Сергей Ивлиев

Человек-Вселенная

Вся моя жизнь — это страх. Страх и долг. Перед всеми людьми. Перед Вселенной. Я боюсь за свое здоровье, за свою жизнь. Я пугаюсь малейших признаков болезни. Мысль о парикмахерской сводит меня с ума. О том, что мне уже за тридцать, я вообще не думаю.

Когда-то я был обычным молодым человеком, лениво плывущим по реке жизни. Любитель поспать, выпить пивка, пообщаться с девушками. Когда заканчивались деньги — этот незыблемый эквивалент земных удовольствий, — находил непыльную подработку. А как только расплачивался по счетам и пополнял копилку — возвращался к привычному течению жизни.

Вот так в один недобрый день я оказался в лаборатории профессора Дженкинса. Дока Дженкинса, проще говоря. Привели меня туда, во-первых, нехватка финансов, и во-вторых — маленькое объявление в газете: «Требуется лаборант».

Док при первой встрече (да и при дальнейших тоже) не производил впечатления «сумасшедшего профессора». Худощавый пожилой мужчина с лысиной, в очках и с неистребимой привычкой теребить пуговицу на белом халате во время разговора.

Док посмотрел мои документы, побеседовал и счел мою кандидатуру подходящей. Работа — сидеть в кресле, изображая объект исследований с десяти утра до двух дня ежедневно, — меня устраивала, оплата за это безделье тоже была ничего, и мы пожали руки. На следующий день я приступил к работе.

Док заранее предупредил, что кормить меня будут днем по особой диете, поэтому после десяти вечера и до десяти утра ничего нельзя есть. Это меня даже обрадовало, поскольку дома из еды оставалась лишь пачка овсяных хлопьев.

Выпив пол-литра специального коктейля — безвкусного, но чрезвычайно питательного, по заверениям дока, — я переодевался в белоснежный комбинезон и честно просиживал четыре часа в кресле, облепленный неисчислимыми присосками с датчиками.

Ровно в два меня освобождали от проводов, док отключал громоздкую аппаратуру и, получив свой дневной заработок, я сматывался домой.

Спустя некоторое время я заметил, что стал меньше спать. Хватало всего трех-четырех часов сна, чтобы организм полностью отдохнул. Тело стало более подвижным, и казалось, какая-то неведомая энергия переполняет меня.

Я сообщил об этом доку. Дженкинс на радостях открутил пару пуговиц, устроил мне опрос, занося ответы в какую-то таблицу. После чего предупредил, что с завтрашнего дня опыты станут менее приятными и несколько болезненными.

Заметив мои колебания, док тут же понес всякую чушь о том, что этот эксперимент крайне важен для науки, что его результаты совершат настоящий переворот как в теоретических, так и в прикладных отраслях науки. Но, видя, что я все еще сомневаюсь, он заявил, что вдвое увеличит мою оплату, и этот аргумент был неотразим.

Следующим утром меня препроводили в другую лабораторию, занимающую весь подвал здания. В центре опять располагалось кресло, а вот все пространство вокруг него было уставлено странным громоздким оборудованием. Оно выглядело настолько зловеще, что я даже спросил дока, не является ли его второй фамилией Франкенштейн?

Док несколько натянуто рассмеялся и ответил, что знаменитый персонаж — не более чем младенец перед ним, Дженкинсом, а я вовсе не похож на тело, сшитое из кусков мертвецов.

Немного ободренный, я занял свой лабораторный трон. Ассистенты дока вновь увешали меня датчиками, на этот раз в меньшем объеме, и, что меня поразило, прикрепили к креслу зажимами, так что я мог двигать только головой.

Док попытался успокоить меня, сказав, что так нужно для моей же собственной безопасности. Но, должен сказать, у него не получилось.

С опаской я следил за тем, как профессор загнал ассистентов за прозрачный защитный экран, после чего надел защитную маску и встал за пульт управления.

— Ну что ж, приступим, — сказал он и щелкнул каким-то переключателем.

И я умер.

Нет смысла пытаться рассказать, что я почувствовал в тот момент. Умер и умер, каждый, кто пережил подобное, поймет меня. А остальные узнают, когда придет их час.

А затем, спустя вечность, я ощутил движение. И это движение воплощало в себе то, что было, есть и когда-либо будет. Оно захватило меня водоворотом ощущений, низвергло в пучины логики и, пошвыряв по волнам реальности, вышвырнуло в привычный, родной мир. Но при этом осталось со мной, внутри меня.

Я ожил, открыл глаза, громко вспомнил всю родословную дока до седьмого колена, не забыв упомянуть о многочисленных скрещиваниях с разнообразными животными. И продолжал ругаться до тех пор, пока меня не освободили от этого кресла пыток.

Только потом я заметил, что док чрезвычайно бледен и нервно дрожит. Ассистентов вообще не было, а в обстановке что-то неуловимо изменилось.

Я спросил, что произошло, и док, взглянув на меня, словно на призрак, ответил вопросом на вопрос:

— А ты что, ничего не помнишь?

На что я резонно заметил, что после собственной смерти не помню ни черта.

Док, казалось, собрался рухнуть в обморок, но в последний момент собрался с силами и передумал.

Я переспросил: так что же случилось?

С трудом выговаривая слова, док поведал, что в эксперименте что-то пошло не так. Возникли непредвиденные последствия. И подопытный (то бишь я) э-э… как бы поточнее выразиться…

— Умер? — подсказал я.

Док кивнул. Именно умер. И был мертв в течение четырех часов. И, как следствие необратимых процессов в организме, никаких шансов на воскрешение не было.

После этого я опять сорвался и взял профессора за грудки. Слегка потряхивая дока, я мягко и ненавязчиво попросил рассказать подробнее, что, черт побери, со мной тут вытворяли?

Док, ошалевший от такого обращения, ухитрился поймать слетевшие очки и выложил мне всю картину.

Я не понял большую часть из того, что он говорил. Уяснил только, что док экспериментировал с взаимодействием макро- и микрообъектов. Он пытался с помощью какой-то заумной отрасли науки найти ту связь, что скрепляет воедино все сущее.

И нашел. С помощью изобретенных им приборов он соединил микро с макро. Воедино. Сам точно не зная, каким именно способом.

И еще до того, как док сказал, что именно он соединил, я сообразил это сам. Кто там сидел в кресле? Я, собственной персоной.

Единственное, в чем я ошибся — это в своей значимости. Я-то думал, что выступаю в роли макрообъекта, а на самом деле играл лишь микророль. Обидно, согласен. Но какие, в самом деле, обиды, когда на другом конце этой связи — Вселенная?

Даже не просто Вселенная, а все сущее, даже то, что лежит за любыми немыслимыми гранями.

Я — Вселенная. Безграничный мир, заключенный в семидесяти пяти килограммах плоти. Или человек ста семидесяти шести сантиметров роста, растянутый до пределов Бытия. Кому как угодно.

Сбывшаяся мечта солипсиста. Мир, заключенный в человеке, Человек, сам являющийся всем сущим.

Поначалу я не хотел верить. Я требовал от дока, чтобы он перестал пудрить мне мозги. Но он был чертовски убедителен, и к тому же ощущение движения не покидало меня, одним своим наличием подтверждая, что все это — правда.

Тогда я принялся умолять профессора, чтобы он обернул процесс вспять, сделал меня самим собою. Но док был перепуган еще больше меня. Он сам не знал, как осуществить обратную трансформацию, и не представлял всех возможных последствий этого «превращения»… Он с ужасом смотрел на меня и бормотал под нос, что меня нужно изолировать, спрятать в боксе…

Я сбежал. Да, я струсил. Я был просто в ужасе. Оттолкнув дока, я выбежал из лаборатории, сопровождаемый его криками. Быстро собрал немногочисленные вещи, расплатился с домохозяйкой, добрался до автовокзала и взял билет на первый попавшийся автобус.

Все это время меня преследовала одна и та же яркая картина: бесконечное, однообразное, отупляющее существование в изолированной комнате с мягкими стенами, под неусыпным надзором. Без надежды на освобождение. До самой смерти. Такого будущего я не хотел.

С тех пор я много лет бесцельно скитаюсь из города в город, нигде не задерживаясь подолгу. Я не обращаюсь в больницы, избегаю властей. В моей жизни есть плюсы: теперь нет необходимости, например, в еде и сне. Меня поддерживает вся энергия Вселенной. Или я питаю ее? Что первичней — яйцо или курица? Для меня это не просто логический парадокс — это главная проблема моего нынешнего существования. Что главнее — я или мир? Влияем ли мы друг на друга, оказывает ли воздействие мое состояние на все сущее? Я не уверен точно, но подозреваю, что так и есть. Теперь я избавлен от мелких болезней типа простуды… но что произойдет, если я подхвачу что-то серьезное? Произойдет ли во Вселенной некий катаклизм? И в какой ее части? А если, наоборот, что-то произойдет в мире? Вспышка сверхновой, взрыв галактического ядра — как это скажется на мне? Вопросы, одни лишь вопросы…

И самый главный из них — а что будет, когда я умру? Ведь человек не вечен, и я постепенно старею… еще, надеюсь, лет пятьдесят активной жизни у меня впереди. А потом — что?

Что?

И вот теперь я, словно загнанный зверь, мечусь по клетке без выхода, в которой стены — мое собственное тело. Кто знает, возможно, в очередной раз обстригая ногти, я уничтожаю сотни, а то и тысячи миров? Постригаясь, гашу навеки целые галактики? Я никогда этого не узнаю, поскольку свет слишком медлителен в безграничных просторах Вселенной, которая, оказывается, столь мала…

И вот я живу, живу… Веду счет секундам, минутам, годам. Незримый отсчет, в котором финальная цифра — возможный Судный День для всего сущего. Я не хочу этого, но что могу сделать? Ничего. Само Время против меня. Против всех нас. В моих силах лишь отсрочить этот миг неизвестности. Ненадолго, но все же отсрочить.

Отсчет идет. Дамоклов меч уже завис над нашими головами. Остается только смириться и ждать с обреченностью фаталиста.

И я жду.

Content

Сергей Ивлиев
Человек-Вселенная