувствовала.

Солнечным утром дом оказался еще красивее. Вчерашнего экскурсовода мы не обнаружили: видно, они работали посменно или мы просто попали под выходной. К сожалению, молодая работница музея русским не владела, и мы довольствовались только просмотром портретов и вещей. Восторгу не было предела. Музей оформлен очень интересно: некоторые вещи были представлены так, будто кто-то из хозяев только что положил их и вышел в другую комнату. Так, наше внимание привлек роскошный палантин, связанный крючком пани Ядвигой Збаровской, матерью той самой Христины. Его набросили на спинку кресла так удачно, что можно было рассмотреть и само кресло, и его, чем мы немедленно и занялись, изучая узор.

Оксанка сдалась первая и отошла от нас. Через некоторое время мы подошли к ней и остановились перед комодом, где лежали пуховки, фарфоровые баночки, пудреницы, шкатулочки, при виде которых мы с Элкой застонали. Оксанка позвала нас:

— Смотрите, вышитая картина!

И действительно, на стене висела небольшая картина в рамочке из красного дерева. На ней был вышит сам дом, да так достоверно и красиво, что мы залюбовались. Подписи под картиной не значилось.

— Интересно, кто вышивал — Ядвига или Христина? — прошептала Элла.

— Давайте посмотрим на обороте, — предложила Оксанка и осторожно приподняла картину.

Мы с Эллой в ужасе присели, ожидая воя сигнализации… Никаких звуков не раздалось, кроме чьего-то сдавленного хрипа. Хрипела Оксанка. Подняв глаза на то, что вызвало у нее такую реакцию, захрипели и мы. Под картиной располагалась странная розеточка из металла. Но не это нас так поразило, а то, что это была точная копия того медальона, который нашла Оксанка у себя на огороде.

На металлическом кружочке размещалась ветка с листочками. Разница лишь в том, что на Оксанкином медальоне веточка была выпуклой, а на розетке — вдавленной.

— Что это значит? — спросила потрясенная Элла.

— Я знаю! — сказала я. — Медальон на шее у Оксанки — это ключ, а розетка на стене — замочная скважина. Твой предок из сна был прав, теперь ты знаешь, где тайник!

Глаза Оксанки засияли, как фонари.

Мы аккуратно придали картине прежнее положение, оглянулись по сторонам, чтобы удостовериться, не наблюдает ли кто за нами, и направились к выходу. Предстояло решать, как быть. При выходе из дома мы увидели «театрального типа», он пожимал руку пожилому представительному мужчине в очках. Тот, обращаясь к какой-то женщине, явно представлял ей нашего «типа». Оксанка напряглась, пытаясь запомнить последнее предложение из их разговора. Выйдя за ограду и уткнувшись в словарь, она перевела: «Познакомьтесь, пани Гражина, наш новый садовник».

Все стало ясно: «тип» не случайно попадался на нашем пути. Слишком много совпадений. И уж тем более не случайно устроился в музей садовником. Вид у него явно не крестьянский, да и сам он не похож на обожателя зеленых насаждений. Мы запрыгнули в автобус. Ехали снова молча, по договоренности. Но это молчание ой как отличалось от предыдущего.

В номере мы, не раздеваясь, принялись вырабатывать план. До отъезда из Легницы осталось три дня, в крайнем случае пять, а еще неизвестно, крайний ли это случай? Халине мы решили сказать, что кое-что нашли и пока все нормально. О «типе» мы решили умолчать, и опять же пока.

— Но как нам быть? — спросила Элла.

— Предлагаю, — начала я. — Нужно эти три дня пожить в усадьбе. Там есть каштановый парк, да и вообще рядом лес, будем следить еще и за «типом».

— Да? Ночевать в лесу? Ночью холодно и страшно! — запротестовала Элла.

— Надо купить палатку, поставим ее в лесу, так как в парке нельзя, туда будет заходить «тип» по долгу службы, раз он теперь садовник. Из парка можно просто следить за ним. Из отеля выписываться не будем, пусть останется видимость, что мы живем там.

— Это все ладно, — сказала Оксанка, задумавшись. — А вот как мы вскроем тайник?

Ответ у меня был:

— Это опасно и трудно, но выход один. Вспомните «Бронзовую птицу» Рыбакова. Нам остается изловчиться и провести ночь в музее.

Элла поежилась, Оксанка была «за».

— Действительно, это единственная возможность! — сказала она.

Мы решили действовать безотлагательно. Сейчас идем в магазин искать палатку, в крайнем случае будем брать напрокат. Составить список того, что взять с собой, мы поручили Элле, так как она из нас самая рассудительная. Хотя Элка и протестовала, мотивируя тем, что у нее в голове полный сумбур, выбора у нее не было. Мы с Оксанкой занялись сценарием. В музее стояли кровати с покрывалами до самого пола. Уборка проводилась каждую субботу, завтра всего лишь среда, так что спрятаться можно под кровать. В музее мы должны быть втроем, так как кому-то одному было бы жутковато, хотя втроем тоже страшно. Ведь не мы одни охотимся за домом. Как-то поведет себя наш «тип»? Также мы решили выйти из отеля непринужденно, всем своим видом показывая, что идем на прогулку или куда-нибудь еще. Не оглядываться, не шептаться, не делать задумчивых и озабоченных лиц. Мы направились в магазин. Он находился не очень далеко от гостиницы. К нашему счастью, в нем имелся отдел охотника и рыболова, и много нужных вещей здесь можно было купить. По дороге в магазин мы следили, не идет ли кто за нами. Проделывалось это с помощью зеркальца в пудренице. Никого и ничего подозрительного мы не заметили.

В конце концов, «тип» теперь был на месте, ему нужно торопиться, если он никого не нанял следить за нами — волноваться нечего. Ехать мы решили последним автобусом и выйти из него, не доезжая усадьбы.

В магазине мы купили все необходимое, а именно: палатку, три фонарика, бинокль, удобную холщовую сумку, веревку и средство от комаров. Запаслись спичками, предметами туалета и пледами. Одели кеды, спортивные лосины, майки, кепки и отправились в путь. Предварительно Элла позвонила Халине и сказала, что у нас все в порядке. Сотовый мы решили взять с собой. Все наше имущество уместилось в один большой рюкзак, который мы несли по очереди. Наконец подошел автобус. На случай, если в нем ехал кто-нибудь нанятый нашим «типом», мы в допустимой громкости делились своими планами пикника в лесу. Вид у нас был беззаботно-глуповатый, который мы успешно разыгрывали. Со стороны это смотрелось так: три хронически городские дурочки вырвались в кои-то веки на природу и удивляются каждой букашке. Для пущей достоверности фотоаппарат висел у Оксанки на шее. Мы вышли за две остановки от усадьбы и еще покуражились некоторое время, пока автобус не скрылся из глаз. Как только он исчез, мы энергичным шагом направились к усадьбе. Время было рассчитано таким образом, чтобы подойти к усадьбе не совсем в темноте, но и не при свете заходящего солнца.

Наконец мы подходим к месту. Уже видна черепичная крыша сквозь деревья.

— Какое-то время нужно переждать, чтобы поставить палатку. Еще слишком светло, — сказала Оксанка.

Мы приблизительно выбрали место для стойбища. Вскоре солнце уже село, лес в закатных сумерках стал волшебным, птицы заснули. Мы занялись установкой палатки. Фонарики не зажигали и старались не шуметь. К нашему удивлению, палатку мы поставили быстро и — с испугу — правильно.

В эту ночь было решено провести рекогносцировку. Как только стало достаточно темно, мы направились к музею.

— Будьте наготове! Возможно, когда мы вернемся в палатку, там окажутся маленькие лесные жители, — начала я предостерегать.

— Гномы, что ли? — спросила Оксанка.

— Сама ты гном! — разозлилась я. — Никогда не дослушаешь, а перебиваешь! Я имею в виду зверьков. Так вот, не вздумайте кричать!

— Перестаньте меня пугать! — напустилась на нас Элла. — Еще не хватало лечь на змею!

Мы перешли на шепот, так как уже подходили к дому. Нам некогда даже любоваться ночным лесом, а он того стоит. Было так хорошо, так ароматно пахли травы, так сказочно вспыхивали светлячки, что осталось увидеть только эльфов и фей. Мы расположились неподалеку, опасаясь подходить ближе, да это вовсе и не нужно. С нашего места любое движение на территории усадьбы было бы замечено. Мы находились справа от входа и почти не разговаривали, сосредоточившись на наблюдении. Оксану предупредили сразу: если будет хоть один вскрик от комариного укуса, то укусим ее уже мы. Прошел почти час. Никого и ничего заметно не было. У нас затекли спины и шеи. Элла взялась за бинокль, хотя уже было довольно темно. Я полезла на дерево, Оксанка подсадила меня. Мы решили посидеть на этом месте еще где-то около часа. Ничего не происходило. Вдруг мне показалось, что из небольшой постройки, служившей, видно, для хранения инвентаря, кто-то вышел. Я напрягла зрение и сделала знак девчонкам. Может быть, мне это только показалось? Элла «навострила» бинокль.

— Кажется, кто-то шевелится, — прошептала она. Потом вокруг этого «что-то» появилось слабое свечение, и мы увидели мужчину с лопатой. Он потоптался на месте и как-то нерешительно начал копать. Мы захихикали в унисон — наивный, он думал, что ценности зарыты на территории усадьбы. Я увеличила частоту хихиканья, подалась назад, чтобы, не дай Бог, не донеслось до него, и почувствовала, что позорно лечу вниз. Я приземлилась, подмяв под себя Оксанку и стукнув Эллу по голове фонариком. От шишки на голове ее спасла шишка из волос. Мы, давясь со смеху, осторожно пошли к палатке. Все, что нужно, мы увидели, и это нас ободрило. «Тип» копал, а значит, ничего не знал о тайнике.

В палатке, слава Богу, никакой живности не оказалось. Я смазала свои царапины йодом из аптечки, и мы мгновенно уснули. Утром нас разбудил птичий гомон. Солнечный зайчик осторожно крался сквозь окошечко в палатке. Мы собирались с армейской прытью. Наскоро позавтракав припасенными с вечера полуфабрикатами и придав себе вид свежеприехавших, мы побежали к трассе, решив остановить машину. Чтобы все было подано правдоподобно. Если бы сели в автобус, то, возможно, нанятый шпик сразу сообразил бы, что мы провели ночь неподалеку от усадьбы.

Наконец подъехали. В этот день народу в музее было больше обычного. Это нам на руку, так как легче остаться в какой-то мере незамеченными. Главное — чтобы за нами не следили. А вот это оказалось труднее. «Тип», переквалифицировавшийся в садовника, то и дело сновал по залам, и было понятно, что он заметит, если мы выйдем из здания. Наш план ночевки в музее срывался. Оксанка кусала губы с досады, я лихорадочно соображала, а Элла дышала, как в кино.

— Давайте выйдем на улицу, — предложила я. — Авось там что-нибудь найдем подходящее.

Мы осторожно, стараясь не привлечь внимания, вышли. Оксанка взялась фотографировать усадьбу снаружи — на тот случай, если «тип» пойдет вслед за нами узнать, зачем мы вышли. В том, что он знает о нас что-то, сомневаться не приходилось. Вот только каким образом он это узнал? У Никольских знакомых и родных за границей не было, и уж, конечно же, разговоров об Оксанкиных видениях они ни с кем не вели.

Пока Оксанка псевдофотографировала, мы с Эллой прошли за дом… И не поверили своим глазам: по стене поднималась лесенка, по всей видимости, ведущая на что-то типа чердака или слухового оконца. Мы понеслись за Оксанкой.

— Оксана, иди сюда! — прошептала я и, когда она подбежала, глазами указала ей на лесенку. Дверца этого чердачка не была закрыта. Решение созрело сразу.

— Едем вместе со всеми, выходим на нашей стоянке, ждем ночи, возвращаемся и пробираемся по этой лестнице в дом. А там — будь что будет! — сказала Элла.

Побродив для видимости еще с часик по музею и вдоволь налюбовавшись экспонатами, мы вышли с толпой экскурсантов, делая вид, что оживленно что-то обсуждаем. Сели в автобус. Почти перед нашей остановкой мне попала в глаз соринка из раскрытого окна. Я полезла за зеркальцем и уставилась в него, усердно ковыряясь в глазу. Вдруг краем глаза увидела подозрительно косившегося на нас мужичонку. Я — не зациклившаяся на собственной привлекательности кокетка и не причислила его к лику наших воздыхателей. Потому только прошипела девчонкам:

— Сидим до конца!

Они поняли сразу. Мы приехали в город и по выходе из автобуса устремились к лотку с мороженым. Надо было охладить нервенный пыл и выработать новый план.

— Что будем делать? — спросила я.

— А вот что! — зашуршала Оксанка. — Сейчас заходим в отель, на всякий случай громко скажем, что очень устали и даже ужинать будем в номере. Сами же через некоторое время выходим черным ходом и пешком идем до палатки. К счастью, она недалеко, как раз придем к вечеру.

Смеясь, жалуясь на усталость и болтая о пустяках, то есть играя на публику, мы вошли в отель. Я, следуя Оксанкиной постановке, высказала намерение ужинать в номере. Правда, мужчины из автобуса в холле не оказалось, но все же предосторожность не была излишней. Мы быстро убежали в номер. Элла подошла к окошку, выходящему во двор, — никого во дворике не было. Мы выскользнули в коридор, повесив на ручку двери табличку с просьбой не беспокоить. Дверь черного входа днем не запиралась. Мы видели, как в нее постоянно входили прачки и поставщики продуктов. Никаких препятствий не возникло. Выбежав на улицу, мы пронеслись двориком и, перескочив заборчик, побежали в лес.

Отдышались, когда уже были достаточно далеко от отеля. Далее мы пошли уже шагом, торопиться было некуда, еще только половина второго дня и до вечера много времени.

— Пока все идет хорошо, не считая этого шпика в автобусе, — сказала Оксанка.

— Я верю в удачу! — сказала я.

К палатке мы подошли в пять минут шестого. Первым делом рухнули отдохнуть, ведь самое главное предстояло сегодня ночью.

Мы поднялись в восемь часов. Рассчитали все верно — неспешным шагом должны подойти к усадьбе приблизительно к девяти часам. Шли сосредоточенно и тихо, шутить настроения не было, все-таки задуманное предприятие очень рискованное. Невдалеке уже стала видна наша усадьба. Мы замедлили шаг. Чем-то сейчас занимается наш «тип»? До того, как он снова начнет копать, мы уже должны быть в доме. Ключей у него не было, он только садовник, а не сторож. Здание надежно окутано сигнализацией.

— А вдруг все это зазвенит, когда мы полезем через чердак? — осенило Оксанку.

— Об этом мы даже не подумали.

— Что же делать?

— Давайте рассуждать логически и вспоминать, что видели, — предложила Элла. — Чердачок вряд ли может быть защищен сигнализацией. Кому вздумается лезть в него? Это во-первых. Во-вторых, здесь находится живой человек — наш «тип». Какая-никакая, а охрана. И наконец, в-третьих, на стене, где висит картина, не было никаких проводов.

— Это всё так, — пробормотала я. — Ты говоришь, живой человек… Если, конечно, руководство музея знает, что он проводит ночи здесь.

Да, задачка предстояла трудная. Мы подошли почти вплотную к усадьбе и зашли в каштановый парк.

— Представьте, какая красота бывает здесь, когда они все цветут! — прошептала я.

Восхитительно гулять ночью в парке старинной усадьбы, но мы пришли сюда не гулять. Надо было изыскивать пути проникновения в дом. На территории усадьбы не было заметно никакого движения.

— Может быть, его сегодня здесь и нет? — прошептала Оксанка.

— Вряд ли. У него время тоже ограничено, да и желание найти сокровище подстегивает, — разуверила ее я.

Мы осторожно, шаг за шагом стали продвигаться дальше. Хорошо, что парк прилегал почти к самому дому. Все было тихо. Вот уже видна лестница. Оксанка оставила нас за можжевеловыми кустами, а сама направилась к ней. Она попробовала лесенку рукой на прочность — никакого звука не раздалось. Лестница была хорошо прикреплена. Оксанка полезла вверх, а мы с Эллой вцепились друг в друга. Несколько мгновений — и Оксанка наверху. Она почти приникла к крыше, чтобы силуэт не вырисовывался на небе. Мы уже не различали ее в темноте.

Вдруг послышался слабый скрип из соседнего сарайчика. Мы похолодели. Это, вероятнее всего, наш «театральный тип» снова вышел на раскопки. Как же там Оксанка?

Самое хорошее было то, что «тип» начал копать там же, где и вчера, то есть с правой стороны дома. Нас он видеть не мог, если только не стрельнет в голову пойти за чем-нибудь в обход дома. С Оксанкой мы договорились так: если проникнуть на чердак не удастся, она спускается и бежит в наше укрытие. Если же минут пять ее не будет, значит, мы должны продвигаться к лестнице. Пять минут давно истекли, Оксанки не было, и мы рискнули выползти. В измерении одного вздоха мы подбежали к лестнице. Справа слышались равномерные звуки внедрения лопаты в землю — «тип» копал. Элка лезла впереди, я сзади, прикрывая тыл. Вот мы уже на крыше.

— Идите сюда! Дверца здесь только прикрыта, даже подозрительно, — услышали мы шепот Оксанки. Она подала руку Элле, та — мне, и мы кое-как протиснулись в небольшое отверстие слухового окна. И, конечно же, я умудрилась зацепиться за вертушок створки.

— Только бы не сработала сигнализация! — молилась Элла, отцепляя меня.

Наконец мы просочились. Это и в самом деле был чердачок. Передвигались мы в полусогнутом виде из-за низкого потолка. Было очень темно, нужно зажигать фонарик, хотя это и опасно. Я пошла на жертву, сняла с себя топик, оставшись в лифчике, топиком же обернула фонарик, чтобы свет не был ярким. Мы осторожно осветили углы и увидели, что на чердаке находилась свалка всевозможных вещей. Скорее всего, это вещи с этой же усадьбы, но уже непригодные для выставления. У Элки заблестели глаза:

— Смотрите, сколько здесь шкафчиков, буфетиков, стульев!

— Сейчас не это главное, — сказала ей я. — Это и так ваше! Необходимо найти способ, как спуститься в зал.

Оксанка ощупывала пол руками, я бродила с фонарем, ведя за руку Эллу. Вдруг Оксанка позвала нас:

— Посветите сюда, я что-то обнаружила. По-моему, это какая-то карта.

Я посветила. Оксанка держала в руках сверток, края которого были порваны. Мы сели на пол и склонились над ним. Дрожащими руками развернули его, он был весь в пыли и в паутине. Клокотание в горле Оксанки дало нам понять, что найдено что-то очень важное.

— Это он! Это наш предок, Элка! Это он! — заголосила она шепотом. Мы увидели портрет пожилого мужчины в костюме XVIII века. Седой парик с буклями, голубая орденская лента на мундире. И — да, мы с Эллой явственно увидели, что у него поразительное сходство с Оксанкой. Это ли не доказательство родства?! Оксанка быстро свернула портрет и сунула его в сумку. Я снова стала светить. Наконец мы увидели крышку какого-то люка, сразу втроем взялись за ручку и приподняли. Никаких ненужных звуков, к счастью, не раздалось, так как крышка была деревянной. Мы посветили вниз и увидели один из залов, но… из люка не вело никакого спуска, а высота приблизительно три с половиной метра. Мы скисли. Прыгать не было никакой возможности, так как сломали бы себе если уж не шеи, то передвигательно-хватательные органы точно уж. Все пространство внизу было чем-то да заставлено.

— Стойте! — я хлопнула по лбу (он оказался Оксанкин). — Ведь у нас есть веревка!

Мы быстро извлекли ее из сумки и занялись поисками, к чему бы прикрепить. Взгляд упал на перевернутую металлическую кровать. Один конец веревки я привязала к ее ножке морским узлом. Но чтобы не рисковать, нужно было одной из нас остаться наверху и следить за веревкой. Решено — остается Элла. Мы оставили ей фонарь и начали спускаться. Первой лезла Оксанка. На всякий случай мы с Эллой держали веревку. Через некоторое время раздался Оксанкин голос:

— Готово, лезь!

И я полезла. Приземление прошло удачно. Элла сбросила нам сумку. Все было тихо. Фонарик мы зажгли на самую слабую мощность, да к тому же не вытаскивали из моей майки.

Наша картина находилась в соседнем зале. Слабый свет освещал путь. Вот мы входим в наш зал. Вот комод, кресло с наброшенным на него палантином, а вот и стена с вышитой картиной. Мы слышали стук сердец друг друга. Оксанка вытерла о лосины влажные от волнения руки и сняла картину — вот она, розеточка! Оксанка, передав мне картину, сняла с шеи медальон. Надев цепочку на руку, чтобы он не упал на пол, она приложила его к розетке и надавила. Раздался щелчок, Оксанка потянула медальон за цепочку на себя, а он потащил за собой «кусочек» стены — это дверка.

Я придвинула фонарь ближе. Мы увидели небольшое отверстие в обрывках пакли и паутины, внутри что-то лежало. Я почти всунула фонарик внутрь, Оксанка протянула руку и вытащила увесистый мешочек, какой-то футляр и сверток старых пожелтевших бумаг. Пошарив еще раз рукой, она сказала:

— Больше ничего нет, пошли!

Вдруг из соседнего зала мы услышали шум, как будто что-то шлепнулось. Не успели мы ничего сообразить, как в нас врезалась Элка.

— Скорее, скорее прячемся! Он здесь! — зазвенела она шепотом.

Мы бросились на пол и, как ежики, вползли под кровать. Сердца у нас вылетали.

— Он начал подниматься на чердак, я думала — умру! — шептала Элла. — У меня не было времени отвязать веревку.

— А если он сейчас увидит вскрытый тайник, то сразу догадается, что мы здесь! — простонала я.

— Есть выход! — сказала Оксанка. — Доставай телефон, вызывай полицию!

Мы умирали от ужаса, в неудобных позах, на холодном полу. «Тип» был в соседнем зале, он уже увидел веревку и понял, что мы где-то здесь. Нас заставило позеленеть от страха то, что он пришел не один. Становилось ясно: если мы и нашли какие-нибудь ценности, они уйдут на пышные похороны. Бандиты уже вошли в наш зал. Мы видели их ноги рядом с кроватью. Мы зажмурились от осознания страшного. Еще одно движение, сейчас они заглянут под кровать и… дальше как в фильмах ужасов.

…Мы вздрогнули от воя сирен и ослепительного света, хлынувшего в окна. Через мгновение мы услышали голос, говорящий в мегафон:

— Говорит полковник полиции Кароль Гжижа! Дом окружен, выходите через центральный вход!

Теперь мы поменялись ролями, стало слышно, как заметались по залу «тип» и его напарник, как полились знакомые «пся крев» и многое другое, по смыслу можно догадаться какое. Еще было услышано, как открывается замок. Двери широко распахнулись, вбежали полицейские, и мы услышали, как защелкнулись наручники. Когда бандитов увели, мы гуськом выползли из-под кровати. Вид у нас был незабываемый: лохматые, в пыли и штукатурке, а я еще и в лифчике.

Первое, что мы увидели, — это пожилого мужчину в плаще поверх пижамы с галстуком и глазами поверх очков — директора музея. Его выдернули из постели, сказав, что грабят усадьбу.

Мы сидели в кабинете заместителя начальника полиции господина Гжижи. Спать, естественно, не хотелось никому. Было 3.45 утра. Так как говорить по-польски мы не могли, была вызвана пани экскурсовод, владеющая русским. Кабинет гудел, как улей. Каждый присутствующий бубнил свое. Директор лепетал, прося объяснить ему, как столько людей оказалось в музее ночью. «Тип» с напарником, видимо, решив, что лучшая защита — это нападение, орали: по какому праву их задержали, да еще так унизительно, с наручниками. И почему мы не в наручниках, хотя тоже были в музее? Слегка озверев, полковник Гжижа приказал всем замолчать. Дождавшись тишины, он обратился к нам:

— Попрошу вас назвать свои имена.

При фамилии Никольские «тип» посмотрел на нас с такой неприязнью, что нам стало не по себе.

— Ваша фамилия? — обратился к нему полковник.

— Збаровский! — с вызовом ответил тот, и теперь уже вздрогнули мы.

— С какой целью вы оказались ночью в музее? — последовал вопрос, которого мы боялись. Мы переглянулись, и Оксанка пошла «ва-банк»:

— Дело в том, что мы с сестрой, — она указала на Эллу, — единственные потомки Борислава Никольского, — смело заявила она. — Мы специально прибыли из России, чтобы достать документы, подтверждающие это. Конечно, мы признаём, что наши действия незаконны, но, согласитесь, мы не могли предъявить притязания, не имея на то доказательств. А их мы приобрели только сегодня и здесь! — закончила она, гордая своей речью.

— Вам знаком этот пан? — спросил полковник, указывая на «типа» из театра.

— Лично — нет, но мы давно заметили, что он следит за нами еще с Варшавы. И за все пребывание в Польше наши пути пересекались, — сказала Элла.

— Это ложь! — взвизгнул «тип». — Я действительно видел панн, но мои действия объясняются их привлекательностью! — заюлил он. Вот наглец!

— Позвольте усомниться! — холодно сказала Элла. — А как вы объясните тот факт, что, устроившись садовником, вы по ночам копаете на территории усадьбы?

— Потому что я садовник и мне надо копать лунки и грядки для новых растений, — вывернулся «тип».

— В два часа ночи? — опять спросила Элла.

Но полковник потребовал прекратить пререкания, хотя по его виду был заметен интерес к вопросам Эллы. Нас попросили объяснить все, и мы рассказали, к кому приехали в Польшу, как решили действовать, и наконец Оксанка показала медальон. Конечно же, мы не могли рассказать всю правду, а именно о видении, и поэтому родилась импровизация. Мы действовали наудачу и только лишь. Выслушав нас, полковник Гжижа переключился на «типа».

— Советую вам рассказать правду, — обратился он к нему. Тот пытался стоять на своем, то есть он де садовник, все встречи — совпадение и не больше, а в том, что он экстравагантный садовник и работает не днем, а ночью, никакой вины нет. Но тут вмешался директор музея:

— Позвольте, но даже садовнику запрещено находиться на территории усадьбы ночью. Вы же не сторож! Мы ведь не зажигаем фонари, так что же можно увидеть там, работая, как вы говорите, ночью? И наконец, откуда у вас ключи от музея?

Пока «тип» собирался с мыслями, пришел ответ на запрос полковника о Збаровском. В документах у того значился варшавский адрес. Глядя на экран компьютера, полковник нахмурился.

— Как вы объясните это, пан Войтынский? — спросил он и показал ему и всем присутствующим распечатку с портретом настоящего Збаровского.

«Тип», истинную фамилию которого мы теперь знали, стал похож на свежую гангрену, потому что иначе описать точный цвет его лица было невозможно.

Мы отсыпались остаток ночи и часть дня в отеле в Легнице. А неудавшийся пан Збаровский, в миру Войтынский, — в камере. Вслед за раскрытием его подлинного имени потянулся ряд других открытий. Тот Збаровский, чьим именем он прикрывался все эти годы, исчез при невыясненных обстоятельствах в 1981 году. Женат он не был, родных не имел. По рассказам свидетелей, его часто видели с молодым человеком, которого он представлял как друга. Они любили путешествовать и рыбачить. Из одного такого путешествия Збаровский не вернулся. Искать его было некому, друг исчез. И вот теперь этим исчезнувшим другом по описанию оказался Войтынский. После очередного допроса Войтынский сделал заявление, что Збаровского убил он. Ударил в солнечное сплетение, а когда тот потерял сознание, столкнул в воду. Причина убийства такова: Збаровский рассказал ему семейную тайну, что он происходит от незаконной ветви рода Збаровских, появившейся от связи пана с кастеляншей Зосей Ясницкой, и, возможно, ему причитается какая-то сумма от состояния, так как пан Збаровский кое-что припрятал для своего ребенка от Зоси. Эти сведения передавались из поколения в поколение. И Войтынский решился на преступление ослепленный жаждой наживы. Задуманное прошло удачно. Вплоть до сего дня никто ничего не знал об этом, а также о том, где запрятаны сокровища, так как Збаровский ничего не говорил. Начитавшись в детстве книжек на эту тему, Войтынский решил, что они зарыты.

Мы снова сидели в кабинете полковника Гжижи. Здесь же присутствовали директор музея и пани Халина с мужем, прилетевшие из Варшавы на всех парусах. Они исполняли роль понятых. Мы разложили на столе то, что нашли в тайнике и на чердаке. Над портретом склонился директор и через секунду изрек:

— Какое сходство с этой панной! — и указал на Оксанку. — Разумеется, панна более миловидна, — поспешил он добавить, так как мужественные черты Оксанкиного предка могли сделать комплимент двусмысленным.

Итак, мы с замиранием сердца приступаем к знакомству с содержанием тайника. Сначала был вскрыт мешочек. Там оказались деньги — монеты старинной чеканки, золото и серебро. В футляре, на подкладке из красного бархата, лежало бриллиантово-жемчужное ожерелье и такие же серьги. Мы перестали дышать. Наконец, третьим блюдом предстали документы. Здесь на пожелтевших от времени листах были и опись драгоценностей, и документы на владение домом и землей, и верительные грамоты, письма и — самое главное — завещание пана Збаровского, которое гласило, что в роду Збаровских, а впоследствии и Никольских устанавливается минорат. А именно безраздельное наследование переходит только к младшему в роду.

Этим же днем была поставлена на ноги вся службы розыска. По компьютерным данным, потомков рода Збаровских-Никольских в Польше не было. Последний из Никольских выехал в 1841 году в Россию. Когда узнали его имя, всем нам стало ясно, что это предок моих подруг.

Теперь мы ожидали, как распорядятся власти состоянием рода Збаровских. Мы изрядно волновались, но, видно, не напрасно проделали такую рискованную работу — удача нас не обошла.

Документы на владение домом оформлены на Оксанку как младшую из рода Никольских. По совпадению, и ее отец был младшим в семье. Деньги — только в половинной сумме, так как они уже считаются кладом, украшения же перешли в полное распоряжение панны Никольской-младшей. Оксанка, дымясь от счастья, не стала посягать на народную собственность Польши, то есть на музей-усадьбу, и он так и остался достоянием ее исторической родины. Все остальное, естественно, пришлось как нельзя кстати. Мы были в центре внимания и уже дали интервью Варшавскому телевидению. Пани Халина ходила с компрессом на голове. Такого приключения в ее жизни отродясь не было. Чтобы «скрасить» будни, которые начнутся после нашего отъезда, мы купили ей кухонный комбайн последней модели. Мы собирались домой.

— А! О самом интересном мы забыли спросить у пана Гжижи! — хлопнула себя по лбу Элла. — Откуда этот лже-Збаровский узнал о нас?

Пани Халина, улыбаясь как укротительница тигров, театральным жестом вытащила газету с огромной статьей о наших приключениях и фотографией, где мы усердно сияем счастьем. Статья называлась «Русские девушки раскрывают польские тайны».

— Да-а, — протянула я. — Прямо иллюзион «Вампир», «Коварная Матильда» или «Вечная любовь»!

Девчонки и Халина прыснули. В статье было описано все подробно. Мы попросили Халину прочесть. Наконец она дошла до интересующего нас:

— Здесь пишут, что Войтынский имел доступ к нескольким сайтам со специальной информацией. Он также узнал о последнем из рода Збаровских-Никольских и о том, что след его теряется в России. И с 1981 года он вел слежку с таким усердием и знанием дела, что это сделало бы честь ЦРУ. И вот наконец вы приехали. Но следить на месте оказалось труднее, чем вести информационный поиск. Нанимать кого-то было накладно, нужно строить достоверную легенду.

— Да-а, — снова сказала я, — Голливуд может смело просить разрешения на экранизацию. Поломаюсь немного и смилостивлюсь! — развоображалась я.

Наутро мы были на вокзале, и обнимались со всеми из семьи Жбалевских, и приглашали их в гости в Россию. Скоро подошел наш поезд. Мы плющили носы о стекло, махали руками, и я от избытка чувств чуть не пообещала есть салат из мухоморов. Вовремя опомнилась!

Content

Анжелика Горбунова
Тайна Легницкого музея