Леонид Замятин

Эффект «домино»

Пальцы шарили по шее, выискивая место, где проходила сонная артерия.

— Пульса нет, — констатировал несколько испуганный голос.

— Кажись, переусердствовали, — над телом склонился еще один человек.

— Что делать будем? — спросил все тот же испуганный голос.

В небольшой комнате с зашторенным окном, где из мебели — две пары стульев да стол с недопитой бутылкой водки, стаканами и закуской в газете, на какое-то время воцарилось молчание.

— Надо подумать, — прозвучало в ответ после паузы.

— И зачем мы их сюда притащили? Шли себе мужики, не задирались. И чего нам в них не понравилось? — каялся испуганный голос.

— По ориентировке они напоминали налетчиков, взявших кассу продуктового магазина, — последовало напоминание.

— Ну, выяснили же, что не они, надо было бы отпустить.

— Так они тебе и признались. Таких ох как долго мытарить надобно, чтобы они первые показания дали. Да и повели они себя слишком заносчиво, вроде мы и на самом деле мусор какой-то.

— Вот и домытарили.

— Не скули. Сегодня выходной, в отделе, кроме дежурных, никого. Тебя они видели, меня — нет. Выйдешь тем же макаром, а я, как и сюда заходил, через черный ход. Но сначала поможешь его вынести, — говоривший коснулся ногой безжизненного тела. — Загрузим в машину и отвезем на какой-нибудь пустырь. Основное: чтоб без свидетелей. Но еще одна закавыка осталась: как быть с его дружком, связанным в соседней комнате?

— Отпустить. Пригрозить и отпустить, — незамедлительно последовало предложение.

Звякнули, соприкоснувшись, бутылка со стаканом.

— Отпустить, говоришь? Так он же завтра у прокурора нарисуется. И выпишут нам с тобой путевочки в санаторий усиленного режима лет этак на пятнадцать, а то и более. Ну, я человек холостой, может, этот курортный сезон и переживу, а вот тебе-то, семейному, каково будет.

— Ты что, предлагаешь и его тоже? — в голосе, звучавшем испуганно, проявилось отчаяние, как у человека, попавшего не по своей воле в щекотливую ситуацию.

— Судьба ему уж выпала такая, — в комнате раздался зловещий нервный смешок. — И нам на попятную вроде поздновато, перестарались мы с тобой. Это, видимо, ты так ловко засандалил ему ногой в висок.

— Я… Я слегка и в плечо, кажется.

— Не будем скромничать и разбираться, от чьего удара он испустил дух, времени в обрез, а нам надо сделать выбор, и он у нас не ахти какой богатый. Лишь бы никто не заметил. Этого, — последовал кивок в сторону лежавшего на полу тела, — затолкаем в багажник, ну а его дружка донесешь на плечах, и последи, чтобы рот оставался скотчем заклеен. Затем вернешься, закроешь черный ход и выйдешь через главный, чтобы дежурный видел, а впрочем, специально можешь не рисоваться перед ним. Уяснил?

Говоривший выдвинул ящик стола и вытащил оттуда самодельный мелкокалиберный пистолет. Поворошив бумаги, отыскал к нему патрон. Зарядил.

— Как игрушечка? — самоделка, перевернувшись в воздухе, вновь оказалась в широкой ладони. — Изъял у одного чадушки из приличного семейства. Ну, а за то, что уголовное дельце не завели, родители его теперь ко мне с большим материальным почтением относятся. Почти бесшумная вещица, — и пистолет, подвластный руке, совершил еще один переворот в воздухе.

Заполночь возле одного из коммерческих магазинов, расположенных чуть в стороне от жилых домов, остановилась машина с выключенными фарами. Из нее вышли двое и заозирались по сторонам. Обошли вокруг торговой точки.

— Порядок, — произнес полушепотом один из них и приказал: — Тащи его сюда.

Мужчину в светлой рубашке с расползшимися темными пятнами подтащили к входной двери магазина. Развязали. В руки сунули небольшой ломик.

— Ломай дверь, — последовал приказ.

Мужчина пытался что-то сказать, но рот был заклеен лентой и не получилось даже протестующего мычания. Тогда он помотал головой.

— Ломай, это твой шанс. Сделаешь — отпустим, — и его, развернув, подтолкнули.

Ломик вонзился меж двух половинок двери. Нечеловеческое усилие рвущегося на свободу. Дверь поддалась и тотчас сработала сигнализация, будя жителей окрестных домов. Мужчина в растерянности выронил орудие взлома.

— Беги, чего стоишь, — последовал новый приказ.

Два раза повторять не пришлось. Но тут же грозный окрик превзошел по силе звонок сработавшей сигнализации:

— Стой! Стрелять буду!

Последовал выстрел в воздух, два других по цели.

— Порядок, прямо в голову, — констатировал один, извлекая из-за пояса самодельный пистолет. Отведя руку в сторону, нажал на спусковой крючок. Раздался негромкий хлопок. Стрелявший тщательно протер рукоятку носовым платком и, присев, вложил оружие в еще не закоченевшие руки убитого мужчины.

— Ну, вот и все. А теперь вызывай оперативную группу, — обратился он к напарнику, явно обескураженному таким поворотом событий. — А пока они будут ехать, коротенько обговорим правила поведения в прокуратуре.

I

На улице середина лета. Жара. Постоянно хочется чего-то холодненького. Завидуешь тем, кто сейчас за городом или на реке. Они-то имеют возможность распоряжаться своим временем, как заблагорассудится, а тут — вечный пленник: не я диктую ему условия, а оно мне. В голове — предстоящие оперативки, допросы, встречи, обязательные телефонные разговоры.

Юрку Алешина я заметил издалека. Усталая старческая походка, поникшая голова говорили о том, что его донимали какие-то серьезные проблемы. Пришлось трижды окликнуть, прежде чем он повернулся в мою сторону. Протянули друг другу руки для приветствия, но крепкого пожатия, к которому приготовился, не ощутил.

— Лучшему следователю прокуратуры, — все же счел нужным я поддеть его фразой, регулярно звучавшей при наших встречах.

Он ответил не менее заезженной:

— Лучшему сыскарю города и его окрестностей, — провел пальцем по своим знаменитым, пшеничного отлива усам.

— Что-то тебя ни погода, ни девушки не радуют? — попытался я в шутливой форме вызнать причину его озабоченного состояния.

— У кого жена красавица, тот на других не пялится, — ответил он как-то невесело.

— Из надежных источников известно: красавица — в отпуске и сейчас греет свой животик где-то на черноморском побережье, а вот муж, не успев проводить, исходит ревностью и выглядит задумчивее древнего мыслителя, пытавшегося постичь тайны бытия.

— Ох, Вадя, мне бы твои заботы, — он по-отечески похлопал меня по плечу. Еще бы, Юрка на полголовы выше меня и шире в плечах, а при таких габаритах можно посчитать себя если и не мудрым, то умудренным, хотя мы с Алешиным ровесники и готовились разменять четвертый десяток.

На веранде пивного бара он поведал о причине своего угрюмого состояния.

— Ментяры ваши мужика завалили, слышал?

— В курсе, — кивнул я. — Оба из Зареченского уголовного розыска. Что еще? Ах, да! Там же Пашка Чегин, дружок твой, замешан. Вот где собака-то зарыта.

— Не в том суть дела, что друг, — махнул Алешин рукой.

— А в чем же?

— Картина паскудная вырисовывается, — Алешин проницательно посмотрел на меня.

— Юрок, ты что, стал сомневаться во мне? Могила! Под пыткой не расколюсь, — и я для убедительности провел себе пальцем по шее.

— Все это пока на уровне домыслов и делать окончательные выводы рановато, но с тобой поделюсь.

— Принял это дело к производству, что ли? — наконец-то дошло до меня.

— Приказали.

— И что ж, намерен намалевать мрачную картину? Или уже поступило распоряжение: больше белой краски?

— Пока работаю без понуканий, без подсказок и без нажима.

— Ну и слава Богу. Тогда чего угрюмиться, не понимаю? Все не можешь определиться с правомерностью применения оружия? Ну, прихватили наши мужичка-разбойничка на месте преступления. Тот отстреливаться начал. Наши тоже не лыком шиты: предупредительный в воздух и… по нему. Тут, кажется, все ясно: ребят надо к награде, а не под уголовную статью.

— На одном из городских пустырей был обнаружен труп молодого мужчины, — пояснил Алешин.

— Если речь идет о той ночи, когда произошла перестрелка у коммерческого магазина, — перебил я, — то она, судя по оперативной сводке, вообще оказалась рекордной на убийства. Если не ошибаюсь, пять тел с признаками насильственной смерти были доставлены в морг.

— Меня заинтересовал лишь труп, обнаруженный на городском пустыре. Человек, застреленный сотрудниками угро возле магазина, и человек, найденный убитым на пустыре, были друзьями. И ко всему, оба работали в частной торговой фирме экспедиторами. Перед трагической для них обоих ночью они покинули офис фирмы в девять вечера. Это подтверждено их сослуживцами и охраной. Но на этом их следы не теряются. Дотошный репортер выяснил, что они посетили закусочную на центральном рынке. Я перепроверил эти сведения, имея на руках фотографии погибших. Бармен и две официантки подтвердили факт их пребывания в своем заведении и даже ориентировочно назвали время, когда они его покинули: половина одиннадцатого, а перед этим оба куда-то звонили, скорее всего домой, и говорили о своем возвращении в ближайшие полчаса. И это еще не все, я пошел дальше. Несмотря на трагизм ситуации, я рискнул посетить семьи убиенных. Переговорил с женами, насколько позволяла обстановка. Сквозь всхлипы и рыдания удалось выяснить: в половине одиннадцатого они действительно звонили, каждый себе, и предупредили, что через полчаса прибудут. Но домой не явились. Один из них был застрелен приблизительно через три часа при попытке взлома двери магазина, другой был найден с переломанными ребрами и поврежденными внутренними органами на пустыре. Вот такие факты.

Я покачал головой.

— В чем-то сомневаешься? — уставился на меня Алешин.

— Просто поражен проделанной работой. Если каждый следователь прокуратуры будет вот так дотошно выискивать, нам, сыскарям, прямая дорога на биржу, без работы оставите.

— Дальше пойдут домыслы, — предупредил Алешин. — Хотя от них сильно попахивает реальностью. Я предполагаю, что двое наших сотрудников, Чегин и Макаров, мотались с какой-то целью по городу на личном транспорте. Правда, они оба утверждают, что возвращались с дачи Чегина, куда так поздно ездили, чтобы искупаться в пруду. Видишь, этакая романтическая причина. Сам понимаешь, если это вымысел, то опровергнуть его сложно: свидетелей их ночного купания нет. А по-моему, они в подпитии катались по улицам и пялились на девочек, а затем им почему-то не понравились двое молодых мужчин, вышедших из закусочной. Слово за слово, предъявлены удостоверения, экспедиторы вынуждены сесть в машину. Что дальше делать с пленниками, они не знали. Можно, конечно, было отпустить их, но это значит признать ошибочность задержания, как говорится, честь мундира пострадала бы. И тогда им стали вешать какие-то противоправные действия, от которых задержанные, несомненно, открещивались. Отношения между сторонами накалялись. Желание доказать свою правоту и тем самым проучить экспедиторов взыграло настолько, что твои коллеги, не задумываясь, свернули к своему родному милицейскому отделу, чтобы там, в казенных стенах, инсценировать официальный допрос и заставить в чем-то сознаться. Их протащили в здание незамеченными, видимо, через черный ход. Один из дежуривших в отделе офицеров видел Чегина, прошмыгнувшего мимо и пробормотавшего фразу об оставленных в кабинете ключах. А вот выходил Чегин где-то через час. Спрашивается, что он там делал? Впрочем, ответ очевиден: работал. Но сие позднее появление Чегина на работе ставит под сомнение их полуночное пребывание на даче. По-моему, повторяюсь, они затащили этих бедолаг через черный ход, который открыл Чегин, и устроили допрос с пристрастием, результатом которого стали два трупа.

— Лихо, — покачал я головой. — А что показали подозреваемые?

— Ничего противоречивого, за что можно было бы ухватиться.

— А ты пытался искать это противоречивое?

— Вадя, я не верю, чтобы Пашка вот так запросто… — Алешин нервно зажестикулировал руками. — Чтобы Чегин и… Не верится.

— И что же дальше намерен делать, если это, конечно, не следственная тайна?

— Обыкновенная рутинная работа. Это я тебя одной версией попотчевал, а их несколько. Вот и прорабатываем все.

— Кроме жен, с кем-нибудь еще из родственников погибших общался? Может, они какую-то идейку могут подбросить.

— Общался, если это можно назвать общением, когда слезы, всхлипы, причитания, проклятия, полное неверие в справедливость. Да, сегодня еще одну новость получил, не из приятных: жена одного из погибших экспедиторов свела счеты с жизнью. Отравилась. Остались двое малолетних детей. Вот такое невеселое продолжение у этой истории.

С улицы нас окликнули. Повернув головы, мы увидели нашего общего знакомого Писарева Герку, тоже, как и Алешин, следователя прокуратуры, мало походившего на следователя своим простецким видом и этакой ребяческой наивностью: в компании обмануть его ради хохмы не составляло труда. Однако, то ли по протекции, то ли по не замечаемым нами способностям, он носил звание «старшего», причем «по особо важным делам».

Он подал каждому из нас руку и сообщил Алешину:

— Звоночек в прокуратуру поступил, думаю, заинтересует тебя. Звонила женщина, ее адрес я записал на календаре. Она откликнулась на помещенное в газетах объявление по поводу свидетелей. Так вот, женщина видела, как поздним вечером насильно усаживали в машину, ориентировочно марки «Жигули», двоих мужчин. Она даже номер машины запомнила.

— Да, — вырвалось у Алешина упавшим голосом.

II

Если Алешин отзывался о своей работе как о рутинной, то моей больше подходило определение «беспокойная». Постоянно в ожидании, даже в стенах собственной квартиры, что вот-вот должен последовать вызов, означавший, как правило, что на месте очередной трагедии наверняка обнаружен труп. По пустякам нас, людей из управления, не дергали, менее сложными делами занимались районные отделы милиции.

Утром я несколько припозднился на работу. Смотрел до глубокой ночи любовную драму по телевизору, затем долго ворочался с боку на бок и, как следствие, — проспал. Поспешно собрался, наделал по-быстрому бутербродов с колбаской, и сейчас, поднимаясь по ступенькам здания, известного не только всему уголовному миру области, но и законопо-слушным гражданам, смаковал мысль о том, что первым делом заварю себе крепенького чая и устрою небольшой завтрак. Однако все мои мечты были вмиг разрушены. Из дежурной части меня окликнули:

— Сухотин! Тебя начальник ищет. Срочный выезд. Машина ждет.

Подниматься к себе в кабинет не стал. Со вздохом сожаления просунул руку, в которой держал пакетик с бутербродами, в окошко дежурной части и проговорил:

— Утешайтесь, ребята, поправляйтесь на чужих харчах.

Как я и предполагал, произошло убийство. В обставленной дорогой мебелью квартире на широкой кровати с высокими резными спинками лежала обнаженная молодая женщина. Характерные лиловые пятна на шее говорили о насильственной мучительной смерти. На первый взгляд в квартире образцовый порядок: все ящички задвинуты, дверцы заперты, халатик и белье женщины аккуратно сложены на прикроватной тумбочке. Возможно, произошла обыкновенная «бытовуха».

Оперативная группа из районного отдела была уже здесь, так же как и представитель прокуратуры следователь Горявский, с которым мне уже приходилось работать. Я выразил всем общее приветствие: слегка кивнул.

Оперативников возглавлял Макаров, тот самый, который числился у Алешина в подозреваемых. Его я отозвал в сторону и задал лаконичный вопрос:

— Ну и что?

На его лице появилось кислое выражение. В глазах, сколько я помнил, всегда прищуренных, обозначилось что-то вроде беспокойства. Он кратко изложил известное ему:

— Марина Петрунина, двадцать шесть лет, частный предприниматель. Смерть от удушения. Ориентировочное время: час ночи. Собака след не взяла.

Я заглянул в зал и увидел женщину средних лет, шмыгающую носом, и было непонятно: то ли она всхлипывала, то ли у нее насморк.

— Соседка, — пояснил сопровождающий меня Макаров и добавил: — Пока не допрашивали.

— Наверстаем упущенное, — проговорил я и вошел в зал. За мной последовали Макаров и Горявский.

Женщина подняла голову и задержала взгляд на мне, видимо, полагая, что новое появившееся здесь лицо, то бишь я, высокое начальство. Она даже попыталась подняться из кресла.

— Сидите, сидите, — остановил я ее. — Вы хорошо знали Марину?

— Да, мы дружили. Вчера я приходила к Марине в половине десятого. Пробыла у нее минут двадцать. Она была спокойной, даже веселой. Я приходила к ней по поводу трудоустройства племянницы. Она обещала взять к себе. У Марины в городе несколько торговых точек, есть даже на центральном рынке. Мы ведь с ней вместе начинали челночить, в Турцию ездили. Потом я забросила этот бизнес, а она не отступила, и дела у нее в гору пошли. Валюта у нее завелась. На дому она ее держала, не доверяла банкам. А когда вот эти скачки с курсом доллара начались, она от этого очень много поимела.

— Скажите, она проживала одна? — вклинился я вопросом в бесхитростный рассказ женщины.

— Одна. Она не замужем. Не сложилось как-то.

— Мужчины у нее были? — попытался выудить что-то ценное Горявский.

— Были, но я их, честно говоря, у нее не видела. Возможно, они к ней поздно приходили или к себе ее приглашали. Но с ее слов знаю: были. Одного Кешей звали, а другого, который попозже появился, Лешей.

— А фамилии? — спросил Макаров.

— Фамилий не знаю. Один из них вроде бы в казино крутится, игорным бизнесом занимается, а вот другой, кажется, в охране, что ли, работает. Точно сказать не могу. Я не любопытствовала насчет мужиков, это она сама как-то раз обмолвилась о них.

— Скажите, родственники у нее в городе есть? — поинтересовался я. Именно из таких кажущихся мелочей и состоит процесс дознания. Каждый, даже малюсенький, фактик не только проясняет что-то в биографии жертвы преступления, но и указывает ориентир для последующих действий.

— Есть, — не раздумывая, ответила женщина и уточнила: — Тетка и два двоюродных брата. Один из них, ну, того, не в себе маленько, шизофреник, — она прикусила нижнюю губу, видимо, решая: говорить или не говорить. — А родители у нее за Уралом. Вчера вечером, где-то около шести, я столкнулась возле подъезда с подругой Марины. Она шла к ней. Ее зовут Ольгой, Ольга Нуждова. Может быть, она вам что-то расскажет.

— Вы знаете ее адрес? — ухватился я за предложение женщины.

— У меня есть номер ее телефона.

Соседка оказалась на удивление осведомленной. Она назвала также фамилию, имя и отчество тетки Марины и указала даже улицу. Определить остальное нам не составляло труда. Обеих женщин решили доставить сюда.

Для меня больший интерес представляла подружка погибшей, хотя бы потому, что она могла прояснить многое во вчерашнем вечере — последнем в жизни женщины-предпринимательницы, назвать новые для нас имена. Не исключался и такой вариант, что именно подружка могла быть замешана в убийстве, допустим, в качестве наводчицы. Вопросов к ней множество, и потому за неведомой нам Ольгой Нуждовой отправился я.

Дверь открыла полная молодая дева с округлым лицом, на котором вызывающе выделялись пухлые губы, выразительно подчеркнутые яркой губной помадой.

Она довольно-таки спокойно восприняла мое появление, даже с некоторой игривостью в больших карих глазах, по-видимому, полагала, что с законом у нее все в порядке и мой визит — обыкновенное недоразумение, которое легко разрешится. Пригласила в комнату и даже предложила кофе.

Она подтвердила свою дружбу с Мариной Петруниной и лишь затем обеспокоенно спросила:

— Что-то случилось?

— Да, — не стал хитрить я. — Ночью она задушена в собственной квартире.

Последовал вскрик. Кораллового цвета губки прикрыла ладошка. Молодая особа слегка попятилась и угодила точно в кресло. Отняв ото рта руку, она пыталась одернуть высоко задравшуюся юбку, а ее глаза неверяще смотрели на меня, словно я был сотрудником не уголовного розыска, а компании, занимающейся розыгрышами жителей города.

Я внимательно следил за выражением ее лица, за жестами. Все выглядело естественно, без наигранности.

— Где вы провели вчерашнюю ночь?

Она, конечно, пребывала еще под воздействием страшного известия, но смысл сказанного мною поняла.

— Дома, — ответила она, все еще в неверии покачивая головой.

— А вечер где проводили?

Если бы она задумалась или попыталась хитрить, я принял бы ее игру, чтобы затем запутать и поймать на противоречиях, но молодая особа была вполне искренна, а голос звучал напуганно:

— Вечером я заходила к Марине и пробыла у нее до девяти часов.

Я пытался выяснить, как протекало их общение и о чем они вели беседу. Оказалось, они готовили ужин, потом его поедали. Говорили все больше о пустяках: о парфюмерии, о моде, о женском белье и о многих других дамских проблемах.

— Итак, вы ушли от подруги?..

— Я уже говорила, в девять. Вы меня в чем-то подозреваете?

— Да вы не волнуйтесь, одна из особенностей моей профессии — подозревать. Через подозрения к истине, — и я вернул разговор в нужное мне русло. — Ваша подруга в этот вечер с кем-нибудь еще собиралась встречаться?

— Не знаю. Она мне не говорила, — Нуждова приложила свои полноватые руки к груди. — Ей-богу, не говорила.

— Верю, верю, — поспешил я с успокоением. — А какое настроение было у Марины?

— Нормальное. Шутила, анекдот новый рассказала.

— Ваша подруга была видной женщиной, а значит, пользовалась успехом у мужчин.

— Я бы так не сказала, — моментально отвергла Нуждова мое предположение. — Марина больше увлекалась своей работой, нежели думала об устройстве личной жизни.

— Хотите сказать, поклонников не было?

— Ну почему, имелись, только в отношении их Марина никаких планов не строила.

— Не внушали доверия или внешностью не вышли?

— Я уже говорила: она в коммерции увязла, а о семейной жизни и не помышляла. Так, позволяла мужику возле себя находиться, вроде отдушины он у нее был, в гости сходить, в ресторан на пару, короче, для расслабления. Потребуется — позвонит, пригласит. Последнего звали Лешей, — в порыве откровенности подвинула она разговор к интересующей меня теме.

— Ну и что представляет из себя Леша?

Прежде чем ответить, она призадумалась, пожала плечами:

— Знаете, я его видела всего раз. Столкнулись на улице. Он был с Мариной. Вот тут она мне его представила.

— Фамилию назвала?

— Нет, только имя.

— Ну, а как он выглядит?

— У меня зрительная память плохая, — пожаловалась вдруг Нуждова. — Вот что услышу, слово в слово запомню и надолго, а вот со зрительной памятью слабо. Ну, рост, плечи — все, как полагается. Лицо… Лицо обыкновенное: нос, губы, глаза… — она запнулась и добавила: — злые.

— А Леша не обмолвился о своей профессии?

— Нет. Но позже я узнала от Марины, что он милиционер.

— Выходит, мой коллега, — подытожил я. — Интересно.

— А может быть, он и врал Марине, чтоб придать себе значительности.

— А кто был у вашей подруги до Леши?

— До Леши? — она склонила голову набок. — До Леши был Ловчила. Это я ему такую кличку дала. Весь он был какой-то скользкий, верткий. Говорил складно, но много пустого. По его словам, все у него в жизни гладко, но за счет чего устраивал себе сытую жизнь — особенно не распространялся. Отделывался усмешкой и стандартной фразой: «Ловкость рук и никакого мошенства». Впрочем, однажды в подпитии он открылся, что его кормит игорный бизнес, мол, на рынках дурю заезжих молодцев.

— Опишите его.

— Высокий, подвижный, пальцы такие длинные, как у пианиста, — начала она уверенно и осеклась.

— А лицо, — подсказал я.

— Продолговатое, нос обыкновенный, а вот глаза на месте не стоят, взгляд неуловимый, нельзя определить: говорит он правду или околесицу несет. В общем, незапоминающаяся личность, да и видела-то я его раза три или четыре. Они редко встречались у Марины, чаще он ее к себе приглашал.

— Адресочек, случаем, не знаете? — спросил я в расчете на удачу.

— Он мне, вроде бы, ни к чему был. Со слов Марины знаю: живет он где-то в центре. Хотя постойте, она, кажется, говорила, что у него три квартиры, а где — не могу сказать. Ну, поверьте, — Нуждова приложила руки к груди, — не интересовал он меня ни капельки.

— Но вашу подругу чем-то заинтересовал!

— Только не внешностью и не умом. Марина в другом рассчитывала на него.

— В чем именно?

— Деньги. Думала, их у него много.

— Значит, ожидания не оправдались?

— Если бы оправдались, тогда Леша не появился бы.

— А как вы думаете: Леша и Ловчила друг о друге знали? Может быть, даже и встречались?

— Не знаю.

— У меня есть предложение. Давайте попытаемся составить фотороботы Леши и Ловчилы. Придете завтра к нам в удобное для вас время.

— Не получится, — с ходу отвергла она.

— Почему? — несколько обескураженно вырвалось у меня.

— Я уже говорила: зрительная память неважная. Да и Лешу я видела всего раз. Ну, а Ловчила — вот закрою глаза, пытаюсь его представить, и не могу. Ну, не запомнился он мне ни капельки.

— Имя, фамилию его хотя бы можете назвать?

— Фамилию не знаю, а имя — Иннокентий, Кеша, только не уверена, что это настоящее имя. Одним словом, Ловчила.

Я посмотрел на часы. Прошло уже достаточно времени, и нужно было возвращаться на место трагедии. Для розыска Леши и Кеши имелось мало данных, кроме тех, что один из них — милиционер, а другой вращался где-то в игорном бизнесе, хотя на поверку все это может оказаться ложью.

— И все-таки завтра жду вас у себя, — сменил я тон на приказной и попросил листочек бумаги и ручку.

Написав номер своего рабочего телефона и фамилию, предложил ей собираться.

— Куда? — встревоженно вырвалось у Нуждовой.

— К подруге. Необходимо посмотреть, все ли в квартире на месте.

Она не возразила, лишь прерывисто вздохнула…

Тетку погибшей уже успели доставить. Ее отпаивали в кресле сердечными каплями. Она прижимала обе руки к левой стороне груди и легонько покачивалась. Вместе с туловищем ходила из стороны в сторону и голова с седым пучком волос на затылке. Вошедшая вместе со мной Ольга Нуждова, покосившись в сторону спальни, сразу же бросилась к ней, опустилась возле кресла на колени, и они обе заплакали навзрыд, с причитаниями.

Не выносящий надрывного женского плача, я поморщился и вышел из зала, чтобы переждать в прихожей всплеск трагических эмоций. С женщинами остались Горявский и Макаров. Пока судмедэксперт знакомил меня с предварительными результатами осмотра тела, протяжные тоскливые звуки в зале стихли. Я открыл дверь. Горявский, склонившись над теткой и о чем-то выспрашивая, пытался привлечь ее внимание к себе. Макаров же с Нуждовой находились возле окна. Он что-то пытался втолковать ей, и что самое интересное, его рука лежала на плече молодой особы. При моем появлении Горявский выпрямился, а Макаров убрал с плеча руку и даже отошел на шаг от девицы.

— Ну что? — спросил я.

— Выясняем, — отозвался Макаров, а Горявский, скроив страдальческую мину, помотал головой, намекая этим жестом на невменяемость тетки погибшей.

Пришлось мне склониться над креслом. Женщина медленно подняла голову. В замутненных от слез глазах — боль. Я чувствовал ее состояние, знакомое каждому, кто терял в жизни близкого человека, причем нежданно, но слов для выражения сострадания не мог отыскать. Проникновенных слов. Вот так и скорбим мимоходом, вернее, черствеем с каждым таким случаем, постепенно превращаемся в холодных профессионалов.

— Вы можете говорить? — мой голос скорее жесток, нежели участлив. — Ваше имя, отчество, пожалуйста.

— Антонина Петровна Колмыкова.

— Марина доверяла вам все свои тайны?

— Ну, все, не все, а совета частенько спрашивала, да и просьбы были.

— Вы знаете, где хранятся у нее драгоценности, валюта?

— А ее убили из-за них? — молниеносно ответила она вопросом.

— Мы хотим это выяснить.

— Да, Марина доверила мне этот свой секрет, как она выразилась, на всякий случай. Кто же ведал, что этот случай так нежданно наступит… — ответ прозвучал твердо, без раздумий, хотя и со слезой.

— А вы в курсе, где хранила Марина драгоценности и валюту? — обратился я к застывшей возле окна Нуждовой.

Вопрос, по-видимому, оказался для нее внезапным. Она растерялась и ответила испуганно:

— Я? Нет. Зачем мне это?

— И подруга не показывала вам свои украшения?

— Показывала, но я никогда не интересовалась, где она их хранит, — голос молодой особы окреп, звучал уже уверенно. Судя по всему, она быстро оправилась от растерянности.

— Ну, а вы тайники показать можете? — вновь перенес я внимание на Антонину Петровну.

— Да, конечно.

Она с трудом поднялась из кресла и подошла к стенке из красного дерева. Открыла дверцу с торчавшим в ней ключом. Вынула шкатулку, приподняла крышку.

— Она пуста, — в замешательстве проговорила Антонина Петровна.

— Что в ней хранилось? — опередил меня Горявский.

— Ее повседневные украшения.

— Вы сможете их описать? — поспешил с очередным вопросом следователь прокуратуры.

— Попробую. В случае чего, Олечка мне поможет, — она показала рукой в сторону молодой особы.

— Давайте сделаем это несколько попозже, — вновь взял я инициативу в свои руки. — Кроме повседневных, у нее были еще ювелирные изделия?

— Да, имелись.

— И вы знаете, где они хранятся?

— Да. Марина, как я уже говорила, на всякий случай, доверила мне и этот свой секрет, — и Антонина Петровна двинулась в сторону прихожей. Мы — за ней.

Дверь в спальню по-прежнему была открыта, а на тело убитой хозяйки квартиры наброшена простыня. Антонина Петровна приостановилась и, вытянув руку, стала искать опору. Я подхватил ее за плечи, завел на кухню и усадил на маленький диванчик. Дал ей немного прийти в себя. Однако торопить события вопросом не пришлось.

— Откройте тот пенал, — проговорила она и показала подрагива-ющей рукой на стоявший в углу высокий кухонный шкаф.

Я выполнил ее просьбу.

— Освободите среднюю полку от посуды, — последовало новое приказание.

Мне пришлось вытащить из шкафа часть кухонной утвари на стол.

— А теперь выньте саму полку и дайте ее мне.

Я выполнил требуемое. Полочка оказалась, несмотря на небольшую, порядка двух сантиметров, толщину, довольно-таки увесистой. Антонина Петровна положила полку себе на колени и взяла с кухонного стола нож. Она сдвинула с места торцевую планочку, а затем и вытащила ее. Полка оказалась пустотелой внутри. Но стоило Антонине Петровне перевернуть ее и слегка потрясти, как оттуда посыпались кольца, кулоны, перстни, цепочки и прочие ювелирные украшения.

— Все на месте, — констатировала женщина.

— Больше тайников нет? — осведомился я.

— Еще один, там же, — она протянула руку к тому же шкафу, — под нижней полкой.

Нижняя полка являлась составляющей каркаса шкафа и была прикреплена уголками с помощью шурупов.

— Уберите планку, планку уберите, — подсказала женщина.

Я понял, о чем идет речь: о дощечке, закрывающей пространство между полом и нижним основанием шкафа. Планка оказалась прикрепленной с помощью магнитов, и вытащить ее не составляло большого труда.

— Засуньте в нишу руку, — потребовала Антонина Петровна и пояснила: — Там снизу должна быть прикреплена клейкой лентой валюта. Много.

Пришлось опуститься на колени и даже коснуться плечом пола. Я зашарил рукой в поисках пачек денег, но вытаскивал лишь обрывки ленты. Добросовестно обследовав все, проговорил:

— Здесь ничего нет.

— Господи, значит, из-за них Марину порешили, — Антонина Петровна сложила руки на груди и закрыла глаза. На бледноватые губы скатились две слезинки.

— Может быть, она сама их забрала? — засомневался Горявский. — Допустим, на приобретение партии товара.

— Нет-нет, — покачала головой, не открывая глаз, женщина.

— А в банк она не могла их положить? — продолжал допытываться следователь прокуратуры.

— Нет, тут у нее хранились деньги «на черный день», — Антонина Петровна вытерла кончиками пальцев слезы.

— Вы не могли бы назвать сумму? — поинтересовался я.

— Нет, но много. По моим понятиям, очень много, и все в долларах.

— А о тайниках вы никому не рассказывали? — подкинул очередной вопрос Горявский.

На подозрительность следователя в широко открывшихся глазах женщины сначала промелькнул испуг, затем застыло выражение обиды. Я недовольно поморщился. Вопрос, конечно, уместный, но задавать его следовало в иной плоскости, не напрямик. А так можно было ожидать всего, вплоть до истерики. Однако мои худшие опасения не сбылись: женщина сумела справиться с душившими эмоциями, хотя ее речь прозвучала прерывисто, несвязно и со слезами:

— Да что я… Нет, никому не рассказывала… Вы за кого меня принимаете… Клянусь светлой памятью Марины, никому… Она же мне как дитя родное…

Ближе к вечеру, когда уже имелись данные экспертиз, я подвел итоги дознания. Для меня они были не особенно утешительными. Подозревать в причастности к преступлению можно было кого угодно: и соседку, и тетку, и подругу, и неведомых мне Кешу с Лешей, — но против каждого из них не имелось ничего изобличающего. Положение вырисовывалось скверное: на моей шее мог повиснуть очередной «глухарь». Полагаться на удачу в сложившейся ситуации — это то же самое, что опустить руки и смириться с поражением. Но — не позволяло самолюбие. Я был уверен почти на все сто процентов, что убийство совершил мужчина, причем во время любовной игры, а значит, хороший знакомый жертвы. Правда, последнее я допускал с некоторой натяжкой, исходя из положения тела, из того, что одежда была сложена на тумбочке, и в квартире царил полнейший порядок. Если бы обманным путем ворвался налетчик, то картина преступления наверняка предстала бы иной. Итак, знакомый мужчина — вывод не бесспорный, но все-таки дающий надежду и указывающий путь дальнейших действий. В моем распоряжении два имени: Кеша и Леша, как два маячка в безбрежном море версий.

III

Появление Алешина у меня в кабинете — не редкость: чаще наведывался по работе, реже наносил, как он сам выражался, «визит вежливости», дабы справиться о здоровье, о планах, о перемене в личной жизни. Но не припоминалось, чтобы он заходил ко мне с улыбкой, да еще таинственной. Все говорило в пользу того, что он приволок какую-то неза-урядную новость, причем приятного содержания.

— Как жизнь холостяцкая? — поинтересовался он, скорее для проформы, подавая мне руку.

— Женщин ласкаю лишь во сне, — отшутился я.

— Кстати, о женщинах. Идем мы тут как-то с Чегиным и такую женщину встретили! Хочешь, познакомлю? Необыкновенная, красивая, душевная, обходительная, умная, — восторженно охарактеризовал Алешин неведомую мне особу.

— Что-то многовато для одной, — засомневался я. — А вообще-то, тронут до слез вашей заботой, — и я притворно всхлипнул. — Но, извини, спутницу жизни подберу как-нибудь сам… Идешь ты, значит, с Чегиным, — повторил я за ним, но следом дурашливость слетела с меня, и я переспросил: — С Чегиным?

Для удивления имелось основание, так как знал, что тот, взяв несколько дней в счет отпуска, пребывал в затворничестве.

— С ним, с ним, — подтвердил Алешин и продолжил: — Вроде вечернего променада у нас. Идем, жизнью наслаждаемся, разговоры ведем. И тут навстречу нам женщина, привлекательнейшая. Мы ее с Пашкой сразу оба усекли, и беседа наша разом оборвалась. А она идет, голова вскинута горделиво, на губах легкая улыбка, и вдруг — авария. Видимо, выбоинка на тротуаре попалась, каблучок набок, она оступилась, ойкнула. И к нам умоляюще так обращается: «Простите, — говорит, — не могли бы вы мне помочь, кажется, я лодыжку потянула». Ну, довели мы ее до ближайшей скамейки, усадили. Паша медицинские познания проявил, обследовал эту самую лодыжку. Предложили до дома проводить. Она стала отказываться, попыталась встать, но от боли поморщилась и вновь на скамейку опустилась. Паша тут же побежал такси ловить. Доставили ее до дома. Помогли подняться на нужный ей этаж. Женщина оказалась не только приятной глазу, но и гостеприимной. Зазвала на чашку чая.

— И не побоялась двух таких ломтей, — вставил я очередную шпильку.

— Знаешь, в ней есть что-то гипнотизирующее. Все дурное исчезает, становишься послушным.

— И два послушника ввалились в квартиру?

— Представь, не устояли. Познакомились. Она удивилась, что мы из правоохранительных органов. Сказала, что рада такому знакомству, так как до сего времени друзьями в этих органах не располагала.

— Теперь, надо думать, ее жизнь окажется под надежной защитой.

— Ну, вместо чая предложила нам водочки, — перестал обращать Алешин внимание на мои колкости. — Мы не отказались. Выпили, чтоб общение душевным получилось. Она кое-что из своей жизни поведала. Разведена. Муж у нее жуиром оказался, другими словами — бабником. Не понимаю, как от такой женщины можно еще что-то на стороне искать. Да рядом с ней находиться — это превеликое удовольствие.

— Что еще она вам поведала? — поторопил я Алешина.

— Дочка у нее пяти лет. Самой не более двадцати пяти. Врачом работает. Квартира у нее двухкомнатная, со вкусом обставленная. Ну, это дело второе. Понимаешь, нам с Пашкой одна и та же мысль пришла, мы даже переглянулись, а когда она удалилась на кухню, мы в один голос: «Вот кого Вадику надобно!»

— Тронут, что вспомнили обо мне. А что сами не осчастливили ее? Поделить никак не могли?

— Дурак ты, Вадя, — Алешин оттолкнулся от стола. — Мы же люди женатые, это тебе надо семейную гавань искать. И учти: такую женщину грешно в любовницах держать, да и опасно: верный крах семьи. Короче, завтра мы собираемся у Пашки Чегина в семь вечера.

— Позвольте узнать, кто это «мы»?

— Я, ты, Пашка и Жанна. Ее Жанной зовут. Кстати, — Алешин поднял вверх указательный палец, — чтобы ты был в курсе всех наших отношений, довожу до тебя: мы уже однажды собирались у него. Это был как бы ответный визит Жанны. На этой встрече мы окончательно решили, что вам просто необходимо познакомиться.

— Ваше приглашение следует понимать как ультиматум или я могу отказаться?

— Как ультиматум: никаких отговорок, никаких ссылок на занятость, никаких болезней. В противном случае для определенного круга лиц ты станешь персоной нон грата.

— Да, перспектива мрачноватая, — глядя на серьезное лицо Алешина, я расплылся в улыбке: — Обложили, не оставили выбора. Сдаюсь и повинуюсь.

Явился на квартиру к Чегину с некоторым опозданием. Компания была в сборе и явно нервничала. По крайней мере, открывавший мне дверь Алешин вместо приветствия раздраженно буркнул:

— Охламон, где тебя носит?

Я отстранил его и вошел в комнату. Подал руку Чегину. Затем развернулся в сторону сидевшей в кресле дамы в розовом платье. Наступил ответственный момент — знакомство. Я успел разглядеть ее. Светлые длинноватые волосы без замысловатостей причесаны и перехвачены на затылке лентой под цвет платья. В глазах покорность, словно у послушницы из монастыря, но это лишь первое впечатление, ибо в следующий момент во взгляде появилось что-то загадочно-игривое, притягательное и даже, тут Алешин прав, гипнотизирующее. Статность фигуры впечатляла, и я мысленно согласился с Алешиным: такую женщину держать просто в любовницах грешно, да и, видимо, накладно.

— Жанна, — она протянула руку.

— Вадим, — я коснулся ее прохладной ладошки и, впервые в жизни, не дурачась, а действительно в порыве неуправляемых чувств, приложился к ней губами.

— Ого, вот это по-рыцарски! — воскликнул Алешин.

Стол, конечно, был сервирован в чисто мужском стиле, безо всякой затейливости, словно собралась компания выпивох, которым не до этикета, лишь бы быстрее похмелиться. Закуска хоть и являла собой некоторое разнообразие, все же приготовление оставляло желать лучшего: плохо очищенные кусочки селедки с колечками лука, крупно и неровно порезанная колбаса, разбросанная по тарелке ветчина и шедевр — салат, съедобность которого еще предстояло определить.

Над первым тостом голову долго не ломали, выпили «за знакомство»; второй, само собой разумеется, «за прекрасную даму, сплотившую наши ряды»; третий — «за дружбу на долгие годы». Голоса зазвучали громче. Даже Алешин заулыбался и пытался рассказать что-то веселенькое. Пашка Чегин то и дело убегал на кухню, чтобы принести еще что-то из холодной закуски или очередную бутылку водки и охлажденную минералку. Определенно он хотел своим гостеприимством произвести впечатление, конечно, не на нас, на Жанну. Часто справлялся у нее: «Как, нормально?» Она в ответ мило улыбалась и успокоительно кивала. Лишь я посомневался в кулинарных способностях хозяина, сказав, что водочка на уровне, но не мешало бы под нее, кроме селедки и салата без названия, придумать какую-нибудь горяченькую закуску. Чегин, поразмыслив, предложил яичницу.

— Да, ваши познания в самой обширной и самой необходимой области человеческого бытия весьма скудноваты, — сыронизировал я. — Ну ладно, давай яичницу.

И тут неожиданно это блюдо вызвалась приготовить Жанна. Мы дружно запротестовали. Она приложила свой изящный пальчик к губкам:

— Тише, господа офицеры, тише. Тост за дружбу был поддержан всеми, значит, мы — друзья, и потому считаю своей обязанностью взять на себя часть забот по поддержанию в должном виде нашего праздничного стола.

Она действительно сумела приготовить вкусную яичницу с ветчиной и репчатым луком. Пели хвалу творцу блюда до тех пор, пока оно не исчезло в наших желудках. Затем мы слушали музыку, пытались сами петь под гитару, в общем, беззаботно прожигали время, ибо в данный момент ни перед кем из нас не стояла проблема его нехватки, рядом с каждым в эти минуты находилась обманчивая вечность.

Пашку Чегина, несмотря на его стремление проводить нас, мы оставили дома с указанием прибраться в квартире и перемыть посуду. На остановку отправились втроем. Первым сошел с автобуса Алешин, многозначительно мне подмигнув напоследок.

Я провожал Жанну до дома. Разговаривая о пустяках, одновременно решал проблему своего дальнейшего поведения: оставаться таким же холодно-тактичным или приоткрыть путь на свободу чувствам. Жанна очаровала меня с первой минуты, и это очарование ширилось, задело сердце. Я из-за своей нерешительности в подобных делах, как уже не раз бывало, мог опять оказаться наедине с несбывшейся мечтой. Но все разрешилось само собой и самым прозаичным образом, не пришлось ни упрашивать, ни умолять.

Она подала на прощание руку и проговорила:

— Пригласить вас в гости не могу: час поздний, дочка спит.

— Одна? — полюбопытствовал я безо всякой цели.

— Вообще-то она у меня самостоятельная, но на сегодня я пригласила маму.

— Понятно, — закивал я. — Вы правы: час поздний. До свиданья.

«Ведь потеряешь», — встряхнул меня изнутри отрезвляющий голос, и я поспешно выдал:

— В таком случае позвольте вас пригласить к себе в гости.

— С вашими друзьями?

— Как будет угодно.

— Вообще-то я люблю ходить по гостям. Приглашайте.

Шесть цифр ее телефона надежно отпечатались в моей памяти. Теперь впереди ждало постоянное искушение набрать их и услышать голос, ставший, вне всяких сомнений, родным.

IV

Время, словно дорожный каток, подминало под себя дни, события, надежды. С той памятной встречи прошла неделя, но я так и не выполнил обещание пригласить Жанну в гости, заедали дела. Хорошо, что нас связывал телефон, с помощью которого я поддерживал в ней и себе надежду на скорое свидание.

С того вечера я не виделся с Алешиным. Пару раз тоже общались по телефону. Помечтали о выезде за город, о рыбалке, о костре на берегу реки, но дата воплощения всего этого в реальность, конечно, между нами не обговаривалась…

С кем я сталкивался за последнее время из нашей компании воочию, так это с Чегиным, но в основном на месте очередного преступления, где пересекались пути сотрудников районного уголовного розыска и сыщиков из областного управления. Ворошить же прошлое и расспрашивать о том случае с экспедитором было с моей стороны в высшей степени нетактично. Любопытство могло сойти за подозрение, а это тоже для человека пытка, если оно необоснованное. К тому же, мне было уже извест-но: действия сотрудников уголовного розыска были признаны правомерными. Казалось, на этом можно поставить точку и забыть.

Но нынешним воскресным утром в приятной суете и нетерпеливом ожидании встречи с Жанной я, отправившись в магазин за продуктами, по пути купил в киоске газету. На первой странице бросился в глаза кричащий заголовок: «Скандал в прокуратуре. Жена одного из убитых экспедиторов обвиняет следователя в сокрытии преступления». Название заинтриговало. Ускоренным шагом возвратившись домой, я развернул газету прямо в прихожей. Однако какой-то крупной разоблачительной статьи не обнаружил, так, заметочка десятка в три строк, из которой явствовало: молодая женщина пришла на прием в прокуратуру к следователю и обвинила того в предвзятом ведении уголовного дела, в котором ее муж, якобы убитый в перестрелке с сотрудниками милиции, возведен в ранг уголовника, в то время как настоящие преступники, коим место на скамье подсудимых, стали героями. В заметке также сообщалось, что женщина, будучи доведена до истеричного неуправляемого состояния, бросилась на следователя. Фамилия женщины не называлась, а вот следователя указывалась.

Сложив газету, я позвонил Алешину. Он ответил далеко не жизнерадостным голосом.

— Зализываешь раны? — шутливо спросил я. — Надеюсь, она несильно попортила твой фасад.

— А-а, это ты, — признал он меня, и в его голосе прибавилось дружелюбия. — Уже успел прочитать.

— Такой заголовок только слепой не заметит.

— Ох, будь моя воля, я этих болтунов-журналистов через одного головой в дерьмо макал бы, чтоб не пакостили.

— Могу лишь выразить сочувствие и в ближайшие дни пригласить на кружку пива с копченым лещом, за потреблением которого мы и заклеймим позором продажную прессу.

— Слушай, приезжай сейчас ко мне, — попросил Алешин.

— К тебе?.. — я посмотрел на сумку с продуктами, которые требовалось к вечеру превратить в изысканные блюда, затем на часы. — Ну, если только ненадолго… — и поинтересовался: — А твоя еще не прибыла с югов?

— Она взяла сразу два отпуска да отгулы, так что тормознется еще у сестры на Кубани и раньше чем через месяц или даже полтора тут не объявится.

— Ну что ж, тогда жди, лечу.

То, что Алешин находился в подпитии, я заметил сразу. Впрочем, это подтверждала и початая бутылка водки, стоявшая на столе рядом со стаканом и тарелочкой с бутербродами.

— Снимаю стресс, — пояснил Алешин.

— Что, большая заварушка была?

— Нет, но малоприятная.

— Надеюсь, осветишь со всеми подробностями.

— Сначала по махонькой, — и Алешин жестом пригласил к столу.

Выпили, посмаковали бутерброды с сыром и свежие помидоры, которые притащил из кухни хлебосольный хозяин. Затем пропустили вдогонку по второму стаканчику.

— Она сама напросилась на прием ко мне. Подобное происходило не в первый раз, но агрессивности в ней не замечал, хотя, честно говоря, она уже порядком надоела своими попытками обелить мужа, — Алешин захлопал по карманам, явно выискивая сигареты, но, не обнаружив их, на поиски не отправился. — Ну, вошла она в кабинет вполне спокойной. Начала ровным тихим голосом и все опять о муже: каким он был честным, добрым, отзывчивым и так далее. Я не перебивал, терпения — воз, времени, правда, в обрез. Закончила она восхваление и тут же начала легонько на меня наезжать, дескать, не мог он магазин взламывать, деньги, мол, у него имелись, и все это якобы специально подстроено, чтобы убить ее мужа как свидетеля настоящего преступления. И тут я ее не перебивал, хотя уже и терпение на исходе было. Дал ей выговориться до конца и предложил внимательно выслушать меня. И, может быть, несколько протокольным языком, на основании имеющихся фактов объяснил ей, что согласно проведенным экспертизам на ломике, которым взламывали дверь, обнаружены отпечатки пальцев ее мужа, а из пистолета, который был намертво зажат в его руке, произведен выстрел. Вот тут-то она и завелась. Правда, вначале спросила: окончательное ли это мое решение. И когда я ответил утвердительно, перешла на крик. И каких только грехов мне не присобачила, что я и куплен, и поганых ментов прикрываю и что вообще чуть ли не главный мафиозник города. Мои попытки вразумить еще больше распаляли ее. Вскочила, стала со стола бумаги бросать на пол, топтать их. На шум, конечно, сослуживцы сбежались. Общими усилиями маленько привели ее в чувство и доставили к выходу. Вот вкратце и вся история. Откуда газетчики узнали — не ведаю. Возможно, она сама в редакцию обратилась.

— Ты и на самом деле окончательно решил, что все так и было, как Чегин с Макаровым рассказали? — задал я наверняка болезненный для Алешина вопрос.

— Согласно экспертизам и имеющимся фактам.

— А труп на пустыре?

— Пока загадка.

— А женщина, про которую тебе говорил Писарев? — напомнил я.

— Допрашивал. Номер машины она явно перепутала с каким-то другим. К тому же, не могла назвать примет ни одного из мужчин, так, в общих чертах.

— Ты, значит, не проводил следственный эксперимент по опознанию Чегина и Макарова той женщиной.

— Нет. Какой смысл, если женщина приводила в своих показаниях совсем другой случай.

— А как же твоя версия, поведанная по секрету в пивном баре?

Алешин поморщился. Шумно вздохнув, потянулся рукой к бутылке. Разлил остатки водки по стаканам.

— Понимаешь, — он коснулся меня рукой, — тогда я основывался не на фактах, не на вещественных доказательствах, а на боязни, что именно так и происходило. И эта боязнь породила необоснованную подозрительность, когда отдаешь предпочтение мелочам и игнорируешь очевидное. Ну, а по мере накопления фактов, когда я все сопоставил, версия приказала долго жить.

— Значит, Паша Чегин вне подозрений, — в моих словах присутствовал сарказм, и Алешин уловил его.

— Да Паша Чегин не то что человека, мухи не обидит, — загорячился он. — Ему не в уголовном розыске работать, а ветеринаром, тварь всякую жалеть и лечить.

— Ну что ж, выпьем тогда за ветеринаров уголовного розыска, — и я поднял стакан.

V

Утро на работе началось с трагической новости: в собственной квартире убит сотрудник районного уголовного розыска Макаров. По слухам я знал, что он слыл жестоким и невыдержанным. Такие негативные проявления в характере сослуживцами как бы не замечались, а начальством не осуждались. Правда, насколько мне было известно, Макарова неоднократно предупреждали за появление на работе в нетрезвом состоянии и за те гульбища, что устраивал по месту жительства. Не исключено, насильственная смерть явилась закономерным финалом его беспутной жизни.

Вскоре я располагал некоторыми подробностями происшедшего, как-никак, а убит все-таки коллега. Труп обнаружил утром один из приятелей Макарова. Его обеспокоило то, что он не появился на работе и не отвечал на телефонные звонки. Дверь в квартиру оказалась открытой. Безжизненное тело оперативника нашли в постели. Как выяснилось позднее, после проведения экспертиз, Макаров был застрелен из принадлежавшего ему табельного оружия двумя пулями в голову. Ко всему, ему воткнули в живот большой кухонный нож, что свидетельствовало о садистских наклонностях убийцы. В квартире ничего не пропало. Но судя по батарее пустых бутылок на столе, хозяин перед кончиной с кем-то веселился, не исключалось, что с женщиной.

Убийство «опера» — происшествие из разряда неординарных, и потому я опасался, что меня подключат к этому, возможно гиблому, делу. Однако на сей раз все обошлось…

Я готовился к встрече с осведомителем, прежде судимым, имевшим приличные связи в криминальном мире. Бывший «наперсточник», картежный шулер, он, как ни странно, попался мне на сбыте наркотиков. Припертый к стенке обстоятельствами, он проявил словоохотливость. Поведал о своей профессии шулера, поклялся, что никогда не занимался сбытом «наркоты», а вынудили его к этому обстоятельства: нашелся более искусный мошенник, который нагрел его на очень приличную сумму. Выплату долга отсрочили на три недели. Собрал всю свою наличность, даже продал кое-что из вещей, часть суммы выиграл в карты у менее везучих партнеров, но все равно хватило лишь наполовину. Потому решил подработать доставкой наркотиков из южных районов страны и их сбытом, хорошо, что имелся знакомый наркоделец. Не повезло. Теперь его провал истолкуют превратно, как добровольную сдачу органам правосудия, чтобы избежать выплаты долга, а значит, смерти ему не миновать, окажись он хоть за толстыми стенами тюрьмы в одиночной камере.

Пока он плакался, мне пришла идейка. Я справился о его связях в криминальном мире города, впрочем, особенно не надеясь на его открытость. Однако он правильно понял мой вопрос, усмотрев в нем и свой интерес, и, видимо, взвесив все «за» и «против», назвал несколько фамилий и кличек, намекнул на достаточную свою известность. Все его показания записал на диктофон. Договорились мы с ним довольно-таки быстро. Он обязался снабжать меня информацией из криминальных кругов в обмен на свободу и тайное покровительство.

Встречались с ним в грязной закусочной, где постоянно висел сигаретный дым, пахло кислым пивом и крутился опустившийся люд, возможно, в недалеком прошлом чинные отцы семейств и уважаемые на работе специалисты. Под водочку и пиво с килькой мне передавалась информация. Иногда звучала просьба вызволить «засветившегося» дружка.

Сегодня я намеревался разжиться у него сведениями относительно убийства Марины Петруниной. Предварительно по телефону он мне намекнул на появившиеся факты, коими я непременно заинтересуюсь.

Теперь я сидел и убивал время: поглядывал на часы и разгадывал кроссворд, положенный на случай неожиданного появления начальства в ящик стола. Когда заполнял очередные клеточки, дверь кабинета распахнулась, и я по-быстрому зашелестел лежавшими на столе бумагами. Поднял глаза. Через порог переступил Пашка Чегин. Его появление было полной неожиданностью. Он никогда не заглядывал ко мне на работу, хотя за последнее время, особенно после памятной вечеринки, когда я познакомился с Жанной, наши отношения стали более доверительными. Интуитивно почувствовал, что его приход связан с убийством Макарова. И не ошибся.

— Садись, — я кивнул в сторону стоявшего перед моим столом старенького стула.

— Я ненадолго, — пообещал он и задумался.

Как бы подгоняя его, пришлось прикашлянуть.

— Лешка Макаров убит, — проговорил он.

Я лишь сочувственно вздохнул.

— Это я его обнаружил, сон под утро нехороший увидел.

Увы, заинтересованности с моей стороны не прибавилось. Ждал, что он скажет дальше.

— А накануне, вечером, я заходил к нему. Он был навеселе. И что самое странное, впервые не пригласил меня пройти. Говорил, что устал и ляжет спать. Правда, время уже было позднее. В общем, всем своим видом показывал, что я персона нежелательная. Пришлось уйти. Подумал, что человеку и на самом деле отдохнуть надо. А теперь понял: у него кто-то был, и этот кто-то — возможный убийца.

Я лишь пожал плечами, как бы говоря этим, что не в курсе и мне нечего возразить. Чегин примолк, но за нервным покусыванием губ виделось нечто важное, которое он готовился преподнести.

— Я думаю… — начал он, — я предполагаю… В общем, мне кажется, Лешку Макарова убили из-за тех… из-за того мужика, ну, что возле магазина застрелили.

— Почему ты так решил?

Нужно было видеть мученическое выражение его лица. Но происходившая в нем внутренняя борьба не вылилась в поток каких-то откровений, он произнес лишь единственное слово:

— Интуиция.

Неопределенность разговора нервировала. Когда человек колеблется: говорить или не говорить, — любое неосторожное слово или даже жест подвинут его в сторону замкнутости.

— В общем… — Чегин замялся, вновь на лице приступ мучений, причина которых мне не ясна.

— В общем, я так, на всякий случай, высказал соображения, вдруг потом пригодятся, — Чегин резко поднялся. — Не буду больше задерживать.

И, словно испугавшись, что я могу его остановить, поспешил к двери, рывком открыл ее и исчез.

Странный визит озадачивал. Я хмыкнул, пожал плечами и начал торопливо собираться.

У входа в закусочную валялся пьяный. Из приоткрытых дверей несло кислым пивом. Внутри — знакомые лица, от бармена до завсегдатаев этого далекого от фешенебельности увеселительного заведения.

Осведомитель находился уже здесь. Он цедил хмельной напиток и бросал косые взгляды на входивших. Увидев меня, закричал:

— Вадя, мать твою, куда ж ты запропастился?

Произнесенная им фраза наверняка должна была показать окружающим наши дружеские отношения, хотя понятно, что вместе с матом из него вылетела толика той неприязни ко мне, что постоянно копилась в нем.

Взяли по стопке водки и по кружке пива. Чокнулись, выпили. Поморщившись, закусили килькой. Обычно у нас разговор вкатывался в деловую колею безо всяких понуканий и раскачки. Правда, на сей раз, скроив мину услужливости, он начал издалека, но я, не перебивая, все равно вслушивался в его речь. И вдруг догадка отсекла меня от действительности — невнятно зазвучал голос осведомителя, поутих шум в помещении. Посланное, словно свыше, озарение подсказало, ради чего приходил Пашка Чегин. Он просто хотел поведать мне тайну той ночи. И наверняка не только поведать, но и спросить совета: как поступить дальше? Но почему пришел ко мне, а не к Алешину? И почему именно сейчас, а не раньше? Впрочем, вопросы не так уж и сложны. Алешин поверил в его непогрешимость, и он не решился огорчить его, по-видимому, сочтя, что правда, доведенная до друга через третье лицо, окажет менее болезненное воздействие. А к раскрытию тайны его подтолкнула смерть Макарова: никто теперь над ним не стоял, и он волен распоряжаться собственной жизнью, как заблагорассудится. Попытка не получилась, возможно, даже из несколько прохладного отношения к нему. Надо подтолкнуть его к раскаянию, поддержать, приободрить. Он явно находился в состоянии депрессии, где понятия «жизнь» и «смерть» равнозначны.

— Ты чего, Андреич? Тебе плохо? — услышал я голос осведомителя, возвративший меня в действительность.

— Нет-нет, продолжай, — я взялся за кружку с пивом.

— Так вот и говорю, бабенка-то, по слухам, в свое время челночила и в Турцию, и в Польшу, и в Финляндию, — продолжал осведомитель. — Так что на хате у нее было чем поживиться. Работали, конечно, по наводке, но действовали не нахрапом, а исподволь обхаживали ее.

— Давай поконкретнее, — терял я терпение, ибо внутри засела мысль о Пашке Чегине.

— Можно и поконкретнее, — он отхлебнул пива и, подавшись ко мне, проговорил: — Труп-то где обнаружили? В постели. Только приласкали, бедненькую, и задушили.

— Кто задушил? — подгонял я медленно говорившего осведомителя.

— Известно, игравший роль любовника.

— Не тяни кота за хвост, если знаешь фамилию убийцы, то выкладывай.

— Убийца он иль не убийца — это уж вам решать. Могу сказать одно: последнее время возле нее ошивался ваш, ментовский, и, кажется, опер.

Я выстрелил в него злым взглядом, и не потому, что он сделал кивок в сторону кого-то из наших, раздражала его медлительность.

— Не смотри на меня так, начальник, говорю то, что знаю. Она же долларами спекулировала, капитал себе баснословный нажила, а он у нее вроде «крыши» был, чтобы крутая братва к ней не особенно совалась.

— Откуда все известно?

— Так какая баба утерпит, даже под страхом смерти, чтобы не поделиться с подругой или соседкой радостью. Вот, мол, у меня Леша есть, клевый кореш, да еще в милиции работает. Ведь разорвет бабу от счастья, надо, чтобы ей другие позавидовали. Может, она под грифом «секретно» радостью делилась, но ведь нет на свете женщины, которая чужую тайну при себе удержала бы. Вот слушок и до меня докатился.

— Еще что? — я посмотрел на часы: время обеденное и едва ли сумею отыскать по телефону Алешина.

— Все. Остальное сами раскручивайте.

— Ладно. От имени министра внутренних дел выражаю благодарность.

— Если министр узнал бы о нашей сделке, он погончики с вас спорол бы, — на лице осведомителя появилась ехидная ухмылка.

— Вот и оберегай мои погончики, а то они с плеч, а ты — в зону.

— Понятно. Служу трудовому народу, — он поднес руку к виску.

— Служи, служи, тебе еще долго служить ему. Ну, бывай! — не захотел я тратить время на пустословие.

— Подожди, — задержал он меня за рукав куртки. — Дело есть. Там у вас, в изоляторе, мой подельник парится. Ну, ни за что взяли его на центральном рынке. Ну, подумаешь, черных околпачил. Так это ж святое дело, мы как бы государственную независимость России охраняем от их посягательств. Тем более выигранных денег при нем не нашли, он успел их уже передать, а слова пострадавших — это поклеп на российскую действительность. Так что просьба: пособи парню, пострадавшему за наши общие интересы, помоги из изолятора вызволить.

— Попробую, — пообещал я. — Если только за ним, кроме соблюдения державных интересов, больше ничего не числится. Да, и еще: за Лешу, конечно, спасибо, но возле нее, по сведениям, еще один крутился, по имени Кеша. Так что пособирай о нем информацию. Он где-то в игорном бизнесе вращается, хотя этот факт требует уточнения.

— Как скажешь, начальник, так и будет, — и он одарил меня своей неприветливой улыбкой.

В кабинете Алешина трубку не брали. «Вымерли, что ли?» — злился я, хотя и понимал, что обитатели тесноватого помещения в прокуратуре могли находиться на местах очередных уголовных деяний. Так я периодически накручивал диск телефона в течение часа, пока в трубке не раздался долгожданный щелчок и моего слуха не коснулся столь желаемый мною голос, но, увы, слишком безрадостный.

— Ты где хлыщешь? — насел я на Алешина.

— Дела, — буркнул он в ответ.

— Паша Чегин к тебе по утрянке не заглядывал?

— Нет.

— А ко мне вот приходил, и, кажется, с каким-то покаянием, только почему-то не решился начать его. Ты не знаешь, где он сейчас, а то у него уж слишком угнетенный вид?

— Знаю. Сидит у вас, в областном следственном изоляторе.

— Шутить изволите.

— Какие, к черту, шутки! — наконец прорезался у Алешина голос. — Вадя, его подозревают в убийстве Макарова.

— Есть основания?

— Знаю не больше тебя. Сейчас там у вас спец по особо важным делам Герка Писарев, он этим случаем занимается.

VI

На добродушном лице Писарева — морщинки озабоченности.

— Слышал? — спросил он, подавая мне руку.

— В курсе, — кивнул я.

— Понимаешь, такое впечатление, что его крупно подставили, — и Герка испытующе посмотрел на меня.

— Подробностей не знаю, — помотал я головой.

— Подробности просты. Какой-то доброхот сообщил анонимкой в прокуратуру о причастности Чегина к убийству Макарова. Можно, конечно, было смять бумажку и выбросить в корзину, но в ней подробно описывался якобы возникший между двумя мужчинами скандал, приведший к трагическому исходу.

— И вы решили поверить анонимке, а для начала засадили Пашку в кутузку, — не упустил я возможности позлословить.

— Понимаешь, время, когда Чегин, по его утверждению, видел сослуживца живым, и предполагаемое время смерти последнего где-то рядышком.

— Да-а, веская улика для задержания, — и я хмыкнул.

— Улику нашли позже.

— И что же обнаружили дотошные люди из прокуратуры?

— Принадлежащие Чегину отпечатки пальцев на рукоятке ножа, коим пырнули Макарова.

— Впечатляет. Но, может быть, он до этого им колбаску резал под водочку, что распивали с покойным? А затем этим ножом воспользовался убийца.

— Вадя, не держи нас за дураков, — голос Писарева зазвучал умоляюще, словно призывал к серьезности. — Этот вопрос мы изучали после того, как допросили Чегина. Он засвидетельствовал факт своего пребывания в квартире Макарова, назвал время, сообщил, что находился там не более двух — трех минут, ни о какой совместной выпивке не было и речи. Сегодня, вызвав в прокуратуру, мы предъявили ему результат дактило-скопической экспертизы. Они повергли его в паническое состояние. Он не мог дать вразумительного объяснения. Он лишь заявил при предъявлении ему вещественного доказательства, что нож ему знаком, именно такой имеется у него дома. Пришлось съездить на квартиру: нож находился на месте.

— И тогда, учитывая тяжесть содеянного, его решили заключить под стражу.

— Не паясничай, Вадя. Я был против, но сказали: до выяснения обстоятельств. Я сейчас делаю все возможное, чтобы объективно разобраться в этом запутанном деле. Такое впечатление, что его крупно подставили. Если бы Чегин был причастен к убийству коллеги, то он либо попытался бы скрыть факт своего пребывания у Макарова, либо передвинул бы время на более раннее, если не был бы уверен, что не наследил. Но он поступил как человек, ни ухом ни рылом не ведающий о совершенном преступлении, то есть обо всем без уловок рассказал.

— Логично, — согласился я.

— И далее, — разоткровенничался Писарев. — Убили-то Макарова наверняка спящим в постели, так как никаких следов борьбы не обнаружено. Ну, представь, если бы два мужика дошли до смертных обид, какой бы ералаш оказался в квартире, да и видно сразу было бы: убили человека не спящим, туда просто перетащили, чтобы сбить с толку следствие.

— Логично, — поддакнул я второй раз, но тут же внес поправку: — Правда, если следовать той же логике, Чегин мог остаться ночевать, до-ждаться того часа, когда Макаров уснет, и осуществить задуманное.

— Я согласен, тут не все так просто, — своей увлеченностью Герка сейчас походил на сказочника, рассказывающего захватывающую историю. — И все-таки внутренний голос подсказывает, что все это походит на месть, на хорошо спланированное убийство, а значит, к нему готовились не один день.

— Стоп, стоп, — прервал я его. — Говоришь, месть?

— Это мое сугубо личное мнение, — он похлопал себя по груди.

— Ошибаешься, милейший. Сегодня утром, видимо, перед посещением прокуратуры, на этом же самом месте говорил о том же самом Чегин.

— Он был у тебя? — рот Герки удивленно приоткрылся.

— Заходил. Выглядел довольно-таки подавленно. Может быть, смерть Макарова на него так повлияла, а может, что-то грызло совесть. В общем, он предположил, что Лешку Макарова… Лешку…

Я осекся. Сработала привычка мгновенно переключать мысли на другое, если это другое занимало главенствующее положение в моем сознании. Вот и сейчас, прорезая время, до меня донесся развязный голос осведомителя: «…А зовут Лешей», и я, несмотря на важность разговора, тут же увлекся этим другим.

— Ты чего? — вывел меня из состояния, близкого к прострации, голос Писарева.

— Все нормалек, Гера, мыслишка стоящая пришла, но это к нашему разговору не относится, — и я тут же продолжил: — В общем, Чегин предположил, что Макарова могли убить из-за того, застреленного возле магазина, мужика. Смекаешь?

— Извини, Вадя, но тут ты не новатор. Версия о возможной причастности родственников экспедитора к убийству оперативного работника уже прорабатывается нами и пока без видимого успеха.

— Ну, а доброхота-анонимщика искали?

— Пока только среди соседей Макарова. Признавшихся нет, дело за почерковедческой экспертизой. Да, один из соседей, такой общительный старичок, сообщил, что совершенно случайно видел ранним утром, имеется в виду день убийства, как заходили в квартиру Макарова двое мужчин. Сначала один вошел, потом где-то спустя минуту — другой. Через дверной глазок он толком их не разглядел, зрение слабое. И еще этот старичок показал, что почти всю ночь в квартире громко работал телевизор. Выстрелов он не слышал.

— А что показала медэкспертиза? — поинтересовался я.

— Смерть наступила от пулевых ранений в голову ориентировочно между одиннадцатью и двенадцатью часами ночи.

— А мужики, значит, появились утром.

— Хочешь сказать, они ни при чем?.. Пришли проведать с утра пораньше друга, а увидев его мертвым, поспешили удалиться, чтобы не давать никаких объяснений правоохранительным органам?

— Вполне возможный вариант, но мужичков все равно поискать придется.

— Вам, вам придется, — сделал выразительный жест в мою сторону Герка.

— Конечно, нам, кому же еще, — успокоительно проговорил я. — А ты мне как следователь объясни происхождение отпечатков пальцев на ноже.

— Для меня пока загадка, — Писарев с сожалением развел руками. — Хотя подобный нож не редкость. Наш механический завод в достаточном количестве снабдил ими население. И у тебя, возможно, такой сыщется.

— Возможно.

— Его просто могли где-то подсунуть Чегину, чтобы он оставил на нем свои пальчики, а затем уже доставить к месту преступления.

— А что сам Чегин говорит?

— Уверяет, что пользовался подобным ножом только дома. Да, — Писарев хлопнул себя ладонью по лбу, — как ты думаешь, семье сообщать? Его жена с дочерью, кажется, уехали к матери на Урал.

— А это зависит от того, как долго вы намерены мытарить его в следственном изоляторе — во-первых, и во-вторых: насколько действенными окажутся другие версии по убийству Макарова.

— Уверен, все образуется, — твердо заявил Герка и для убедительности пристукнул по краешку стола. — Да и у него еще алиби наклевывается. Двое видели его в час убийства в другом месте. Сейчас с ними работают, уточняют детали.

— Ну, а куда денешь загадку ножа?

— Думаю, разрешим.

Чем-чем, а пессимизмом Герка не страдал.

VII

Та стоящая мысль, что пришла во время разговора с Писаревым, призвала к незамедлительным действиям. И хотя все могло закончиться обыкновенным «ударом в пустоту», коих немало приходится на долю оперативного работника при проведении розыскных мероприятий, я не стал игнорировать выплывшее совпадение имен покойного Макарова и бывшего любовника убитой женщины.

Разжиться нужной мне фотографией труда не составило. Сложности начались при поисках свидетелей. Возможно, жестокое время научило людей держать язык за зубами, все пытались отделаться ничего не значившими для меня словами, словно и не жила по соседству деятельная женщина. Предъявляемую фотографию долго рассматривали, но ответ во всех случаях оказывался одинаковым — отрицательное покачивание головой. Ничего определенного не сообщили мне и родственники убитой, они мало знали о личной жизни покойной, и тем более о такой интимной стороне, как любовники. Оставалась единственная надежда — полненькая особа с гипнотизирующими губами. Мне сразу припомнилась рука Макарова, лежавшая на ее плече.

Я объявился перед уже знакомой дверью поздним вечером, когда ушла с городских улиц духота, а скверики, пешеходные дорожки, летние кафе заполнились горожанами. Но я почему-то был уверен, что в этот вызывающий истому вечер застану молодую деву дома. И не ошибся. Я чувствовал, как она разглядывала меня через дверной глазок, но это длилось недолго. Дверь открылась. Ольга предстала передо мной в легком халатике, с мокрыми волосами. Она, по всей видимости, принимала душ.

— Извините за поздний визит, — и я посчитал нужным улыбнуться.

— Проходите, — пригласила она, показывая рукой в сторону зала, и тут же устремилась туда впереди меня, убирая с кресел какую-то одежду и заталкивая ее в шкаф. — Присаживайтесь.

— Я к вам по делу, — обозначил причину своего прихода.

— Догадалась, что не на свидание, — ответила она игриво, размещаясь в соседнем кресле.

— Вам знаком этот человек? — и я предъявил фотографию Макарова.

Взор Ольги медленно переместился с фотографии на меня и возвратился обратно. Следовало ожидать чего-то неопределенного, вроде: похож, но утверждать боюсь. Я сделал попытку предотвратить ложь:

— Это тот самый человек, сотрудник уголовного розыска, которого вы видели в квартире своей подруги и, кажется, успели пообщаться. Он убит.

Ее неверящий взгляд был более чем выразителен.

— Такими вещами не шутят, он действительно мертв, — дал я ответ на застывший в ее глазах вопрос.

— Это Леша, знакомый Марины, — наконец-то отважилась она назвать его имя.

— Вы не ожидали увидеть его там, на месте преступления?

— Нет.

— А почему вы не отозвали меня и не сказали, что это тот самый Леша?

— Я боялась.

— Он предупредил вас о молчании?

— Да.

— Как вы считаете, между вашей подружкой и Лешей была любовь?

— В наше время — любовь? — она презрительно хмыкнула и с каким-то цинизмом пояснила: — Если вы меня в чем-то устраиваете и мне выгодно иметь ваше покровительство, тогда и поиграю с вами в любовь.

— Вон как. Спасибо, что просветили, — не без сарказма поблагодарил я. — Значит, вашей подруге была выгодна дружба с опером?

— По крайней мере, по ее словам, меньше мрази стало слетаться на запах денег.

— А как по-вашему, могла Марина рассказать Леше о тайниках, где хранила валюту и драгоценности?

Она призадумалась, но ответила довольно-таки категорично:

— Нет, не могла.

— Почему?

— Вы знаете, сколько мы были с ней знакомы? С детского садика. За это время столько тайн друг другу передоверили, а вот связанную с деньгами, с драгоценностями Марина не решилась мне передать. И правильно. О таких вещах только самый родной человек должен знать, а роднее тетки у нее здесь никого нет. А о Леше здесь и разговору не может быть. Их знакомству-то всего без году неделя.

— Резонно, — поддержал я ее размышления.

— Вот если только… — и она осеклась.

— Что если только? — не давал я погаснуть откровенности.

— Если только под страхом смерти она ему рассказала.

В ее словах имелось разумное обоснование всего происшедшего в квартире подруги, и я одобрительно посмотрел на Ольгу.

Мое предложение провести еще раз осмотр квартиры Макарова начальство встретило сдержанно. Оно и понятно: кому хочется выносить мусор из избы? Пресса и так исходила догадками и целыми версиями относительно убийства одного оперативного работника и ареста другого. Однако меня поддержала прокуратура: нельзя было игнорировать факт дружбы милиционера и скупщицы валюты, тем более, их смерти давали основание предполагать, что совершенные убийства как-то взаимосвязаны.

Повторный осмотр, а вернее, обыск в квартире Макарова, следуя строгому указанию не привлекать излишнего внимания, проводили днем, когда большинство жильцов на работе или на дачных участках. Искали валюту и драгоценности, исчезнувшие из квартиры убитой женщины. По истечении трех часов кропотливой работы ни того, ни другого не обнаружили. Естественно, такой итог прояснения в ситуацию не внес. Хотя не исключалось: все, что мы искали, мог унести убийца Макарова. Именно таким предположением меня попотчевал Герка Писарев во время нашего «расслабления» на открытой веранде пивного бара после бесплодного поиска вещественных доказательств. За кружкой пива предположение превратилось в стройную версию, но не без замысловатостей. По ней выходило, что женщину по имени Марина мог убить Макаров. Цель — валюта, которую, по его разумению, намеченная жертва несомненно хранила в квартире для последующей продажи, причем в немалых количествах. О тайнике с драгоценностями Макаров информацией не располагал. Но где-то наш бывший коллега сработал нечисто. Его причастность к убийству вычислили люди, тоже нацелившиеся на лакомый кусочек. Макарова ждала та же участь, что и задушенную им женщину: принять смерть в собственной квартире. Из всего вытекало, что причиной обоих убийств являлись корыстные интересы, возросшие в людях до неимоверных размеров, в сравнении с которыми человеческая жизнь — ничто.

— Ну как? — поинтересовался Герка после того, как все разложил по полочкам, нашел каждому факту свое место.

— Хорошо мозгуешь, — похвалил я его, чтобы следом озадачить вопросом: — А как же Пашка Чегин?

Герка снисходительно похлопал меня по плечу:

— Стареешь. Стареешь прямо на глазах, — проговорил он. — Не успеваешь уже за новостями. Пашка-то на свободе. Его алиби стопроцентно подтвердилось безо всяких там натяжек, оговорок.

— А как же быть с папиллярными узорами его пальчиков на ноже? — пригасил я пыл оптимизма в Геркиной душе.

— Загадка ножа удручает, — проговорил он уже упавшим голосом. — Она может так и остаться великой тайной криминалистики.

Я в ответ хмыкнул, допил пиво. Движением руки эффектно отодвинул от себя кружку так, что она, проскользив по столу, застыла на краешке, и нравоучительно изрек:

— Гера, нельзя присваивать высокий титул тайны обыкновенному убийству, которое к тому же далеко не расследовано. А насчет ножа можешь загибать пальцы: а — Чегин мог запамятовать на самом деле, где и когда касался рукоятки; бэ — Чегин не желает впутывать в это дело совершенно невиновного, по его мнению, человека, потому и играет в неведение; вэ — мы постоянно упускаем из виду одного типа, который может дать вразумительный ответ, что же произошло в квартире Макарова. Я имею в виду доброхота, приславшего в ваше учреждение писульку. Ведь это он мог так ловко озадачить нас происхождением отпечатков пальцев на ноже. Его поиски надо бы возобновить.

— Это уже больше по вашей части, сыскной, — вклинился Писарев в мои рассуждения, напоминая о разграничении обязанностей.

— Ты пальчики загибай, — обрезал я его и продолжил: — Помнишь, ты предполагал, что в случае с Макаровым могла быть месть? Так вот, теперь этот вариант приобрел более конкретное очертание: месть родственников погибшей. Не заняться ли вам этой версией, как говаривал Ленин, всерьез и надолго?

Заниматься родственниками не пришлось. На следующее утро произошло совсем неожиданное событие: в районный отдел милиции пришел мужчина, назвался Колмыковым Михаилом и представился двоюродным братом Петруниной Марины. Далее пришедший заявил, что это он обошелся так жестоко с Макаровым, именно так, как тот обошелся с его сестрой. Достоверность заявления мог подтвердить только следственный эксперимент. Заинтересованные люди из прокуратуры и милиции в очередной раз собрались в квартире Макарова. Привели мужчину, лет тридцати пяти, щупловатого на вид, с подвижными, горящими беспокойством глазами. Я успел выяснить, что это старший сын Колмыковой Антонины Петровны, и теперь не исключал его возможной причастности к убийству сотрудника милиции.

Начал он довольно-таки уверенно, чем ясно дал понять, что в этом помещении уже бывал. Он сразу открыл дверь в спальню, показал на кровать, обрисовал, в каком положении находился Макаров. Путаница в его показаниях началась после просьбы районного прокурора начать все по порядку и вопроса:

— Как вы открыли дверь в квартиру?

Мужчина наморщил лоб. Подошел к двери, подергал за ручку.

— Не помню, — заявил он.

Его ответ озадачил всех.

— Вы не помните, как проникли в квартиру? — продолжал пытать его районный прокурор.

— Кажется, я позвонил.

— И вам открыли?

— Нет-нет, вспомнил, дверь в квартиру была открытой. Правда, открытой, — мужчина обошел нас, заглядывая каждому в глаза. — Поверьте, она была открытой.

— Хорошо, была открытой и вы вошли, — приглушил эмоциональный всплеск подозреваемого прокурор. — И что вы делали дальше?

— Дальше? Я сбегал на кухню, схватил нож, вошел в спальню и ударил его ножом в живот… Потом ушел. Вот и все.

— А пистолет?

— Какой пистолет? — глаза мужчины наполнились еще большим беспокойством.

— Вы стреляли из пистолета?

— Я? Нет… Не помню. Я находился в состоянии аффекта. Я ничего не помню, — он вновь стал обходить каждого из нас. — Но это я убил его.

Мы втроем — Писарев, Алешин и я — переглянулись.

— Кажется, придется наводить справки в психушке, — негромко произнес Алешин.

Справки навели. Мужчина действительно состоял на учете в психоневрологическом диспансере с диагнозом «маниакально-депрессивный психоз».

Однако полученные в медицинском учреждении сведения ситуацию не упростили: круг вероятных убийц Макарова увеличивался еще на одно лицо. Соответственно прибавлялось и версий, которые предстояло проработать. Мы даже не исключали и такой вариант: на Макарова покушались дважды. Сначала его кто-то застрелил из пистолета, а затем уже психически больной мужчина вонзил в мертвое тело нож. Правда, и здесь обозначилась та же закавыка, мешающая стройности всех версий: на рукоятке ножа были выявлены лишь отпечатки пальцев Пашки Чегина.

VIII

Я дежурил в составе оперативной группы. Ночь проходила спокойно. Особых происшествий по городу не наблюдалось, так, мелкое хулиганство, пьяные драки, семейные скандалы, доходившие до рукоприкладства, — все это пресекалось либо патрульно-постовой службой, либо выездом на место районных групп быстрого реагирования. Под утро меня несколько сморило, скорее от безделья, и я позволил себе прикорнуть, привалившись к стене.

То тревожное сообщение, которое подспудно ожидалось всю ночь, поступило полновесным летним утром, когда уже дворники отширкали метлами и на улицах появились спешащие на работу люди, и солнце, еще не знойное, заглядывало через окна, делая побудку нерадивым и просто любителям поспать, а я, потянувшись до хруста в костях и поглядев на часы, уже мысленно благодарил Всевышнего за спокойное дежурство. Оказалось, преждевременно.

Сообщение, автор которого назвался жильцом дома, было лаконичным: в соседней квартире он обнаружил труп хозяина, и назвал адрес.

Полусонный, я не вник в адрес, по которому мы выехали. Но утренний свежий воздух, врывавшийся в открытую форточку нашей старенькой машины, развеял мою дрему, и я попытался представить, где находится злополучный дом. Название улицы, конечно, мне было хорошо знакомо, и не только знакомо, но и навевало приятные воспоминания. Номер дома вызвал во мне нарастающую неясную тревогу, и я тотчас представил себе эту шестнадцатиэтажную громадину из монолитного бетона и, мысленно пробежавшись по этажам, остановился у квартиры, где произошло несчастье. В тревоге связался с дежурным по управлению и уточнил номер. Подтверждение ошеломило.

— Господи, неужто… — в отчаянии произнес я: слабенький прилив надежды помешал сорваться с моих губ страшному слову.

Стремительно, преследуемый двумя экспертами и кинологом с собакой, я взбежал на четвертый этаж. Худшие опасения подтвердились. Дверь в квартиру была распахнута настежь. На площадке толпились люди. В прихожей нас встретил врач вызванной «скорой помощи».

— Что? — еще сохраняя толику надежды, спросил я.

— Мертв.

Пашка Чегин лежал в кровати. Из одежды — только трусы. Его открытый лоб был пробит двумя пулями. На полу валялся пистолет — возможное орудие преступления. И еще — нож, вонзенный в живот по самую рукоятку.

За свою пока еще недолгую жизнь сыщика я видел и более ужасные убийства, а здесь основательно впал в замешательство: ведь жертвой оказался не только мой коллега, но и хорошо знакомый мне человек. В какой-то прострации я возвратился в прихожую и открыл дверь в зал. Вошел. Остановился перед креслом. В нем совсем недавно сидела Жанна, единогласно коронованная нашей компанией на звание красавицы. Возле этого стола суетился гостеприимный Пашка. А тут восседал серьезный Алешин.

Я вернулся в прихожую. В ней виновато поскуливал не взявший следа пес. Снял телефонную трубку и набрал домашний номер Алешина. Сонный недовольный голос буркнул:

— Слушаю.

— Пашку Чегина убили, — огрел я его жуткой новостью.

— Ты… Ты это… — донеслось в ответ.

— В своем уме. Нахожусь сейчас в его квартире.

— Понял. Выезжаю, — в трубке послышались короткие гудки.

Я набрал номер прокуратуры, зная, что там дежурит Писарев. Герка был в курсе происшедшего, но сломалась машина, и он ждал, когда ее починят.

После телефонных звонков взбудораженность во мне несколько улеглась, исчезла хаотичность в мыслях, необходимо было приступать к исполнению своих обязанностей, а то время могло унести что-то важное в раскрытии преступления. Первую информацию преподнес судмедэксперт:

— По внешним признакам смерть наступила до полуночи.

Я в ответ угукнул и осмотрел пристальным взглядом комнату. Идеальный порядок. Каждая вещь на своем месте, все закрыто, задвинуто, зашторено. Балконная дверь на запоре. Придется попытать счастья на лестничной площадке: нужно допросить соседей.

Выстрелы слышал лишь жилец сверху, болезненного вида сутуловатый мужчина, с лицом землистого цвета.

— Язва мучила, не спал, — пояснил он. — Да и соседи день рождения справляли, музыка вовсю играла, так что не до сна было. Два хлопка слышал, правда, не догадался, что это такое. А время? Ближе к полуночи, в районе половины двенадцатого.

Алешин и Писарев приехали почти одновременно. Я встретил их на месте преступления после обхода квартир. На лицах обоих больше растерянности, чем деловитости, Алешин к тому же еще и бледен. Плотно сжатые губы и не находящие себе покоя пальцы рук говорили об испытываемом им потрясении: он либо запоздало сожалел о чем-то, либо еще никак не мог объять разумом происшедшее.

Я взял его под локоть и открыл дверь на кухню. На столе два бокала и с полдюжины пустых бутылок из-под пива и одна из-под водки. Здесь могла начаться прелюдия к трагическому происшествию.

— Виктор! — позвал я эксперта-криминалиста.

Он заглянул на кухню.

— С бутылками и бокалами поработай, авось следы напарника по застолью обнаружатся, — попросил я.

— Пять минут, — предупредил эксперт и удалился в спальню.

На мой голос заглянул Писарев.

— Ну и какие предположения? — начал он с вопроса. — Почерк-то тот же.

— Похож, — согласился я.

— Кто теперь возьмет ответственность за убийство? Еще кто-то из шизофреников?

Неуместные вопросы Писарева остались без ответа. Но тут вдруг прорезался голос у Алешина.

— Я вчера с Пашей по телефону разговаривал, — сообщил он. — В десять вечера.

— Ну и?

— Веселенький он был, чувствовалось, «подшофе». Музыка играла. Я поинтересовался. Он сказал: есть повод, но какой — не назвал. Пригласил в гости, а следом, проговорив кому-то в сторону: «Что-что?» — пошел на попятную: шутливо принес извинения и заявил, что гости на сегодня отменяются. У него в эти минуты кто-то находился, и этот кто-то может быть убийцей, — Алешин запнулся и следом негромко выдал: — Он ведь предчувствовал такой исход. Позавчера, во время нашей последней встречи, он неожиданно заявил, что его, видимо, ожидает та же участь, что и Макарова.

И тут меня осенило. Едва ли это была ниспосланная свыше мысль, скорее, это явилось следствием мгновенной оценки ситуации и быстрого сопоставления фактов.

— Стоп, ребята! — я поднял вверх указательный палец. — Есть соображение.

Они оба напряженно уставились на меня.

— Ну! — не выдержал Алешин.

Я начал несколько издалека, чтобы было понятнее.

— Мы пришли к выводу: почерк убийств идентичен. После случая с Макаровым в прокуратуру пришла бумажка, и Чегин стал подозреваемым. До сей поры появление на ноже отпечатков его пальцев — загадка. Но, думаю, преступник едва ли пришлет еще одну депешу в прокуратуру, он и так сделал выразительный жест в сторону кого-то из нас.

— Что за жест? — теперь уже потерял терпение уравновешенный Писарев.

Я недовольно поморщился: не люблю, когда перебивают во время изложения чего-то особенно важного.

— Он оставил свою визитную карточку, нож в животе. На нем наверняка отпечатки пальцев: или мои, или Алешина.

— А мои? — как-то простодушно вырвалось у Писарева.

— Маловероятно. Ты почти не контактировал с Чегиным.

— Но это же какая-то фантасмагория, — неверяще проговорил Алешин.

— Конечно, чепуха, — поддержал его Писарев.

— Боюсь, что не то и не другое, — возразил я. — Все походит на издевательство над нашей беспомощностью. Он одного из нас убивает, а другого делает подозреваемым, этим и потешается.

— Но тогда позволь спросить, — загорячился Писарев, — в чем мотив, теперь уже без сомнения, хорошо спланированных преступлений?

— Гера, — я ткнул пальцем в грудь Писарева, — над этим надо мозговать нам всем, как можно быстрее и плодотворнее, пока одного из нас не сделали жертвой, а другого подозреваемым.

— И что же ты предлагаешь? — оборвал Алешин зарождающуюся между мною и Писаревым полемику.

— Пока выполнить здесь наш профессиональный долг, а затем пройти дактилоскопию.

Алешин скривился: он явно со скепсисом воспринимал излагаемое мною.

— И в случае, если на ноже обнаружатся отпечатки пальцев кого-то из нас… — начал он не без сарказма.

Я вполне серьезно продолжил:

— Тому придется крепко поработать головой: где, когда и при каких обстоятельствах мог их оставить.

— Ерунда, — качнул головой Алешин. — У тебя чересчур разыгралась фантазия.

— Посмотрим, — я не стал затевать спор.

Результаты дактилоскопической экспертизы могли бы повергнуть в шок человека, не ждущего больших неприятностей. Но мы их в какой-то мере прогнозировали, особенно я. Отпечатки пальцев на рукоятке ножа оказались идентичны отпечаткам пальцев, взятым у следователя прокуратуры Алешина.

Сие известие мы получили, сидя втроем у меня в кабинете.

— Мне что ж, прямиком отсюда в следственный изолятор? — Алешин резко поднялся, зябко поежился и, потирая плечи, заходил по тесноватому помещению. — Фантасмагория, — пробормотал снова.

— Ну, насчет следственного изолятора — как решит господин Писарев, — и я вытянул руку в сторону насупившегося Герки. — Скорее всего, он это дело примет к производству, так как оно наверняка будет объединено с делом об убийстве Макарова.

— Творить глупости, как с Пашей Чегиным, не будем, — заверил Герка, словно все находилось в его компетенции. Заверил и следом посомневался: — Хотя представляю, какой шум поднимется и у нас, и у вас по поводу результатов экспертизы.

— Думаю, не поднимется, — успокоил я. — Идея проведения подобной экспертизы принадлежит нам, а значит, с нас снимаются всякие подозрения в причастности к совершенному преступлению. Разумное восторжествует.

Алешин остановился перед моим столом.

— Вадя, — умоляюще обратился он, — давай сходим к трассологам. Я хочу посмотреть нож.

— Да-да, давайте сходим, — поддержал его Писарев. — Заодно ознакомимся с протоколами.

Он долго осматривал нож, поданный ему сотрудником лаборатории в прозрачном полиэтиленовом пакете, словно это был достойный внимания редчайший исторический экспонат.

— Похож, — еле внятно пробубнил Алешин.

— Очень похож? — призвал я его к ясности.

— Имею подобный в кухонной утвари, — уже твердо заявил он.

— Уверен, что он на месте?

Он пожал плечами:

— Полной гарантии дать не могу, надо проверить.

IX

Домой к Алешину отправились вдвоем. Писарева востребовали дела: надо было обобщить первые результаты экспертиз, осмотра места происшествия, допросов жильцов дома.

Алешин с трудом попал в замочную скважину. Его руки подрагивали, как у человека, пораженного похмельным синдромом. Он сразу бросился на кухню. Я последовал за ним. Он уже успел выдвинуть один из ящичков кухонного гарнитура и сейчас гремел в нем ложками и вилками. С силой задвинул ящик и дернул за ручку другой. Немного покопавшись, вытащил нож — точную копию того, что извлекли из тела Чегина. Мне показалось, Алешин облегченно вздохнул.

— Юрок, — я положил ему руку на плечо, — вспомни ты наконец, где попадался тебе подобный нож. Может быть, у кого-то из знакомых ты им пользовался, может быть, где-то в закусочной колбаску им резал. Ну, думай.

Его размышления длились не дольше шумного вздоха.

— Последние дни и даже недели нигде подобный нож в руках не держал. Нигде! — отрезал он и после поправился: — Только здесь, дома, по хозяйству пользуюсь им, а он, как видишь, на месте.

— И какой же делаем вывод?

— Вывод, Вадя, поганый. Эффект «домино» получается.

— Что получается?

— Ставишь домино вертикально и располагаешь их в ряд. Затем крайнюю толкаешь, и они поочередно валят друг друга, — Алешин в сердцах забросил нож в ящик и задвинул его. — Вот и у нас ситуация чем-то похожа на домино. Кто-то толкнул Макарова, он, падая, сделал Пашу вначале подозреваемым, а затем и свалил его. Пашка же, падая, сделал подозреваемым меня, а затем и… — Алешин в каком-то отчаянии рубанул рукой воздух.

— Ты брось каркать, — и я трижды сплюнул через плечо.

— Это не карканье, это факт, — Алешин вцепился в мою рубашку, он явно находился в состоянии, близком к неуправляемому. — Издеваются над нами, выстроили нас в ряд, как болванов, и толкают. Это не карканье, Вадя, ты же сам эту закономерность вывел, а теперь вроде успокаиваешь. Не надо. Вот увидишь, подтвердится она, эта закономерность, когда найдут мой труп с ножом в животе, а на рукоятке окажутся отпечатки пальцев, твои или Геркины, или еще чьи-то.

— Ну у тебя и воображение разыгралось, так недолго и свихнуться, — я отцепил его руки от своей рубашки. — Тебе просто необходимо расслабиться. Сто граммов с прицепом сейчас в самый раз.

— В холодильнике, — шумно дыша, подсказал он.

Алешин выпил больше полстакана, словно обыкновенную воду, не поморщившись и не закусив. Он присел к столу, его плечи опустились, но на лице — маска сосредоточенности. Я примостился на маленькой табуретке поодаль.

— Пашка предчувствовал свою гибель, а я не верил и успокаивал, — проговорил он ровным голосом и тут же возвысил его: — А теперь у меня такое же предчувствие, а ты не веришь, успокаиваешь.

— Просто нервы, Юрок, нервы.

— Я знаю, что говорю. Ты вот высказал предположение о мести, я с тобой согласен: это могла быть месть родственников убитых экспедиторов. Не забыл о таком случае?

— Не забыл. Только не пойму, чего же ты тогда трясешься? Если они и подозревали наших сотрудников в совершении убийств, то сполна рассчитались. Ты тут ни при чем.

— При чем, Вадя, при чем. Хочешь начистоту? — он подался всем телом в мою сторону.

— Давай, исповедуйся, — разрешил я.

— После смерти Макарова Пашка Чегин признался мне, что они тех экспедиторов замочили, — Алешин сделал паузу и испытующе посмотрел на меня, видимо, ожидая с моей стороны какой-то реакции, но не дождавшись, продолжил: — Я это предполагал и мог бы, возможно, доказать их причастность к совершенному злодеянию, если бы не Пашка. Ведь убивал-то Макаров, а вся вина Пашки в том, что он смалодушничал и пошел на поводу у этого пса. А когда он сам мне все рассказал, подтвердив мои прежние подозрения, я решил: справедливость восторжествовала и хватит во имя нее приносить жертвы. Оказывается, ошибался. Не мне решать: восторжествовала она или нет. Если бы вчера я дал ход Пашкиным показаниям, спас бы ему жизнь. Сидел бы он сейчас в изоляторе в ожидании суда. Но не мог я этого сделать. Не захотел, чтобы он разом лишался семьи, своего настоящего, да и будущего тоже. Не захотел и его отговорил. Думал, так лучше, а вышло — хуже некуда.

Алешин досадливо ударил кулаком по столу.

— Ну и что же ты мне присоветуешь? — его взгляд вновь умоляюще застыл на мне.

— Выдать все рассказанное Чегиным за собственную версию и изложить начальству, — не раздумывая, выложил я совет.

— Нет, Вадя, если при живом Пашке промолчал, то, оскорбляя память мертвого, затевать такое дело — подло.

— Тем самым ты сможешь обезопасить себя, если считаешь, что и твоя жизнь в опасности. Убийца оценит твой шаг, — вразумлял я.

— Этим Пашку уже не воскресить, — он по-прежнему стоял на своем.

— В таком случае остается одно: усиленно поработать с родственничками убитых экспедиторов. Кстати, на чем основано твое предположение об их участии в убийстве сотрудников уголовного розыска?

Алешин развел руками:

— Оснований нет. Просто на этом заострял внимание Паша. Я считал это бредом, но теперь, когда его не стало, думаю, что, возможно, он прав.

— Но дело экспедиторов числится за тобой, и кому как не тебе знать их родственников и их возможности. Ведь судя по тому скандалу, учиненному в прокуратуре женой одного из погибших, по высказываниям в газете, они просто уверены, что молодые люди были убиты милиционерами и ни о каком ночном ограблении магазина не может быть и речи.

— Как видишь, они оказались правы, — и вновь кислая ухмылка посетила лицо Алешина. — А о возможностях родственников судить не берусь, но если все-таки предположить, что это месть, то тут есть одно большое-пребольшое «но».

— И как же оно выглядит?

— А выглядит оно так: твои сослуживцы не на улице были убиты, не в подъезде, а в спокойной домашней обстановке, в кроватях, после распития спиртных напитков.

— И что же из этого следует?

— А то, Вадя: чтобы приводить человека домой и пить с ним на брудершафт, надо хорошо его знать. Ты же первого встречного не потащишь в квартиру, ты же не алкаш. В тебе же имеется человеческая осторожность да плюс еще чутье профессионала.

— Согласен, — кивнул я.

— Значит, выходит: как в случае с Макаровым, так и в случае с Пашкой они проводили вечер с кем-то из хорошо знакомых им людей. Мало того: этот человек покидал квартиру, и будущие жертвы, сморенные дозой алкоголя, спокойно ложились спать. А ночью происходило что-то невообразимое.

— Но неизвестный нам пока человек мог и не покидать квартиры, — возразил я. — Допустим, он оставался ночевать.

— В обоих случаях не найдено никаких улик, указывающих, что еще кто-то оставался на ночь в квартире, — парировал Алешин. — Но если даже и оставался — это опять должен быть хорошо знакомый им обоим человек. А теперь вопрос: может ли такой человек, хорошо знакомый с ними обоими, находиться среди родственников убитых экспедиторов?

— Маловероятно, — выдал я сразу ответ. — Мы наверняка заметили бы его.

— И что же из этого следует? — указательный палец Алешина взметнулся вверх.

— Одно: насчет мести родственников мы с тобой нафантазировали.

— Принимаю, но с существенной поправкой: они могли материально заинтересовать лицо, которое состояло в дружеских отношениях как с Макаровым, так и с Чегиным.

От такого вывода Алешина я даже несколько обиженно фыркнул:

— Уж не намекаешь ли ты на то, что сей гусь работает в уголовном розыске?

— Намек понял верно, — Алешин закрыл глаза и кивнул.

— Может быть, и фамилию назовешь? — вырвалось у меня с ехидцей.

— Фамилии не знаю, но почему-то уверен: этот человек носит милицейскую форму.

— И ты был у него в гостях и оставил свои пальчики на ноже, точно таком же, как у тебя? — со злостью выговорил я.

— Да уж, этот нож не вписывается в версию, — в отчаянии проговорил он.

— А ведь нож могли подменить.

Уставившийся перед собой в стол, он поднял на меня глаза.

— Подменить здесь, у тебя дома, — уточнил я.

— Как? — недоуменно спросил он.

— Ну, пришел к тебе человек. Посидели вы, как мы с тобой сидим, за рюмкой водки или бокалом пива, и он, улучив момент, берет твой нож, заменив его подобным.

— Кто он? — вырвалось у Алешина уже с издевкой.

— Тебе лучше знать, кто бывал у тебя в последнее время.

— Вадя! — Алешин подался в мою сторону. — Мы приходим опять к тому же выводу: этот человек, кроме меня, должен был быть хорошо знакомым Макарову и Чегину…

— …и носить милицейскую форму, — закончил я фразу.

— Не исключается, — он на сей раз был не так категоричен.

У меня не имелось никакого желания затевать спор, хотя бы из-за отсутствия фактов. Собственная правота и отстаивается только при их наличии, а так все выльется в пустое словопрение, которое может дойти до взаимных обид.

— Ладно, Юрок, отдыхай и подходи теперь посерьезнее к знакомствам, и в квартиру никого не тащи, особенно поздним вечером, — сделал я наставление.

Он устремил на меня злой взгляд.

— Да не шучу, просто дельный совет, — и я подал ему на проща-ние руку.

Х

Я крутился у телефона, как оса возле вазочки с вареньем, решительно брался за трубку и отдергивал руку. Сообщать радостное всегда приятно: положительные эмоции через край хлещут, словарный запас неиссякаем. Иное дело — горе. Не очень-то хочется им делиться…

Ее голос радушен и беззаботен:

— Да, я слушаю вас.

Эта простенькая, произнесенная с придыханием фраза раньше всегда отзывалась в моем сердце приятным волнением, выбивала его из ритма равнодушия. Если во мне имелся какой-то гадкий осадок, принесенный с работы, после этих слов он бесследно улетучивался. Наступало время благородных чувств и мыслей. Мы каждодневно разговаривали с Жанной по телефону, встречались намного реже. А то, первое наше свидание, стояло особняком, возможно, потому, что оно было первым и казалось сказочным, ведь в наших отношениях сияла первозданная чистота, сродни только что легшему на землю снегу. Тогда в беспросветности рутинных дел я выкроил свободное время и пригласил ее, как и обещал, в гости. Она не отказала.

Я умилялся ее движениям, ее речи. Мой вначале воровато-восхищенный взгляд стал, думаю, вполне мальчишеским и открыто выражал влюбленность. Я становился рабом ее красоты.

Быстро текли часы нашего общения. И когда она взволновалась по поводу позднего времени, я, не держа никакого умысла, предложил ей остаться. Она отказалась. Попытался уговорить, но в ее голосе послышались резкие нотки, и я осознал всю бесполезность своих попыток. Однако меня это нисколько не расстроило. Знающая себе цену женщина, не разменивающая себя при маломальском увлечении, — это тоже своего рода шарм, причем в наше время редкий. Тогда, в тот поздний час, я проводил ее до дома, до самой двери квартиры, за что был удостоен поцелуя в щеку и приглашения в гости в удобное для меня время. В ущерб работе я скоро отыскал это время, предупредил о визите и объявился перед ней с букетом цветов, отутюженный, пахнущий дорогим одеколоном, словно жених на смотринах. В волнующем ожидании свидания не предусмотрел только одного: подарка для ее дочери, почему-то наивно полагая, что ее не должно быть при нашей встрече.

Девочка оказалась общительной, подвижной и очень смышленой для своих неполных пяти лет. Она сама представилась мне: назвала имя «Инна» и при этом сделала легкий книксен. Инна стала моим гидом по квартире: показывала, рассказывала, а когда дошла очередь до игрушек, вдруг выдала: «Когда у нас будет папа, он купит мне большую говорящую куклу».

Наши с Жанной взгляды встретились, она виновато улыбнулась, потупила взор и заторопилась на кухню, оставив меня наедине с дочерью.

Тот вечер остался памятным еще одним событием. В поздний час, когда Инна уже спала, а я с сожалением был вынужден признать, что пора домой, мы оказались в тесноватой прихожей напротив друг друга. Сила взаимного тяготения привела нас к нежным объятиям. Поцелуй отдавал той упоительностью, когда все рисуется в розовом цвете, а впереди лишь вечность, полная возвышенных чувств и непреходящего счастья.

В последние дни нас связывал лишь телефон. Несколько минут общения протекали на волне влюбленности. Во мне постоянно жило, даже несмотря на служебные неудачи, ощущение безмерного счастья, будто стал баловнем судьбы и в жизни у меня все складывалось гладко. Я, заваленный, словно в каменоломне, делами, обломками версий, пытался вырваться на свободу и всеми правдами и неправдами стремился выкроить день для очередного свидания. Увы, на сей раз мой звонок не вызовет трепетных чувств.

Мой голос, видимо, соответствовал моему внутреннему состоянию. По крайней мере, в трубке послышалось обеспокоенное:

— Что-то случилось? Неприятности на работе?

— Убит Паша Чегин.

— Как… убит?

— В собственной квартире. Похороны послезавтра.

Пашку Чегина хоронили в дождь и порывистый ветер. Вроде бы был он в жизни спокойным человеком, а вот на тебе, разверзлись хляби небесные. Возможно, не до конца раскаялся Пашка в совершенных грехах и оставался для Всевышнего по-прежнему подручным убийцы, а не поддавшимся малодушию человеком, вот и не послал Он для последнего Пашкиного пути благодатной погоды.

Жанна постоянно находилась рядом со мной. Ее ладошка покоилась на сгибе моего локтя. Глаза опущены. Она явно старалась не смотреть в сторону гроба. Лишь однажды я оставил ее одну, когда прошел самые трудные в жизни метры, подставив плечо под самую тяжелую в мире ношу.

На кладбище дождик поутих, и даже выглянуло солнце. Прощание было недолгим. Все впечатления слились воедино: немногословная траурная речь, удары молотка по крышке гроба, три залпа в воздух из автоматов, истошный вопль Пашкиной жены и боль от впившихся в мою руку ноготочков Жанны.

XI

Смерть Пашки Чегина тревожила мое сердце каждодневно, ежечасно. Именно мне приходилось осуществлять розыскные мероприятия по этому загадочному убийству. Вернее, не мне одному. У начальства мы проходили как оперативно-розыскная группа, куда, помимо меня, входили еще коллеги из управления и районного уголовного розыска. Результат наших совместных потуг равнялся нулю. Мы знали лишь точное время убийства и, кроме отпечатков пальцев Алешина на рукоятке ножа, в нашем распоряжении появились папиллярные узоры неизвестного человека, оставленные на бокале с недопитым пивом. Сравнение их с отпечатками пальцев, найденных тоже на бокале в квартире Макарова, не принесло ожидаемых результатов. Они принадлежали разным людям, что несколько подсекало версию о схожести почерка обоих убийств. В общем, уподобились скалолазу на отвесной гладкой стене, когда нет даже мельчайшей трещины или небольшого выступа, чтобы найти точку опоры. Так и мы почти наугад шарили в поисках улик и не находили их.

На предмет алиби были проверены все рецидивисты, все люди с криминальным прошлым, к которым Чегин имел хоть какое-то отношение по роду своей деятельности. Трассологи пытались идентифицировать следы, оставленные на бокале, с имеющимися у них в банке данных. Но все тщетно.

Однако версия о мести по-прежнему оставалась главенствующей, по крайней мере в моем сознании. Именно придерживаясь ее, а в большей степени от безысходности или в расчете на удачу я вызвал к себе повесткой жену одного из убитых экспедиторов. О ней я знал немного: имя, фамилия, адрес и место работы — одна из поликлиник города, где она значилась процедурной сестрой.

Мария Сладкова явилась в точно назначенное время. Она открыла дверь, молча вошла, так же молча положила передо мной повестку и опустилась на стул. Женщина была не лишена привлекательности. Лицо миловидное, с утонченными чертами, но открытый взгляд тяжел и проницателен.

— Вам уже, видимо, известно из газет, что были убиты двое сотрудников милиции.

— Известно, — кивнула она и дополнила: — Это те самые, что превратили моего мужа в разбойника и застрелили его.

— Пусть будет по-вашему, — не стал я возражать.

— Господь справедлив, и Он покарал их, — заявила она.

— Вот тут-то есть некоторые сомнения, что их покарал Господь.

Мне пришлось выдержать очередной тяжелый взгляд.

— Вы подозреваете меня? — проговорила она на удивление спокойно.

— Давайте скажем так, — пытался я несколько схитрить, — мы хотим вас исключить раз и навсегда из числа подозреваемых.

— Как мило с вашей стороны, — хмыкнула она. — И что же я должна для этого сделать?

— Видите ли, оба наших сотрудника свои предсмертные часы провели предположительно в компании с женщиной…

— Что вы хотите от меня? — перебила она, возвысив голос.

— Чтобы вы прошли дактилоскопирование, — не стал я крутить вокруг да около и замер в ожидании ее реакции.

— Хорошо, — спокойно проговорила она.

— И еще, — продолжил я, — вам необходимо пройти почерковедческую экспертизу.

— Как угодно.

Уравновешенное поведение женщины породило большие сомнения в успехе затеянного мною. Результаты дактилоскопии подтвердили мои худшие опасения: отпечатки пальцев не совпадали, а значит, в квартире Макарова и Чегина в их предсмертные часы были другие люди. Вопрос: кто они? — по-прежнему оставался открытым и казался неразрешимым.

Ничего не прояснила и почерковедческая экспертиза. Анонимку в прокуратуру писал кто-то другой. Разница в почерке была видна даже невооруженным глазом. И в этом направлении оказалось больше вопросов, чем ответов.

Но неприятности для меня на этом не закончились. Неожиданный оборот приняло дело об убийстве Марины Петруниной. Ассоциация предпринимателей через газету обвинила милицию в нежелании отыскать преступника. Реакция на заявление последовала незамедлительно: высшее начальство по инстанции потребовало не только отчета о проделанной работе, но и новых мероприятий по скорейшему изобличению убийцы. Крайним в этой цепочке оказался я. Пришлось посетовать на трудности, пообещать, хотя меня уже одолевало чувство, что это заковыристое дельце перейдет в разряд «глухарей», это, конечно, не делало мне чести, не говоря уже об уязвленном самолюбии профессионала. Но шансы отыскать убийцу Марины Петруниной с каждым днем таяли. Я было воспрянул духом, когда с помощью осведомителя и интуиции обнаружил существовавшую связь между ныне убиенными: предприимчивой женщиной и опером из районного уголовного розыска. Воспаленное воображение уже рисовало картину успеха. Однако доказать, что именно Макаров из корыстных побуждений задушил богатенькую любовницу, не удалось. Следов его присутствия в квартире женщины в день преступления не обнаружили, обыск же в его собственном жилье тоже ничего не дал. И осталось лишь предположение, которое уже не подтвердить ни той, ни другой стороне. Мертвые, в отличие от живых, умеют крепко хранить свои тайны. Так что и в этом деле мне приходилось топтаться на месте, а вернее, в надежде отыскать что-то новенькое обсасывать все те же идеи, как отжившему свой век и потерявшему всякое чутье псу старые кости.

Устроив себе перерыв в работе, я добежал до пельменной. Заказал сразу двойную порцию. Ел неспешно, со стороны, наверное, казалось, что смаковал. Но какое, к черту, смакование, если, пережевывая пищу, не ощущал ее вкуса, ибо мысли витали далеко. Ладно бы в голову лезло что-то приятное: ожидание какого-то радостного события или предстоящая встреча с любимой женщиной. Нет, не давала покоя работа, которую не запрешь в ящик стола, не оставишь в стенах казенного заведения, обязательно увяжется за тобой, как малое дитя.

Впрочем, в эти минуты насыщения мысль о возможной встрече с женщиной меня все-таки посетила. Я вспомнил про молодую особу с выделявшимися на лице губками. Попытался определить, что она могла недоговорить и что я могу из нее еще выжать. Веской причины для очередного визита не нашел. Едва ли она захочет добавить что-то существенное, дабы не подвергать себя лишнему риску, только потеряю время. А не мешало бы вызнать у нее что-то более конкретное о Ловчиле, или как его там, Кеше, Иннокентии. Для меня он сейчас единственный маячок в бескрайнем море несостоявшихся версий. И как знать, не он ли поработал в квартире любвеобильной и денежной женщины. Сказать, что его розыском не занимались, — значит обвинить самого себя в бездеятельности. По моей установке оперативные работники буквально выискивали на рынках человека по имени Кеша. Однако ни в деловых, ни в криминальных кругах о нем ничего не слыхивали. Я даже подключил к этим поискам своего главного осведомителя, чьи ребята, «поддерживая державный интерес», дурили в азартные игры заезжих дельцов с юга. Все напрасно. Либо он приврал, хвастаясь, что его кормит рынок, либо он «ковал» там деньги под другим именем.

После второй съеденной порции пельменей мне пришла мыслишка попросить пухленькую Олечку походить со мной по рынкам и поискать бывшего ухажера убитой подруги. Идея понравилась, но ненадолго. Бесперспективность была очевидной. Если бы даже Ольга дала согласие побродить со мной в ущерб своим планам денек-другой по толкучкам, вероятность найти среди тысяч и тысяч людей искомое лицо мала. Он вообще мог по какой-то причине не появляться там. Да и судя по тому, что нам, несмотря на все усилия, так и не удалось составить фоторобот, Ольга действительно не запомнила его внешность. Но даже если бы верткая птица удачи позволила схватить себя за хвост и мы в толпе наткнулись бы на него, особой причины для торжества не было бы. Что я мог вменить ему в вину? Дружбу с женщиной, которую убили в собственной квартире с целью ограбления? Он наверняка сей факт не стал бы отрицать. Да, дружил, а потом потерял интерес, и разошлись, как в море корабли, отсалютовавшие друг другу прощальными гудками. И больше не виделись.

А определить, говорит он правду или лжет, у меня нет возможности. Я, конечно, могу задержать его на трое суток — а вдруг сломается в следственном изоляторе, — за это время провести обыск по месту жительства на предмет улик. А если все впустую? Не настолько он глуп, чтобы прятать награбленное, если, конечно, причастен к преступлению, в собственной квартире. Что делать тогда? Вступает в силу шаблонная схема: освобождение из изолятора, глубокие извинения, мол, пардон, ошиблись.

Да, бесперспективность идеи очевидна, и это я окончательно понял, когда допил компот. Приложил салфетку к губам, да так и застыл, заинтригованный новой мыслью, как казалось, более стоящей.

Но почему она пришла именно сейчас, а не раньше? Видимо, от отчаяния, от тупиковой ситуации. Хотя по своей простоте и очевидности она должна была посетить меня намного раньше. Ну что ж, и у опытного опера бывает проруха, а я к таковым себя еще не причислял: стажа-то всего-ничего, и десятка лет не наберется.

Пришедшая мысль была люба еще и потому, что появился повод позвонить Жанне и встретиться. И эту идею я тут же воплотил в жизнь.

Она заканчивала в три. По пути мы зашли в садик за Инночкой. Для девочки у меня припасена шоколадка с любимой ею ореховой начинкой. Проговорив «спасибо», она следом повергла меня в смущение вопросом:

— А почему вы не хотите стать нашим папой?

— Инна! — строго воскликнула Жанна.

Да, вопрос по-детски наивный, но сложный по своей сути, и вот так сразу не объяснишь, что сначала взрослым нужно разобраться в глубине своих чувств, довериться, познать друг друга, в чем-то изменить себя.

— Придется подумать над твоим предложением, — не оставил я вопрос без ответа.

Мы продолжили путь втроем. Инна посередине. Ее рука доверчиво покоилась в моей ладони. Со стороны нам наверняка завидовали: вот идет молодая семья на вершине благоденствия, в ореоле счастья.

В квартире уют, тот самый уют, что может создать только женщина. Он гипнотизирует. Хочется расслабиться и остаться в этих стенах надолго.

Жанна предложила легкий ужин с бутылочкой холодного пива. Я не отказался.

— В мире две вещи чрезвычайно необходимы человечеству — это спасительный холод в жару и спасительное тепло в холод, — опорожнив бокал с ломящим зубы напитком, философски изрек я.

Жанна улыбнулась, поставила остренькие локоточки на стол и оперлась подбородком на руки. Ее глаза с восхищением, но не без сарказма смотрели на меня.

— Очень глубокая мысль, достойная Сократа или Сенеки, — произнесла она.

— Вон как! Вы знакомы даже с ними, — отплатил я ей той же легкой насмешкой.

Она разрушила довольно-таки миленькую пирамиду, основанием которой служили локти, а вершиной — высокий лобик с напущенной на него челочкой из светлых волос. Ее рука коснулась моей щеки и, соскользнув вниз по шее, задержалась на плече.

— Вы обиделись? — она старалась поймать мой взгляд. — Подумали, принимаю вас за человека, чьи интересы не выходят за рамки профессиональных.

Я склонил голову набок, прижавшись к ее ладошке.

— Ну что вы, оперу обижаться запрещено инструкциями.

Она провела другой рукой по моим волосам.

— И какие же вопросы мучают опера с задатками философа?

Мне приятно касание ее рук. Блаженствовать бы вот так долго-долго. Молчать или говорить о пустяках. Но наша застольная беседа приблизилась к серьезному моменту, и я изобразил на лице деловое выражение. Жанна убрала руки и тоже выпрямилась.

— Для вас, думаю, мои вопросы не составят сложности, — начал я. — Вам наверняка в процессе работы приходилось общаться с психически больными людьми.

— Это клиенты врача-психиатра, а я невропатолог, — внесла она коррективы.

— Мне не нужны подробные и глубокие познания по этой категории людей.

— Ну, хорошо, — пошла она на уступку, — попробую ответить.

— Можно ли психически больному внушить, что он якобы совершил деяние, которого он на самом деле не совершал, и принудить его к покаянию?

— Насколько мне известно, — начала Жанна, растягивая слова, — это возможно. В период обострения такие больные чувствуют себя постоянно виноватыми, берут на себя ответственность за совершенные другими проступки, горячо раскаиваются. Человеку с таким больным восприятием мира легко внушить любую мысль, и не только внушить, но и подтолкнуть его к каким-то поступкам. Насколько я догадываюсь, речь идет о каком-то тяжком преступлении, об убийстве?

— Да, — не стал отрицать я.

— Он взял вину на себя?

— Да. Пришел в милицию и заявил, что совершил убийство, но во время следственного эксперимента не смог показать, как все происходило. Однако в здравом смысле ему не откажешь. Когда он понял, что запутался, стал валить все на состояние аффекта.

— Но, может быть, так и случилось на самом деле, и он — настоящий убийца.

— Подобного не исключаем, но сильно сомневаемся. Скорее, его болезненным состоянием кто-то ловко воспользовался, чтобы запутать дознание.

— Конечно, лучше бы получить консультацию у психиатра.

— Вполне удовлетворен и вашим ответом. Из него следует, что мы взяли верный курс, — я накрыл ее ладошку своей. — И еще одно: помнит ли психически нездоровый человек, когда возвращается в нормальное состояние, свое поведение, свои поступки во время обострения болезни?

— Думаю, подобное не исключено. Все зависит от тяжести проявления болезни.

Я угукнул и проговорил:

— Вот, пожалуй, и все, что меня интересовало. Мне пора.

Конечно, у сыщика всегда дел невпроворот и день его не нормирован, но мне совсем не хотелось покидать уютный уголок с приятной сердцу хозяйкой. Здесь каждая вещь хранила заботливость женских рук и умиляла. Даже стены казались намного приветливее, чем в собственном жилье.

Я, согнувшись, медленно шнуровал туфли, отдаляя миг расставания.

— Останьтесь, — услышал тихий голос Жанны.

Выпрямился. В ее глазах виноватость и легкая печаль.

— Останьтесь, — повторила она и, сделав неуверенный шаг, словно опасаясь моей реакции, робко обняла меня и положила голову на плечо.

XII

Психиатрическая больница находилась километрах в трех от города, за лесопарковой зоной. Туда можно было добраться на автобусе, ходившем редко и нерегулярно, или на служебной машине, которую еще предстояло поклянчить. Но я выбрал третий, самый надежный вариант: отправился пешком через лес по хорошо утоптанной тропинке, которую, казалось, не превратить в грязь даже самым проливным дождям. Не сказать, чтобы время очень терпело и меня не торопили побыстрее вернуться с результатами, но уж так захотелось пообщаться с природой, дать расслабиться нервам, оставить в тенистых аллеях раздражительность, неуверенность и выйти из них, подобно сказочному богатырю, решительным, сильным, справедливым, что я поддался искушающему порыву.

Везде по сторонам виднелись следы пребывания человека: жестяные банки, пустые бутылки, бумажки, срубленные деревья, кострища. Но даже далекий от первозданной чистоты вид леса все равно очаровывал, пьянил свежестью, заставлял крутить головой по сторонам, выискивая в густой листве самозабвенно поющую птаху. Странный дребезжащий звук вынудил меня остановиться. И, к своему удивлению, на расщепленной верхушке дерева я увидел дятла. Это его маленький, но сильный клюв извлекал из дерева неприятные звуки. Вот так услышишь ночью — и кожа покроется мурашками. Я улыбнулся этому труженику леса в красивом одеянии, вот уж действительно для кого работа — праздник, и продолжил путь.

Ступив за ограду больницы, начал разыскивать главного врача. В приемной пришлось минут пятнадцать подождать, шло совещание. Когда сонм людей в белых халатах появился из-за обитой черным дерматином двери, я получил разрешение войти.

За столом сидел полноватый мужчина лет шестидесяти, седой, с округлым и потому казавшимся добродушным лицом. Он посмотрел на меня сквозь очки:

— Чем могу быть полезен уголовному розыску?

— Меня интересует Колмыков Михаил, а именно: его состояние и возможность поговорить с ним.

— Минуточку, — главный врач вызвал секретаршу и попросил: — Найди, пожалуйста, Веру Даниловну и пригласи ко мне.

Пока искали неведомую мне женщину, по всей вероятности, лечащего врача, мы сидели молча. Он шуршал разложенными на столе бумагами, что-то читал, подписывал, я же от безделья изучал стены кабинета, по периметру которого висели портреты ученых, скорее всего, внесших какой-то вклад в психиатрию.

— Вызывали, Павел Иванович? — через порог ступила стройная, средних лет женщина, в которой проглядывала строгость не только во взгляде и выражении лица, но и в походке и даже в одежде: на выглядывавшей из-под халата длинной юбке ни единого разреза.

Мы вышли на улицу с Верой Даниловной и направились в сторону одного из корпусов.

— Больной скоро на выписку, — сообщила она. — Но я все равно не советовала бы вам будоражить его память острыми воспоминаниями. Он поступил к нам в состоянии маниакально-депрессивного психоза, так называемый аффективный бред, каялся в совершенном якобы убийстве.

— Оно-то как раз меня и интересует, — признался я.

— Вы его подозреваете?

— Нет. Я предполагаю, что кто-то заставил, пользуясь его болезненным состоянием, взять на себя совершенное другим преступление.

— Вполне вероятно, — поддержала она мое предположение.

— Как вы думаете, он в состоянии вспомнить то, что произошло с ним во время обострения болезни? — этот вопрос краеугольный, и я даже весь напрягся в ожидании ответа.

— Видите ли, у нас лечебное, а не исследовательское заведение, но по опыту знаю: больные с таким диагнозом многое помнят, многое могут рассказать, хотя им трудно отличить, что происходило в действительности, а что результат депрессивного бреда.

По моей просьбе Колмыкова отпустили вместе со мной на прогулку по территории психиатрической больницы. Внешне он выглядел вполне здоровым молодым мужчиной, даже румянец играл на незагорелых щеках. Однако в движениях, поведении чувствовалась какая-то скованность. Он бросал на меня косые настороженные взгляды. Я тоже пребывал в некоторой неуверенности. С таким больным мне приходилось общаться впервые. Как ни одолевало меня сомнение, счел нужным справиться о здоровье, хотя опасался, что это воспримется как насмешка. Однако мои слова возымели неожиданное действие, словно враз разрушили все барьеры, мешавшие нашему общению. Он разоткровенничался виновато-смущенным голосом, вначале поблагодарив меня за проявленную чуткость.

— Спасибо, нормально. Вот ведь какая болезнь — не лечится до конца никакими лекарствами. Сон только и спасает. Порция инсулина — и проваливаешься в яму без сновидений. Полная изоляция от реальности. После курса лечения вроде бы кажется: все, стал здоровым человеком. А через некоторое время понимаешь, что обманулся. Я вот думаю: окружающая действительность провоцирует обострение болезни. Кругом одни стрессы, нервы, обиды. Вот если в тихую деревеньку уехать и там жить, может, все и прошло бы. Или я ошибаюсь?

Вопрос явно предназначен для меня.

— Пожалуй, вы правы, — подыграл я. — В нашем ведомстве ребята на что уж с крепкими нервами, и то срываются. А нынешняя действительность, согласен, удручает.

Я покосился в сторону собеседника, как бы желая убедиться, готов ли он к моим нелегким вопросам. На его лице не заметил первоначальной смущенности и потому бросил пробный камешек:

— Вы, видимо, теряетесь в догадках: для каких целей потребовались уголовному розыску?

— Вас наверняка интересует убийство, которое я взял на себя, убийство знакомого моей двоюродной сестры, — не задумываясь, ответил Колмыков.

На душе стало поспокойнее: с памятью собеседника вроде все в порядке, и я удовлетворенно хмыкнул.

— Простите, вы хорошо помните все предшествующее вашему признанию? Что вас побудило сделать такое признание?

Ответ был коротким и несколько обескураживающим:

— Болезнь.

— И только это? — разочарованно произнес я.

— Да. Хотя… — он осекся. — В моей памяти есть просто провалы.

— Давайте спокойно, все по порядку вспомним. Я буду задавать вопросы, а вы по возможности отвечать, — предложил я.

— Хорошо, — покорно согласился он.

Мы дошли до забора и повернули назад.

— Итак, — приступил я, — вы хорошо знали всех знакомых вашей сестры, я имею в виду мужчин?

— Откуда? Нет. Я и сестру-то видел очень редко, по телефону больше разговаривали.

— Давайте возьмем конкретно того мужчину, вину за убийство которого вы взяли на себя. Вы видели его со своей сестрой? — проявлял я настойчивость в своем стремлении к истине.

На лице Колмыкова растерянность. Он даже съежился. На губах появилась и тотчас исчезла заискивающая улыбка.

— Не знаю… Возможно… Я не запомнил черт лица.

Моя рука скользнула в нагрудный карман рубашки и извлекла оттуда фотографию Макарова. Я передал ее своему собеседнику со словами:

— Всмотритесь, пожалуйста. Может быть, вы видели его где-то со своей сестрой.

Колмыков, разглядывая фотографию, то отдалял ее, то приближал к глазам, то рассматривал, склонив голову набок.

— Да-да, кажется, я его видел, — закивал он. — Кажется…

Я не торопил.

— Да-да, припоминаю, — он вновь отдалил от себя фотографию. — Я пришел к сестре занять денег на лекарство, а он был у нее.

— Она вас знакомила?

— Ну да. Я не предупреждал о своем приходе. Объявился неожиданно. Она была вынуждена меня познакомить, хотя это знакомство ни к чему не обязывало, просто так сложилась ситуация.

Колмыков говорил неторопливо, но с явным волнением в голосе. Однако все он излагал вполне складно, без затруднений.

— Не вспомните, как он представился?

— Он… Он назвал только имя… Леша, — произнес Колмыков не совсем уверенно, но затем уже твердо добавил: — Да-да, Леша. У него это имя еще было выколото на руке.

Последняя подробность, преподнесенная им, соответствовала действительности. Теперь, когда многое было выяснено (и основное: его память функционировала на должном уровне), настал черед и самого главного вопроса.

— А теперь скажите: почему вы решили, что именно человек по имени Леша причастен к убийству вашей сестры?

Наши шаги неспешны. Мы прошли пару десятков метров, прежде чем он виновато произнес:

— Не знаю.

— Давайте опять будем вспоминать все по порядку, — предложил я.

Он согласно кивнул.

— Смерть сестры застала вас в состоянии обострения болезни?

— Да. Я уже плохо спал, появились неприятные ощущения во всем теле, слабость.

— Вы присутствовали на похоронах сестры?

— Да. Ее смерть усугубила мое состояние. Стало тоскливо до невозможности. Я чувствовал себя виноватым в ее гибели.

— Скажите, Леша был на похоронах?

Он в задумчивости. Понимаю, как нелегко отделить ему в пораженной болезнью памяти действительно происшедшее с ним от бредового.

— Не заметил, — признался он со вздохом сожаления. — Все лица были одинаково унылы и серы.

— Но что-то вас заставило сделать вывод о причастности Леши к убийству вашей сестры? — потихоньку наседал я, опасаясь, что хрупкая психика идущего рядом человека может дать сбой.

— Не помню, — покачал он головой.

— Может быть, вам кто-то внушил, что именно Леша — убийца вашей сестры? — подкинул я предположение.

— Внушил? — он опустил голову, прикусил нижнюю губу, сильно наморщил лоб. — Внушил! — проговорил он вдруг приподнятым голосом. — Да-да, внушил. Я вспомнил. Ко мне подходил человек на центральном рынке.

— Когда это произошло? — я имел неосторожность прервать его воспоминания своим вопросом.

Он явно сбился с мысли и виновато пожал плечами.

— После похорон сестры? — пришлось задать наводящий вопрос.

— Конечно, — его кивок был более чем утвердительным.

— Итак, к вам подошел человек.

— Да, такой высокий мужчина. Он сказал… — лицо Колмыкова сморщилось, словно потерявшее влагу яблоко, было похоже, что он вот-вот расплачется. — Он сказал, что хорошо знал мою сестру и у него есть ко мне разговор, — припомнив такую подробность, Колмыков раскрепощенно вздохнул, лицо разгладилось.

— До этого вы его где-нибудь видели?

— Кажется, нет.

— И что же он вам поведал?

— Он… Он сказал, что знает, кто убил Марину. Он пообещал мне показать его. Нет, ошибаюсь, показать, где он живет, — Колмыков говорил медленно, и в этой медлительности выражались, возможно, те запредельные усилия, которые он прилагал, дабы вызволить истину из-под наслоений бредового, но отпечатавшегося в памяти как нечто реальное. На его висках даже появилась испарина.

— Может быть, присядем? — обеспокоенно предложил я.

— Нет-нет, так лучше думается, — отказался он.

— И он вам показал дом и квартиру, где жил предполагаемый убийца? — я вновь пришел ему на помощь наводящим вопросом.

— Не помню. По-видимому, показывал, — Колмыков сильно разволновался и даже стал слегка заикаться. — Далее у меня что-то обрывочное и неясное. Вроде в квартире был… Труп в постели… В руке… В руке у меня нож… Нет, боюсь опять ввести вас в заблуждение.

— Вы успокойтесь. Не вспомните — ничего страшного, — я заозирался по сторонам: могла потребоваться помощь врача. Стало как-то не по себе: в своем стремлении как можно быстрее установить истинное положение вещей я мог спровоцировать обострение болезни.

Добрую минуту прошагали молча. Я то и дело посматривал на Колмыкова, стараясь определить его душевное состояние. Судя по исчезнувшей с лица бледности, к нему возвратилась уравновешенность.

— Если можно, еще один вопрос, — я стал более осторожным.

Несколько судорожный кивок означал согласие.

— Вы сможете описать внешность того человека с центрального рынка?

— Высокий, — начал он и осекся.

— А лицо?

— Не помню, — виновато признался он и прерывисто вздохнул, будто обиженный на что-то. — В то время все лица были для меня одинаковыми: унылыми и серыми. Хотя, — он на мгновение приостановился, — я запомнил его голос, он у меня в голове, словно на магнитной ленте записан, а вот внешность не запечатлелась.

— В его голосе не было чего-то характерного, допустим, хрипотцы, заикания или еще чего-то?

— Нет, голос как голос, обыкновенный, хотя… — Колмыков вновь приостановился. — Он иногда повторял, как кажется, любимую фразу… Нет-нет, — протестующе замотал он головой и растер пальцами виски. — Нет, не уверен, что она принадлежит ему, хотя звучит его голосом.

— Что за фраза? — поспешил я на помощь, чтобы прекратить его терзания.

— «Ловкость рук и никакого мошенства».

Теперь настал мой черед приостановиться. Подобное я уже слышал. Если исключить из этого совпадения все случайное, то тогда изречение могло принадлежать одному и тому же человеку: Иннокентию, Кеше, Ловчиле. А из этого следовал вывод о его возможной причастности хотя бы к одному из убийств. Но как выйти на него, имея о нем столь скудные данные? Одно обнадеживало: стало известно место его пребывания — это центральный рынок. И тут мне пришла в голову стоящая идея.

— Вас, видимо, в ближайшие дни выпишут? — спросил я.

— Ну да, обещали, — подтвердил он.

— У меня к вам просьба, вы вправе отказаться, но я думаю, вы тоже заинтересованы в установлении истинного убийцы вашей сестры.

Впервые за время нашего разговора в его поведении проявилась импульсивность: он схватил меня за руку:

— Конечно-конечно, располагайте мною.

— Нам с вами необходимо побродить по центральному рынку. При встрече вы наверняка признаете его.

После моего предложения, явно неожиданного для него, он пребывал в замешательстве недолго. Слова, произнесенные им, правда, не совсем уверенно, означали согласие:

— Пожалуй, попробую.

XIII

В мире существуют силы взаимного притяжения, способные сделать в одночасье совершенно незнакомых людей близкими и открытыми друг другу. Нечто подобное произошло и у нас с Жанной. Наше суммарное общение едва ли выходило за рамки суток, но в отношениях между нами не осталось места недомолвкам, скрытости, будто мы встречались уже не один год. Между нами стояло возвышенное взаимное расположение, готовность угодить и даже пожертвовать чем-то, лишь бы доставить удовольствие другому. Я заметил во время наших нечастых прогулок, что на нас обращали внимание. Это означало одно: мы смотрелись красивой парой. Конечно, не только наши внешние данные играли свою роль, а та одухотворенность, что присутствовала на наших лицах. Та самая одухо-творенность, источником которой, несомненно, была поселившаяся в наших сердцах любовь.

Мы еще не говорили о ней вслух, но она уже до краев наполняла глаза радостью, складывала губы в улыбку счастья.

Осуществление оперативно-розыскных мероприятий по выявлению убийцы Пашки Чегина по-прежнему лежало на мне. И как сыщика меня сильно удручало одно обстоятельство: я никак не мог создать образ преступника. Я не ведал, какие цели им преследовались, не знал его характера, привычек, из каких он слоев общества, род его занятий, возраст и тому подобное. Короче, пустота. Был лишь почерк, говоривший о безжалостности и хладнокровии, и больше ничего. Если в случае с женщиной-коммерсантом контуры убийцы в какой-то мере обозначились, то в деле Чегина все оставалось серым и непроглядным, словно осеннее небо за толщей промокших облаков.

Из прокуратуры тоже не могли подбросить ни одной идейки, и все оперативно-следственные мероприятия велись в расчете на везение. Оставалось надеяться на одно: что преступник «засветится». Под этим словом подразумевалось очередное преступление и, возможно, очередная жертва. Но кто ею станет? Сознание назойливо преподносило высказанные вслух размышления Алешина об эффекте «домино», а самого его в качестве пострадавшего. Троекратное сплевывание через плечо, скептическое хмыканье и вслух произнесенное «ерунда» тревоги не убавляли. А она панически порождала образ какого-то изощренного преступника, способного не только озадачивать, но и оставаться неуловимым. Такое впечатление, что он находился среди нас, видел все наши слабые стороны и ошибки и потому уверенно готовил свой кровавый, обреченный на успех план очередного убийства.

Обычно, дабы угасить тревожную напряженность, я звонил Алешину. Не стал исключением и нынешний вечер.

— Один? — осведомился я.

— Угу, — подтвердил он.

— Твои еще не скоро приедут?

— Где-то в конце августа, а может, и в сентябре.

— Однако загостились.

— Пусть отдыхают.

— Решил вот просто так, от нечего делать позвонить, — маскировал я истинную цель своего звонка. — Скучно что-то стало одному.

— Брось лукавить, Вадя. Не просто так ты чуть ли не каждый вечер названиваешь. Удостовериться хочешь, не произошло ли со мной беды, — распознал Алешин мою хитрость.

— Догадливый, — похвалил я.

— Успокойся, я начеку. И вообще зря я попотчевал тебя той версией. Так что плюнь, разотри и забудь.

— Он-то, может быть, и ждет с нетерпением от нас этой самой расслабухи, — предостерег я.

— Может, и ждет, — не стал отрицать Алешин.

— Слушай, поживи у меня до приезда твоих, вдвоем спокойней, — выдвинул я предложение.

Однако оно было отвергнуто, и даже с обидой:

— Ты уж совсем меня за мужика не считаешь, может, еще охрану приставишь. Если мы все воображаемое будем считать за действительное, то скоро свихнемся на этой почве, тележного скрипа будем бояться. И еще не забывай: убиты сотрудники уголовного розыска, а я — в прокуратуре, так что лучше бы о своей безопасности пекся.

— А ты не забывай, что твои пальчики обнаружены на ноже, — не сдавался я. — А это может быть знаком, указывающим на очередную жертву.

Разговор мог принять форму заурядной перепалки, и мы, как бы одновременно почувствовав это, перешли на житейские темы: погадали о примерных сроках наших отпусков, поговорили о пиве и о скачущих ценах на него, прошлись по погоде, посетовали на жару. Тем и завершили общение.

Не успел я разместиться в кресле перед телевизором, как теперь меня подняли с места телефонным звонком. Голос в трубке приятно удивил. Жанна звонила мне впервые, обычно я проявлял инициативу. Посчитал это добрым знаком…

Ее голос нежен и проникновенен. Так говорят лишь с небезразличным тебе человеком. Она принесла извинения за беспокойство. Глупенькая, какое беспокойство, когда сердце пустилось в радостный перепляс. Справились друг у друга о делах, о здоровье и незаметно перешли на более сокровенное. Посетовали на редкость и быстротечность наших встреч. И тут Жанна сообщила:

— А Инночку забрала на неделю мама.

Я немедленно отреагировал:

— Сейчас приеду.

Но следом передумал и предложил другой вариант:

— Ты почти не бываешь у меня. Сейчас я тебя заберу к себе.

Возражений не услышал.

Ночь выдалась бессонной. Душа, сердце, тело — все отдалось безумству любви. Я, опер, для которого бессонные ночи не редкость и не в радость, не ведал, что они могут быть так обворожительны и пролетать неимоверно быстро.

Утром мы уходили на работу вместе. Приятно измученные, обнялись в прихожей, соединив наши губы, как перед длительной разлукой, в затяжном поцелуе.

— Боже, как много в жизни того, что мы делаем вопреки зову своих сердец, — с грустинкой проговорила Жанна. — Зачем нам сейчас этот поход на службу, где мы окажемся совсем ненужными людьми, ведь в помыслах-то мы останемся здесь.

— Да уж, обязаловка удручает, — согласился я, но следом поправился: — Хотя это принудительное разъединение имеет и положительную сторону. Оно замедляет привыкание. А привычка — это ржавчина любви.

— Философ, ей-богу, философ, — умиленно, хотя и не без наигранности проговорила Жанна и чмокнула меня в щеку.

— Сократ или Сенека? — шутливо поинтересовался я.

— Достоин обоих, — и я был награжден еще одним поцелуем, но уже в другую щеку.

— Стоп! — я поднял кверху палец, завороженный пришедшей мыслью.

Прошел в зал, выдвинул один из ящичков в стенке и взял оттуда запасные ключи от квартиры. Вернулся в прихожую и вложил их в ладошку Жанны со словами:

— Они твои. Можешь приходить сюда в любое время дня и ночи. Даже если нас что-то разлучит, все равно здесь тебя будут ждать.

Вопреки предсказаниям Жанны, ненужным человеком я себя на работе не почувствовал — не дали. Хотя в одном она оказалась права: мысли постоянно уводили меня в прошедшую ночь, мешая сосредоточиться.

В обед, когда я, безо всякого аппетита сжевав пару бутербродов, закрылся у себя в кабинете с намерением вздремнуть, уткнувшись лицом в стол, меня вывел из полусонного состояния телефонный звонок. Вслепую нащупал телефонную трубку и, приложив ее к уху, буркнул:

— Слушаю.

В ответ — лишь шумное сопение. Видимо, кто-то пребывал в замешательстве, все еще не решив, обозначать себя или нет, возможно, кому-то не понравился мой голос.

— Старший оперуполномоченный уголовного розыска Сухотин слушает вас, — представился я по полной форме.

— Это вы! — радостно раздалось в трубке. — Это Колмыков. Мы с вами договаривались.

— Вас выписали? — я, прогоняя сонливость, помотал головой. Серьезность дела заставила сосредоточиться.

— Да, сегодня, и я решил сразу позвонить вам, — было произнесено угодливым тоном.

— Ну что ж, не будем откладывать задуманного на завтра, — предложил я, загоревшись идеей побыстрей отыскать преступника.

Мы договорились о месте встречи. Мой пистолет перекочевал из ящика стола под мышку, а все разложенные на столе бумаги, отчасти создававшие сегодня для коллег видимость работы, проделали путь в обратном направлении. Закрыл ящик на ключ. Потянувшись, напряг до боли мышцы и резко поднялся. Труба звала.

Центральный рынок представлял собой огромное помещение, под крышей которого располагались ровными рядами прилавки, заполняемые с утра товарами, а вдоль стен стояли торговые киоски. Внизу, в подвале, — магазины, разные по площади и по назначению. Не пустовала и прилегающая к рынку территория. На ней весь день стояли десятки машин и разноцветных палаток, тоже забитых разнообразными товарами. Продавцов и покупателей, пожалуй, поровну, потому и шуму меньше, нежели в выходные дни. Оттого, что народ не ходил косяками от одной торговой точки до другой и не выстраивался в очереди за чем-то дешевым или жизненно необходимым, несколько облегчалась наша задача. Мы прочесывали рынок в ускоренном темпе, не теряя друг друга из вида. Колмыков шел впереди, я — метров на двадцать сзади. Заранее договорились: если он заметит разыскиваемого нами человека, то к нему приближаться не будет, а вынет носовой платок и приложит к лицу. За час мы неторопливо обследовали весь рынок и прилегающую к нему площадь. Пришлось заглянуть и в самые укромные уголки, подсобные помещения. Однако платочек так и не был извлечен из кармана. Выходило одно из двух: либо разыскиваемое лицо отсутствовало на рынке, либо Колмыков просто запамятовал его внешность.

Он приблизился ко мне и, виновато пожав плечами, предложил:

— Давайте попробуем еще завтра.

XIV

Сводка происшествий по городу удивляла на сей раз своей скудостью, словно вознамерившиеся переступить закон в последний момент то ли по воле Божьей, то ли по собственной превратились в агнцев. Всего три незначительные кражи, разбойное нападение на даму с сумочкой, с десяток хулиганских действий, вовремя пресеченных патрульно-постовой службой. Ни тебе телесных увечий, ни грабежей, ни изнасилований, ни убийств. Если так и дальше пойдет, придется от безделья на работе кросс-ворды разгадывать.

Я уже хотел возвратить журнал дежурному по управлению, как в самом низу мое внимание привлек зафиксированный случай самоубийства — взгляд наткнулся на знакомую фамилию. Пришлось прочитать всю запись: «В 22 ч. 50 мин. обнаружен труп мужчины возле дома номер 5 по улице Заводской. Оперативной группой проведены мероприятия по установлению личности погибшего и полной картины происшествия. По показаниям свидетелей, мужчина упал ориентировочно с высоты девятого этажа, предположительно из сушилки. Установлены родственники погибшего и место его проживания: ул. Заводская, 5, кв. 36. Фамилия погибшего Колмыков, только сегодня, со слов родственников, выписавшегося из больницы. Предварительное заключение: самоубийство».

Ошеломленный новостью, я направился к двери.

— Сухотин! — окликнул меня дежурный.

Я оглянулся.

— Журнал оставь.

Только тут я заметил, что в растерянности уношу рукописное творение дежурной части.

Минут через сорок я уже сидел в районном отделении уголовного розыска и изучал те факты, что дало дознание. Опрос свидетелей и родственников меня не удовлетворил: все проведено как будто ради проформы, а не ради раскрытия преступления, ни глубины, ни тонкости вопросов при предварительном расследовании не обнаружил. Все сводилось к банальным «слышали ли», «видели ли». Возможно, я подходил несколько придирчиво к своим коллегам и поступил на их месте точно так же, но сейчас был убит важный для меня свидетель. Именно убит, в этом я не сомневался и даже видел причину, заставившую обойтись с ним так немилосердно. Случая самоубийства я не допускал. Человек, выглядевший вполне уравновешенным во время нашего совместного рейда по рынку, вдруг через несколько часов решил свести счеты с жизнью. Это какое же должно быть оказано за короткий промежуток времени воздействие на психику, чтобы помутился разум. Мне, конечно, сложно опровергнуть выводы дознания, ко всему, самоубийство — это очень удобная для следствия версия. Все спишут на неустойчивую психику и дело закроют — ни хлопот, ни забот.

Для меня сейчас представляло интерес заключение судебно-медицинской экспертизы, но я сознавал, что едва ли получу четкий ответ на поставленные мною вопросы. К примеру, что стало причиной черепно-мозговой травмы: удар тяжелым предметом по голове до того, как жертву сбросили с высоты, или соприкосновение головы с твердым покрытием пешеходной дорожки. Едва ли такие тонкости, если они имели место, будут установлены. И потому я решил отправиться не в бюро судебно-медицинской экспертизы, а по адресу, где проживал погибший, в надежде разжиться у родственников или соседей фактами, упущенными из виду во время проведения дознания.

Мне было известно, что Колмыков не имел семьи и проживал с родителями и младшим братом. Я, конечно, представлял, в каком горестном состоянии находились близкие погибшего, и то, что им просто будет не до меня. Опасения подтвердились наполовину. Погибший находился еще в морге, и потому, войдя в квартиру, ни плача, ни причитаний я не услышал. На лицах присутствующих печаль и некая растерянность. Меня заметили, но никто не поинтересовался, кто я и зачем здесь объявился. Возможно, меня приняли за одного из жильцов, приходивших с выражениями соболезнования и предложением помощи. Потому-то и дверь не закрыта на замок.

Я увидел Антонину Петровну. Она сидела в кресле, прижав, как тогда, в квартире племянницы, обе руки к левой половине груди. Словно ощутив мой взгляд, она повернула голову. Долго всматривалась. С трудом поднялась и направилась ко мне.

— Это вы? — спросила неуверенным болезненным голосом.

— Да, — кивнул я и уточнил: — Сухотин из уголовного розыска.

— Я помню, — проговорила Антонина Петровна и следом поделилась: — А у нас опять горе, мой сын Миша из сушилки выбросился. Насмерть разбился.

— Примите соболезнования. Я был немного знаком с вашим сыном.

Женщина подняла на меня глаза. В них ни капельки удивления, все съедали печаль и тоска.

— Он не рассказывал, — произнесла Антонина Петровна и тут же спросила: — А вы, похоже, по делу Марины пришли?

Объяснять женщине предполагавшуюся мною связь между двумя трагическими событиями и высказывать свои соображения было, конечно, в данной ситуации неуместно. Ограничился кивком и немногословной фразой:

— Да, и в связи с ее делом тоже.

— Боже, просто не верится, что Миша смог решиться на такое, — не проговорила, а простонала женщина.

— Мне тоже не верится.

По мере того, как догадка занимала в ее пораженном горем сознании главенствующее положение, глаза женщины округлялись, а рот приоткрывался.

— Вы считаете, и его тоже?.. — выговорила она каким-то обессиленным голосом и, найдя рукой опору, привалилась к стене.

— Ничего нельзя исключать, — ответил я уклончиво, ибо опасался ухудшения состояния женщины.

В прихожую из кухни вышел молодой человек лет двадцати пяти. Почему-то я сразу решил, что это младший брат погибшего, и не ошибся.

— А это мой меньшенький, Володя, — представила Антонина Петровна. Ее лицо сморщилось, глаза закрылись, по щекам потекли слезы.

— Ну, мам, не надо, мам, успокойся, — молодой человек обнял мать за плечи, проводил в зал и усадил на прежнее место. Налил в бокал сердечных капель, заставил выпить.

— Володя, вас можно на минуточку? — тихо позвал я.

Он услышал и, оглядываясь на мать, подошел ко мне.

Я в очередной раз представился и предложил уединиться.

Едва ли наша беседа получилась бы многословной и продолжительной, не прояви я дотошность. Самоубийство брата для него, как и для его родителей, стало полной неожиданностью, тем более до этого за братом не замечалось никаких склонностей к суициду. Какой-то другой информацией я уже и не надеялся разжиться. Скорее ради проформы, а не в расчете на удачу я попросил его как можно подробнее расписать весь вчерашний день брата. Как и предполагал, все уложилось в несколько коротких предложений: пришел из больницы, позвонил кому-то, договорился о встрече, ушел, возвратился через пару часов, отдыхал, затем поздним вечером разговаривал с кем-то по телефону. После, предупредив, что отлучится ненадолго, покинул квартиру и больше не вернулся.

Меня заинтересовал факт вечернего телефонного разговора, ибо в первом случае, в этом я был уверен, погибший звонил мне. И ко всему, сей факт не фигурировал в протоколах дознания. Обозначилось нечто реальное, от которого, не исключено, можно будет оттолкнуться в дальнейших поисках, и я поспешил с вопросом:

— Вы можете уточнить: звонили брату или он сам набрал номер?

— Звонили брату, — ответ прозвучал твердо. — Я сам брал трубку.

— Звонил мужчина?

— Да.

— О чем с ним говорил брат?

— Он сказал всего два слова: «Сейчас выйду» — и начал собираться.

— Брат не назвал причину столь поспешного ухода?

— Назвал, хотя я и не интересовался.

В этот момент мои глаза открылись шире, ибо удача пока явно благоволила мне.

— И что же он сказал?

— Что идет на встречу с работником уголовного розыска, который ищет убийцу нашей двоюродной сестры.

— Почему вы не рассказали об этом следователю? — вопрос прозвучал не без укоризны.

— Меня не спрашивали, а родители об этом звонке не знали, они ложились спать. Да и я, честно говоря, был сильно растерян, чтобы догадаться рассказать самому.

После разговора с братом погибшего исчезли последние сомнения по поводу того, что произошло убийство. Ко всему, я сделал очень важные выводы. Определенно по телефону звонили от моего имени, а отсюда следовало, что преступник знал не только мою фамилию, но и место работы. И еще: нас наверняка заметили на рынке, и заинтересованное в сокрытии преступления лицо, другими словами, возможный убийца молодой женщины-коммерсанта догадался, что идет розыск и чем он может для него закончиться. Потому и такая поспешность в ликвидации Колмыкова. Кто же он, воспользовавшийся расположением женщины, убивший ее и завладевший деньгами и драгоценностями, а теперь умело маскирующий следы? Ловчила по имени Кеша с малозапоминающейся внешностью или кто-то другой? Есть над чем поразмышлять. Хотя я больше склонялся к варианту с убийцей, которому знакома моя внешность и с которым, не исключалось и такое, каждое утро здоровался, и возможно, даже в тесноватых коридорах управления. Припоминался намек Алешина на преступника в милицейской форме, и хотя та догадка относилась к другому случаю, она нет-нет, да посещала меня, порождая чувство досады и бессилия. После не очень длительных размышлений я исключил из подозреваемых в убийстве женщины, в связи с последними трагическими событиями, Макарова, но даже в мыслях извиняться перед покойным не стал: на его совести остались другие мерзкие дела.

На работе связался по телефону со своим основным поставщиком информации из мира криминала. Как всегда, был краток: назначил на завтра встречу.

Приятное, после насыщенного беготней и делами дня, ждало вечером, когда я переступил порог собственной квартиры. В кресле сидела Жанна. Изумление было настолько велико, что я лишь улыбался. Восторг при виде любимой женщины лишил меня дара речи. Да и нужны ли в эти мгновения слова, когда все написано на лице? Она поднялась из кресла. На ее лице, несмотря на улыбку, — настороженность, словно ожидала порицания за свой поступок. Я вытянул руки, чтобы заключить ее в свои объятия.

— Кто-то говорил, что меня будут ждать здесь даже через годы, — голос Жанны звучал трепетно и обворожительно нежно. И эта трепетность, несомненно порожденная сильным чувством любящей женщины, достала до сердца, выбивая его из колеи размеренности, наполнила душу таким же волнением.

И все! Исчезли неприятности минувшего дня, будто их и не было, упала с плеч, словно накидка, усталость. Я терся щекой об источающие аромат лета волосы, касался губами шеи, вдыхал тонкий, уже знакомый до головокружения запах тела. Я ощущал ее жаркое сбивчивое дыхание и пьянел. Пьянел в объятиях дурманящего, как вино, чувства. Для нас опять перестало существовать время. Нас окружала вечность любви.

XV

Долговязую фигуру осведомителя я увидел сразу, как только открыл дверь в закусочную. Он занимал ставшее уже постоянным наше место. На высоком столике — две кружки пива, две стопки водки и неизменная закуска: бутерброды с килькой. Встретил он меня уже традиционной фразой: «Вадя, мать твою, куда ты запропастился?» Несмотря на развязность и панибратский тон осведомителя, от меня не ускользнула стоявшая в его глазах настороженность, даже пугливость, словно над ним нависла опасность. Я оглядел зал. Немноголюдно, и среди примелькавшихся лиц завсегдатаев никого нового не обнаружил.

— Ну что, со свиданьицем, — провозгласил он тост заискивающим голосом. Нет, он явно чего-то опасался. И эта угроза, по его разумению, должна была, видимо, исходить от меня.

Чокнулись, выпили.

— Половину расходов записывай на мой счет, — мрачно пошутил я.

— Какие пустяки по сравнению с приятностью нашего общения, — нашелся чем ответить он и тут же сам, чего раньше за ним не наблюдалось, перевел разговор в деловое русло: — Какую теперь пользу могу принести российскому сыску?

— По улице Заводской из высотного дома выбросили человека, двоюродного брата той самой убитой женщины-коммерсанта.

— Но там же самоубийство, — прервал он меня.

— Откуда известно?

— Регулярно почитываю в газетах криминальные сводки, — не задержался он с ответом.

— Похвально, — я похлопал его по плечу и продолжил: — Так вот: произошло убийство, и люди, заинтересованные в устранении брата той женщины как опасного свидетеля, предположительно, каким-то образом связаны с центральным рынком.

— Откуда известно? — попотчевал он меня тем же вопросом, который совсем недавно преподносил ему я.

— Ты по врачам хотя бы изредка ходишь?

— Хожу, — он недоуменно посмотрел на меня.

— Когда специалист своего дела ставит тебе диагноз, ты подвергаешь его сомнению?

— Нет.

— Так вот я тебе говорю как сыщик: они ошиваются на центральном рынке, правда, в качестве кого — не ведаю.

— Установку понял, — он шумно вздохнул. — Только, начальник, дело-то мокрое и темное, и звякало вряд ли кто развяжет.

— Пока не тороплю, так что — за удачу! — я взял кружку с пивом, отпил несколько глотков.

Он тоже отхлебнул с мученической миной на лице.

— Как дела на коммерческом поприще? — попытался я привнести в наш разговор нечто приятельское.

— Не беспокойся, начальник, у меня все всегда идет, если случай не вмешается: ловкость рук и никакого мошенства, — и он прихлопнул себя ладонями по груди.

Очередной глоток пива застрял у меня в горле. Я закашлялся. Он постучал по моей спине рукой, приговаривая:

— Тренироваться надо больше по пивной части.

— Надо, — согласился я, вытирая выступившие слезы.

— Ну что, разбежались или еще по стопарику? — предложил он.

— Разбежались, — выбрал я и тут же озадачил его: — Завтра здесь же, в это самое время.

— Ну ты даешь, начальник, — подрастерялся он и повысил голос: — Сам же говорил, что не торопишь. Что я за сутки смогу разузнать?

— Что сможешь, но пока будем встречаться здесь каждый день…

Интересующая меня особа открыла дверь тотчас, даже не спрашивая «кто там», по видимому, доверившись «глазку». Она пребывала под хмельком, и это я сразу заметил. Взгляд вызывающий, ярко напомаженные губы. Она пригласила меня в зал, я отказался, сославшись на нехватку времени.

— У меня есть хороший коньяк, — заговорщически произнесла она и привалилась плечом к стене. Полы халата разошлись, обнажая полные ноги так высоко, что у любого невольно возник бы вопрос: а не намек ли это на приятное времяпрепровождение? Дама пребывала сейчас наверняка в том состоянии, когда ей до тоски хотелось общения с мужчиной, ну а в своей неотразимости она явно не сомневалась. Бедная, она не ведала, что я пребывал сейчас непоколебимо нравственным и причиной тому — Жанна. Вот раньше для пользы дела я мог бы и подыграть, а сейчас на скрытое предложение женщины ответил отказом:

— У меня аллергия на спиртное.

Губы сложились в презрительную усмешку. Она запахнула полы халата, для чего ей пришлось выпрямиться, и произнесла подчеркнуто холодно:

— Слушаю вас.

Я изложил просьбу, ради которой здесь объявился. Опасался отказа и потому готовился упрашивать и взывать к совести. Не пришлось. Потупив взгляд, она размышляла всего несколько секунд и дала согласие помочь мне во имя памяти своей подруги.

Он был, как всегда, пунктуален. На столе — уже ставший привычным набор из пива, водки и закуски. Вид, однако, у него мрачноватый. По поводу моего появления он даже не выразил радости, пусть показной. Поздоровались.

— Отрываешь от дел, начальник, — недовольно пробубнил он.

— Прости, но чертовски приятно пить на халяву, — пошутил я и следом успокоил: — Надолго не задержу. Выпьем, выложишь новости и разойдемся.

— Нечем обрадовать, начальник, пока все глухо, — занюхав выпитую водку хлебом, проговорил он.

— А у меня для тебя новость: в ближайшие дни, видимо, вытащу твоего охламона, — подарил я ему небольшую радость.

Из закусочной мы вышли вдвоем.

— Мне туда, — показал он за угол. По-видимому, там, на стоянке, находилась его машина.

— Что ж, счастливо, — я подал на прощание руку и напомнил: — Завтра в это же самое время.

— Лучше бы я вас по телефону, в случае чего, разыскивал, — предложил он свой вариант.

— Что лучше — решать мне, — отрезал я и направился к ближайшему киоску.

Она вышла мне навстречу. В неторопливой походке — развязность, на лице — игривость. Она, видимо, не оставила попытки, соприкоснувшись с моей холодностью, все-таки соблазнить меня. Похоже, в ее сознании намертво отпечатался написанный с кого-то образ «мента», готового клюнуть на самую простенькую «насадку». Правда, возникал вопрос: для каких целей я был ей нужен? Не исключено, приглянулся чисто внешне, а возможно, она просто хотела иметь защитника своих интересов в правоохранительных органах.

— Ну, что скажете, Оленька? — обратился я к ней ласково.

— Он, — ответила она твердо.

— Значит, Ловчила?

— Да он, он, Кеша, Иннокентий.

— Ну, допустим, настоящее его имя другое — Георгий, а фамилия — Саврасов, — приоткрыл я небольшую тайну.

— Не знаю, какое у него настоящее имя, а подруге он назвался Кешей.

— Что ж, спасибо за помощь. Очень благодарен, — я учтиво кивнул.

— И все? — с наигранной разочарованностью вырвалось у нее.

— Нет, что вы. Впереди вас ждут очные ставки, — ошарашил я ее новостью не из приятных.

XVI

Вечером ожидаемой встречи не произошло. Я открыл дверь и уставился на пустое кресло, в котором вчера сидела Жанна. Впрочем, о свидании здесь сегодня мы не договаривались. Я просто сам посчитал, что она вновь должна появиться у меня. Утром я проводил ее до работы, и мы расстались, пожелав друг другу счастливого дня. Кажется, она еще добавила «до вечера».

Летний вечер длинен, и он еще не завершился, и все же снедаемый неясным беспокойством я набрал домашний номер ее телефона. Выслушал однообразную мелодию длинных гудков и положил трубку.

Успокоившись мыслью, что Жанна все равно даст о себе знать, решил приготовить ужин. Но прежде чем отправиться на кухню, устроил проверку Алешину. Он, судя по звонкому голосу, находился в приподнятом настроении. Поинтересовался у него причиной веселости.

— О-о, это пока пикантный секрет, — пропел он в трубку. — И он останется им до тех пор, пока не получу разрешения на рассекречивание.

— Пользуешься отсутствием жены и водишь в дом баб, — выдал я полушутя-полусерьезно предположение.

— Вульгарно, Вадя, лучше не гадай.

— Сейчас возьму и приеду, — пообещал я.

— А вот этого делать не стоит, испортишь и себе, и мне настроение, — проговорил в ответ Алешин, и я представил на его лице таинственную ухмылку.

— Ну и катись ты со своими секретами, — пришлось мне беззлобно выругаться и положить трубку. Отрадно, что Алешин, кажется, преодолел черную полосу угнетенности и впервые после гибели Пашки Чегина его голос звучал жизнеутверждающе.

А я все ждал и ждал телефонного звонка. Он прозвучал где-то около одиннадцати вечера, только не телефонный, а в дверь. Я посмотрел в глазок. На площадке стояла Жанна. Торопливо открыл, пригласил в прихожую. На сдержанность в проявлении эмоций с моей стороны повлиял ее усталый вид. И вот еще загадка: мое тонкое обоняние уловило исходи-вший от нее запах спиртного, хотя утверждать, что она находилась «подшофе», у меня не было оснований: глаза ясны, движения четки.

— Ты не ждал меня сегодня? — она разговаривала, слегка отвернувшись в сторону.

— Ждал, и очень.

— У подруги на работе день рождения, пришлось побывать в гостях, — Жанна расстегнула сумочку и вынула оттуда губную помаду. Приблизилась к зеркалу и стала подкрашивать и без того выглядевшие искушающе губки.

— Что-то случилось? — ее поведение побудило меня строить догадки.

— С чего ты взял? — она как-то испуганно глянула в мою сторону.

— Когда женщина начинает во время разговора вдруг поправлять макияж, то она либо хочет выиграть время, чтобы скрыть растерянность, либо хочет поведать, но не решается, о каком-то неблаговидном поступке.

— Очень интересные наблюдения, — Жанна улыбнулась и спрятала помаду в сумочку. — Откуда они взяты?

— Из инструкции для сыщиков, параграф шестой, пункт третий, — пошутил я с серьезным видом.

— В таком случае туда нужно внести дополнение: если женщина поправляет макияж, то она просто хочет кому-то очень понравиться. Ясно? — и Жанна призывно вытянула руки.

Она прижалась ко мне, положив голову на плечо, и тихо проговорила:

— Я сегодня очень устала.

— Много больных, неурядицы на работе, придирки главврача… — перечислял я.

Она согласно кивала.

— …шумный день рождения подруги, внимание мужчин, — продолжил я.

— И это тоже, — с наигранным сожалением произнесла она. — Но я отвергла все ухаживания.

— О, сударыня, — я опустился перед ней на колени, — своим поступком вы заслужили мягкую постель и чашечку кофе.

Поднявшись, я подхватил ее на руки. Упали с ног туфельки, жаркое неровное дыхание коснулось моего уха, а губы удостоились прикосновения ее губ. Поцелуй вышел коротким, но сладостным, распахива-ющим ворота в мир любви.

Рассвет уже вовсю хозяйничал в квартире, заглядывал в самые затаенные уголки. За окном нарастал шум очнувшегося от короткой летней дремы города.

Часы показывали половину шестого, и я уже сожалел, вглядываясь в лицо умиротворенно спавшей Жанны, о нашем скором расставании. Минуты любви резвы, как молодые кони, и проносятся быстро, не давая насладиться в полной мере выпавшим счастьем.

Из плена очарования и грез меня вырвал длинный звонок в дверь. Раздосадованный на нарушителя идиллии, готовый выплеснуть на него взошедшую во мне злость, я ринулся в прихожую. Гнев мгновенно угас, когда увидел перед собой Герку Писарева, растерянного, с испуганными глазами. Вне всяких сомнений, он был посланцем происшедшей беды. Во мне все сжалось в предчувствии неприятного известия.

— Алешин убит, — тихо произнес Герка и судорожно развел руками.

— Где, когда? — не давая отчета своим действиям, я схватил Писарева за рубашку. Отлетела на пол оторванная пуговица.

— В своей квартире, видимо, ночью. Больше ничего не знаю, — Герка делал слабые попытки отцепить мои руки. — Мне позвонили. Оперативная группа уже там.

Я разжал пальцы, руки безвольно опустились. В этот момент меня пожирало отчаяние, как всякого человека в тупиковой ситуации. Надо было что-то делать. Но что? Что?!

— Машина у подъезда, — услышал я голос Писарева, и вместе с ним пришла подсказка: нужно немедленно ехать на квартиру Алешина.

— Подожди внизу, — попросил я Писарева.

Распахнул дверь в комнату. Жанна сидела в кровати, прикрывшись по шею одеялом.

— Что-то произошло? — спросила она со страхом.

Я молча кивнул. Язык не поворачивался преподнести страшное известие. Начал собираться. Руки плохо слушались. С трудом застегнул рубашку. Жанна тоже поспешно одевалась.

— На тебе лица нет, — она приблизилась и провела ладонью по моим щекам.

— Убили Алешина, — выдохнул я страшную весть.

Ее ротик раскрылся, но вскрика не последовало: ладошка плотно прижалась к губам.

— Прости, меня ждут, — я походя обнял ее и чмокнул в надбровье.

На площадке перед открытой дверью в квартиру Алешина стояли двое в штатском. У ног одного из них смиренно сидел пес-следовик. Собака равнодушно посмотрела на нас и зевнула, как бы показывая своим спокойствием, что все требуемое от нее она выполнила и теперь имеет право отдохнуть.

Переступил порог, и ноги отяжелели, прилипнув к полу, словно намагниченные. Юрка лежал с простреленной головой в окровавленной постели, зажав в руках простыню, в которую вцепился в предсмертной агонии, как за что-то спасительное. Черная рукоятка ножа, воткнутого в его живот, зловеще напомнила мне о предсказанном им эффекте «домино». Рядом с кроватью валялось, видимо, его личное оружие, выдаваемое в целях безопасности всем следователям прокуратуры. Не в силах больше взирать на жуткую картину, я, чуть было не сбив дышащего мне в затылок Писарева, отправился на кухню с намерением найти что-то из спирт-ного, где и застал за работой эксперта-криминалиста. Он снимал отпечатки пальцев со стоявшей на столе посуды.

До моего парализованного ужасным событием сознания не сразу дошло, что подобное я уже где-то видел: пустые бутылки из-под пива, два бокала, нарезанная тонкими ломтиками рыба. А когда память подсказала мне место и время предыдущего трагического происшествия, я увидел в этой картине недавнего застолья зловещий символ. А следом моего разума коснулось предостережение: подошла, возможно, моя очередь стать жертвой коварного и, казалось, неуловимого убийцы. Мысль о смерти продрала мой мозг покрепче нашатырного спирта. Нет, только не ждать, не обрекать себя заранее на заклание. Надо бороться, надо искать его, сейчас, немедленно. И я увидел в окружавшем меня отчаянии спасительный просвет. Он еще нечетко обозначился, но призывал к действию, ибо только оно позволяло опередить преступника и, получив меч из рук Немезиды, совершить возмездие. А для начала необходимо убедиться, попадаю ли я под предложенный Алешиным эффект «домино».

— Отпечатки пальцев с рукоятки ножа сняли? — поинтересовался я у эксперта.

Он, сосредоточенный на своей работе, недовольно покосился на меня и буркнул:

— Да, сразу.

— Как все закончите, возьмете у меня отпечатки пальцев, — на вопросительный взгляд я ответил коротко, но твердо: — Так надо.

Через приоткрытую дверь я услышал, как Писарев спросил медэксперта:

— Когда все произошло?

— Ориентировочно в полночь, — прозвучало в ответ.

XVII

В печали, растерянности, суете я чуть было не запамятовал о важной встрече, назначенной мною на сегодня. Спохватился, когда до нее оставались считанные минуты. В расчете на то, что осведомитель побоится вот так сразу уйти, не дождавшись меня, и тем самым потерять мое расположение, отправился в закусочную, постоянным клиентом которой я стал в последние дни.

Он явно нервничал, но условного места не покидал. Увидев меня, укоризненно покачал головой. Однако упрекнуть не решился, а лишь, постучав пальцем по наручным часам, полюбопытствовал:

— Что-то произошло, у вас такое сумрачное лицо?

Плакаться ему я не собирался, также как и распивать с ним водку с пивом. Прихлопнул ладонью по столику и произнес приказным тоном:

— Поедешь со мной в управление.

— Зачем? — испуганно вырвалось у него.

— Опознать надо одного типа, — соврал я.

— Вадим Андреевич, — вспомнил он вдруг мои имя и отчество, — совсем меня засветить хочешь, опознавать заставляешь, а если это мой друган?

— По фотографии опознать, без протокола, — успокоил я.

— Могли бы фото сюда принести, — подсказал он.

— Может быть, всю папочку с делом тебе прямо сюда доставить надо было? — сурово изрек я и отчеканил: — Пошли.

Секунду поколебавшись, он подчинился.

До управления доехали на его машине. Я определил ее на служебную стоянку. Провел осведомителя к себе в кабинет. Усадил.

— Ну и где фотография? — нетерпеливо спросил он.

— Не торопись, разговор предстоит долгий, будет и фотография, и еще кое-что, — пообещал я голосом, не предвещавшим ничего хорошего.

Пообещал и начал бесцельно перекладывать бумаги, пусть помучается в догадках, понервничает, а я в это время сосредоточусь, хотя сделать это трудно: печальная мысль об утрате давила на психику. Пришлось даже пожалеть, что заварил кашу, находясь не в лучшей форме. Но сыск — не спорт, а я не спортсмен, и откладывать попытку мне не с руки.

— Итак, интересуешься фотографией, — нарушил я молчание. Поединок начался, и не было никакой уверенности, что он закончится в мою пользу и что не пошлю его от досады на 72 часа без санкции прокурора в следственный изолятор. Правда, это уже выглядело бы с моей стороны как капитуляция.

— Мне кажется, она больше интересует вас, — поправил он меня.

— Смотри внимательно, — я положил перед ним фотографию Марины Петруниной. — Запечатленная здесь особа тебе не знакома?

Он тянул с ответом, а значит, паниковал, не зная, в какую сторону дернуться. А выбор-то у него небогатый: «да» или «нет». Но он-то понимал, что и тут, и там его ждали ловушки, иначе я не притащил бы его попусту в управление.

— Ну и как, узнал эту женщину? — торопил я его с ответом.

— Вроде бы видел, на рынках многие лица примелькались, — ловчил он.

— Почему решил, что она работала на рынке?

— А где же еще мог ее встретить, если почти вся моя жизнь проходит там?

— Хитришь, господин Саврасов. Перед тобой фотография твоей бывшей любовницы, информацию по убийству которой ты мне так искусно поставляешь.

— Перебор, начальничек, за неимением подозреваемых шьешь дело тому, кто искренне помогал, — и он даже позволил себе нагловато ухмыльнуться.

— А подружку своей любовницы по имени Ольга, полноватая такая, тоже забыл? Знаешь, она дала тебе кличку Ловчила. И вправду Ловчила. Ну что, Кеша, Иннокентий, кажется, так ты представился своей будущей жертве… — при слове «жертва» он глянул на меня исподлобья, — признаваться будем или организовать очную ставку с Оленькой? И еще заметь: я не веду протокола, не записываю на диктофон. Можно пока считать: у нас что-то вроде беседы, и ты пока можешь взять свои слова обратно. Короче, ты не говорил, я не слышал. Итак?

— Ну, хорошо, это Марина Петрунина, моя знакомая, — сдался Ловчила и добавил: — Мы расстались по-хорошему.

— И ты спокойно отпустил такую богатенькую подругу?

— Вынужден был. Появился Леша, из ваших, но с замашками крутого парня. Пришлось отойти в сторону, — судя по спокойному тону, он обрел хладнокровие.

— Чтобы затем убить ее и завладеть драгоценностями и валютой, — рубанул я.

— Не лепи горбатого, Вадим Андреевич, такой номер без адвоката не пройдет, — он вызывающе откинулся на спинку стула и положил ногу на ногу.

— Адвоката, конечно, предоставлю по первому требованию, хочешь — от коллегии, хочешь — занимающегося частной практикой, а хочешь — от братвы, от той самой, которую ты закладывал, — пришел и мой черед ухмыльнуться и откинуться на спинку стула.

— Нечестная игра, — процедил он сквозь зубы.

— Можно подумать, ты придерживаешься правил честной игры.

— Хочешь заставить меня признаться в убийстве Марины?

— Угадал. Признание — единственный выход.

— Ну, а если я не совершал убийства?

— Ты знал двоюродного брата своей покойной любовницы? — преподнес я ему очередной вопрос.

— Ни с кем из ее родственников знаком не был, — отрезал он.

— Ты не только знал двоюродного брата Петруниной, но и наверняка знал о его психической неуравновешенности, попросту говоря — болезни, обострением которой воспользовался и начал подталкивать его к совершению преступления, то есть к убийству Макарова.

Он отрывисто гоготнул, резко передернул плечами, пристукнул ладонями по коленям:

— Ну ты даешь, Вадим Андреевич! Здорово сочиняешь!

— Профессия такая, — сохранял я видимое спокойствие и следом предложил: — Хочешь выслушать краткую историю своих похождений?

— Не испытываю желания, — помотал он головой, — только потеряем время.

— И все-таки придется послушать и сделать выводы. Итак: лакомый кусочек, я имею в виду Петрунину, уходил в другие руки, то бишь к менту. Вместе с ней уходила и надежда наложить лапу на все ее состояние. Наверняка ты не единожды прикидывал сумму, которую мог бы урвать всеми праведными и неправедными методами. Получалось солидно, могло бы хватить на всю оставшуюся жизнь. И ты решился. Не ведаю, как ты проник в квартиру, возможно, у вас была прощальная ночь любви, во время которой и задушил хозяйку. Ты понимал, что рано или поздно тобой заинтересуется уголовный розыск и у тебя наверняка не окажется алиби, и потому решил основательно все запутать, указать следствию ложный путь. Для этого, конечно, рискуя, ведь из затеи могло ничего не получиться, ты подготовил психически больного брата убитой женщины к совершению акта мести. Привел к квартире Макарова, чей адрес каким-то образом вызнал, хотя, смею предположить, вы многое знали друг о друге как соперники. Позвонил. Макаров открыл. Последовал неожиданный для него удар ножом в живот. Ты оттащил жертву в постель, где и добил выстрелом в голову из табельного оружия. Затем внушил двоюродному брату Петруниной, что это он совершил возмездие. Потом…

Здесь я осекся. На пути гладко излагаемой версии появилось препятствие, которое совсем упустил из виду: анонимное письмо в прокуратуру, где убийцей Макарова назывался Чегин. По всей логике предполагаемых мною действий Ловчилы, подобное он совершить не мог, так как тогда становилось непонятным привлечение к этому делу брата убитой любовницы. Чтобы перестраховаться? Слишком громоздко и рискованно, могло не сработать. Скорее всего, эти два ложных следа исходили от двух разных источников. Вот так неожиданно вылез вновь вопрос: что же все-таки произошло в квартире Макарова и кто истинный убийца сотрудника уголовного розыска?

Мою заминку он воспринял с усмешкой, по-видимому, догадываясь, что не все гладко получается в моей версии. Так что сейчас не время для глубокого анализа, нужно попробовать «дожать» сидящего передо мной человека, чью причастность к совершению хотя бы одного из злодеяний я предполагал, правда, лишь на основании косвенных улик. Но в надежде на то, что он может дать слабинку, я продолжил:

— Потом, скорее всего, ты донимал его телефонными звонками. Делал короткое анонимное внушение по поводу якобы совершенного им преступления и подталкивал к явке с повинной. Твой тонкий расчет оправдался: он явился в милицию и признался в несовершенном убийстве. Но ты несколько промахнулся, считая Колмыкова законченным шизо-фреником и уповая на то, что следствие пойдет по легкому пути — признает его виновным в гибели Макарова и отправит на годы в психиатрическую больницу. Так вот, у Колмыкова схожая по внешним признакам с шизофренией, но вполне излечимая болезнь: маниакально-депрессивный психоз. Память при этой болезни восстанавливается. Вот он и припомнил высокого человека, который настойчиво внушал ему идею мести. Он даже вспомнил твою любимую поговорку: «Ловкость рук и никакого мошенства». Кстати, и я начал подозревать тебя, когда ты попотчевал меня этим изречением. Так как ваши встречи происходили на центральном рынке, мы и решили поискать тебя там. Рейд для нас закончился неудачно. Но поздним вечером этого же дня Колмыков был выманен из квартиры и сброшен с девятого этажа. Возник закономерный вопрос: за что так немилосердно обошлись с ним? Для кого представлял опасность больной человек? Но его заметили вместе со мной и быстро сделали вывод: идет розыск. Из криминальных дельцов центрального рынка, пожалуй, лишь господин Саврасов знал, кто я и с какой целью объявился там. Он явственно ощутил затхлый воздух следственного изолятора и вкус баланды. Нужно было срочно спасать положение. Пока не могу утверждать, что ты сам совершил убийство Колмыкова, для этого достаточно расплодилось выродков, лишь плати денежки, а вот что именно ты заказал его — уверен. Вот, в общем, и весь краткий курс истории твоих кровавых деяний.

— Красивая история, — Ловчила ухмыльнулся. — Только ее надобно подтвердить фактами, а их у вас нет. И выходит, это уже не история, а сказка, из которой дела не скроишь. А, начальник?

— Факты отыщутся, — пообещал я без особого энтузиазма. — А ты пока, уж извини, до утра у нас побудешь. Дам тебе ручку, бумагу и строчи свое признание.

Он хмыкнул:

— Предлагаешь самому себе срок накручивать?

— Насчет срока не беспокойся, похлопочу. Проведем обыск в твоей квартире, обнаружим что-нибудь интересное.

— Там чисто.

— Уверен? — я посверлил его проницательным взглядом, как бы подчеркивая этим, что мне известно больше, чем он предполагал. — А вдруг обнаружим в присутствии понятых пакетики с героином?

— Подбросите, — процедил он сквозь зубы, как-то конвульсивно дернулся и даже сделал попытку подняться.

— Сидеть! — осадил я его окриком и продолжил уже спокойным, но мрачноватым голосом: — Да если приплюсовать кассету с твоими предыдущими признаниями, то срок за хранение и сбыт наркотика тебе уже гарантирован. И хотя на смертную казнь в нас в стране мораторий, в зоне братва этого правила не придерживается. И стоит лишь довести до их светлейших ушей слушок о твоей связи с уголовным розыском, как тебя там приговорят к высшей мере и незамедлительно приведут приговор в исполнение. Ну, как перспектива?

Сказать, что в эти минуты я торжествовал, было бы сущей неправдой. «Дожимать» противника с помощью шантажа не в моих правилах, потому-то и на душе неуютно.

— Ну что, Кеша, утро вечера мудренее. До завтра, — поспешил я закончить наше общение и попросил выложить все из карманов на стол, в том числе и ключи от квартиры.

Он подчинился.

— За машину не беспокойся, — уже как-то по-дружески пообещал я.

XVIII

Дел невпроворот. Предстоял визит к прокурору за санкцией на обыск в квартире Ловчилы. К тому же я припомнил, что при первом разговоре с Ольгой Нуждовой она обмолвилась о трех квартирах бывшего ухажера своей подруги. Все это, конечно, могло оказаться мифом. Но проверка необходима. Предстояло посетить все агентства, торгующие недвижимостью, а если он покупал без посредников, то и нотариальные конторы, где эти сделки оформлялись. И над всем этим скопищем дел — непроходящая печаль. Когда жалящая мысль, что я больше никогда не увижу Алешина, остро касалась сердца, я до боли сжимал челюсти, замирал и тихо постанывал. Отходил от приступа душевной боли и заставлял себя работать, ведь теперь необходимо крутиться за двоих, если я действительно хочу, чтобы справедливость и возмездие восторжествовали.

И все же вначале я отправился в трассологическую лабораторию. Мне не терпелось узнать результаты дактилоскопической экспертизы. Они оказались одновременно обнадеживающими и загадочными. Самое худшее предположение, что отпечатки моих пальцев совпадут с отпечатками, оставленными на ноже, не подтвердилось. Этот факт мог означать одно: цепь убийств сотрудников правоохранительных органов оборвалась на Алешине, и это несколько успокаивало, хотя бы в плане собственной безопасности. И в то же время мозг настойчиво сверлил вопрос: достиг ли убийца какой-то цели и больше ничем не проявит себя или он решил на время затаиться, чтобы затем опять выдать серию преступлений? Вопрос сложный, силой логики его не одолеешь, нужны хоть какие-то факты. Возможно, они потихоньку копятся в прокуратуре. Надо посмотреть, чем располагает следствие, и сделать это нужно незамедлительно, тем более у меня там еще одно срочное дело.

Ордер на обыск я получил безо всяких проволочек, подключив к этому делу следователя прокуратуры Горявского. А вот ознакомиться с имеющимися в прокуратуре материалами по факту расправ с сотрудниками правоохранительных органов не сумел: Писарева на месте не оказалось. Может быть, это и к лучшему. Попытка погнаться за двумя зайцами едва ли закончилась бы успешно.

Обыск проводили, как и положено, в присутствии двух понятых и представителя домоуправления. Квартиру открыли ключами, которые я изъял у Ловчилы. Сгрудились в одной комнате. Горявский объяснил понятым их задачу, а затем, развернувшись в мою сторону, вопросил:

— Приступим?

— Ну что, по часовой стрелке, — предложил я прихваченным с собой операм, поднаторелым в подобного рода обысках и имеющим в этом деле определенное чутье. Один из них снимал все наши действия на видеокамеру.

Что искать — было определено заранее: драгоценности, валюту, наркотики. Начали не спеша, внимательно высматривая, выстукивая, выщупывая и даже вынюхивая. Сей утомительный, особенно для понятых, процесс длился часа два. Результатом явились лишь найденные в одном из ящичков записная книжка и связки ключей. Все это по моему предложению внесли в протокол. С одной стороны, ключи для следствия никакой ценности не представляли, но зато они укрепили во мне веру в наличие у Ловчилы других квартир. Связок было восемь, по четыре ключа в каждой. Мы разложили ключи на три кучки: в двух оказались по три одинаковые связки и в одной — две. Напрашивался вывод: здесь хранились, кроме запасных ключей от этого жилища, ключи еще от двух квартир.

Теперь предстояло обзвонить все агентства недвижимости, которые я успел объехать до обыска и где, предъявив удостоверение, обозначал просьбу. Просили подождать. Я ссылался на срочность дел, говорил, что результат узнаю по телефону, и ехал до следующего агентства. Успел оставить свой след во всех официально зарегистрированных. Плоды своего вояжа вознамерился пожинать тотчас, прямо из обыскиваемой квартиры, благо телефон имелся. Вынул записную книжку и начал по порядку.

В первых двух конторах данные по купле Саврасовым квартиры отсутствовали, зато в третьем порадовали и сообщили адрес. Затем пришлось выслушивать несколько раз «данных не имеем», но в последнем по моему списку агентстве мне выдали еще один адрес. Настроенные на поиск улик, решили не откладывать проведение мероприятия на более поздний срок и проверить оба адреса сегодня.

Я отправился с ребятами, прихватив ключи, к следующему объекту обыска, а следователь отбыл за новыми ордерами. Встретились через полчаса. Квартиру открыли также в присутствии понятых и представителя жилуправления. Она тоже оказалась меблированной, но с меньшим шиком. Вновь объяснив представителям народа их функции и мысленно попросив помощи Господа, приступили. Обшаривали и перетряхивали не менее тщательно, чем в предыдущей квартире, но все тщетно. Червь сомнения, доселе слабо шевелившийся во мне, заворочался вовсю. По-видимому, мне предстояло расшаркиваться перед Ловчилой и приносить извинения, если конечно, он не настрочил признание, что маловероятно. Правда, оставалась маленькая надежда на обыск в третьей квартире. Но когда мы, соблюдая все формальности, переступили ее порог, у меня удрученно вырвалось:

— Да уж!..

Квартира оказалась совершенно пустой, даже присесть не на что. Все же решили не отступать. Осмотрели балкон, обследовали ванную, туалет, стены подоконники, заглянули под плинтуса, предварительно вывернув с помощью отвертки крепящие их шурупы. Везде пусто, никаких улик. И вот когда от отчаяния можно уже было бы рвать волосы на голове, меня окликнули из кухни.

— Смотри, — один из оперов, дока в области обыска, открыл кран с водой. Жидкость накапливалась в раковине и совершенно не сходила. — Сливные трубы чем-то забиты, — сделал он вывод.

Вся система слива и отстоя была старого производства, сделана из чугуна и крепилась на ржавых болтах. По нашей просьбе один из понятых принес гаечные ключи. Пришлось изрядно повозиться, пока отсоединили колено. Я весь напрягся, как ученый на пороге открытия, пока из трубы извлекали мокрый продолговатый сверток в полиэтиленовом пакете. Его развернули тут же на подоконнике и осторожно извлекли свернутые в трубочки пачки стодолларовых купюр. Еще что-то отдельно находилось в небольшом матерчатом мешочке. Из него и высыпали рядом с деньгами ювелирные украшения. Я завороженно смотрел на них…

Составили протокол обыска, на сей раз удачного.

Между тем подступил летний вечер — время, когда хочется отдохнуть от всех перипетий долгого дня: бесцельно побродить по скверику или просто посидеть на скамейке. Но мне не до обворожительности тихого вечера. Смерть Алешина выкрасила все в мрачные цвета. Я должен быть там, в его квартире, чем-то помочь в организации похорон, как-то успокоить уже наверняка возвратившееся из южных мест его семейство.

XIX

Утром на работе не хотелось шевелить не только руками, но и мозгами. Голова тяжела, как после нескольких кряду бессонных ночей. Полный паралич тела и воли. Казалось, вот так и буду сидеть на стуле, как мумия, до конца рабочего дня. Но слово «надо» призвало меня к действию, как измотанного боем солдата сигнал полковой трубы. «Надо» — и рука скользнула в карман, нащупала там ключи. «Надо» — и я повернул ключ в замке и открыл ящик стола. «Надо» — и я извлек оттуда записную книжку, изъятую при обыске в первой квартире Ловчилы, заставил себя открыть ее.

Прежде чем его доставят ко мне в кабинет, нужно внимательно просмотреть страницы: вдруг откроется еще что-то интересное и изобличающее. Открыв первую страницу на букву «А», сразу же наткнулся на сюрприз, да такой, что даже рука непроизвольно потянулась к затылку. Там значилась лишь одна фамилия: «Алешин», а рядом стоял номер его телефона. Очередная задачка, правильный ответ на которую мог дать только хозяин этой записной книжки, а так — домыслы, домыслы…

Но впереди меня ждала еще большая неожиданность. Обнаруженная фамилия Макарова не вызвала удивления, так как предполагал: между Ловчилой и сотрудником уголовного розыска существовали какие-то контакты, возможно, они были знакомы всего лишь как соперники, но не исключено, что имели и деловые отношения. Но, перелистав несколько страниц, я вновь был сильно озадачен: аккуратным почерком была выведена моя фамилия и мой домашний номер телефона, неизвестно каким образом оказавшийся в записной книжке Ловчилы, лично я ему его не давал. На букву «Ч» обнаружил фамилию «Чегин». Но самое интересное ждало на последней странице: наши фамилии были написаны в столбик, моя последней, причем две первых, Макарова и Чегина, обведены, как бы заключены в траурную рамку.

Было от чего вскочить и забегать по тесноватому кабинету. В голову настойчиво лез вывод о причастности Ловчилы к убийству сотрудников правоохранительных органов. Но сколько ни предполагай и ни гадай, от этого дело с места не сдвинется, необходимо искать доказательства. И для начала необходимо выслушать своего оппонента в криминальном споре.

Ни растерянности, ни раскаяния на лице Ловчилы я не заметил, наоборот, в глазах — злая решимость.

Он присел на стул и сразу заявил:

— Я требую адвоката!

— Хорошо, адвокат будет, — покладисто сказал я, — только будьте добры, ознакомьтесь с изложенным здесь, — и подал ему лист протокола обыска в первой квартире.

Он бегло прочитал написанное, слегка ворочая туда-сюда головой, и возвратил протокол с полным спокойствием на лице.

— Вас ничто не удивило? — я старался придерживаться официально-предупредительного тона, как бы отгораживаясь этим от наших прежних взаимоотношений.

— А что меня, по-вашему, должно удивить? — это уже походило на вызов. Ночь, проведенная в следственном изоляторе, вопреки моим прогнозам, не вогнала его в панику, а, наоборот, как бы придала уверенности. Только на чем зиждилась эта уверенность — я не ведал.

— Например, изъятая записная книжка с номерами телефонов, — и я показал ее Ловчиле.

— Ну, если она вам зачем-то понадобилась, то я не имею возражений, — и он жеманно, как женщина, пожал плечами.

— Представьте, она нас заинтересовала, так как в ней обнаружены номера телефонов сотрудников правоохранительных органов, в частности, там зафиксирован и мой номер, которого я вам не давал.

Заранее заготовленного ответа у него явно не имелось и требовалось время на обдумывание. Я не торопил, ибо был уверен: все предусмотреть невозможно, а значит, остается шанс основательно запутать его.

— Ладно, — махнул рукой Ловчила, как бы делая одолжение. — Знал я вашего Макарова не понаслышке, как-никак своеобразные родственнички в фаворитах у одной бабы ходили. Ну, выручал он меня и моих ребят иногда, не безвозмездно, конечно. Естественно, для срочной встречи записал его номер телефона, а потом и дружка его, Чегина.

— Ну, а мой?

— Он же дал. Мы же с вами уже в контакте были, а телефончик домашний на всякий случай вы не удосужились дать. Пришлось через других исправлять эту ошибку. У вас не отважился спросить, уж очень вы строги.

— Гладко, пока все гладко получается, — иронично похвалил я его. — Ну, а Алешин как попал в ваши «святцы»?

— Алешин? Кажется, с прокуратуры, — проговорил он настороженно.

— Вам виднее откуда.

— Тоже дал Макаров. Нужен был человек в том ведомстве на всякий случай, — выкрутился он.

— Ясненько, — не стал я возражать и, открыв записную книжку на последней странице, где четыре фамилии были выписаны в столбец, и, развернув ее в его сторону, спросил: — А сие что значит?

— Ну, для удобства, список нужных людей, — нашелся он сразу с ответом.

— А это, так понимаю, траурная рамка, — я показал на овал, заключавший в себя фамилии Макарова и Чегина.

Его взгляд зло уперся в меня.

— Вы на что намекаете?

— Где вы были позавчера с десяти вечера до шести утра? — оставив вопрос Ловчилы без внимания, озадачил я его.

Он отнесся к нему ответственно, видимо, почувствовал: против него затевается что-то серьезное. По крайней мере, самоуверенности в нем не замечалось.

— Дома, — выдал наконец.

— Подтвердить кто-нибудь может?

— Я спал, один, — уже раздраженно произнес он.

В моем сознании исподволь оформилась версия о причастности Ловчилы к серии убийств сотрудников правоохранительных органов. И мотивы преступлений, казалось, были налицо. С Макаровым он просто не поделил богатенькую любовницу. Чегин, возможно, был убит из-за того, что много знал о тайных связях своего коллеги и уголовника. Я тоже попал в список смертников по вполне понятным причинам: Ловчиле хотелось избавиться от меня как от хранителя тайны его связей с уголовным розыском. Правда, пока оставались неясными мотивы в отношении Алешина. Но, по сути, в этом направлении не сделано ни шага, а если дотошно и целенаправленно покопаться, то, возможно, что-то интересное и обнаружится.

Ну что ж, настал момент, когда возникла необходимость окунуть его в холодную купель имеющихся в моем распоряжении фактов. Я вынул из ящика стола протокол обыска в последней квартире Ловчилы и протянул листок ему.

— Ознакомьтесь, пожалуйста, — я оставался по-прежнему предупредительно-вежливым.

На сей раз он читал куда более внимательно, а скорее всего, уткнувшись в страницу, выстраивал защиту.

— О какой валюте и драгоценностях идет речь? — наконец-то подал он голос и попытался выразить недоумение. Получилось фальшиво.

— О тех, что вы спрятали в отстойнике под раковиной, по-видимому, в полной уверенности, что мы никогда не догадаемся о наличии у вас еще двух квартир.

— Вы мне все подбросили. Вы же обещали сделать пакость, — продолжал он наступать.

— Изъятие происходило в присутствии понятых и представителя жилищно-коммунального хозяйства, все снималось на видеокамеру, — защищался я сухим казенным языком.

— Вы мне подбросили заранее, — продолжал он испытывать мое терпение.

— Позвольте один маленький штришок к вашему заявлению, — отозвался я невозмутимо. — Где, по-вашему, мы взяли драгоценности, принадлежавшие убитой женщине?

С ответом он не замедлил:

— Нашли у Макарова. А теперь вешаете его грех на меня, чтобы обелить своего. И ко всему, вами нарушен уголовно-процессуальный кодекс: производили обыск в отсутствие хозяина квартиры.

— Приятно обнаружить такие глубокие познания, — откликнулся я с сарказмом и заметил: — Но упомянутый вами кодекс в отдельных случаях допускает проведение обыска и без хозяина. Этим мы и воспользовались.

Он промолчал, видимо, не найдя никаких аргументов для возражений. Его атакующий порыв явно иссяк. Теперь пора мне переходить от «окопной войны» в наступление.

— Что вы станете говорить, когда отпечатки ваших пальчиков, в чем не сомневаюсь, обнаружатся на банкнотах, кои вы спрятали в отстойнике, а также на части драгоценностей, имеющих плоские поверхности?

Он, потупив взгляд, окаменело застыл, то ли не желая отвечать, то ли размышляя, пытаясь отыскать лазейку.

— Тогда все ваши «подбросили», «нарушили», — продолжил я, — окажутся явной несуразностью на фоне вещественных доказательств. Вы, конечно, до конца будете пытаться вывернуться, но ложь, смею заверить, подобно трясине, засосет, и без руки помощи уже не выбраться. А я ее пока еще протягиваю.

Он глянул на меня исподлобья, недоверчиво.

— Сейчас усиленно осуществляются оперативно-розыскные меро-приятия по делу Колмыкова. Имеются сведения на двоих подозреваемых. Их видели выходившими из подъезда жильцы и случайные прохожие. Составлены фотороботы. Их поимка — вопрос нескольких дней. Едва ли, взятые в оборот, они будут покрывать заказчика, — давил я на психику. — Не лучше ли опередить события и покаяться? У вас просто посветлеет на душе. Предлагаю пока условия почетной сдачи, дальше будет намного хуже, — предупредил я.

Его взгляд вдруг стал заинтересованным, но согласиться с моим предложением он не решился, видимо, вел тяжелый торг с самим собой, рассматривая свое положение в различных ситуациях.

— Итак, про статью за хранение и сбыт наркотиков мы забываем, — начал я перечислять условия. — Да и убийство Колмыковой произошло не в корыстных целях, а в состоянии аффекта, на почве ревности. Ну, а сотрудника уголовного розыска Макарова…

— Не убивал я вашего Макарова! — сорвался Ловчила в крик.

— Возможно, — спокойно согласился я. — Вот и нужно прояснить ситуацию, смотришь, несколько лет по приговору сэкономишь, а так все ваши криминальные художества по совокупности на четвертак тянут, не менее. А будешь покладистым, переговорю с прокурором, и затребует он за вашу работу с нервными условиями труда по самым низким расценкам.

— Знаю я ваши уговоры, — он хмыкнул, — без мыла залезете в душу. Только ваш нынешний сиропчик, которым так усердно поливаете, потом для меня горчицей отдавать будет.

— Ну, знаете, торговаться и увещевать у меня нет ни времени, ни резона. Доказательств для правомерности задержания достаточно. Пусть вами займется следователь прокуратуры, — я сделал паузу перед тем, как предложить выбор. — Или вы сейчас возвращаетесь в камеру, и мы навсегда распрощаемся с вами, я свое дело сделал, пусть дальше занимаются другие безо всяких там предварительных условий, по полному списку совершенных вами уголовных деяний, как уже почти доказанных, так и предполагаемых, или сейчас выкладываете мне все без утайки, и мы вместе мозгуем, как облечь все совершенное вами в более мягкие формы уголовных статей. На размышление — пару минут. Извините, больше дать не могу, дела.

ХХ

Зазвонил телефон, я поднял трубку. Глухой монотонный голос Писарева справился о самочувствии. Ответил коротко:

— Поганое.

— Юрку из морга привезли, — сообщил он.

Я горестно и шумно вздохнул.

— Еду сейчас туда, — добавил Писарев.

— Давай, я тоже скоро подъеду, — и хотел уже положить трубку, но следом, спохватившись, произнес: — Постой. Что-нибудь хоть прояснилось?

Герка не уточнял, о чем я спрашивал: на двоих у нас сейчас одна боль.

— Пока обобщаем факты и данные экспертиз. Уже есть над чем поразмышлять. Отпечатки пальцев, обнаруженные на посуде в квартире Чегина, и отпечатки пальцев, оставленные на бокале в квартире Алешина, идентичны и принадлежат женщине. Но это еще не все: отпечатки пальцев на ноже тоже принадлежат предположительно женщине, но уже другой. Вот такой выходит ребус. Ну ладно, увидимся.

— Увидимся, — машинально проговорил я и положил трубку.

Гнетущая потеря вновь завладела моей душой. Сидел, тупо уставившись в стол, в голове, как на заезженной пластинке, проигрываются похороны: прикосновение губ к холодному лбу друга, троекратный прощальный салют, раздирающий сердце вопль. И все это рядом, завтра. Легкое покашливание заставило поднять голову. На меня смотрел Ловчила с той самой услужливостью, которая проявлялась на его лице в наши первые встречи.

— Ну, и что надумал? — вернулся я к исполнению своих обязан-ностей.

— Видите ли, — он вывернул перед собой руки ладонями вверх, словно собирался заниматься хиромантией, — бумажка, я имею в виду протокол обыска, она и есть бумажка.

— Хотите сказать, беру на понт и вам нужны результаты дактилоскопической экспертизы в надежде, что она ничего не обнаружила, — догадался я.

— Ну, не совсем так, но где-то рядом, — и он изобразил на лице наигранное смущение.

Я набрал номер телефона трассологической лаборатории. Результаты оказались готовыми, и я попросил доставить их в кабинет.

Минут через пять вошла сотрудница лаборатории, пристально взглянула на Ловчилу и положила передо мной лист протокола.

— В нашем банке данных подобные отпечатки имеются? — спросил я.

— Да, — подтвердила сотрудница. — В заключении указано. Отпечатки пальцев принадлежат Саврасову Георгию Константиновичу, привлекавшемуся ранее к уголовной ответственности за мошенничество.

Женщина вышла, и мой взгляд застыл на Ловчиле.

— Ну, и что теперь? Думали, разыгрываю перед вами спектакль с протоколами и прочими атрибутами? — и тут же перешел, для вразумления, на дружеский тон: — Ты же не ровня крутым мальчикам с бычьей головой и таким же умом. У тебя же соображалка работает, как у профессора математики, и ты уже давно просчитал все варианты возможного для тебя исхода и убедился, что предлагаемый мною — лучший, но почему-то «валяешь ваньку» и надеешься на дурацкое «авось».

— Ну, а если эти драгоценности и валюту меня сама хозяйка попросила надежно спрятать? Опасалась за их сохранность, боялась Леши вашего? — проговорил он ехидным голоском, и я, уже было готовившийся принимать капитуляцию, был буквально обескуражен: в моем распоряжении не имелось веского факта в противовес его заявлению.

Длительная пауза сыграла бы ему на руку, он почувствовал бы мою неуверенность и попытался бы развить успех. Пришлось проявить весь свой артистизм. Я с раздражением задвинул ящик стола, поднялся, насупил брови.

— Все, Саврасов, у меня больше нет времени с вами возиться. Повторяюсь, я свое дело сделал: задержал подозреваемого в убийстве и, возможно, не в одном, ну, а по наркотикам — особая статья. В общем, фактов предостаточно, чтобы избрать мерой пресечения содержание под стражей, — я подвинул к себе поближе телефон и начал накручивать диск. — И пусть теперь тобой занимается прокуратура: уличают, сличают, проводят очные ставки, делают следственные эксперименты. У меня с тобой полный развод!

Я набрал последнюю цифру домашнего телефона Жанны, уверенный, что ее нет в это время дома.

— Вадим Андреевич! Уговорили, я согласен, — произнес он покладистым тоном и поинтересовался: — Под копирочку будете записывать или как?

— Или как, на диктофон. Для контроля, на всякий случай, чтобы не вздумали перед следователем вновь «ваньку валять», невинного из себя корчить.

— Ладно, начальник, — Ловчила махнул рукой. — Условия принимаю, будь моим первым исповедником, не перед кем в жизни еще не каялся.

Я вынул из ящика стола диктофон и, поставив его перед Ловчилой, утопил кнопку.

— Начинай, — и кивнул ему.

— Познакомились мы с ней на центральном рынке, — начал он со вздохом человека, теряющего что-то дорогое. — У нее там торговые точки были. Назвался Кешей. Имелся у меня поддельный паспорт на имя Иннокентия Егорова. И род занятий перед ней обозначил: представитель игорного бизнеса. Сошло. Поверила, видимо, мне на слово. Да я и сам не предполагал, что у нас все так лихо закрутится, думал, очередное кратковременное увлечение: мало ли их, торгашек на рынке, со смазливыми рожицами. Однако увлекся, а тут еще узнал от нее, что она валютой спекулирует во время скачков курса доллара, и у меня появилась мысль о долгосрочной дружбе с этой оборотистой бабой и даже о создании семьи. Ведь если объединить наши капиталы и приплюсовать нашу деловитость, то можно было бы открыть прибыльное дело и отойти от криминальных способов добычи денег. Об этом мечтал я, но тут появился ваш Леша. Марина ко мне охладела, оно и понятно: она жила настоящим, и ей было сподручнее иметь защиту в лице нагловатого сотрудника уголовного розыска. Короче, я понял: моим мечтам никогда не осуществиться и вскоре окажусь третьим лишним. Конечно, все это меня бесило. Вашего опера я готов был сжевать без соли. Виделись мы с ним довольно-таки часто, общались. Марина еще окончательный выбор не сделала, и так получалось, либо я у нее находился и тут он появлялся, либо наоборот. Накрывали стол, сидели, веселились, неприязнь друг другу не показывали. Он даже предлагал мне помощь в случае каких-то неувязочек с законом, со своим другом Чегиным познакомил однажды. Но я-то предчувствовал: наш тройственный союз должен когда-нибудь закончиться чем-то нехорошим. И закончился. В один из вечеров я соизволил расслабиться в компании единомышленников. Потом позвонил из ресторана Марине и напросился в гости. Странно, но она не отказала. Пришел. Посидели, выпили. Я сыпал комплиментами и, будучи пьяным, поделился своими грандиозными планами о совместной жизни, об объединении капиталов и об открытии прибыльного дела. Мне показалось, она заинтересовалась, у нее появилась расположенность ко мне. В общем, мы оказались в постели, но тут ее сотовый запищал. Она аппарат к уху и голосок сразу с раздраженного на елейный съехал. Из разговора понял, что звонит Леша и набивается на свидание. Она в деликатной форме отказала, мол, уже поздно, устала, давай завтра встретимся. Короче, уговорила. Ну, а я, хоть и испытывал ревность, вновь обнял ее и тут почувствовал всю ее холодность, нет, даже омерзение ко мне. Она дернулась, будто гад по ней какой-то полз, оттолкнула от себя и приказала домой собираться. Ну, меня заело. Ну, думаю, шлюшка, еще порядочную из себя корчит. Начал обзывать ее. Она тоже не молчала, пригрозила милицию вызвать и вообще объявила меня нежелательным человеком в своем доме. Ну, тут и ревность круто взыграла, и обида взяла, что менту какому-то — с большим удовольствием, а мне — на дверь. Короче, потерял я над собой контроль, бросился на нее тигром, что-то кричал, бил. Она все брыкалась, ногтями царапалась, а потом задергалась и затихла. Тут-то я и протрезвел. Сижу на ней верхом, а мои руки на ее горле сошлись. Пот меня холодный прошиб. Вскочил, включил свет, над ней склонился, а она не дышит. Ну все, думаю, в мокрушники попал. Оделся по-быстрому, но квартиру не покинул, стал следы свои уничтожать. Всю посуду, которой касался, в пакет сложил, потом выбросил подальше от дома. Дверные ручки протер, стол, стул, на котором сидел. И пока это все проделывал, искуситель мысль преподнес: взять еще один грех на душу, рангом, конечно, пониже. Пришедшей мысли я сопротивляться не стал, начал по шкатулкам, ящичкам и по тайным местам лазить. Усердно трудился, около часа. Наткнулся вначале на ювелирные изделия, а потом в кухонном шкафу доллары обнаружил. Пачки купюр были приклеены скотчем к самому низу. На ощупь обнаружил. Затем потушил везде свет и ушел.

Ловчила приостановил свою плавную речь и вдруг на эмоциональном подъеме, на грани крика, стукнул себя в грудь:

— Не хотел я ее убивать! И в мыслях не держал! Все подлая ревность сделала, в неуправляемое состояние меня бросила!

Я не столько понимающе, сколько успокаивающе кивал. Помогло. Его голос вошел опять в спокойное русло.

— Макаров меня шантажировать начал. Не знаю, имел ли он против меня какие-то улики или просто на понт брал, но сначала намеками, а потом и открытым текстом обвинил меня в убийстве Марины и потребовал поделиться взятыми у нее драгоценностями и валютой. Поделиться я мог бы, но понимал, что это может оказаться ловушкой, чтобы взять меня с поличным, а в лучшем случае, отдав долю и тем самым признавшись в причастности к убийству, я попаду в полную зависимость от него. Потому-то я твердо отвергал все его намеки и предложения. Казалось, он отстал, и вдруг, встретившись со мной, предъявил ультиматум: или дележ, или я сушу сухари. По его словам, у него имелись факты, чтобы обеспечить мне статью за умышленное убийство. На раздумье он отвел мне великодушно три дня. Я не ведал, имелось ли у него что-то против меня, но уяснил одно: он от меня так просто не отстанет. Выбор выпадал небогатый: либо сделаться его рабом, либо освободиться от него. Вот тут-то и пришла идейка использовать двоюродного брата Марины. Он после смерти сестры каждый день на рынке появлялся. В тоске ходил, свою вину первому встречному высказывал. Провел я с ним пробный разговор. Стал внушать потихонечку, что, мол, для того, чтобы вину с себя снять, надобно замочить убийцу сестры. Смотрю — прислушался. На следующий день я ему еще внушение провел, затем сказал, что знаю адрес, где убийца проживает, и свою помощь предложил. Не таким уж он и чокнутым оказался, сразу уразумел и даже нетерпение стал проявлять. И решил я рискнуть. Позвонил Леше, сказал, что принимаю его условия и что завтра в одиннадцать вечера буду у него с его долей. Самоуверенным человеком, видимо, был ваш опер, не засомневался, не перенес ни время, ни место встречи. Сложность для меня в чем заключалась? Чтобы Леша пустил меня в собственную квартиру. Решил, как только дверь откроет, в живот ножом его ударить, а затем этого придурка, брата Марины, в квартиру затащить и заставить добивать моего бывшего соперничка. Ну, пока он обидчика сестры разделывал бы, я бы быстренько ушел, дверь захлопнул и с ближайшего телефона в милицию сообщил. Если они застали бы его там, на месте преступления — все прекрасно. Узнают, что он состоит на учете в психдиспансере, и все его россказни будут восприниматься как бред, а останется один голый факт: его причастность к убийству опера. Но если бы он даже и покинул квартиру Макарова, его все равно быстренько нашли бы по моей осторожной наводке. Вот такой у меня был план. Как я уже говорил, ваш Леша не усмотрел подвоха и согласился на встречу. Но зато мне его покладистость стала казаться подозрительной. В целях безопасности он мог запросто пригласить своих дружков. И решил я за-явиться к нему не вечером, а ранним утром, без всякого предупреждения, сославшись на то, что срочно отбываю в другой город. Правда, опасался, что придурка к назначенному времени из дома вытащить не смогу. Но все обошлось.

Дверь в квартиру, как ни странно, была приоткрыта. Такого везения и предположить невозможно было. Казалось, мне помогал если не Всевышний, что в подобных случаях маловероятно, то сатана — точно. Приготовил нож и ступил за порог. В спальне горел свет. Я увидел ужасную картину. Леша лежал в окровавленной постели с выпученными глазами и ножом в животе. То, что он мертв, не вызывало сомнений. Естественно, я задался вопросом: кто опередил меня, избавив от излишних хлопот? Выискивать же следы неведомого помощника я, конечно, не стал, нужно было по-быстрому и незаметно уходить. Не получилось. Этот псих, которому приказал стоять за дверью, объявился в квартире. Увидел мертвого Лешу и к нему. Оцепенел над телом. Я его за руку потянул, и мы по-быстрому исчезли.

Ловчила как-то строго посмотрел на меня и, по-видимому, заметив на моем лице признаки недоверия, оскалился, как хищник при виде добычи.

— Сомневаешься, начальник, — произнес он, — а между тем все — чистая правда. У меня ведь дальше нервные дни наступили, боялся, что псих придет в милицию, расскажет все. Как было, и попаду я в подозреваемые. Вот, думал, с одной стороны сильно подфартило, а с другой — невезуха. Знал бы, что дело такой оборот примет, не связывался бы с ним. Пришлось затаиться, из дома не высовываться. И тут через несколько дней читаю в газете, что этот ненормальный пришел с повинной в милицию и признался в убийстве сотрудника уголовного розыска.

— И ты не внушал ему по телефону мысль о якобы совершенном им убийстве? — прервал я связный рассказ Ловчилы.

— Какие звонки? Я затих, как карась в тине.

— Ну-ну, продолжай.

— А чего продолжать-то? Все.

— А убийство Колмыкова? Ты же позвонил ему по телефону и от моего имени вызвал из квартиры, чтобы расправиться. А причиной, повторяю, послужило то, что ты заметил нас с ним на центральном рынке и догадался, чем это тебе может грозить.

Ловчила вдруг вытянул руку и, оттопырив палец, стал показывать им вниз, давая понять, что нужно выключить диктофон. Я подчинился его жесту.

— А насчет психа у вас против меня ничего нет, — заявил он. — Я же не святоша чужие грехи на себя брать. И так на мне заработаете прибавочку к зарплате, очередное звание. Хватит и признания в убийстве Маринки, подчеркиваю, в состоянии аффекта.

— Значит, будешь ждать очередной порции доказательств?

— Мне теперь спешить некуда, время терпит. Да, — он коснулся рукой лба, — не забудьте, пожалуйста, согласно нашему джентльменскому соглашению, уведомить господина следователя о моем добровольном признании, ну, и можно даже о добровольной явке.

— Уведомим, — пообещал я и начал подводить итог нашего общения: — Мерой пресечения вам наверняка изберут содержание под стражей.

— Стопроцентно, потому считаю неуместным просить о какой-то там подписке о невыезде, — в его голосе зазвучали ироничные нотки — знак уравновешенности.

— Да, чуть не забыл, — я постучал пальцем по столу. — У нас ведь еще один вопрос остался открытым. Итак, откуда у вас в записной книжке номера телефонов сотрудников правоохранительных органов?

— Кажется, я уже говорил откуда.

— Мало походит на правду, — мне пришлось загадочно ухмыльнуться и сделать намек: — Есть другие предположения, и даже имеются доказательства об ином происхождении записей в вашей книжке.

Сказать, что он купился на мой намек, было бы неверным. Поменять показания его заставил, конечно, расчет, который он быстро произвел, взвесив все «за» и «против», и, не увидев в этом ничего усугубля-ющего своего положения, Ловчила признался:

— Ну, хорошо, я нашел их в записной книжке Макарова, которую взял в то приснопамятное посещение квартиры.

— Откуда и зачем взял?

— Она лежала на виду, рядом с телефоном. Подумал, что в ней могли оказаться и мои координаты, а это значило наверняка подвергнуться проверке и попасть под подозрение.

— Выходит, никакого разговора с Макаровым о человеке из прокуратуры не было?

— Не было. Придумал я.

— И с Алешиным не знаком?

— Нет.

— Откуда же узнал, что он из прокуратуры?

— В записной книжке было сказано.

— Опять какая-то неувязочка выходит, — попытался я запутать Ловчилу. — С человеком не знаком, а номер его записал. Для чего?

— Про запас, — повысил он голос. — Мало ли что могло произойти при моей профессии. Козырнуть при случае никогда не помешало бы. Понятно?

— И где же записная книжка Макарова? — я оставался чужд эмоций.

— Сжег. Нужное выписал и сжег, а пепел… — он потер ладонь о ладонь. — Не мог же я оставлять у себя такую улику. Понятно?

— Логично, — я согласно кивнул, а сам думал, что сидевший передо мной человек для собственной безопасности мог запросто уничтожать важных, по его разумению, свидетелей и основательно зациклиться на этом, и одному Богу известно, как далеко продолжалась бы эта цепная реакция убийств и на ком она оборвалась бы. Вопрос достойный, чтобы поломать над ним голову, и не только мне одному. Пусть над ним помучаются люди из прокуратуры.

XXI

Я подразделял окружавших меня в жизни людей на три категории: просто знакомые, хорошие знакомые и друзья. Последних негусто, но именно им я мог доверять все свои тайны, будучи уверенным, что они не выйдут за границы нашего тесного круга. Именно с ними я мог поделиться горем и отпраздновать радость. И никогда не думалось, что кто-то из нас может остаться посередине дороги жизни. А если и проскакивала мыслишка о вечной разлуке, то виделось это вдалеке, вдалеке, где седые головы, а в кармане пенсионное удостоверение, где внуки, так похожие на тебя, напоминают о прошлом, и где известие о смерти ровесников не воспринимается уже так остро…

В чем я был твердо уверен, так это лишь в том, что в тот трагический вечер Алешин находился в компании хорошо знакомого ему человека, и что самое главное, не только ему, но и мне. Иначе он не говорил бы по телефону о секрете, который мог бы открыть, если позволил бы тот, проводивший с ним эти часы. Кто он? Посланник смерти, пришедший сыграть прелюдию и удалиться, или сама смерть в чьем-то обличии? В моем пораженном подозрительностью сознании не оставалось места конкретным версиям. Но подозревать всех — дело бесперспективное, ко всему, это отрицательно сказывалось на психике. Я устал. И это до того выразительно сказалось на моей внешности и особенно работоспособности, что начальство само предложило мне отдохнуть.

Взял две недели в счет отпуска. За окном бабье лето примеряло наряды из разноцветных листьев, одаривая теплом, как женщина в своей последней любви. Однако меня ничто не радовало. Первую пару дней, отключив телефон, жил изолированно. Чтобы выбраться из хандры, заставил себя наводить чистоту в квартире. Но проделывая одно, постоянно увязал мыслями в другом: думал о трагической гибели Алешина.

Не выдержав, подключил телефон и позвонил в прокуратуру Писареву. Справился о Ловчиле. Это с моей подсказки Герка прорабатывал версию о причастности базарного мошенника к убийству сотрудников правоохранительных органов. Логика была простой. Если он признался в намерении убить Макарова, то, не исключено, и проделал подобное, а затем, когда не сработала его уловка свалить совершенное преступление на Чегина, он, в целях собственной безопасности, не оставил в живых и Пашку, по-видимому, посчитав, что тот слишком много знал о его взаимоотношениях с сотрудником уголовного розыска. Следующим в списке мошенника, ставшего убийцей, мог оказаться Алешин, если предположить, что между моим другом и моим осведомителем существовала какая-то связь, о которой я не ведал. И в подтверждение подобного — алешинский номер телефона в записной книжке Ловчилы. Я не исключал, что Ловчила поставлял информацию и Алешину, возможно, между ними существовали и какие-то деловые отношения. И ко всему, на час убийства сотрудника прокуратуры у Ловчилы не было алиби. Потому-то я все больше утверждался в мысли, что в предсмертный для моего друга час именно бывший карточный шулер находился у него за столом вместе с приведенной с собой женщиной. Отпечатки пальцев последней стали своеобразным отвлекающим маневром для сыщиков. Скорее всего, Ловчила для большей расположенности поведал Алешину, что он — мой информатор, и тот в телефонном разговоре со мной намекнул на пикантный секрет. Да, все возможно, но истина одна, и отыскать ее в ворохе домыслов ох как трудно.

Писарев ничем меня обрадовать не смог. Ловчила брал на себя лишь то, в чем признался мне. Может быть, со своим, теперь уже бывшим осведомителем я поступал не совсем по-джентльменски, обещая поддержку и следом строя против него козни, но где гарантия, что еще большие козни не исходили от него? Впрочем, своему слову я оставался верен: ни первая, ни вторая кассеты с записями его признаний не фигурировали в качестве вещественных доказательств в материалах следствия, а хранились у меня дома, а больше никаких обещаний я ему не давал. К тому же оформил явку с повинной.

В конце разговора Писарев посетовал на сложность ситуации: другие прорабатывавшиеся версии тоже не приносили желаемых результатов. На такой минорной ноте мы и закончили разговор. Я вновь отключил телефон и предался ничегонеделанию. Просто лежал на диване, смотрел в потолок и отгонял все приходившие в голову мысли. Своеобразный аутотренинг, позволявший избавиться от стресса. Не заметил, как задремал.

Из состояния приятной расслабленности вывел призывный звонок в дверь. Я было дернулся, но следом, послав всех к черту, остался лежать. Звонок повторился, длительный и тревожный. Пришлось подняться. Щелкнул замком и впервые за последнее время был приятно поражен.

— Ты?!

— Что случилось? — в глазах Жанны остывал страх.

— Ничего, — я недоуменно пожал плечами.

— Не могу дозвониться до тебя второй день.

— Просто отключил телефон.

— Ненормальный, — она прижалась ко мне, ее руки успокаивающе легли на мои плечи. — Звоню на работу, говорят — в отпуске. Звоню сюда — никто не берет трубку. Чего только не передумала. Хотела прийти вчера вечером, но где-то ключи потеряла от твоей квартиры.

Я вдыхал знакомый запах волос, ощущал тепло родного тела. В душе оттаяло, хотелось бы говорить о возвышенном, но лезло из меня совсем другое, тоскливое и мрачноватое.

— А что со мной может произойти? Все страшное уже произошло. Остается только хандрить, вспоминать прошлое и клясть себя. И даже время, видимо, уже не в силах вылечить.

— Не говори так, — Жанна легонько встряхнула меня. — Зачем так фатально?

— Господи, три недели назад все еще можно было изменить. Ну что мне стоило в тот злополучный вечер поехать к нему? Все сложилось бы иначе. И не чувствовал бы себя так тоскливо и одиноко.

— Но у тебя есть я, — с затаенной твердостью в голосе напомнила Жанна.

— Да-да, прости, ты мое самое действенное лекарство.

После гибели Алешина с Жанной виделся трижды, не считая похорон, на которых она затерялась или я ее постоянно упускал из виду, пребывая в сумрачном состоянии. Да и те три свидания были короткими и немногословными. Заполнившая мою душу печаль не исчезала при наших встречах. Попытки Жанны проявить участие, взбодрить, успокоить натыкались на мое молчаливое неприятие, и она, по-видимому, решила, что мне лучше некоторое время побыть наедине с собой. Эта нехитрая тактика временного исчезновения из моей жизни любимой женщины возымела действие. Я ощутил вокруг себя еще большую пустоту, которую необходимо было чем-то заполнить, иначе моя психика под влиянием негативных эмоций дала бы сбой. Необходимость встречи возросла, но я откладывал ее со дня на день, все больше из-за плохого настроения. И вот свидание состоялось, только не по моему желанию, а по зову ее сердца.

— Ты противный, — проговорила она с наигранной обиженностью, когда мы прошли в зал и присели на диван. — Ты превратил мой рабочий день в мучение, еле-еле досидела до конца. Боже, что я только не передумала! Какой тут прием больных, когда представляла тебя лежащим в окровавленной постели!

— Прости, что не звонил и тем самым мучил тебя, — я взял ее руки в свои, поднес к губам. — Прости и не представляй больше меня в ужасных картинах. Смерть закончила свой счет на Алешине. На рукоятке ножа отпечатков моих пальцев не обнаружено.

— Не понимаю, о каких отпечатках речь? — она заглянула мне в глаза.

— Когда-нибудь приоткрою тебе эту тайну, — пообещал я.

Мне показалось, что Жанна разочарованно вздохнула, по-видимому, по поводу моего стойкого угнетенного состояния. Господи, что же это я, на самом деле, мучаю ее? Неужели у меня не осталось ни возвышенных чувств и мыслей, ни благородных жестов, всего того, чем может откликнуться душа перед любимой женщиной. Нужно пересилить себя, заставить быть прежним, как в первые наши встречи.

— А не организовать ли нам ужин на две персоны? — предложил я и торопливо выложил все, что хранил мой старый холодильник. Набралось на два салата, овощной и мясной, а также на приготовление свиной поджарки со специями. Сервировку стола дополнил початой бутылкой водки и двумя рюмками.

— Прости, но водки что-то не хочется, — и Жанна прикрыла ладошкой свою рюмку.

— Самую чуточку, — попытался я уговорить ее.

— Нет-нет, — помотала она головой. — Чего-нибудь полегче выпила бы.

— Вино?

— Ну… — она пожала плечами.

— Пиво?

— Пиво, пожалуй, с удовольствием.

— Нет проблем, сейчас сбегаем и купим, — я поднялся.

— Не нужно, не беспокойся, — и она задержала меня за руку.

— Какое беспокойство? Мне приятно угодить тебе.

Ближе к ночи я проводил Жанну до подъезда ее дома. Она пригласила к себе, но я не уловил в голосе той расположенности, что сулила бы дальнейшее приятное времяпрепровождение, и потому отказался. Однако домой возвращался в приподнятом настроении: в удручающе мрачном течении жизни появились светлые тона.

Открыл дверь, снял куртку. Втянул, как сторожевой пес, воздух. Он еще хранил в себе тончайший аромат ее духов. Одолеваемый чувствами, полузакрыв глаза и привалившись к стене, немного постоял в прихожей. Запоздало посожалел, что наша встреча не имела продолжения, но следом, успокоив себя весьма приятными видами на ближайшее будущее, отправился на кухню убирать посуду. Открыл дверь и остановился. На моих губах обозначилась улыбка растроганного человека. Вот на этом стуле совсем недавно сидела она, а этой вилки касались ее изящные пальчики, а на этом бокале остались следы ее губ…

И вдруг в картину умиления стало вкрадываться что-то тревожное, неясно намекающее на опасность. Подспудное чувство, вызывая страх, такой же неясный, ибо казалось, не было никаких оснований для его появления. По спине побежали мурашки, и я даже оглянулся.

И тут только до меня дошло, что причиной неожиданной тревоги явился беспорядок на столе: сочетание грязной посуды и пустых бутылок. Подобное я уже видел, и не раз. Я до боли прикусил губу, когда до меня дошло, что это своеобразный знак смерти, ранее оставляемый в квартирах погибших товарищей. Я помотал головой, словно отделывался от галлюцинации, и даже усмехнулся по поводу пришедшей догадки. Попытался свалить все на обостренные нервы, однако успокоения не ощутил. Навязчивая мысль об опасности не уходила. Я прошелся по квартире, заглянул на балкон, стараясь доказать самому себе всю ложность возникших панических ощущений. Для вящей убедительности подошел к письменному столу, за которым коротал время еще в студенческие годы. Там, в верхнем ящичке, хранилось мое табельное оружие. Выдвинул ящик… и страх уже по-настоящему продрал меня леденящей рукой по коже. Пистолета на месте не было. На какое-то мгновение я оцепенел. Боялся пошевелиться, словно пытался таким образом защититься от разящего удара косы костлявой старухи. Еще не до конца веря в реальность происходящего, судорожным движением руки выдернул следующий ящик. Пусто. Лихорадочно пошарил под кипами бумаг и старых, чем-то памятных газет. Нащупал газовый пистолет, приобретенный в годы, когда я не носил еще звания «опера».

Мой обостренный слух уловил порывистое, сдерживаемое дыхание. Резко повернул голову. Смерть предстала в образе женщины, целившейся в меня из пистолета. В долю секунды отпечатался в мозгу ее облик. Лицо было искажено, будто сам лик смерти предстал мне: оскал, широко открытые, полные безумия глаза.

— За моего Сашу! — услышал я хрипловатый, надрывный голос.

Последующие мои действия уже не подчинялись сознанию, а полностью находились во власти инстинкта самосохранения. Я резко выдернул из ящика стола руку и, падая на пол, выстрелил, целясь в лицо. Заряд был высокой концентрации, и не успел я подняться на ноги, как ядовитый газ уже коснулся моего обоняния. Женщина, закрыв лицо руками и выронив оружие, опустилась на колени, а затем свалилась набок. Стараясь не дышать, рванулся к входной двери, подобрав по пути выроненный пистолет. Распахнув дверь настежь и хватив на площадке свежего воздуха, позвонил в соседнюю квартиру. На мое счастье, сосед оказался дома. С его телефона вызвал оперативную группу. Возвратился к себе и открыл окна, создавая сквозняк для лучшего проветривания помещения. Женщина корчилась в удушье, лицо сделалось иссиня-багровым. Подхватив ее под мышки и сам обливаясь слезами, поволок на балкон. Вглядевшись, признал в покушавшейся на меня ту самую Марию Сладкову, жену одного из убитых экспедиторов, которую не так давно допрашивал. Нагнувшись, обыскал ее. В кармане короткой кожаной курточки нашел ключи. Мой слегка мутный взгляд на мгновение задержался на них, но и этого оказалось достаточно, чтобы определить: они от моей квартиры. Именно их отдал в свое время Жанне. Сбегал в ванную и промыл слезившиеся глаза. Намочив полотенце, возвратился на балкон, дабы облегчить страдания женщины.

Вот тут-то я и застыл, пригвожденный догадкой, и тут же постарался изгнать из сознания прорвавшуюся туда, как мне казалось, подленькую мыслишку. Но память преподносила новые факты, и они выстраивались в убедительный логический ряд. Подозрение усиливалось.

К приезду оперативной группы я уже знал, что делать. Сжато изложив старшему происшедшее в моей квартире и передав ему пытавшуюся убить меня и одновременно пострадавшую от меня особу, горя нетерпением и в то же время еще полный сомнений, отправился по знакомому адресу.

XXII

— Ты?!

В полумраке прихожей я не видел выражения ее глаз, но почему-то решил, что они смотрят на меня настороженно.

— Что-то произошло? — она оглянулась на смех смотревшей по телевизору мультфильм дочери, и в падающем из зала свете быстро гаснущего сентябрьского вечера я действительно заметил на ее лице напряженно-выжидательное выражение.

— Ничего особенного, — я старался не поддаваться эмоциям. — Просто нашел ключи от своей квартиры, которые ты потеряла.

— И где же? — вырвалось у нее.

— Представь, у одной женщины, которая с их помощью пробралась в мою квартиру с единственной целью: убить меня.

— Мария! — испуганно выкрикнула она и прикрыла ладошкой ротик.

— Да, Мария, — подтвердил я. — Сейчас она в следственном изоляторе и скоро начнет давать показания, — в моем голосе, несмотря на все старания держать себя в рамках, появился зловещий оттенок.

— Господи! Сумасшедшая!

— Мне хотелось бы услышать твое объяснение случившегося, — твердо заявил я, и даже холодновато-отталкивающе, тем самым устанавливая между нами дистанцию, где личные отношения в расчет уже не брались.

— Она их выкрала, — Жанна в явном волнении перебирала пальцами одежду, пока ее руки не сошлись возле горла.

— Для чего?

— У нее в последнее время с психикой ненормально, но я не предполагала… — Жанна осеклась, в глазах обозначились слезы.

Увы, они не смягчили моего тона, не прибавили жалости, а подвинули к решению немедленно испить горькую чашу большого разочарования, если такая уготована, разом. И я без пауз, с уверенностью, словно обладал железными доказательствами, а не кучей домыслов, выдал:

— А может быть, в свое время хранились в твоей сумочке ключи от квартир Алешина, Чегина, Макарова? И они тоже пропадали в нужный момент, чтобы оказаться в руках убийцы. Или все происходило по иному сценарию, с помощью личного очарования. Ну кто устоит перед прелестной женщиной, которая вдруг заявилась в гости? Хозяин, конечно, расстилался и выполнял все прихоти. Захотелось гостье пивка, и он тут же бежал в магазин, а в квартиру в это время впускали убийцу. Уверен: в тот роковой для Алешина вечер ты находилась у него.

Жанна вскрикнула и замерла, безвольно опустив руки.

— И именно на твое присутствие он намекнул мне в нашем послед-нем телефонном разговоре, — продолжил я, переходя к угрозам: — Ничего, отпечатки твоих пальчиков, оставленных на месте преступления, хранятся в памяти компьютера. Дело за малым — за дактилоскопической экспертизой. Правда, мне пока не ясны мотивы столь изощренной жестокости.

Выпалив все без остановки, я сник. Мстительное уходило. Стало как-то не по себе, словно и не я старался только что пригвоздить любимую женщину к позорному столбу и не я возводил на нее тяжкие обвинения, основанные на догадках и подкрепленные неукротимым желанием как можно скорее познать истину. И произнеси сейчас Жанна что-то вроде «Боже, какой чудовищный наговор!», я поверил бы в искренность ее слов и принялся бы вымаливать прощение. Но тут я заметил поразительные изменения, произошедшие в ней: передо мной стояла уже совсем другая женщина. Вместо растерянности — на лице решительность. Голова гордо вскинута, плечи расправлены и чуточку отведены назад.

— Чтобы понять мотивы, нужно многое пережить, — продолжала она с дрожью в голосе и гневом во взгляде. — Когда у твоих подруг убивают мужей, при этом превратив одного из них в ночного разбойника, когда, не перенеся смерти супруга, одна из них кончает жизнь самоубийством, оставляя детей круглыми сиротами, когда подлецами в милицей-ских мундирах разрушается все, ради чего люди только и жили, когда выродки превращаются в героев, а невинные жертвы — в отщепенцев, когда закон безмолвствует, а до Божией справедливости далеко, остается лишь один путь — самим вершить правосудие.

— Ты… Ты сообщница, — с трудом выговорил я. — Это чудовищно.

Вот мы и поменялись местами. Как ни готовил себя к худшему, все-таки испытал сильное потрясение, а в Жанне, судя по выражению лица и резким жестам, устанавливалась твердая вера в свою правоту.

— И ты… Ты… — я не находил слов. — Нет, это невозможно… Не укладывается в голове… Ты помогла убить Алешина?

— Да, — прозвучало без раскаяния.

— Но его-то за что? — в отчаянии воскликнул я.

— Не прикидывайся наивным мальчиком, ты же знаешь: он прикрывал всю эту мразь.

— Но тебе-то откуда известно?

— Мы проводили собственное расследование.

— Боже, как ты не права! — я в бессилии пристукнул кулаком по стене и несколько поправился: — Ты, возможно, права в частностях, но в целом ты не права. Понимаешь, ты изломала жизнь, и не только себе.

— Я не жалею! — выкрикнула она и вдруг, закрыв лицо ладонями, всхлипнула и замотала головой.

— Господи, что же это я, — проговорила она, плача, отнимая руки от лица. По щекам торили путь слезинки. — Мне тяжело, мне очень тяжело, — со стоном вырвалось у нее, и пальцы рук переплелись на груди, как в молитвенном экстазе. — Господи, как снять тяжкий гнет с души? Кто сможет терпеливо выслушать меня, прежде чем осудить? Прошу тебя, не уходи, останься, выслушай. Я готова к любому твоему осуждению, только вначале выслушай.

Ее взгляд, застывший на мне, стал умоляющим. В душе моей еще не умерла надежда, что в поведении Жанны я отыщу оправдание ее поступкам. Мне по-прежнему не верилось, что руки женщины, которые я страстно целовал и которые ласкали меня, запачканы кровью моих товарищей. Все еще чудилось: ее признание — результат сиюминутного порыва, желания взять на себя чужую вину, а сама она — жертва невероятного стечения обстоятельств.

Жанна закрыла дверь в зал, где девочка, ничего не подозревавшая о разыгравшейся в прихожей драме, пребывала в сказочном мире рисованных человечков. Затем, придерживаясь рукой за стену, пошла по направлению к спальне. Я последовал за ней, но, сделав пару шагов, остановился, ибо Жанна перед дверью застыла, прижавшись лбом к косяку. Я не ведал, что терзало ее в эти мгновения, но она вдруг поменяла решение: развернувшись и качнувшись, как пьяная, двинулась в сторону кухни.

— Присаживайся и выслушай меня, пожалуйста, — проговорила она изменившимся голосом.

Я заметил, как подрагивали пальцы ее рук, да и саму Жанну бил мелкий нервный озноб.

— Нас, таких непохожих по характеру, сдружила работа, — начала она свой тягостный рассказ, но горло перехватило — каждое слово давалось с трудом. — В холодильнике водка, налей мне, пожалуйста.

Я извлек початую бутылку и наполнил рюмку до краев. Она, запрокинув голову, выпила водку одним большим глотком, не поморщившись, не задохнувшись от горького зелья.

— Для меня прежняя жизнь, в общем-то, спокойная, закончилась в тот день, когда я узнала, что убиты мужья моих подруг, — начала Жанна и в ее голосе вновь зазвучала твердость, возможно, как результат возвратившейся к ней уверенности в своей правоте. — Мы работали в одной поликлинике. Сдружились, хотя у нас и не было каких-то особых общих увлечений, так, ходили в театры, на концерты, обожали застолье, когда каждая из нас проявляла свои кулинарные способности. Такая вот, с виду, возможно, непритязательная, но вполне нас устраивающая дружба. Она продолжилась и тогда, когда я, получив более выгодное предложение, поменяла место работы. И вдруг — горе, которое вот так сразу и разумом не объять. Не успели нагореваться, как новая беда: не перенеся гибели мужа и всей той лжи, которой пытались очернить его, отравилась Люба, такая ранимая женщина. Что оставалось делать? Сжаться от горя и ждать, когда время вылечит? Возможно, это был не худший вариант: покорно отдаться воле судьбы. Но вот Мария… Боже, как она любила своего Сашку! Это была не просто любовь, зародившаяся где-то на городских улицах, это была любовь, выстраданная на войне. Мария побывала в «горячих точках» и вот там встретила в полевом госпитале офицера-контрактника. Потом их несколько месяцев связывали письма. Она давала мне их читать. Боже, сколько в них чувств, надежды, веры. Залечив раны, он переехал сюда, чтобы обрести здесь свое счастье, а нашел смерть. Они мечтали о двух сыновьях. Не суждено.

Жанна примолкла, но вскоре я услышал продолжение.

— Самообладанию Марии можно было завидовать или удивляться. Не знаю, что творилось у нее в душе, но внешне она производила впечатление весьма спокойной женщины. Казалось, она смирилась с ударом судьбы, здраво рассуждая, что уже ничего не изменить, не возвратить и нужно подумать о себе. Но внешнее впечатление оказалось обманчивым. Она взяла отпуск, получила деньги и на девятый день после гибели мужа объявилась у меня, чтобы, как она выразилась, помянуть убиенных. Помянули. И она попросила о помощи. Я согласилась. Вот тут-то и прозвучало слово «месть». Она поведала о своем последнем походе в прокуратуру, закончившемся ничем, и заявила, что с подлецами и убийцами нужно поступать так же жестоко, как и они сами с невинными людьми. Мария изложила задуманное с такими изощренными тонкостями, что я оцепенела и у меня даже мелькнула мысль: у подруги нарушилась психика на почве непосильных переживаний. Она поставила перед собой, казалось, недостижимую цель: покарать убийц своего мужа и мужа подруги, отомстить за рано ушедшую из жизни Любу. Она не только поставила цель, но уже и действовала. Ей в чем-то помогли журналисты, увидевшие в этом происшествии преступление должностных лиц и проводившие свое расследование. Они отыскали очевидцев. Мария разговаривала с обслуживающим персоналом закусочной, куда мужчины заходили после работы. Она встречалась с женщиной, виде-вшей, как к мужчинам пристали двое в штатском, предварительно предъявив удостоверения сотрудников милиции, как их посадили в машину и увезли куда-то. Женщина опознала мужей моих подруг на фотографии, так что тут ошибки не было. Ту женщину допрашивал Алешин, но лишь для того, чтобы проигнорировать ее показания и тем самым прикрыть убийц. А Мария тем временем уже знала их в лицо. «Закон нам не помощник, он смотрит лишь в карман, набитый деньгами», — говорила она после посещения прокуратуры и того скандала в кабинете Алешина. Успокаивать ее приходом неизвестно где застрявшей справедливости, призывать к терпению было бы с моей стороны обманом. Да я и сама уже не могла без слез смотреть в глаза осиротевших детей. Сердце сжималось от боли, и эта боль подталкивала, может быть, не к лучшему выбору. Я согласилась во всем помогать Марии.

— И тогда была подстроена встреча с Алешиным и Чегиным с целью дальнейшего знакомства и организации последующих трагических событий, — не выдержав, убыстрил я ход признания.

— Да, — ранила она мое и без того истерзанное сердце утвердительным ответом.

— Сыграно на уровне, без фальши, — преподнес я комплимент, полный горечи.

— Старалась, — чуть ли не по слогам произнесла она и, оторвав свой взгляд от окна и повернув голову в мою сторону, добавила: — Об одном сожалею: зря согласилась на знакомство с тобой.

— Одним больше, одним меньше, — досадливо проговорил я. — Да и что я для тебя значил!

— Поначалу ничего, — она вновь устремила свой взгляд в окно. — Приравняла тебя к ним, но затем поняла, что глубоко ошибалась.

— И твоя душа стала разрываться на части: с одной стороны — любовь, с другой — друзья любимого человека, которым нужно отомстить, — я с трудом сдерживал себя, хотелось кричать, обвинять, унижать.

— Упрощенно — так и было.

— Ты помогала умерщвлять моих товарищей по работе, а следом, держась за мою руку, хоронила их с самым скорбным видом. Ну что ж, и здесь отлично сыграно, — не без издевки выдал я и, не выдержав, от отчаяния воскликнул: — Господи, как слепит любовь, какие черные дела творятся под ее прикрытием!

— Я не играла любовью, — возразила она. — Я любила тебя и люблю.

— Неужели? — процедил я сквозь зубы и, стараясь заглянуть в ее глаза, спросил: — И как же ты мыслила нашу дальнейшую жизнь?

— Это самый больной вопрос. Я не смогла бы жить рядом с тобой, притворяясь. Я все рассказала бы тебе.

— Как трогательно! — я хмыкнул. — Лучше бы ты пустила мне спящему пулю в лоб, чем твое признание.

— Ты жестоко судишь о моих чувствах, о моих поступках со своей колокольни. А ты попробуй взойти на мою, и все предстанет в ином свете.

Ее суждение меня взорвало.

— Ты же преступница! — выпалил я.

— Если ты видишь во мне только преступницу и так скор на суд, то телефон в прихожей, можешь вызывать своих коллег.

Я закрыл лицо руками и протяжно простонал. В душе творилось невообразимое.

— Ты же помогла убить трех человек, понимаешь, убить, — отнимая ладони от лица, попытался я показать всю уязвимость ее позиции перед законом.

— Если тебя интересует арифметика, то только двух, — поправила она меня.

Холодность ее рассуждений бесила. Если бы она плакала, горько каялась, билась в истерике, мне было бы намного легче, и наверняка та свернувшаяся в душе жалость поднялась бы и призвала понять и по возможности простить. А так, скорее всего, дойду до неуправляемого состояния и буду с перекошенным лицом только обвинять и обвинять. Господи, где же мое хваленое хладнокровие? Почему оно изменило мне впервые в жизни? Лишь потому, что ответ держит небезразличная мне женщина? Да-да, небезразличная, и ее нужно спасать. Только от чего или кого спасать? Для начала от собственных заблуждений. Но как это сделать, если у нее своя правда?

— …Так что к убийству Макарова я не имею почти никакого отношения. Мария сама свела знакомство с падким, как я поняла, до женщин Макаровым. Он, конечно, не знал, кто она, а уж Мария постаралась вернуть себе прежнюю обаятельность. Правда, во время свидания произошел непредвиденный случай. К Макарову явилась без приглашения одна из его любовниц. Несмотря на все ссылки вашего коллеги на плохое самочувствие и болезненное состояние, находившаяся, видимо, в подпитии дама упорно рвалась в квартиру. Макарову пришлось ее впустить, предварительно сопроводив Марию на балкон. Общался он с непрошеной гостьей недолго, с полчаса. Угостил вином и, сумев как-то уговорить, заставил уйти. Мария же из этого посещения дамы в дальнейшем извлекла выгоду. Бокал с отпечатками пальцев непрошеной гостьи Макаров отставил в сторону. Ну, конечно, принес Марии извинения. Встречу они продолжили до того самого момента, когда от большого количества спиртного кавалер стал плохо соображать. Мария проводила его до постели, уложила, а спустя несколько минут прикончила убийцу своего мужа выстрелом в голову. Постаралась уничтожить все свои следы, а тот бокал, которого касалась любовница Макарова, она возвратила на стол.

— Вот в чем дело! — досадливо вырвалось у меня. — Вот, оказывается, чей след на бокале!

Жанна, не реагируя на мои реплики, продолжала:

— После того как Мария благополучно прошла дактилоскопическую и почерковедческую экспертизы, она уже не боялась оставить свой след в квартире очередной жертвы, считая себя вне подозрений.

— А ты?

— Что я? — непонимающе отреагировала Жанна на мой вопрос.

— Ты не боялась оставлять свои следы в квартире моих друзей? — спросил я более пространно.

— Нет.

— Почему?

— Ты слишком боготворил меня, чтобы подозревать.

Ответ показался мне вызывающим и циничным. Я, стиснув зубы, шумно засопел, пытаясь сдержать боль.

— Да уж, боготворил, — выговорил я еле внятно.

Рука Жанны, скорее, из жалости, потянулась ко мне, но, застыв на полпути, безвольно опустилась на стол.

— Так вот, — продолжала она тихо, — мое участие в случае с Макаровым заключалось лишь в том, что я передала Марии нож с отпечатками пальцев Чегина, который подменила на подобный, заранее купленный в магазине, во время той памятной вечеринки. И еще я под диктовку Марии написала анонимку в прокуратуру, в которой указывался убийца Макарова.

— А что за фокусы с ножами? — спросил я мрачно.

— Так хотелось Марии. Она говорила: пусть для свершивших зло это будет мистическим знаком смерти. Мария увлекалась мифологией, особенно греческой. А еще она говорила: пусть они готовятся к уходу в царство мертвых и пусть сжимаются от страха их подленькие душонки. Так что отпечатки пальцев на ноже — это не уловка, чтобы запутать следствие, это знак, указывающий на очередную жертву.

— Я так это и истолковывал, — вклинился я в рассказ Жанны со вздохом запоздалого сожаления.

— Как мы поступили с остальными, ты уже, наверное, догадался, — продолжила она. — Я появлялась у них неожиданно, очаровывала, намекала, что неплохо бы расслабиться наедине.

Несмотря на весь трагизм ситуации, во мне, как ни странно, взыграла ревность, мой взгляд исподлобья был, очевидно, достаточно красноречив, и Жанна правильно его истолковала.

— Нет-нет, ради достижения цели я не ложилась с ними в постель, — поспешила она выдать что-то вроде успокоения. — В этом отношении твои коллеги были порядочными людьми. К тому же ты пользовался у них непререкаемым авторитетом. Так что мы сидели, вкушали вино или водку, болтали о пустяках, ну, самую чуточку флиртовали. Затем даме вдруг хотелось пива. Гостеприимный хозяин изъявлял желание тотчас сбегать в магазин. И бежал. Я впускала в это время в квартиру Марию, передавала ей нож с отпечатками пальцев последующей жертвы и прятала ее в заранее облюбованное место. Дальше доводила прибывшего с пивом хозяина до состояния опьянения с помощью разных уловок, личного обаяния и просто желания выпить на брудершафт. Затем, ссылаясь на поздний час, уходила. От предложения проводить не отказывалась по единственной причине: надо было дать Марии время почувствовать себя более уверенно в незнакомой обстановке. Дома металась из угла в угол, стараясь избавиться от угрызений совести, пытаясь внушить себе, что мы творим справедливое дело. Я постоянно заклинала себя держаться именем осиротевших детей и не вынесшей земных мук подруги.

— Заклинать себя, чтобы творить новое зло, но от этого его меньше не станет, еще больше людей осатанеет, — нравоучительно изрек я и пожал бурю.

— Ты знаешь другой способ борьбы со злом? — и в меня уперся ее испытующий взгляд, полный презрения. — Что же ты, такой праведный, сидел сложа руки? Ты же либо знал, либо догадывался об истинном положении дел и молчал. Так кто же из нас творил большее зло: ты или я? Тебе не кажется, что ты тоже сообщник мерзких преступлений?

Вместо раскаяния уже слышалось обвинение. Признать вслух, что она в чем-то права, не поворачивался язык, хотя и мелькали соглашательские мыслишки, но подсознательно сидящее в каждом из нас понятие о чести мундира, которую нужно защищать при любых обстоятельствах, выдвинулось на передний край. Я не мог стать в позу оправдывающегося или даже поддакивающего. Невидимая стена отчуждения мгновенно выросла между нами. Я резко поднялся и заявил:

— Мне кажется, мы никогда не поймем друг друга.

Захотелось как можно больнее уколоть ту, которую только недавно боготворил, и, не сдержавшись, я проделал это.

— К тому же наша дискуссия не предполагалась, так как я должен был стать очередной жертвой, принесенной во имя справедливости, и уже числился в «смертных списках», — изрек я и направился в прихожую.

— Нет! — услышал за спиной выкрик. — Нет! — повторила она, вы-скочила вслед за мной в прихожую и вцепилась в рукав куртки.

— Клянусь здоровьем Инны, против тебя ничего не замышлялось, — в ее широко открытых глазах появились слезы отчаяния. — Боже, это Мария! Она не раз видела нас вместе. С моих слов она знала, что ты из милиции, что у нас хорошие отношения, и ты даже дал мне ключи от своей квартиры. Я только сейчас поняла: для нее теперь каждый милиционер — носитель зла. Я делилась с ней радостью, а она скрыто презирала мой поступок и ненавидела тебя. Она наверняка незаметно провожала меня, когда я шла к тебе, до самой твоей квартиры. А выкрасть ключи из сумочки — дело нехитрое. Она сделала это заблаговременно. А я никак не могла догадаться, куда же они подевались. Господи, как все кошмарно! Но поверь, я ни при чем, и прости Марию, ее психика пошатнулась.

Во мне шевельнулась жалость. Нельзя вот так разом оборвать все связующее нас. Даже если сильно хлопнуть дверью, не отсечешь прошлого и не окажешься в той прежней, до нашей встречи, жизни. Я держался за дверную ручку и никак не мог решиться потянуть ее на себя.

— Ну хотя бы выполни свой долг и задержи меня как преступницу, — неожиданно прозвучало умоляющим, печальным голосом.

— Мама, а почему ты преступница? — вмешалась в наш трагический диалог Инна, выбежавшая в коридор на крик.

— Не могу, не имею права, — покачал я головой и обосновал свое решение явной нелепицей: — Я в отпуске.

— И что же мне делать? — просила она совета.

— Решай сама.

— Хорошо, уже решила, — заявила она с вновь появившейся в голосе твердостью. — Я не оставлю Марию одну. Будем до конца тянуть горестную для нас лямку. И пусть нас рассудит Бог. Прощай!

— Прощай! — скорее машинально вырвалось у меня, и я толкнул самую тяжелую в моей жизни дверь.

XXIII

Было желание спрятаться, затаиться, уехать, чтобы ничего не видеть, не слышать, не делать. Пусть все течет, все изменяется, идет к своему закономерному финалу без моего вмешательства. Я не хочу быть ни судьей, ни обвинителем, ни даже случайным свидетелем. Терзаться по несбывшемуся, выискивать в прошлом свои ошибки, мучиться в поисках установления истины казалось для меня непомерной ношей. Я ошеломлен, опустошен, раздавлен…

Пытался хоть как-то отвлечься от атаковавших беспрерывно невеселых мыслей, но читать не мог, безучастно глядел в телевизор, а попытка приготовить себе ужин так и осталась попыткой. Занялся поисками сно-творного. Домашняя аптечка содержала в себе лишь аспирин, таблетки от головной боли и антибиотики. Отправился по соседям. Общими усилиями были найдены в какой-то квартире спасительные таблетки. Проглотил сразу обе. Однако глубокий сон не приходил, так, забытье, когда происшедшее по-прежнему прокручивается в голове, но только обрывочно и не так остро. Утром, защищаясь от наскоков совести и долга, вновь попытался внушить себе, что мне ни до чего нет дела.

Осознание того, что меня скоро начнут разыскивать по вчерашнему происшествию, заставило сделать опережающий шаг: я позвонил на работу и предупредил, что уезжаю на три дня к родственникам в деревню. И пока там не начали задавать вопросы, положил трубку и отключил телефон. Теперь можно не опасаться, что после бесплодных телефонных звонков кому-то придет в голову мысль взломать в предположении или предчувствии худшего дверь в мою квартиру. Неясно только одно: почему я пытаюсь убежать от ждущих меня сложностей всего на три дня? Что изменится за этот срок? Женщина, покушавшаяся на меня, по-прежнему будет находиться в следственном изоляторе. Жанна по-прежнему будет метаться в поисках решения, если, конечно, сама не отважится на явку с повинной или арестованная подруга не назовет ее имени в качестве сообщницы. В любом случае мое возвращение в реальный мир наверняка обернется для меня раздвоенным состоянием, когда одновременно хочется обвинять и оправдывать, прощать и ненавидеть, а значит, опять торги с собственной совестью и поиски выхода. Не лучше ли навсегда прикинуться агнцем и покорно следовать за судьбой? Только вот надолго ли хватит деланной покорности и непричастности?..

Состояние отрешенности, в большей степени искусственное, прошло на третьи сутки. Вместо агнца я вдруг четко предстал сам перед собой в образе ничтожества, подлеца, скрывающегося от ответственности. Правда, бросаться с ходу в гущу событий не стал. Провел своеобразную разведку: позвонил не на работу, а в прокуратуру, Герке Писареву. На мое счастье, он оказался на месте. Услышав мой голос, удивленно воскликнул:

— Во, объявился пропавший!

— Почему пропавший? Я же предупреждал, — сделал я попытку оправдаться.

— Предупреждал, — по-козлиному передразнил он. — Объект покушения, основной очевидец — и вдруг исчез, на деревню к дедушке срочно выехал.

— А что бы я мог прояснить в деле? — продолжал оправдываться я. — Женщину, вознамерившуюся убить меня, не знаю, причин, толкнувших ее на такой поступок, тоже. Мотивы покушения, думаю, и без меня выяснили, если, конечно, разговорили ее.

— Не выяснили, — последовало в ответ, и я услышал вздох огорчения. — И теперь уже, возможно, не выясним никогда.

— Почему? — вырвалось у меня, и я застыл в предчувствии какой-то новости, причем трагической.

— Она покончила жизнь самоубийством в следственном изоляторе.

— Как покончила?

— Весьма оригинально. Симулировала потерю сознания. Вызвали врача. Ну, тот разложил свой чемоданчик, стал уколы делать. А в его медицинском наборе скальпель имелся, не знаю уж, для каких целей. Короче, пока он систему внутривенного вливания приспосабливал, она этот скальпель схватила и со всего размаху себе в сонную артерию, да еще повернуть его там успела.

— Сумасшедшая, и вправду сумасшедшая, — ошеломленный новостью, тихо проговорил я.

— А сам-то ты чего-нибудь кумекаешь по поводу случившегося?

— Что ты имеешь в виду?

— Да попытку покушения на тебя.

— Озадачен. Теряюсь в догадках, — проявлял я осторожность.

— Ты на самом деле не знаешь, кто она?

— Откуда!

— Супруга одного из убитых экспедиторов. Не забыл такой случай? Да ты же сам ее допрашивал.

— Не может быть! — пришлось мне выразить удивление.

— Купи вчерашнюю «Вечерку», — посоветовал Писарев. — Там в криминальной хронике ее биография описана вплоть до покушения на капитана милиции, то бишь на тебя, а также интервью со знавшими ее. Ну, бывай и больше не пропадай, — стал закругляться Писарев.

— Постой, — задержал я его, решив продолжить разведку. — Сдвиги какие-нибудь по делу Алешина есть?

— Сейчас новые версии прорабатываются: о причастности покушавшейся на тебя женщины ко всем трем убийствам сотрудников правоохранительных органов.

— Вон как! Есть доказательства?

— Понимаешь, в квартирах Макарова и Чегина ее следов не обнаружено.

— Это я помню. А в квартире Алешина?

— На затворе пистолета остались следы ее пальцев, а вот на посуде зафиксированы следы другой женщины. Она же побывала и у Чегина. Отсюда можно сделать вывод о сообщнице, и возможно, не одной.

— Короче, вырисовывается месть, — подытожил я.

— Скорее всего, так, — не возразил Писарев.

Мы попрощались. Из всего разговора я сделал вывод: о Жанне в прокуратуре не знали, а значит, предполагаемая мною явка с повинной не состоялась. Я вновь взялся за телефон, набрал знакомый номер. Долго слушал мелодию длинных гудков. Либо она находилась в депрессии и не желала ни с кем разговаривать, либо ее не было дома. Поборол искушение позвонить в поликлинику. Если она там, то едва ли станет разговаривать со мной на щепетильную тему при коллегах по работе. Решил потерпеть до вечера, когда она появится дома. Впрочем, я не исключал еще одного варианта: она целиком занята приготовлениями к похоронам подруги.

А пока я все-таки внял совету Писарева и отправился за газетой, хотя был уверен: ничего нового и ценного для себя не почерпну. В газете действительно имелось сообщение о нападении в собственной квартире на сотрудника уголовного розыска С. Правда, подробности, и в том числе каким образом женщина проникла в квартиру, не приводились. Чуть ниже была напечатана биография покушавшейся. Упоминался ее муж: кем работал и как загадочно погиб. В конце следовало резюме автора, где он указывал, ссылаясь на осведомленный источник, что сотрудник уголовного розыска С. не был знаком с покушавшейся, и задавался вопросом: а не был ли он причастен к гибели мужа отчаявшейся женщины? Вывод, конечно, предстояло сделать читателю, но намек на возможную непорядочность сотрудника уголовного розыска С. проглядывал явно.

Я шумно засопел, отыскивая фамилию щелкопера, и даже успел прочитать ее, но она отскочила от моей памяти, как резиновый мячик от стены, ибо в следующее мгновение мой взгляд выхватил пару строк из колонки происшествий, расположенных поодаль, где значилась фамилия Жанны. Пришлось прочитать сообщение не один раз, прежде чем до меня дошел смысл написанного. Он был ужасен. Жанна пыталась покончить с собой, бросившись под колеса идущего на скорости грузовика, и произошло это после нашего последнего разговора, утром следующего дня.

«Попыталась покончить» — я с надеждой ухватился за эту фразу. Если бы произошла трагедия, то лаконично значилось бы «покончила». Но оставался еще один из худших вариантов: она могла умереть в больнице.

Я схватил телефонный справочник и открыл на странице, где значились городские больницы. Ту, в которой она должна была находиться, вычислил сразу, ибо только в ней имелось травматологическое отделение. Позвонил в приемный покой.

— Скажите, к вам молодая женщина в травматологическое поступала? — и я назвал день происшествия и фамилию Жанны.

Сердцу становилось тесно в груди. В голове прочно обосновался худший из вариантов, и я не пытался даже открещиваться от него, так как для оптимизма не было никаких оснований.

— Да, поступала, — услышал я утвердительный ответ.

— Ну и?.. — я осекся, во мне все замерло, даже сильно стучавшее сердце приостановилось на мгновение.

— На момент поступления — состояние средней тяжести, — и вежливый голос начал перечислять многочисленные ушибы, упомянул про сотрясение мозга.

— Сейчас приеду! — выпалил я в трубку.

— Посещение больных с пяти до семи вечера.

— Сейчас приеду! — я уже не слышал того, что мне говорили.

Боже, как сложна жизнь, как трудно быть справедливым, как нелегко подчас отыскать грань между добром и злом, между долгом и отступничеством, между любовью и ненавистью! И кто подскажет, верен следующий шаг или нет? Кто рассудит в этом хитросплетении порывов, поступков, чувств? Каждый хочет быть честным, но есть ли оно, единое мерило честности? Можно ли жить в согласии с собственной совестью, даже если не нарушать закон? Трудно испить предназначенную нам чашу бытия, не расплескав попусту драгоценных капель. Сложна жизнь… и тем прекрасна.

Content

Леонид Замятин
Эффект «домино»

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Х

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

ХХ

XXI

XXII

XXIII