Данил Гурьянов

Наслаждайтесь чужим счастьем

Рассказ

У вас никогда не возникало чувство безысходности, которое рождается, когда чего-то хочешь, но не можешь получить? Во мне это мерзкое, противное чувство живет. Оно, наверно, впрыгнуло в мою душу, когда догадалось, что я устала от одиночества и больше всего хочу найти свою любовь.

Кстати, забыла вам представиться, просто не выдержала, сразу прорвало о наболевшем. Так вот, я — Нина, обычная секретарша в школе, живу одна. Я делаю то, что мне велят делать моя директриса и моя мать, переехавшая жить к новому мужу, мои друзья и мои соседи. Моя жизнь не несет никакой смысловой нагрузки, моя работа никому не нужна, моя дружба — это всего лишь лакмус, потому, что когда моим друзьям плохо, они идут ко мне, чтобы убедиться, что бывает еще хуже. Больше всего я хочу дарить любовь любимому человеку, своей половинке, которая должна где-то быть на земле. Впрочем, вполне возможно этой половинкой является один из моих коллег (я тянусь к этому человеку, не буду раскрывать его имя), но между нами стоит большое препятствие и я, поняв бесполезность своих чувств, решила убедить себя, что он — не моя судьба. Однако, мой разум не слушает своих же решений.

Каждый день я иду домой с работы по одной и той же дороге, утоптанной грязным снегом. Мне необходимо несколько часов, прежде чем я «отойду» от своих мыслей о нем, потому что на работе я его вижу каждый день, и на мою рану сыплется и сыплется соль. Дома я читаю любовные романы, затем весь вечер смотрю телевизор. По телевизору я больше всего люблю смотреть ток-шоу и «мыльные оперы». Обычно я в это время лежу на диване, грызу семечки и чувствую себя на седьмом небе от счастья, так как истории с экрана полностью захватывают мой мозг, выталкивая из него мои идиотские мысли. Ровно без одной минуты девять мне звонит мать, приказывает мне проверить газ и посмотреть программу «Время», чтобы не отставать от жизни (моя мать — главный редактор местной газеты). Слушая мои меланхоличные односложные ответы, она раздражается и, выкрикнув, что такие как я всегда будут одиночками, кидает трубку. Телефон у меня стоит на кухне и потому, положив трубку, я зачерпываю из сковородки еще горсть семечек и снова иду в зал смотреть «Санта-Барбару». В одиннадцатом часу я выключаю телевизор и читаю в постели какой-нибудь историко-эротический роман. Затем выключаю торшер, вижу какой-нибудь оптимистический сон про свое будущее, просыпаюсь счастливая, но, вспомнив, что пора идти на нелюбимую работу, испытываю ненависть и презрение к своей жизни. На работу я иду одной и той же дорогой, иногда покупаю в киоске шоколадку, чтобы съесть ее в течение рабочего дня. Мои стол, стул и пишущая машинка стоят в учительской, так как в секретарской конторке перед кабинетом директрисы сейчас меняют пол. Со своего рабочего места я гляжу на затюканных трудной жизнью учительниц, которые надевают маски счастливых расфуфыренных женщин или бьющих на жалость жертв. Но и те, и другие обращаются со мной, как с любимой служанкой. Затем в учительскую заходит он, и в моей душе еще больше укрепляется злорадствующая безысходность. Рабочий день заканчивается и я, уничтоженная своими одинокими мыслями и ненавистной работой, бреду по той же дороге домой. Дальше вы знаете.

Однажды ко мне пришла моя подруга Женька. Она только что рассталась с мужем, и потому ей невообразимо хотелось с кем-то напару поплакаться на жизнь, а так как я была самая неудачливая из ее подруг, она, конечно же, выбрала меня.

Женька пришла с бутылкой водки и пачкой турецкого печенья. Мы сели на кухне, и она стала рассказывать мне о том, что несчастнее ее нет никого на свете (кроме меня, конечно). Я с грустью впитала в себя все проблемы Женьки, и мне стало тяжело, а Женька, «разгрузившись», напротив почувствовала себя легче и даже радушно возмутилась, почему я не поставлю какую-нибудь музыку. В это время на шипящей сковородке стала стервозно лопаться яичница (мое угощение), я велела Женьке разложить ее по тарелкам, а сама принесла магнитофон.

Зарплату в школе не платят уже несколько месяцев, а снова брать деньги у матери я не хочу, потому у меня скромное угощение и мало аудио-кассет.

Мы выпили бутылку водки (по-хмельному хихикая и отказываясь друг перед другом пить до конца), попутно съели яичницу, затем попили чая с печеньем, еще раз проплакались и вдруг, слушая зажигательную «Белую овечку» Аленки Свиридовой, почувствовали себя самыми счастливыми в мире. Женька включила музыку на всю громкость, и мы с ней, вскочив, стали, безумно топая и визжа, танцевать на кухне. Моя истеричная соседка снизу принялась напряженно стучать по батарее, но мы все равно продолжали танцевать. Под конец мы стали красными, вспотевшими, у меня что-то схватило под печенью и стало подташнивать. Мы с Женькой снова  сели за стол, она выключила музыку, а я согнулась пополам, уткнув голову в свои колени.

— Тебе надо сублимироваться, — после нескольких секунд молчания вдруг уверенно произнесла Женька.

— Субли… что? — я с кривой насмешкой приподняла голову.

— Ну, сублимироваться, это по Фрейду, что, не знаешь?

— Не знаю. А что это?

— Перенос сексуальной энергии на что-то другое. Например, начни ходить на демонстрации, участвуй в каком-нибудь движении, твори что-нибудь… Ты поняла? Ведь ты умираешь!

Я поняла и почувствовала, что у меня уже давно подсознательно тянет в какую-нибудь секту, чтобы делать что-то, что оценивают другие, быть полезной и забыть обо всем.

Никакой секты я нигде не нашла.

Я хотела позвонить Женьке, но она к этому времени снова сошлась с мужем, и мне не хотелось влезать в ее вновь счастливый мир со своими проблемами.

Решение пришло неожиданно. После работы я поднималась по лестнице в своем подъезде и натолкнулась на двух дерущихся соседок-пенсионерок. Живя в одном доме, они уже давно ненавидели друг друга. Сейчас они обе были в похожих безобразных пальто со скукожившимися норковыми воротниками, у одной сбитая шапка валялась на полу; уйдя от обязанности скрывать нерасчесанные седые волосы хозяйки, у другой шапка злорадно спустилась на глаза, видимо, мстя таким образом своей владелице за что-то. Старухи стояли, неуклюже схватив друг друга за плечи, с горящими помолодевшими глазами и, кряхтя, с напряжением топтались на месте, непонятно чего добиваясь.

Глядя на эту сцену, я опешила первую минуту, растерялась, не зная, что делать. В это время соседка с шапкой, освободив свою правую руку, стала вслепую изо всех сил бить свою соперницу открытой ладонью по лбу. Седые пряди на голове той послушно меняли свое расположение, пока опешившая женщина пыталась перехватить воздух широко открытым ртом, но затем, придя в себя, она цепко схватила старческими пальцами затвердевший, поношенный норковый воротник соседки. Воротник истерично треснул, и по заблестевшим глазам его владелицы я поняла, что, если сейчас не вмешаюсь, то, озлобившиеся на жизнь, пожилые женщины убьют друг друга, выпрыгнув из коробки своей унылой жизни.

— Ну-ка, это вы чего! — несмело выкрикнула я, поспешив к старухам и разъединяющее вцепившись в их руки. Старухи, словно бойцы на ринге, еще больше остервенели, чувствуя, что схватке приходит конец и потому стараясь показать всю свою силу в последние мгновения.

Еще через несколько минут криков, борьбы и расхрабрившегося мата, соседка в шапке орала уже одна и этажом выше, открывая ключом в трясущихся руках свою дверь.

Соседка без шапки, Дарья Ивановна, плакала, закрыв старыми, поцарапанными руками лицо и что-то невнятно мне объясняя.

Оказывается, Дарья Ивановна и Соседка-В-Шапке подрались из-за того, что, хотя обе были недовольны наступившей жизнью, Соседка-В-Шапке предпочитала ругать правительство, сидя на лавке, а Дарья Ивановна собирала в это время отбросы в столовых и разносила их бездомным собакам. Соседке-В-Шапке не нравилась кипучая деятельность Дарьи Ивановны, а той не нравились косые взгляды Соседки-В-Шапке. И вот, встретившись на лестничной площадке, они вдруг повздорили, и Соседка-В-Шапке, выкрикнув: «Людей бы лучше любила, а не собак!», ударила Дарью Ивановну.

Весь вечер, жаря семечки, варя сосиски, поглощая их, я только и думала о произошедшем инциденте, а на следующий рабочий день зашла в школьную столовую и спросила поварих, нужны ли им отбросы.

В некотором отдалении от нашей школы находится какой-то санаторий для почечников (наша школа стоит чуть ли не на окраине города), и я давно заметила там сбившуюся стаю худых склочных собак. Сразу после работы я поспешила к санаторию и нашла собак среди снисходительно обкиданных снегом кустов.

Собаки лежали, каждая сделав себе ямку в снегу и свернувшись там клубочком. Когда я вошла на их территорию, какая-то маленькая собачка, утверждаясь, что-то вякнула, но стая демонстративно не прореагировала на ее предупреждение. Я выложила им еду в несколько заранее припасенных больших консервных банок. Собаки смекнули в чем дело, но боялись подойти ко мне и потому быстро поглядывали то не меня, то на еду. Я отошла, и они, поначалу ища поддержки друг у друга, а потом самоуверенно, поспешили к еде. Мне было хорошо.

С того момента я стала носить отходы им ежедневно и так привыкла к этому, что, когда не могла это сделать, чувствовала себя как что-то недополучившая.

Затем я нашла еще одно место в другом конце города и ездила туда на автобусе с двумя бидонами в руках, зажатая между чьих-то спин и грудей, проклинала все на свете, забывала обо всем и домой возвращалась усталая, но в определенном смысле счастливая.

Иногда мне звонила Женька, но мне некогда было с ней разговаривать.

— А ты че делаешь-то? — разочарованно спрашивала она на мое «мне некогда».

–  Сублимируюсь! — кричала я ей.

Но мысли об одиночестве ко мне скоро вернулись.

Я нашла третье место с бездомными собаками.

— Мысли об одиночестве были вынуждены где-то обиженно спрятаться, но за этот свой «простой» они что было силы мстили мне по ночам. Мне казалось, они били меня ногами.

Снова работа. Опять одни и те же рожи. Дайте мне немного счастья в личной жизни, и в моих руках оно разрастется как тесто на дрожжах, чтобы его хватило на всех, чтобы в рожах своих коллег я увидела лица.

Наша директриса — любовница женатого учителя истории, они часто встречаются «по работе» и когда расстаются, я с ненавистью смотрю на ее удовлетворенное лицо.

Учительницы в учительской постоянно рассказывают о своих мужьях и детях, то друг другу, а иногда мне. В таких случаях я быстренько засовываю свою обиду и зависть куда-то в бронхи, поднимаю уголки губ вверх — получается милая улыбка. Они мне тоже улыбаются, со слепым воодушевлением повествуют про свои семьи, а в моей голове взбиваются угрызения совести, потому что в моих бронхах сидят сами знаете кто.

Раньше я радовалась за своих коллег. Теперь я поняла, что не хочу прожить свою жизнь, радуясь за других.

В учительскую входит он. Находится там как специально долго, ровно столько, чтобы у меня, незаметно наблюдавшей за ним, растопилась обледеневшая за сутки душа и была обильно полита его обаянием, чтоб росла любовь. После этого он выходит, оставив меня зачарованную и попустительствующую росту того цветка в душе. Часов через двенадцать я понимаю бесполезность своей любви и жестко вырываю этот цветок. Остальные часы до следующего рабочего дня моя душа проводит в холодильнике. Чтобы заледенеть. Нет, чтобы снова пойти по этому кругу.

Мне надоело это. Я устала. Мне не хочется читать, смотреть телевизор, кормить собак. Мне хочется заснуть побыстрее и проснуться попозже. Мне это не нравится.

Я решила сходить в гости к Женьке, она снова рассталась с мужем и ей опять было плохо, как и мне. Позвонила ей, по пути решила купить что-нибудь. В коммерческом ларьке был небогатый выбор спиртного и сладкого. Я вздохнула и подошла к окошку ларька, оно было закрыто, сквозь стоически заиндевевшее стекло просвечивала грязная вывеска: «Стучите». Я постучала. Окошко щелкнуло и открылось, я нагнулась, чтобы сказать спрятанному продавцу что мне надо, а заодно напомнить окружающим, что такое угол в девяносто градусов.

В подъезде Женьки на первом этаже стоял запах человеческой мочи, на втором — кошачьей, а когда я поднялась на третий, то поймала себя на том, что, принюхиваюсь, ожидая нового запаха. Мне стало горько и захотелось побыстрее оказаться в светлой Женькиной квартире. Соседи Женьки сверху и снизу — алкоголики, а справа и слева — проститутки, на лестничной площадке ее этажа ночует бомж, стаскивая перед носом все половинки в одну кучу в угол и утром расстилая их обратно, а во дворе Женькиного дома три месяца стоит бак с мусором, видимо, когда-то чихнувший и оттого извергший свое лишнее содержимое на обледенелую землю рядом — и вот посреди всей этой грязи откуда-то взялась чистая и теплая квартирка моей подруги. Туда и спешу.

Когда Женька открыла мне дверь, я все поняла по ее якобы счастливому лицу — у нее были незваные гости. Это оказалась Жанка, наша общая подруга. Она с действительно счастливым лицом сидела за столом и радостно закричала мне.

Жанка — хороший, отзывчивый и безобидный человек, но она любит, чтобы окружающие наслаждались общением с ней, ее весельем и именно ее счастьем. А как вы уже знаете, для меня это стало испытанием — наслаждаться чужим счастьем. А, значит, испытанием стала и Жанка.

Я выгрузила Женьке свой небогатый гостинец, села за стол. Жанка рассказывала что-то очень смешное, я тоже засмеялась. Я пришла к Женьке поплакаться, а меня заставляют искренне смеяться, и я испытала чувство вины перед собой по отношению к жизни: то я ругаю ее за несправедливость, то вдруг наслаждаюсь ею, хотя никаких сдвигов в пользу справедливости с ее стороны не произошло. Выходит, я сама несправедлива по отношению к этой жизни, чего же я тогда требую от нее?

Жанка рассказывала уже новую смешную историю, и мы с Женькой опять не удержались от смеха. Я снова испытала чувство вины: только пять минут назад я не мыслила свою жизнь без него, а сейчас не только живу без него, но и смеюсь без него и даже, наверно, чувствую себя в эту минуту счастливой, хотя я и без него. Это чувство вины за неопределенность в моем характере, самодовольно улыбаясь, укрепилось где-то внутри меня, но мне на помощь пришла умудренная и пожилая мысль, которая справедливо в очередной раз мне сказала: «Успокойся, посмейся немного, все равно ты от него никуда не денешься, ведь не можешь же ты куда-нибудь деться от самой себя. Дура». «А, может, и не дура!» — агрессивно выкрикнула другая мысль, молодая и самоуверенная. Если бы вы знали, как они меня достали — эти мысли, вечно что-то выясняют, бьются, находятся в постоянном противоречии, но без них невозможно. Бабы, одним словом.

Обо всем этом мне хочется поговорить с Женькой, я знаю, что она меня поймет, скажет на это что-то новое и умное, и я ее тоже пойму. И нам будет очень хорошо, потому что мы дадим свободу нашим изголодавшимся по умному общению душам, позволим им счастливо играть друг с другом, как собакам, спущенным с поводков.

Но вместо этого мы сидим и слушаем Жанку, радостно рассказывающую нам о «своем» («мой» — это, как я поняла, имя ее любовника, иначе она его не называет). Она рассказывает иногда очень смешно, и я порой совершенно искренно смеюсь. Кто-нибудь посмотрит на меня в это мгновение со стороны и позавидует: «Эх, какая беззаботная и счастливая!»

Я по собственному желанию час слушала счастливую болтовню Жанки, я могла уйти в любой момент, не соблюдая приличий, но осталась, предпочитая пусть и такое, но разнообразие моим унылым будням. Но, когда я вышла от Женьки (Жанка еще осталась, заставляя Женьку играть в гостеприимство), то почувствовала огромную давящую пустоту, образовавшуюся от общения с неинтересным мне человеком. Жанка впитала в себя все мои положительные эмоции, все мои толковые замечания, а мне не дала ничего, наверно, потому, что сама не понимала, что взяла у меня что-то, а делиться чем-либо просто так она считала непозволительной роскошью.

Домой я шла раздраженная, нервная. Снова постоянные мысли о нем, как о человеке, через общение с которым я бы обрела внутреннюю завершенность и цельность, а, следовательно, нашла бы спокойствие и мирную радость. «Во-первых, ты можешь заблуждаться относительно того — этот ли человек тебе нужен или нет, а во-вторых, даже если ты и права, между вами слишком много препятствий», — зло отчеканила одна из моих мыслишек. Снова появилась безысходность. Вышла так спокойно из-за кулис и села где-то внутри меня. Она почему-то мне представляется худой и жилистой. Но работает как надо, из всех сил! Молодец! Настоящий профессионал! Видно, перед пенсией старается.

В нескольких семьях нашего дома живут в общей сложности пять собак, из которых четверо кобелей. Когда-то одного из них натолкнуло на мысль обписать угол крыльца перед нашим подъездом и теперь каждый из них ежедневно, выходя на прогулки в разное время, поднимает на злополучное место заднюю лапу, чтобы «перебить» запах соперника. Я ничего против их мелкой и заочной борьбы за лидерство не имею, но ярко-желтый и регулярно освежающийся ореол радиусом иногда в метр на обледеневшем снегу вызывает у меня отвращение. Ну и что? Подумаешь, закрой глаза и не увидишь, по сравнению с теми ощущениями, от которых даже с закрытыми глазами не избавишься, это ерунда. Но сейчас, возвращавшаяся домой и уничтоженная после общения с Жанкой, я не захотела мириться с тем, что мне не приятно. К тому же, мне навстречу появился один из соседей с собакой на поводке.

— Все крыльцо обгадили! Неужели самим не противно? — словно сама себе, пробормотала я тоном вредной старухи. Идиотка.

Хозяин собаки бросил на меня взгляд с брезгливостью, замешанной на чувстве собственного превосходства. И он был прав, потому что его собака была не кобелем, а сукой, и он никогда не разрешал ей делать метки на крыльце. А я сорвалась, потому что раньше всегда наслаждалась счастьем его семьи: он, его жена, их маленький сын и собака, все красивые, удачливые и все время дружно гуляющие, а потом я случайно увидела, как он обнимался со своей любовницей в припаркованном автомобиле, и мне стало мерзко. Я долго переживала и, как видите, оказывается, переживала до сих пор, раз меня сейчас все-таки прорвало. Наслаждаться чужим счастьем помимо всего прочего еще не благодарное занятие. А когда нет собственного, что прикажете делать? Остервенеть без своего и чужого, да? Нина, не будь максималисткой…

Сегодня мне в столовой не дали отходов для собак. Я давно заметила, что поварихи стали смотреть на меня, как Соседка-В-Шапке на Дарью Ивановну, и потому я не удивилась их извиняющемуся отказу с завуалированным ядом.

Я вышла из столовой внешне спокойная как обычно, но в душе у меня все закипело, и я проклинала себя за то, что не выплеснула эту злобу, данную мне поварихами, обратно на них.

Я села за свое рабочее место, и директриса начала мне что-то выговаривать.

Я вдруг подняла свой взгляд от стола и, глядя ей в глаза, четко и внятно произнесла:

— А проститутки мне не указ!

Она вся дернулась, покраснела и продолжала потрясенно и неотрывно смотреть на меня.

Я отвечала ей прямым, наглым и торжествующим взглядом, гордая от своей внезапной смелости.

Директриса хотела что-то сказать, но лишь выпустила воздух, открыв рот, ее левое веко задергалось в нервном тике.

Я поняла, что она тоже не железная.

— Вон! — справившись со своими чувствами, дрожаще-сурово приказала она. Я поднялась из-за стола и увидела, что у нее трясутся ноги. Наверно, я слишком сильно ударила ее.

Я надела пальто, шапку, взяла сумку и направилась к двери. Все это я проделала без малейшего апломба или вызова, вполне спокойно.

— Можете не возвращаться! — услышала я ее отрывистое вслед.

— Надо думать, — спокойно признала я.

Я вышла из школы, погода на улице была безликая: солнца не было, мороза тоже, вчерашний снег был коричневым на тротуарах и нездорово одутловатым на клумбах. Люди торопились по своим делам, не обращая друг на друга внимания.

От этой унылой, бесконечно повторяющейся картины хотелось закричать, закричать!.. А что тебе мешает сделать это? Ты ведь никому не навредишь этим криком, а себя почувствуешь лучше. А что касается правил общепринятого поведения, то ты их уже нарушила пять минут назад…

Раззадоренная своими мыслями, я почувствовала легкое возбуждение, приятную нервозность… Неужели сейчас закричу? Нет, не смогу.

— А-а-а-а-а! — внезапно, что было силы прокричала я, зажмурив глаза и подняв согнутые в локтях руки до уровня груди. Затем чуть шалевшее открыла глаза.

Почти все прохожие смотрели на меня, но делали это на ходу, предпочитая обходить меня на расстоянии. Сначала на их лицах был испуг, как следствие слишком большого удивления, а потом появились либо снисходительные улыбки, либо неприкрытое презрение и враждебность. Некоторые люди шли, напряженно делая вид, что все как обычно, они уже не смотрели на меня и словно не слышали никакого крика, вероятно, боялись, что если они признают свое отношение к этому, то их заставят оказывать мне какую-нибудь помощь, и они растратят свое драгоценное время на чужого человека.

Искреннее всех отреагировала толстая женщина лет пятидесяти с покрасневшим от хмеля лицом. С непосредственностью, присущей, как правило, детям, она счастливо заорала:

— Вот дура, блин, ты посмотри! — и всю дорогу, пока не завернула, радостно гоготала сзади меня.

Я шла приятно удовлетворенная своей выходкой, даже довольная и почти счастливая. Но ничего кроме новых впечатлений эта выходка мне не дала.

Дома я решила, что моя жизнь начинается заново, потому что я потеряла работу и, следовательно, автоматически становлюсь на какой-то новый путь. Этот новый путь в моем воображении я рисовала, конечно же, более удачливым, тем более к этому были предпосылки в виде моей внезапно появившейся смелости.

Я убрала всю квартиру, постирала кое-что, приняла ванну и поняла, что готова вступать в новую жизнь. Для начала нужно сказать матери о своем уходе из школы, чтобы больше не вспоминать эту неприятную тему. Я решила сделать это, поговорив с ней лично.

Через полчаса я уже была у матери. Рассчитывать на располагающую к разговору беседу не приходилось: в их большой квартире работало несколько телевизоров, по каждому в комнате, причем в детской на звуки с экрана наслаивалась еще и музыка, которую слушал сын-подросток нового мужа матери, в гостиной визжала маленькая дочка и ее подружка — так импульсивно они выражали свое отношение к какой-то компьютерной игре, около входной двери занудно лаял ненормально активный ротвейлер, привязанный после прогулки к ручке, так как его хозяина позвали к телефону и он, не раздевшись, громко кричал и смеялся в трубку. Моя же мать лепила на кухне пельмени, невнимательно смотрела небольшой кухонный телевизор и что-то возмущенно рассказывала своей соседке Вере, которая с каким-то тщательным раболепием тоже лепила пельмени.

От шума телевизоров, магнитофона, лая, голосов у меня разболелась голова, я поняла, что поговорить с матерью по душам не удастся и потому решила побыстрее выложить все карты на стол:

— Мам, я обозвала Наталью Дмитриевну проституткой и уволилась…

Недолепленный пельмень в руках матери дернулся и застыл. Вера моментально взметнула на меня свой испуганный взгляд.

Через несколько секунд, после того как мать убедилась, что я не шучу, кухню разрезал ее порывистый крик:

— Идиотка! Нет, это идиотка, Вер!

— Правда, Нин, ты че? — заискивающе-дружелюбно, чтобы быть по обе стороны забора, вставила Вера.

— Коллектив ей не нравится! — мать вскочила и начала бегать по кухне. — А я вам скажу, что работать ей не нравится! Это же лентяйка! Мать ушла из дома, перестала обстирывать, обслуживать, так она начала характер показывать! Я представляю, какой дома срач устроила!

— Так, хватит! — поднявшись из-за стола, отчеканила я, вскипевшая, и направилась в коридор.

— О! Побежала! Побежала! — хохотнула мать так, словно ожидала этого моего действия, и тут же кинулась за мной. — А как же я тебя устраивала туда, это все, что, коту под хвост, да?

Я молча надевала пальто.

— Ты бы сейчас нигде не работала, если бы не я, ты же дармоедка классическая! Тебе даже наплевать на то, как я унижалась перед этой чувырлой-директрисой, лишь бы тебя приняли!

— Ну и толку-то! — закричала я. — Полгода работаешь и нет зарплаты! Зачем мне такая работа? Уберите своего ротвейлера, чтобы я прошла!

— Ах, ей не нравится, что не дают зарплату! Да люди в миллион раз хуже тебя живут!

В это время привязанный ротвейлер, сбитый с толку двумя кричащими женщинами, снова начал громко лаять.

Я взвизгнула и отскочила в сторону, мать стала звать своего мужа и, не дожидаясь его, схватила веник и шлепнула им ротвейлера по голове, собака с агрессией кинулась на нее, мать отпрянула, побелевшая, но тут же взяла себя в руки и снова бросилась в бой.

Я шла домой. На улице было темно и немноголюдно. Меня обогнали три пьяные двенадцатилетние девочки, звонко ругающиеся матом и вдребезги счастливые. Я не испытала к ним ни презрения, ни жалости, ни зависти. Ну прошли и прошли. Выделились из общей массы. Подумаешь. Кому они нужны? Хотя, это в массе никто никому не нужен, а раз выделяются из массы, значит, хотят, чтобы их заметили, хотят быть кому-то нужными. Я тоже хочу быть нужной, нужной обществу, дорогим людям и любимому человеку! Я скучная секретарша, лучшим определением будет «синий чулок», а эти девочки веселые и прожженные, то есть мы такие разные, но выходит, что суть у нас одна?

Неожиданно меня окликнули. Я обернулась. Сзади меня догоняли счастливая Женька с мужем. Значит, снова помирились.

— Кричу, кричу — топает себе, как глухая! — радостно выпалила Женька, поравнявшись со мной. — Куда идешь-то?

Женька с мужем и слышать не хотели, чтобы я шла домой, и «затащили» меня к себе. Они были очень счастливы оттого, что помирились. Но они относились к числу таких людей, которые, будучи, счастливы, не заставляли окружающих радоваться за них, а сами дарили этим окружающим счастье. Если бы я встретила, например, Жанку со своим любовником, то я бы им была нужна только как зритель, чтобы Жанка была еще более счастлива, осознавая, что за ее счастьем наблюдают окружающие. А Женька с мужем искренне хотели, чтобы все были счастливы так же, как они.

Весь вечер они с радостью посвятили мне. Во-первых, напоили и накормили; во-вторых, были в восторге от моей смелости по отношению к директрисе; в-третьих, на полном серьезе стали решать как мне жить дальше. Муж Женьки сразу же стал звонить кому-то из своих друзей, чтобы найти мне работу. Он долго с кем-то разговаривал и снова перезванивал, а мы с Женькой в это время пили чай и с удовольствием обсуждали общих подруг. Я была счастлива. Наконец муж Женьки сказал нам, что меня могут принять на секретарскую работу в какой-то офис, и я должна прийти туда послезавтра. Женька закричала, что мне их нужно сразить, а у меня нет действительно хорошей одежды, и поэтому она потащила меня к своему гардеробу в спальне. Мы долго мерили тряпки, то и дело вызывая мужа Женьки, чтобы он оценил меня мужским взглядом. Мне особенно понравился один костюм, а Женька сказала, что он ей стал мал и отдала его мне, уверив меня, чтобы с деньгами я не торопилась.

Когда я уходила от них, я плакала от счастья, что у меня есть такие друзья. Они хотели проводить меня, но я запретила, не желая больше злоупотреблять их временем.

Женька и муж были счастливы, и я радовалась за них, совершенно искренне наслаждаясь их счастьем. И я поняла, что если я не наслаждаюсь чьим-либо счастьем, то, значит, данные его обладатели мне не настолько важны, и не стоит терять на них время.

Красота на улице была неописуемая. Может, мое великолепное настроение заставило меня увидеть ее? Было неморозно и безветренно, снег падал легкими белоснежными хлопьями, нежно покрывая своей чистотой все поверхности, начиная с тротуара и доходя до крыш домов. Прохожих почти не было, зато уютно горел свет в окнах многоэтажек. Горели фонари и в их, идущем как вода из душа, свете, оттенка топленого молока, снежинки переживали свой звездный час. Эти фонари горели вдоль длинной, на протяжении многих кварталов дороги, машин на этой дороге сейчас не было и, когда я переходила ее, направляясь к своему дому, я обнаружила, что все эти горящие фонари мне видны чуть ли не на всем километре этой линии, и вся эта бесконечная, уходящая с обеих сторон в никуда, лента трассы залита мягким бежевым светом, и снежинки толпятся в нем, как девочки из балетной школы толпятся за кулисами перед выступлением.

Я не стала переходить на другую сторону тротуара, а пошла прямо по этой дороге, запрокинув голову на фонари и снежинки, пытаясь слиться с этим волшебством, рожденным трогательной любовью урбанизации и природы.

Это умиротворенное настроение не исчезло у меня и когда я вошла в квартиру. Было приятно оказаться в тепле после прохладного воздуха, я почувствовала бодрость и расслабление одновременно. Настроение было превосходное, как у удобренной почвы, готовой принять семена.

Я разделась, постелила себе постель, смыла косметику и намазала лицо кремом, надела сорочку и пошла на кухню попить. На кухне в окно были видны все те же фонари с их светом и снежинками, а откуда-то из дворика детского сада, расположенного рядом с моим домом, доносилось гребущее методичное шарканье широкой деревянной лопаты, возникшее от ее соприкосновения с асфальтом — видимо, сторож убирал снег. В ночной тишине это размеренное убаюкивающее шарканье стало главным и единственным звуком, оно показалось мне милым символом тихой мирной жизни, такой доброй и притягательной. Я почувствовала новый наплыв счастья оттого, что живу в мирной обстановке и у меня есть крыша над головой, и под этой крышей гнездится много-много надежд, которые сейчас спорхнули мне на плечи и все вместе превратились в уверенность. В уверенность, что я буду счастлива, что я смогу дарить счастье окружающим, что все у меня получится! Я начинаю новую жизнь! Начинаю, уверенная в себе! Я знаю, что у меня все удастся!

Как это прекрасно, как прекрасно!

Меня разбудил непрекращающийся телефонный звонок. Я открыла глаза. Комнату захватил свет, на улице каркали вороны, у соседей играло радио, у меня звенел телефон.

Сонная, я побрела на кухню и взяла трубку.

— Нина! — разрезал мое сознание голос матери, настолько звонкий, что телефонная мембрана задребезжала, словно угрожая лопнуть. — Ты еще спишь? Ты что, с ума сошла? Время уже восемь! Быстрей одевайся и иди на работу!

Моя сонность пошла куда-то в пятки и в итоге заземлилась.

— Мама, ты что забыла?.. — осторожно начала я.

— Да уж, твои штучки забудешь! — она выпустила воздух из легких и далее начала так, как будто я раньше просила ее о чем-то для нее, а она, скрепя сердце, пошла мне навстречу и теперь неохотно должна была поделиться результатами. — Звонила я вчера Наталье Дмитриевне, поговорила с ней по-человечески. Объяснила ей ситуацию, мол, ты не замужем до сих пор, одинокая, вот и сорвалась. Вот, а Наталья Дмитриевна женщина-то хорошая, она, собственно, все понимает и на тебя даже не обижается. Увольнять она тебя не будет. Но ты, все-таки, когда сегодня пойдешь, попроси у нее прощения. Извинись, поняла?

Я стояла, как облитая ледяной водой — сначала всю сковало, а потом начало трясти от возбуждения.

— Я никуда не пойду… Я уже вчера сказала… — срывающимся голосом тихо произнесла я.

Мать пропустила мои слова мимо ушей:

— Нин, ты уж меня тоже за вчерашнее извини, я погорячилась. Но просто кругом все с ног на голову поставлено, я и не выдержала. Мы ведь на типографию в суд подаем…

— Я никуда не пойду…

— Так, ты давай не глупи. Собирайся, иди, там извинишься, и все будет как обычно. Вечером к нам приходи, я что-нибудь вкусненькое куплю, потому что у веры день рождения сегодня, и она к нам придет праздновать. Нин, ну ладно, мне самой некогда. Смотри, чтоб пошла на работу! Ну давай, пока!

Я стояла испуганная. Мне показалось, что уверения матери о том, что «все будет как обычно» намного реальнее, чем мои свободолюбивые устремления. Возникший пессимизм, будто сжал всю меня, разрушая… «Нет, нет, не пойду туда! — послушались во мне отголоски прежней уверенности. — Не пойду, чтобы не смотреть на все эти рожи, чтобы не видеть всю эту их…» И вдруг я запнулась, потеряла все мысли, потому что вспомнила о нем.

Сразу так тоскливо защемило где-то под ложечкой и вместе с тем, словно какой-то свет появился! Но ведь я не смогу его больше нигде увидеть, кроме как на работе! Ну  и иди на эту работу себе на здоровье, только не думай, будто что-то изменится, все будет как обычно, в тебе снова будет одна безысходность, усталость, ты как не нужна ему сейчас, так и не будешь не нужна никогда! Я понимаю. Понимаю я все это, понимаю! Но дайте мне хотя бы смотреть на него! Даже если это будет тебя уничтожать?..

Время уже девятый час! О чем это я еще тут думаю? Где утюг? Хоть бы он нагрелся сегодня без перебоев! Где новая зубная паста? Хоть бы сейчас не отключили горячую воду!

Я стою в ванной и в спешке судорожно чищу зубы. Я ненавижу куда-то торопиться, суетиться, но ничего не могу с собой поделать, ведь я тороплюсь, чтобы увидеть его. Наверное, жертва, зачарованная танцем питона, испытывает то же самое.

Content

Данил Гурьянов
Наслаждайтесь чужим счастьем