Сергей Грошев

Поиск

Детективный рассказ

I

Из следственного изолятора капитану Петрову передали, что с ним просит встречи Фролов, дело в отношении которого было закончено расследованием несколько дней назад. По словам дежурного, заключенный хочет сообщить «своему следователю» сведения, которые заинтересуют органы государственной безопасности.

Направляясь в изолятор и строя предложения о содержании предстоящего разговора, Петров думал, что Фролов или станет кое-что оспаривать, или будет просить «походатайствовать» перед судом о более мягкой мере наказания. Хотя, вспоминая его довольно искреннее поведение на допросах, Петров допускал, что речь может идти и о чем-то другом, пока не ясном…

Кратко поздоровавшись, Фролов присел к столу, достал объемистое обвинительное заключение, тщательно расправил его, потом закурил, взглянул на следователя.

— Вы вызвали меня, Фролов, чтобы сделать какое-то заявление?

Тот вскинул глаза с явным удивлением:

— Заявление? Разве я похож на человека, который делает заявления? До сих пор я был человеком, на кого делали заявления, — он поднял правую руку с растопыренными пальцами. — Причем ни много ни мало — в трех томах.

— Если я вызван для того, чтобы узнать этот факт как новость, то вы ошиблись: каждый из этих трех томов подшит мною, — сухо сказал Петров и закурил сигарету, решив теперь предоставить инициативу в разговоре собеседнику. Но, увидев, что на лице у того нет и тени насмешки, примирительно произнес: — Не начать ли нам разговор о главном?

— Вот для меня главное, — Фролов потряс пухлой пачкой отпечатанных на машинке листов. — Мешок набит под самую завязку. Вами набит…

Он помолчал, а потом совсем неожиданно добавил:

— А ведь все правда, ни синь пороха не прибавлено. И то вспомнили, что я и сам забыл. Вырезку приклеил из газеты, как я девчонку из-подо льда тащил… — голос дрогнул, но потом окреп снова. — Но я хочу поговорить не об этом.

Фролов задумался, видимо, размышляя, с чего начать, перевел дух, и как выстрелил в упор:

— Вы слышали такую фамилию — Шевылев?

Петров бросил короткое «нет» и, зная манеру Фролова разговаривать, приготовился слушать, не перебивая.

— Я так и думал, — Фролов глубоко затянулся папиросой, полузакрыв глаза, словно переносясь в прошлое. — Тогда этот сюжетик вам не повредит. В 1942 году в конце августа восточный батальон «Волга», где я, как вам известно, занимал должность начальника штаба, стоял в деревне Варанино. Недалеко, всего в нескольких километрах, в Митюрине… я хорошо помню названия, потому что сам из той местности… стоял штаб 41-го армейского корпуса, которым командовал генерал Фрезнер. В один из дней я был вызван к нему и получил приказ выделить проводника в направлении деревни Тупилино для разведки. Генерал выслал туда конный полувзвод из своей личной охраны…

— И с вами говорил об этом сам командир корпуса?

— Да. Он вскоре должен был ехать в штаб девятой армии, в Вязьму, и для него безопасность движения на этой дороге значила не меньше, чем положение на фронте. Я вызвался сам быть проводником…

— Почему?

— Тупилино — моя родина, и я хотел побывать там, может быть, в последний раз. Итак, рано утром мы выступили. Долго ехали лесом…

II

Поднималось солнце. Во всей красе вставало раннее августовское утро. Одно из тех, когда скорее угадывается, чем ощущается неизбежное угасание лета. Нет, пока все так же тепло, все так же зелены придорожные березы, все так же неугомонно гудят труженики-шмели, прокладывая меж густых кустов известные только им маршруты, торопясь собрать последние дары медвяно пахнущего многоцветья. Но уже нарушают изумрудную мозаику леса рубином вспыхнувшие клены, янтарно зардевшиеся купы орешника, да седым волосом поблескивают на солнце зацепившиеся за высокие травяные стебли нити первых паутинок.

Солдатам кавалерийского полувзвода, рысью выбиравшегося из тесно сжавших дорогу зарослей, было не до этих красот. Кончилось частостволье, показались просветы между деревьев. Вот копыта коней дробно простучали по бревенчатому настилу моста. Взору всадников предстала открытая равнина с виднеющимся невдалеке изломом деревенской улицы, резкие очертания которой терялись в густой синеве бора, вплотную прильнувшего к тупилинским домикам.

Конники облегченно перевели дух: шутка сказать, пятнадцать километров отмахали в этой глухомани и не встретили партизан. Удача, которой трудно поверить!

Фельдфебель Шевылев громко скомандовал:

— Подтянись! По два! Марш, марш!

Деревушка казалась мертвой: ни дымков над избами, ни стука калиток, ни лая собак. Промчались сразу же на другой конец. Остановились на пригорке. Шевылев уже было дал приказ спешиться, как вдруг заметил: вдали мелькнуло что-то темное, бежавшее к чаще.

— За мной! — фельдфебель направил коня по нескошенной траве в сторону чащи.

Всадники пришпорили лошадей. Фролов трусил сзади на своей кобыленке. Ему было видно, как Шевылев на быстроходном скакуне отрезал человеку (а в том, что это был человек, можно было теперь убедиться безошибочно) путь к лесу и остановился, дожидаясь его приближения.

Когда Фролов подъехал к опушке, уже начался допрос задержанного. Солдаты спешились. Лошади их были привязаны к деревьям, возле них находился ординарец Шевылева, с нагловатой усмешкой наблюдавший за происходившим. Фролову бросилось в глаза его внешнее сходство с фельдфебелем.

Перед солдатами стоял, тяжело дыша, парнишка лет восемнадцати. Даже черные круги под глазами и впалые щеки не делали его старше. Левая рука, раненая, безжизненно свисала вдоль тела, правой он прижимал к груди большую ковригу хлеба, видимо, только что полученную в деревне. Исхудалые кисти, тонкие бледные пальцы, впившиеся в ржаную корку, общий изможденный вид явно говорили, что человек ослаб до крайности… Вывороченные наружу карманы свидетельствовали об уже произведенном обыске.

Шевылев вышагивал по поляне возле пойманного. А тот, не поворачивая головы даже тогда, когда фельдфебель, размахивавший плетью, оказывался сзади него, грустно смотрел перед собой. Солдаты, стараясь не встречаться взглядом с его глазами, останавливали взор на не по росту больших галифе, обмотках да потрепанной гимнастерке.

— Ты партизан! — Ж-жик! Упала срубленная плетью чашечка цветка. — Или разведчик! Без документов. И сейчас будешь поцелован птичкой из этого ствола. Но у тебя есть шанс… — Шевылев остановился и ткнул рукояткой плети в грудь задержанного, — …сохранить жизнь. Если ты покажешь, где партизанский лагерь.

— Я не партизан, — произнес задержанный, и, по-видимому, это было правдой.

— Хорошо, этого ты можешь и не знать, — согласился фельдфебель. Он протянул руку, пощупал еще тепловатую ковригу. — Но кто тебе дал хлеб — это ты знаешь.

Парень молчал, еще сильнее прижав дорогой дар.

— Я нарушу свой принцип: пощажу партизана, — протянул Шевылев, любуясь своим великодушием, — если ты покажешь хотя бы дом.

— Солдат, что тебе я? — голос юноши звучал едва слышно. — Этот хлеб нужен еще троим… Они ранены…

— Наконец ты заговорил как следует! Веди к ним! Мы их накормим!

Парнишка отрицательно качнул головой. Шевылев еще раз внимательно взглянул на задержанного, подошел к своей лошади, достал из притороченной к седлу сумки флягу со «шнапсом», сделал несколько больших судорожных глотков. Потом снова встал против парня.

— Тебе придется обойтись без отпевания, перед Богом я за тебя сам отвечу.

— Могут услышать партизаны. Заберем его лучше в штаб, там допросят, — вмешался Фролов, стоявший в стороне.

— Знаешь что, обер? Не суй-ка нос в чужую компетенцию, — отрезал каратель и нажал на спусковой крючок.

Но автомат не сработал. Пока Шевылев разбирался, в чем дело, юноша обвел глазами солдат, выбрал самого пожилого из них, с седыми усами, увидев на его лице явное сострадание:

— Отец, что же ты смотришь?..

За спиной Шевылева раздался ропот. Но тут ординарец услужливо подал фельдфебелю свое оружие. С трех шагов, почти в упор, длинная очередь веером ударила в паренька.

Он упал навзничь. Боль и грусть так и остались в его широко раскрытых мальчишеских глазах, подсвеченных яркой голубизной чистого неба. А белые, бескровные губы прижались к ржаной мякоти крепко обнятого рукой хлеба.

Стараясь не глядеть на убитого, солдаты молча пошли к лошадям…

На обратном пути кавалеристов обстреляли партизаны. Был убит ординарец Шевылева, двое солдат получили ранения. Фролов проехал в Варанино, не заезжая в штаб. Так он договорился с фельдфебелем…

…— Вы встречали его еще? — спросил Петров.

— Один раз. В мае сорок пятого, в Чехословакии. Во время боев за пражский аэродром нас сломили. Побежали кто куда. Я спрятался под бетонную эстакаду. Смотрю, знакомое лицо, однако — пиджак, штатские брюки… «Шевылев!» — «Тиш-ш-ш… Шевылев убит. Охоты нету держать отчет по своей биографии». Выскочил вьюном… Приметы? Особых не было. Вот только разве в нос он говорил, гнусавил немного. Конников? Да я их и видел только один раз. Фамилий не знал, а имена время поразвеяло…

Сразу же по возвращении в управление Петров доложил о разговоре с Фроловым полковнику. Тот пригласил на краткое совещание сотрудников, чья деятельность связана с решением подобных вопросов.

— Это весьма важное сообщение, — кратко резюмировал начальник обмен мнениями. — Проверку заявления Фролова поручим нашему работнику в районе товарищу Краснову. Если факты подтвердятся, он же будет вести и розыск Шевылева. Расследовать дело придется, видимо, вам, товарищ Петров.

Спустя несколько дней стало известно, что факт расстрела советского военнослужащего в августе 1942 года возле деревни Тупилино, на самой границе Калининской и Смоленской областей, подтвердился. Были выявлены и другие злодеяния Шевылева — бывшего фельдфебеля германской армии. Розыск начался.

Начался розыск! А это значит, что на необъятном пространстве великой страны — от маленьких городков на западе до суровых Курильских островов, от побережья северных морей до барханов южных пустынь — начата громадная работа: среди 220 миллионов людей в кратчайший срок следовало найти одного человека, о котором известно только то, что он не моложе сорока пяти лет, среднего роста, черноволосый, когда-то носил фамилию Шевылев, и что он — палач и убийца, оставивший на нашей земле обильные кровавые следы…

III

…Тормоз или газ? Газ! Двигатель заревел! Машина со всего хода, не послушавшись руля, соскользнула с гребня высокой глинистой колеи и с шумом плюхнулась в наполненную водой яму, подняв фонтаны брызг. Мотор недружелюбно фыркнул и заглох. Стало тихо. О недавнем движении напоминали лишь свет слепо уставившихся в землю фар да журчание стекавшей с машины воды. Вот тебе и экономия времени, и кратчайшая дорога! «Федька на Пасху на лошади проехал, а уж ты как по воздуху пролетишь, если только в Гнилушке не застрянешь», — вспомнил Сергей слова женщины, порекомендовавшей ему дорогу, и засмеялся.

По тому, как глубоко села машина в грязь, понял: придется повозиться. А когда бесплодно потратил целый час на попытку выбраться, к первому выводу прибавился и другой — о вынужденном ночлеге. Конечно, можно было вернуться в деревню, но мысль о двенадцати километрах в темную майскую ночь по такой дороге при начавшемся дожде заставила передернуть плечами.

Неудачливый шофер уже было задремал на заднем сиденье, когда послышались шаги и хорошо знакомый голос:

— Не гонялся бы ты, поп, за дешевизной!

Дверца открылась, в луче фонарика — лицо Николая Краснова.

— Бивуак ты разбил в неподходящем месте, — засмеялся тот, протягивая крепкую руку.

— Как попал сюда? — искренне удивился Петров.

— Никакого чуда: звонил из соседнего сельсовета, сказали, что ты из деревни поехал в город через Гнилушку. Я за тобой — до деревни на лошади, оттуда пешком. В полной уверенности, что догоню тебя.

Они еще долго разговаривали. Потом Петров поинтересовался, как идет дело с розыском Шевылева.

— Далеки мы пока от него, — посерьезнев, ответил Краснов.

— А что говорят солдаты из его команды? Когда они с ним расстались?

— Не знаю. Я еще никого из них не нашел.

— Друг мой, а ведь… — Сергей посчитал на пальцах, — пять месяцев позади. Если ты так будешь искать Шевылева, то на одном этом деле до пенсии послужишь.

Это замечание, хотя и высказанное в шутливом тоне, задело Краснова.

— С чего я начал? — после небольшой паузы произнес Николай. — Фролов рассказал правду, но не всю. Ведь Шевылев с конниками не поехал после расстрела в свой штаб, а вернулся в Тупилино и стал доискиваться у согнанного к церкви населения, кто дал хлеб. По его приказу плетьми избили трех стариков, хотел он спалить всю деревню, но этому воспрепятствовал Фролов…

— Так вот почему он не упомянул об этом! Фролов, видать, не хотел, чтобы подумали, что он рассказал все это с единственной целью — иметь еще одно смягчающее обстоятельство…

— Возможно. Сразу после отъезда карателей люди пошли в лес искать раненых…

— Откуда о них стало известно?

— Да от Лукерьи.

— От кого?

— Когда тот боец пришел в деревню, он попал в дом к Лукерье. Ей тогда за сорок уже было. У нее он попросил хлеба для себя и троих раненых товарищей, рассказал, что они живут в шалаше в лесу, недалеко от деревни. Просил связать их с партизанами. Она дала ему хлеб, а вскоре и нагрянул Шевылев… Так вот, после отъезда карателей (их напугали выстрелы в бору) все — и старики, и дети — побежали в лес, нашли тело паренька, а недалеко — всего метрах в пятидесяти — и шалаш. Раненых принесли в деревню и после недолгого совещания поместили у Лукерьи в доме, на чердаке. Вся деревня выхаживала их, оберегала. И ведь какая выдержка — команда Шевылева неделю стояла в деревне и не знала об этих красноармейцах.

— Разве Шевылев еще раз был в Тупилине?

— Да, месяцем позже. И коней его солдаты ставили во дворе той самой Лукерьи.

— Неужели жители не запомнили ни одной фамилии?

— Солдаты разбили палатки на околице, с населением почти не общались…

Краснов бросил сигарету, прислушался к усилившемуся дождю, предложил:

— Давай запруды сделаем на дороге, отведем воду в сторону, а то в нашу яму натечет столько, что завтра и не выберемся.

Через полчаса они забрались в машину.

— Каким я представляю себе дальнейший розыск? — продолжил начатый разговор Николай. — Надо искать и Шевылева, и его солдат — очевидцев, а то и участников преступлений. «Команда Фрезнера» — вот начало и конец розыска. Начало нам известно…

Краснов говорил, а перед Петровым, как живая, вставала эта картина прошлого…

В два часа дня 26 декабря 1941 года весь личный состав Ржевского лагеря военнопленных, что размещался в бывших складах «Заготзерно», был выгнан на улицу. Люди, не получившие в тот день и обычной порции «баланды», сбились в кучу в тщетной попытке укрыться от пронизывающего декабрьского ветра. Перед строем появились комендант лагеря с переводчиком, с ними незнакомый русский в немецкой форме. Он прошелся вдоль строя, разглядывая лица.

— Бывшие красноармейцы! Большевистская армия разбита. Это понимают теперь все. Кто поумнее, это предвидел давно, — распахнул шинель, показал висевший на мундире, под клапаном правого нагрудного кармана, «железный крест». Фельдфебель Шевылев получил его за спасение генерала. — Вступайте в нашу армию, и вы будете иметь все: награды, почести, тепло и хлеб.

Он еще долго распространялся на эту тему, но стоявшие не вслушивались в его речь: прямо перед ними, в каких-нибудь двадцати шагах, на ящиках из-под снарядов были расставлены пятнадцать алюминиевых немецких котелков с кашей, пшенной кашей, запах которой щекотал ноздри, дурманил голову, переворачивал все нутро.

— Большевики агитируют словом, мы… — вербовщик протянул руку в сторону котелков, — делом. Кто первый добежит, тот зачисляется в мою команду. Работа не сложная: уничтожать партизан. Итак, раз, два, марш!

К каше побежало человек пять, потом из строя вышло еще четверо, еще двое, трое… Остальные стояли, глотали слюни, утихомиривая нестерпимо жгучую резь в желудках. Один котелок долго оставался нетронутым.

— Чего вы боитесь? — орал фельдфебель. — Разве сдохнуть с голоду легче, чем умереть от пули?

— От чьей пули? — послышалось сзади.

В это время строй поколебался, пропустив пожилого солдата с седыми усами, который двинулся вперед нетвердой походкой, ссутулив спину, принявшую взоры-выстрелы обессиленных, голодных, умирающих, но не потерявших мужества и чести людей.

Так была сформирована эта команда. Принцип — предательство, цена ему — котелок каши…

— Об это рассказал один из тех, кто стоял в строю. Рядом с ним был тот усатый, вышедший последним. Он был знаком с ним, когда-то помнил, как его фамилия, из какой местности, но теперь все это уже забылось.

— Если бы он вспомнил! — вздохнул Петров.

— И вот на Смоленщине, вскоре после тупилинского расстрела, команда Шевылева, охранявшая генерала, исчезает. Корпус остается, конников нет. Сотни документов — и никакой ясности. Данных о судьбе этих пятнадцати нигде нет. Они как сквозь землю провалились. Ты спишь? — неожиданно спросил Николай.

Сергей ответил не сразу.

— Мне кажется, надо начинать с другого конца. Необходимо поговорить со всеми людьми, даже с теми, кто видел этих конников хотя бы один раз или только слышал о них…

— Я уже разговаривал со многими из тех деревень, где останавливался Шевылев. Они мало что добавили к сказанному Фроловым, разве только прозвище, которым окрестили Шевылева в округе: «гунявый». Каратели останавливались там, где размещался штаб корпуса, и все местное население выгонялось, как правило, не только из домов, но и из деревни.

— Ты перебил меня. Так вот, надо поговорить со всеми без исключения: и кому тогда было восемьдесят лет, и пять. Случайно оброненная фраза, слово, примета — все, что могло сохраниться в их памяти, поможет нанести пусть маленькую, но новую черточку на портрет Шевылева и его солдат.

В спорах, советах, возражениях прошла ночь. Едва рассвело, друзья прорыли канаву, по которой спустили из ямы воду. Потом долго возились, поднимая домкратом машину, подсовывая под колеса сучья и стволы сваленных ветром деревьев, пока, наконец, обе оси с суставами «диферов» не оторвались от грунта…

— …Вы заезжали к Краснову? — спросил начальник Петрова, когда тот докладывал о результатах командировки.

— Мы встречались с ним.

— Поработали вместе?

— Поработали. С большим напряжением, товарищ полковник, — ответил капитан и засмеялся, вспомнив, с какими усилиями они прошлым утром вытаскивали из грязи управленческий «ГАЗик»…

IV

Чем чаще вспоминал Николай свой ночной разговор со следователем, тем больше убеждался в правоте его слов.

И он снова пошел тропами и дорогами генерала Фрезнера, его охранной группы. Ночевки в деревнях, встречи в поле, разговоры на завалинках, беседы в колхозных канцеляриях, на фермах — люди отвечали охотно, желая помочь сдернуть завесу с прошлого.

Новое, новое, новое… Сотрудник государственной безопасности узнал имена почти всех конников (кроме самого Шевылева), мог теперь обрисовать характер, привычки почти каждого из них — от злобного и беспощадного ординарца Федьки до того, степенного, с усами, выделявшегося среди солдат своим человеческим отношением к людям — Якова. Но ни одной фамилии! Наконец нить поиска опять привела в глухие лесные места, о которых рассказывал Фролов…

Едва Краснов вышел из леса, как в уши ударил надсадный рев тракторов. Издалека он, как ни вглядывался, смог различить лишь людей на краю села.

Краснов направлялся к Лукерье. Он знал, что каратели ставили своих коней в ее дворе, а ее выгнали из дома, и она приютилась на другом конце села. Ему не давала покоя мысль: как же тогда жили в это время на чердаке ее дома трое раненых бойцов? Не может же быть, чтобы они целую неделю обходились без пищи, без воды и без ухода? Значит, Лукерья все-таки нашла способ поддерживать их и в те дни? Значит, она бывала в своей хате?..

Обычно появление в деревне незнакомого человека сразу заинтересовывает жителей, но сейчас приход Краснова остался незамеченным. Все внимание собравшихся — нескольких старушек, предусмотрительно державшихся на почтительном расстоянии от места работ, да ребятишек, густо облепивших изгородь, — было приковано к бригадиру, точнее, к его поднятой руке. Вот она резко опустилась вниз. Оба трактора натужно заревели и рванули стальной трос. Старый дом, до этого сопротивлявшийся натиску, вдруг покачнулся, дрожь прошла волной по его изъеденному временем деревянному телу. Он как-то печально и беспомощно моргнул в последний раз черными глазницами пустых оконных проемов и — рухнул, подняв громадное облако пыли.

— Ну и громыхнуло! Наверное, в Фомине услышали! — как-то обрадованно крикнул оказавшийся невдалеке от Николая тракторист. Он заглушил двигатель, спрыгнул на землю и сейчас возился около троса.

— А Иван правильно определил, двух «ДТ» хватило, — крикнул второй, подходя к товарищу на помощь.

Краснов поздоровался с бригадиром, молодым парнем, недавно отслужившим срочную (он уже был знаком с ним по первому посещению деревни). Потом спросил, ткнув рукавом в развалины:

— Чей дом-то? За что вы его так?

— Лукерьи. Стал тормозом на пути прогресса, — засмеялся бригадир. Он полез в карман, что-то вспомнил и обратился к Николаю: — У вас не найдется закурить, товарищ капитан?

— Прошу, Иван Андреевич, — Краснов протянул папиросу и снова спросил: — А все-таки почему вы его снесли?

— Хорошая у вас память на имена, ведь всего один раз и виделись, — сказал бригадир. — Решили мы утками заняться, речку запрудили, вот здесь озеро разольется. Так и выпало этому строению полное уничтожение. Верно, спор небольшой получился: как его ломать. Хотели даже плотницкую бригаду прислать на разборку. Целых пятнадцать человеко-дней потеряли бы мы на этом деле! А так — два трактора, три человека — за полтора часа махнули!

— Но ведь еще надо разобрать весь этот хаос?

— Детали! — тракторист махнул рукой. — Здесь школьники помогут да бабы подсобят: это же не по стропилам лазить. На дрова потихоньку разберут.

— А где Лукерья сейчас живет?

— Вон на горе ей новый дом строим. Через пару месяцев она новоселье справлять будет. А пока в Рольне, на Смоленщине, у сестры гостюет. Если не уехала. Я у нее на той неделе был: к брату собиралась, в Донбасс.

— Далеко отсюда Рольня?

— Пятнадцать верст, если через лес напрямик.

— Съездить к ней надо, поговорить. Челом бью насчет лошадки, — попросил капитан, обращаясь к бригадиру.

— Ладно, я сам съезжу с вами. Мне надо с тамошним начальством потолковать по одному делу, — ответил тот.

V

Как ни старался Николай тихо открыть дверь, все же она скрипнула, и тотчас раздалось:

— Ты, Марья?

— Она в огороде, — откликнулся Краснов, — а я вот к вам от жары зашел передохнуть. Можно?

— Чей будешь, сынок? — отдернулась на печке занавеска. — Уж как-то не припамятился ты мне…

— Да не местный я.

Краснов поставил чемоданчик на пол, сел на широкую, гладкую, добела отмытую лавку, вытянув затекшие от неудобного сидения в бричке ноги.

Простая крестьянская изба была обставлена скромно. Ее наполняли прохлада и тишина. Изредка откуда-то сверху доносилось жужжание запутавшейся осы.

— Не к Фимке в зятья приехал? — Лукерья слезла с печки, подошла к свету, стараясь получше разглядеть гостя.

А тот смотрел на доброе лицо и думал, что иной и не могла быть эта женщина, в минуты опасности по-матерински прикрывшая грудью чужих сыновей. Тихая ласковая улыбка, седые прядки в волосах, умные, удивительно живые глаза.

Краснов, назвав себя, рассказал, что он из Калининской области, а сюда, на Смоленщину, заехал по делам.

— Земляк, выходит, моим сынкам… — старушка присела на табуретку, положила на стол руки. — Сама смолянка, а замуж в ваши края вышла. Хотя и пели у нас: «Не ходи в Тверщину замуж, там чужая сторона».

Встала, прошла в другую комнату, отделенную тонкой, не доходящей до потолка перегородкой. Было слышно, как она что-то ищет в сундуке. Вышла, держа в руках фотографию и желтый, истрепавшийся на сгибах лист бумаги.

— Вот они, как живые, снятые… А это последнее от старшего, Михаила, — Лукерья протянула треугольник со штампом полевой почты. — Почитай, родимый.

Отправлено письмо было 20 июля 1941 года. Уже давно стершиеся слова чья-то рука бережно обвела чернилами. Вначале Михаил интересовался здоровьем матери, близких, сообщал, что он не был ранен, что его сейчас беспокоит только одно… Здесь мысль солдата была прервана жирным мазком туши, зачернившей три строки. «…Ты пишешь, мама, — будь осторожней, голову не высовывай больше, чем надо. Пойми меня, зря не рискую, но буду биться так, чтобы эти фашистские сволочи не прошлись сапогами по родной калининской земле!..»

Когда капитан дошел до этих слов, глаза женщины, подернувшиеся дымкой глубокой печали, часто-часто заморгали. Всхлипывая, она прошептала:

— И фашист сюда пришел, и сам сынок головушку сложил… А за ним и меньшой сгинул. Всех война убила, всех, красавцев…

Дрожащие руки бережно прижимали к груди портрет, на котором были запечатлены оба ее сына с осоавиахимовскими значками на груди.

— Потом и хозяина не стало. И живу на старости одинокая.

Старая женщина прильнула к плечу Краснова, слеза упала на рукав его гимнастерки.

— Прости старуху… Как увижу молодых в военном, плачу.

Как бы ни торопился Николай, он ни за что не посмел бы прервать эти дорогие воспоминания.

Казалось бы, несложное дело — беседа с человеком. Тем более, с честным, прямым, бесхитростным человеком, искренне готовым прийти тебе на помощь. Вроде проще простого: задавай вопросы и слушай да записывай, чтоб не позабыть… Но это далеко не так.

Краснов решил не подсказывать ни имен, ни фамилий, ни каких-либо названий.

— В сорок втором, Лукерья Ефимовна, как мне рассказали в деревне, вы трех красноармейцев спасли. Как вам удалось схоронить их от фашистов?

— Так не одна я. Целое Тупилино их выхаживало.

— Ну, а когда каратели понаехали?..

Старушка, перебирая конец платка тонкими пальцами, заговорила сначала медленно, растягивая слова, потом быстрее:

— На крылечке была. Глянула: по дороге пыль с леса. Я скорей на чердак, упредить болезных: «Белогвардейцы скачут». И точно — не ошиблась… Примчались прямо к моей хате, а их главный — фенфебель — орет мне: «Твоя хата?» «Моя», — говорю. «Убирайся отсюда! Ревизуем для наших коней»…

— А как звали фельдфебеля?

— Гунявым его звали.

— Ну, а имя какое у него было?

— А пес его знает, — последовало без запинки, — он мне не представлялся. Так вот… Ты, сынок, не перебивай меня больше, спутаюсь… Погнал меня из хаты: «Иди, куды хочешь». Зараз кликнул одного, усатого, Яшком его звали: «Посмотри, что там есть, может, баба бонбу подложила?» Тот и давай внюхиваться — и на дворе, и в хате, в подпол слазил, не поленился… А ну как на чердак заберется? Нет, смотрю, не полез, докладает: так и так, всё в порядке. «А под крышей смотрел?» — «Нет». — «Чего ж ты докладаешь, тудыть твою?..» Яков приделывает лестницу (я ее оттащила в сторону, да недалеко, заметил), влезает. Пошатнулась, и сердце захолонуло. Ведь там, под крышей, и захорониться негде… А тот забрался и кричит оттель: «Господин фенфебель, ничего не обнаружил!» Стою столб-столбом: куды же они сховались? Здесь гунявый на меня взъелся: почему, дескать, не приветствуешь? Хочешь, твою хибару спалю? Я как окаменела. Солдат, что сверху слез, шепчет: «Вались в ноги», — да подталкивает меня. Упала, заголосила, смотрю, паразит, доволен…

Вот так поставили животину на двор, а меня вон выгнали… Разыскал меня вечером Яков: «Что делать будем? Ребят поить-кормить надо», — он, оказывается, их увидел, да знаку не подал. Думали, думали, и придумал он… Головастый мужик, куды до него фенфебелю!.. «Самогонки надо, — говорит. — Пролезу в ординарцы, буду в деревне на день оставаться, и продержим их. Тем более, уедем скоро…»

На такое дело не самогон, а кровушку, всю по капле, отдашь. Сделали. Сначала уж больно хорошего, со слезой, первачка. А потом всякой дрянью поили — сквозь табак процеживали, и карбиту подмешивали, и куриное дерьмо — тьфу! — ему туда, проклятому, бросали… Ничем не гребовал. Не знал, понятно… Так и подсобила я Якова в ординарцы… Проститься пришел, на нем лица не было. «Чего так спужался?» Заплакал: «Не поминай, Лукерья, лихом. А этому Лешке все равно не жить», — про фенфебеля, значит…

— Выходит, его Алексеем звали?

— Да? Стало быть, так… И уехали. Вот и все, мой любезный.

Краснов достал блокнот, стал записывать. Лукерья обеспокоенно спросила:

— Ты не на Якова в чемодан-то собираешь?

— Нет, Лукерья Ефимовна…

— Смотри, сынок. На него не надо. Что белогвардеец, так он только слово на себе носил… Хороший человек. Увидишь — привет передавай, Лукерья, мол, кланяется…

— А какая фамилия у ординарца была?

— Стерлось все… Да и зачем она тебе?..

— Знай мы фамилии солдат, сначала нашли бы их, а потом и его самого…

Старушка заволновалась:

— И нашли бы? Точно?

— Думаю, да.

— Марья! Марья! — закричала она, открыв дверь в коридор. — Кликни, желанная, племяшку мою скорее…

Та прибежала, расстроенная, укоризненно бросила:

— Говорила вам, обеспокоите тетю.

— Собирай скорее, в Тупилино поеду, — Лукерья засуетилась по избе, не обращая внимания на возражения родственницы.

— Да куда ты, тетя…

— Без меня нельзя. У меня там фамилии всех белогвардейцев до единого переписаны!..

Не сразу дошел до Краснова смысл этих слов, а когда понял, сердце его забилось. Он даже боялся поверить в это: конники Шевылева, ставя лошадей на двор, на одно из бревен вбили гвозди и на них вешали сбрую, седла, уздечки. Во избежание путаницы каждый солдат написал на бревне свою фамилию.

— Найдем ли мы его? Ведь дом уже разрушен.

— Ну? Когда успели только? Горячая голова у Ванюшки! И не отговаривай, Марья, не отговаривай! Без меня не разберутся, а дело государственное…

…Косые вечерние тени полосовали дорогу, а Тупилино еще только показалось на горизонте. Пришлось работу отложить до утра. Но Краснов так и не заснул в короткую летнюю ночь, сидя возле развалин.

На следующее утро никто из ребят не пошел за грибами. Вся деревня высыпала на околицу. Пришли плотники, стали разбирать постройку, вернее, то, что от нее осталось. Иван Андреевич проявлял крайнюю заинтересованность, казалось, позабыв подсчитать расходуемые «человеко-дни»…

— Легче, легче, ребяты, — кричала Лукерья, когда перебрасывали материалы. — Там трухлявинка. На гвоздочки больше посматривайте, на гвоздочки…

Наконец было найдено это бревно с черным шрамом продольной глубокой трещины, с «гвоздочками», под которыми сохранились сделанные химическим карандашом надписи. Все столпились вокруг него.

«Сухов, Федоров, Иванов, Скрыль, Горб», — прочитал Краснов, низко склонившись над бревном. Остальные подписи были неразборчивы.

«Конечно, искать у нас Иванова, Федорова — что в Корее Кима… Но Скрыль, Горб, да и Сухов — это уже реально!» — мелькнуло в голове.

— Гляди, сынок, не обманула тебя Лукерья, — сказала довольная старушка.

Николай подошел к ней, обеими руками крепко пожал ей руку:

— Спасибо, мать, большое спасибо…

VI

Человека по фамилии Скрыль, в возрасте сорока-пятидесяти лет, искали всюду: и на Сахалине, и в Средней Азии, и в Прибалтике, а проживал он совсем недалеко от Калининской области. Учитывая всю важность объяснений Скрыля, руководство управления одобрило предложение Краснова выехать в Псковскую область для личной встречи с бывшим подчиненным Шевылева.

…В один из июльских дней, между пятью и шестью вечера, сине-красная милицейская машина, немного не доехав до видневшегося на горизонте большого села, затормозила, развернулась и помчалась в обратном направлении. А вышедший из нее человек пошел вперед. Он не торопился, поскольку в запасе еще было время.

Краснов умышленно остановил машину: своим приездом на ней он привлек бы большее внимание односельчан Скрыля. Ему хотелось прийти попозже, чтобы переночевать и продолжить беседу утром, если по каким-либо причинам вечерний разговор сложится неудачно.

Основания для такой предусмотрительности были, потому что на следствии по своему делу Скрыль и словом не обмолвился о Шевылеве и о своей службе под его началом, рассказав лишь о пребывании в так называемой «русской освободительной армии» Власова (РОА).

Подходя к дому, на который ему показали, Николай услышал визгливый скрежет рубанка, затем громкий стук. Хозяин, невысокий, плотный мужчина, выколачивал из инструмента стружки.

— Степан Григорьевич? Здравствуйте, — сказал Краснов, ставя чемоданчик на землю и протягивая руку.

— Он самый, — хмуро ответил тот, в сердцах бросая рубанок на доски и неохотно пожимая ладонь капитана, — 1917 года рождения, беспартийный, судимый в 1945 году к восьми годам военным трибуналом второго гвардейского танкового корпуса, наказание отбыл, судимость снята по амнистии… Что еще от меня нужно?

— Но…

— Может быть, вы скажете, что пришли посмотреть, как я крыльцо обшиваю? — все более раздражаясь, произнес Скрыль. — Да я вашего брата научился по одному виду чуять. На автомобилях, на мотоциклах, на лошадях — сколько в моей хате этих работников перебывало! Вот только на самолете никто не прилетал да пешком не приходил.

— Погоди, Степан Григорьевич. Уж больно ты горяч, да к тому же и негостеприимен. Сам речь толкнул, а мне двух слов сказать не даешь. Со двора гонишь на ночь глядя, — Николай тронул хозяина за рукав, примирительно произнес: — Протоколов составлять не будем, а вот до утра я просил бы разрешения остаться.

— Ночлега за спиной не носят. Хата большая, — буркнул Скрыль, но уже без того раздражения.

Так и потекло время. Капитан сидел на крыльце, а хозяин продолжал возиться с досками, но у него не ладилось: то нож рубанка чересчур глубоко вгрызался в дерево, то выскакивали распорки, так что вскоре он бросил работу, убрал на двор инструмент и позвал приехавшего в дом. Поставил на стол вынутую из печки кашу и принесенную из чулана кринку молока.

— Не побрезгуешь власовским хлебом? — угрюмо спросил он, прижав одной рукой к груди домашнюю ковригу, а другой отрезая от нее толстые ломти.

— Почти такая же. Только та осталась целой… — задумчиво произнес Николай, взглянул на хозяина и понял: тот ничего не забыл.

Краснов сделал вид, что не заметил растерянности Скрыля, стряхнул воспоминания:

— Власовский? Не стал бы. А от трудового, твоего, не откажусь, если угощаешь.

Степан поколебался, вышел и возвратился с головкой лука и початой бутылкой.

— Сын приезжал из армии на побывку. Утром отправил. Мать на станцию повезла, да в городе, видно, и заночует. Как?.. — он показал на посудину.

Николай отказался.

— А я выпью, — водка, булькая, заполнила граненый стакан примерно наполовину, но он так и остался на столе, — только потом…

Поужинали молча. Легли спать. Сквозь дремоту было слышно, как ворочался и вздыхал хозяин. Нескоро, видно, в ту ночь пришел к нему сон…

Краснов проснулся, по деревенским понятиям, поздно: в семь часов. Степан уже успел отогнать корову в стадо, поработать на сенокосе, а сейчас возился у печки. После завтрака они, по предложению Николая, отправились на речку. Выкупавшись, легли возле куста ивняка на подстриженный косилкой луг, стараясь обсохнуть на солнце, уже высоко поднявшемся в небе.

— Бывает так: судьба важнейшего дела, труд сотен людей зависят от одного — его памяти, его честности, его совести, — начал Краснов, приподнимаясь на локтях. — Вы понимаете, Степан Григорьевич, ответственность этого человека, и прежде всего перед самим собой?

— Что вас интересует в Шевылеве? — глухо спросил Скрыль. — Утром, на покосе, я решил рассказать все, что знаю. Да, я служил у немцев. Стрелял, когда стреляли в меня. Но я не убийца, как этот гунявый Лешка…

И он стал рассказывать, часто повторяя одно и то же, и эти путаные, сбивчатые слова как будто отдирали корки позора от ушедших в глубь сердца и все равно саднивших ран прошлого…

Но сейчас, на берегу небольшой сонной речушки, особую ценность в его повествовании приобретало другое….

…На второй день после расстрела паренька и порки стариков Шевылев в команде не был. Конники приводили в порядок сбрую, седла, чистили оружие, латали одежду. За обедом, когда все собрались вместе, Сухов, этот солдат с усами, вдруг сказал:

— За такие дела ответ всем держать придется.

Никто не произнес ни слова, хотя каждый понял, что он имеет в виду.

— А не уйти ли нам к партизанам, пока не поздно? Есть желающие составить компанию?

Все так и оцепенели, вытаращив на него глаза.

Яков загоготал и даже привстал, как показалось Скрылю, от удовольствия:

— Шутнул я, ребята. Испытанье делал, нет ли где трещинки.

Разговор на этом и потух. Вскоре все поняли, что действительно «фельдфебельский сапог», как позже прозвали Сухова, испытывал конников. Когда команда разместилась в Тупилине, этот Яшка достал где-то большую бутыль спиртного, напоил Шевылева, пролез в ординарцы. И таким оказался холуем, хуже Федьки! Сапоги фельдфебельские по нескольку раз в день чистил, ходил за командиром, как мать за ребенком. Конечно, тот души в нем не чаял и даже на операции не стал брать, тем более, что земляки были, оба с Брянщины. Конники по лесам, а он, этот ординарец, в деревне прохлаждается, самогонку ищет. Вечером потолчется среди солдат, а утром наушничает своему хозяину.

И вот что получилось. После Тупилина полувзвод около ста километров шел маршем по смоленским лесам и болотам. Кони устали, солдаты изнемогли. Остановились в сарае, на заброшенном хуторке. Шевылев, взяв с собой Скрыля, уехал. За старшего остался Яков. Спустя примерно час, когда Шевылев уже подъезжал к штабу, со стороны хутора гулко ударило. Шевылев со взводом жандармов бросился туда. От сарая остались одни щепки: взорвалось два пуда тола. Из всех солдат дышал только один, да и тот вскоре умер. От него узнали, что в карауле был Сухов.

Так была уничтожена «команда Фрезнера». Из ее личного состава в живых остались только трое: Шевылев, арестованный немцами, Сухов, ушедший к партизанам, и Скрыль, отправленный после этого случая в РОА…

В сентябре 1945 года Скрыль проходил в одном из лагерей государственную проверку. Недалеко от себя, в шеренге, составленной из власовцев, полицаев, бургомистров, он увидел Шевылева. Тот глядел на него и делал незаметные для окружающих знаки, показывая, что они не должны признавать друг друга.

Степан понял и не поздоровался со своим бывшим начальником (он тоже боялся ответственности за службу в команде). Во время переклички слово «Шевылев» не было произнесено: фельдфебель откликнулся на другую фамилию — своего первого ординарца Федьки.

…А эту фамилию Скрыль так и не смог вспомнить. Не было ее и на «Лукерьином бревне» — это Краснов знал точно: Федька был убит партизанами еще до стоянки конников в Тупилино.

VII

…Сухов был приглашен Красновым в кабинет начальника городского отдела милиции к двенадцати часам воскресного дня. До назначенного срока оставалось всего несколько минут, но его не было.

Прижавшись лбом к оконному стеклу, Николай разглядывал прохожих, стараясь заранее угадать вызванного. Вот мимо проковылял глубокий, дряхлый старик с палкой в руке (через каждые пять-шесть шагов останавливающийся для передышки). «Не он», — мелькнуло в голове. Пробежали на пляж две девушки с полотенцами через плечо. Показался пожилой, степенный мужчина, одетый, несмотря на сильную жару, в черный пиджак, на котором празднично позванивали ордена и медали. «Наверное, пионеры пригласили на торжественный сбор», — подумал Николай, а когда тот подошел поближе и на его красном лице отчетливо стали видны седые усы, к этой мысли добавилось: «Они тут, на Брянщине, все с усами ходят… Да, но где же Сухов? Почему он так неаккуратен?»

Капитан прошел в глубь комнаты, прислушался к радио, перевел стрелку своих часов (от московских сигналов они отстали на две минуты), и в это время в дверь постучали.

— Пожалуйста!

Краснов не смог скрыть своего изумления: перед ним стоял тот самый мужчина с боевыми наградами, которого он только что видел из окна.

— Думаете, фальшивые, товарищ капитан? — несколько обидчиво произнес вошедший, проследив взор чекиста.

— Не думаю, Яков Афанасьевич, — они обменялись крепким рукопожатием, — хотя не скрою: удивлен.

Церемония знакомства была непродолжительной. Зная из материалов, что собою представляет Сухов, капитан нисколько не сомневался в его искренности. И тот не обманул его ожиданий: разговор велся легко.

— Вам, конечно, известно, как набиралась эта команда в Ржевском лагере военнопленных? — начал Сухов. — Я вступил в нее последним, чтобы уйти первым при удобном случае…

…Уже месяцы служил Сухов в группе Шевылева, стоял ночами в караулах, прочесывал леса, перестреливался с народными мстителями. Груз совершенных преступлений давил душу. Теперь к партизанам надо было идти не с пустыми руками, а хоть частично искупив свою тяжелую вину.

Но этот случай, возможно, так и не представился бы, если бы не встреча с женщиной по имени Лукерья из деревни Тупилино, которую он, Сухов, никогда не забудет.

Когда полувзвод разместился в этой деревне и надо было подыскать подходящее помещение для коней, выбор фельдфебеля остановился на просторном дворе крайнего, большого дома. Он приказал Сухову осмотреть дом, и тот сразу обнаружил на чердаке, на охапке сена, раненых красноармейцев. Фельдфебелю Лукерьин дом очень понравился. Кони были туда поставлены.

Сухов разыскал хозяйку дома и открыто предложил ей свою помощь в спасении бойцов. Перевести их в другой дом было невозможно: двое раненых из команды Шевылева во время операций находились днем в палатках, и все могли заметить. Ночью же двор охранялся часовыми.

Тогда у Якова и созрела мысль: пробраться в ординарцы (должность после Федьки еще была не занята), чтобы днем оставаться в деревне и передавать раненым еду и воду. С помощью самогонки, которую гнала почти вся деревня («Ну и здоров же был жрать спиртное этот Шевылев!»), ему удалось осуществить свой план.

В Тупилино команда простояла неделю. В последний вечер Шевылев из штаба вернулся очень взволнованным. Хлебнув горького больше обычного, он — впервые! — пригласил за стол Якова. Фельдфебель не смог сдержать радости. За стаканом он поведал о полученном от генерала исключительно важном задании: срочно передать в штаб армии карту с боевыми порядками окруженного корпуса и направлениями ударов по русским при намеченном выходе из «котла».

Шевылев даже показал пакет, весь в сургучных печатях. Из него торчали кончики двух термитных палочек. По словам фельдфебеля, достаточно их было прижать друг к другу, как содержимое пакета сгорало без остатка. Но рад он был совсем другому: Фрезнер обещал ходатайствовать о награждении его «рыцарским крестом» — высшим орденом империи. Воин, удостоенный этой награды, как кричал захмелевший Шевылев, приравнивается чуть ли не к генералу. Его не смущал ни стокилометровый рейд по сплошным топям, ни риск выхода из кольца советских войск. Он был просто одурманен ореолом ожидающей славы!

Яков посоветовал обшить пакет тканью, чтобы ненароком не повредить печати. Фельдфебелю идея понравилась, и он тут же приказал ординарцу зашить депешу в матерчатый сверток, который положил себе под голову…

Здесь Сухов и решил, что пробил его час! Он осторожно достал сверток, распорол его, аккуратно разрезал конверт (печати пришлось сломать). Карту заменил подходящими по объему двумя газетенками «Голос добровольца», затем все заделал, положил на место. Фельдфебель при этом даже и не пошевелился.

Яков и до, и после этого участвовал в боях, встречал смерть лицом к лицу, но никогда ему не было так страшно, как в следующие после выезда из Тупилино сутки, когда на его глазах Шевылев поминутно хватался за лежавший за пазухой пакет!

Перед выездом он, с разрешения командира, сходил в деревню, взял у Лукерьи полную баклагу самогона, которую приторочил к седлу. Он мог бы отдать документы женщине, но не сделал этого: они были нужны ему как пропуск, как пароль для перехода к своим.

Весь день и большую часть ночи конники были в походе. Несколько раз вступали в перестрелки. Две лошади утонули в трясине, одну, раненую, бросили. Оставшиеся кони поочередно несли на себе по два ездока. К середине ночи увидели полуразвалившееся строение, а до места назначения, как определили по карте, осталось еще двадцать километров. Фельдфебель, не без подсказки ординарца, дал приказ солдатам остановиться на ночлег в сарае, а сам поехал дальше. По совету Якова, он взял с собой Скрыля («Мне было его жаль, он был получше других, помоложе, еще мог стать человеком»).

Как только Шевылев отъехал, все накинулись на щедро выставленный Яковом Лукерьин самогон. Сивуха в соединении с неимоверной усталостью похода сентябрьским дождливым днем в полчаса погрузили конников в мертвецкий сон. Не много потребовалось Сухову времени для того, чтобы собрать имевшийся у солдат тол, поджечь бикфордов шнур. Уже значительно отъехав, он услышал за своей спиной сильный взрыв…

— Их поубивало, наверно, всех. Только жалко, что не от моей руки окочурился этот мерзавец Громов, — после некоторой паузы прибавил Сухов. — Ну, а после…

— Шевылев, вы хотите сказать?

— Не Шевылев, а Громов, Федька Громов, его первый ординарец, — проворчал рассказчик, досадуя, что его перебили.

— И его фамилия Громов? Это точно? — Краснов даже вздрогнул: этим, по сути, подводился итог многомесячной работы.

— Как бог свят, Громов Федор Афанасьевич, — повторил Яков, удивившись волнению капитана. — Как-то Шевылев за кружкой похвалялся, что у всех Афанасиев хорошие сыновья, верно ему служат.

Сухов немного помолчал, потом продолжил:

— Мне пришлось повидать. Год партизанил — засады, разведки… Штрафбат… Восемь штурмовых атак. На танки с гранатой… А смерть не взяла, не могла взять! Заговор против нее имел…

— Яков Афанасьевич, почему вы раньше не рассказали о Шевылеве?

— А зачем?

— Чтобы разыскать его, привлечь к ответу…

— Зачем? Он убит.

— Кто же его убил?

— Я.

— Вы?!

— Его расстреляли немцы за потерю пакета. Об этом я от кого-то слышал…

Слух или догадка имели под собой основание. Как выяснилось позже, Шевылева в 1942 году действительно осудили к смертной казни. Его спасло только заступничество Фрезнера.

VIII

Комментаторы шахматной игры, оценивая перевес, полученный одним из игроков в отложенной партии, нередко выражают мысль о неизбежности его победы в следующей словесной формуле: «реализация имеющегося преимущества является делом техники».

Вот таким «делом техники» в глазах Краснова представлялось и установление места жительства Шевылева-Громова. Все было расшифровано, решал фактор времени. Однако непредвиденная удача, одна из тех, которые никогда не планируются заранее, позволила значительно ускорить розыск.

В одном из архивов был обнаружен паспорт, сданный Шевылевым при мобилизации в июне 1941 года. С пожелтевшей фотографии глядело безбровое лицо с приплюснутым носом, широкими, раздавшимися щеками, безразличными, тускловатыми глазами.

Краснов держал документ, а ему казалось, что это сброшенная гадюкой старая кожа. Сама змея где-то в норе, пригрелась, свернувшись в клубок. Она не жалит, даже не шипит. Она выжидает…

Вскоре пришло сообщение с родины Шевылева, которого, признаться, Николай не ожидал…

Еще в июле, сразу после разговора с Суховым, капитан посетил деревню, где родился разыскиваемый. Отец его, как рассказали односельчане, служил у фашистов бургомистром, отбывал за это наказание. Умер несколько лет назад. На похороны никто из родственников не приезжал. Наследников не нашлось, и дом был передан в собственность сельского совета, который вселил туда семью колхозного сторожа. О судьбе младшего Шевылева толком никто не знал, все считали его погибшим.

И вот несколько дней назад сторож принес в правление колхоза кусок фанеры от посылочного ящика, приспособленный стариками Шевылевыми в качестве стенки кроличьей клетки. На нем с большим трудом, но все-таки различался адрес отправителя посылки: «Архангельская область… Ныйский лесопункт, Громов Ф.А.». Председатель колхоза, помня о приезде Краснова, послал эту находку в управление КГБ, считая, что она может иметь какое-то значение…

Итак, Шевылев был найден! На севере страны, в одной из самых глухих таежных уголков, где могучие архангельские сосны вплотную подступали к границам Коми АССР.

Но с принятием решения чекисты не торопились. Еще и еще — в который раз — производилась самая тщательная проверка, изучались и рассматривались различные, подчас невероятные варианты и предположения. И только когда очевидцы злодеяний и бывшие солдаты «команды Фрезнера» безошибочно узнали на современном снимке в жителе далекого поселка известного им карателя, когда эксперты-специалисты сделали безоговорочный вывод о том, что на фотографиях Шевылева 1941 года и Громова 1961 года изображено одно и то же лицо, когда были отброшены последние сомнения, только тогда на постановление о заключении под стражу Громова Федора Афанасьевича лег фиолетовый оттиск печати военного прокурора.

— …Как видишь, не дослужил я до пенсии на этом деле, — напомнил Краснов в кабинете Петрова его давние слова. — Принимай, Сергей, документы. Теперь твоя пора…

Розыск закончился, началось следствие…

IX

Теплоход уходил утром следующего дня, и у Петрова оставалось время познакомиться с городом, в который он приехал впервые.

Архангельск, из старинного поморского поселения выросший в современный порт, один из крупнейших на севере, произвел впечатление «царства древесины». Об этом напоминало все: и гудки неутомимых трудяг-буксиров, гоняющих по реке плоты, такие длинные, что их хвост терялся вдали, в волнах необычно широкой здесь Северной Двины, и мерный скрежет кранов, загружающих трюмы и палубы лесовозов с синими, зелеными, оранжевыми — каких только нет! — иностранными флагами.

Здесь, на севере исконной русской земли, было что посмотреть, но мысли возвращали следователя к одному и тому же: какой будет встреча на Ныйском лесопункте? Не произойдет ли неожиданное? Не возникнут ли непредвиденные помехи? А если преступнику удастся скрыться?..

Если бы Сергей верил в плохие предчувствия, по приезде на лесопункт он мог бы сказать, что на этот раз они его не обманули. Когда позади остались двое суток плавания по реке, два часа полета на самолете да три часа езды на автомобиле (далеко загнал страх преступника!), он был неприятно удивлен сообщением начальника лесопункта об увольнении Громова с работы всего неделю назад. Второе известие, принесенное мальчишкой, насторожило еще больше: на другой день после расчета Громов ушел в тайгу…

— Тайга… Сотни километров глухого леса. Охотничьи избушки с солью и мукой на еле приметных тропах. Найти здесь человека труднее, чем в море… Придется ждать, — высказал мнение начальник, молодой парень, с институтским значком, всего год как приехавший в Ныю. У него была короткая звучная фамилия — Межин.

— Сколько ждать? День, неделю? Может, год?

Инженер пожал плечами:

— Я сам здесь недавно. Другого посоветовать не могу…

Сергей вышел на улицу, сел на лавочку возле конторы. С высокого берега ему было видно, как пенится внизу река. Было пусто: рабочий день еще не начался. Лишь у переката парнишка в клетчатой рубахе безуспешно закидывал спиннинг, изредка бросая взгляды на незнакомого ему человека.

Действия Шевылева — случайное совпадение или ему известно, что по следу идут чекисты?.. Ждать? А если он с каждой минутой все дальше уходит от поселка и не думает о возвращении?.. Искать? Но как? Да и можно ли его найти?.. Но тогда он непременно узнает о поисках и наверняка скроется…

«Если будут трудности, возникнут осложнения, в первую очередь обращайтесь к людям. Они помогут!» — вспомнились слова полковника…

Петров докурил папиросу, встал и пошел в контору: он уже принял решение.

— Как бы встретиться с местными охотниками? Скажем, пригласить их сюда, на лесопункт? Только опытных, — попросил он Межина.

— Организовать нетрудно, радио используем, — ответил инженер и крикнул в окно того самого рыболова, которого только что видел Сергей. — Но как определить, кто опытный, а кто нет? Им же не присваивают дипломы, звания, разряды. Тут с детства все охотники.

Однако, когда пришел радист, веселый, бойкий парнишка, эти затруднения разрешились буквально в пять минут. Он сочинил текст объявления, и скоро из уличных рупоров и домашних репродукторов загремел его сочный голос:

«Внимание! Внимание! Наиболее опытные и уважаемые охотники приглашаются на важное совещание в контору лесопункта. Примечание: опытным и уважаемым охотником нашего поселка считается тот, кто убил хотя бы одного медведя. Повторяю…»

И почти сразу стали собираться люди. За полчаса до срока пришло уже человек пятнадцать.

— Молодец, Юра, — поблагодарил радиста капитан. — Сформулировал с учетом психологии…

— Что ж такого? Я сам охотник, — скромно ответил автор идеи.

Петров уже хотел обратиться к охотникам, но Юрий шепнул: «Не советую, рано».

Х

Приглашенные разместились в кабинете начальника — на диване, стульях, на подоконниках, некоторые прямо на полу. Юра все отрицательно качал головой, видимо, кого-то ждал.

И вот пришел крепкий старик с черной, как смоль, бородой. Все встали, предлагая ему место. Радист кивнул: «Пора!»

— Товарищи! Я следователь органов госбезопасности, из Калинина. Тайгу вашу вижу первый раз. Знаю ее лишь из книг, по кинофильмам да по рассказам вот таких, как вы, бывалых людей. Обращаюсь к вам с просьбой: помогите разобраться в нескольких вопросах.

Собравшиеся одобрительно загудели. Тон и откровенность такого вступления им понравились. Раздались голоса:

— Это под Москвой?..

— Я освобождал Калинин от немцев в сорок первом…

— Поможем, если сможем…

Петров немного выждал:

— Первый. Можно ли найти человека, который ушел в тайгу шесть дней назад?

Говорили разное. Одни утверждали, что особого труда в этом нет. Другие заявляли, что все будет зависеть от того, кто и как будет искать. А третьи — были и такие — со ссылкой на примеры доказывали, что это безнадежное дело. В конце концов сошлись на том, что обнаружить человека в лесу все-таки можно. Охотник, пришедший последним, промолчал.

— Второй. Все вы знаете Федора Громова, жителя поселка. Где он сейчас? В каком месте тайги его искать?

Удивленно стали переглядываться: этого никто не ожидал.

— Федька в Вороньей балке, — авторитетно заявил сидевший на окне пожилой мужчина в кожаной куртке. Его слова приняли бы к сведению, если бы он неосторожно не добавил: — Там, где в прошлом году я свалил самого большого медведя…

— Ты? Самого большого? А чего его в Доме культуры, в районе не поставили как главный образец? — закричал вскочивший старик, а потом убедительно произнес, махнув рукой: — В Крестах, на своей последней вырубке, Громов промышляет. Ему там каждый куст знаком.

— Был я и в клубе. Видел — стоит в углу какой-то медвежонок. Повесил тужурку и накрыл его целиком, — снова закричал первый охотник. — А тоже мне, в консультанты лезешь!

— Оба вы медведей имеете на счету, как я волос на голове, — это вступил в разговор стоявший у двери. Он снял меховую шапку, показав присутствующим совершенно голый череп. Хотя эта шутка произносилась, видимо, не впервые, в комнате раздался общий смех. — По Пинеге его надо искать. За стерлядью он пошел…

Поднялся сплошной гам. «Ну и обнаглел!» — метнулось из-за угла. «Втерся в чужую компанию да еще советы подает!» — вторил густой бас. Впрочем, всеобщее возмущение можно было понять: говоривший оказался рыбаком. Петров не знал, что и делать, но тут подошедший Юрий сказал на ухо:

— Спросите у Константина Филиппыча…

Сергей послушался совета.

Едва с места встал тот чернобородый охотник, как установилась полная тишина. Он кашлянул и тихо сказал, заранее зная, что его не перебьют:

— Федор Афанасьевич Громов — мой сосед. Приятель. Не один раз в тайгу вместе хаживали.

Помолчал. Никто не знал, к чему он клонит.

— Он вам нужен? Так подождите его. Зачем его отрывать от охоты?.. Приезжий не тайговал, а вы-то?..

Он с обидой посмотрел на товарищей. Те смущенно отводили глаза: действительно, зачем искать Громова, когда он сам придет? Человек ходовой, не заблудится!..

Сергей понял, что настал момент высказаться яснее.

— Это особо опасный государственный преступник! У него руки в крови, на совести — человеческие жизни. Военный прокурор издал приказ о его аресте. А уйдя в тайгу, Громов может скрыться от суда. Больше я не могу вам сказать: следствие только начинается.

Эти слова не убедили Константина Филипповича:

— Пятнадцать лет я знаю соседа. Работал — не тужился, это верно. Пил — тоже правильно. В президиумы его не избирали, однако и в милицию не попадал. Вы вот о Федоре говорите, а на бумаге про Алексея написано. Как бы ошибочка не вышла!.. У нас в прошлом году с механика высчитали за пилу, а потом же деньги снова вернули… Да сказали: «Бывает»…

Он сел. В комнате загудели:

— Верно, ничего особого не замечали…

— Жену бил иногда…

— К такому делу не касается…

Сергей поднял руку:

— Значит, нужно доказать, что нынешний Федор — это Алексей? Что у него выколото тушью на левом указательном пальце? Видел кто-нибудь?

— Никто не видел. У него этого пальца нет, — мрачно сказал кто-то с улицы, через окно.

— Так… — следователь задумался, вынул из портфеля фотографию. — Чье это лицо?

Фотография, увеличенная с карточки довоенного паспорта Шевылева, пошла по рукам. Ее передавали, не высказывая мнений. Когда она попала в руки Константина Филипповича, тот сразу же и сказал:

— Нечего рассматривать. Федька в молодости.

Петров дал для просмотра охотникам и сам паспорт.

— Шевылев Алексей… — прочитал сомневавшийся охотник. — Он самый… Все верно.

Подошел к капитану:

— С вами. Незачем ждать, тайгу поганить… За рыбой он пошел, только не на Пинегу, а к Синему ручью. От него об этом знаю.

Обсуждение кончилось тем, что охотники разделились на пять поисковых групп. Каждой из них — свой маршрут. Петров вместе с Константином Филипповичем и Юрой должен был направиться к Синему ручью. Но перед отъездом все ближайшие лесопункты и леспромхозы по рации были извещены о необходимости поимки Громова-Шевылева, если он будет обнаружен.

…Двигатель, пофыркивая, быстро гнал лодку по речонке мимо нависших над самой водой деревьев, минуя сплавные заторы. Приходилось и вылезать, перетаскивая плоскодонку через желтые плесы или обходя по берегу небольшие, но шумливые перепады.

— …Сейчас мы узнаем, на Синем ли он, — сказал охотник на исходе четвертого часа пути, причаливая к земле. Противно чавкнуло под его ногами. Он нырнул в куст боярышника и оттуда донеслось: — Здесь моторка, на месте…

Потом пошли пешком. Завалы, ямы, тонкие жердинки через трясины…

Шедший впереди тронул Сергея за плечо, когда они поднялись на пригорок:

— Смотри. Это он.

Внизу, у стремительной протоки, спиной к ним стоял человек. В руке удочка. Возле лежало ружье.

— Я пойду первым, вы вдвоем чуть поотстаньте, — предложил охотник и стал быстро спускаться.

Сергей и Юра пошли за ним следом. Когда охотник близко подошел к рыболову, тот вздрогнул, повернул голову и успокоенно протянул:

— А-а… Константин…

— Я Константин, а вот ты не Федор, — отрезал охотник и, встав ногой на двухстволку, к которой было метнулся Шевылев, глухо бросил: — Не балуй! В тайге не шутят…

…И опять легкий белоснежный теплоход скользил по Северной Двине. Но Сергей, сидевший на залитой солнцем палубе, не видел ни светло-фиолетовых срезов меловых скал, ни тенистых островков, ни крошечного дебаркадера с милым каждому русскому названием «Березки».

Крупный заголовок в лежавшей на коленях газете отвлек его мысли. «Эхо войны»… Оно не только в притаившейся смерти неразорвавшихся бомб и снарядов… Это — и бурьян на месте испепеленных деревень. И безымянные могилы на штурмовых высотах. И услышанный трактористом на поле скрежет о лемех плуга ржавого осколка, быть может, сразившего его отца или деда. И вечная материнская скорбь о павших за свободу Родины — грозное предупреждение мечтающим о «новом походе на восток»…

Судно накренилось; впереди показалась пристань. С берега порыв ветра бросил на газетную страницу желтый, подрагивающий лист. Сергей поднял голову.

Да, уже наступала осень… Пора, когда затраченный труд вознаграждает людей.

Content

Сергей Грошев
Поиск