Давид Гроссман

Швейцарский гористый ландшафт

Гиди весело мчался вплоть до самого въезда в деревню, там он замедлил бег своего постанывающего тендера марки «пежо» и въехал на центральную улицу в степенном, полном достоинства темпе.

Был полдень, и на улице ему встречались лишь одинокие жители деревни, кивавшие в знак приветствия с некоторой настороженностью. Гиди был слегка разочарован, он ожидал, что они сильнее обрадуются его возвращению: шесть недель как его здесь не было. Однако он полагал, что они выжидают и хотят прежде узнать, что сулят им его длительное отсутствие и нынешнее внезапное появление.

Он затормозил у магазинчика Альсаиди, привычным движением ощупал пистолет, планшет с картами, сдвинул солнечные очки на пышный чуб надо лбом, запер и потянул для проверки дверцу — все эти действия наполнили его силой и удовлетворением.

«Абу-Дани! Ахалан, абу-Дани![1] — воскликнул, выходя навстречу, хозяин магазинчика, маленький и услужливый, и сразу потянул за собой внутрь, предлагая табурет. — Садитесь, садитесь. Долго-онько мы вас не видали!» Он щелкнул пальцами, и маленький босоногий подросток юркнул за грязную занавеску приготовить кофе.

Гиди оглядел полки, улыбнулся Альсаиди: «как идут дела?»

«Альхамду-лла.[2] А где вы были, йа абу-Дани? Целый месяц, наверное, мы не видели абу-Дани».

«Работа».

Торговец обнажил желтые зубы и заговорщически хохотнул, словно его связывала с Гиди некая темная тайна:

«Ваша работа — тут я ни о чем не спрашиваю!»

Подали кофе, они молча пили.

Он не хотел здесь задерживаться, у Альсаиди, в темной лавчонке. Он был слишком счастлив, чтобы здесь засиживаться, ему хотелось быть на свету, на вершине, на открытом пространстве. Ему было что рассказать и хотелось прокричать это всему свету. Во всяком случае начинать тут, у Альсаиди, ему не хотелось. Не то, чтобы его сильно заботило, что и этот в конце концов обо всем узнает, ведь все узнают, но что-то у него в сердце сжималось, стоило лишь представить себе, что он расскажет Альсаиди первому. И ведь именно к нему Гиди испытывал приязнь и благодарность, оттого что этом маленький и хитрый торговец первым отважился предложить Гиди чашечку кофе, когда тот прибыл в эту деревню после войны, по назначению.

Тогда Гиди был молод и неопытен. Он окончил ускоренный курс, потому что этого потребовала неожиданно грянувшая война, и был брошен в воду, то есть в эту деревню, и тогда, шесть лет назад, в конце 1967, его мускулы были сплошным застывшим комком от страха и напряжения. Он заметил свое отражение в стекле «Пежо» и увидел, что плечи его подняты едва не до самых ушей. Жители деревни следили за ним напряженно, но не враждебно. По походке поняли, что он собой представляет. У них за плечами было немало лет иорданской оккупации, и самовольство чиновников его ранга им знакомо; он легко занял освободившееся в их душах место, отведенное страху и самоуничижению.

Он сказал им, что его зовут «отец Дани», и так они и называли его с тех пор. Порой они передавали привет его Дани, а он улыбался в ответ и призывал Аллаха осенить благословением их детей. Со временем он познакомился со всеми: с ними, с их детьми, внуками и правнуками. Проходя по улицам своей деревни он испытывал легкое бюрократическое довольство, которого не знал прежде, — подобно торговцу, окидывающему взглядом свой товар.

Работа была тяжела, и некому было помочь или поделиться опытом: все начальство его части, все инструкторы с курса были в те дни заняты сбором и обработкой бесконечного потока информации, который обрушился на них после победы. Документы и люди, подозрительные типы и коллаборационисты, города и деревни, в которые следовало проникнуть до самых глубин, разгадать коды людских связей, союзов и взаимных обязательств, кто предводитель, кто чей родственник — огромный кроссворд, интенсивное, ничем не сдерживаемое расследование, ведь в знании — сила.

Следовало как можно скорее извлечь все на свет, не дать людям опомниться и обрести уверенность, пока не нашелся лидер сопротивления; следовало извлечь из потемков семейные отношения, дружбы и товарищества, интимные связи, любые тайные грехи — в те дни Гиди работал, не зная усталости, лихорадочно потрошил и выворачивал нутро деревни, подставлял солнечному свету самые скрытые его уголки, зная, что надо спешить, надо поскорее увековечить представшее глазу, прежде чем солнце выцветит нежные и постыдные очертания обнаруженной им фрески.

Шесть лет. Три тысячи человек. И он знает, как зовут полным именем почти каждого мужчину. Он скажет, если разбудить посреди ночи, сколько детей у Хашама-аль-мицри, и назовет имена всех должников Фаада абу Салимана; теперь ему почти не приходится тратить усилий на работу здесь, теперь под его началом еще три деревни, но он хранит в сердце тепло к этой, своей первой. Факт: сюда он приехал, едва окончился отпуск. Здесь ему хочется впервые рассказать о своих новостях. Просто из благодарности, хотя это немножко глупо, но как раз эта-то наивная, такая непрофессиональная глупость возбуждает его.

Тихая деревня, думает Гиди, снова шагая в ярком свете, отвечает на приветствие зеленщика, пожимает тут и там протянутые руки, вновь обретает неспешность и солидность, свойственные ему на службе. Эта походка так непохожа на его походку в Израиле, так противоречит бурной радости, которую он чувствует в душе и которую необходимо выкричать или торжественно объявить, пыжась от гордости и розовея от счастья.

Нимер, десятилетний мальчишка, погонявший обруч палкой, едва не врезался в него и испугался. Славный малый этот Нимер, и Гиди чувствует себя прямо как посаженный отец: в младенчестве Нимер страдал болезнью почек, и Гиди добился, чтобы его прооперировали в «Хадассе». Так, простой человеческой заботой он снискал симпатии целого клана. Гиди улыбнулся Нимеру и подмигнул ему, а мальчуган увернулся и побежал себе дальше, криками подгоняя катящийся обруч. Гиди решил непременно спросить у абу Нимера о его племяннике, Ааруфе, который за последний год трижды ездил в Амман. И еще одну деталь следовало ему прояснить еще прежде, чем он неожиданно ушел в отпуск: продолжает ли Басам Абайде встречаться со своей красавицей из Хеврона. Детали вроде незначительные, но, может статься, пригодятся в будущем.

Мои арабы тихие, размышлял Гиди, я могу оставить их на полтора месяца, и они останутся тихими. В других местах все время вспыхивают возмущения и прочие неприятности, а у меня тихо, потому что я знаю, как вести дело.

Он прошел мимо двух женщин, разложивших на одеяле арбузные семечки для просушки, перекинулся парой задорных словечек с возводившими времянку строителями, словечек крепких и веселых, как это принято между мужчинами, и пожал их смуглые, огрубевшие руки. Они спросили, куда это он запропастился, и он едва ни сказал им, но сдержался, потому что почувствовал, что впервые хочет рассказать об этом иначе. Как знать — более торжественно что ли. Во всяком случае, он чувствовал, при каких обстоятельствах рассказывать не следует. И теперь он не захотел. Уж если — так не этим.

День выдался жаркий и приятный, полный сияющего света. Гиди вышагивал по улице, руки за спиной, всецело погружен в мысли, кивая попадавшим в поле зрения силуэтам. Длительное отсутствие — самое долгое за все время его назначения в эту деревню — позволило ему иначе взглянуть на свою работу, словно издали и чуть празднично, а недавние события его личной жизни делали его — по крайней мере, так ему казалось — зрелее и разумнее. Он размышлял о том, как легко ему управлять этим многочисленным населением, ему почти ни разу не пришлось прибегать к насилию, если не считать одного-двух случаев, от которых остался привкус горечи и память о криках; жители сами помогали ему вести дела с подобающим приличием.

За четыре года Гиди разумно раскинул над деревней свою сеть. Он предпочитал видеть в этом своеобразную куплю-продажу: жители предоставляли ему информацию, а он обеспечивал им безопасность плюс разрешения на работу в Израиле и прочие документы. Гиди старался никого не принуждать к даче сведений, однако каждому жителю когда-нибудь да нужно было получить какое-нибудь разрешение, например, на строительство или на переход моста через Иордан, и в связи с этим им приходилось наведываться в скромный кабинет Гиди и вести с ним беседу за чашкой кофе.

Обычно они приходили к нему в располагавшийся в соседнем округе офис и сообщали все, о чем он просил, почти без возражений и без вражды, словно исполняя неприятную прихоть властного родича. В напряженные моменты он нажимал сильнее, а когда напряжение спадало — и он тоже ослаблял хватку. Он всегда был на чеку, только умел это скрыть. Они этого не замечали, и он тоже приучил себя всегда так быть наготове, чтобы это не мешало его личной жизни. Он никогда не забывал, что находится на вражеской земле, а поступавшие по телексу новости не позволяли быть забывчивым. Банды террористов действовали повсюду, чинили настоящие зверства, а он и его товарищи были главной защитой от них. Без их работы у израильтян и его безмятежных арабов не было бы ни минуты покоя. Гиди вступил в должность, будучи специалистом, и продолжал занимать ее, будучи идеалистом.

Я учил их, объяснял он Били, когда познакомился с нею четыре года назад, я учил их, как ты учишь иврит, незнакомый тебе язык. Со всеми тонкостями и нюансами. Если ты хорошо знаешь язык, ты распознаешь неверную фразу, разве нет? — Что ты имеешь в виду? спрашивала Били. — Я имею в виду, что в своей деревне я могу распознать малейшее изменение. Малейшую напряженность. Или присутствие чужака. А умница Били спросила: Вопрос в том, понимает ли ты все как есть, изнутри, или ты умеет только нажать кнопку и получить output как автомат, скажем, а? И Гиди — парень прямой и никогда не позволявший себе тешиться иллюзиями, до жестокости требовательный к себе — был смущен ее вопросом. Он крутил его в уме и так и этак и не находил ответа.

Но большинство жителей приходило к нему только по его приглашению. Он вызывал их через определенные отрезки времени и распределял встречи так, чтобы за год повидать всех взрослых мужчин деревни. Его тешила мысль, что сами они ничего не знают об этом хитром планировании и не догадываются о том, какую роль каждый играет в общем спектакле. Они сидели у него недолго, старались удовлетворить его желания и немного смущали его, относясь к нему, как к отцу семейства. Как к кому-то, кто взрослее их, кто опытен и очень силен. Всегда ему приходилось привыкать к той небольшой перемене, которая происходила с ним, когда он пересекал зеленую линию[3] и становился просто Гиди. Они вели свои рассказы тихими приглушенными голосами и говорили обо всем, что он хотел знать. Они чувствовали, что он и так все о них знает, об их явной и скрытой жизни, и уже не размышляли над тем, кто из их друзей сообщил ему ту или иную интимную подробность их существования. Они больше никому не могли довериться, даже членам своей семьи, и от этого делались покорными и еще более безвольными, чем шесть лет назад. Он и сам почувствовал, что они уже давно не могут сообщить ему ничего нового, что они передали в его распоряжение не только всю информацию, но и свой внутренний мир.

Но он не желал — ни за что не желал — думать обо всем этом нынешним чудесным летним утром, когда шагал среди них, весь переполненный радостью, в поисках того единственного слушателя, которому стоит рассказать о рождении сына, первенца, и был слегка разочарован, когда понял, что все эти его старые знакомые сделались прозрачны и пусты, словно они слишком давно живут или слишком инфантильны и нет среди них ни одного сверстника, то есть не то чтобы сверстника, а — как бы это поточнее выразиться — близкого человека. То есть… то есть… какая-то досадливая забота одолела его. И еще нетерпенье.

Гиди никогда не верил, что они могут его ненавидеть за то, что ему приходится делать с ними по долгу службы. Он был уверен, что они ценят его деликатность, его уважительное отношение. Не то, что некоторые его коллеги, которые ради работы не гнушались прибегать к силе и даже насилию, явно или исподволь. Гиди ничего подобного не требовалось, и он был горд этим. Лишь однажды, года два назад, ему пришлось применить прием «скворца» к одному учителю из деревни, который вдруг сделался ретивым «вороном»-злопыхателем и начал каркать. Гиди несколько раз предупреждал его, удивил неожиданно точной цитатой из его обращенных к ученикам слов на уроке Корана, постарался разумно объяснить ему, куда это все может завести. Но тот отказывался понимать намеки. Он был мрачен и полон ненависти, и его резкие и хлесткие слова в адрес Гиди так не вязались с тихим неписанным соглашением, которое Гиди ввел в деревне. Гиди просто ничего иного не оставалось, как применить «скворца». Забавно было наблюдать в реальной жизни эту простую и одновременно хитрую уловку, преподанную им на курсе. Каждую неделю стали приезжать такие же, как он, офицеры, друзья Гиди, выряженные в форму старших армейских чинов. Они приезжали на шикарных военных автомобилях — не то что обычные убогие тендеры — и напрашивались на обед к «ворону». Отобедав, они просили его проводить их на улицу и там, на глазах у всех, дружески похлопывали по щуплому плечу, осыпали улыбками и подмигивали. В деревне стали переглядываться и похмыкивать. Операцию надо было проводить с умом и очень чутко. Ни в коем случае не возбудить открытой вражды к тому типу, лишь оставить его в изоляции. Через две недели ученики перестали являться на его уроки. Через месяц он забрал жену и четырех детей и перебрался в другую деревню. Оттуда пришло сообщение от Эвьятара, местного офицера, что малый ведет себя тихо. Стал ручным «вороном».

Кто-то сзади бежал и окликал его по имени. Гиди обернулся. Мухтар деревни, Хараби, силился догнать его, звал, улыбаясь, и путался ногами в полах длинного балахона. Гиди подумал — ему я расскажу, он для этого подходит. Он неподвижно ждал, пока подойдет мухтар — так было заведено по неписанному закону, согласно которому мухтар должен был идти навстречу офицеру, а не наоборот, пожал протянутую руку, крепко стиснул ее, чтобы не дать радостно взволнованному человеку броситься ему на грудь.

Мухтар забросал его вопросами, слова его скакали и сталкивались как капли внезапно хлынувшего дождя: где был абу-Дани? почему он вдруг исчез? надолго ли теперь вернулся? Вся деревня беспокоилась, сюда прислали другого офицера, не такой хороший, как абу-Дани, мы уже боялись, что он тут останется, и он тоже не хотел сказать нам, куда пропал абу-Дани, мы уже думали, абу-Дани больше нас не любит, усмехнулся он, увлекая Гиди за руку к себе в дом, — никуда он не пойдет, пока не выпьет кофе у Хараби, ведь Хараби от беспокойства почти не спит по ночам, ведь абу-Дани ему как сын, да что там как сын — как брат.

Без особого желания Гиди дал тучному, неуклюжему мухтару себя увести. Ему так хотелось еще побыть на солнце, на свету, пропитаться насквозь чистым, прозрачным воздухом, но он знал, что нельзя отказать Хараби, а кроме того, он ведь снова на работе и, как ни крути, должен посидеть с мухтаром и услышать, что нового приключилось в деревне.

Дом был просторен и источал уют. Они сидели в освещенной гостиной, свободно откинувшись в зеленоватых плюшевых креслах, и курили сигареты «Тайм», которые мухтар берег специально для Гиди. Он всегда открывал для него новую пачку, и это почему-то льстило Гиди как маленький персональный знак внимания.

— Так где же был абу-Дани все эти дни?

Гиди смотрел на смуглое, крупное и открытое лицо, на пристальный взгляд, выражавший доверие и близость, немножко чрезмерные и оттого вызывающие неловкость. За шесть истекших лет он видел на этом лице разные выражения — читал во взгляде глубоко запрятавшийся, трогающий душу страх, и лишенное последней надежды отчаяние, и рыдание, и большое облегчение. Иногда ему казалось, что он видит в нем искреннюю приязнь, приязнь, не зависящую от формальных отношений. При первых встречах Гиди отметил благородство этого человека. Он напоминал ему героев из древних арабских преданий. Потом уже он проникся к нему симпатией — как к человеку, а не как к преданию: мухтар был чувствительным, эмоциональным и знал, чем купить сердце Гиди. И Гиди был ему благодарен, потому что мухтар, сказать по правде, дал ему ключи к разгадкам многих жителей деревни.

— Со здоровьем все в порядке? — спросил мухтар, озабоченный молчанием Гиди, — в семье все в порядке? У детей? Как поживает твой Дани, а?

Порой, особенно в последний месяц, когда большую часть времени Гиди проводил дома, с Били, он размышлял о своей прошлой жизни, о том, что было после демобилизации из армии и до назначения на новую работу. Он сказал Били, что был тогда гораздо наивнее: «Правда, я был так наивен», — он гладил ее длинные каштановые волосы, а она удивилась: «Ты? Наивный?» — и рассмеялась нервным, быстро пресекшимся смехом, который появился у нее в последние месяцы сохранения беременности, и добавила, что жаль, что тогда она не была с ним знакома. Уж конечно, тогда ты был более обходителен, заметила она и поджала губы, отчего лицо ее приняло враждебное выражение.

Гиди не хотелось заводить перебранку, он только улыбнулся и промолчал, но про себя подумал, что прежде люди казались ему гораздо лучше, чем на самом деле. Гораздо более гордыми, интересными, естественными. Я и вправду жил в киббуце, как в парнике, он смущенно вспоминал о своей тогдашней незрелости, о том, что писал своей прежней подружке, грошовые мысли о том, что в каждом человеке есть загадка, тайна, благодаря которой он навсегда остается одиноким и ни на кого не похожим… Я был словно дитя, размышлял он, ребенок, со стороны глядящий на мир взрослых.

— Дела, работа, — промолвил наконец Гиди, глядя на жаждущее ответа лицо мухтара.

— А, работа! О работе я не спрошу! Рабо-ота!

Мухтар откинулся в кресле, лицо его приняло заговорщическое, почти карикатурное выражение.

— Так абу-Дани останется здесь, с нами? Мы ведь только его, верно?

— Только мои. Теперь снова все будет, как было.

— А, хорошо. Это очень хорошо. Очень.

Подали кофе, и мухтар рассказал Гиди о виноградном меде, который он предполагает заготовить в этом году, о своих проблемах с кишечником, о Попо, деревенском сумасшедшем, у которого был приступ эпилепсии и которого забрали в больницу, где он чуть не умер. Да, думал Гиди, почувствовав вдруг, что с трудом заставляет себя сидеть тут и слушать непрекращающуюся болтовню хозяина, сегодня я вижу люде такими, какие они есть. Работа многому меня научила, что верно, то верно. Нет в них ни тайны, ни загадки. Кто, как не я, может с уверенностью это подтвердить. Ведь передо мной они обнажают все свои самые сокровенные тайны. Предстают в самых интимных ситуациях. Нет в них ничего загадочного. Они такие прогнозируемые и такие банальные. Всегда движимы лишь несколькими примитивными побуждениями: все те же страхи, те же страсти, они и вправду вроде роботов, что верно, то верно, автоматы, лишенные души и воли, которые так легко запустить и настроить в случае необходимости.

Мухтар пересказывал ему последние новости. Гиди слушал и регистрировал в памяти. Потом спросил, что с абу-Хатамом, и увидел, как лицо мухтара перекосило ненавистью. Ну его, абу-Хатама, сказал мухтар. Они молча отхлебнули кофе. Абу-Хатам был самым богатым жителем деревни. Он жил обособленно и жене и двум своим сыновьям тоже не позволял долго разговаривать с соседями. Было в нем что-то скрытое, но для Израиля не опасное. Гиди пару раз заходил к нему в дом и всегда чувствовал себя неуютно. Мухтар вздохнул и сказал, что у абу-Хатама ничего нового нет, никто к нему не ходит, и сам он не выходит из дому, и почему абу-Дани это так волнует.

Гиди резко, на грани приличия, поднялся с кресла, попрощался с мухтаром и вышел. Воздух был чист и прозрачен, но в нем все еще не хватало чего-то, обжигающего легкие. Гиди пошел по тропе, взбирающейся по склону горы, подбивая ногой камни и срывая по дороге пучки желто-белых цветов дикой ромашки, только для того чтобы тут же отшвырнуть их прочь. Он и сам дивился тому, как поспешно ушел от мухтара, словно внезапное удушье гнало его. Он подумал о мальчике, родившемся у него два дня назад, о своем первенце, и преисполнился счастья. Мимо прошел подросток, пасший черных тощих коз, и поравнявшись робко поздоровался, но Гиди только сердито глянул на него и не ответил. Он думал о том, что вещи, которые когда-то казались ему основой основ порядочной жизни — честность, смелость, самоуважение, — теперь воспринимались, как нечто неискреннее, напускное. Смелость представлялась лишь страхом, который еще не было случая подвергнуть испытанию. Искренность — хитростью, которой пока не пришлось столкнуться с искушением. Всякая благородная черта характера казалась ему теперь словно указателем, отсылающим к своей противоположности, к своему краху.

Он будто невзначай постучался в дверь дома абу-Хатама, сам не понимая, зачем пришел именно сюда. Ведь он всегда старался обойти этот дом и этого человека, богатого и сторонящегося людей. Было что-то в абу-Хатаме, что требовало от Гиди иного отношения, более изощренного что ли, и Гиди всегда испытывал нежелание, а может и неумение соответствовать этому требованию. Дверь открыла хозяйка, и лицо ее выразило изумление. Она провела его в полутемную гостиную с портьерами вдоль стен. Он сел в кресло и с удивлением принялся разглядывать резные янтарные столбики и массивные люстры. Против него во всю стену расстилался швейцарский ландшафт, спокойное течение ручья, одетая снегом гора, сочная зелень.

Появился хозяин, высокий, тонкий и мрачный, как цилиндр фокусника. Два маленьких, дерзких мальчугана поглядывали на Гиди из-за угла коридора. Женщина принесла чай. Гиди ждал, что хозяин заговорит первым, первым нарушит молчание, но абу-Хатам не раскрывал рта. Поэтому говорить пришлось Гиди, он услышал свои пустые слова. Абу-Хатам нетерпеливо слушал. Гиди знал, что уже шесть лет этот человек не выходит из дому, почти не видит солнечного света, односельчане не знают, чем объяснить случившуюся в нем перемену: он и до войны не был особо общительным, но постоянно появлялся в деревне, беседовал с людьми и даже, вспоминали, умел пошутить. Теперь он словно отрекся от деревни и полностью отделился от ее жителей. Может, он их презирает, мелькнула у Гиди внезапная догадка, как это я раньше не сообразил, может, он их презирает, за то что они такие покорные, жалкие, думал он, и вдруг, глядя на этого сумрачного, строгого и сухого человека, сидевшего перед ним в молчании, ощутил душевный подъем и какое-то сладкое покалывание в верхушках легких, словно они наполнились тем горным швейцарским воздухом, что на большом пейзаже, и он спросил хозяина о здоровье его старика-отца, живущего в Иордании, удивился, почему абу-Хатам не подал просьбу о родственном визите в Амман или о разрешении отцу приехать сюда, к сыну, ведь это так легко уладить, все так делают, но абу-Хатам сказал, что ему этого не нужно и отцу тоже, и Гиди, который почувствовал неожиданное родство с этим гордым молчальником, решил, что ни за что не покинет этот дом, прежде чем не убедит абу-Хатама подать просьбу о поездке, пусть поедет и немного проветрится, сказал он с непонятным воодушевлением, посмотрит, как изменился мир, увидит, что мы дали вам и что-то хорошее, и вообще — ваш отец не молод, было бы неплохо свидеться, кто знает, вы ведь его единственный сын, верно, вот видите, я все помню, а единственный сын — это не просто так, я это вам точно говорю, когда у тебя есть сын — и Гиди вдруг ощутил, как в нем слились необходимость и желание рассказать, поведать свою радостную весть одному из тысяч вверенных его попечению людей, тех, чью жизнь он вот уже шесть лет изучает и так и этак, с которыми выпиты тысячи чашек чая и кофе, и здесь, у абу-Хатама, он понял, что в самом деле хочет, что он просто обязан рассказать, рассказать и самому услышать, как звучат эти слова — в голос и по-арабски, ведь если он скажет, откроется наконец, что не было у него прежде никакого сына, никакого Дани, его отношения с деревней станут светлее, чище, непорочнее… Но что-то удержало его, может, суровое, неодобрительное и отчужденно-враждебное выражение на лице этого человека, а может, уверенность, что абу-Хатам даже не встанет пожать ему руку, так что новость повиснет в воздухе неприкаянная, посрамленная и каким-то образом даже бросит тень на его сына, и Гиди вдруг резко поднялся, быстро простился с хозяином и вышел из дома прежде, чем тот собрался его проводить, — он чувствовал, будто изгнан оттуда.

Он быстро спускался с холма, сердитый и пристыженный, сознавая неоспоримое благородство абу-Хатама, его древнюю породу, которая словно упрекала за что-то, и странным образом Гиди пришел на память его собственный отец, и он поспешил к тендеру; мимо проходили жители деревни, приветствовали его усталым взмахом руки, казавшимся теперь почему-то безжизненным и лживым, а он отвечал раздраженным кивком, чувствуя себя, как торговец картинами, который неожиданно впервые увидел подлинники и понял, что вся его коллекция — дешевые подделки.

Он уезжал оттуда поспешно, с силой выжимая газ из своего «пежо», словно спасался из зачумленного места, не зная в точности, куда держит путь: возвращаться в пустой дом ему не хотелось, ехать в больницу — тоже, да и что ждало его там — счастливая Били и куча ее подруг и друзей, которые преданно навещали ее, пока она лежала на сохранении, и уж конечно особенно теперь, после родов, преподаватели с кафедры, прекраснодушные аспиранты, способные с подозрительной легкостью сбрасывать свою во всеуслышание декларируемую совестливость и тихо, наедине, дружески сжав ему плечо, заверяли его, что абсолютно убеждены, что не может быть снисхождения к тем, кто проявляет насилие, и улыбались мерзкой улыбкой соучастия в пакости, заверяли, что представляют, каково ему там приходится, во тьме, с этим зверьем, с такими, которые мать родную продадут ни за грош, которым только покажи спину, как они тут же всадят тебе под лопатку нож, и он улыбался им ради Били и при этом заглядывал в их нутро — именно в последние недели он научился видеть их насквозь — и размышлял, кто из них первым сдался бы под натиском перекрестного допроса, и кто бы по собственному желанию первым прокрался в кабинет начальства, чтобы донести на лучшего друга, и кто продал бы родителей за повышение в должности или окладе; нет, он решил, что не хочет теперь туда возвращаться, домой и вообще в Израиль, ведь ему тоже полагается хоть немного отдохнуть. Он пережил нелегкие недели, да. Он подогнал тендер к обочине и затормозил, вышел, выкурил сигарету. А потом повернул к полю, шагал среди одуванчиков и вдыхал запах травы, сжимал руками колосья, пропуская их между пальцами, и изо всех сил втягивал внутрь щеки. Он размышлял о местных (так он их называл), о тех, кого встретил утром, и о приятелях Били — у него, кроме нее, друзей не было, — лицо каждого из них вставало перед ним на фоне палящего солнечного диска, и он видел, как они делаются совершенно прозрачными, так что можно различить винтики и шестеренки их притворства и страхов, а главное — и это удивляло более всего — их ничтожность.

Гиди сел, прислонившись к стволу оливы, и мысленно повторял, как мантру: у меня родился сын, у меня родился сын; он чувствовал, что больше не может, что просто обязан выкрикнуть это, именно по-арабски, и медленно повернулся к стволу и спрятал лицо в широком, ласкающем прикосновением древесном дупле. Там царил сумрак и пахло милым, далеким запахом. Гиди не знал, кто — он или люди — виноват в том, что он никому не может довериться, не верит тому, что видит глаз, ни самым простым и естественным чувствам, которые в его умелых руках сделались средством манипуляции.

Тогда он подумал, что больше не желает находиться там, во мраке, возникшем, когда два разных народа повернулись друг к другу своими темными сторонами, и эта мысль испугала его, потому что он очень любил свою работу, и верил в нее, и считал, что она позволяет ему правильно прожить свою жизнь. Но он также отчетливо понимал, что если два яблока соприкоснутся друг с другом маленьким гнилым пятнышком, гниль распространится на оба плода и поглотит их целиком.

Он съежился, и свернулся клубком, и лежал так какое-то время, а потом встал и вернулся к тендеру, двигаясь тяжело и зная, что ему очень горько, и что-то неясное застилало ему темной пеленой глаза — даже посреди этого беспощадного света.

2001

Примечания

1

Отец Дани! Здравствуйте, отец Дани! (арабск.)

2

С Божьей помощью (арабск.).

3

Так называется граница территорий, присоединенных к Израилю в Шестидневной войне (1967).

Content

Давид Гроссман
Швейцарский гористый ландшафт

Примечания