Генри Лайон Олди

Девять таинственных историй

История I. Шпагу — королю, гонор — никому, или Жизнеописание семейства Ривердейл

Дворянство Ривердейлы получили давно, еще при Пипине Саженном. Семейная легенда гласит, что великий император, наголову разбитый ордой Элбыхэ-нойона в первом сражении при Шпреккольде, бежал в Бирнамский лес, опасный для случайных путников и вдвойне опасный — для особ королевского звания. Но случилось чудо. Деревья Бирнама, с древних времен непримиримые к венценосцам, на этот раз воспылали гневом к горстке телохранителей императора, превратив их в лакомые удобрения, — а он сам, раненный и обессилевший от скитаний, в конце концов обрел пристанище в хижине дровосека. Там его и нашли трое вольных стрелков-мародеров, возжелав отобрать у павшего величия одежду и драгоценности, а самого Пипина живым предать в руки злобного Элбыхэ для триумфальных пыток. Дровосек, хозяин хижины, вначале колебался между священным долгом гостеприимства и долей в имуществе гостя, предложенной ему мародерами, но итог колебаниям отца подвел сын — девятилетний Марчин. Дитя схватило родительский топор, заслонило тоскующего императора и громко возвестило:

— Отец, не бойся! Нас трое против троих, и значит, судьба еще не решена!

Через шесть лет, все при том же Шпреккольде, трубя победу, Марчин-оруженосец получил от императора дворянство и рыцарские шпоры.

А в придачу — графство Бреттэн, граничащее с судьбоносным Бирнамом.

Злопыхатели и завистники будущей славы Ривердейлов шептались, что есть иной вариант семейной легенды. Без леса, мародеров и топора, зато с борделем в Треццо, императором, дровосеком, сыном дровосека, выдохшимся флаконом афродизиака и тремя ненасытными шлюхами. Впрочем, бессилие Пипина, от боевых ран или от чего иного, и ключевая реплика юного героя оставались неизменными.

Шептались злопыхатели правильно. В том смысле, что за более внятный разговор на подобные темы Ривердейлы отрезали языки — умело, быстро и безболезненно, на зависть хирургам-медикусам.

Резать, рубить и колоть оставалось главным занятием семьи на протяжении столетий. Сын Марчина, граф Роберт Быстрый, отличился в пресловутых Окружных Походах, наводя ужас на мамлюков султана Арье-Лейба бен-Цимах. Следом за честь рода вступились близнецы Сайрус и Сайлас, первенцы Роберта. Часовня Разбитых Надежд, возле которой братья плечом к плечу в течение двадцати лет, согласно данному обету, провозглашали первенство дам их сердец — сестер-двойняшек из Деррисдайра — навеки осталась в памяти уцелевших рыцарей королевства, сильно проредив ряды последних. К сожалению, сестры не дождались паладинов, благополучно выскочив замуж за тех, чьих имен история не сохранила.

Лэньон Ривердейл был лейб-беллатором, иначе дуэльным заместителем короля Шарлеманя Вспыльчивого, снискав владыке репутацию тирана и человека, крайне щепетильного в вопросах чести.

Климент Ривердейл, обеднев, открыл частную школу фехтования, публично объявив иных маэстро шарлатанами. Через некоторое время он принес извинения оставшимся в живых коллегам. Эти извинения в письменной форме более века украшали собой учебную залу школы, вместе с девизом: «Шпагу — королю, гонор — никому!» Поговаривали, что были они еще более оскорбительны, нежели первоначальное заявление Климента. Так или иначе, остальные Ривердейлы, на чьем попечении оставалась школа в последующие годы, в уязвлении коллег словесными выпадами замечены не были.

С выпадами иного рода — по ситуации.

В скрипториях для юных забияк книги знаменитой семьи шли нарасхват: «О привлекательности ноги неодоспешенной», «Дуэль на бастардах: преимущества и недостатки», «Парадоксы оружия» и «Гладиаторий». Особенно с иллюстрациями авторов.

И, наконец, в новейшее время семья Ривердейлов имела прямое отношение к храму Шестирукого Кри.

Здесь, пожалуй, стоит задержаться особо. В отличие от пресловутого острова Гаджамад, колыбели воинских искусств, с его великими мастерами, каждый из которых выглядел безобидней ребенка или, если угодно, старца-паралитика, — храм Шестирукого пошел другим путем. Кри, он же Кристобальд Скуна, маг и величайший гипнот-конверрер из накопителей, существовавших досель, посвятил годы жизни изучению боевых навыков хомобестий. Псоглавцы и гнолли, русалки и кентавры, гарпии и алконосты, минотавры и сатиры, анубисы и озирисы, Леониды и стокимы, великаны с лебяжьими шеями — все они попадали в поле зрения Шестирукого Кри.

Оборотнями Кристобальд не интересовался, предпочитая стабильные сочетания.

Каким образом гипнот договаривался с предметом своего интереса, да еще и добивался разрешения погрузиться с когтистой гарпией или, скажем, гривастым Леонидом в уни-сон на заданную тему — один Вечный Странник знает. Достоверно известно другое: войдя рука об руку в уни-сон, маг начинал метаморфировать грезу, порождая конфликт за конфликтом. Разумеется, речь шла о конфликтах внешних — ни один гипнот, будь он харизмат-лидер Маковой Ложи, не рискнул бы обратить агрессию компаньона на себя самого. Такие штучки грозили спонтанным разрушением уни-сна и разложением личности гипнота на массу разумных, но крайне неуживчивых «соседей». Посему, ведя подопечного дорогой баталий, Кристобальд Скуна всего лишь заносил инстант-образ сражающегося гнолля или анубиса в обширный меморандум — скрупулезно, со всем спектром методов, ухваток и навыков, характерных для данного существа.

Псоглавцы, мастера грызни и непревзойденные борцы, с их молниеносными бросками в ноги и мертвой хваткой челюстей, смыкающихся на горле сбитой жертвы. Гнолли и анубисы, близкая родня псоглавцев, вместо фронтальной атаки предпочитали серии быстрых укусов в места расположения крупных артерий — пока шла увертливая война за захват, предшествующая «бесовой мельнице» или «оползню».

Прыгучие сатиры ловко обезноживали противника ударами твердых копыт, брыкаясь с исключительной меткостью: колени, подъем стопы, внутренняя сторона бедра, пах, живот, и никогда — выше. В ближнем бою не было равных их родичам, пьяницам-силенам, сторонникам тайного принципа: «Кошусь на восток, падаю на запад!», и фавнам. Низко опущенная голова с выставленными рожками, слабая чувствительность к боли, умение зажимать врага в угол — после чего фавн без устали молотил кулаками, мало уступавшими копытам в твердости.

Пикирование гарпии на добычу — мощные когти ног глубоко впиваются в плоть, крылья лупят по лицу, ослепляя, а кривые и острые когти рук неустанно трудятся над всем, до чего дотянутся. Более мирные алконосты не обладали таким впечатляющим набором когтей, зато ужасающая скорость их полета опрокидывала любого, в кого врезался разгневанный алконост, вызывая повреждения органов и внутреннее кровотечение.

В морских баталиях русалки были непобедимы.

Минотавры одно время едва не привели к банкротству Агильерский Корридор. Подав прошение о милосердии к невинным животным, они, согласно решению суда о равноценной замене, приняли участие в корридах вместо обычных быков — чем сильно сократили численность тореро, гордых и вспыльчивых любимцев публики.

О Леонидах и вспоминать нечего — боеспособность льва, помноженная на изворотливость человека, говорила сама за себя.

По мере накопления знаний Шестирукий Кри перешел к следующему этапу эксперимента. Войдя в уни-сон с чистокровными людьми, адептами храма и бескорыстными ревнителями бранного дела, он опять формировал батальную ситуацию, — одновременно накладывая на человека-«попутчика» инстант-образ дерущейся хомобестии. Гибкая психика бойца адаптировала чужие, но безусловно полезные навыки, внося их в привычный арсенал измененными, но результативными. Разнообразя таким образом собственный театр военных действий, человек получал ряд несомненных преимуществ, сводя воедино данное от рождения, полученное при обучении, обретенное в итоге жизненного опыта — и привнесенное гипнотом-накопителем. А заодно, познав ухватки хомобестий, мог успешнее противостоять им в рукопашной.

Якобы у бойцов даже начинались со временем телесные изменения, внешне незаметные, но успешно проявляемые в реальной схватке.

Первые годы существования храма, годы работы с хомобестиями и людьми-добровольцами скрыты во мраке тайны. О храме ходили легенды, страшные как для слушателей, так и в отношении друзей Кристобальда Скуны, стоявших у истоков. Поговаривали об ужасных болезнях, о разрушении координации движений, о сумасшествии и звероподобности нрава. Позднее сплетни иссякли, а храм Шестирукого за большие деньги стал принимать к обучению молодежь, взыскующую славы героев. С неизменно превосходным результатом, оправдывая высокую плату за услуги.

Увы, однажды судьба столкнула нос к носу внука и деда, молодого храмовника и одного из первых добровольцев. Но это уже история из числа тех, каким не суждено прозвучать здесь и сейчас.

История II. Надзор Семерых, или Их действительно было семеро

Их действительно было семеро.

С самого начала.

Просто это началось так давно, что многие стали забывать.

…Антек Ронцер, пасечник. Рядом с пасекой находился Шпильманов погост, куда однажды ночью забрел некрот-импровизатор с «подъемной» лицензией. Правда, в лицензии отсутствовало разрешение на незарегистрированные в «Черном Триллиуме» чары, которые некроту страсть как хотелось опробовать в деле. Маг виртуозно разверзнул могилу, поднял наугад первого попавшегося мертвеца, провел биографический блицопрос, измерив степень восстановления памяти, дал ряд простых, но трудоемких заданий, фиксируя реакцию на раздражители и телесную мощь, после чего восстановил статус-кво и удалился, ликуя. Все показатели были существенно выше стандартных. А через два часа покойник встал опять, тупой, целеустремленный и желающий «размножаться» — побочное действие чар, упущенное во время лабораторных экспериментов. И в домике Ронцеров, оказавшемся на его пути, разыгралась трагедия.

Выжил только Антек, бывший отец бывшего семейства.

…Овадия Клин, негоциант. Портовый волхв-темпестор в Нижней Тартинке решил выслужиться перед властями, устроившими День Города с раздачей бесплатного угощения народу. Оригинальное заклинание погоды, состряпанное на скорую руку, сработало чудесно. Во многом благодаря локальному «обручу» для элементалей воздуха, вплавленному в мана-фактуру пассовых вибраций. Ради карьеры волхв рискнул нарушить запрет сочетаний такого рода в канун полнолуния. Горожане радовались солнышку, безоблачному небу и дармовой выпивке. А меньше чем в ста милях от порта бушевал шторм, страшный, дикий, бешеный от невозможности разорвать заклятый «обруч»! Корабль Овадии, груженный тканями и оливковым маслом, затонул, несмотря на мастерство капитана. Жена и дочь негоцианта, к сожалению, находились на борту: рейс предполагался легкий, не сулящий опасностей. Узнав о трагедии, волхв пытался свалить беду на известную пословицу: «Женщина на судне — к беде!» А тут сразу две женщины…

Овадия спасся чудом, держась за оторванную дверь каюты; позже его подобрал военный фрегат. В суде негоциант молчал и не настаивал на смертной казни темпестора. Многие думали, что от горя он онемел и сошел с ума; многие так думали и ошиблись.

…Доротея Рэнфрю, арфистка Гарделльского камерного оркестра. Меценат и покровитель оркестрантов, маркиз Теодор Ля Гарде за месяц до музыкального турнира, назначенного герцогом Карлом Вюрлинбергским, тайно обратился к скандально известному меломагу Геллику Кантилену. Путем разработанного в спешке резонанс-заговора, действующего без участия и ведома объекта воздействия (запрещено «Соглашением о доброй воле»), меломаг Геллик усилил ряд профессиональных качеств музыкантов. После турнира лишь арфистка Доротея, из-за болезни пропустившая концерт, сохранила рассудок; остальных ее коллег постигла скорбная участь завсегдатаев местного бедлама. Это был первый случай «гарделльской глухоты» — безумия, вызванного резонанс-заговором в сочетании с возбуждением, испытываемым объектом при публичном конкурсе.

Впоследствии госпожа Рэнфрю вышла замуж и родила троих детей, двух мальчиков и одну девочку. Но к арфе не подходила никогда.

…Гувальд Мотлох, нищий. Старшина Цеха Мендикусов, выборный цехмейстер от Желтого Шонтвальда, известный «рассудитель» спорных вопросов в среде бродяг и попрошаек. Шонтвальдская группа увечных, в составе которой находился и Мотлох, перебралась на лето в Грюнне. Грюннский барон, человек невероятной жадности, как раз заказал нанятому алхимику производство… Нет, не золота из ртути. Для этого барон был слишком умен. Без дружины ты в провинции никто и звать никак, хоть три герба развесь на стенах. Дружину надо кормить, а харч стоит денег. Значит, если отработать метод превращения глины, стружек и земли в хлеб, мясо и вино, можно изрядно сэкономить. Алхимик клялся, что знает рецепт. Первые продукты, полученные в результате торопливых метаморфоз, опробовали на вечно голодных нищих.

Старшина Гувальд в те дни постился, оттого и выжил.

Жалобы на обидчиков он не подавал.

…Балтазар Монтего, солдат. Хорунжий Драгачевской роты кирасир, после Тршичской баталии — есаул лавы, эскадрона вольнонаемной кавалерии. Ветеран партизанской войны в Загребле, трижды ранен, кавалер «Вечного Странника» с лентой. Под Слепой Бялицей эскадрон Монтего подвергся ковровой одержимости, вопреки соглашению воюющих сторон об ограничении бранной магии массового поражения. Демонически хохоча, всадники перебили друг друга. Балтазара спасло ранение: из госпиталя его выписали через неделю после гибели эскадрона, и под Бялицу он опоздал.

Подав прошение об отставке, Балтазар Монтего уехал на родину.

Бялицкий маг-психот, наславший одержимость, отделался пятилетним заключением в «Очаровании», тюрьме для чародеев. На суде он заявил, что, дав присягу деспоту Бялицы, был обязан выполнять приказы без рассуждений, по законам военного времени. Даже если приказы нарушали соглашения государств и частную клятву Аз-Зилайля, даваемую всеми магами при регистрации Коллегиумом Волхвования. Деспот погиб при штурме, а посему не мог дать показания: поднимать особ королевской крови строжайше запрещалось. Жаль, жаль… Иначе погибший мог бы поведать правду об амбициях психота, желавшего опробовать в бою ряд открытий и давно подмявшего под себя разрушенную волю деспота.

Впрочем, это уже не имело значения.

…Анна-Мария Елица, златошвейка. Желая узнать истинные намерения жениха, она явилась на прием к авгуру-прорицателю. Авгур был молод, глуп и крайне любопытен. Его интересовало, что произойдет, если, очерчивая поле наблюдения, провести жезлом линии не с севера на юг и с востока на запад, а наоборот. И почему наставник избил его до полусмерти, когда он попытался однажды поставить такой эксперимент.

Сказано — сделано. Авгур удовлетворил любопытство, линии судеб сместились, жених златошвейки умер от сенной лихорадки; Анна-Мария прожила всю жизнь старой девой. Авгуру запретили частную практику ауспиций, но строже карать не стали. В конце концов, человек так искренне раскаивался…

…Эйрик Кетиль, маркграф Поленский. Принимая в гостях знатного лозоходца Раймонда Видока и заметив, что гость выпил лишку, маркграф отказался от предложения лозоходца найти воду прямо сейчас, во дворе замка или даже в трапезной. Упрямый и вспыльчивый, Раймонд потерял соображение и «вскрыл жилы» без должных приготовлений. Замок затопило, Эйрик спасся чудом, но сыновьям и жене маркграфа повезло меньше.

Раймонд-лозоходец по пьянке утонул.

Судьба распорядилась так, что эти семеро однажды встретились. Семь человек, пострадавших от незаконных чар. Семь обычных людей, не имеющих отношения к Высокой Науке, наложению заклятий или волхвованию.

И родился Надзор Семерых.

Частный орден-невидимка, контролирующий злоупотребления магией.

Верховный архивариус Гувальд Мотлох собирал крупицы сведений, сидя в архивах, куда стекались данные, словно паук в центре паутины. Казначей Овадия Клин ведал доходами и расходами Надзора, ухитряясь из ничего создать нечто, которого с лихвой хватало на кое-что. Великий магистр ордена Эйрик Кетиль брал на себя тяжесть и ответственность решения, когда семерым не хватало единодушия. Генерал Балтазар Монтего вел в незримый бой армию профосов, уникальных магов-блокаторов, о коих не стоит упоминать всуе. Доротея Рэнфрю и Анна-Мария Елица, высокие матери-хранительницы, спасали пострадавших, находя в милосердии утешение и черпая силы. Лорд-волонтер Антек Ронцер ведал поиском и вербовкой новых членов ордена.

Капитул Надзора.

Семь сословий, семь дорог, семь цветов радуги.

Дворяне, ремесленники, торговцы, крестьяне, армия, нищие, богема.

Поначалу это было смешно. Очень смешно. Примерно так же, как монстр по имени «Конституционная Монархия», поселившийся в Лох-Нэнсисе Озерном из-за бунта ткачей против короля Якобса Задумчивого. Ограничение абсолютной власти? — тридцать три раза «гип-гип-ха-ха!». А ведь в данном случае речь шла не о власти и ее границах. Речь шла о Высокой Науке, пронизавшей обыденную жизнь вдоль и поперек, как золотые нити пронизывают парчу. Да, случаются досадные отклонения от общепринятых правил. Да, за всем не уследишь. Да, человек несовершенен, будь он волхв, маг, кобник или ворожбит. Но для контроля, сдерживания и влияния есть ученые советы Универмагов, маги трона, Коллегиум Волхвования, капитулы лож и гильдий, объединяющих чародеев и регламентирующих их действия; клятва Аз-Зилайля, давая которую, самый наизлостнейший некрот клянется Овалом Небес неукоснительно соблюдать «выбор двух зол» и так далее…

Есть Тихий Трибунал, наконец!

А тут какие-то случайные обиженные люди.

Многие смеялись даже тогда, когда денежное обеспечение деятельности Надзора Семерых сравнялось с казной богатого королевства. Народу — с удовольствием точащему зуб на Высокую Науку без особых причин, впрок! — приятно знать, что где-то в тумане есть вольные стрелки, готовые вступиться. Не спрашивая разрешения у монарха или главы магической ложи. Быстрее ленивца-закона, а бывает, что и вопреки ему. Есть кто-то, способный вынести приговор и привести его в исполнение без лишних проволочек.

Кто-то свой.

Наш.

Защитник.

Семь сословий жертвовали на Надзор Семерых. Снега таяли, образовывая ручьи, ручьи сливались в реку, река питала море. Недостатка в средствах орден не испытывал. А отследить тайную деятельность обычных людей, не связанных с Высокой Наукой, путем отслеживания всплесков маны или считывания мана-фактуры — этого их противники-чародеи не могли.

Оттого и прозвали орден — невидимкой.

Вскоре идею поддержали особы королевской крови. Негласно, втихомолку; на всякий случай. Тем паче что государственной власти орден не угрожал. Скорее наоборот. Минули годы, и орден — все так же негласно — поддержали главы чародейских синклитов. Ложа Бранных магов, капитул Коллегиума Волхвования и ректор Реттийского Универмага — в числе первых. Разумные, осторожные, эти волшебники понимали опасность злоупотребления Высокой Наукой, желающей освободиться от скучных законов, правил и ограничений. Они не возражали, если над буйными головами слегка покачается невидимый меч.

Пускай.

В случае необходимости они готовы были дать Семерым любые консультации.

Тихий Трибунал занимался уже совершенными преступлениями, и то лишь при наличии неоспоримых доказательств, а тут возникала чудесная возможность упреждать. Цель оправдывала средства. Высокая Наука — слишком резвая лошадка, чтобы управлять ею при помощи одной узды. Шпоры тоже не помешают. Острые зубчатые шпоры с колесиками.

Жизнь продолжалась.

Более трехсот лет Надзором руководили одни и те же имена. Состав капитула менялся, умирали старики, рождалась молодая смена. Но всегда, кого бы ни избрали в члены капитула, он был обычным, чуждым магии человеком. И всегда отказывался от собственного имени, беря имя предшественника.

Эйрик Кетиль, Овадия Клин, Балтазар Монтего, Гувальд Мотлох, Доротея Рэнфрю, Анна-Мария Елица и Антек Ронцер.

Семеро.

Навеки.

И историям про эту вечную семерку несть числа.

История III. Дама за семью печатями, или Синопсис архивов Тихого Трибунала

Это случилось давно.

Для сказаний и легенд тридцать лет — никак не давно, а просто вчера или даже сегодня. Но для бабочек-эфемеров, кичащихся своим разумом, счет времени идет иначе: на вздохи и удары сердца.

Поэтому скажем — давно, и не ошибемся.

Жил-был Климент Болиголов, боевой маг по найму. Маг он был посредственный, с маной чахлой, зубчатой на гребнях, — только Нихон Седовласец один, а честной шушере тоже кормиться надо. Слонялся Климент по земле туда-сюда, никакими заработками не брезговал. Тут девицу-упырицу в гроб навеки вгонит по просьбе бедствующих соседей, там зеленого змея-погубителя в бутыль загонит и смолой пробку зальет. Отлежится, раны залечит, гонорар пропьет-проиграет, потому что большой охотник до азартных игр — и опять ходит, заказы ищет. Иной раз деревню от разбоя защитит и плату семерицей возьмет, иной раз вместе с разбойниками бойких сельчан, взявшихся за копья, осаживает. Разбойники-то у богатых добра накрали, хотят бедным раздать, а бедняки упираются, оружьем в благодетелей тычут.

Вертись как знаешь, слуга всех господ!

Однажды заказали Клименту сектанты-язычники из Красных Типунов истребить злую ведьму. Спасу от вражины нет: коровы от ее козней кровавыми слезами доятся, у детей бородавки, у невест девичья честь сама собой перед свадьбой исчезает. Позор, значит, и убытки. Иди, милостивый государь, спасай народ! А народ потом рассчитается.

— Лицензированная? — деловито спросил Климент Болиголов, ибо не искал прямого конфликта с властями.

— Никак нет! — хором ответили язычники. — Самовольная.

— С образованием? — уточнил Климент.

— Дура дурой! — взвыли язычники.

И пояснили:

— Но злющая — страсть!

— Состав преступленья?

— Налицо, сударь ты наш! — и лицо показали.

— Десять двойных бинаров! — загадал Климент. — Если злющая, меньше не возьму…

Сошлись на шести.

Дом ведьмы, который ее крепость, оказался древней хибарой. Дверь вылетела, что называется, с полупинка. Окружен защитным сиянием, Климент Болиголов вступил на вражескую территорию, споткнулся в сенях о рассохшееся корыто, выругался и ворвался в горницу. На дальних холмах за окнами рыдали от восторга заказчики, предвкушая конец горестям.

— Где ведьма? — строго поинтересовался маг у зареванной девчонки, скорчившейся в углу. — Где злая?

— Н-не бей, д-дяденька! — ответила девчонка, пряча лицо в коленки. — Я б-больше не б-б-буду!..

Нет, Климент Болиголов не был слишком уж хорошим человеком. Но и слишком дурным не был. Он смотрел на девчонку, машинально считывая общую мана-фактуру, и все понимал без слов. Старая ведьма подобрала сиротку. Отследила дар, взялась готовить молодую смену. А до конца выучить не успела: померла, болезная. Маны у сиротки оказалось достаточно — не по-ведьмовски, по-мажески! — умений маловато, ума и вовсе никак. Начала пробовать бабкину науку и допробовалась. Били девчонку от сердца, не жалея кулаков. До конца убить побоялись: как бы не стала ночной ламией… Вот и раскошелились на правильную казнь — иди, Климент, губи, Климент!

— Пойдешь со мной? — спросил боевой маг, удивляясь самому себе. Корка глубоко внутри отслаивалась болезненно и непривычно. — Имей в виду, я бродяга. Дома родного нет и не предвидится…

— Д-дяденька! — из тощих коленок высунулось опухшее от слез лицо. — Н-ноги мыть… вод-ду… п-пить!..

Старосте Типунов маг сказал, что ведьму убил. И в землю закопал. И надпись написал дивными рунами. В качестве доказательства ткнул пальцем в ведьму, которой подарил плащ — старенький, с прорехами, но еще теплый. Закопал-написал, потом выкопал и от вас, честных селян, увожу, чтоб ночью спали спокойно. Ты меня понял, староста? Староста понял. Ты меня хорошо понял? Староста понял хорошо, бинары отсчитал и ушел с присмиревшими язычниками обратно в Типуны: праздновать победу.

Самогон в этом году больно ядрен уродился.

Девчонку звали Марией. Таскалась она за Климентом собачонкой, обстирывала-обштопывала, терпела холод и нужду, в достатке была неприхотлива и экономна. Страсть к играм прощала, брань сносила без ропота, раны благодетеля лечила травками и листом подорожника. Поколачивал — слова поперек не молвила. Маг и опомниться не успел, как привык. А на одном привале, под одним плащом, стареньким, но вполне теплым… Дело молодое, сами понимаете. Для девчонки, пожалуй, чересчур молодое вышло, для Болиголова — условно-молодое, потому как седина в бороду. Но сладилось. Жениться, правда, он не хотел, а она не требовала.

Через полгода взялся Климент учить Марию. Чему? — боевой магии. Больше он ничего толком не умел. Вот тогда и узнал, что девчонка — диббук.

Подсадная утка.

Мана-фактура, хоть на три слоя ее читай, таких сведений не дает. Жизнь походная, бок о бок, если диббук наружу буром не лезет, тоже ничего нового не откроет. Зато при обучении Высокой Науке, и не по-ведьмовски, корешками-амулетами-заговорами, а по канонам теормага…

Пришлось Клименту освежать полузабытые сведенья о комплексной психотике.

Диббук, иначе психо-близнец, на жаргоне «лепила», — это блудная душа, застрявшая между ярусами Нижней Мамы и Вышними Эмпиреями. Там не принята, оттуда исторгнута, а посему горемыка неприкаянная. В поисках убежища диббук норовит подселиться в человечье тело, но прячется и наружу лезет редко, в отличие от активных духов, которые помыкают одержимыми как хотят. В случае Марии диббуком оказалась душа маленькой девочки — Климент навскидку давал ей не больше четырех-пяти лет, и в этом возрасте умишко диббука застрял, по-видимому, навсегда. Доверчивая и туповатая, подсадка вела себя тихо, безобидно, но малолетка есть малолетка. Этим и объяснялась беда в Типунах: когда диббук выбирался наружу, перехватывая управление, ведьмовские действия делались опасными — не в силу злого умысла, а уподобляясь факелу в ручках несмышленыша.

Увы, комплексная психотика утверждала: контроль двух душ в одном теле, равно как сознательный выбор состояний и перехода между ними — невозможен.

По закону, Климент Болиголов должен был сразу прекратить обучение Марии. Заявить о случае в Тихий Трибунал, поскольку диббук, обученный началам боевой магии, стократ опасней диббука-ведьмы. И под личным конвоем отправить Марию в Мирный Госпиталь братьев-экзорцистов. Но маг не хотел расставаться с девчонкой. Более того, ему в голову пришла идея — дерзкая, сомнительная, но сулящая большие дивиденды. На днях Клименту отказали в приеме в Ложу Бранных Магов, вернув обратно две чудом добытые рекомендации и личное прошение. Рылом не вышел, да? Со своим драным уставом лезу в горнюю обитель?! А я вам всем дам утереться… еще просить станете, в ножки падете, а мы подумаем, покочевряжимся…

Нет, не был Климент добрым человеком, не был и злым, зато азартен и горд был до крайности.

И вот чего надумал.

Во время поединка двух боевых магов тот, кто сильнее, способен обуздать противника заклятьями цепного порядка, на бранном арго — «кандалами». В структуру «кандалов» на XXIV уровне вплетается опознавательный знак личности объекта. Цепным заклятьям надо указать цель: кого именно сковывать и обуздывать. Болиголов знал это лучше других. Его самого на дуэлях неоднократно сковывали, а потом отпускали с позором. Но если допустить, что в момент наложения «кандалов» личность объекта неуловимо изменится по базовой структуре, если диббук оттеснит Марию, выйдя на первый план…

Начались эксперименты.

К сожалению, как говорилось раньше, Мария диббука не контролировала. Пришлось накладывать «кандалы» по десять раз на день, ожидая, появится ли диббук. Мария даже привыкла находиться в скованном состоянии. От частых цепных заклятий лицо ее сделалось малоподвижным, напоминая маску, а жестикуляция, прежде бурная, стала скудной, как пересохший родник. Климент ждал — ловец терпеливо сидел в засаде у водопоя — и дождался.

Диббук восстал, «кандалы» рассыпались прахом.

Возможность освободиться от магических пут блестяще подтвердилась.

Дело оставалось за малым: вопреки аксиомам психотики, научиться призывать и отсылать диббука по собственному желанию. Не экзорцировать насильственным путем, а разработать закон совместной жизни двух душ в одном теле, при явном примате души-доминанта. Теоретически невозможный, но грандиозный прорыв в теории боевой магии.

Именно в это время упало на благодатную почву зерно безумия, которое привело Климента в казематы «Очарования», а затем — к трагической гибели. То же самое отмечали свидетели последних дней Болиголова, в частности, Тюрпен Заика (м. в. к., профиль — фланговый обуздатель). Если собрать сухой остаток из длинных и сбивчивых показаний Заики, выйдет следующее. Перед известным скандалом на боях големонстров в Рюшичке, местечке на Дударь-Полонине, Климент был возбужден, агрессивен, часто поминал вслух беременность Марии — она действительно понесла три недели тому назад — и намекал в связи с этим на скорую и резкую перемену своего статуса. На просьбы успокоиться отвечал демоническим хохотом, размахивая руками. Собеседника назвал плешивым козлом, собирался затеять драку, но судья вызвал Болиголова на арену, и драка отменилась.

Боями големонстров азартный Климент увлекся недавно, из-за колоссальных ставок, сулящих в случае успеха богатство. Перед боем маги-соперники создавали малых чудовищ из зеленовато-серого мергеля — смеси глины, известняка и звездной пыли — и стравливали на арене. Зрители бесновались, ставки росли; судьи удерживали защитный кокон и следили за соблюдением правил. Бои в Рюшичке собирали особенно большое количество народу; сюда наезжали даже столичные ценители.

И надо ж такому случиться! В полуфинале големонстр Климента, приземистый краб с хвостом скорпиона и пастью льва, дважды подряд вышел за ограничительную полосу. Маг ли от возбуждения потерял контроль над чудищем? Противник ли вынудил краба искать пути отступления вне правил? — какая разница, если судья дисквалифицировал Болиголова.

Судья мог бы ограничиться строгим предупреждением.

А Климент — подачей жалобы в судейскую коллегию.

Вместо этого боевой маг напал на судью при всей честной публике. Сперва бросил в атаку краба, а следом ударил наотмашь «Осколками неба». С крабом судья, волхв-вещун, еще бы справился, но когда воздух вокруг тебя превращается в стеклянные бритвы… Незадачливого арбитра спасла популярность боев в Рюшичке — среди приезжих знатоков случайно оказался еще один боевой маг по найму, некий Просперо Кольраун. Прикрыв судью «Щитом Нихона», Просперо под аплодисменты толпы, получившей вместо боев големонстров показательную схватку волшебников, скрутил Климента в бараний рог, завил винтом, всыпал сотню горячих и передал в руки правосудия.

Но вернемся на арену, как раз между завивкой винтом и сотней горячих.

— Клим! Держись!

— Стой, дура! Стой… — прохрипел Болиголов, изнемогая под напором Кольрауна.

От хранилищ с мергелем в бой кинулась семнадцатилетняя Мария. На ее глазах унижали и мучили спасителя, «дяденьку», возлюбленного, отца ее будущего ребенка, живое воплощение Вечного Странника. Позднее часть зрителей станет кричать по ночам, видя во сне каменное, неподвижное лицо Марии, на котором пылали огромные костры-глаза. Всю науку, преподанную Климентом, девчонка пустила в ход. Для Просперо Кольрауна десяток таких пигалиц был — плюнуть и растереть, но там, на арене, будущий маг трона заполучил семиконечный ожог на левом плече.

Так вас больно кусает мелкая шавка, если вы на миг пожалеете кроху и, уже замахнувшись, придержите буковый посох.

Увы, развить успех Мария не сумела. Сперва ее сбил наземь насланный Кольрауном «ветер перемен», а затем власть над телом, — вовремя или нет, не нам судить! — захватил диббук. Лицо девушки ожило, становясь лицом маленького ребенка, Мария громко расплакалась и начала отползать к хранилищам, хлюпая разбитым носом.

— Н-не бей, дяденька! Я больше не б-буду!.. — всплыло эхом из прошлого.

— Не бей! — выдавил Климент, распластан на земле. — Сдаюсь…

Через неделю состоялось заседание Тихого Трибунала. Климент Болиголов был обвинен в ряде преступлений, совершенных с отягчающим применением магии. Ему вменялось в вину нападение на судью, оказание сопротивления и обучение девицы-диббука бранным заклятьям. Трибунал приговорил вспыльчивого Болиголова к семи годам заключения в «Очаровании», тюрьме для чародеев.

Через год при попытке к бегству Климент был развоплощен стражей.

Марию сперва хотели отправить на принудительное экзорцирование, что в ее возрасте и с учетом беременности в семидесяти случаях из ста закончилось бы помешательством или гибелью. Такую вероятность давали приглашенные консультанты. В «двух Т» заседали не звери: маги честно хотели помочь несчастной, учитывая личное ходатайство Просперо Кольрауна, — но оставить на свободе диббука с боевыми навыками они не имели права.

И тогда один из заседателей Тихого Трибунала предложил наложение «Семи печатей», не подозревая о последствиях.

История IV. О Чурихе — либо хорошо, либо никак, или Тайны Совета высших некромантов

Так случается: ищешь одно, находишь другое.

Так бывает: подвижников считают негодяями, побивая камнями и сплетнями.

Мир несовершенен. Ведущие некроманты Чуриха знали это лучше других. Идеалисты, они снискали славу прагматиков; романтики, числились по ведомству прожженных циников; жизнелюбы, внушали смертный ужас. Все силы, знания, талант и мастерство, год за годом и век за веком, они дарили одному-единственному благому делу: достижению физического бессмертия. Согласитесь, есть высшая несправедливость в том, что бессмертная душа волей судьбы вынуждена прозябать в смертном теле — вечная квинтэссенция в бренном флаконе, могучий храм на фундаменте из песка.

Создатели мира обладали хорошим чувством юмора.

Но нельзя ли соль их шутки превратить в сахар?

Смерть — от старости, болезней, несчастных случаев, от сердечной меланхолии, хандры и воспаления рассудка — о, смерть чурихские некроманты изучили вдоль и поперек. Ткань савана ниточка за ниточкой, заточка косы, прикус черепа, глубина запавших глазниц и звук поступи — все было взвешено, измерено и сосчитано. Так опытный стратег изучает оборону врага, готовясь нанести решающий удар. Люди слабы — многие чародеи покидали трехбашенный замок, унося крупицы накопленных знаний, отказавшись от благой цели ради мирской славы. Но самые сильные, самые верные, а значит, самые достойные оставались.

Танец со смертью продолжался — во имя жизни.

Укрепление тела при помощи снадобий — растирок, ванн и мазей — поначалу считалось основным и самым перспективным методом. Гимн, открывающийся строками гениального Адальберта Меморандума «Закаляйся, как сталь!», долгое время гремел над Чурихом. В поисках радикальных составов доходили до крайностей: «драконова купель», «мамкино горнило» или «гриб повапленный» сообщали телам добровольцев, выживших в процессе закалки, уникальные свойства, где достоинства тесно мешались с недостатками. Например, внешняя неуязвимость, спасая плоть объекта в сражениях и природных катаклизмах, с тем же успехом не позволяла ланцету медикуса удалить пациенту вросший ноготь или вскрыть фурункул. Ланцеты крошились и ломались, медикус бранился по-матросски, а неуязвимый пациент в итоге умирал от воспаления. Зигфрид Дубовый Лист или Ростэм Тахамтан, чье прозвище на хургском означало «Железнотелый», кончили свои дни полными развалинами, страдая от сотни болячек и не имея даже надежды на исцеление.

Завершая цикл исследований, чурихцы в целях профилактики начали оставлять на телах неуязвимцев локальное уязвимое местечко, которое называли «Coup de grace» — чтобы иметь возможность милосердно добить бедолагу в случае чего. И внимательно следили, чтобы ходячие статуи не ударялись в бега, покидая территорию Чуриха: как правило, беглый неуязвимец вскоре начинал крошить мирное (и немирное) население в капусту, просто из удовольствия понаблюдать, как большинство обладает чудным качеством крошиться — добродетелью, которой сам он был отныне лишен.

Здесь, кстати, опять стоит вспомнить регулярные погромы Чуриха, учиняемые боевыми магами разных тронов. В сущности, каждый погром происходил после того, как результат очередного эксперимента бежал из чурихских лабораторий на свободу, унося с собой ворох сомнительных достижений и несомненных проблем. Искусство, так сказать, стоило жертв, родственники жертв вопияли, монархи давали ценные указания специалистам по вразумлению — и «черная сотня» Ложи Бранных магов уныло бросала жребий: кому выпадет сомнительная честь идти громить Чурих? — после чего все начиналось заново.

Ибо некроманты хотели осчастливить мир.

И готовы были ради этого претерпеть.

«Утомили они меня, — сказал однажды Просперо Кольраун в редкую минуту откровенности. — Пришел, увидел, сокрушил, пришел, увидел, сокрушил… Рутина! Я, может, хочу маргаритки выращивать, а у них монструозы удирают…»

Закаляющие снадобья с доработкой ряда ограничений стали в конце концов предметом бойкой торговли между Чурихом и сопредельными державами, изрядно пополнив казну возвышенных некромантов. И очень вовремя, потому что в исследованиях наступил дорогостоящий период зелий, предназначенных для употребления вовнутрь.

Все три башни насквозь провоняли нектаром, амброзией, сомой, аквавитой, бальзамом «Перцарь», «spiritus aeternitas» и прочими драгоценными жидкостями. Добровольцы накачивались зельями, сулящими жизнь вечную, под завязку, пьяные бродили по лабораториям, исполняли народные танцы, били вазы и посуду, приставали к дрейгурицам и хамили магам. Получался замкнутый круг: без обильной закуски тело, стимулированное амброзией, отказывалось регенерировать с должной скоростью, закусывая в необходимом объеме, будущий вечножитель понижал градус животворящего воздействия и требовал налить еще, объясняя это особенностями растущего организма. В итоге объект терял человеческий облик, становясь разъевшейся скотиной, которой жить да жить, на страх окружающим.

Зелья, сильно разбавленные для безопасности, пополнили ассортимент торговли.

А чурихцы перешли к экспериментам со «здоровым духом».

Перекачку «витализа» добровольцу от мага-донора отвергли почти сразу. Для массового применения такой метод требовал невозможного: надо было приставить к каждому человеку персонального волшебника в качестве энергетического костыля. Рассматривали вариант с глиняными големагами (маносодержащий аналог големонстра), потом кто-то предложил ввести обязательное рабство для обладателей маны, но идея не нашла поддержки… Пришлось зайти с другого конца. Духотворящая железа, открытая Симбелином Грустным и Наамой Шавази после долгих исследований, отказывалась вырабатывать «витализ» сверх меры; стимулированная искусственно, железа воспалялась, распухала до размеров крупной горошины, объект начинал сочинять длинные поэмы верлибром и скоропостижно погибал от истощения. Тот же Симбелин разработал псевдоживой протез, так называемый «боб королевны», способный вырабатывать эрзац-дух, по спектру сходный с естественным. Подсадка протеза очередному добровольцу привела к грандиозному прорыву: преисполнясь смешанного духа, объект излечился от врожденного слабоумия, свел бородавки, отрастил утраченный в детстве палец и выучил наизусть «Житие Энрике Рокенроля, благородного разбойника и кавалера».

Еще через неделю объект сбежал в болота Майтрака.

Так началась трагическая история Майтракского людоеда, в течение многих лет терроризировавшего округу. Гиперболизированный дух беглеца, усиливаясь день ото дня, и впрямь укреплял физическое тело с лихвой. Возник резонанс: здоровому духу требовалось здоровое тело, еще более здоровому духу — еще более здоровое, слишком здоровому — неимоверно здоровое… Сложными путями Майтракский людоед пришел к конечному умозаключению: к тому времени, когда объем его персонального духа сравняется с общемировым, он должен объединить все человечество в едином теле, за основу взяв свое. После этого, согласно выводам людоеда, предполагалось наступление золотого века. Объединяя неблагодарное и сопротивляющееся человечество, болотный кошмар вполне преуспел — когда усилиями Ложи Бранных магов в полном составе его удалось ликвидировать, тело людоеда по размерам вполне было сравнимо с утесом Кракатук, а земли вокруг болот, ранее густонаселенные, стали необитаемы.

Чурих принес извинения, выслушал нотацию, отстроился и продолжил изыскания.

Через девять лет Эфраим Клофелинг при участии Наамы Шавази создал революционную методику расчленения посмертной структуры личности — но это уже совсем другая история…

История V. Страж гробниц, или Собаки породы са-пэй

«Голова — груша или дыня, тяжела и кругла у основания.

Ухо — раковина морского моллюска а-ах; невелико и плотно.

Нос — мотылек син-синдриль, широк и туп.

Задние лапы — „опора водяного жеребца“; мощны, толсты и прямы.

Передние лапы — „угроза синего дракона“; расставлены широко, прославляя грудь исполина.

Спина — „панцирь креветки“; сильна и гибка, без провалов за холкой…»

Трактат «Са-пэй: страж гробниц», раздел «Чистота крови»

В свитках «Похождений, увитых славой» говорится, что первого са-пэя вывел Лучший-из-Людей, персонаж верований южных и центральных областей Ла-Ланга. Нарядив вскормленную волчьим молоком овчарку в шкуру, снятую с бегемотихи, Лучший-из-Людей волшебным способом обманул Деда Рек, мистического гиппопотама, подсунув ему собаку вместо Большой Берты, любимой жены Деда. Родившегося таким образом пса-великана герой свел с наполовину живой, наполовину каменной статуей Суки Талелы, охранявшей вход в преисподнюю, дабы злые духи и неприкаянные души не могли вырваться наружу.

Получив в итоге двух щенков, Лю и Мэйнян, сражавшихся бок о бок с хозяином против якшей-людоедов в горах Ой-Вэй и защищавших тыл Лучшего-из-Людей в баталиях с Мертвыми Носильщиками Риса.

Многочисленный помет Лю и Мэйнян дал начало породе са-пэй.

От овчарки эти собаки взяли преданность и отвагу, от Деда Рек — силу и спокойствие духа, а от Суки Талелы — взгляд, проницающий завесы, и дар разить неуязвимых. Шкура в складках осталась им на память про обман, при помощи которого они появились на свет.

Впрочем, это дела давние и спорные. По сей день неизвестно, какая половина у статуи Суки Талелы была живой, а какая — высечена резчиком У из пористого мрамора — из-за чего способность Талелы к деторождению подвергается сомнению мудрецами Вербной Академии.

Несомненно другое: если во время похорон родственники или односельчане умершего имели подозрение, что труп, накопив в земле жизненную энергию, однажды может самовольно встать для подвигов — в могилу клали статуэтку са-пэя, дабы охранял. Позднее обычай распространился повсеместно. Фигурки собак, сделанные из глины, фарфора и серебра, начали класть в склепы и усыпальницы, чтобы прахом не сумел воспользоваться коварный некромант или заклинатель.

А живого са-пэя мог позволить себе редкий счастливчик.

«Язык — небо летней ночи, с пятнами тумана.

Анус — взор аскета, уставленный в небо.

Хвост — коврижка, поданная голодному милосердным.

Пясть — головка чеснока; толста, тверда, пальцы отходят в стороны, подобно долькам.

Небо — черепица, велика и кругла.

Морда — старик-отшельник, весь в морщинах…»

Трактат «Са-пэй: страж гробниц», раздел «Чистота крови»

В Реттии о са-пэях знали мало.

Слухи, сплетни, сказки. Привезенные с востока трактаты: цветистые, поэтичные и маловразумительные для цивилизованного читателя. Рабочие записи собаководов Пергамбада, граничащего с Ла-Лангом, — написанные тайным языком, где каждая метафора была оборотнем. Эпос, живописующий похождения Лучшего-из-Людей, его гибель с последующим расчленением и страшную месть Лю с Мэйнян, когда верные собаки добрались до погубителей возлюбленного господина. Особенно впечатлял фрагмент, где зубастые брат с сестрой, разорвав врагов на клочки, отправились за их подлыми душами в царство мертвых — дабы вечно гонять мерзавцев по топям преисподней.

Короче, беспросветный туман, в котором искатель правды мог блуждать всю жизнь и даже получать от скитаний удовольствие.

Первого в Реттии кобеля по кличке Лю, матерого зверя темно-рыжего окраса, завела себе Нана Сэркис, бабка Месропа Сэркиса, тогда еще человека молодого, вольного некролога по найму, а никак не председателя Тихого Трибунала. Сдавая пса для вязки, ибо скоро в королевстве появилась дюжина сук, более дешевых, а потому более доступных покупателям, Толстуха Нана серьезно поправила финансовое положение семьи. Ей предлагали целое состояние за дневник, где были описаны многолетние наблюдения за кобелем, но Нана отказалась. Магистр столоверчения, опытная заклинательница духов, она хорошо понимала опасность широкого распространения са-пэев.

И ратовала за запрет свободной продажи этих собак кому угодно.

«Сейчас, — писала Нана в „Реттийском Вестнике“, распространяемом исключительно в среде магов высшей квалификации, — когда порода редка в наших краях, когда глупцы охотятся с са-пэями на кабанов и мангуст, трусы усаживают псов на цепь для охраны жилища, а отдельные мерзавцы используют этих чудесных собак для незаконных боев и обогащения, мы должны сказать решительное „нет“ возможности допуска случайных людей к тайным знаниям о породе».

Под случайными людьми Толстуха Нана понимала большую часть человечества, включая многих своих коллег.

«Шея — холка буйвола; приветствуется малый подгрудок.

Когти — „железные клещи“, исчерна-голубоватые.

Окрас — „старая ржавчина“ или „окалина“; шерсть тусклая, блеск отсутствует.

Глаза — „печальный миндаль“; возможен заворот век в попытках увидеть невидимое. Посему на двадцать первый день после рождения веки у щенка необходимо подшить костяной иглой и шелковой нитью…»

Трактат «Са-пэй: страж гробниц», раздел «Чистота крови»

Историй, связанных с этой породой, больше, чем звезд в небе, но и среди звезд всегда можно выбрать ярчайшую…

История VI. Орден Рыцарей Зари, или Черно-Белый Майорат

Хендрик Землич, позднее известный как Хендрик Високосный, сказал в молодости: «Радуга — всего лишь кривой путь от черного к белому!» Заявление было подвергнуто резкой критике живописцами, философами и предсказателями погоды, но речь не об этом.

Из ложного афоризма, в котором отчетливо звучал юношеский максимализм, умноженный на фанатизм и самоотверженность Хендрика, как дуб из мелкого желудя, со временем вырос уникальный Орден Рыцарей Зари.

Еще во время службы помощником младшего архивариуса, раскопав в анналах свод записей Эразма Кудесника, чудом попавших в свободный доступ — в частности, «Старое доброе зло», «Пуп земли, как он есть», а также «Основы Универсума» с купюрами цензоров, — наш герой сделал ряд выводов, приведших к последствиям удивительным и малопредсказуемым вначале. Согласно его будущим «Максимам», борьба чистых, беспримесных Добра и Зла, иначе Света и Тьмы, в нашем матерьяльном мире выведена за скобки и невозможна в принципе по причине несовершенства человеческой природы, — но тем не менее она продолжает оказывать фундаментальное влияние на существование цивилизации. Рафинированное Добро и концентрированное Зло легко выделить в каждой точке любого, отдельно взятого конфликта, если не вдаваться в общую суть самого конфликта и не персонифицировать эти силы в конкретных личностях — опять же потому, что мир и люди утратили совершенство.

Но совершенство, к счастью, не утратило мир и людей.

— Кривыми путями идете вы к истине, — сказал аскет-маньерист Дэниел Оливье, ознакомясь с «Максимами». — Глухими, окольными тропами тащитесь вы к ней. А я лежу под вишней, отягощенной плодами, и косточками плююсь вам вслед, когда вы проходите мимо.

Заявление Оливье породило массу толкований, но дело не в них.

Каким образом с такими взглядами на жизнь и дурным характером, отягченным хроническим расстройством желудка, Хендрику Земличу удалось войти в доверие к Губерту Внезапному, пятому герцогу д'Эстремьера, история умалчивает. Возможно, это связано с изменой жены Губерта и охотой на ведьм, последовавшей за сим мезальянсом; возможно, поводом послужила трагическая гибель сокола Цаплееда и объявленный траур по птице. Так или иначе, во владеньях д'Эстремьера, на границе с Реттией, Малабрией и Южным Анхуэсом, был выделен изрядный кусок территории, позже названный Черно-Белым Майоратом, и передан во владение основанному буквально на днях Ордену Рыцарей Зари.

Покровителем Ордена, сперва — земным, а спустя двадцать один год — и небесным, стал Губерт Внезапный.

Первым великим магистром Ордена, двуединым воплощением Черного Аспида и Белого Голубя, стал Хендрик Високосный.

Догматом Ордена и руководством к действию стала борьба двух начал в чистом виде.

Сейчас трудно выяснить, как чистая борьба начал происходила на заре существования Ордена — при крайней малочисленности рыцарства и двуединоси великого магистра, исключавшей само понятие конфликта. Летописец Фома Вебеллин утверждает, будто это и явилось причиной расслоения личности Хендрика, приведшей к роковому шагу с балкона, но историки университета в Бравалле опровергают версию Фомы. Так или иначе, первые схватки на отведенных герцогом землях, которые мы сравнили бы с первыми схватками роженицы, вскоре стали пищей для слухов. А позже частная контора переписчиков в Гаальдрихе опубликовала «Максимы» и «Краткий Завет», уняв брожение умов.

Население получило доступ к сведеньям.

— Чаще всего побеждает тот, кого не принимали всерьез, — писал в то же время мудрец-столпник Хирам Роверглас, автор малоизвестного трактата «Критика Максим, или Зерцало злопыхательств». Но мысль Хирама также не была принята всерьез, потерявшись в ворохе сплетен, и, стало быть, мудрец победил.

Итак, рыцари Ордена, набранные исключительно из добровольцев, людей преимущественно молодых и возвышенных духом, строго делились на два лагеря: Зари Вечерней, провозвестницы ночи, и Зари Утренней, глашатая дня. Соответственно, в Майорате были возведены два профильных храма, Голубиный и Аспидный, и одна-единственная Цитадель, переходящая из рук в руки вместе с ленным правом на Майорат. Временные хозяева Цитадели брались обустраивать крепость, перекраивать внешний вид территории и перевоспитывать население — также формировавшееся на идейно-добровольной основе, — на свой лад, в духе чистоты победившего начала.

Начало же сокрушенное на четыре года покидало земли Ордена, плача и стеная, дабы готовить во внешнем мире следующий квест — иначе «изыскание» — и надеяться на переосмысление сущности Майората.

Целью високосного конфликта между квесторами, к какой бы стороне они ни относились, и временщиками из Цитадели, был Пуп Земли, — артефакт, захват которого решал исход борьбы. Происхождение оного Пупа скрыто во мраке тайны. Некоторые считают его дешевой подделкой, фальшивой безделушкой, лишенной даже крупиц маны, — иные же приписывают создание артефакта Вечному Страннику, Нижней Маме, Эразму Кудеснику в расцвете сил и могущества и другим выдающимся личностям, ведя бесконечные споры об истинном авторстве.

Желающих отсылаем к оракулярному справочнику «Омфалос для начинающих».

Герцогство д'Эстремьера в лице своего эксцентричного властителя первым подписало «Пакт о нейтралитете», отказавшись на веки вечные от вторжений на земли Ордена и вмешательства во внутреннюю политику. Война чистого Добра с чистым Злом — в сугубо отведенных для этого границах силами добровольцев — была объявлена залогом метафизической незыблемости всей остальной цивилизации. Также герцогство первым ввело подать на содержание Черно-Белого Майората, позднее названную «мздой на равновесие», облагодетельствовав ею свой народ. Народ скрипнул и заплатил. Спустя шесть лет инициативу д'Эстремьера поддержал монарх Южного Анхуэса, публично заявив на Соборе Равных, что в «Максимах» великого магистра обрел покой и просветление. Еще через два года присоединилась Малабрия. Реттия держалась дольше всех, во многом благодаря тогдашнему королю Седрику Упрямцу, чихавшему на цивилизацию и высокие идеалы, но едва Седрика сменил на троне Штефан Весельчак, «Пакт о нейтралитете» пополнился еще одним участником.

А реттийцы получили лишний налог.

Честно говоря, если бы не этот налог, подданные сопредельных держав вскоре окончательно забыли бы о существовании Ордена, борьбе начал, основах цивилизации и прочих высоких материях. Мода скоротечна: еще при жизни Хендрика Високосного приток добровольцев, вначале полноводный, сократился до жалкого ручейка. Жители земель, граничащих с Черно-Белым Майоратом, наладили успешную торговлю с соседями — странными, не от мира сего, но вполне безопасными для окружающих. На время квестов торговля прекращалась, чтобы возобновиться после победы какого-то из начал. Поставщикам продовольствия, стройматериалов и предметов обихода было абсолютно все равно, кто останется в Майорате на ближайшие четыре года.

Победи Заря Утренняя, для увеличения барышей придется громко восхищаться и славить. Победи Заря Вечерняя, и залогом успешной купли-продажи станут ужас с отвращением, выказываемые при каждом удобном случае.

Иногда торговцы специально нанимали бродячих актеров: за долю в прибылях.

И везде, от Реттии и Малабрии до далекого, почти сказочного Ла-Ланга и ледяного острова Круспен, две зари мирно уживались одна с другой, сменяя день ночью, а ночь — днем. Везде, кроме земель, специально отведенных для их войны, торжества или поражения. Впрочем, и здесь небеса озарялись по извечному сценарию, равнодушно взирая на схватку идеалов внизу.

Хотя мечта о вечном дне или вечной ночи — вечных хотя бы в границах Майората в течение промежуточных четырех лет! — не оставляла рыцарей-добровольцев.

История VII. Профосы Надзора Семерых, или Квашеные чары блокаторов

Редкий чародей рисковал загородить дорогу профосу Надзора Семерых.

Дело не в силе: на каждую силу отыщется мощь. Дело не в мастерстве: на каждого доку отыщется умелец. Дело не в мане: на каждое озеро сыщется море. Дело в страхе, глухом, подспудном, иррациональном, как голос из-под земли, поющий колыбельную.

Если ты — лютнист, ответь: легко ли сыграть «Небесную Джилью» Виченте, когда под пальцами умолкает то одна, то другая струна, ля превращается в ми, диез — в бемоль, а ты не знаешь, какая именно нота соврет, какая струна онемеет в середине следующего пассажа?

Если ты — столяр-краснодеревщик, скажи: легко ли сделать шкафчик для спальни герцогини Штроймейер, когда скобель вдруг делается туп, как матушка любезной супруги, струг теряет заточку, цикль выскальзывает из пальцев, словно намазан маслом, и неизвестно, какой резец, фасонный или гравировальный, откажет через минуту?

Если ты — солдат, признайся: легко ли добиться победы, когда за миг до выстрела теряется глазомер, на выпаде одолевает головокруженье, во время удара нападает чих, гулкий и неукротимый, а тебе невдомек, в какую секунду левое колено увильнет от исполнения приказа согнуться, рискуя угодить под трибунал?

Если ты — портной, легко ли латать кафтан, расползающийся под иглой на плече, под мышкой, на спине, вынуждая метаться от дыры к дыре?! Если ты — волшебник, легко ли плести заклятья, когда то звук, то пасс выходит неверным и блудливым, словно красотка-женушка у рогача-мужа?!

В академической статье «Квашеные чары», опубликованной в «Реттийском Вестнике» под псевдонимом Эндрю Озиандер — так подписывался приват-демонолог Матиас Кручек, известный теоретик, высказывая особенно парадоксальные, не подтвержденные опытами гипотезы, — была предпринята очередная попытка хотя бы частично рассмотреть механику превращения мага в блокатора. В качестве аналогий приводились как метаморфозы традиционные, алхимические — например, элементарная мутация «лунной стали» в золото, — так и спорные примеры квашенья, броженья и сходных процессов.

Большого резонанса статья не вызвала, если не считать тезиса о добровольности.

Многие волхвы со степенями подвергли сомнению уверенность автора статьи, что маг мутирует в блокатора исключительно на добровольной основе и никаким принуждением это сделать невозможно, хоть Вышние Эмпиреи наизнанку выверни. Скептики воспользовались сравнительным рядом Озиандера, с насмешкой заявив, что у капусты или репы никто не спрашивает, желают они кваситься или нет; виноград также делается вином по принуждению под пятками девиц и в бочонках погребов. В ироническом хоре утонули возражения тех, кому случалось лично квасить капусту или выдерживать густой мускатель. По словам практиков, капуста отказывалась хрустеть и делалась слишком кислой, если ее квасили на полную луну, зато в новолунье удавалась на диво. С виноградным суслом творились чудеса, если рядом с чаном кто-то допивал воду из чужой кружки или обнимал за талию пригожую поселянку. Сусло обижалось, и вино в итоге получалось «тощим», хоть тресни. А уж про отношения ячменного солода, хмеля и пивовара ходила тьма легенд…

Над «кулинарами» посмеялись, тем дело и кончилось.

— Зря, — сказал, прочитав статью, венатор Фортунат Цвях, недавно обеленный от обвинений в заговоре. Что зря, к чему зря и по какому поводу, охотник на демонов объяснять не стал. Он знал, что автор «Квашеных чар», его друг детства Матиас Кручек, в последнее время зачастил на кафедру общей семантики. Еще Матиас к месту и не к месту щеголял новоизобретенным термином «антимана» — так приват-демонолог обозначал падение уровня личной маны человека существенно ниже нулевого, что считалось принципиально невозможным.

Вы спросите: какая связь?

Вот поэтому Матиас Кручек — выдающийся теоретик с сотней патентов на открытия, а вы моргаете, открыв рот, ждете ответа, и напрасно.

Так или иначе, профосы Надзора Семерых вызывали в чародейной среде интерес — опасливый, нервный, болезненный. Блокаторы были блудными сыновьями — родными, своими, безвинно пострадавшими от своих. Волки шли в волкодавы. Неважно, приходилось ли добровольцам месяц каменеть в трансе, сидя в окружении капитула Надзора, впитывая боль, уходящую корнями в далекое прошлое, сплавляя ее с личной болью — или это сплетни, а процесс обращения шел совсем иначе. Важно другое: в результате сложнейших, загадочных метаморфоз мана внутри будущего блокатора терпела коренные изменения — если угодно, сбраживалась или сквашивалась! — превращаясь в качественно новый продукт. Виноград в вино? — а может быть, вино в уксус?! Руда — в меч?!

Став блокатором, бывший маг терял накопленное годами мастерство.

Зажечь свечу взмахом руки? — нет. Изменить направление ветра? — никак. Наложить заклятье на замок, ключ или дверь? — ничуть. Заговорить гнилой зуб? — ничего подобного. Провидеть судьбу, швырнуть молнию, обуздать инфернала?! — ни капельки.

Обычный человек? — ага, как же!

«Все худшие инстинкты человека — ненависть, гнев, жестокость, жажда мести — облагораживаются и освящаются, если импульсом к ним служит „любовь к дальнему“. Они обращаются в свою собственную противоположность: гнев становится негодованием, жажда мести — стремлением восстановить поруганную справедливость, ненависть — нетерпением к злу, жестокость — суровостью принципов».

Так писал Шимон Франке, крупнейший исследователь блокации, в трактате «Этика любви к дальнему».

Прав он или нет, судить не нам.

Со дня обращения блокатор видел тридцать шесть слоев реальности в образе трех дюжин струн гигантской арфы. И был способен изменить звучание любой струны, заставить звук умолкнуть или исказиться, сбить настройку, нажав на педаль или умело подкрутив леверс. Имеющий уши говорил с блокатором и не слышал; верней, слышал с искажениями. Имеющий глаза смотрел на блокатора и не видел; верней, страдал выборочной близорукостью или дальнозоркостью. Имеющий ману выплескивал ее на блокатора, преобразовав изящным заклинанием — и промахивался; верней, сам рисковал облиться с головы до ног, обнаружив, что вода сделалась кровью, кровь — кипящим оловом, а кипяток холодней ледышки за пазухой.

— Сволочь! — только и сказал Этьен Круасан, колдун-подорожник, пытавшийся запутать блокатора Флавеля Листаря в трех соснах. Грубо? — пожалуй. Но чего не скажешь на пятый день скитаний в лесу, потому что «рябой стопор» в итоге кашля посреди наговора превратился в «рыбу-штопор», завивая твои проезжие пути винтом!

— Мы должны признать, что кожура от лимона способна оказать решающее влияние… — писал в рапорте десятник караульной стражи Костка Малец, отчитываясь о провале операции по захвату блокатора Нумы Слепня. Точнее, рапорт строчил писарь, облагораживая изящной словесностью черную брань десятника Костки, поскользнувшегося на ровном месте и отбившего копчик о брусчатку мостовой.

«Вряд ли я потяну профоса Надзора Семерых. А если профос не один…» — думал малефик Андреа Мускулюс год назад, стоя над незнакомым трупом в Филькином бору. И правильно думал.

Много ли было блокаторов?

Нет. Не много.

Капитул Надзора Семерых, даже испытывая в блокаторах недостаток, твердо знал: не приведи небо, чтобы таких людей стало много.

История VIII. Страдания молодого вора, или Михаль Ловчик, прозванный Гвоздилой

Странные гости подсели к ним в таверне «Осел и Роза», что в портовой части Бадандена. Михаль Ловчик, Санчес Прочухан и еще двое кузарей — Франтишек Дубарь и Перченый Лис — зашли туда промочить горло перед трудами неправедными. Странники же заявились в таверну, когда воровской квартет не успел пропустить и по первой кружке. Сразу направились к их столу, хотя свободных мест вокруг хватало. Расселись по-хозяйски, махнули тавернеру Ляху Варенику:

— Эй! Бутыль «Чикимальпы»!

Черный малабарский бальзам «Чикимальпа» — пойло редкое, дорогое. По башке бьет веселей кувалды. Похоже ввинчивает, если накуриться трухи от горных сыроежек, растущих в окрестностях Рагнарского ущелья. И похмелья от «Чикимальпы» не бывает. Либо встанешь наутро бодрый и полный сил, либо вообще не встанешь.

Останешься лежать забальзамированный.

От закуски судари-странники отказались. Было их трое: один постарше, с аккуратной бородкой цвета черненого серебра, и двое помоложе — румяные, плечистые крепыши. Видать, отец с сыновьями. Сословие? род занятий? — по одежде не разобрать. Наряд добротный, без лишней роскоши; шпаг нет, при поясе — изящный кинжальчик в ножнах. Не местные, это точно. Местные тесаки предпочитают.

Дубарь рогом попереть хотел, набычился и передумал.

Послал к Нижней Маме для форсу.

— За хороших людей, — поднял кубок сребробородый. — За мастеров хитрого дела.

Выпил и глядит со значением.

Кто за тебя здравицу поднял, того и бык не бодает. Дубарь кивнул, Перченый Лис себе налил; балагур Санчес за словом в кошель не полез, ответ задвинул. Слово за слово, придвинулись странники ближе. А как бутыль приговорили, так старшой и говорит: знаем, кто вы такие, но нас это нисколько не смущает. Даже наоборот. Хотите, чтоб руки ваши в два раза ловчее да проворнее сделались? Чтоб силы прибавилось?

Прочухан хмурый стал, насупился.

— Волшба? — спрашивает.

— Она, родимая, — хохочет сребробородый.

— А взамен что стребуете?

— А ничего. Еще и сами приплатим.

— Лезла мышь за сыром, — гнет свое Санчес, — да накрылась хвостом. Какой у вас с того интерес?

— Способ новый хотим в деле опробовать, — объясняет старшой. — За то и деньги платим. Если увидим, что все путем срослось — со следующих плату брать будем, и немалую. Как интерес, подходит?

— Мимо проходит, — встал из-за стола Санчес. — А вдруг у тебя волшба винтом завьется, и вырастут у меня вместо рук жабьи лапы? Или драконий хвост из задницы высунется? Ищи дураков. Гоните вы их, кузари, в тычки. От стола подальше.

И ушел. Даже пиво не допил.

Остались трое на трое. Долго сребробородый кузарей убалтывал, еще пару бутылей выставил, с закуской… Перченый Лис вышел до ветру и не вернулся — решил, хитрован, в нору уйти, от искуса подальше. Перченый, он за милю чует, когда линять пора. Тут бы и Михалю с Франтишеком задуматься, да бальзам с пивком в голову ударили, дуплетом. Больно заманчиво все выглядело. Еще и деньжат обещали…

Что было потом, Михаль не помнил. Очнулся утром, в мансарде, которую снимал у одной веселой вдовы. Долго не мог взять в толк: спит он, бредит или подхватил гнилую болезнь? Его бросало то в жар, то в холод; обстановка мансарды плыла перед глазами, подергиваясь дымкой, и вдруг проступала с неправдоподобной четкостью, позволяя разглядеть мельчайшую соринку в дальнем углу. Тело казалось чужим, купленным в лавке старьевщика. Михаль представлялся себе огородным пугалом, набитым соломой. Солома распирала изнутри, толкалась острыми жесткими стеблями, пытаясь выбраться наружу колким острием — от жуткого зуда он едва не сошел с ума.

В углу торчал горбатый призрак, вонял кладбищем и грозил когтистым пальцем: «Не чешись, козлом станешь!» Михаль кричал призраку, что будет чесаться, чем бы это ни обернулось, и чесался, только зря — зуд усиливался.

Спасибо вдовушке: сообразила, что постояльцу худо, вызвала казенного лекаря-дармоеда, и три дня отпаивала жильца бульоном из свиных ножек с молоком. Лекарь явился пьяным в дупло, грозился пустить кровь, бормотал невнятицу про какого-то Делирия Тременса, наверное, своего дружка по врачебному ремеслу. На фартовой «кафке» делириями звали тех, у кого темку вкрай скнюкало, так что Михаль обиделся и дал грубияну по шее. Да не рассчитал силы — лекаришку кубарем унесло за дверь, на том курс лечения и закончился.

На четвертое утро он проснулся с головой ясной и пустой до колокольного звона. В теле ощущалась невыносимая легкость бытия. Горбун-призрак ушел, запах погоста выветрился. «Уж не сдох ли я?!» — с тревогой подумал вор. Однако нашел рядом стопку лепешек с творогом, прогнал дурные мысли и набросился на еду. Запив лепешки кувшином грушевого кваса, он пришел к выводу, что жизнь прекрасна.

Обследовав тайник, где хранил заначку, Михаль обнаружил кожаный мешочек с сотней золотых дхармов, новеньких, труррской чеканки. Откуда взялось золото, как оно оказалось в тайнике — этого Гвоздила вспомнить не мог, хоть убей. Мешочек являлся бесспорным доказательством, что договор с колдунами не привиделся во хмелю. Раз так, значит, колдуны сделали благое дело и удалились?

Иначе не заплатили бы, верно?

Михалю немедленно захотелось проверить свежие таланты в деле. Сломав кулаком дубовый табурет, вор обозвал себя делирием (прав был лекаришка!) и решил от дальнейших опытов подобного рода воздержаться. Сила есть, теперь ума надо.

Осталась ли в пальцах прежняя ловкость?

Первый срезанный кошелек показал: осталась и удвоилась. Ай да сребробородый, ай да благодетель! От избытка чувств вору хотелось найти колдуна и украсть для него звезду с неба. Мало того: пользуясь новой хваткой, Михаль полюбил бороться на пальцах в таверне «XXXIII богатыря» и частенько побеждал — хоть в командной «пальцовке», хоть в индивидуальном «мизинчике», полной мерой огребая восторги зрителей и честный выигрыш. Здесь и получил почетную кличку — Гвоздила. Веди он более экономный образ жизни — за три-четыре года скопил бы на безбедную старость, уйдя «в завязь». Однако жил днем сегодняшним: крал, пил, гулял.

— Ты б Дядю Фарта не подначивал, — заметил как-то старый знакомец, Перченый Лис. — Неровен час, сглазишь… за тебя награду уж назначили…

Гвоздила в ответ расхохотался и спросил у Лиса: куда подевался Франтишек Дубарь?

— Не знаю, — хмуро ответил Перченый. — С того дня не виделись. Может, умотал лучшей доли искать…

Не договорил, плюнул и ушел.

Вскоре случилась большая облава, или, как назвали ее кузари — Тупой Сноповяз. Тиран Бадандена соизволил обратить высочайшее внимание на бурный поток жалоб населения. Облаву мушерифы тирании организовали грамотно: частым гребнем против шерсти.

Мало кому удалось уйти.

Сила вора не спасла — навалились гурьбой, скрутили, дали по зубам, чтоб не рыпался. «Какие люди! — радостно осклабился мушериф-баши, когда Гвоздила предстал пред его светлы очи. — Салам-алейкум, рахат-лукум! Эй, ифриты законности, где тут у нас самый теплый зиндан?»

Кто получил награду, причитающуюся за его поимку, Михаль не узнал. Скорей всего, радостный мушериф-баши. Зато выяснил, что правосудие в Бадандене вершится без лишних проволочек. Ему прилюдно отрубили правую руку на эшафоте, воздвигнутом в центре площади Чистосердечного Раскаяния. Хорошо, что руку — многим пришлось расстаться с головой.

Тюремный кат, по совместительству — целитель, прижег культяпку факелом и погнал жертву пинками: на свободу с чистой совестью. Вдова дверь постояльцу не открыла: побоялась. В мансарде оставался тайник с заначкой «на черный день» — черный день наступил, но как добраться до денег? С одной рукой по стенам не очень-то полазаешь. А начнешь ломиться — мушерифы прибегут, вторую руку отрубят.

Ушел в порт: крысовать по углам.

Через неделю культю охватил знакомый зуд. «Лишь бы не загноилась, — в отчаянии думал Михаль. — Тогда все, хана!» Он замотал культю тряпицей; он проклинал сребробородого колдуна с его затеями, богохульствовал и прятался от людей. Однажды не выдержал — размотал повязку и закричал при виде открывшегося зрелища.

Культя лопнула перезрелой хурмой. Из нее, как из бутона, выглядывал дивный цветок.

Пятипалая ручка младенца.

История IX. Рагнар-йок, или Жизнь в двух стенах

«Это случилось на заре Времен Исповедимых, когда Овал Небес был еще Гончарным Кругом, не сплюснут трением о шершавый бок вечности, а Великая Лепешка лишь на днях выпала из прохудившейся котомки Вечного Странника, чтобы зачерстветь и образовать твердь, именуемую Квадратом Опоры. Во всяком случае, так утверждает „Турель мифов“ под редакцией Вингеля Майера, в разделе „Творение: аспекты и нюансы“. Именно тогда блуждающий великан Прессикаэль ощутил странный зуд на просторах своего монументального тела. Он почесался, взволновав Вышние Эмпиреи, но зуд только усилился. Юный великан отчаянно скреб и драл себя везде, где мог дотянуться, а мог он изрядно; потом бедолага в ярости сорвал шкуру матерого левиафанца, служившую ему одеждой — и из складок шкуры выпала блоха.

Блоха для великана и блоха, к примеру, для сапожника — это, судари и сударыни, две большие разницы. Докучал гиганту злокозненный чудо-юдырь Нефас Ехидный, дитя кровосмесительной связи между сплетнями и истиной, прародитель сонма исчадий и бестий. Одни лишь драконы категорически отрицают родство с мерзким Нефасом, и большинство криптозооисториков с ними согласны. С драконами попробуй не согласись! Они кого угодно переспорят.

Но речь о другом.

Нефас выпал из складок на горелую корочку Великой Лепешки, в районе Рагнар-йока. Кто такой был Рагнар, в честь которого назвали район, и почему он был йок, „Турель мифов“ умалчивает; справочник же „Эпическая сила“ утверждает, что Рагнар — монофаллический сын Вечного Странника, рожденный без матери из укушенного локтя божества. Впрочем, великан меньше всего интересовался местными достопримечательностями, а справочника „Эпическая сила“ не читал вовсе. Обозленный бегством гадины, Прессикаэль принялся молотить кулаком по Рагнар-йоку, стараясь погубить блоху. От ударов исполина будущая твердь ходила ходуном, а корка плоскогорья взялась трещинами, в одной из коих нашел прибежище ушлый Нефас, с ехидством скрежеща жвалами.

Тогда схватил Прессикаэль кремневый нож Резун и хотел рассечь им твердь до основанья, дабы извлечь и раздавить Нефаса. На счастье, легла тут на плечо великана десница Вечного Странника — ласковая, но тяжелая. А вскоре и шуйца легла, для убедительности. Ибо увидел Вечный, что твердь — дом многим тварям, и людям в том числе, и не позволил он буйному Прессикаэлю чинить поножовщину во вред безвинным созданиям. Остальное, включая последующий диалог Вечного Странника с раздраженным исполином, см. в трактате „Рождение мира: случайность или диверсия?“ св. Антипия Тирадского.

А переплетение змеящихся трещин от ударов Прессикаэля, разойдясь рукавами на юг и север от Рагнар-йока, сохранилось на корке плоскогорья, дав начало Рагнарскому ущелью, которое, в свою очередь, дало приют племени рагнаритов; сами же себя рагнариты звали энитимурами, или стенолазами».

(Фризий Трандец, «Мифургия без купюр», издание 3-е, дополненное, с илл. Бентьера Лупоглазика)

«Народ в ущелье обосновался вольнолюбивый и духом возвышенный. Живут энитимуры в стенных аулах, выдалбливая убежища в камне голыми руками и превращая склон в подобие ломтя сыра. Как я заметил после долгих наблюдений, жизнь в узком горном разломе (глубина в пять сотен локтей при ширине от одного до трех размахов рук) накладывает на аборигенов особый отпечаток. Горцы с младенчества предпочитают двигаться по стенам, а не по дну ущелья (пока туда еще спустишься!), ловкостью и проворством не уступая мохнатым скорпионам-целовальникам. Не только ладони и ступни рагнаритов, но и тела их целиком приобрели со временем удивительные свойства. Старцы, неспособные более охотиться, и женщины в тягости, желая семьям благополучия, за умеренную плату демонстрируют заезжим купцам чудеса: выбрав гладкую отвесную стену, они взбираются повыше, а потом разводят руки и ноги „пентаклем“, не касаясь ими стены и прилипнув к камню голым животом.

В случае с беременными это смотрится особо пикантно.

Эксперт Труфальд Бергер подтверждает: любимая забава детей-энитимурышей — носиться наперегонки по стенам ущелья — для малышей не более опасна, чем ходьба трусцой по кострищам для атлетов-углешагов, или свальная добродетель борцов на ежегодных Приапических играх в Антарене».

(Петрок Бабай-сын, «За 80 лет вокруг света», часть CIV «Здесь вам не равнины…»)

«По давнему обычаю молодой рагнарит, задумав жениться и продолжить род, должен перед тем обзавестись собственной каверной, иначе пещерой для жилья. Выбрав приглянувшееся место на стене ущелья, жених берется за работу. Он плотно прижимает ладонь к скале, и рука его начинает мелко вибрировать. Ни известняк, ни туф, ни даже гранит или базальт такой щекотки долго не выдерживают: хохочут, крошатся и откалываются целыми пластами. Искусство здесь заключается в том, чтобы не отколоть слишком большой кусок и не свалиться вниз вместе с осыпающейся породой.

За трудами жениха пристально наблюдают сваты и родичи невесты, по тайным приметам определяя мужскую силу юноши…»

(«Врачевание на чужбине», ежеквартальный вестник)

«Пещерный камнелом, доведен до ярости и запечен в собственном панцире.

Жюльен из грибной мокрицы с яйцом дикого куропета.

Вьюн скальный в соусе из черемши с тушеными стручками древовидных бобов.

Суп-пюре из шестилапой скалолазки с луком…»

(Меню «Ресторации дядюшки Ульриха», раздел «Кухня энитимуров»)

«Во время правления Мидия Завоевателя Ухтырское ханство объявило Рагнар-йок своей исконной территорией. На краю плато, невдалеке от ущелья, была выстроена крепость Алдан-Дыбыр, резиденция наместника-бузбаши. Первым же указом бузбаши обложил рагнаритов казенным хабаром, а также установил десятинец — особый налог на каждое доброе дело.

Самый дряхлый из энитимурских аксакалов, выслушав указ, спросил:

— Ась?

Указ зачитали по второму разу.

— А зачем мы плати? — осведомился аксакал.

— Такова воля великого хана!

— А что творить хана-великана, если мы не плати?

С помощью камчи аксакалу подробно объяснили, что будет творить „хана“ в таком возмутительном случае. Бузбаши лично наблюдал за вразумлением, после чего удалился в неприступную башню из слоновой кости, под охрану сотни доблестных мамелюков.

Утром его в башне не обнаружили.

Отправленные на поиски наместника воины доложили, что в ауле Ц'Хе из крайней каверны они слышали вопли на ухтырском языке, но там было слишком высоко, а посему бузбаши исчез бесследно. Еще через три дня знакомый глухарь-аксакал принес письмо от наместника, где хабар категорически отменялся. Он же к вечеру принес и бузбаши, сорвавшего голос и погруженного в глубокую меланхолию…»

(«Преданья старины глубокой», т. 14, стр. 762)

«…кроме ряда достоинств, обладают энитимуры существенной слабостью: подвержены они агорафобии, сиречь боязни открытого пространства. Вне тесных стен испытывают горцы панический страх, круженье головы и расстройство сердечного пузыря. Посему отдельных рагнаритов с детства готовят для сношений с внешним миром, вынуждая жить в особо широких кавернах. С пяти лет их выводят из ущелья на плато, постепенно увеличивая срок пребывания: сперва в наиболее темные ночи, затем — при свете луны и звезд, далее в сумерках и, наконец, днем. Орудием помощи тут являются шоры, на манер лошадиных, которые сужают поле зрения подобно стенам родного ущелья. Обучив героев путешествовать в закрытых повозках и даже верхом, в качестве последнего испытания селят энитимура в деревне на равнине, понуждая жить там от месяца до трех и следя, чтобы не укрывался он в четырех стенах, а выходил на улицу и общался с местными жителями.

Лишь в последние десятилетия рагнариты начали заключать браки с людьми из внешнего мира. Дети от таких браков, как правило, существенно уступают коренным горцам в ловкости скалолазания, зато совершенно не подвержены агорафобии…»

(«Записки Бальтазара Кремня, медикуса и террографа», т. II)

* * *

Множество таинственных историй скитается, подобно бродячим трубадурам, от Реттии до Чуриха, утратив начало, обронив финал, но рано или поздно всем им суждено сойтись в «Приюте героев» — скромной гостинице на окраине столицы…

Content

Генри Лайон Олди
Девять таинственных историй

История I. Шпагу — королю, гонор — никому, или Жизнеописание семейства Ривердейл

История II. Надзор Семерых, или Их действительно было семеро

История III. Дама за семью печатями, или Синопсис архивов Тихого Трибунала

История IV. О Чурихе — либо хорошо, либо никак, или Тайны Совета высших некромантов

История V. Страж гробниц, или Собаки породы са-пэй

История VI. Орден Рыцарей Зари, или Черно-Белый Майорат

История VII. Профосы Надзора Семерых, или Квашеные чары блокаторов

История VIII. Страдания молодого вора, или Михаль Ловчик, прозванный Гвоздилой

История IX. Рагнар-йок, или Жизнь в двух стенах