Теккерей Уильям Мейкпис

Сочинения

Уильям Мейкпис Теккерей

Сочинения

Записки Барри Линдона, эсквайра, писанные им самим

Глава I. Мое родословие и моя фамильная хроника. Я одурманен нежной страстью

Послание, обращенное юным высокородным

джентльменом к мисс Бр-ди, из замка Бр-ди

Так уж повелось с адамовых времен, что, где бы какая ни приключилась напасть, корень зла всегда в женщине. С тех пор как существует наш род (а это и есть почитай что с адамовых веков, столь древен, и знатен, и славен дом Барри, как всякий знает), женщины оказывали на его судьбу поистине огромное влияние.

Мне думается, в Европе не сыскать дворянина, который не был бы наслышан о доме Барри из Барриога в Ирландском королевстве, а уж более прославленного имени не найти ни у Гвиллима, ни у д\'Озье; и хотя как человек света я знаю цену притязаниям иных выскочек, чье родословье подошло бы лакею, начищающему мне сапоги, и первым готов посмеяться над самохвальством многих моих соотечественников, кои объявляют себя потомками ирландских королей и о вотчине, где впору прокормиться свинье, толкуют, словно это княжеское поместье, – а все же из уважения к истине долгом почитаю сказать, что род мой был самым знатным на всем острове, если не в целом мире, и что владения его, ныне столь ничтожные, ибо львиную долю их отторгли войны, предательство, мешкотность и расточительство предков, а также их приверженность старой вере и династии, – были некогда необозримы и охватывали многие графства во времена, когда Ирландия была еще благоденствующей страной. И я по праву увенчал бы свой фамильный герб ирландской короной, когда бы множество пустоголовых выскочек не унизили это высокое отличие, присвоив его себе.

Кабы не женщина, вполне возможно, я ныне бы сам носил эту корону. Вы, кажется, удивлены? А ведь что может быть проще! Найдись отважный военачальник, который возглавил бы рать моих соотечественников, вместо скулящих трусов, склонивших выю перед Ричардом II, ирландцы, пожалуй, были бы сейчас свободными людьми; найдись решительный полководец, который дал бы отпор кровавому насильнику Оливеру Кромвелю, мы бы навек избавились от ига англичан. Но ни один Барри не встретил захватчика на поле брани; напротив, мой предок Саймон де Барри передался первому из названных монархов и взял в жены дочь мюнстерского короля, сыновей которого он безжалостно зарубил в бою.

Во времена же Оливера звезда наша закатилась, и ни одному Барри не пришлось уже кликнуть клич против кровавого пивовара. Мы больше не были владетельными князьями, наш злосчастный род уже за век до того утратил фамильное достояние вследствие гнусной измены. Я доподлинно это знаю, так как не раз слышал от матушки, она даже увековечила это событие в шитой цветными шерстями родословной, коей украсила одну из стен нашей желтой Барривилльской гостиной.

То самое ирландское поместье, где ныне хозяйничают англичане Линдоны, было некогда нашей родовой вотчиной. Рори Барри из Барриога владел им при Елизавете, а также доброй половиной Мюнстера в придачу. Род Барри и род О\'Мэхони исстари враждовали, и вот случилось, что некий английский полковник проходил через владения Барри с вооруженным отрядом в тот самый день, когда О\'Мэхони вторглись в наши земли и захватили богатую добычу, угнав наши отары и стада.

Сей молодой англичанин по имени Роджер Линдон, Линден, или Линдейн, был принят семейством Барри со всем радушием, а так как те как раз собирались вторгнуться в земли О\'Мэхони, он охотно пришел им на помощь со своими копейщиками и выказал себя испытанным воякой, ибо О\'Мэхони были разбиты на голову, тогда как Барри не только вернули свое достояние, но, по свидетельству старой хроники, захватили у неприятеля вдвое больше добра и скота.

Наступали холода, и гостеприимные хозяева уговорили молодого воина у них перезимовать, людей же его расквартировали по хижинам вместе со своими висельниками – по солдату на каждого холопа. Англичане, как им свойственно, по-свински обращались с ирландцами, вследствие чего драки и убийства не утихали, и местные жители поклялись разделаться с чужаками.

Барри-сын (от коего я веду свой род) не меньше ненавидел англичан, чем любой смерд в его поместье, и, когда на предложение убраться восвояси англичане ответили отказом, он сговорился с друзьями вырезать их всех до одного.

И надо же было заговорщикам посвятить в свои планы женщину, наследницу Родерика Барри! Она же, питая склонность к англичанину Линдону, выдала ему сию тайну; проклятый англичанин, упреждая заслуженное возмездие, сам напал на ирландцев, и в этой свалке был убит Фодриг Барри, мой предок, а также сотни его людей. Крест, воздвигнутый на перекрестке Баррикросс у Карригнадихиоула еще и ныне указывает, где происходила эта чудовищная бойня.

Линдон взял в жены дочь Родерика Барри и стал подбираться к его поместью; и хотя живы были потомки Фодрига, чему я непреложное доказательство [1] , английский суд присудил поместье англичанину, как это всегда бывает, когда тягаются англичане и ирландцы.

Итак, если б не женская слабость, я по праву рожденья владел бы поместьями, кои достались мне потом единственно в силу моих заслуг, как вы со временем услышите. Но вернемся к моей фамильной хронике.

Батюшка был хорошо известен в избранных кругах как Англии, так и Ирландии под прозванием Лихой Гарри Барри. Как и многие младшие отпрыски благородных семейств, он готовился к профессии адвоката и был приписан к конторе видного стряпчего на Сэквилл-стрит, в Дублине; при своем уме и способностях он, несомненно, преуспел бы на этом поприще, когда бы его светские таланты, пристрастие к мужским потехам, а также исключительные личные достоинства не предначертали ему более славное призвание. Еще будучи писцом у стряпчего, он содержал семь скаковых лошадей, и ни одна охота в поместьях Килдеров и Уиклоу не обходилась без него; это он на своем сером жеребце Эндимионе оспаривал первенство у капитана Пантера на знаменитых скачках, о коих любители вспоминают и по сей день; я заказал картину, увековечивающую это событие, и повесил ее над камином в столовой замка Линдон. Год спустя отец на том же Эндимионе скакал в присутствии его величества блаженной памяти Георга II и был удостоен кубка, а также августейшей похвалы.

Хоть батюшка и был вторым сыном, он без больших хлопот унаследовал фамильное достояние (ныне сведенное к жалкой ренте в четыреста фунтов); ибо старший сын деда Корнелий Барри (прозванный шевалье Борнь [2] , вследствие полученного в Германии увечья) остался верен старой религии, которую от века исповедывало наше семейство, и с честью сражался не только под чужими знаменами, но и против его святейшего величества Георга II, участвуя в злополучном Шотландском восстании 45-го года. В дальнейшем мы не раз встретимся с помянутым шевалье.

Что до батюшкина обращения, то этим счастливым событием я обязан моей дорогой матушке мисс Белл Брейди, дочери Юлайсеса Брейди из замка Брейди в графстве Керри, эсквайра и мирового судьи. Мисс Белл слыла в Дублине первой красавицей и щеголихой. Увидев ее в собрании, батюшка влюбился без памяти, но она и слышать не хотела о католике да вдобавок – писце стряпчего; и вот, побуждаемый любовью, драгоценный батюшка, воспользовавшись законами доброго старого времени, присвоил себе права дяди Корнелия и отнял у него родовое имение. Впрочем, не только ясные девичьи глаза совершили это чудо; несколько джентльменов из лучшего общества также способствовали сей благотворной перемене, – я не раз слышал, как матушка рассказывала, смеясь, о торжественном отречении в трактире за доброй выпивкой в присутствии сэра Дика Рингвуда, лорда Бэгуига, капитана Пантера и двух-трех юных городских повес. Лихой Гарри выиграл в тот вечер в фараон триста гиней, а наутро дал требуемые показания против брата; жаль только, что батюшкино обращение посеяло холодок между кровными родственниками и побудило дядюшку Корни примкнуть к бунтовщикам.

Как только досадное препятствие было устранено, милорд Бэгуиг предоставил батюшке свою яхту, стоявшую на приколе в Пиджен-хаусе; и красотка Белл Брейди, сдавшись на уговоры, бежала с ним в Англию, обманув надежды стариков родителей и многочисленных обожателей, – а были это все богач к богачу (как я тысячу раз слышал от самой матушки). Свадьбу сыграли в «Савое». Дед вскоре умер, и, войдя в права наследства, Гарри Барри, эсквайр, с честью поддерживал в Лондоне славу нашего имени. Это он продырявил шпагой знаменитого графа Тирселина на пустоши позади Монтегью-хауса. Он был завсегдатаем «Уайта» и всех шоколадных лавок столицы; матушка, надо отдать ей должное, была ему достойной парой. И вот наконец, после славной Ньюмаркетской победы, одержанной на глазах у его святейшего величества, счастье улыбнулось Гарри Барри: милостивый монарх обещал о нем позаботиться. Но – увы! – его предупредил другой монарх, чья воля не терпит отлагательства: смерть настигла батюшку на Честерских скачках. Он умер в одночасье, оставив меня беспомощным сиротой. Мир праху его! Были у него свои недостатки: это батюшка промотал наше княжеское достояние, зато в храбрости он не уступал ни одному человеку, когда-либо поднимавшему заздравную чашу или объявлявшему число очков, бросая кости, и выезжал он цугом, как светский кавалер, ни в чем не отступающий от моды.

Не знаю, оплакал ли милостивый монарх внезапную кончину моего отца, по словам матушки, он все же уронил королевскую слезинку, – но нам это мало помогло. Единственное, что осталось в доме во утешение вдове и кредиторам, был кошель с девяноста гинеями, и матушка, разумеется, прибрала его к сторонке вместе с фамильным серебром, а также своим и мужниным гардеробом. Погрузив эти пожитки в наш рыдван, она отправилась в Холихед, где и села на судно, отплывающее в Ирландию. Останки батюшки сопровождали нас в самом пышном катафалке с самыми пышными перьями, какие можно было достать за деньги; ибо хоть супруги частенько ссорились, смерть батюшки все искупила для этой женщины с пылким и благородным сердцем; она устроила ему невиданно пышные похороны и воздвигла над его прахом памятник (спустя много лет мне пришлось за него уплатить), на коем он был назван самым мудрым, беспорочным и любящим из супругов.

Отдавая усопшему сей печальный долг, вдова истратила чуть ли не последнюю гинею, но истратила бы несравненно больше, если б выполнила хотя бы треть обязательств, налагаемых подобной церемонией. Соседи по Барриогу усадьбе, где стоял наш старый дом, – хоть и гневались на отца за отступничество, не отвернулись от него в эту годину скорби, и плакальщики, посланные мистером Плюмажем, лондонским гробовщиком, сопровождать драгоценные останки, в сущности, оказались не у дел. Итак, памятник и склеп в церковном подвале – вот и все, что осталось от моих обширных владений; ибо мебель нашу до последнего стула отец продал некоему стряпчему Нотли, и в покосившемся мрачном доме ожидали нас голые стены [3] .

Столь пышные похороны завоевали матушке репутацию женщины независимой и светской, и когда она написала своему брату Майклу Брейди, сей достойный джентльмен, нимало не медля, прибыл издалека, чтобы обнять ее и пригласить от имени своей супруги в замок Брейди.

Еще в пору батюшкина жениховства дядюшка Мик и Барри повздорили, как это бывает между мужчинами, и дело у них дошло до крупной размолвки. Когда Барри увез его сестру, Брейди поклялся, что в жизни не простит беглецов; но, приехав в сорок шестом году в Лондон, он снова сдружился с Лихим Гарри, гостил у него в его нарядном доме на Кларджес-стрит, проиграл ему с десяток гиней, разбил при его содействии головы двум-трем ночным сторожам, – эти дорогие воспоминания заронили в сердце добряка особую нежность к Белл и ее сыну, и он принял нас с распростертыми объятиями. Миссис Барри поступила бы, возможно, разумнее, если б сразу открыла родным свои печальные обстоятельства; но, прибыв в раззолоченной коляске, украшенной огромными гербами, она произвела на невестку и на прочих жителей графства впечатление богатой и влиятельной особы.

Некоторое время миссис Барри, как и должно, заправляла всем в замке Брейди. Она командовала слугами и преподала им не один урок лондонской опрятности, в чем они, кстати, весьма нуждались. Что же до «Редмонда-англичанина», как меня здесь называли, то со мной носились, точно с маленьким лордом; ко мне были приставлены лакей и нянька, и честный Мик исправно платил им жалованье, чем отнюдь не баловал собственных слуг, словом, из кожи лез, чтобы утешить сестру в ее горе. Матушка, со своей стороны, обещала назначить любезному братцу изрядную сумму на свое и сына содержание, как только ее дела будут приведены в порядок. Она также обещала ему перевезти свои щегольские мебели с Кларджес-стрит в замок Брейди, чтобы украсить его покои, имевшие весьма заброшенный вид.

Вскоре, однако, выяснилось, что негодяй домохозяин захватил каждый стол и стул, на какие по праву рассчитывала вдова. Имение, которое мне предстояло унаследовать, прибрали к рукам алчные кредиторы, и единственным источником существования вдовы и ребенка была рента в пятьдесят фунтов, выплачиваемая нам лордом Бэгуигом, которого связывали с покойным какие-то дела по скаковым конюшням. Похвальные намерения матушки отблагодарить брата так и пропали втуне.

Едва лишь открылось, как бедна золовка, миссис Брейди из замка Брейди, не к чести ей будь сказано, перестала заискивать в маменьке, как неизменно делала до сей поры, прогнала со двора лакея и няньку и объявила миссис Барри, что та вольна последовать за ними, как только ей будет благоугодно. Миссис Мик была особа низкого рождения, вульгарного и своекорыстного направления мыслей; а посему вдова, по истечении двух-трех лет (за каковое время ей удалось сберечь почти весь свой небольшой доход), согласилась выполнить желание миссис Брейди, и заодно поклялась, дав волю справедливому и лишь до поры до времени мудро сдерживаемому гневу, что не переступит порог замка Брейди, доколе жива его хозяйка.

Новое свое жилище матушка обставила с примерной бережливостью и отменным вкусом, и никогда она, невзирая на бедность, не теряла чувства собственного достоинства и уважения всей округи. Да и как можно было не уважать даму, жившую в Лондоне, вхожую в самое изысканное общество столицы и (как она торжественно уверяла) представленную ко двору! Эти преимущества давали ей право, коим, на мой взгляд, злоупотребляют иные уроженцы Ирландии, удостоенные этой чести, – право с презрением глядеть на тех, кто никогда не выезжал за пределы отчизны и не живал в Англии. Так, стоило миссис Брейди показаться в новом туалете, как ее золовка неизменно говаривала: «Бедняжка! Какое у нее может быть представление о настоящем шике!» И хоть ей и льстило, что ее зовут Хорошенькой вдовушкой, еще больше гордилась она прозванием Английской вдовы.

Миссис Брейди не оставалась у нее в долгу: она уверяла, будто покойный Барри был нищий и банкрот; высший свет он якобы видел из-за приставного стола в доме лорда Бэгуига, где его терпели на положении блюдолиза и льстеца. Что же до миссис Барри, то тут госпожа замка Брейди вдавалась в намеки и вовсе оскорбительные. Но стоит ли ворошить старые наветы и повторять сплетни вековой давности? Названные лица жили и враждовали еще в царствование Георга II; добрые или злые, красивые или безобразные, богатые или бедные – все они ныне сравнялись; и разве воскресные газеты и судебная хроника не поставляют нам еженедельно куда более свежую и пряную пищу для пересудов?

Но что бы там ни было раньше, никто не станет отрицать, что, удалившись от света после смерти мужа, миссис Барри жила схимницей и даже тень подозрения не смела ее коснуться. Если Белл Брейди была когда-то самой отчаянной кокеткой во всем Уэксфордском графстве и если добрая половина местных кавалеров лежала у ее ног и каждого она умела обласкать и обнадежить, то Белл Барри вела себя со сдержанным достоинством, граничившим с чопорностью, была сурова и недоступна, что твоя квакерша. Немало женихов, плененных чарами девы, возобновили свои предложения вдове; но миссис Барри отвергла всех искателей, клялась, что намерена жить только ради сына и памяти почившего праведника.

– Нечего сказать, праведник! – негодовала зловредная миссис Брейди. Такого греховодника, как Гарри Барри, свет не видывал. Да и кто же не знает, что они с Белл жили как кошка с собакой? Если она отказывается выходить замуж, то, уж верно, у нее другой на примете, она, поди, спит и видит, чтобы лорд Бэгуиг овдовел.

Ну, а хоть бы и так, что в том дурного, скажите! Неужто вдова Барри недостойна руки любого английского лорда? И разве не живет в семье предание, что женщине суждено восстановить богатство рода Барри? Если матушка вообразила себя этой женщиной, думается, у нее были на то веские основания; граф (мой крестный) всегда был необычайно к ней внимателен; я и не подозревал, как крепко засела у нее мысль способствовать таким образом моему преуспеянию в свете, пока в пятьдесят седьмом году его светлость не обвенчался с мисс Голдмор, дочерью богатейшего индийского набоба.

Тем временем мы по-прежнему обитали в Барривилле и при наших скудных средствах жили, можно сказать, на барственную ногу. Из тех пяти-шести семейств, что составляли общество Брейдитауна, никто не одевался приличнее бедной вдовы; и хоть матушка так и не сняла траур по своему почившему супругу, однако она тщательно следила, чтобы наряды как можно лучше оттеняли ее природную красоту, и по меньшей мере шесть часов в сутки отдавала на то, чтобы перекраивать, перешивать и отделывать их по последней моде. Она носила самые широкие кринолины и самые изящные фалбалы и ежемесячно получала из Лондона донесения (за печатью лорда Бэгуига) о новинках столичной моды. Цвет лица у нее был столь свежий, что она не нуждалась в румянах, бывших тогда в большом потреблении. Пусть белое остается белым, а розовое – розовым, говорила она мадам Брейди, чей желтый цвет лица не поддавался никакой штукатурке, – судите же, читатель, как обе женщины ненавидели друг друга! Словом, она была так хороша, что дамы во всей округе считали ее образцом, а молодые люди приезжали за десять миль в церковь замка Брейди, чтобы только ее увидеть.

Но если (как и всякая женщина, известная мне лично или по книгам) матушка гордилась своей красотой, то, надо отдать ей должное, еще больше гордилась она сыном и тысячу раз повторяла мне, что другого такого красавчика поискать надо. Разумеется, это дело вкуса. Но когда человеку перевалило за шесть десятков, он может без пристрастия говорить о себе, четырнадцати лет, и смею вас уверить, матушка была недалека от истины в своем лестном мнении. Добрая душа любила наряжать меня: в праздники и по воскресеньям я выходил в бархатном кафтанце, на боку меч с серебряным эфесом, золотая подвязка пониже колена – ни дать ни взять молодой лорд. Матушка расшила для меня несколько изящных камзолов, и не было у меня недостатка ни в кружевах для манжет, ни в свежих лентах для волос, и когда мы в воскресенье приходили в церковь, даже завидущая миссис Брейди признавала, что более красивой пары не найти во всем королевстве.

В этих случаях госпожа замка Брейди вознаграждала себя язвительными замечаниями по адресу некоего Тима, моего так называемого камердинера: он провожал нас с матушкой в церковь, неся пухлый молитвенник и трость, одетый в нарядную ливрею одного из наших выездных лакеев с Кларджес-стрит, в которой, по причине кривых ног, выглядел весьма неавантажно. Но при всей своей бедности мы слишком гордились дворянским званием, чтобы, испугавшись чьих-то колкостей, поступиться преимуществами своего ранга, и, шествуя по среднему проходу к нашей скамье, ступали чинно и величественно, точно сама супруга лорда-наместника с наследником. Усевшись на место, матушка отвечала на обычные вопросы священника так громко и с таким достоинством возглашала «аминь», что любо было слушать, а когда она пела псалмы сильным, звучным голосом, поставленным в Лондоне наимоднейшим учителем, то заглушала пение и тех немногих прихожан, которые решались к ней присоединиться. Да и вообще у матушки было до пропасти разнообразных талантов – недаром она считала себя самой красивой, самой одаренной и добродетельной женщиной на свете. Часто-часто в разговоре со мной и соседями она толковала нам о своем смирении и благочестии – да так истово, что даже упрямый скептик вынужден был бы с ней согласиться.

Переехав из замка Брейди в местечко Брейдитауы, мы поселились в весьма неказистом домишке. Однако матушка, не смущаясь этим, окрестила его Барривилль, и мы не жалели усилий, чтобы придать ему блеску. Я уже упоминал о родословной, висевшей в гостиной, которую маменька нарекла желтым салоном, тогда как моя комната называлась розовой спальней, а матушкина – палевой (я словно вижу их перед собой!). К обеду Тим звонил в большой колокол, перед каждым из нас ставили по серебряному кубку, и матушка с правом говорила, что рядом с моим прибором стоит кларет, которым не побрезговал бы любой сквайр. Да так оно и было на самом деле, но только по младости лет мне не разрешалось его отведать: вино помаленьку старилось в графинчике и со временем достигло преклонных лет.

Дядюшка Брейди самолично убедился в этом, когда как-то (невзирая на семейную ссору) явился к нам в Барривилль к обеду и неосмотрительно приложился к графину. Надо было видеть, как он плевался и какие корчил гримасы! А ведь этому честному джентльмену было решительно все равно, что пить и в какой компании. Он ни с кем не гнушался выпить до положения риз, будь то пастор или поп, – последнее, к крайнему негодованию матушки: как истая синяя нассауитка, она презирала приверженцев старой веры и считала невместным находиться под одной крышей с темным папистом. Что до сквайра, то он не знал таких предубеждений; это был самый покладистый, самый добродушный и ленивый человек, когда-, либо живший на свете; спасаясь от своей миссис Брейди, он немало часов проводил у одинокой вдовы. Ко мне он, по его словам, привязался как к собственным сыновьям, и маменька, крепившаяся несколько лет, не устояла и разрешила мне воротиться в замок, хотя сама осталась безоговорочно верна клятве, данной в пику невестке.

Б первый же день моего возвращения в замок Брейди и начались, собственно, мои невзгоды. Мастер Мик, мой кузен, девятнадцатилетний верзила (ненавидевший меня всей душой, правда, я платил ему тою же монетой), прошелся за столом над бедностью моей матушки, поощряемый хихиканием всей женской части дома. Когда мы удалились на конюшню, где Мик имел обыкновение выкуривать свою послеобеденную трубку, я, разумеется, не стал ему молчать, и у нас завязалась драка на добрых десять минут; я отчаянно сопротивлялся и даже поставил ему фонарь под левым глазом, а ведь мне было всего-то двенадцать лет. Конечно, Мик вздул меня, но побои в столь нежном возрасте не производят большого впечатления, как я не раз убеждался в многочисленных стычках с оборвышами Брейдитауна, с которыми уже тогда расправлялся весьма успешно. Услышав о моей отваге, дядюшка выразил живейшее удовольствие, а кузина Нора приложила мне к носу оберточную бумагу, смоченную в уксусе. Домой в этот вечер я шел, подкрепившись пинтой кларета и чувствуя себя героем: шутка ли сказать – я десять минут не поддавался Мику.

И хоть любезный братец не изменил своего дурного обращения и не пропускал случая меня отдубасить, это не мешало мне с великим удовольствием проводить время в замке Брейди, пользуясь покровительством моих кузин, – по крайней мере, некоторых, – и добротою дядюшки, всячески меня баловавшего. Он подарил мне жеребенка и стал приучать к верховой езде, брал с собой на охоту с гончими, показывал, как ставить силки и капканы, как бить птицу влет. А со временем я избавился от преследований Мика; из колледжа Святой Троицы воротился мастер Улик, ненавидевший старшего братца, как это нередко бывает в благородных семьях, и взял меня под свое покровительство. И поскольку Улик был выше ростом и сильнее Мика, я, Редмонд-англичанин, как меня называли, чувствовал себя в безопасности, за исключением, впрочем, тех случаев, когда самому Улику приходило в голову меня отодрать, что он и делал всякий раз, как считал нужным.

Не оставалось в небрежении и мое светское воспитание. Обладая от природы разносторонними способностями, я вскоре оставил за флагом большинство окружающих. У меня был верный слух и приятный голос, и матушка не жалела стараний, чтобы развить их; она же учила меня степенно и грациозно выступать в менуэте, заложив этим основу моих будущих успехов в жизни. Более вульгарным танцам я учился (хоть и не стоило бы в том сознаваться) в лакейской, где всегда найдется кто-нибудь умеющий наигрывать на волынке и где никто не превосходил меня в матросском танце и джиге.

Что касается книжных познаний, то я упивался чтением пьес и романов, составляющих важнейшую часть образования изысканного джентльмена, и не пропускал случая купить у книгоноши одну-две баллады, если в кармане у меня имелся пенни. Что же до скучнейшей грамматики, а также греческого, латыни и прочей тарабарщины, то я их терпеть не мог и уже тогда говорил без колебаний, что эта премудрость мне ни к чему.

И я доказал это самым неопровержимым образом, когда мне исполнилось тринадцать лет. Получив по завещательному распоряжению тетушки Бидди Брейди сто фунтов, матушка решила употребить их на мое образование и устроила меня в знаменитую в то время школу доктора Тобиаса Тиклера в Бэллиуэкете – или Гнилоуэкете, как дядюшка предпочитал его называть. И вот ровно шесть недель спустя после того, как меня отвезли к его преподобию, я неожиданно объявился в замке Брейди, отмахав пешком сорок миль и оставив почтенного доктора в состоянии, близком к удару. Если в беге, прыжках и кулачной драке я вскоре вышел на первое место в школе, то древние языки мне решительно не давались; семь раз меня высекли безо всякой пользы для моей латыни, когда же очередь дошла до новой порки, восьмой по счету, я решительно запротестовал, не видя в ней большого проку. «Попытайте что-нибудь новенькое, сэр!» – предложил я почтенному доктору, когда он пригрозил мне очередной лупцовкой; однако он стоял на своем; защищаясь, я запустил в него грифельной доской, а учителя-шотландца сбил с ног свинцовой чернильницей. Школьники поддержали мой протест дружным «ура», слуги бросились меня вязать; но, вытащив из кармана большой складной нож, подарок кузины Норы, я поклялся вонзить его в жилетку первому, кто осмелится меня задержать, и все без слов расступились, давая мне дорогу. Той ночью я спал в двадцати милях от Бэллиуэкета в хижине бедняка арендатора, угостившего меня картошкой и молоком, – позднее, в дни своего величия, приехав в Ирландию, я подарил этому славному человеку сто гиней. Как бы они мне сейчас пригодились! Но что толку в пустых сожалениях! Случалось мне отдыхать и на более жестком ложе, чем то, что ждет меня сегодня, и довольствоваться худшим ужином, нежели тот, каким угостил меня честный Фил Мерфи в вечер моего побега. Итак, вся моя учеба свелась к шести неделям. Говорю об этом в назидание иным родителям: немало встречал я потом книжных червей, не исключая грузного, неуклюжего, пучеглазого старого толстяка, доктора Джонсона, проживавшего в одном из переулков на Флитстрит в Лондоне, которого я шутя переспорил (дело было в кофейне «Боттона»), однако, ни в отношении учености или поэзии, ни в том, что я называю натуральной философией, иначе говоря – житейской мудрости, ни в верховой езде, музыке, прыжках или фехтовании, ни в знании лошадей и бойцовых петухов, ни в манерах безукоризненного джентльмена и светского щеголя, могу поклясться, Редмонд Барри не часто встречал себе равного.

– Сэр, – сказал я доктору Джонсону во время помянутой встречи (его сопровождал некий мистер Босуэлл, родом из Шотландии, тогда как меня ввел в клуб мой соотечественник мистер Гольдсмит), – сэр, – сказал я в ответ на какую-то его громозвучную греческую тираду, – чем кичиться предо мной своими познаниями, цитируя Аристотеля и Платона, не скажете ли вы, какая лошадь на той неделе придет в Эпсоме первой? И беретесь ли вы пробежать шесть миль без передышки? И попадете ли вы в туза пик десять раз кряду без промаха? Если да, я готов весь день слушать вашего Платона и Аристотеля.

– Да знаете ли вы, кто перед вами? – взъелся на меня джентльмен, говоривший с заметным шотландским акцентом.

– Придержите язык, мистер Босуэлл, – остановил его старый учителишка. Виноват я сам. Мне не следовало щеголять своими знаниями греческого перед этим джентльменом, и он ответил мне как должно.

– Доктор, – сказал я, посмотрев на него лукаво, – подберите мне рифму к слову Аристотель.

– Портвейн, если угодно, – отозвался, смеясь, мистер Гольдсмит.

И до того, как покинуть кофейню в тот вечер, мы употребили шесть рифм к слову Аристотель. Эта шутка, когда я рассказал о своей встрече у «Уайта» и в «Какаовом Дереве», пошла в ход, и потом только и слышалось: «Человек, тащите сюда одну из рифм капитана Барри к Аристотелю!» Однажды, в «Какаовом Дереве», когда я был уже на взводе, молодой Дик Шеридан назвал меня великим Стагиритом – я и по сей день не уразумел, в чем тут соль. Но я отклонился от своего рассказа – пора нам вернуться домой, в добрую старую Ирландию.

С той поры я немало встречал знаменитостей; но, в тонкости изучив светское обращение, со всеми держался как равный. Быть может, вас удивит, где это я, деревенский сорванец, выросший среди ирландских сквайров и подвластных им арендаторов и конюхов, набрался таких изысканных манер, в чем отдавал, мне должное всяк меня знавший? Дело в том, что я обрел первоклассного воспитателя в лице старого лесничего, когда-то служившего французскому королю при Фонтенуа; он-то и обучил меня светским танцам и обычаям, и ему же обязан я умением кое-как изъясняться по-французски, не говоря уже об искусстве владеть рапирой и шпагой. Мальчишкой я исходил с ним немало миль, прилежно слушая его рассказы о французском короле, об Ирландской бригаде, о маршале Саксонском и балетных танцовщицах. Встречал он за границей и моего дядюшку шевалье де Борнь. Словом, это был неисчерпаемый кладезь полезных сведений, коими он втихомолку со мной делился. Я не видел человека, который так искусно удил бы внахлестку, объезжал, лечил или выбирал коня; он учил меня всем мужским потехам, начиная от охоты за птичьими гнездами, и я навек сохраню благодарность Филу Пурселу, как лучшему моему наставнику. Была у него слабость – он любил заглянуть в чарочку, но я никогда не видел в том порока; и он терпеть не мог моего кузена Мика, каковой недостаток я так же охотно ему прощал.

С таким учителем, как Фил, я в пятнадцать лет был вполне просвещенным юношей и мог заткнуть за пояс любого из моих кузенов; к тому же и природа, насколько я понимаю, оказалась ко мне щедрее. Некоторые девицы семейства Брейди (как вы вскоре увидите) считали меня неотразимым. На ярмарках и бегах я не раз слышал от хорошеньких девушек, что они не отказались бы от такого кавалера, и все же, по правде сказать, я не пользовался расположением окружающих.

Прежде всего каждый знал, что я гол как сокол, но, возможно, благодаря влиянию матушки, я был не менее спесив, чем беден. У меня было обыкновение похваляться своим знатным родом, а также великолепием моих выездов, садов, погребов и слуг, и это – в присутствии людей, как нельзя лучше знавших наши плачевные обстоятельства. Если это были мальчишки и они поднимали меня на смех, я приходил в исступление и лез драться, – меня не раз приносили домой полумертвым. Когда матушка спрашивала о причинах потасовки, мой ответ неизменно гласил: «Я вступился за честь семьи». – «Защищай наше имя кровью своей, Редди, сынок!» – говорила эта праведница, заливаясь слезами; и сама она грудью стала б на его защиту и не постеснялась бы пустить в дело не только язык, но и зубы и ногти.

Когда мне минуло пятнадцать, в окружности на десять миль не было двадцатилетнего парня, с которым я не подрался бы по той или другой причине. Среди прочих двое сынков нашего священника, – мне ли якшаться с этим нищим отродьем! – и между нами разыгралось немало сражений за первенство в Брейдитауне; вспоминается мне и Пат Лурган, сын кузнеца, одержавший надо мной верх в четырех битвах, до того как мы вступили в решающий бой, из которого я вышел победителем; я мог бы назвать и много других доблестных подвигов, но лучше воздержусь: кулачные расправы не слишком достойный предмет для обсуждения в кругу благородных джентльменов и дам.

Однако есть предмет, сударыни, о коем речь пойдет ниже, – он уместен в любом обществе. Вы же день и ночь готовы о нем слушать. Стар и млад, все ваши мечты и думы о нем; красавицы и дурнушки (хотя, сказать по чести, я до пятидесяти лет ни одну женщину не находил уродиной), все вы молитесь этому кумиру; не правда ли, вы разгадали мою загадку? Любовь! Поистине, это слово состоит из сладчайших гласных и согласных нашего языка, и тот или та, что воротит нос от такого чтения, не заслуживает, по-моему, названия человека.

У дядюшки было десятеро детей, которые, как это часто бывает в больших семьях, делились на два лагеря или две партии: одни всегда брали сторону своей мамаши, а другие – дядюшки – в бесконечных стычках между почтенным джентльменом и его дражайшей половиной. Фракцию миссис Брейди возглавлял Мик, старший сын, всячески меня изводивший и видевший в своем папеньке досадную помеху на пути к правам владения; зато Улик, второй по счету, был отцовский любимец, и мастер Мик боялся его как огня. Здесь не стоит перечислять имена всех девиц, в дальнейшем, видит бог, я достаточно от них натерпелся, однако старшая была причиною всех моих ранних злоключений; то была мисс Гонория Брейди, самая хорошенькая в семье (что сестры ее, разумеется, единодушно отрицали).

Она говорила тогда, что ей девятнадцать, хотя на заглавном листке фамильной библии, который я мог прочитать наравне со всяким (эта книга вместе с двумя другими и доскою для триктрака составляла всю дядюшкину библиотеку), значилось, что она родилась в тридцать седьмом году и была крещена доктором Свифтом, настоятелем собора св. Патрика в Дублине; и, следственно, в пору, когда мы много бывали вместе, ей исполнилось двадцать три года.

Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что ее нельзя было назвать красавицей; для этого у нее были чересчур пышные формы и слишком большой рот; к тому же она пестрела веснушками, как яйцо куропатки, а волосы ее в лучшем случае напоминали цветом небезызвестный овощ, который подается к отварной говядине. Я часто слышал эти соображения из уст матушки, но не давал им веры, предпочитая видеть в Гонории высшее существо, превосходящее всех других ангелов ее пола.

Всякий знает, что дама, изумляющая нас искусными танцами и пением, достигла такого совершенства благодаря долгой практике в тиши уединения и что романс или менуэт, исполняемый с грациозной легкостью в блестящем собрании, стоил ей немало трудов и усердия где-нибудь вдали от людских глаз; но то же самое можно сказать и о прелестных созданиях, изощренных в искусстве кокетства. Что до Гонории, то она практиковалась в нем неустанно; ей довольно было даже моей малости для проверки своих чар, или сборщика налогов, совершающего очередной обход, или нищего церковного служки, или юного аптекарского ученика из Брейдитауна, я помнится даже отколотил его по этой причине. Если он еще жив, приношу ему свои извинения. Бедняга! Разве он виноват, что запутался в сетях той, кого можно было назвать величайшей кокеткой в мире, если бы не ее скромное положение и сельское воспитание.

Сказать по правде – а ведь каждое слово этого жизнеописания непреложная истина, – моя страсть к Норе родилась самым непритязательным образом и не заключала сперва ничего романтического. Я не спас ей жизнь; наоборот, я чуть не убил ее, как вы сейчас услышите. Я не узрел ее при лунном свете играющей на гитаре и не вызволил из рук отпетых негодяев, как Альфонсо Линдамиру в известном романе; но однажды летом после обеда в Брейдитауне, забравшись в сад, чтобы нарвать себе крыжовника на сладкое, и думая только о крыжовнике, клянусь честью, я застал средь кустов Нору с одной из сестер, к которой она в тот день благоволила, – застал за тем же развлечением, какое привлекло сюда и меня.

– Редмонд, как «крыжовник» по-латыни? – спросила Нора, любившая позубоскалить.

– Я знаю, как по-латыни «дура», – увернулся я.

– Как, скажи! – подхватила бойкая мисс Майзи.

– Брысь, хохлатки! – отозвался я с обычной своей находчивостью.

И мы принялись обирать куст, смеясь и болтая в самом беззаботном расположении духа. Но, развлекаясь таким образом, Нора умудрилась поцарапать руку; выступила кровь, Нора вскрикнула, а рука у нее была на диво круглая и белая, я перевязал ее и, кажется, получил разрешение поцеловать; и, хотя это была нескладная здоровенная ручища, я счел оказанную мне милость восхитительной и отправился домой в полном упоении.

В ту пору я был слишком наивен, чтобы скрывать свои чувства; вскоре весь выводок сестер Брейди знал о моей страсти, поздравлял Нору и подшучивал над ее новым вздыхателем.

Трудно вообразить, какие муки ревности я терпел по вине жестокой кокетки. То она обращалась со мной как с ребенком, то как с заправским мужчиною. Стоило в доме объявиться новому гостю, и она меня бросала.

– Рассуди сам, голубчик Редмонд, – внушала она мне, – ведь тебе всего пятнадцать лет и у тебя ни пенни за душой.

Я клялся, что стану героем, какого еще не видали в Ирландии, и еще до того, как мне минет двадцать, так разбогатею, что смогу купить поместье в десять раз большее, чем замок Брейди. Ни одного из этих обещаний я, конечно, не сдержал, но думаю, что онп оказали свое действие на мою юную душу и немало способствовали свершению тех великих деяний, коими я прославился и о коих вы услышите в свое время.

Об одном из них расскажу не откладывая, дабы мои читательницы уразумели, что за человек был юный Редмонд Барри, сколько горячности и неукротимого мужества в нем крылось. Вряд ли у кого из нынешних похвальбишек хватит духу совершить подобное, даже для собственного спасения.

В то время все Соединенное Королевство было объято тревогой, опасались французского вторжения. Говорили, что Версаль держит руку Претендента, что неприятель скорее всего высадится в Ирландии, и вся знать, все влиятельные люди как в этой, так и в других частях королевства, желая доказать свою преданность, собирали ратников, пеших и конных, дабы должным образом встретить вторгнувшегося врага. Брейдитаун тоже отправил роту для присоединения к Килвангенскому полку, коим командовал мастер Мик. Мастер Улик, со своей стороны, писал нам из колледжа Святой Троицы, что в университете тоже сформирован полк и он удостоен чести служить в нем капралом. До чего же я завидовал обоим, а в особенности ненавистному Мику, глядя, как, затянутый в алый, сверкающий галуном мундир, с лентой на шляпе, он шагает во главе своих молодцов. Этот слабодушный сморчок – капитан, а я ничто, это я-то, чувствовавший в себе отвагу по меньшей мере герцога Кэмберлендского и знавший, как пойдет ко мне алый мундир! Матушка уверяла, что я слишком молод для военной службы, на самом же деле это она была слишком бедна – стоимость нового обмундирования поглотила бы чуть ли не половину нашего годового дохода, ибо она считала, что сын ее должен явиться в полк, как подобает его рождению, – на кровном скакуне, в безукоризненном мундире, и что дружбу он должен водить с самыми избранными.

Итак, страну лихорадило войной, военная музыка оглашала все три королевства, каждый уважающий себя мужчина спешил явиться ко двору Беллоны, и только я был обречен сидеть дома в своей фризовой куртке и тайком вздыхать о славе. Мастер Мик. то уезжая в полк, то приезжая из полка, привозил с собой все новых сослуживцев. Их щегольские мундиры и бравая выправка ввергали меня в грусть, а замечая, как льнет к ним Нора, я сходил с ума от бешенства. Никому, однако, и в голову не приходило отнести мою печаль за счет молодой леди; все думали, что я тоскую оттого, что мне нельзя идти в солдаты.

Как-то офицеры ополчения давали в Килвангене грандиозный бал; приглашены были, разумеется, все дамы из замка Брейди (надо было видеть этот рой образин, еле умещавшийся в старом рыдване). Я догадывался, какие муки готовит мне Нора, как она всю ночь будет кокетничать с офицерами, и долго отказывался ехать. Однако Нора знала, как меня уломать. Она клялась, что ее укачивает в карете.

– Как же, – плакалась она, – я попаду на бал, если ты не отвезешь меня на Дейзи?

Дейзи была дядюшкина породистая кобыла, и от такого предложения я был не в силах отказаться. Итак, мы благополучно доскакали до Килвангена, и я был горд, как принц, оттого что Нора обещала мне контрданс.

Но только когда танец пришел к концу, неблагодарная кокетка спохватилась, что начисто забыла свое обещание, – она протанцевала все фигуры с англичанином! Бывали у меня в жизни огорчения, но таких мук я еще не испытывал. Нора старалась загладить обиду, но моя гордость встала на дыбы. Немало красоток пыталось меня утешить, – ведь я был лучший танцор в зале. Одна из них даже меня уговорила, но, не выдержав этой пытки, я махнул рукой на танцы и всю ночь проскучал один. Я охотно присоединился бы к игрокам, но у меня не было денег, кроме неразменного золотого, – матушка наказывала, чтобы я, как истый джентльмен, всегда носил его с собой в кошельке. К вину я был равнодушен, я еще не знал, какой это пагубный бальзам для души, и думал лишь о том, как убью себя и Нору, но сперва разделаюсь с капитаном Квином.

Наконец к утру бал кончился. Наши дамы отбыли в своем неуклюжем тарахтящем рыдване; вот и Дейзи вывели из конюшни, и мисс Нора взобралась на седельную подушку за моей спиной. Я хранил молчание. Но мы и полмили не отъехали от города, как она начала приставать ко мне с утешениями и уговорами, пытаясь рассеять мою угрюмость.

– Ах, Редмонд, голубчик, ночь-то какая холодная, ты наверняка простудишься без шейного платка.

На это сочувственное замечание седельной подушки седло отвечало упорной молчанкой.

– Хорошо ли ты провел время с мисс Кланси, Редмонд? Вы, кажется, всю ночь не расставались?

На что седло только скрипнуло зубами и изо всех сил хлестнуло Дейзи.

– Что ты делаешь, глупенький! Хочешь, чтобы Дейзи стала брыкаться и сбросила меня? Разве ты не знаешь, какая я трусиха?

Говоря это, подушка тихонько обняла седло за талию и даже, может быть, чуть-чуть привлекла к себе.

– Я ненавижу мисс Кланси, и ты это знаешь! – не выдержало седло. – Я только потому пошел с ней танцевать, что у той, на кого я рассчитывал, за всю ночь не нашлось ни минуты свободной!

– Надо было приглашать моих сестер! – ответствовала подушка, разражаясь смехом, в горделивом сознании своего превосходства. – У меня, голубчик, в первые же пять минут расхватали все танцы.

– Так неужто надо было пять раз танцевать с капитаном Квином? воскликнул я. И вот до чего доводит кокетство! Мне кажется, что у Норы Брейди в ее двадцать три года радостно забилось сердце при мысли, как велика ее власть над простодушным пятнадцатилетним подростком.

Разумеется, она заявила, что капитан Квин нисколько ее не интересует; просто с ним легко танцевать, он занятный собеседник, и притом такой душка в своем военном мундире; и если человек ее приглашает, неужто ему отказать?

– Мне же ты отказала, Нора?

– Вот еще! С тобой я могу танцевать хоть каждый день, – ответила мисс Нора, презрительно вскидывая головку, – да и неудобно танцевать на балу с кузеном, подумают, у меня другого кавалера не нашлось. А кроме того, продолжала Нора, и это был жестокий, безжалостный выпад, показывавший, как велика ее власть надо мной и как беспощадно она ею пользуется, – а кроме того, Редмонд, капитан Квин – мужчина, а ты – ребенок!

– Погоди, вот я встречусь с ним, – вскричал я, разражаясь проклятием, тогда увидишь, кто из нас мужчина! Я намерен драться с ним на шпагах или пистолетах, будь он сто раз капитан! Подумаешь, мужчина! Да я готов биться с любым мужчиной, кто бы он ни был! Разве я не взгрел Мика Брейди – и это одиннадцати лет! И разве не поколотил Тома Сулливана, хоть это страх какой верзила и ему все девятнадцать минуло? А помнишь, как попало от меня учителю-шотландцу? О Нора, зачем ты надо мной издеваешься?

Но такой уж стих нашел в ту ночь на Нору, она так и сыпала насмешками: говорила, что капитан Квин показал себя храбрым солдатом, что в Лондоне его знают как человека светского и что сколько бы я, Редмонд, не хвалился своими победами над учителями и деревенским сбродом, что ни говори, капитан Квин англичанин, а с англичанином шутки плохи!

Тут она пустилась рассуждать о вторжении и о прочих военных материях: о короле Фридрихе (в те дни он ходил в протестантских героях), о мосье Тюро и его флоте, о мосье Конфлане и его эскадроне, о Менорке, недавно подвергшейся нападению, и о том, где оная, собственно, находится; оба мы сошлись на том, что в Америке, и оба надеялись, что французов там как следует взгреют!

Я вздохнул (я уже начинал оттаивать) и заговорил о том, как мне хочется быть солдатом, на что Нора, как всегда, возразила:

– Этого еще не хватало! Значит, ты собираешься меня покинуть? И куда ты годишься, скажи на милость? Разве что в недомерки-барабанщики!

На что я поклялся, что все равно буду солдатом, а со временем и генералом.

Так, болтая о том, о сем, подъехали мы к мосту, который с этого дня получил название «Прыжок Редмонда». То был старый высокий мост, перекинутый через глубокий ручей, бежавший по каменистому ложу. И когда Дейзи с двойным грузом на него ступила, мисс Нора, дав волю своему воображению и все еще импровизируя на военные темы (голову даю на отсечение, что она думала о капитане Квине), – мисс Нора сказала:

– Редмонд, если ты такой герой, скажи, что бы ты стал делать, когда бы, въехав на мост, увидел на том берегу неприятеля?

– Я выхватил бы саблю и проложил бы себе дорогу.

– Как? Со мной за седлом? Ты, видно, задумал убить меня, бедняжку? Молодая леди при всяком удобном и неудобном случае называла себя бедняжкой.

– Ладно, я скажу тебе, что бы я сделал. Бросился бы вместе с Дейзи в реку и переправил вас обеих туда, где вам не грозила бы опасность.

– Да ведь тут футов двадцать глубины! Никогда б ты этого не сделал верхом на Дейзи. Вот у капитана лошадь Черный Джордж! Мне рассказывали, что капитан Кви…

Она так и не кончила: взбешенный назойливым повторением ненавистого имени, я крикнул: «Держись за меня крепче!» – и, пришпорив Дейзи, в мгновение ока махнул с Норой через перила и в глубокий ручей. Почему я это сделал, я и сам не сумел бы сказать, – то ли хотел погибнуть вместе с Норой, то ли совершить поступок, перед которым дрогнул бы даже капитан Квин; а может, я и правда вообразил, что перед нами неприятель, – не знаю; во всяком случае я прыгнул. Лошадь ушла в воду с головой, Нора безостановочно визжала, и когда мы погрузились в воду, и когда вынырнули на поверхность; я высадил ее на берег в полуобмороке, и здесь нас подобрали дядюшкины люди, прискакавшие на Норины крики. Вернувшись домой, я вскорости слег в горячке, приковавшей меня к постели месяца на полтора. Встал я с одра болезни выросший чуть ли не на голову и еще более, чем когда-либо, влюбленный.

В первые дни моей болезни Нора, предав забвению семейные распри, усердно за мной ухаживала, да и матушка склонна была по-христиански все забыть и простить. Со стороны женщины такого надменного нрава, никогда не прощавшей обиды, было нешуточной жертвой презреть давнюю вражду и оказать мисс Брейди ласковый прием. Шалый мальчишка, я бредил Норой и беспрестанно о ней спрашивал; лекарства принимал лишь из ее рук и угрюмо, исподлобья поглядывал на матушку, которой я был дороже всего на свете и которая ради меня отказалась от справедливых притязаний и подавила в себе естественную ревность.

По мере моей поправки я с грустью замечал, что Норины посещения становятся все реже. «Почему она не приходит?» – спрашивал я сварливо десять раз на дню. Миссис Барри придумывала тысячи благовидных причин, чтобы объяснить это невнимание: то Нора подвернула ногу, то рассердилась на матушку или еще что-нибудь, – лишь бы меня успокоить. А часто добрая душа, не выдержав притворства, убегала к себе выплакаться на свободе, а потом возвращалась с улыбкой на лице, ничем не выдавая своей обиды. Боюсь, я и в самом деле ничего не замечал, а если б и заметил, не придал бы этому значения. Начало возмужания, насколько я могу судить, пора отъявленного себялюбия. Мы охвачены неодолимым желанием расправить крылья и выпорхнуть из родного гнезда, и никакие слезы и мольбы, никакие привязанности не в силах укротить в нас стремление к независимости. В ту пору моей жизни бедной матушке – да вознаградит ее небо – приходилось тяжко страдать, и потом она рассказывала мне, как мучительно ей было видеть, что ее многолетняя забота и преданность забыты ради ничтожной, бессердечной кокетки, которая лишь играла мной, за отсутствием достойнейших поклонников. Ибо, как вскоре выяснилось, не кто иной, как капитан Квин, приехал погостить в замок Брейди за месяц до моего выздоровления и стал ухаживать за Норой по всей форме. Матушка не решалась сообщить мне эту новость, Нора же и подавно от меня таилась; и я только случайно раскрыл их невольный заговор.

Рассказать, каким образом? Плутовка навестила меня как-то, когда я был уже на пути к выздоровлению и мне позволяли сидеть в постели; она была так весела, так милостива и ласкова со мной, что я был на седьмом небе и даже бедную матушку в то блаженное утро осчастливил приветливым словом и нежным поцелуем. Я чувствовал себя отлично и уписал целую курицу, а дядюшке, пришедшему меня проведать, обещал совсем поправиться к тому дню, когда начнется охота на куропаток, и сопровождать его, как обычно.

Приближалось воскресенье, и у меня были на этот день планы, которые я твердо намеревался привести в исполнение, несмотря на запреты врача и матушки, уверявших, что мне ни под каким видом нельзя выходить из дому, так как свежий воздух меня убьет.

Я лежал, блаженно-умиротворенный, и впервые в жизни слагал стихи. Привожу их здесь такими, как написал их юный недоросль, со всеми присущими ему орфографическими ошибками. И хоть эти строки не так изысканны и безупречны, как «Арделия, драгая, я стражду от любви» или «Чуть солнце озарило цветущие луга» и другие лирические излияния моего пера, получившие впоследствии столь широкое признание, однако мне кажется, для скромного пятнадцатилетнего поэта они написаны весьма изрядно.

Роза флоры

У Брейдской башни, средь всех невзрачных

Один завидный мне мил цвиток,

Есть в замке Брейди красотка леди,

(Но как люблю я – вам невдомек);

Ей имя Нора. Богиня Флора

Дарит ей розу, любви залог.

И молвит Флора: «О леди Нора,

У Брейдской башни цвиточков тьма,

Семь дев я знаю, но ты, восьмая,

Мужчин в округе свела с ума.

Ирландский остров, на зависть сестрам,

Твою взлилеял красу весьма!

Сравню ль с цвиточком? Столь алым щечкам,

Должно быть, роза ссудила свой

Румянец нежный и безмятежный,

А взор – фиалки синей с лехвой!

И нету спора, что эта Нора

Затмит лилею красой живой!

«Пойдем-ка, Нора, – взывает Флора,

Туда, где бедный грустит юнец,

То некий местный поэт безвестный,

Но вам известный младой певец;

То Редмонд Барри, с ним, юным, в паре,

Пойти б вам стоило под винец!» [4]

В воскресенье, едва матушка ушла в церковь, я кликнул камердинера Фила, со всей строгостью велел принести мое лучшее платье, в каковое и облачился (убедившись при этом, что все стало мне за время болезни до смешного коротко и узко), и, прихватив заветный листок со стихами, понесся во всю прыть в замок Брейди, мечтая увидеть мою богиню. Воздух был свеж и чист, птицы звонко распевали в зеленых ветвях, я испытывал давно незнакомую мне радость и бежал по широкой просеке (дядюшка, конечно, постарался свести весь лес в своих владениях) вприпрыжку, точно проворный молодой фавн. Сердце мое отчаянно колотилось, когда я поднимался по заросшим травой ступеням и распахнул покосившуюся дверь сеней. Господа ушли в церковь, сообщил мне мистер Скру, дворецкий (с удивлением разглядывая мое осунувшееся лицо и тощую долговязую фигуру), и с ними шесть барышень.

– И мисс Нора в том числе? – осведомился я.

– Нет, мисс Нора не с ними, – ответил мистер Скру с непроницаемым, загадочным видом.

– Где же она?

На этот вопрос он ответил – или сделал вид, что ответил, – с обычной для ирландца уклончивостью, предоставив мне гадать, поехала ли Нора с братом в Килванген, пристроившись за его седлом, отправилась ли на прогулку с одной из сестер или лежит в своей комнате больная. А пока я пытался решить этот вопрос, мистер Скру незаметно скрылся.

Я бросился на задний двор, к конюшням, и здесь увидел драгуна, насвистывавшего на мотив «Да здравствует английский ростбиф!» и чистившего скребницей кавалерийского коня.

– Чья это лошадь, малый? – спросил я.

– Какой я тебе малый! – заворчал англичанин. – Это капитапова лошадь, он тебе покажет малого!

Я не стал задерживаться, дабы намять ему шею, что непременно сделал бы во всякое другое время, – у меня мелькнуло ужасное подозрение, и я со всех ног кинулся в сад.

То, что я увидел, почему-то нисколько меня не удивило. По аллее прогуливалась Нора с капитаном Квином. Негодяй вел Нору под руку, поглаживая и нежно сжимая ей пальчики, доверчиво прильнувшие к его распроклятой жилетке. За первой парой, немного отступя, шествовала вторая, – капитан Килвангенского полка Фэган, по-видимому, усердно волочился за Нориной сестрицей Майзи.

Вообще-то я не робкого десятка, но это зрелище меня подкосило; колени у меня дрожали и такая вдруг нашла слабость, что я чуть не рухнул в траву под дерево, к которому прислонился, и минуты две почти ничего не сознавал; однако, взяв себя в руки, я шагнул навстречу милой парочке и выхватил из ножен серебряный кортик, бывший при мне неотлучно, ибо собирался расправиться с вероломными злодеями, насадив их на клинок, словно двух голубей. Умолчу о том, какие чувства, помимо гнева, раздирали мою душу, какое горькое разочарование, какое безрассудное, неистовое отчаяние, ощущение, будто подо мною проваливается земля; не сомневаюсь, что и ты, читатель, не раз бывал обманут женским коварством, вспомни же, что ты чувствовал под тяжестью первого удара.

– О нет, Норилия, – говорил капитан, – (в то время в обычае у любовников было награждать друг друга выспренними именами из романов), клянусь богами, в сердце моем только вы да еще четверо других зажгли божественный огонь.

– О мужчины, мужчины, все вы таковы, Евгенио! – проворковала Нора (негодяя звали, кстати, Джон). – Вашу любовь не сравнить с нашей. Мы подобно… гм… одному растению, о котором я читала, цветем лишь однажды и умираем!

– Так, значит, вы ни к кому до меня не испытывали сердечной склонности? – осведомился капитан Квин.

– Ни к кому, кроме тебя, мой Евгенио! Как можешь ты смущать стыдливую нимфу таким вопросом?

– Голубка моя, Норилия! – просюсюкал он, поднося ее пальцы к губам.

Я хранил на груди пунцовый бант, – Нора как-то подарила его мне, отколов от лифа, – и я с ним не расставался. И вот, достав из-за пазухи бант, я швырнул его в лицо капитану и бросился вперед с занесенным клинком, восклицая:

– Не верьте ей, она обманщица, капитан Квин! Обнажите меч, сэр, и защищайтесь как мужчина! – С этими словами я подскочил к нему и схватил негодяя за шиворот, меж тем как Нора оглашала воздух пронзительными воплями. Услышав их, к нам поспешила Майзи с другим капитаном.

Хоть за время болезни я вытянулся, как сорная трава, и почти достиг полного своего роста в шесть футов, однако по сравнению с огромным капитаном казался хрупкой тростинкой, ибо он обладал икрами и плечами, которым позавидовал бы носильщик портшезов в Бате. Когда я напал на него, он сначала побагровел, а потом сделался мертвенно-бледен; отпрянув, он схватился за эфес шпаги, но тут Нора в ужасе повисла на нем с криком:

– Нет, нет, Евгенио! Ради бога, пощадите его, капитан Квин! Ведь он еще ребенок!

– И заслуживает порки за свою наглость, – отпарировал капитан. – Но успокойтесь, мисс Брейди, я его пальцем не трону. Вашему любимцу ничто не угрожает. – Говоря это, он наклонился, поднял ленту, упавшую к Нориным ногам, подал ей и добавил язвительно: – Когда молодые леди дарят джентльменам такие сувениры, другим джентльменам остается только убраться восвояси.

– Господи, Квин! – вскричала девушка. – Да ведь он еще мальчик!

– Не мальчик, а мужчина! – взревел я. – И я докажу это.

– Все равно что ручной попугай или комнатная собачка. Неужто нельзя подарить кузену несчастный клочок ленты?

– Сколько угодно, мисс, хоть целый аршин! – продолжал язвить капитан.

– Чудовище! – возопила эта славная девушка. – Вот и видно, что папенька у вас аршинник, вы мерите все на аршин. Но не думайте, что ваша низость сойдет вам с рук! И ты потерпишь, Редди, чтобы меня оскорбляли?

– Не сомневайтесь, мисс Нора! – вскричал я. – Он за все заплатит кровью. Это так же верно, как то, что меня зовут Редмонд!

– Я прикажу конюху высечь тебя, мальчишка! – пригрозил капитан, к которому вернулось самообладание. – А что до вас, мисс, честь имею кланяться!

Он церемонно снял шляпу и, помахав ею у самых ног, хотел уже ретироваться, но тут подоспел мой кузен Мик, очевидно, тоже привлеченный криками Норы.

– Вот так так! Что случилось, Джек Квин? Что здесь происходит? спросил Мик. – Я вижу Нору в слезах, дух Редмонда грозится обнаженным мечом, а вы куда-то спешите?

– Я скажу вам, что здесь происходит, мистер Брейди, – ответствовал англичанин. – Я сыт по горло вашей мисс Норой и вашими ирландскими порядками. Я иначе воспитан, сэр!

– Ну, ну, ничего не значит, – добродушно заметил Мик (как выяснилось, он задолжал Квину много денег), – либо мы вас приучим к ирландским порядкам, либо у вас переймем английские.

– У нас, англичан, не положено, чтобы дамы заводили себе по двое обожателей. Вы меня крайне обяжете, мистер Брейди, уплатив должок, а я отказываюсь от притязаний на эту молодую особу. Если опа предпочитает школьников, я ей не помеха.

– Полно вам, Квин, вы, кажется, шутить изволите? – спросил Мик.

– Я никогда не был настроен серьезнее, – возразил Квин.

– А тогда берегитесь, сэр, черт возьми! – вскипел Мик. – Бессовестный обманщик, подлый обольститель! Вы завлекли в сети этого ангела, эту страдалицу, вы завладели ее сердцем, а теперь намерены ее покинуть? Уж не думаете ли вы, что некому за нее заступиться? Обнажите вашу шпагу, лакей, холоп! Или я вырежу из тела ваше подлое сердце.

– Да это форменное убийство! – воскликнул Квин, пятясь назад. – Двое против одного! Надеюсь, Фэган, вы не допустите, чтобы меня зарезали!

– Вот еще! – сказал Фэган, которого, видимо, забавляла эта сцена. Заварили кашу, капитан Квин, сами и расхлебывайте! – И, подойдя ко мне, шепнул: – Всыпь ему как следует, малыш!

– Раз мистер Квин отказывается от своих притязаний, – возразил я, – мое дело сторона.

– А я и отказываюсь, – подхватил Квин, все более теряясь.

– Защищайтесь же как мужчина, черт бы вас побрал! – снова взревел Мик. – Майзи, уведи несчастную жертву! Редмонд и Фэган последят, чтоб это был честный поединок.

– Да я… дайте мне подумать… я еще сам не решил, – запутался тут между вами.

– Как осел между двумя вязанками сена, – сухо заметил мистер Фэган. Не знает, куда и кинуться.

Глава II, в которой я выказываю незаурядную отвагу

Во время этих споров кузина Нора поспешила сделать то, что сделала бы на ее месте всякая молодая особа, а именно – хлопнулась по всем правилам в обморок. Я пререкался с Миком, что и помешало мне броситься к ней на помощь, к тому же капитан Фэган (удивительно черствая натура этот Фэган!) удержал меня, говоря:

– Оставьте молодую леди в покое, мастер Редмонд, тем скорее она очнется.

Так оно и случилось – вернейшее доказательство того, что Фэган был дока в житейских делах; с тех пор я не раз видел, как быстро приходят в себя дамы в подобных обстоятельствах. Квин тоже, конечно, не кинулся ее спасать, бесчестный хвастунишка воспользовался переполохом, чтобы обратиться в бегство.

– Кто же из нас вызовет капитана Квина? – спросил я Мика, ибо это было мое первое дело на поле чести, и я радовался ему, как радовался бы новой бархатной паре, обшитой позументом. – Кто из нас – я или ты, кузен Мик, удостоится чести проучить наглеца англичанина? – Говоря это, я протянул кузену руку, ибо растаял под впечатлением победы и уже готов был его обнять.

Однако он отверг столь искреннее предложение дружбы.

– Ты, ты, – повторял он, задыхаясь от бешенства, – повесить тебя мало, негодный мальчишка! Вечно ты не в свое дело суешься! Болван, молокосос, а туда же лезет! Да как ты посмел завести ссору с человеком, у которого тысяча пятьсот фунтов годового дохода?

_ Ох! – простонала Нора, лежавшая пластом на каменной скамье. – Я умру! Я знаю, что умру! Мне уже не подняться с этого места!

– Капитан здесь, никуда он не делся, – шепнул ей Фэган, и Нора, смерив его негодующим взглядом, вскочила и убежала в дом.

– И что тебе взбрело, ублюдок, волочиться за девушкой из порядочного дома? – продолжал Мик меня отчитывать.

– Сам ты ублюдок! – вскинулся я. – Посмей еще раз, Мик Брейди, так меня назвать, и я всажу тебе в горло этот клинок! Вспомни, как ты не справился с одиннадцатилетним мальчишкой! А теперь я ни в чем тебе не уступаю и, богом клянусь, так измолочу тебя, как – как всегда колачивал твой младший брат.

Удар пришелся по больному месту, и Мик позеленел от злости.

– Не слишком удачное начало, чтобы понравиться семье невесты, примирительно пошутил Фэган.

– Девушка в матери ему годится, – буркнул Мик.

– Годится или не годится, – отрезал я, – но вот что я тебе скажу, Мик Брейди (и я разразился чудовищным проклятием, которое не стану здесь повторять): человек, который женится на Норе Брейди, должен сперва убить меня, – заруби себе на носу!

– Вздор, сударь, – бросил мне Мик, отворотясь, – не убить, а высечь, хочешь ты сказать. Я поручу это егерю Нику. – С этими словами он удалился.

Тут ко мне подошел капитан Фэган и, ласково взяв за руку, сказал, что я храбрый малый и что он уважает мою отвагу.

– Но Брейди прав, – продолжал он, – конечно, трудно советовать человеку, который так далеко зашел в своих чувствах, однако поверьте, я кое-что повидал в жизни, и, если вы меня послушаете, вам не придется об этом пожалеть. За Норой Брейди нет ни пенни приданого, да и вы ничуть не богаче. К тому же вам всего пятнадцать, а ей все двадцать четыре. Лет через десять, когда вам придет пора жениться, она уже будет старухой. А главное, бедный мой мальчик, разве вы не видите, как это ни тяжело и больно, что она бездушная кокетка и так же мало интересуется вами, как и капитаном Квином?

Но какой же влюбленный (да и не только влюбленный, если на то пошло) станет слушать мудрых советов? Я, по крайней мере, никогда их не слушал. И я сказал Фэгану, что любит меня Нора или нет, на то ее святая воля, но, прежде чем на ней жениться, клянусь честью, Квин будет иметь дело со мной!

– Верю, верю, – сказал Фэган, – с вас, пожалуй, станется, мой мальчик. – Поглядев на меня пристально секунды две, он повернулся и пошел, насвистывая себе что-то под нос, но прежде чем выйти в старую садовую калитку, снова на меня оглянулся. Когда он ушел, оставив меня одного, я бросился на скамью, где только что лежала в притворном обмороке Нора и где она забыла свой платок, и, зарывшись в него лицом, оросил его обильными слезами, которых в ту пору моей жизни стыдился до крайности и которых никто не должен был видеть.

Лента, брошенная мной в лицо капитану Квину, лежала смятая у моих ног, я сидел много, много часов, глядя на нее, чувствуя себя несчастнейшим человеком во всей Ирландии. Но до чего же непостоянен мир! Ведь, кажется, как велики наши печали, а сколь они ничтожны на деле! Нам представляется, будто мы умираем с горя, а до чего же мы, в сущности, легко забываем! Как же нам не стыдиться такого непостоянства! И почему у Времени ищем мы утешения! Но, очевидно, мне, среди многообразных моих испытаний и мытарств, так и не пришлось напасть на единственно желанную: вот почему через короткое время я забывал каждое существо, которому поклонялся; доведись мне встретить ту, единственно желанную, я, надо думать, любил бы ее вечно.

Должно быть, я не один час просидел на садовой скамье, оплакивая себя; рано поутру явился я в замок Брейди, и только колокольчик, как всегда в три часа зазвонивший к обеду, вывел меня из задумчивости. Я взял платок и подобрал с земли ленту. Проходя мимо служб, я заметил, что капитаново седло по-прежнему висит у дверей конюшни, и увидел его нахала денщика: щеголяя красным мундиром, он зубоскалил с судомойками и прочей кухонной челядью.

– Англичанин еще здесь, мастер Редмонд! – шепнула мне одна из горничных (восторженная душа, черноглазая девушка, она прислуживала молодым хозяйкам). – Он в столовой, с нашей прелестной Девой долины; не давайте себя в обиду, мастер Редмонд!

Я решительно вошел в столовую и занял свое место в конце стола; мой друг дворецкий тут же поставил мне прибор.

– Алло, Редди, малыш! – приветствовал меня дядюшка. – Поправился и уже на ногах? Вот и отлично!

– Сидел бы лучше дома с маменькой, – проворчала тетка.

– Не слушай ее, – вступился за меня дядюшка. – Это она за завтраком объелась холодной гусятины, и теперь ей свет не мил. Выпей-ка лучше стаканчик горячительного, миссис Брейди, за здоровье Редмонда!

Видно, от него держали в секрете, что здесь произошло; зато Мик, Улик и девицы глядели тучей, а у капитана Квина был преглупый вид. Нора, сидевшая с ним рядом, казалось, вот-вот разревется. Капитан Фэган улыбался, а я наблюдал всех с каменным лицом. Каждый кусок застревал у меня в горле, но я и виду не подавал, а когда убрали скатерть, наполнил свой кубок вместе с другими. Мы выпили, как и положено джентльменам, за Короля и Церковь. Дядюшка был в наилучшем расположении духа и все время подшучивал над Норой и капитаном. Шутки его были примерно такого свойства: «Спроси-ка, Нора, мистера Квина, у кого из вас первого мы будем пировать на свадьбе?» Или: «Джек Квин, мой мальчик, не ждите чистого бокала для кларета, в замке Брейди не хватает хрусталя. Возьмите Норин бокал, вино от этого не покажется вам хуже». Сегодня он был особенно в ударе, – я не мог понять почему. Уж не состоялось ли примирение между вероломной красоткой и ее вздыхателем, с тех пор как они вернулись в дом?

Впрочем, я недолго оставался в неведении. В доме дядюшки третью чару выпивали уже обычно без дам; но на сей раз дядюшка задержал их, невзирая на протесты Норы, взывавшей:

– Папочка, пожалуйста, дозволь нам уйти!

– Нет, нет, миссис Брейди и прочие дамы, – воскликнул он, – прошу вас! Я собираюсь провозгласить тост, который мы, к сожалению, слишком редко слышим в этом доме, и прошу поддержать его как можно дружнее. Итак, пью здоровье капитана и миссис Джон Квин и желаю им счастья на многие лета! Поцелуй ее, Джек, шельма ты этакая, у тебя будет не жена, а чистый клад!

– Он уже сегодня заработал… – взвизгнул я, вскакивая с места.

– Придержи язык, болван, придержи язык! – остановил меня Улик, сидевший рядом. Но я уже ничего не соображал.

– Он уже сегодня заработал оплеуху, ваш капитан Джон Квин! – надрывался я. – Он уже сегодня съел «труса». Вот как я согласен выпить за его здоровье! Ваше здоровье, капитан Джон Квин! – И я швырнул ему в лицо полный бокал кларета. Не знаю, как он это принял, ибо в следующую секунду я уже лежал под столом, сбитый с ног Уликом, который еще вдобавок дал мне подзатыльника. Я только смутно слышал визг, суматоху и беготню над головой, так как все мое внимание было поглощено тумаками, зуботычинами и проклятьями, которыми продолжал угощать меня Улик.

– Дуралей, – честил он меня, – этакий балбес и дубина, путается у всех под ногами, нищее отродье (каждый лестный эпитет сопровождался новым подзатыльником), придержи язык!

Я, разумеется, не сердился на такое обращение, так как Улик всегда стоял за меня – и постоянно избивал без пощады.

Когда я вылез из-под стола, дам уже не было, и я с удовольствием увидел, что у капитана Квина, как и у меня, идет носом кровь, у него вдобавок была рассечена переносица, отчего красота его пострадала безвозвратно. Улик между тем встряхнулся, сел поудобнее, налил себе бокал и передал бутылку мне.

– Пей, не жалей, молодой осел, – сказал он, – и чтобы нам больше не слышать ослиного рева!

– Господи боже, что за свалка, – недоумевал дядюшка. – Уж не горячка ли опять у малыша?

– Это ваших рук дело, – сумрачно отозвался Мик. – Ваших да тех, кто его приваживает.

– Не скули, Мик, – остановил его Улик. – Выражайся острожнее, когда говоришь обо мне и об отце, а то как бы не пришлось поучить тебя вежливости.

– Ты-то и виноват во всем, – не унимался Мик. – Что этому прощелыге здесь нужно? Моя бы воля, я бы давно его вздул и выгнал.

– Самое милое дело, – отозвался капитан Квин.

– Не советую вам и пробовать, Квин, – пригрозил мой заступник и, повернувшись к отцу, пояснил: – Дело в том, сэр, что наш молодой повеса втрескался в Нору; сегодня он застал их с капитаном в саду за нежным объяснением и теперь жаждет крови!

– Черт возьми, рано же он начинает! – умилился дядя. – Ей-богу, Фэган, этот мальчик настоящий Брейди, со всеми потрохами.

– А я вот что вам скажу, мистер Брейди, – вскричал Квин, обозлившись, меня оскорбили в этом доме! И вообще не нравятся мне здешние порядки! Я англичанин и человек состоятельный… я… я…

– Если вам нанесли оскорбление, Квин, требуйте сатисфакции, – оборвал его Улик. – И помните, что нас с малышом здесь двое.

В ответ на что Квин промолчал и стал усердно промывать себе нос.

– Мистер Квин может во всякое время получить удовлетворение, – заявил я со всем возможным достоинством. – Редмонд Барри, эсквайр, из Барривилля, в любое время к вашим услугам, сэр!

Услышав это, дядюшка разразился громким смехом (что он делал при всяком удобном случае), и капитан Фэган, к великому моему огорчению, к нему присоединился. Повернувшись к Фэгану, я заносчиво попросил его помнить, что если от моего кузена Улика, который всегда был моим лучшим другом, я и терпел такое обхождение, то впредь терпеть не намерен; что же касается других лиц, которые позволят себе в отношении меня малейшее неуважение, пусть пеняют на себя.

– Мистер Квин, – добавил я, – узнал на собственном опыте, чем это грозит, и если он считает себя мужчиной, ему известно, где меня искать.

Дядюшка спохватился, что час поздний и матушка, должно быть, обо мне тревожится.

– Пусть кто-нибудь доставит его домой, – обратился он к сыновьям, – не то он еще что-нибудь выкинет! На что Улик, переглянувшись с братом, сказал:

– Мы оба едем провожать Квина.

– Мне не страшны никакие бандиты, – возразил Квин с кривой усмешкой, мой денщик вооружен, как и я.

– Вы отлично владеете оружием, – сказал Улик, – и никто не сомневается в вашей храбрости. Тем не менее мы с Миком вас проводим.

– Этак вы и к утру не вернетесь, – возразил дядюшка. – До Килвангена, поди, миль десять.

– А мы заночуем у Квина. Да и вообще поживем у него с недельку.

– Премного благодарен, – слабым голосом отозвался Квин. – Очень любезно с вашей стороны.

– Вы без нас соскучитесь, Квин, сами понимаете!

– Ясно, соскучусь, – поддакнул Квин.

– А через недельку, мой мальчик, – продолжал наседать Улик и, пригнувшись к капитану, что-то зашептал ему на ухо, – мне послышались слова «свадьба» и «пастор», и я почувствовал, что кровь опять вскипает в моих жилах.

– Как вам угодно, – промямлил капитан.

Тем временем к крыльцу подвели лошадей, и трое джентльменов ускакали.

Мистер Фэган никуда не уезжал и по дядюшкиной просьбе пошел проводить меня через старый вырубленный парк. Он высказал предположение, что после давешнего скандала я вряд ли захочу встретиться с девицами, с чем я полностью согласился, и мы ушли, ни с кем не простясь.

– Ну и натворили же вы бед, мастер Редмонд, – сказал мне Фэган по дороге. – Вы считаете себя другом семейства Брейди и, зная, как ваш дядюшка стеснен в средствах, стараетесь расстроить брак, который принесет его семейству полторы тысячи годового дохода! Не говоря уж о том, что Квин обещал выплатить долг в четыре тысячи фунтов, особенно беспокоящий вашего дядю. Он берет бесприданницу, да еще с наружностью не лучше, чем вон у той коровы, – ну-ну, не сердитесь, я готов признать ее красавицей, на вкус и цвет товарищей нет, – девицу, известную тем, что за последние десять лет она кому только не вешалась на шею и никого не сумела подцепить. И вы, такой же бедняк, как она, да притом еще пятнадца… ладно-ладно, раз вы настаиваете, – пусть шестнадцатилетний мальчик, – вы, который должны любить дядюшку, как родного отца…

– А я и люблю его, – буркнул я.

– …вот как вы благодарите его за доброту! Разве он не приютил вас, когда вы остались сиротой, и разве не отдал вам без, всякой арендной платы ваш превосходный особняк Барривилль? А теперь, чуть дела его пошли в гору и он может под старость вздохнуть от забот, вы становитесь между ним и его благополучием! И это вы, который особенно ему обязан! Такая черствость и неблагодарность поистине противоречат естеству. От юноши вашей отваги я ожидал больше настоящего мужества.

– Я не боюсь никого на свете, – воскликнул я (сосредоточивая огонь на последнем доводе и выбивая его из капитановых рук, как мы всегда делаем, чувствуя превосходство противника). – И не забывайте, что я здесь пострадавшее лицо. С тех пор как существует мир, не было человека, так обманутого. Видите вы эту ленту? Шесть месяцев я носил ее на сердце, не расставался с ней даже во время болезни. Ибо разве Нора не сняла ее с груди и не отдала мне?! И разве не запечатлела она на моих губах поцелуй и не назвала меня своим милым, милым Редмондом!

– Да она же практиковалась на вас, – отвечал мистер Фэган с сардонической усмешкой. – Я знаю женщин, сэр! Подержите женщину под запором, не пускайте к ней никого, и она заведет роман с трубочистом. В Фермойе я знавал молодую особу…

– Молодую особу в любовной горячке, – перебил я (на самом деле я употребил более крепкое выражение). – Попомните мое слово, капитан: к чему бы это ни привело, клянусь, я буду драться с каждым искателем руки Норы Брейди, кто бы он ни был. Я схвачусь с ним в церкви, если придется! Либо я упьюсь его кровью, либо он упьется моей, и тогда эта лента обагрится кровью. Если же я убью его, я приколю этот бант к его груди, и пусть Нора заберет свой талисман. – Я говорил это, не помня себя от волнения, а кроме того, не зря я начитался романов и любовных пьес.

– Что ж, – сказал Фэган, помолчав, – видно, чему быть, того не миновать. Для вашего возраста вы, молодой человек, на редкость кровожадны. Но и Квин шутить с собой не позволит.

– Так вы согласны отправиться к нему от моего имени? – загорелся я.

– Тише! – остановил меня Фэган. – Ваша матушка, верно, все глаза проглядела, высматривая вас. Вот мы и у цели – у Барривилля.

– Ради бога, ни слова матушке, – предупредил я и вошел в дом, распираемый гордостью и возбуждением, в надежде скоро переведаться с ненавистным англичанином.

Вернувшись из церкви, матушка послала за мной слугу Тима; добрая женщина была крайне обеспокоена моим уходом и с нетерпением ждала меня домой. Тим видел, как я направился в столовую по приглашению восторженной горничной; и когда он угостился на кухне всякими разносолами, каких и не видывал у нас дома, то тут же поспешил в Барривилль доложить госпоже, где я нахожусь, и, конечно, поведал ей по-своему о новейших происшествиях в замке Брейди. Напрасно я намеревался сохранить все в тайне; уже по тому, как матушка обняла меня при моем возвращении и как приняла нашего гостя капитана Фэгана, можно было предположить, что ей все известно.

У бедняжки был крайне взволнованный и встревоженный вид; она испытующе поглядывала на капитана, но ни словом не помянула про размолвку, так как в груди ее билось благородное сердце и она скорее предпочла бы увидеть своего кровного на виселице, нежели бегущим с поля чести. Увы, что стало ныне с этими возвышенными чувствами! Шестьдесят лет назад мужчина в старой Ирландии был мужчиной, и шпага, которую он носил на боку, при первом же возникшем недоразумении угрожала жизни любого подвернувшегося ему джентльмена. Но старые добрые времена миновали, а с ними забыты и добрые обычаи. Вы уже не услышите о честном поединке: трусливые пистолеты, сменившие более достойное и мужественное оружие джентльменов, внесли жульничество в благородное искусство дуэли, о каковом падении нравов можно только сокрушаться.

Домой я воротился с сознанием, что я настоящий мужчина; приветствуя капитана Фэгана с прибытием в Барривилль и представляя его матушке с подобающим достоинством и величием, я заметил, что капитан, должно быть, не прочь выпить с дороги, и приказал Тиму не медля принести бутылку бордо с желтой печатью и подать печенье и бокалы.

Тим с удивлением взглянул на свою госпожу; за несколько часов до этого я скорее решился бы поджечь родительский дом, чем потребовать бутылку кларета; я внезапно почувствовал себя взрослым мужчиной, имеющим право распоряжаться; да и матушка почувствовала это; обернувшись к лакею, она сказала грозно:

– Ты что же, бездельник, не слышишь, что велит тебе твой господин? Сейчас же беги за вином, печеньем и бокалами! – И тут же сама (она, конечно, не доверила Тиму ключей от нашего маленького погреба) пошла и достала бутылку, а уж Тим, как полагается, подал нам все на серебряном подносе. Моя дорогая матушка разлила вино и сама выпила за капитаново здоровье; но я видел, как дрожит у ней рука, отдавая эту дань вежливости, и как бутылка дзинь-дзинь! – дребезжит о стекло. Едва пригубив, она выразила желание удалиться к себе, сославшись на головную боль; я испросил у нее благословения, как и подобает послушному сыну (ныне многие хлыщи презрели эти благолепные церемонии, в мое время отличавшие джентльменов), и матушка оставила нас с капитаном Фэганом вдвоем, чтобы не мешать нам толковать о нашем важном деле.

– Признаться, – начал капитан, – я не вижу другого выхода из этой передряги, как поединок. Собственно, в замке Брейди уже заходил об этом разговор после вашего утреннего нападения на Квина; он клялся, что сделает из вас бифштекс, и, только уступая слезам и просьбам мисс Гонории, скрепя сердце отказался от своего намерения. Сейчас, однако, дело зашло чересчур далеко. Ни один джентльмен на службе его величества не допустит, чтобы ему швыряли в лицо бокалами вина (кстати, у вас отличное винцо, Редмонд, с вашего разрешения, мы позвоним, чтобы нам принесли еще бутылку), а получив такой афронт, он обязан смыть его кровью. Словом, вам не избежать драки, а Квин, как вам известно, огромный детина и здоров как бык.

– Тем легче взять его на мушку, – не сдавался я. – Не боюсь я его!

– Охотно вам верю, – ответил капитан. – Для ваших лет – вы забияка хоть куда.

– Взгляните сюда, – сказал я, указывая на шпагу с серебряным эфесом необыкновенно тонкой работы, в ножнах шагреневой кожи, висевшую над камином под миниатюрой, изображающей Гарри Барри, моего отца. – Этим мечом отец сразил Мохока О\'Дрискола в Дублине в тысяча семьсот сороковом году; этим же оружием, сэр, он заколол сэра Хаддлстона Фаддлстона, хемпширского баронета, пробив ему шею. Встреча состоялась на пустоши Хаун-слоу, как вы, должно быть, слышали; противники дрались верхами, на шпагах и пистолетах, кстати, вот они (пистолеты висели по обе стороны миниатюры), они верно послужили Лихому Барри. Виноват был отец; после обильных возлияний он оскорбил леди Хаддлстон в Брентфордском собрании, отказался как истый джентльмен принести извинения и, прежде чем взяться за шпагу, прострелил мистеру Хаддлстону тулью шляпы. Я – сын Гарри Барри и намерен поступить, как подобает моему имени и достоинству.

– Поцелуй меня, мой мальчик, – сказал Фэган со слезами на глазах, – ты мне пришелся по сердцу. Пока Джек Фэган жив, ты не будешь нуждаться ни в друге, ни в секунданте!

Бедняга! Спустя полгода, исполняя боевое поручение лорда Сэквилла, он пал под Минденом, сраженный пулей, а я потерял верного друга, – но, так как будущее от нас скрыто, мы провели этот вечер как нельзя лучше. Опорожнив вторую бутылку, а потом и третью (я слышал, как матушка спускалась за каждой в погреб, но не вносила в гостиную и все тот же дворецкий Тим ставил их нам на стол), мы наконец расстались; Фэган обещал еще этим вечером переговорить с секундантом Квина, а утром мне сообщить, где назначена встреча. Впоследствии я не раз задумывался над тем, как сложилась бы моя судьба, не влюбись я в столь нежном возрасте в Нору и не запусти бокалом в Квина, сделав дуэль неизбежной! Я, может быть, всю жизнь прозябал бы в Ирландии (ибо разве не была мисс Квинлен, жившая в двадцати милях, богатой наследницей, да и дочка Питера Берка в Килвангене разве не унаследовала отцовскую ренту в семьсот фунтов, а ведь я спустя несколько лет мог бы заполучить любую из них). Но, видно, мне было на роду написано стать бездомным странником, – мой поединок с Квинем, как вы вскоре услышите, вынудил меня еще в ранней юности оставить родной дом.

Никогда я не спал крепче, чем в эту ночь, что не помешало мне проснуться утром чуть раньше обычного; и, как нетрудно догадаться, прежде всего мелькнула у меня мысль о предстоящем поединке, к которому я чувствовал себя вполне готовым. По счастью, в спальне у меня нашлись чернила и бумага, ибо разве я, одержимый любовью глупец, не кропал вчера чувствительные стишки в честь Норы? Сейчас я снова взялся за перо и настрочил две записки, невольно думая, что это, может быть, последние письма, какие мне суждено писать. В первом я обращался к матушке.

...

«Досточтимая госпожа! – гласило мое письмо. – Сие Вам вручат лишь в том случае, если мне суждено пасть от руки капитана Квина, с коим я сегодня встречусь на поле чести, чтобы драться на шпагах и пистолетах. Если я умру, то как образцовый христианин и джентльмен, да и могло ли быть иначе, принимая в разумение, какая мать меня воспитала! Прощаю всех моих врагов и как послушный сын испрашиваю вашего благословения. А также изъявляю желание, чтобы кобыла Нора, подаренная мне дядюшкой и названная в честь самой вероломной представительницы ее пола, была возвращена в замок Брейди, а еще прошу отдать мой кортик с серебряной рукояткою лесничему Филу Пурселу. Передайте мой привет дядюшке и Улику, а также тем из девиц, кто на моей стороне. Остаюсь Ваш послушай сын – Редмонд Барри».

Норе я написал:

...

«Эта записка будет найдена у меня на груди вместе с подарком, коим Вы меня осчастливили. Он будет обагрен моей кровью (разве что мне удастся спровадить на тот свет капитана Квина, которого я ненавижу, но прощаю) и послужит для Вас лучшим украшением в день Вашей свадьбы. Носите же его и думайте о бедном юноше, которому Вы его подарили и который умер за Вас (как готов был умереть ежечасно). – Редмонд».

Написав эти послания и запечатав большой отцовской серебряной печатью с гербом дома Барри, я спустился вниз к завтраку, где матушка, разумеется, меня ожидала. Мы не обменялись ни словом о предстоящей мне встрече, напротив, болтали о том, о сем, тщательно обходя предмет, главным образом занимавший наши мысли; говорили о тех, кого она видела вчера в церкви, и что пора уже мне обзавестись новым платьем – из старого я окончательно вырос. Матушка обещала к будущей зиме сшить мне новое, если… если… это окажется ей по средствам. Я видел, как она запнулась на словечке «если», – да благословит ее бог! – и угадывал, что у нее на душе. И она рассказала мне, что решила заколоть черную свинью и что сегодня попалось ей гнездо рябой несушки, яйца которой мне особенно по вкусу, и еще многое другое в том же роде. Несколько таких яиц было сварено к завтраку, я уплел их с отменным аппетитом. Набирая соли, я нечаянно опрокинул солонку, и у матушки невольно вырвалось с криком: «Слава богу, соль просыпалась в мою сторону!» После чего, не справившись с душившим ее волнением, она бросилась вон из комнаты. Бедные матери! У каждой из них свои слабости, и все же ни одна женщина с ними не сравнится!

Как только она вышла, я снял с гвоздя шпагу, ту самую, которой батюшка сразил хемпширского баронета, – и, поверите ли! – увидел, что отважная женщина привязала к ее эфесу новую ленту: поистине, бесстрашие львицы сочеталось в ней с храбростью Брейди. Затем достал пистолеты, как всегда хорошо вычищенные и смазанные, и только сменил в них кремни да приготовил пули и порох. На буфете ждала капитана холодная курица и бутылка кларета, а также оплетенная бутыль старого коньяка с двумя бокальчиками на серебряном подносе, украшенном нашим гербом. Впоследствии, когда я достиг вершин благополучия и купался в богатстве и роскоши, лондонский ювелир, в свое время продавший поднос батюшке в долг, сорвал с меня тридцать пять гиней да почти столько же в счет наросших процентов. Негодяй же закладчик дал мне за него шестнадцать гиней: у этих канальских торговцев пет ни совести, ни чести!

В одиннадцать прискакал капитан Фэган в сопровождении драгуна. Отдав должное матушкину угощению, капитан принялся меня уговаривать:

– Послушай, Редмонд, мой мальчик! Пустое ты затеял. Эта девушка все равно выйдет за Квина, попомни мое слово! И ты столь же быстро ее забудешь, ведь ты еще цыпленок. Квин согласился посчитать тебя за мальчишку. Дублин чудесный город, и, если ты не прочь туда прокатиться и провести там месяцок, вот тебе двадцать гиней в полное твое распоряжение. Извинись перед Квином и поезжай с богом!

– Человек чести, – возразил я, – скорее умрет, чем попросит прощения! Я извинюсь перед Квином, когда он будет болтаться на виселице.

– Тогда вам ничего не остается, как стать к барьеру!

– Лошадь моя оседлана, – отозвался я, – все готово. Скажите, капитан, где назначена встреча и кто секундант противной стороны?

– С Квином поедут твои кузены, – отвечал Фэган.

– Я позвоню груму и прикажу подать мне лошадь, как только вы малость передохнете, капитан.

Я послал Тима за Норой и тут же ускакал, так и не простившись с миссис Барри. Занавески в ее спальне были приспущены, и ни одна из них не дрогнула, пока мы садились на коней и выезжали со двора… Зато два часа спустя надо было видеть, как она, еле держась на ногах, скатилась с лестницы; надо было слышать, с каким криком она прижала к сердцу ненаглядного сыночка, который воротился к ней без единой царапины, цел и невредим.

Но расскажу по порядку. Когда мы прискакали на условное место, Улик, Мик и капитан уже дожидались нас. Квин в своем пламенеющем гренадерском мундире показался мне исполином. Вся компания хохотала над чьей-то шуткой, и смех моих кузенов резнул меня по сердцу: вот вам и родственники! Ведь им, возможно, предстояло стать свидетелями моей смерти.

– Надеюсь вскорости испортить им настроение, – сказал я капитану Фэгану, едва сдерживая ярость. – Посмотрим, что они запоют, когда я своей шпагой проткну эту мерзкую тушу!

– Ну уж нет, драться будете на пистолетах, – ответил мистер Фэган. Куда тебе со шпагой против Квина!

– Я против кого угодно выйду со шпагой! – отвечал я.

– Нет, нет, ни о какой шпаге и речи не может быть. Квин захромал, он вчера вечером зашиб ногу. Ударился коленом о ворота парка, когда в темноте возвращался домой. Он и сейчас ее волочит.

– Тогда он зашиб ее не в воротах замка Брейди, – не сдавался я. – Их уже лет десять, как сняли с петель.

На что Фэган сказал, что, значит, он зашиб ее в других воротах, и все сказанное мне повторил затем мистеру Квину и моим кузенам, когда мы спешились и, присоединившись к этим господам, приветствовали их.

– Как же, нога у него что твоя колода, – подтвердил Улик, пожимая мне руку, меж тем как капитан Квин снял кивер и густо покраснел. – Тебе еще повезло, Редмонд, мой мальчик, – продолжал Улик. – Плохи были бы твои дела; ведь это же сущий дьявол, верно, Фэган?

– Форменный турок, секим-башка, – отвечал Фэган. – Я еще не видел человека, который устоял бы против капитана Квина.

– Кончайте волынку! – сказал Улик. – Мне это осточертело. Стыдно, господа! Скажи, что сожалеешь, Редмонд, ну что тебе стоит?

– Если молодой человек согласен отправиться в Дублин, как предполагалось… – вставил Квин.

– Черта с два я сожалею! Черта с два стану просить прощения! А уж что до Дублина, то скорей я отправлюсь в…! – воскликнул я, топнув ногой.

– Ничего не попишешь! – сказал, смеясь, Улик. – Давайте, Фэган, приступим. Я полагаю, двенадцати шагов хватит?

– Десять, и самых маленьких, – гаркнул мистер Квин, – вы слышите меня, капитан Фэган?

– Не хорохорьтесь, мистер Квин, – сердито огрызнулся на него Улик. – А вот и пистолеты! – И, обратившись ко мне, чуть дрогнувшим голосом добавил: Да благословит тебя бог, малыш! Стреляй сразу, как только я скомандую «три!».

Мистер Фэган вручил мне пистолет, но не из моих, – мои остались в запасе, – на случай повторного обмена выстрелами, эти же принадлежали Улику.

– Они в порядке, – сказал он. – Смотри же, Редмонд, не робей, да целься ему в шею, пониже кадыка. Видишь, как болван раскрылся!

Мик, за все время не сказавший ни слова, Улик и капитан перешли на другую сторону, и Улик подал сигнал. Он считал медленно, и у меня вполне достало времени навести пистолет. Я заметил, что лицо Квина покрылось бледностью и что он дрожит, слушая команду. На счете «три» оба пистолета выстрелили. Что-то прожужжало мимо моего уха, и я увидел, как мой противник со страшным стоном зашатался и рухнул навзничь.

– Упал, упал! – вскричали оба секунданта, бросившись к нему. Улик поднял его с земли, Мик сзади поддерживал голову.

– Ранен в шею! – констатировал Мик. Расстегнув воротник мундира, он обнаружил то место пониже адамова яблока, куда я целился и откуда теперь, булькая, вытекала кровь.

– Что с вами? – допытывался Улик. – Неужто в самом деле ранен? растерянно пробормотал он, словно глазам своим не веря.

Несчастный не откликался, но чуть Улик отвел руку, как он опять с глухим стоном повалился навзничь.

– Недурное начало для малыша! – проворчал Мик, грозно на меня пялясь. Тебе бы лучше убраться, юный сэр, пока не всполошилась полиция. Когда мы уезжали из Килвангена, там уже что-то пронюхали.

– Он в самом деле умер? – спросил я.

– Можешь не сомневаться, – ответил Мик.

– Что ж, одним трусом на свете меньше, – сказал капитан Фэган, презрительно пиная сапогом простертое на земле грузное тело. – Его песенка спета, Редди, он не шевелится.

– Кто бы он ни был, мы не трусы, Фэган! – резко отозвался Улик. Давайте спровадим мальчишку как можно скорее. Пошлите вестового за телегой, надо увезти труп несчастного джентльмена. Для нашего семейства, Редмонд Барри, это поистине черный день: ты отнял у нас тысячу пятьсот годовых.

– Спрашивайте их не с меня, а с Норы! – отрезал я. И, достав из жилетного кармана ленту – ее подарок, а также письмо, я и то и другое швырнул на труп капитана Квина. – Вот! – сказал я. – Отдайте ей эту ленту. Она поймет. Это все, что осталось ей от двух возлюбленных, которых она сгубила.

Несмотря на мою молодость, бездыханное тело врага не внушало мне ни ужаса, ни отвращения. Ведь я знал, что сразил его в честном бою, как и подобает человеку моего имени и происхождения.

– А теперь, ради бога, уберите мальчишку! – взмолился Мик.

Улик вызвался меня проводить, и мы понеслись во весь опор, ни разу не дав коням повода, пока не доскакали до дому. Как только мы спешились, Улик приказал Тиму хорошенько покормить мою кобылу, так как мне еще предстоит дальний путь, – а уже в следующее мгновение бедная матушка сжимала меня в своих объятиях.

Надо ли описывать, с какой гордостью и ликованием слушала она рассказ Улика о том, как мужественно я вел себя на поединке. Однако Улик настаивал, что мне следует на время скрыться. Было решено, что я на ближайшее будущее откажусь от имени Барри и, назвавшись Редмондом, отправлюсь в Дублин, чтобы там переждать, пока все это не порастет быльем. Матушка сначала противилась такому решению. Почему в Барривилле я в меньшей безопасности, чем мои кузены – да тот же Улик – в замке Брейди? Ведь ни один судебный пристав, ни один кредитор к ним и близко не подступится! Но с таким же успехом могу и я отсидеться от констеблей в нашем Барривилле! Однако Улик настаивал на моем немедленном отъезде; я поддерживал его, сознаюсь, главным образом потому, что мне не терпелось увидеть свет; в конце концов матушка вынуждена была признать, что в нашем домишке, стоящем в самом центре деревни и охраняемом всего лишь двумя слугами, укрыться невозможно, и добрая душа уступила настояниям моего кузена, после того как он уверил ее, что дело это можно будет скоро замять и я вновь к ней вернусь. Увы! Он понятия не имел, какие каверзы готовит мне судьба!

Чуяло, видно, материнское сердце, что нам предстоит долгая разлука; матушка рассказала мне, что всю эту ночь гадала на картах, чем грозит мне дуэль, и все предвещало близкую разлуку. Достав из секретера заветный чулок, добрая душа сунула в мой кошель двадцать гиней (у нее всего-то их было двадцать пять) и собрала мне дорожную сумку, которая прикреплялась сзади к седлу. Туда она сложила мое платье, белье и батюшкин серебряный несессер. Она также велела мне оставить у себя шпагу и пистолеты, которыми я сумел распорядиться как мужчина. Теперь уже она торопила меня с отъездом (хотя сердце ее, я знаю, разрывалось от горя), и чуть ли не через полчаса после возвращения домой я снова тронулся в путь, и передо мною и в самом деле открылся широкий мир. Стоит ли описывать, как Тим и преданная кухарка рыдали, провожая меня в дорогу, – боюсь, что и у меня навернулись слезы; но какой же юноша шестнадцати лет станет долго горевать, вырвавшись впервые на свободу и зная, что в кармане у него позвякивают двадцать гиней; я ускакал, размышляя, признаться, не столько о любезной матушке, которую оставлял в полном одиночестве, и не о родном доме, где прошла моя юность, сколько о чудесах, которые мне принесет неведомое завтра.

Глава III. Я неудачно начинаю знакомство с высшим светом

В тот же вечер добрался я до Карлоу и заехал в лучшую гостиницу. На вопрос хозяина, кто я и куда держу путь, я отвечал, следуя наставлениям кузена, что я из уотерфордских Редмондов, а направляюсь в колледж Святой Троицы в Дублине, где намерен пройти курс наук. Увидев по моей наружности, шпаге с серебряным эфесом и плотно набитой сумке, с кем он имеет дело, хозяин сам, без спросу, прислал мне наверх кувшин кларета и, разумеется, не обидел себя, составляя счет. В те благословенные дни ни один порядочный джентльмен не ложился в постель без доброй порции подобного снотворного, а так как в день своего первого выхода в свет я решил разыграть бывалого джентльмена, то, уж будьте уверены, в совершенстве исполнил эту роль. Волнующие события истекшего дня, мой отъезд из дому и поединок с Квином и без того затуманили мне голову, а винные пары довершили дело. Но не думайте, что во сне мерещилась мне смерть капитана Квина, как это наверняка было бы с каким-нибудь слабонервным мозгляком! Нет, я не таков! Никогда после честного поединка не знал я дурацких угрызений совести, но прежде всего принимал в соображение, что, раз человек в отважном бою рискует головой, он должен быть последним дураком, чтобы стыдиться своей победы. Итак, в Карлоу я спал сном праведника; выпил за завтраком порядочную кружку легкого пивца и закусил его тостом, а разменяв свой первый золотой, дабы заплатить по счету, не забыл раздать слугам щедрые чаевые, как оно и полагается истинному джентльмену. Так начал я первый день своей самостоятельной жизни и в таком же духе продолжал и дальше. Ни один человек не попадал в такие переделки, как я, ни один не испытал такой щемящей бедности и тяжких лишений; но всякий вам скажет, что, покуда имелся у меня золотой, я тратил его с щедростью лорда. В будущем своем я нимало не сомневался, уверенный, что человек такой внешности, таких дарований и такой храбрости везде пробьет себе дорогу. К тому же в кармане у меня звенели двадцать гиней, – этих денег, по моим расчетам (весьма ошибочным, как оказалось), должно было хватить месяца на четыре, а тем временем судьба позаботится о моем благосостоянии. Итак, я продолжал свой путь, напевая про себя или беседуя со случайными прохожими, и встречные девушки, завидев меня, ахали от восторга – что за душка джентльмен! Что до Норы из замка Брейди, все это отодвинулось куда-то вдаль, точно между вчера и позавчера пролегло по меньшей мере десятилетие. Я поклялся, что, только достигнув величия, вернусь в родные края, и, как вы увидите из дальнейшего сдержал слово.

Б ту пору на королевской столбовой дороге царило куда большее оживление, чем наблюдается сейчас, во времена почтовых карет, которые за несколько десятков часов доставляют вас из одного конца королевства в другой Дворяне путешествовали на собственных конях или в собственных экипажах и проводили по три дня в пути, который нынче занимает не больше десяти часов. Таким образом, у путника, направляющегося в Дублин, не было недостатка в приятном обществе. Часть дороги из Карлоу в Наас я проделал в обществе вооруженного джентльмена в зеленом с позументом кафтане и с нашлепкой на глазу, скакавшего из Килкенни на кряжистой кобыле. Мой попутчик задал мне обычные вопросы: куда я еду и как мамаша не побоялась отпустить свое дитятко без призора, – ведь на дорогах, слышно, пошаливают. На что я, выхватив из кобуры пистолет, ответил, что у меня с собой надежное оружие, оно уже сослужило мне верную службу и при случае опять меня выручит; но тут показался какой-то конопатый малый, и, пришпорив гнедую кобылу, мой попутчик пустился вскачь. Догонять его я не стал, моя лошадь была слабее, и я щадил ее, мне хотелось еще этим вечером добраться до Дублина и, по возможности, в пристойном виде.

Подъезжая к Килкуллену, я увидел толпу поселян, окруживших одноконный портшез, а в полумиле от нее, взбираясь на косогор, улепетывал как будто мой давешний приятель в зеленом кафтане. Выездной лакей, надсаживаясь, орал: «Держи вора!» Но никто не трогался с места: стоявшее кругом мужичье только смеялось его испугу и наперебой подшучивало над забавным дорожным приключением.

– Что же ты не шугнул его своей хлопушкой? – говорил один.

– Эх ты, трус! – корил лакея другой. – Сплоховал перед капитаном! Даром что он одноглазый!

– Вперед, как твоя миледи соберется куда ехать, пусть лучше тебя дома оставит, – советовал третий.

– Эй, любезные, что здесь за шум? – поинтересовался я, въезжая в толпу, но, увидев, что дама, сидящая в портшезе, смертельно бледна и напугана, хорошенько щелкнул плетью, заставив грубиянов отойти подальше. – Что случилось, сударыня, отчего вы в таком расстройстве? – спросил я, сорвав с головы шляпу и осадив кобылу у самого окошка портшеза.

Дама сообщила мне, что она жена капитана Фицсай-монса и направляется в Дублин к мужу. На ее портшез напал грабитель, и хоть этот дубина, ее слуга, вооружен до зубов, он сразу же запросил пардону; когда грабитель их остановил, в поле рядом работало человек тридцать поселян, но ни один не бросился на помощь, – мало того, эти изверги называли его «капитаном» и желали ему удачи.

– Что ж, это свой брат, бедняк, – сказал один из крестьян, – мы и желаем ему удачи!

– Наше дело сторона, – сказал другой. А третий пояснил, ухмыляясь, что это небезызвестный капитан Френи. Два дня назад он в Килкенни откупился от выездного суда присяжных, тут же у ворот тюрьмы сел на свою лошадь и уже на другой день ограбил двух судейских, объезжавших округу.

Я приказал этим канальям вернуться к своей работе, если они не хотят познакомиться с плетью, и принялся, как только мог, утешать миссис Фицсаймонс в постигшем ее несчастье. Много ли она потеряла? Все решительно! Злодей взял у нее кошелек, где лежало больше сотни гиней, а также драгоценности, табакерки, часы, и две алмазные пряжки от башмаков капитана, ее мужа. Я от души посочувствовал ей и, заключив по выговору, что передо мной англичанка, посетовал на огромное различие между обеими странами, заметив, что у нас дома (имея в виду Англию) такие ужасы просто невозможны.

– Как, стало быть, и вы англичанин? – воскликнула она в крайнем удивлении. На что я ответил, что да, я англичанин и горжусь этим – я и вправду гордился; и я не встречал ни одного добропорядочного ирландского тори, который не желал бы сказать того же о себе.

Я сопровождал портшез миссис Фицсаймонс до самого Нааса и, поскольку грабитель забрал у нее кошелек, испросил разрешения ссудить ей несколько золотых, чтобы у нее было чем расплатиться в гостинице. Она милостиво взяла деньги и была так добра, что пригласила меня пообедать. На вопросы миссис Фицсаймонс о моем происхождении и моей родне я сообщил, что я молодой человек со средствами (я говорил неправду, но кто же станет хулить свой товар? Моя добрая матушка обучила меня с младых ногтей этой житейской мудрости), что происхожу я из хорошей семьи в Уотерфордском графстве, а еду в Дублин учиться наукам, на что матушка ассигновала мне пятьсот фунтов в год. Миссис Фицсаймонс тоже оказалась общительной собеседницей. Она дочь генерала Грэнби Сомерсета из Вустершира, чье имя мне, конечно, знакомо (оно было мне незнакомо, но у меня хватило учтивости об этом умолчать); замуж она вышла, признаться, против воли отца, ее муж, капитан Фицджеральд Фицсаймонс тайно увез ее. Бывал ли я когда-нибудь в Донеголе? Нет? Какая жалость! У капитанова отца там сто тысяч акров земли, а такого замка, как Фицсаймонсбург, не найдешь во всей Ирландии. Капитан Фицсаймонс – старший сын, и хоть он и в ссоре с отцом, со временем унаследует огромное состояние. Она без конца описывала дублинские балы, банкеты в Замке, скачки в Феникс-парке, а также светские собрания и рауты – не мудрено, что я развесил уши и только и думал, как бы и мне приобщиться к этой веселой жизни; но с грустью говорил себе, что мои щекотливые обстоятельства требуют особой осторожности и возбраняют мне представляться ко двору, коего чета Фицсаймонсов была лучшим украшением. Я невольно восхищался этими непринужденными излияниями, сравнивая их с глупейшей трескотней вульгарных захолустных девчонок в Килвангенских собраниях. Моя спутница чуть ли не на каждом слове поминала какого-нибудь лорда или другую почтенную особу и, видимо, свободно говорила по-французски и итальянски, – тут и я не преминул ввернуть, что немного изъясняюсь по-французски. Что до ее английского произношения, то я, по правде сказать, был плохим судьей, ведь это была первая настоящая англичанка, какую мне довелось встретить. Она советовала мне остерегаться случайных знакомств в Дублине, где, по ее словам, до пропасти жуликов и проходимцев, понаехавших из разных стран; когда же мы познакомились короче (а это произошло за десертом), она даже, к великой моей радости и благодарности, предложила мне поселиться у них на квартире, где Фицсаймонс, по ее словам, с распростертыми объятиями примет ее храброго юного спасителя.

– Полноте, сударыня, – пытался я возразить. – Что ж я, собственно, спас? – И это была чистейшая правда, я появился слишком поздно и не мог помешать грабителю распорядиться ее деньгами и жемчугами.

– А ведь сказать по чести, не так уж он много и взял, – вмешался ее обормот слуга, который испугался грабителя, а теперь исправно прислуживал нам за столом. – Разве он не вернул вам тринадцать пенсов медью, да и часы сказал, что они томпаковые?

В ответ госпожа назвала его дерзким мошенником и приказала сию же минуту убираться вон. Когда же он повиновался, объяснила мне: этому дуралею, мол, и невдомек, что такое ассигнация в сто фунтов, которую Френи забрал у нее вместе с кошельком.

Будь я богаче житейским опытом, я, пожалуй, догадался бы, что мадам Фицсаймонс отнюдь не дама из общества, за каковую она себя выдает; желторотый новичок, я верил каждому ее слову и, когда хозяин явился со счетом, с видом лорда уплатил за обед. Она, кстати, и попытки не сделала достать один из золотых, которые я ей одолжил. Итак, мы не спеша проследовали дальше в Дублин, куда и прибыли с наступлением вечера. Грохот нарядных экипажей, сияние факельных огней, великолепие многочисленных зданий ошеломили меня, хоть я и старался ничем этого не выдать, памятуя уроки милой матушки, учившей меня, что светский человек не должен ничему удивляться, будь то дом, экипаж или элегантное общество, дабы показать, что он и не то еще видал у себя дома.

Мы остановились у неприглядного строения и вступили в прихожую, которая опрятностью не могла сравниться с нашими сенями в Барривилле и где густо носились запахи ужина и пунша. Багровый с лица толстяк, без парика, в изрядно заношенной ночной рубахе и колпаке выбежал к нам из гостиной и обнял супругу (ибо это был капитан Фицсаймонс) с величайшей нежностью. Увидев же, что она явилась в сопровождении молодого человека, он обнял ее с еще большим жаром. Представляя меня супругу, миссис Фицсаймонс опять назвала меня своим спасителем и так расхвалила мое мужество, как будто я по меньшей мере прикончил Френи, а не поспел к шапочному разбору. Капитан сказал, что прекрасно знает уотерфордских Ред-мондов. Услышав это, я малость струхнул, так как понятия не имел, что это за семья. Однако не растерялся и тут же огорошил его вопросом, каких, собственно, Редмон-дов он имеет в виду, ибо мне лично ни разу не довелось слышать от домашних его имя. На что он ответил, что знает Редмондов из Редмондстауна. «Тогда все понятно, успокоился я. – Я происхожу от Редмондов из замка Редмонд». Таким образом, я успешно сбил его со следа. Затем я сдал свою кобылу на ближайшую конюшню вместе с портшезом и лошадью капитана, после чего вернулся к моему гостеприимному хозяину.

Хотя на столе стояла разбитая тарелка с остатками бараньих отбивных и жареного лука, капитан сказал супруге:

– Душа моя, как жаль, я не ждал тебя сегодня, и мы с Бобом Мориерти только что прикончили изумительный олений паштет, – лорд-наместник прислал мне его вместе с бутылкой шампанского из собственных погребов. Тебе, конечно, знакомо его шампанское, дорогая? Но что было, то сплыло, не стоит горевать! А что бы ты сказала насчет порядочного омара и бутылки кларета, самого лучшего, какой найдется в Ирландии? Бетти, уберите со стола, мы как следует угостим вашу госпожу и нашего юного друга.

За отсутствием разменных денег, мистер Фицсаймонс вознамерился занять у меня десять пенсов на покупку означенного блюда омаров, но тут его супруга, выложив одну из моих гиней, приказала служанке разменять ее и закупить все необходимое для ужина, что та и сделала, однако сдачи принесла самую малость, заявив, что остальное рыботорговец удержал в счет старого долга.

– Экая дурища, прости господи! – заорал на нее мистер Фицсаймонс. Ведь придет же в голову – сует торговцу золотой!

Я уж не припомню, сколько сотен фунтов мистер Фицсаймонс, по его словам, за последний год переплатил этому мошеннику.

Наш ужин был сдобрен не столько изысканными манерами, сколько обильными рассказами о высоких особах, с коими капитан, по его словам, был на короткой дружеской ноге. Я тоже не остался в долгу и с уверенностью владетельного герцога поведал о моих имениях и прочем состоянии. Я изложил все анекдоты из жизни высшего общества, известные мне по рассказам матушки, присочинив немало от себя. Уже то, что мой хозяин не уличил меня во множестве ошибок и противоречий, должно было сказать мне, что он такой же обманщик, как и я. Но такова чистосердечная юность. Прошло немало времени, прежде чем я разобрался, что в лице капитана Фицсаймонса и его супруги я обрел не слишком лестное знакомство, – напротив, укладываясь спать, я поздравил себя с великой удачей – в самом начале моих приключений встретиться с такой достойной четой!

Правда, отведенная мне комната ясно говорила, что наследник замка Фицсаймонсбург в графстве Донегол все еще в немилости у своих богатых родичей; окажись на моем месте юноша-англичанин, он бы сразу заподозрил неладное. Как читателю известно, люди у нас, в Ирландии, более терпимы к беспорядку, чем жители этой педантичной страны, вот почему запущенность моей спальни не слишком меня поразила. Ибо разве в замке Брейди, в великолепных апартаментах моего дядюшки, имелось хотя бы одно окно, не заткнутое тряпьем? И разве хотя бы одна дверь там запиралась? Где не хватало замка, где щеколды или засова, а где утерян был ключ. И пусть моя новая спальня могла похвалиться всеми этими неудобствами, да и многими другими в придачу; пусть покрывалом на моей постели служило засаленное парчовое платье самой хозяйки, а туалетное зеркало дало трещину и не превышало размерами полукроны, это меня ничуть не смутило. Я привык к таким порядкам в ирландских домах и по-прежнему воображал себя в гостях у людей светских. Ящики комода не запирались, когда же мне удалось их открыть, они оказались доверху забиты личными вещами моей хозяйки, такими, как банки с румянами, стоптанные башмаки, корсеты и всевозможные женские тряпки, вследствие чего я не стал разбирать свою сумку и только водрузил на рваную скатерть комода батюшкин серебряный несессер, где он и засверкал на диво.

Утром ко мне явился Сулливен и на мой вопрос, как там моя лошадь, доложил, что она в полном порядке. Тогда я громко и решительно распорядился насчет горячей воды для бритья.

– Это вам-то горячей воды для бритья? – переспросил он, разражаясь смехом (и, признаться, не без оснований). – Уж не вы ли затеяли бриться? А может, принести вам заодно и кошку, как раз ее и побреете?

В ответ на такую наглость я запустил сапогом в голову болвана и вскоре уже сидел с моими друзьями за завтраком в гостиной. Здесь меня ждал сердечный прием и вчерашняя скатерть: я узнал ее по жирному пятну от блюда с тушеной бараниной и по отпечатку кувшина с портером, оставшимся от вчерашнего ужина.

Хозяин дома встретил меня весьма сердечно, а миссис Фицсаймонс уверяла, что такому франту не стыдно показаться и в Феникс-парке; и действительно, могу сказать, не хвалясь, в Дублине той поры немало молодых людей глядело рядом со мной замухрышками. Правда, не было еще у меня той мужественной осанки и атлетического сложения, коими я гордился впоследствии (кто бы сказал это сейчас, глядя на мои искривленные подагрой ноги и узловатые пальцы, – впрочем, такова наша общая участь!); но я уже в ту пору достиг своего нынешнего роста в шесть футов, а мои убранные под пряжку волосы, рубашка с жабо из тончайших кружев и такими же манжетами и красный плисовый камзол придавали мне вид настоящего джентльмена, каким я и был по рождению. Слов нет, мой светло-коричневый кафтан с пуговицами из накладного серебра тянул в плечах, и я обрадовался предложению капитана Фицсаймонса заказать у его портного новый, более отвечающий моему росту и сложению.

– Не стану спрашивать, показалась ли вам удобной кровать, – заметил сей джентльмен мимоходом. – Юный Фред Пимплтон (второй сын лорда Пимплтона) спал на ней семь месяцев, пока у меня гостил, а уж если он остался доволен, я думаю, она каждому должна понравиться.

После завтрака отправились мы осматривать город, и мистер Фицсаймонс представлял меня друзьям, коих немало попадалось нам навстречу, как мистера Редмонда из Уотерфордского графства, своего лучшего молодого друга, он также познакомил меня со своим шапочником и портным, отнесясь обо мне как о состоятельном молодом человеке с блестящим будущим; и хоть я предупредил последнего, что я не при деньгах и мне требуется всего один кафтан, да только бы сидел как влитой, он обещал изготовить несколько, и я не решился его огорчить отказом. Капитан, чей гардероб тоже нуждался в освежении, выбрал себе из готового платья щегольской военный мундир и приказал доставить его на дом.

Потом мы воротились к миссис Фицсаймонс и последовали за ее портшезом в Феникс-парк, где в этот день был военный смотр и где вокруг нее все время толпилась золотая молодежь. Она рекомендовала меня каждому как своего вчерашнего спасителя. Да и во всем прочем миссис Фицсаймонс расточала мне такие комплименты, что спустя полчаса меня уже считали отпрыском самой могущественной фамилии в Ирландии, связанным родственными узами со знатнейшими домами страны, кузеном капитана Фицсаймонса и наследником ренты в десять тысяч фунтов. Фицсаймонс заверял, что исколесил каждый дюйм моих владений. Поскольку это говорилось от чистого сердца, я не стал ему перечить и был даже польщен (таковы заблуждения юности), что мне уделяют столько внимания и принимают меня за важную персону. В то время я над подозревал, что связался с шайкой обманщиков, что капитан Фицсаймонс – откровенный искатель приключений, а его супруга – женщина сомнительной репутации, но таковы опасности, угрожающие юности: пусть же мой пример послужит остережением для других молодых людей.

Я умышленно не задерживаюсь на описании этой поры моей жизни; события ее малоприятны и представляют интерес разве лишь для моей злополучной особы, так как люди, среди которых я вращался, были отнюдь не подходящей для меня компанией. Молодому человеку трудно было попасть в худшее общество, нежели то, в каком оказался я. С тех пор мне пришлось побывать в Донеголе, но я так и не видел там знаменитого замка Фицсаймонсбурга, и даже старожилы этих мест никогда о таком не слыхали; равным образом, в Хемпширском графстве никто не знавал семейства Грэнби Сомерсетов. Парочка, в чьи руки я угодил, представляла в то время куда более распространенное явление, нежели сейчас, так как последовавшие вскорости непрерывные войны затруднили покупку офицерских патентов лакеям и всякого рода прихлебателям знати; ибо именно таково было общественное положение, с которого капитан Фицсаймонс начал свое продвижение в свете. Знай я это, я бы скорее умер, чем стал с ним якшаться. Но в ту пору легковерной юности я принимал его россказни за чистую монету и считал себя счастливчиком оттого, что с первых же шагов попал в такое почтенное семейство. Увы! Все мы лишь игрушки рока! Стоит мне вспомнить, на каких ничтожных случайностях зиждутся важнейшие события моей жизни, как я прихожу к заключению, что был лишь пешкою в руках судьбы, которая сыграла со мной не одну диковинную шутку.

Капитан вышел из лакеев, да и подруга его принадлежала к тому же племени. Общество, где вращалась достойная чета, состояло из весьма разношерстной братии, так как супруги держали стол для приходящей публики, для всех, кто был готов у них пообедать за достаточно умеренную плату. Закусив, садились, разумеется, за карты, причем игра велась не из любви к искусству. Кто только не бывал здесь: юные гуляки из расквартированных в Дублине частей; молодые чиновники из Замка; любители скачек и^ ночных пирушек; буяны и скандалисты – гроза ночной стражи, словом, всякого рода праздношатающиеся из числа городских шалопаев, которых особенно много водилось в то время в Дублине, несравненно больше, чем в любом другом европейском городе, куда заносила меня судьба. Я нигде больше не встречал повес, которые жили бы так широко на столь скудные средства. Я нигде больше не встречал молодых джентльменов с таким, я бы сказал, призванием к праздной жизни; если англичанин, имея ежегодный доход в пятьдесят гиней, живет как бедняк и трудится в поте лица, то молодой ирландский щеголь при таком же капитале держит собственных лошадей, кутит; напропалую и откровенно бьет баклуши что твой лорд. Здесь вы увидите врача, который в жизни не пользоваль ни одного больного, и под пару ему адвоката, не имеющего ни одного клиента: у обоих ни гроша за душою, но и тот и другой гарцует по парку на отличнейшей лошади и щеголяет в платье от лучшего портного. Прибавьте к этому весельчака священника без прихода, нескольких владельцев винных погребков, потребляющих больше вина, чем доводится им продавать или хранить в своих подвалах, и других подобных прожигателей жизни, и вы получите! представление о том, какие люди вращались в доме, куда я имел несчастье попасть. Знакомство с подобным обществом не сулило ничего хорошего (я умалчиваю о женщинах, они были в своем роде не лучше мужчин), и я в самом коротком времени испытал это на себе.

Что до моих несчастных двадцати гиней, не прошло и трех дней, как я с ужасом увидел, что они куда-то испарились: осталось только восемь – театры и таверны порядком облегчили мой кошелек. Сколько-то гиней я еще, правда, продул в карты; но, видя, что все вокруг играют на мелок и только обмениваются векселями, я, разумеется, чем платить наличными, предпочел этот удобный способ расчета и неизменно придерживался его при проигрыше.

Так же поступал я с портными, шорниками и прочими поставщиками. Рекомендация мистера Фицсаймонса пришлась мне как нельзя более кстати; приняв на веру его утверждение, будто у меня денег куры не клюют (впоследствии я слышал, что негодяй обобрал не одного состоятельного юношу), они некоторое время отпускали мне в долг все, чего бы я ни пожелал. Когда мой кошелек истощился, пришлось заложить кое-что из платья, которым снабдил меня портной: не расставаться же, в самом деле с лошадью, – я ежедневно ездил на ней в парк, к тому же она была мне дорога как память о моем почтенном дядюшке. Я также выручил немало денег за безделушки, купленные у ювелира, – он прямо-таки навязал мне кредит; все это дало мне возможность еще какое-то время играть роль богатого и независимого шалопая.

Я то и дело спрашивал на почте писем для мистера Редмонда, но таковых не оказывалось, и каждый раз, услышав «нет», вздыхал свободнее. Мне вовсе не хотелось признаваться матушке, какую расточительную жизнь я веду в Дублине. Но долго это не могло продолжаться; вконец издержавшись, я опять зашел к портному дать ему новый заказ, но мошенник все что-то мямлил и мялся и наконец самым наглым образом потребовал уплаты по старому счету, на что я ответил, что отныне ноги моей не будет в его мастерской, и в сердцах хлопнул дверью. Ювелир (живодер-еврей) тоже отказался продать приглянувшуюся мне золотую цепочку, и это впервые привело меня в смущенье. А тут еще молодой джентльмен, завсегдатай Фицсаймонсов, коему я выдал долговую расписку на восемнадцать фунтов (проиграв их ему в пикет), сплавил ее содержателю конюшен мистеру Курбину в счет уплаты долга. Вообразите же мое негодование, когда этот маклак отказался выпустить из конюшни мою лошадь до тех пор, пока я не очищу долг. Напрасно я предлагал ему четыре векселя на выбор, благо они были у меня с собой, один Фицсаймонса – на двадцать фунтов, другой адвоката Мюллигена и так далее; старый йоркширец только качал головой и смеялся, на них глядя, и наконец сказал:

– Послушайте, мастер Редмонд, вы, кажется, молодой человек из почтенной, состоятельной семьи, дозвольте же шепнуть вам на ушко, что вы попали в дурное общество, проще сказать – в шайку жуликов. Молодому джентльмену вашего положения негоже якшаться с этой бандой. Возвращайтесь восвояси! Соберите свои вещички, уплатите мне эту мелочь, садитесь на свою лошадь, да и поезжайте домой к папаше и мамаше, – это самый лучший для вас выход.

Нечего сказать, в хорошенькую компанию я угодил! Да это же разбойничий вертеп! А тут еще все несчастья, казалось, сговорились обрушиться на меня сразу; ибо, воротившись домой и поднявшись наверх в крайнем унынии, я увидел перед собой капитана и его супругу: оба они стояли перед моей порожней сумкой, все мои пожитки валялись на полу, и этот гадина Фицсаймонс размахивал моими ключами.

– Кого я приютил в своем доме? – заорал он, увидев меня на пороге. Кто же ты таков, бродяга?

– Бродяга? Ошибаетесь, сэр! – отвечал я, не теряясь. – Я дворянин порядочнее и честнее не найдется во всей Ирландии.

– Вы подлый обманщик, молодой человек! Вы мошенник и плут! – орал капитан.

– Повторите еще раз, и я проткну вас этой шпагой, – пригрозил я.

– Видали мы таких! Я фехтую не хуже вашего, мистер Редмонд Барри! Ага, вы бледнеете! Как видите, ваш обман раскрыт! Вы змеей вкрались в лоно невинного семейства; вы назвались наследником моих друзей – Редмондов из замка Редмонд; я ввел вас в избранное аристократическое общество этой метрополии (капитан выбирал по возможности звучные многосложные слова); я поручился за вас перед моими поставщиками, они открыли вам кредит, и что же? Вы отнесли в заклад те самые товары, которыми они вас снабдили!

– Я выдал им долговые обязательства, сэр! – возразил я с достоинством.

– Да, но от чьего имени, несчастный вы мальчик, – от чьего имени? взвизгнула миссис Фицсаймонс.

И только тут я спохватился, что подписывал векселя именем Барри Редмонд вместо Редмонда Барри. Но как я мог поступить иначе? Ведь это матушка потребовала, чтоб я так назвался.

Разразившись громовой тирадой – о том, как он узнал мое имя по меткам на белье, и как я обманул его надежды и доверие, и как он заранее сгорает от стыда при мысли о необходимости открыть своим светским друзьям, что он пригрел на груди мошенника, – мистер Фицсаймонс подобрал с полу мое белье, платье, серебряные туалетные принадлежности и все прочие пожитки и заявил, что сию же минуту пошлет за полицией и отдаст меня в руки правосудия.

Во время первой половины его речи покаянные мысли о моей опрометчивости и о трудном положении, в какое я себя поставил, так смутили и ошеломили меня, что я не отвечал на его оскорбления и стоял как оглушенный, не раскрывая рта. Однако сознание опасности заставило меня очнуться.

– Послушайте, вы, мистер Фицсаймонс! – ответил я ему. – Так и быть: я открою вам, что принудило меня назваться другим именем – ибо меня и в самом деле зовут Барри, и более славного имени не найдется во всей Ирландии. Я оставил его, сэр, потому, что за день до приезда в Дублин убил человека в смертном поединке, англичанина, сэр, капитана на службе его величества, – и, если вы посмеете меня задержать, та же рука, что сразила его, покарает вас! Клянусь небом, вам или мне не выйти отсюда живым!

Сказав это, я с быстротой молнии выхватил из ножен шпагу, воскликнул «ха-ха!», притопнул ногой и сделал выпад, коснувшись острием его груди против самого сердца. Капитан побледнел и отпрянул в страхе, меж тем как жена его бросилась нас разнимать.

– Милый Редмонд, – вскричала она, – успокойтесь! Фицсаймонс, неужто тебе нужна кровь этого младенца? Отпусти его на все четыре стороны, пусть уходит!

– По мне, пускай хоть повесится, – насупившись, проворчал Фицсаймонс, да только поскорей. Ювелир и портной уже заходили, того и гляди, опять зайдут; это Моисей-закладчик его разоблачил, я от него первого услышал.

Из чего я заключил, что мистер Фицсаймонс носил в заклад свой новенький мундир, тот самый, которым он раздобылся у портного, когда последний открыл мне кредит.

К чему же в итоге привела наша беседа? Куда мог обратиться потомок Барри в поисках крова? Мой родной дом был для меня закрыт вследствие злополучной дуэли. В Дублине я по юношескому легкомыслию навлек на себя судебное преследование. У меня не было ни минуты для раздумий и колебаний. Не было уголка, где искать спасения. Фицсаймонс после своей отповеди оставил мою комнату, все еще огрызаясь, но уже не питая ко мне злобы. Его жена потребовала, чтобы мы подали друг другу руки, и он обещал ничего против меня не предпринимать. Да и в самом деле, уж этому-то субъекту я ничего не был должен; напротив, за ним оставался карточный долг, и у меня в кармане лежала его расписка. Что же касается моего друга, миссис Фицсаймонс, то она села на мою кровать и ударилась в слезы. У этой леди имелись свои недостатки, но сердце у нее было предоброе; и хоть все ее достояние составляли три шиллинга четыре пенса медью, бедняжка уговорила меня взять их на дорогу. На дорогу но куда? Однако решение мое было принято: в городе находилось десятка два отрядов, набиравших солдат в наши доблестные полки, стоявшие в Америке и Германии; я знал, где найти такого вербовщика, – как-то я очутился с ним рядом в Феникс-парке на параде, и словоохотливый сержант указал мне главных лицедеев этого спектакля, за что я потом угостил его кружкой эля.

И отдал шиллинг Сулливену, дворецкому Фицсаймонсов, и, выбежав на улицу, поспешил в маленькую харчевню, где стоял на квартире мой знакомый; не прошло и десяти минут, как он вручил мне шиллинг его величества. Я рассказал ему, не таясь, что я молодой дворянин, попавший в безвыходное положение, что я убил офицера на дуэли и хочу покинуть страну. Но я мог бы обойтись без этих объяснений. Король Георг в ту пору чересчур нуждался в солдатах, чтобы допытываться у каждого, что и почему, и человек стольких дюймов росту, по словам сержанта, сгодился бы ему при любых условиях. Вербовщик сказал, что и время я выбрал удачное. В Данлири, в ожидании попутного ветра, стояло транспортное судно, и на борту этого судна, к которому я в тот же вечер и направился, ожидал меня величайший сюрприз, – а какой, о том речь пойдет в следующей главе.

Глава IV, в которой Барри близко знакомится с военной славой

Благородное общество всегда привлекало меня, и описание низменной жизни мне не по вкусу. А посему рассказ мой о среде, куда я теперь попал, будет краток; по правде сказать, меня в дрожь кидает от этих воспоминаний. Тьфу, пропасть! Как представлю себе ад кромешный, куда нас, солдат, загнали, и это жалкое отребье, моих товарищей и собратьев – пахарей, браконьеров, карманников, которые бежали сюда, гонимые нуждой или законом, как это было, впрочем, и со мной, – краска стыда еще и сейчас заливает мои увядшие щеки; страшно подумать, что мне пришлось унизиться до такого общества. И я, конечно, впал бы в отчаяние, если бы не произошли события, отчасти поднявшие мой дух и утешившие меня в моих горестях.

Первое утешение я почерпнул в доброй драке, состоявшейся на второй же день после моего прибытия на судно между мной и рыжеволосым детиной, носильщиком портшезов, – форменным чудовищем, который попал в армию, ища избавления от жены-мегеры; несмотря на свои мускулы кулачного бойца, он был бессилен с нею справиться. Однако стоило этому детине, – помнится, его звали Тул, – бежать из объятий своей благоверной, как к нему вернулась обычная храбрость и свирепость, и он стал грозой окружающих. В особенности доставалось от него нашему брату – рекрутам.

Как я уже сказал, в кармане у меня гулял ветер, и я уныло сидел над своим обедом из прогорклого бекона и заплесневелых сухарей, когда дошла моя очередь угоститься положенной порцией рома с водой, которая подавалась в неаппетитной жестяной кружке вместимостью в полпинты. Этот кубок так зарос ржавчиной и грязью, что я невольно обратился к дневальному со словами:

– Эй, малый, подай сюда стакан!

Тут все эти подонки так и покатились со смеху, и особенно надсаживался, конечно, мистер Тул.

– Эй, подайте джентльмену полотенце для рук да принесите ему в ушате черепахового супу – гаркнуло чудовище, сидевшее против меня на палубе, или, вернее, примостившееся на корточках. Сказав это, великан схватил мою кружку грога и осушил ее под новый взрыв ликования.

– Если хочешь досадить ему, спроси про его жену-прачку, она его колотит, – шепнул мне на ухо сосед, тоже весьма почтенная личность, бывший факельщик, разочаровавшийся в своей профессии и сменивший ее на военную карьеру.

– Уж не то ли полотенце, что стирала ваша жена, мистер Тул? – спросил я. – Она, говорят, частенько утирала им ваши сопли.

– Спроси, почему он вчера к ней не вышел, когда она приехала его навестить? – снова подзадорил меня бывший факельщик.

Я отпустил по адресу Тула еще несколько плоских шуточек, пройдясь насчет мыльной пены, супружеских свар и утюгов, чем привел его в полное исступление, и между нами завязалась нешуточная перепалка.

Мы бы, конечно, тут же схватились, когда бы не ухмыляющиеся матросы, поставленные у дверей на случай, если кто-нибудь, пожалев о заключенной сделке, вздумает удрать. Они разняли нас, угрожая примкнутыми штыками; однако сержант, спускавшийся по трапу и слышавший нашу перебранку, сказал, снизойдя к нашей малости, что, если мы хотим разрешить наш спор, как подобает мужчинам, в кулачном бою, фордек будет очищен и отдан в наше распоряжение. Однако же бокс, о котором говорил англичанин, был еще неизвестен в Ирландии, и мы условились драться на дубинках, каковым оружием я и расправился со своим противником ровно в пять минут, огрев его по глупой башке так, что он без признаков жизни растянулся на палубе, тогда как сам я отделался сравнительно легко.

Эта победа над бойцовым петухом с навозной кучи снискала мне уважение подонков, к числу которых принадлежал и я, и несколько подняла мое упавшее настроение; а тут дела мои еще поправились с прибытием на борт старого друга. Это был не кто иной, как мой секундант в роковой дуэли, по милости которой я оказался преждевременно выброшен в широкий мир, – капитан Фэган. Некий юный дворянчик, командовавший в нашем полку ротой, решил сменить опасности суровой кампании на приятности Молл и клубов и предложил Фэгану с ним поменяться, на что последний, чьей единственной опорой в жизни была его сабля, охотно согласился. Сержант проводил с нами учение на палубе (на потеху матросам и офицерам корабля, наблюдавшим нас со стороны), когда катер доставил с берега нашего капитана, и, хоть я и вздрогнул, и залился краской, нечаянно встретясь с ним глазами, – шутка ли, я, наследник дома Барри, в таком унизительном положении! – я чрезвычайно обрадовался, увидев родное лицо Фэгана, обещавшее мне поддержку и дружбу. До этого я пребывал в таком унынии, что непременно удрал бы с корабля, если бы представилась малейшая возможность и если бы нас не сторожили неусыпно, чтобы помешать таким попыткам. Фэган украдкой дал мне понять, что узнал меня, но остерегся выдать окружающим наше давнишнее знакомство; и только на третьи сутки, когда мы простились с Ирландией и взяли курс в открытое море, он позвал меня к себе в каюту и, сердечно со мной поздоровавшись, сообщил долгожданные новости о моих родных.

– Слышал я о твоих дублинских похождениях, – сказал он. – Ты начинаешь рано, совсем как твой отец, но, в общем, ты с честью вышел из трудного положения. Но почему ты не ответил твоей бедной матушке? Она без конца писала тебе в Дублин.

Я сказал, что не раз заходил на почту, но там не было писем на имя мистера Редмонда. Мне не хотелось говорить, что после первой недели в Дублине я совестился писать домой.

– Давай пошлем письмо с лоцманом, – предложил Фэган, – ему через два часа возвращаться на берег. Напиши, что ты жив-здоров и женат на блондинке Бесс. – Когда он заговорил о женитьбе, я не удержался от вздоха. – Вижу, вижу, ты все еще думаешь о некоей леди из Брейдитауна, – продолжал он, смеясь.

– Здорова ли мисс Брейди? – осведомился я. Сознаюсь, мне стоило труда выговорить это имя. Я действительно все еще думал о Норе. Если я и забыл ее среди дублинских развлечений, то несчастье, как я заметил, располагает человека к чувствительности.

– На свете осталось только семь барышень Брейди, – сказал Фэган с оттенком торжественности в голосе. – Бедная Нора…

– Господи боже! Что с нею? – Я подумал, уж не горе ли ее убило?

– Ее крайне огорчил твой отъезд, и она в замужестве искала утешения. Теперь она миссис Джон Квин.

– Миссис Джон Квин? Значит, есть еще и другой Джон Квин? – спросил я остолбенев.

– Нет, все тот же, мой мальчик. Он исцелился от своей раны. Пуля, которой ты его сразил, не причинила ему большого вреда. Она была из пакли. Неужто семейство Брейди позволило бы тебе вытащить у них из кармана полторы тысячи годовых? – И Фэган пояснил мне, что, желая убрать меня с дороги, так как трус-англичанин ни за что бы не женился из страха передо мной, семейство Брейди придумало этот фортель с дуэлью.

– Но ты и вправду попал в него, Редмонд, этаким основательным патроном из пакли; поверишь ли, болван так перепугался, что целый час лежал замертво. Мы уж потом рассказали все твоей матушке, – ну и взбучку она задала нам! Она с десяток писем отправила тебе в Дублин, но, видимо, на твое настоящее имя, а тебе и в голову не пришло им назваться.

– Подлый трус! – воскликнул я (хотя, не скрою, почувствовал большое облегчение при мысли, что я не убил Квина). – Неужто Брейди из замка Брейди согласились принять такого труса в одну из самых старых и почтенных фамилий, какие только есть на свете?

– Он выплатил долг твоего дяди по закладной, – отвечал Фэган, – и завел Норе карету шестериком, а теперь продает свой патент, и лейтенант ополчения Улик Брейди метит на его роту. В общем, семейство твоего дядюшки сумело взять к ногтю этого труса. Обработали на славу. – И, смеясь, он рассказал мне, как это было сделано. Квин собрался было сбежать в Англию, но Мик и Улик глаз с него не спускали, пока честь честью не сыграли свадьбу и счастливая парочка не укатила в Дублин.

– Кстати, как у тебя с деньгами, малыш? – спросил добродушный капитан. – Можешь смело брать у меня. Я тоже выудил у мистера Квина несколько сотен на свою долю, и, пока они не кончились, нуждаться ты не будешь.

Он усадил меня писать матушке, что я и сделал, покаявшись ей в самых искренних и смиренных выражениях в том, что промотал ее деньги, и пояснив, что я все это время был во власти рокового заблуждения, а теперь записался волонтером и еду в Германию. Едва я кончил письмо, как лоцман объявил, что возвращается на берег; и он уплыл на своем катере, забрав вместе с моим прощальные приветы и других тоскующих душ, обращенные к друзьям в старой Ирландии.

Хоть я много лет именовался капитаном Барри и был в этом качестве известен первым лицам Европы, сейчас уже можно признаться, что у меня не больше прав на это звание, чем у многих джентльменов, кои им щеголяют, и что из всех воинских знаков различия мне были присвоены только шерстяные капральские нашивки. Я был произведен в капралы Фэганом во время нашего плавания к устью Эльбы, и производство мое подтверждено на terra firma [5] . Мне, правда, обещали чин сержанта, а со временем, быть может, и прапорщика, при условии, что я сумею отличиться; но, как вы вскоре увидите, судьбе неугодно было, чтоб я долго оставался английским солдатом.

Тем временем наше плавание протекало вполне благополучно; Фэган рассказал о моих приключениях своим собратьям офицерам, и они меня не обижали, а победа над дюжим носильщиком обеспечила мне уважение товарищей по фордеку. Побуждаемый поощрениями и строгими разносами Фэгана, я выполнял свои обязанности как должно; но, при всем моем дружелюбии и снисходительности в обращении с простыми рядовыми, на первых порах держался на расстоянии, считая их общество для себя унизительным, и даже заслужил у них кличку «милорд». Сильно подозреваю, что это бывший факельщик, зубоскал и продувная бестия, наградил меня таким прозвищем; впрочем, я ни минуты не сомневался, что меня еще будут так называть – наравне с любым пэром Англии.

Я недостаточно философ и историк, чтобы судить о причинах пресловутой Семилетней войны, в которую ввергнута была в ту пору Европа; обстоятельства, ее вызвавшие, всегда казались мне чрезвычайно сложными, а книги, ей посвященные, написаны столь невнятно, что я редко чувствовал себя умнее, кончая главу, нежели к ней приступая, а потому и не собираюсь обременять читателя личными соображениями о сем предмете. Единственное, что мне известно, – это что привязанность его величества к своим ганноверским владениям сделала его непопулярным в Английском королевстве и что антигерманскую партию возглавлял мистер Питт; и вдруг, с приходом Питта на пост министра, вся страна приветствовала войну с таким жаром, с каким раньше ее осуждала. Победы при Деттингене и Крефельде были у всех на устах, и «протестантский герой», как величали у нас безбожника Фридриха Прусского, был провозглашен «святым» невдолге после того, как мы чуть было не объявили ему войну в союзе с австрийской императрицей. Неисповедимыми судьбами мы оказались на стороне Фридриха, в то время как императрица австрийская, французы и русские заключили против нас союз; помню, когда вести о битве при Лиссе достигли нашего богоспасаемого уголка в Ирландии, мы сочли это великой победой протестантской веры: жгли потешные огни, разводили костры и отслужили в церкви молебен, а потом из года в год отмечали дни рождения прусского короля; дядюшка в этот день обязательно напивался, как, впрочем, и при всяком удобном случае. Большинство рядовых, зачисленных вместе со мной, были, конечно, католики (да и вообще английская армия кишит ими, их безотказно поставляет наша страна), и вот католикам приходилось защищать протестантскую веру вместе с Фридрихом, а он, в свою очередь, бил протестантов-шведов и протестантов-саксонцев, не говоря уж о русских, исповедующих православие, и о католических войсках императора и французского короля. Именно против последних и действовал английский корпус, ибо, как известно, в чем бы ни заключались нелады между англичанином и французом, дело у них быстро доходит до драки.

Мы высадились в Куксгавене. Я и месяца не пробыл в курфюршестве, как превратился в высокого ладного солдата и, будучи от природы склонен к воинским экзерцициям, вскоре так понаторел в солдатской муштре, что разве только старейший сержант в полку мог со мной тягаться. Однако мечтать о военной славе хорошо, отдыхая у себя дома в покойных креслах или будучи офицером в нарядном мундире, джентльменом среди джентльменов, с надеждами на производство. Бедные же парни в шерстяных нашивках не знали этих окрыляющих надежд. Когда мимо проходил офицер, я до слез стыдился своего грубого красного кафтана; сердце у меня сжималось, когда во время обхода я слышал веселые голоса, доносившиеся из офицерского буфета; гордость моя страдала оттого, что, вместо помады, приличествующей джентльмену, мы вынуждены были склеивать волосы свечным салом и мукой. Да, я всегда тянулся к возвышенному и изящному, и то ужасное общество, куда я попал, внушало мне отвращение. Мбг ли я рассчитывать на повышение в чине? Ведь у меня не было богатых родственников, которые купили бы мне патент. Вскоре я так пал духом, что мечтал о решительном сражении, призывал спасительную пулю и только дожидался удобного случая дезертировать.

Подумать только, что мне, потомку ирландских королей, какой-то негодяй мальчишка, едва со школьной скамьи в Итоне, грозил палочным караулом, и он же звал меня в лакеи, а я ни в тот, ни в другой раз его не убил. В первом случае (не стыжусь в том признаться) я разразился слезами и самым серьезным образом подумывал о самоубийстве, так нестерпимо было мне подобное унижение. Хорошо еще, что мой добрый друг Фэган вовремя меня утешил, поделившись со мной следующими соображениями.

– Не принимай этого близко к сердцу, бедный мой мальчик! – сказал он. Палочные удары не такой уж позор. Все зависит от точки зрения. Прапорщика Фэйкенхема всего лишь месяц назад самого пороли в Итоне. Держу пари, что спина у него еще и сейчас свербит. Выше голову, мой мальчик! Неси честно службу, будь джентльменом, и ничего худого с тобой не случится.

Потом уже я узнал, что мой заступник учинил мистеру Фэйкенхему разнос, предупредив, что, если такое повторится, он, Фэган, сочтет это за личное оскорбление, после чего тот на время унялся. С сержантами я сам поладил, пригрозив, что, если кто меня ударит, я убью его на месте, я не посмотрю, ни кто он таков, ни какое мне за это будет наказание. И было в моих словах нечто столь убедительное, что вся свора приняла их во внимание, и пока я находился на английской службе, ни одна трость не коснулась плеч Редмонда Барри. Я и в самом деле был в таком бешеном, мрачном состоянии духа, что, клянусь, только и мечтал услышать, как над моим гробом играют траурный марш. С производством в капралы положение мое кое в чем улучшилось: в виде особой милости мне было позволено столоваться с сержантами. Я угощал этих каналий вином и проигрывал им деньги, которыми бесперечь снабжал меня мистер Фэган, мой добрый друг.

Наш полк, расквартированный под Штаде и Лунебургом, получил приказ срочно двигаться на юг, к Рейну; ибо поступили сообщения, что при Бергене близ Франкфурта-на-Майне наш фельдмаршал принц Фердинанд Брауншвейгский потерпел поражение – или, вернее, встретил отпор – в своей атаке на французов под командою герцога Бролио и вынужден был отойти на новые позиции. Но едва союзники отступили, французы двинулись вперед в неудержимом марше, угрожая занять Ганноверское курфюршество нашего всемилостивейшего монарха, как это уже было однажды, когда д\'Эстре побил героя Куллоденского, доблестного герцога Кэмберлендского, и принудил его подписать капитуляцию в Зевенском монастыре. Наступление на Ганновер всякий раз вселяло смятение в царственную грудь английского короля: мы получили свежие подкрепления, нам и нашему союзнику прусскому королю были присланы конвойные суда с казной, и если, невзирая на такую подмогу, армия под началом принца Фердинанда была все же значительно слабее, нежели силы вторгнувшегося неприятеля, то зато мы могли похвалиться лучшим снабжением, а также величайшим в мире полководцем, – я мог бы сюда прибавить испытанную британскую храбрость, но чем меньше мы об этом скажем, тем лучше! К сожалению, милорду Джорджу Сэквиллу не удалось увенчать себя лаврами под Минденом; в противном случае, там была бы одержана одна из величайших побед нашего времени.

Выйдя наперерез французам в их продвижении в глубь курфюршества, принц Фердинанд мудро взял в полон вольный город Бремен, сделав его своим цейхгаузом и арсеналом, и стал собирать вокруг него войска, готовясь дать знаменитое Минденское сражение.

Когда бы эти записки не придерживались правды, когда бы я отважился сказать здесь хоть слово, на которое не давали бы мне право мои личные наблюдения, я, уж верно, изобразил бы себя героем какого-нибудь чудесного увлекательного приключения и по примеру наших романистов представил бы читателю великих людей того замечательного времени. Эти борзописцы (я имею в виду сочинителей романов), избрав героем какого-нибудь барабанщика или мусорщика, непременно сведут его с могущественными лордами или другими выдающимися личностями страны; ручаюсь, что ни один из них, описывая битву при Миндене, не упустил бы случая вывести на сцену принца Фердинанда, милорда Джорджа Сэквилла и милорда Грэнби. Мне ничего не стоило бы сказать, будто я присутствовал при том, как лорд Джордж получил предписание двинуть в бой кавалерию и разгромить французов и как он отказался выполнить этот приказ и таким образом упустил величайшую победу. Дело в том, что я находился в двух милях от кавалерии, когда на лорда нашли роковые сомнения, и никто из нас, простых рядовых, не знал, что случилось, пока мы не разговорились о событиях этого дня, собравшись вечером за котлами, чтобы отдохнуть от кровопролитных трудов. В этот день я не видел никого рангом выше нашего полковника или нескольких полковых адъютантов, промчавшихся мимо в пороховом дыму, – вернее, никого из наших. Ничтожный капрал (каковым я был тогда, к великому моему стыду) обычно не приглашается в общество командиров и великих мира сего; зато, уж будьте покойны, я побывал в отличном обществе, если говорить о французах, так как их полки – Лотарингский и Королевских кроатов – атаковали нас в течение всего дня; а на такие смешанные сборища доступ открыт равно знатным и незнатным. Хоть я и не люблю хвалиться, однако должен упомянуть, что я весьма коротко познакомился с полковником кроатов, ибо проколол его насквозь штыком, а также уложил беднягу прапорщика – он был так молод, так мал и тщедушен, что, кажется, случись мне задеть его косичкой, я из него и то бы вышиб дух. Кроме того, я убил еще четырех офицеров и нижних чинов, а в кармане бедняги прапорщика обнаружил кошелек с четырнадцатью луидорами и серебряную коробочку с леденцами: первый подарок пришелся мне особенно кстати. Сдается мне, если бы люди так попросту рассказывали о битвах, в коих они участвовали, истина только выиграла бы. Все, что мне известно о знаменитом Минденском сражении (не считая книг), сводится к вышесказанному. Серебряная бонбоньерка прапорщика и его кошелек с золотом; восковое лицо бедного малого, когда он упал навзничь; крики «ура» моих товарищей, когда я под сильным огнем подполз к нему, чтобы обшарить его карманы; их вопли и проклятия, когда мы схватились врукопашную с французами, – все это поистине не слишком возвышенные воспоминания, и лучше на них не задерживаться. Когда мой добрый друг Фэган упал, сраженный пулей, другой капитан, его собрат и близкий приятель, повернувшись к лейтенанту Росону, немногословно сказал: «Фэган вышел из строя; Росон, переймите, вы командование ротой!» Вот и вся эпитафия, которой удостоился мой храбрый покровитель. «Я оставил бы тебе сотню гиней, Редмонд, – были его последние слова, – но вчера мне чертовски не повезло в фараон». И он слабо сжал мне руку; но тут раздался приказ: «Вперед!» – и мне пришлось его покинуть. Когда же мы вскоре вернулись на это место, он все еще был там, но дыхание жизни оставило его. Кто-то из наших успел сорвать с него эполеты и, конечно, побывал в его кошельке. Вот в каких негодяев и головорезов превращает людей война! Хорошо вам, джентльмены, рассуждать о рыцарских временах! А вы вспомните лучше, какое голодное зверье вы за собой ведете – людей, взращенных в нищете, скотски невежественных, людей, наученных гордиться своими кровавыми подвигами, людей, не знающих иных развлечений, кроме пьянства, разврата, и грабежа. Вот каковы те ужасные орудия, с помощью которых ваши великие воины и короли совершили свои злодеяния в этом мире. И если мы в наши дни восхищаемся «Фридрихом Великим», как его теперь зовут, его философией, либерализмом, его военным гением, то я, который служил ему и видел как бы из-за кулис это явленное миру феерическое зрелище, не могу вспомнить о нем без ужаса. Сколько преступлений, несчастий, сколько насилий над чужой свободой надо сложить, чтобы получить в сумме этот апофеоз славы! Мне вспоминается день, недели три спустя после Минденского сражения, и крестьянская хижина, куда мы забрели; и как старая крестьянка с дочерьми, дрожа всем телом, угощала нас вином; и как мы перепились; и как запылало жилище гостеприимных хозяев: горе несчастному, который спустя какое-то время вернется в родные края, чтобы разыскать свой дом и свою семью!

Глава V, в которой Барри пытается как можно дальше бежать от военной славы

После смерти моего покровителя, капитана Фэгана, я, как ни грустно сознаться, угодил в дурную компанию и впал в распутную жизнь. Фэган, и сам всего лишь грубый наемный солдат, чувствовал себя одиноким среди офицеров полка; англичане всячески подчеркивали свое презрение к ирландцу, – черта присущая многим их соотечественникам, – они высмеивали его произношение и мужиковатые неотесанные манеры. Одному или двум из них мне как-то случилось нагрубить, и только заступничество Фэгана спасло меня от наказания. Особенно недолюбливал меня мистер Росон, сменивший моего друга в командовании ротой; в битве под Минденом выбыл у нас сержант, и Росон взял на вакантное место не меня, а другого. Столь явная несправедливость еще усилила мое отвращение к службе, и вместо того, чтобы рассеять недовольство моих начальников, снискать их милость примерным поведением, я искал утешение в низменных удовольствиях и забавах. В чужой стране, перед лицом неприятеля, среди населения, которое тяжко страдало от поборов и той и другой стороны, наши войска, при молчаливом попустительстве начальства, совершали беззакония, каких им никто б не разрешил в мирное время. Постепенно я опустился до того, что уже не отделял себя от сержантов, был с ними запанибрата и участвовал во всех их дебоширствах. Излюбленным нашим занятием были, стыдно сказать, попойки и карты. Мальчишка, семнадцатилетний недоросль, я, однако, так быстро перенял их дурные повадки, что вскоре стал у них коноводом, даром что были в их среде прожженные негодяи, опытные мастера по части всякого беспутства. Если бы мне пришлось задержаться на английской службе, я бы, конечно, не миновал военной тюрьмы, но тут произошел случай, который самым неожиданным образом помог мне расстаться с английской армией.

В год смерти короля Георга II наш полк удостоился чести принять участие в Варбургской битве, в коей маркиз Грэнби и его конница полностью смыли позор, навлеченный на нашу кавалерию просчетом лорда Джорджа Сэквилла в Миндене и в коей принц Фердинанд вторично наголову разбил французов. Во время этого сражения мой лейтенант мистер Фэйкенхем из Фэйкенхема – тот самый, который, как вы помните, грозился поставить меня в палки, был ранен пулею в бедро. Молодой лейтенант был не трус и не раз доказал это в многочисленных стычках с французами; но то было его первое ранение, и он страшно испугался. Он обещал пять гиней тому, кто переправит его в город, тут же неподалеку, и я вместе с другим солдатом, положив раненого на плащ, отнесли его в весьма порядочный дом, где его уложили в постель и куда наш молодой лекарь (только и мечтавший убраться подальше от ружейного огня) явился его перевязать.

Чтобы проникнуть в этот дом, нам пришлось, нечего греха таить, маленько пострелять в замочные скважины, в ответ на каковые настойчивые призывы нам отворила его обитательница, прехорошенькая черноглазая молодая особа, проживавшая со своим полуслепым отцом, бывшим ягдмейстером герцога Кассельского, ныне удалившимся на покой. Когда в городе стояли французы, эти люди пострадали не меньше, чем их соседи, и старик был не склонен пускать новых постояльцев; но первый же наш стук в дверь возымел действие, а тут еще и мистер Фэйкенхем, достав из туго набитого кошелька несколько гиней, сумел убедить этих почтенных людей, что они имеют дело с человеком порядочным.

Оставив пациента на попечение врача (который и не желал ничего лучшего) и получив условленную мзду, я вместе с товарищем поспешил обратно в полк, не забыв отпустить на прощание черноглазой варбургской красотке несколько комплиментов на ломаном немецком языке, и только-только завистливо размечтался, до чего приятно было бы очутиться здесь на постое, как мой спутник бесцеремонно прервал мои размышления, предложив поделиться с ним заработанными гинеями.

– Вот твоя доля, получай, – сказал я, протягивая олуху золотой, что было вполне справедливо, так как главою экспедиции был я. Но негодяй, разразившись чудовищным проклятием, потребовал у меня половину. Когда же я послал его в одно место, коего не стану здесь называть, разбойник так двинул меня по голове прикладом, что я как подкошенный рухнул наземь. Очнувшись, я увидел, что валяюсь в луже крови, натекшей из большой раны на голове. У меня только и хватило сил добраться до дома, где мы оставили лейтенанта, и я замертво свалился у порога.

Здесь, по-видимому, и нашел меня лекарь, уходя от больного. Очнулся я уже в верхнем этаже дома, черноглазая девушка поддерживала меня сзади, между тем как доктор отворял мне кровь из руки. В комнате, где лежал лейтенант, стояла запасная кровать, на которой обычно спала горничная Гретель; теперь на нее уложили меня, тогда как раненому офицеру Лизхен, ибо так звали нашу прелестную хозяйку, уступила свою.

– Кого это вы кладете на вторую постель? – спросил Фэйкенхем по-немецки слабым голосом, ибо у него только что извлекли пулю из бедра и он еще не пришел в себя от боли и потери крови.

Ему сказали, что это капрал, доставивший его сюда.

– Капрал? – переспросил он уже по-английски. – Гоните его в шею!

Можете себе представить, как польстили мне его слова. Но обоим нам было не до комплиментов и препирательств. Меня бережно уложили в постель; а пока меня раздевали, я имел возможность убедиться, что солдат-англичанин, сбивший меня с ног, не преминул очистить мои карманы. Отрадно было, по крайней мере, сознавать, что я в надежных руках. Молодая девушка, приютившая меня, вскоре принесла мне освежающее питье. Принимая его из рук моей хозяюшки, я не мог удержаться, чтобы не пожать ее пальчики, и этот порыв благодарности был, видимо, встречен милостиво.

Установившаяся между нами короткость только росла с дальнейшим знакомством. Лизхен оказалась нежнейшей из сиделок. Какое бы лакомство ни готовилось для раненого лейтенанта, его сосед по койке непременно получал свою долю, к великой досаде этого сквалыги. Болезнь лейтенанта изрядно затянулась. На второй день у него открылась горячка, и несколько ночей он пролежал в беспамятстве. Помню, заглянул к нам офицер из высшего командования, под видом инспекторского смотра, а на самом деле, как я догадываюсь, чтобы устроиться здесь на квартире, но больной встретил его сверху такими воплями и бешеной бранью, что начальство поспешило ретироваться. Я в это время уютно посиживал внизу, так как рана моя заживала, и только когда начальник сердито спросил, почему я не возвращаюсь в полк, раздумался я над тем, как хорошо мне, в сущности, здесь живется и насколько это лучше, чем вместе с пьяной солдатней заползать в постылую палатку, или шататься в ночных караулах, или вставать чуть свет, торопясь на ученье.

Горячечный бред мистера Фэйкенхема навел меня на мысль прикинуться сумасшедшим. Был у нас в Брейдитауне убогий человечишко, по прозванию «Бесноватый Билли», мальчишкой я ловко представлял его безумные ужимки, и теперь они мне пригодились. В тот вечер я испробовал их на Лизхен и напугал ее до смерти своим криком и идиотской ухмылкой; отныне, кто бы ни явился в дом, я начинал беситься. Контузия в голову, очевидно, подействовала на мой рассудок – наш лекарь готов был в этом поклясться. Как-то вечером я стал уверять его шепотом, будто я Юлий Цезарь и узнаю в нем мою нареченную, царицу Клеопатру, чем окончательно убедил его в том, что я повредился в рассудке. Да и то сказать, если бы ее величество походила на моего эскулапа, у нее была бы борода морковного цвета, а такую не часто встретишь в Египте.

Какая-то переброска войск на французской стороне заставила нас продвинуться вперед. Город был эвакуирован, за исключением небольшого отряда пруссаков, врачам которого был поручен присмотр за всеми остающимися здесь ранеными и отправка их по мере выздоровления в полк. Однако я решил не возвращаться. У меня был план добраться до Голландии, почти единственной в то время нейтральной страны в Европе, а там на каком-нибудь судне махнуть в Англию и оттуда в родной Брейдитаун.

Если мистер Фэйкенхем еще жив, приношу ему свои извинения: я поступил с ним не слишком деликатно. Но он был очень богат, со мной же обращался по-свински. Я нагнал на его слугу, который после Варбургского дела приехал ухаживать за ним, такого страху, что бедный простофиля пустился наутек. С тех пор я иногда оказывал больному кое-какие услуги, за что он неизменно платил мне презрением. Мне, однако, важно было не подпускать к нему никого другого, и я отвечал на его грубости величайшей учтивостью и смирением, а между тем обдумывал про себя, как бы лучше отплатить ему за господскую ласку. Впрочем, не я один страдал от грубости достойного джентльмена. Он помыкал и очаровательной Лизхен, донимал ее бесцеремонными ухаживаниями, придирался к ее супам и хаял ее омлеты, попрекал каждым грошом, который выдавал на свое пропитание, так что хозяйка наша ненавидела его в такой же мере, в какой, могу сказать, не хвалясь, благоволила ко мне.

Собственно, говоря на прямоту, я не шутя приударивал за моей хозяюшкой, ибо таково мое обыкновение со всеми представительницами прекрасного пола, независимо от возраста и степени их миловидности. Человеку, который сам пробивает себе дорогу, эти милые создания всегда могут пригодиться так или иначе; пусть они даже не отвечают на вашу страсть – неважно: они нисколько на вас не рассердятся и лишь станут еще участливее во внимание к вашему разбитому сердцу. Что касается Лиз-хен, то я сочинил для нее слезную повесть о моих приключениях (повесть, несравненно более романтическую, чем рассказанная здесь, поскольку я не связывал себя уважением к истине, каковой неуклонно придерживаюсь на этих страницах) и покорил ею сердце бедняжки, а кроме того, значительно усовершенствовался под ее руководством в немецком языке. Милые леди! Не называйте меня жестокосердным обманщиком: сердце Лизхен, до того, как я подверг его осаде, было уже не раз взято приступом и не однажды меняло хозяев; оно выкидывало то французский, то зелено-желтый саксонский, то черно-белый прусский флаг, смотря по обстоятельствам, – да и какая прекрасная молодая леди, отдав свое сердце военному мундиру, не должна быть готова к быстрой смене возлюбленных, а иначе сколь незавиден будет ее удел!

Лекарь-немец, приставленный к нам после ухода англичан, только раза два удосужился нас навестить; и я, к великой досаде мистера Фэйкенхема, но имея в виду свои особые цели, постарался встретиться с ним в полутьме, с завешенными окнами, ссылаясь на то, что после контузии в голову не выношу света. Чтобы сойти за сумасшедшего, я закутывался в простыни с головой и объявлял доктору, что я египетская мумия или что-нибудь другое в этом роде.

– Что за чушь вы городите, будто вы египетская мумия? – брюзгливо спросил меня мистер Фэйкенхем.

– Скоро узнаете, сэр! – отвечал я.

В следующий приход доктора я не стал его дожидаться, уткнувшись в подушку в темной спальне, а засел внизу в столовой играть в карты с Лизхен. На этот раз я завладел шлафроком моего лейтенанта и другими предметами его гардероба, которые пришлись мне впору и, смею надеяться, придавали мне вид совершеннейшего джентльмена.

– Доброе утро, капрал, – сердито буркнул доктор в ответ на мою приветливую улыбку.

– Капрал? Лейтенант, хотите вы сказать! – вскричал я со смехом, лукаво подмигивая Лизхен, которая еще не была посвящена в мои планы.

– Как так лейтенант? – вскинулся на меня доктор. – Ведь не вы лейтенант, а…

– Полноте, доктор! – воскликнул я, смеясь. – Слишком много чести! Вы, кажется, путаете меня с рехнувшимся капралом наверху. Чудак уже дважды выдавал себя за офицера… Наша любезная хозяюшка лучше вам скажет, кто из нас кто.

– Вчера он вообразил себя принцем Фердинандом, – подхватила Лизхен, – а в прошлый ваш приход – помните – все представлялся египетской мумией.

– Верно, верно! – подтвердил доктор. – Помню. Но как же это, ха-ха-ха, подумайте, лейтенант, ведь вы у меня в журнале значитесь капралом.

– Не говорите мне о болезни этого несчастного, сейчас он вроде успокоился.

Мы с Лизхен посмеялись ошибке доктора, точно самой забавной шутке на свете, а когда он собрался наверх послушать пациента, я посоветовал ему не говорить с помешанным о его болезни, – сегодня он показался мне особенно возбужденным.

Читатель уже, разумеется, понял из этого разговора, в чем заключался мой план. Я замыслил бежать, и бежать под именем лейтенанта Фэйкенхема, позаимствовав у него оное, как говорится, нахрапом. Этот отчаянный поступок был продиктован суровой необходимостью. Называйте это подлогом, грабежом, если хотите, ибо, говоря по правде, я забрал у него также деньги и одежду; но, окажись я сегодня в таком же безвыходном положении, я без колебаний сделал бы то же самое; ведь я не мог бежать, не воспользовавшись его кошельком, равно как и его именем, а потому и счел себя вправе присвоить как то, так и другое.

Пользуясь тем, что лейтенант по-прежнему пригвожден к постели, я забрал к себе его форменное платье, предварительно осведомившись у доктора, не задержался ли здесь кто из моих однополчан. Заключив из его ответа, что я не рискую встретить знакомых, я стал беспечно прогуливаться по городу в обществе мадам Лизхен, щеголяя в форме лейтенанта. Попутно я расспрашивал, не продает ли кто лошадь, а также явился с рапортом к коменданту под видом Фэйкенхема, лейтенанта английского пехотного полка, выздоравливающего и был даже приглашен на обед к офицерам прусского полка и остался крайне недоволен их кухней. Воображаю, как взбесился бы Фэйкенхем, знай он, как бесцеремонно я пользуюсь его именем!

Когда этот достойный джентльмен спрашивал, где его платье, – а он частенько осведомлялся о нем, пересыпая свою речь бранью и угрозами, что, вернувшись в полк, прикажет меня выпороть за неисправную службу, – я почтительнейше уверял его, что оно внизу, убрано в сохранное место: оно и в самом деле было аккуратно сложено, однако в ожидании моего отъезда. Свои документы и деньги больной держал под подушкой. Между тем я присмотрел лошадь, и мне надо было расплатиться с ее хозяином.

Итак, я назначил час, когда барышник должен был привести мне моего скакуна и получить причитающиеся ему деньги (не стану описывать здесь мое прощание с любезной хозяюшкой, скажу только, что оно было орошено слезами); собравшись с духом для предстоящего подвига, я поднялся к Фэйкенхему, одетый в его форму и в его кивере, лихо сдвинутом на левую бровь.

– Ах ты пвохвост пвоклятый! – накинулся он на меня, перемежая свои слова еще более отборной бранью. – Подлый бунтовщик! С какой это стати ты вывядился в мою фовму? Погоди, вот вевнемся в полк и так же вевно, как то, что меня зовут Фэйкенхем, я с тобой васчитаюсь: живого места не оставлю!

– Я получил повышение, лейтенант, – ответил я ему с глумливой улыбкой, – и пришел с вами проститься. – И, подойдя к его постели, добавил: – Мне нужны ваши документы и кошелек. – С этими словами я сунул руку ему под подушку.

Но тут он громко завопил, словно хотел созвать весь полк на мою погибель.

– Ни звука, сэр, – предупредил я его, – не то вам крышка! – И, достав носовой платок, так крепко завязал ему рот, что едва не задушил, а потом стянул ему локти рукавами рубашки, намертво связал их узлом, да так его и оставил, прихватив, разумеется, кошелек и бумаги и учтиво пожелав ему скорого выздоровления.

– Это рехнувшийся капрал рвет и мечет, – пояснил я обитателям дома, которых встревожили крики, доносившиеся сверху. Итак, простясь с полуслепым ягдмейстером, а также (невыразимо нежно) с его дочкой, я вскочил на свою новую лошадь, лихо прогарцевал по городу и милостиво кивнул страже у городских ворот, почтительно отдавшей мне честь. Я снова чувствовал себя в привычной сфере и дал себе слово никогда больше не ронять свое джентльменское достоинство.

Сперва я взял курс на Бремен, где стояла наша армия, повсюду заявляя, что везу в штаб-квартиру рапорты и письма варбургского прусского коменданта; но, едва миновав наши аванпосты, повернул коня и направился в Гессен Кассельские владения, которые, по счастью, находятся недалеко от Варбурга; и как же я обрадовался, увидев на шлагбаумах сине-красные полосы, сказавшие мне, что я нахожусь уже на территории, не занятой моими соотечественниками. Я заехал в Гоф, а оттуда на другой день направился в Кассель, выдавая себя за курьера, везущего депеши принцу Генриху, стоявшему тогда на Нижнем Рейне. Остановился я в лучшей гостинице, где столовались штабные офицеры местного гарнизона. Желая поддержать честь английского джентльмена, я угощал их самыми изысканными винами, какие нашлись в гостинице, и рассказывал им о своих английских поместьях так речисто, что чуть ли не первый верил своим выдумкам, Я даже получил приглашение в Вильгельмсхехе, дворец курфюрста, где танцевал менуэт с прелестной дочкой самого гофмаршала и проиграл несколько золотых его превосходительству обер-егермейстеру его высочества.

В гостинице за общим столом я познакомился с прусским офицером, который обращался ко мне весьма учтиво и без конца расспрашивал об Англии. Я старался отвечать ему с толком, хотя, боюсь, не слишком в этом преуспел, ибо никогда не бывал в Англии и понятия не имел ни о дворе, ни о тамошних аристократических семействах; но, увлекаемый тщеславием юности (а также склонностью хвалиться и заноситься в ущерб истине, чертой, присущей мне в те годы, хоть я и начисто отделался от нее впоследствии), я сочинил для него тысячу анекдотов, описал ему короля и его министров, объявил, что английский посланник в Берлине – родной мой дядя, и обещал новому знакомцу порадеть о нем в рекомендательном письме к моему родичу. Когда же офицер осведомился об имени этого дяди, я, не долго думая, сказал, что его зовут О\'Трейди, считая, что это имя вполне постоит за себя и что жители Килбэллиоуэна в графстве Корк ни в чем не уступят другим семействам, о каких мне приходилось слышать. Что до случаев из моей полковой жизни, тут я был поистине во всеоружии. Хотелось бы мне, чтобы и другие мои рассказы были хоть вполовину так достоверны.

В то утро, когда я покидал Кассель, мой друг-пруссак подошел ко мне с открытой приветливой улыбкой и сказал, что тоже едет в Дюссельдорф, куда якобы собирался и я. Итак, мы сели на коней и не спеша тронулись в путь. Вся местность кругом являла вид неописуемого запустения. Здешний государь был известен как самый бесчеловечный торговец людьми во всей Германии. Он продавал их всем, кто ни попросит, и в течение пяти лет, какие уже длилась война (вошедшая потом в историю как Семилетняя), перевел все мужское население в княжестве, так что некому стало обрабатывать землю: даже двенадцатилетних отроков угоняли на войну, и нам встречались целые гурты несчастных мальчуганов, обычно под конвоем нескольких кавалеристов с ганноверским краснокафтанником-сержантом или прусским унтер-офицером во главе. С некоторыми из этих конвоиров мой спутник обменивался приветствиями.

– Вы не представляете, до чего мне претит знаться с этой братией, пожаловался он. – Но такова печальная необходимость. Война требует все нового притока людей, отсюда и вербовщики, поставляющие человечье мясо. Они получают от нашей казны по двадцать пять талеров с головы. Конечно, за такого молодца, как, скажем, вы, – добавил он, смеясь, – цена доходит и до сотни. При старом короле за вас дали бы, пожалуй, и всю тысячу – для его полка гренадеров, который ныне правящий король расформировал.

– Я сам знавал служивого из вашего гренадерского полка, – откликнулся я. – У нас его так и звали Морган-пруссак.

– В самом деле? Кто же он был, этот Морган-пруссак?

– Верзила гренадер, ваши вербовщики каким-то образом похитили его в Ганновере.

– Экие канальи! – удивился мой приятель. – И хватило же смелости завербовать англичанина!

– То-то и есть, что он ирландец, да такая расторопная голова, что где им против него! Сами посудите! Моргана, стало быть, схватили и зачислили в гвардию великанов, где он оказался на голову выше всех. Многие из верзил плакались на свою жизнь, на палочье, на бесконечные учения да на нищенскую плату; но Морган не принадлежал к ворчунам. «А по мне, – говорил он, – лучше раздобреть на берлинских харчах, нежели ходить в отрепье и подыхать с голоду в Типперэри!»

– А где это Типперэри? – поинтересовался мой спутник.

– То же самое спросили у Моргана его приятели. Типперэри – это чудесная провинция в Ирландии с главным городом Клонмелем, а это, скажу я вам, такая столица, что уступит только Лондону или Дублину, – не чета вашим континентальным городам! Морган сказал им, что родина его недалеко от этого города и что одно у него огорчение в нынешних счастливых обстоятельствах: братья его дома, поди, голодают, а ведь как славно бы им жилось на харчах его величества!

«Голову даю на отсечение, – сказал Морган сержанту, которому он все это выкладывал, – был бы здесь мой братец Бин, его бы тут же произвели в сержанты».

«А что, он до тебя дотянет?» – поинтересовался сержант.

«До меня? Сказали тоже! Да у нас в семье меня недоростком зовут. Нас шестеро братьев, не считая меня, но Бин выше всех вымахал. В чулках семь футов росту! Это так же верно, как то, что меня зовут Морган».

«А нельзя ли послать за твоими братьями и сманить их к нам?»

«Нет уж, и думать не могите! С тех пор как меня заграбастал один из ваших, они сержантов видеть не могут, – отвечал Морган. – Эх, и жалко же, что они не приедут. Представляю, каким великаном смотрел бы Бин в гренадерской шапке!»

Больше он ни слова не сказал про своих братьев, а только вздохнул, будто сожалея о их горькой участи. Сержант, однако, все доложил офицерам, а там дошло и до самого короля. Его величество такое взяло любопытство, что он согласился отпустить Моргана на родину, только бы тот доставил ему своих братьев-великанов и воротился в полк сам-седьмой.

– Что ж, они и вправду такие, как он описывал? – поинтересовался мой спутник. Я невольно посмеялся его наивности.

– Уж не думаете ли вы, – вскричал я, – что Морган воротился на службу? Держи карман шире! Ему лишь бы на свободу вырваться! На деньги, что ему дали для всей оравы, он купил себе в Типперэри славную ферму, да и зажил припеваючи, он на этой истории заработал побольше ваших вербовщиков.

Прусский капитан от души посмеялся рассказу и заметил, что англичане всему свету известны как дошлая нация, однако согласился с моей поправкой, что ирландцы, пожалуй, будут похитрей англичан. Мы продолжали путешествие, весьма довольные друг другом, так как и у него нашлось, что порассказать из событий этой войны, – о храбрости и дальновидности Фридриха, о тысяче случаев, когда король был на волосок от смерти, о его победах и поражениях, не менее почетных, чем победы. Сейчас, на правах джентльмена, я с удовольствием слушал эти басни, а между тем всего три недели назад я был во власти совсем других чувств, описанных в конце предыдущей главы. Тогда я еще помнил, что слава достается генералу, а бедняге солдату выпадают лишь палки да оскорбления.

– Кстати, кому вы везете депеши? – спросил меня офицер.

Опять каверзный вопрос, на который я ответил наобум:

– Генералу Роллсу. – Я видел генерала прошлый год, и это было первое имя, пришедшее мне в голову. Мой друг вполне им удовлетворился; мы продолжали тише путешествие до захода солнца и, так как лошади наши устали, решили сделать привал.

– Вот славная гостиница, – сказал капитан, когда мы подъехали к дому, стоявшему, как мне показалось, в одиноком, глухом месте.

– Она, может быть, хороша для Германии, но вряд ли придется по вкусу старой Ирландии, – возразил я. – В какой-нибудь лиге отсюда Корбах. Доедемте лучше до Корбаха.

– А вам не хочется увидеть первую красавицу в Европе? – спросил офицер. – Ага, вы шалун, как я погляжу, вам не устоять перед этим доводом!

И действительно, этот довод всегда действовал на меня неотразимо, в чем я охотно признаюсь.

– Здешний хозяин богатый фермер, – пояснил мне капитан, – гостиницу он держит так, между прочим.

И в самом деле, это место скорее походило на ферму, чем на странноприимный дом. Мы вошли в большие ворота и попали в обширный двор, обнесенный высокой каменной оградой, в глубине его высилось мрачное покосившееся здание. Во дворе стояло два фургона, лошади были выпряжены и жевали свой корм тут же под навесом; несколько человек слонялось взад и вперед, среди них два сержанта в прусской форме, они отдали моему капитану честь. Я счел это обычной формальностью, но чем-то жутким и отталкивающим веяло от гостиницы, и я заметил, что люди, открывшие ворота, тотчас же захлопнули их за нами. В этой местности неспокойно, пояснил мне капитан, повсюду рыщут отряды французской конницы, а с этими злодеями держи ухо востро.

Как только сержанты взяли у нас лошадей, мы пошли в дом ужинать. Одному из них капитан поручил отнести ко мне в комнату мой дорожный саквояж, и я обещал молодцу рюмку шнапса за его труды.

Старая карга, прислуживавшая за столом вместо очаровательного создания, которое я ожидал увидеть, принесла нам яичницу с беконом.

– Угощение более чем скудное, – посмеялся капитан, – но солдат и не с таким мирится.

С величайшей обстоятельностью он снял шляпу и перчатки, отстегнул портупею с саблей и уселся за стол. А тогда и я, чтобы не уступить ему в учтивости, снял оружие и сложил его туда же, на старый комод.

Старуха принесла нам прекислого вина, и этот вырви-глаз вместе с ее пакостной рожей сразу испортили мне настроение.

– А где же обещанная красотка? – спросил, я, как только карга скрылась за дверью.

– И-и, пустое! – рассмеялся капитан, пронизывая меня пристальным взглядом. – Считайте это шуткой. Я устал, мне не хотелось ехать дальше. По части прекрасного пола лучше этой женщины тут не найдешь. И ежели она вас не прельщает, придется вам, мой друг, подождать до другого случая.

Эти слова мне и вовсе не понравились.

– Клянусь честью, сударь, – сказал я, напружившись, – вы поступили весьма неучтиво.

– Я поступил, как считал нужным! – отпарировал капитан.

– Сэр, – вскричал я, – вы забываетесь, я британский офицер!

– Вздор и вранье! – заорал мой спутник. – Вы дезертир! Вы самозванец, сэр! Уже три часа, как я вас разгадал. Вы и вчера были мне подозрительны. Мои люди донесли мне, что из Варбурга сбежал солдат, и я был уверен, что это вы. Ваши враки и все ваши благоглупости окончательно меня убедили. Вы говорите, что везете депеши генералу, которого уже десять месяцев нет в живых. У вас дядя посол, а вы даже имени его не знаете. Согласны вы взять задаток и поступить к нам на службу или предпочитаете быть выданным вашему начальству?

– Ни то, ни другое! – воскликнул я и с проворством тигра бросился на него. Но противник мой был начеку. Он выхватил из карманов пару пистолетов, выпустил заряд в воздух и вскричал, стоя по другую сторону стола и следя за каждым моим движением:

– Ни с места, или я размозжу тебе череп!

В ту же минуту дверь распахнулась, и в комнату ворвались давешние сержанты, держа наперевес мушкеты с примкнутыми штыками.

Игра была кончена. Я бросил нож, которым было вооружился, так как старая карга, подав нам вина, унесла мою саблю.

– Я вступаю добровольно, – сказал я.

– Ну вот, давно бы так, голубчик! А как прикажете вас записать?

– Пишите Редмонд Барри из Балли Барри, – сказал я надменно, – потомок ирландских королей!

– Случалось мне навещать ирландскую бригаду Роша, – сказал вербовщик с усмешкой, – я подбивал там кое-кого из вашей братии перейти к нам, и чуть ли не все они были потомками ирландских королей.

– Сэр, – сказал я, – потомок или не потомок, но я, как видите, джентльмен!

– Таких джентльменов у нас в войсках хоть пруд пруди, вот увидите, отвечал капитан все с той же язвительной усмешкой. – Тем временем, господин Джентльмен, предъявите свои бумаги, тогда будет ясно, кто вы такой.

У меня в бумажнике вместе с документами Фэйкенхема лежало несколько банкнотов, и мне совсем не улыбалось с ними расстаться. А я подозревал, и совершенно справедливо, что это пустая уловка капитана, чтобы ими завладеть.

– Мои личные бумаги вас не касаются, – заявил я. – А в армию я зачислен как Редмонд Барри.

– Подать сюда, без разговоров! – взревел капитан, хватая трость.

– Не дам! – заупрямился я.

– Собака! Ты бунтовать? – крикнул он и наотмашь ударил меня тростью по лицу, очевидно, чтобы вызвать на сопротивление. Я кинулся к нему, чтобы вцепиться ему в горло, но тут налетели оба сержанта и повалили меня наземь, я ударился головой в то самое место, куда недавно был ранен, и потерял сознание. Когда я опомнился, из раны хлестала кровь, мой нарядный кафтан с меня сорвали, кошелек и бумаги исчезли бесследно, а руки были связаны за спиной.

У великого и преславного Фридриха имелись десятки таких торговцев белыми рабами; они шныряли повсюду вдоль границ его страны, сманивали целые отряды, похищали крестьян и не останавливались ни перед какими преступлениями, чтобы снабдить его блистательные полки пушечным мясом. Я не могу отказать себе в удовольствии поведать здесь, какая судьба постигла подлого негодяя, который, презрев закон дружбы и товарищества, так успешно обвел меня вокруг пальца. Этот субъект, происходивший из знатной фамилии, человек, не лишенный способностей и мужества, был одержим страстью к игре и мотовству; плата наводчиков в отряде вербовщиков привлекала его больше, нежели жалованье капитана в пехотном полку. Самого короля, должно быть, тоже больше устраивало видеть его в первом качестве. Звали его мосье Гальгенштейн, и он весьма благоуспешно подвизался на своем разбойничьем поприще. Он говорил на всех языках, бывал во всех странах, и ему ничего не стоило раскусить такого простака и хвальбишку, как я.

В 1765 году, однако, его постиг заслуженный конец. В то время он обретался в Келе против Страсбурга и, гуляя по мосту, часто вступал в разговоры с часовыми французских аванпостов, суля им золотые горы на прусской службе. Однажды, углядев на мосту красавца гренадера, он обещал ему по меньшей мере роту, если тот согласится служить Фридриху.

– Поговорите с моим товарищем, вон он там стоит, – сказал гренадер. Без него мне ни на что не решиться. Мы с ним земляки, росли в одной деревне, а теперь служим в одной роте, спим на соседних койках и никогда не разлучаемся. Обещайте ему чин капитана, а уж за мной дело не станет.

– Приходите с товарищем ко мне в Кель, – разливался Гальгенштейн, заранее потирая руки. – Мы с вами отлично пообедаем, и я постараюсь удовлетворить все ваши желания.

– Лучше переговорите с ним здесь, – стоял на своем гренадер, – мне нельзя отлучаться с поста. Пройдите вперед и потолкуйте с ним сами.

Гальгенштейн, еще немного поторговавшись, прошел наконец мимо часового, но вдруг одумался и в страхе бросился назад. Тут гренадер приставил ему к груди штык и приказал не двигаться с места: он-де взят под стражу.

Увидев себя в опасности, пруссак одним прыжком перемахнул через перила и кинулся в воду. Бесстрашный часовой бросил мушкет – и за ним. Француз плавал лучше, он догнал вербовщика, потащил его к страсбургскому берегу и сдал на руки властям.

– Тебя должно расстрелять, – объявил часовому генерал, – за то, что ты кинул свой пост и свое оружие; но ты заслуживаешь и награды – за храбрость и отвагу. Король предпочитает тебя наградить. – И гренадеру дали деньги и чин.

Что касается Гальгенштейна, то он объявил себя дворянином на службе у прусского короля, и в Берлин был послан запрос, чтобы проверить его показания. Но король, хоть и не стеснялся направлять на эти дела людей такого звания (офицера – сманивать солдат союзных армий), не мог, однако, расписаться в собственном позоре. И вот из Берлина приходит письмо, где говорится, что дворянский род Гальгенштейнов действительно имеется в королевстве, но что человек, выдающий себя за такового, заведомый обманщик и самозванец, ибо все офицеры этого имени неотлучно находятся в своих полках и при исполнении своих обязанностей. Для Гальгенштейна это было смертным приговором, и он был повешен в Страсбурге как шпион.

. .

– В фургон его – к другим, – сказал он, как только я пришел в себя.

Глава VI. Фургон вербовщиков. Эпизоды солдатской жизни

Фургон, куда меня препроводили, стоял, как уже сказано, во дворе фермы, рядом с другим таким же неприглядным экипажем. Оба они были набиты рекрутами, которых гнусный вербовщик, заманивший меня в ловушку, привел под знамена преславного Фридриха. Когда часовые бросили меня на солому, я разглядел при свете их фонарей десятка полтора темных фигур, сбившихся в кучу в омерзительной передвижной темнице, куда теперь ввергли и меня. Крики и проклятия, которыми разразился мой сосед насупротив, сказали мне лучше всяких слов, что он ранен, как и я; и всю эту ужасную ночь всхлипывания и стоны бедных узников сливались в неумолчный горестный хор, весьма успешно не дававший мне забыться благодетельным сном и отдохнуть от ужасных страданий. Примерно в полночь (насколько я мог судить) заложили лошадей, и скрипучие громыхающие колымаги пришли в движение. Двое вооруженных до зубов солдат примостились на наружной скамье, и их свирепые, освещенные фонарями лица поминутно заглядывали за холщовые занавески, проверяя, все ли узники налицо. Эти полупьяные скоты то и дело принимались петь любовные или солдатские песни вроде: «О, Gretchen, mein Taubchen, mein Herzens-Trompet, mein Kanon, mein Heerpauk und mein Musket»; «Prinz Eugen, der edle Hitter» [6] и т. п., их дикие завывания и Jodler [7] звучали каким-то адским аккомпанементом к стонам пленников. Впоследствии я не раз слышал эти песни на марше, в казармах или ночами у бивуачных костров.

И все же я не чувствовал себя таким несчастным, как во время поступления на военную службу в Ирландии. Пусть я унижен до положения ничтожного рядового, думал я, по крайней мере, никто из знакомых не явится свидетелем моего позора, а это всегда заботило меня превыше всего. Никто не скажет: «Смотрите, вот молодой Редмонд Барри, потомок рода Барри, дублинский щеголь и светский денди, вот он стоит руки по швам и ест глазами начальство!» Если бы не мнение света, по которому должен равняться всякий уважающий себя человек, я мирился бы и с самой низкой долей. Здесь же я, в сущности, был отрезан от мира, как если бы находился где-нибудь в сибирской глуши или на острове Робинзона Крузо. Я рассуждал так: «Попался, так нечего скулить: в каждом положении есть свои хорошие стороны, умей же их находить, бери от жизни все, что можно. У солдат на войне сотни возможностей пограбить или как-нибудь еще поразвлечься; тут можно сочетать приятное с полезным; не теряйся же и будь доволен своей судьбой. Ко всему прочему, ты на удивление храбрый, красивый и ловкий малый; как знать, может, еще и продвинешься на новой службе».

Итак, я смотрел на свои незадачи как истый философ, решивший не поддаваться унынию и переносить все страдания с высоко поднятой, пусть и разбитой, головой. Последнее обстоятельство требовало на ближайшее время огромного терпения, ибо нас отчаянно трясло, и каждый толчок отзывался в мозгу такой ужасной болью, что голова раскалывалась на части. Когда занялось утро, я увидел своего ближайшего соседа: долговязый, белобрысый, в черной паре, он лежал, прислонясь головой к соломенной подушке.

– Ты ранен, камрад? – спросил я.

– Благодарение создателю, я тяжко стражду телом и душой и чувствую разбитость во всех членах; однако я не ранен. А вы, мой бедный юноша?

– Я ранен в голову, – отвечал я, – и мне нужна ваша подушка. Отдайте ее мне… у меня в кармане складной нож!! – При этом я смерил его зверским взглядом, как бы говорившим (впрочем, это самое я и хотел сказать, шутки в сторону – a la guerre comme a la guerre [8] , а я вам не какой-нибудь слабонервный мозгляк!), что, если он не отдаст мне подушку по доброй воле, придется ему познакомиться с моим клинком.

– Друг мой, к чему угрозы, – кротко сказал белобрысый, – я бы отдал ее вам за спасибо. – И он протянул мне свой набитый соломой мешочек.

Прислонясь головой к стенке фургона и приняв наиболее удобное из возможных положений, он принялся повторять про себя: «Ein fester Burg ist unser Gott» [9] , из чего я заключил, что передо мной лицо духовное. Тем временем тряска и прочие дорожные неудобства вызывали в фургоне все новые возгласы и возню, из каковых можно было понять, что за разношерстная компания здесь собралась. То какой-нибудь деревенщина распустит нюни; то кто-нибудь взмолится по-французски: «О mon Dieu, mon Dieu!»; [10] несколько пассажиров этой национальности о чем-то тараторили между собой и так и сыпали проклятиями; какой-то рослый детина в противоположном углу фургона то и дело поминал черта и ад, и я понял, что в нашу компанию затесался англичанин.

Но вскоре я был избавлен от дорожных тягот и дорожной скуки. Невзирая на подушку, отнятую у духовного лица, голова моя, и без того разламывавшаяся от боли, пришла в резкое соприкосновение со стенкой фургона, у меня снова потекла кровь, и все вокруг заволокло туманом. Помню только, что время от времени кто-то давал мне пить и что в каком-то укрепленном городе мы сделали привал и немецкий офицер пересчитал нас; всю остальную часть пути я провел в сонном оцепенении, от которого очнулся только на больничной койке под наблюдением монашки в белом капоре.

– Они коснеют во тьме духовной, – произнес голос на соседней койке, когда монашка, завершив круг своих милосердных обязанностей, удалилась. Они блуждают в кромешной ночи невежества и заблуждений, – и все же свет веры брезжит в сердцах этих бедных созданий.

Это был мой товарищ по плену, его большое скуластое лицо благодаря белому ночному колпаку и обрамлявшей его подушке казалось огромным.

– Как? Вы ли это, герр пастор? – воскликнул я.

– Покамест всего лишь кандидат, – поправил меня ночной колпак. – Но, благодарение господу, сэр, вы пришли в себя. Чего только с вами не творилось! Вы говорили по-английски (мне знаком этот язык) – об Ирландии, о какой-то молодой особе и Мике, а также о другой молодой особе и горящем доме и об английских гренадерах, – вы даже пропели два-три куплета из какой-то баллады и поминали еще многое другое, несомненно, касающееся вашей биографии.

– Она у меня незаурядная, – сказал я. – Пожалуй, нет человека равного мне происхождения, чьи бедствия могли бы сравниться с моими.

Признаться, я смерть люблю похвастать своим происхождением и своими дарованиями, ибо не раз убеждался, что, если сам не замолвишь за себя словцо, никакой близкий друг не сделает этого за тебя.

– Что ж, – сказал мой товарищ по несчастью, – охотно верю и готов со временем выслушать повесть вашей жизни, но сейчас вам лучше помолчать, ибо горячка была весьма упорной и вы потеряли много сил.

– Где мы? – спросил я, и кандидат сообщил мне, что мы находимся в епархии и городе Фульда, занятом войсками принца Генриха. В окрестностях города завязалась перестрелка с французским отрядом, отбившимся от своих, и шальная пуля, залетев в фургон, ранила беднягу кандидата.

Читатель уже знаком с моей историей, и я не стану ни повторять ее здесь, ни приводить те добавления, коими я ее изукрасил во внимание к товарищу по невзгодам. По правде же сказать, я поведал ему, что принадлежу к самому знатному роду в Ирландии, что мой родовой замок – красивейший в стране, что мы несметно богаты и состоим в родстве со всей знатью; что происходим мы от древних королей и т. д. и т. п.; к моему удивлению, в разговоре выяснилось, что мой собеседник знает об Ирландии куда больше моего. Когда речь зашла о моих предках, он спросил:

– Которую же династию вы имеете в виду?

– О, – сказал я (у меня отвратительная память на даты), – самую древнюю, конечно.

– Что я слышу? Неужто вашу родословную можно проследить до сыновей Яфета?

– А как вы думаете! – ответил я. – Да что там до Яфета – до Навуходоносора, если желаете знать.

– Вижу, вижу, – сказал кандидат, улыбаясь. – Вы, стало быть, тоже не верите этим легендам. Все эти парфолане и немедийцы, которыми бредят ваши авторы, не пользуются признанием в исторической науке. Я думаю, у нас так же мало оснований верить этим басням, как и преданиям о Иосифе Аримафейском и короле Бруте, с которыми лет двести назад носились ваши кузены-англичане.

Тут он прочитал мне целую лекцию о финикийцах, скифах и готах, о Туате де Данане, Таците и короле Мак-Нейле; то было, собственно говоря, первое мое знакомство со всей этой братией. Он говорил по-английски не хуже меня и так же свободно, по его словам, владел еще семью языками; и действительно, когда я процитировал единственный известный мне латинский стих, принадлежащий поэту Гомеру, а именно:

As in praesenti perfectum fumat in avt, [11]

он сразу же перешел на латынь; но я кое-как вышел из положения, сославшись на то, что у нас, в Ирландии, принято другое произношение латыни.

У моего честного друга оказалась прелюбопытная биография, и я, пожалуй, приведу ее здесь – она лучше всего покажет читателю, какую разношерстную компанию составляло наше рекрутское пополнение.

– Я, – начал он, – саксонец по рождению, отец мой служил пастором в селении Пфаннкухен, где я и впитал начатки знаний. Шестнадцати лет (сейчас мне двадцать три), когда л овладел греческим и латынью, не говоря уж о таких языках, как французский, английский, арабский и древнееврейский, мне перепало наследство в сто рейхсталеров – сумма вполне достаточная, чтобы пройти курс университетских наук, и я отправился в знаменитую Геттингенскую академию, где в течение четырех лет изучал точные науки и богословие. Не пренебрегал я и светской выучкой, в меру своих возможностей, конечно; так, я брал уроки у танцмейстера по грошену за урок, учился владеть рапирой у фехтовальщика-француза; слушал на ипподроме лекции о лошадях и верховой езде, читанные знаменитым профессором-кавалеристом. По-моему, человек должен знать все, что он в силах вместить, должен всячески расширять свой жизненный опыт; а поскольку все науки равно необходимы, ему подобает, по возможности, знакомиться со всеми. Увы, во многих областях личного развития (в противность духовному, хоть я и не берусь отстаивать правильность этого разделения) я оказался совершеннейшим тупицей. Пробовал я изучить искусство хождения по канату у цыганского маэстро, гастролировавшего в нашей alma mater, но этот мой опыт оказался плачевным: как-то, сорвавшись с проволоки, я разбил себе нос. Учился я также править четверкой у нашего же студента-англичанина герра графа лорда фон Мартингэйла, ездившего в университет на собственной четверке. Но и тут осрамился: напоровшись на калитку у Берлинских ворот, я вывалил из кареты подругу моего учителя фрейлейн мисс Китти Коддлинс. Я давал молодому лорду уроки немецкого, когда же произошел этот прискорбный случай, он отказался от моих услуг. За неимением средств пришлось оставить сей curriculum [12] (прошу прощения за эту шутку), а иначе я мог бы блистать на любом ипподроме и (по выражению высокородного лорда) в совершенстве правил бы вожжами.

В университете я выступил с тезой о квадратуре круга, которая бы, верно, вас заинтересовала, а также дискутировал с профессором Штрумпфом на арабском языке и, как говорят, одержал над ним верх. Я, разумеется, также овладел южноевропейскими языками – что же до языков северной Европы, то для человека, знающего в совершенстве санскрит, они никакой трудности не представляют. Изучить русский, я уверен, показалось бы вам детской забавой, и я всегда буду сожалеть, что не познакомился (в должной мере) с китайским; если бы не теперешние печальные обстоятельства, я бы непременно поехал в Англию, чтобы на торговом судне добраться до Кантона.

Я никогда не отличался бережливостью: небольшого капитала в сто рейхсталеров, с каковым благоразумный человек лет двадцать не знал бы горя, едва хватило мне на пять лет учения, и пришлось мне прервать занятия, растерять учеников, да и засесть тачать башмаки, чтобы скопить немного денег, а уж там возобновить учебу. Тем временем заключил я сердечный союз с одной особою (тут кандидат слегка вздохнул), которая, не будучи красавицей и имея уже сорок лет от роду, могла бы тем не менее составить мое счастье; а тут как раз с месяц назад мой друг и покровитель проректор университета доктор Назенбрумм сообщил мне, что румпельвицский пастор приказал долго жить, – так не угодно ли мне включиться в список кандидатов и прочитать в Румпельвице пробную проповедь. И так как получение такого прихода способствовало бы моему союзу с Амалией, я охотно дал согласие и тут же приступил к сочинению таковой.

Хотите послушать? Нет? Ну что ж, со временем, в походе, я ознакомлю вас с отдельными выдержками. Итак, продолжу мое жизнеописание, которое уже близится к концу или, вернее сказать, вплотную подводит меня к нынешнему времени. Я произнес в Румпельвице проповедь, в коей, смею надеяться, мне удалось удовлетворительно разрешить так называемый Вавилонский вопрос. Я прочитал ее в присутствии самого герр барона и его благородного семейства, а также некоторых высокопоставленных лиц, гостивших в замке. Следующим в вечерней программе выступил герр доктор Мозер из Галле; но хотя его рассуждение блистало ученостью и хотя он успешно расправился с одним параграфом у Игнатия, доказав, что это явная интерполяция, однако не думаю, чтобы его проповедь сделала такое же впечатление, как моя, и чтобы румпельвичане были от нее в большом восторге. По окончании ее все кандидаты высыпали из храма и в добром согласии отужинали в румпельвицском «Синем Олене».

Мы еще сидели за столом, когда вошел слуга и сказал, что какой-то человек желал бы поговорить с одним из их преподобий, а именно с «долговязым». Он, очевидно, имел в виду меня: я был головой и плечами выше самого высокого из преподобных кандидатов. Я вышел наружу посмотреть, кому угодно со мной побеседовать, и без труда узнал в незнакомце последователя иудейского вероучения.

«Сэр, – сказал мне оный иудей, – мне посчастливилось услышать от друга, присутствовавшего сегодня в церкви, рубрики вашей замечательной проповеди. Они произвели на меня глубокое, я бы даже сказал, неизгладимое впечатление. Правда, по одному-двум пунктам у меня возникли сомнения, но если ваша честь не откажется мне их растолковать, я полагаю – да, я полагаю, – что ваше красноречие может обратить Соломона Гирша в истинную веру».

«Что же это за пункты, мой добрый друг?» – спросил я. И я перечислил ему все двадцать четыре подзаголовка моей проповеди, чтобы он сказал, какие из них вызывают у него сомнение.

Мы прогуливались взад-вперед под открытыми окнами гостиницы, и товарищи мои, уже слышавшие все это утром, попросили меня, с некоторым даже раздражением, избавить их от повторного слушания. Поэтому мы с моим учеником проследовали дальше, и по особливой его просьбе я начал свою проповедь сначала. Память у меня прекрасная, достаточно мне трижды прочесть книгу, чтобы изложить ее слово в слово.

И вот, под сенью деревьев, в мирном сиянии луны, я излил перед ним слова моего поучения, которое недавно произнес при ярком свете дня. Мой израилит слушал, затаив дыхание, прерывая меня лишь возгласами, выражавшими удивление, безоговорочное согласие, восхищение и все возрастающую убежденность. «Замечательно! Wunderschon!» – восклицал он после каждого особенно красноречивого оборота, перебрав, таким образом, все лестные выражения в нашем языке. Кто же из нас не падок до лести! Так прошли мы мили две, и я уже готовился приступить к изложению главы третьей, когда мой спутник предложил мне зайти к нему в дом, мимо которого мы проходили, и выпить кружку пива, от чего я никогда не отказываюсь.

Этот дом, сэр, был тем самым постоялым двором, где, насколько я понимаю, попались и вы. Не успел я войти, как трое вербовщиков набросились на меня, объявили дезертиром и своим пленником и потребовали мои деньги и бумаги, каковые я в отдал, не преминув указать им в самой торжественной форме на все неприличие их поступка в отношении духовной особы; то была рукопись моей проповеди, рекомендательное письмо проректора Назенбрумма, удостоверяющее мою личность, и три грошена четыре пфеннига разменной монетой: Я уже сутки просидел в фургоне, когда явились вы, а французский офицер, лежавший насупротив, (помните, он еще закричал, когда вы наступили ему на раненую ногу), был доставлен незадолго до вас. Его схватили в полной военной форме, при офицерских эполетах; но напрасно он протестовал, ссылаясь на звание и чин: ничто ему не помогло; дело в том, что он был один, без провожатых (по-видимому, спешил на любовное свидание с какой-то гессенской горожанкой), а так как поимщикам было выгоднее забрать его в рекруты, чем захватить в плен, то беднягу постигла та же участь, что и нас с вами. Впрочем, не он первый, не он последний; вместе с нами был взят один из поваров мосье де Субиза, три актера труппы, находившейся во французском лагере, несколько дезертиров, бежавших из английских войск (эти дурни поверили, что на прусской службе нет палочных наказаний), да еще три голландца.

– Как же так? – воскликнул я. – Вы, с вашими надеждами на богатый приход, с вашим образованием, как можете вы без возмущения смотреть на такой произвол?!

– Я саксонец, – отвечал кандидат, – и, следовательно никакое возмущение мне не поможет. Наша страна уже пять лет под пятою у Фридриха, а ждать справедливости от Фридриха все равно что от Великого Могола. Да я, по правде сказать, и не слишком печалюсь о своей судьбе, я уже много лет перебиваюсь с хлеба на воду; уверен что солдатский паек покажется мне невиданной роскошью Палочные удары в том или другом количестве меня не пугают: это зло преходящее и, следственно, терпимое. Надеюсь, что с божьей помощью не придется мне убить человека в сражении, – а впрочем, даже любопытно проверить на себе действие военного угара, оказавшего столь сильное влияние на род человеческий. Собственно, те же причины побудили меня просить руки моей Амалии: ведь человек не может считаться человеком в полном смысле слова, доколе он не стал отцом семейства, это – условие его существования, а следственно, и цель его воспитания. Амалии придется потерпеть: голод ей не грозит, она, да будет вам известно, служит кухаркой у фрау проректорши Назенбрумм, супруги моего досточтимого патрона. У меня с собой две-три книги, на которые вряд ли кто польстится, самая же лучшая запечатлена в моем сердце. Если господу будет угодно призвать меня к себе еще до того, как я успею завершить свое образование, мне ли о том сокрушаться? Сохрани меня бог впасть в заблуждение, но я уповаю, что никому не причинил зла и не повинен ни в одном из смертных грехов. Ежели же я ошибаюсь, мне ведомо, где искать заступничества и прощения, а ежели, как уже сказано, придется умереть, так и не узнав всего, что хотелось бы узнать, то разве я не окажусь в положении, когда мне будет дана вся полнота знания, а чего еще может возжелать душа человеческая?

– Не судите меня за бесчисленные «я» в моей исповеди, – сказал в заключение кандидат, – когда рассказываешь о себе, этого трудно избежать, так оно и проще и короче.

Тут я, пожалуй, соглашусь с моим приятелем, хоть и ненавижу всякое «ячество». Пусть он изобразил себя полным ничтожеством, помышляющим лишь о том, чтобы узнать содержание нескольких лишних протухших книжек, а все же, думается, в этом человеке добрая была закваска; особенно восхищает меня твердость, с какой он сносил свои злоключения. Немало достойных заслуженных людей пасуют при первой же неудаче, приходя в отчаяние от таких пустяков, как скверный обед или драные локти. Что до меня, я стою на том, что надо мужественно сносить лишения, довольствоваться стаканом воды, когда нет бургонского, и грубым фризом, за неимением бархата. Но бургонское и бархат все же не в пример лучше, и я назову дураком всякого, кто не постарается урвать что получше в общей драке.

Так мне и не довелось познакомиться с рубриками проповеди моего клерикального друга: по выписке из госпиталя его услали подальше от родных мест в воинскую часть, расквартированную в Померании, тогда как меня зачислили в Бюловский полк, обычно стоящий в Берлине. В прусской армии гарнизоны сменяются не столь часто, как у нас; здесь так боятся побегов, что предпочитают знать в лицо каждого служивого, и в мирное время солдат живет и умирает в одном и том же городе. Жизнь от этого, разумеется, не становится приятнее. Я пишу сие в остережение молодым джентльменам, которые, мечтая, подобно мне, о военной карьере, готовы примириться и с положением рядового. Узнав из моих, надеюсь, поучительных записок, что нам, несчастной солдатне, приходится терпеть, они, быть может, воздержатся от опрометчивого шага.

Не успели мы поправиться, как нас взяли из госпиталя, из-под опеки монашек, и перевели в Фульдинскую тюрьму, где с нами обращались как с рабами и преступниками. У входа во все дворы и в нашу обширную темную, – камеру, где спали вповалку несколько сот человек, стояли наготове орудия и бомбардиры с зажженными фитилями, и это продолжалось, пока нас не разослали кого куда. Строевые занятия вскоре показали, кто из нас старые солдаты, а кто новобранцы. Первые, пока мы находились в тюрьме, пользовались большим досугом, зато караулили нас, если это возможно, еще ревнивее, чем убитых горем деревенских разинь, лишь недавно схваченных с помощью уговоров или насилия. Потребовался бы карандаш мистера Гиллрея, чтобы набросать портреты тех, кто здесь собрался. Представлены были все нации и профессии. Англичане дрались и задирались; французы резались в карты, плясали и фехтовали; неуклюжие немцы курили свои трубки и потягивали пиво, когда удавалось его купить. Те, у кого было что ставить, дулись в азартные игры, и тут, надо сказать, мне везло: если я прибыл без гроша в кармане (так меня обчистили проклятые вербовщики), то в первый же присест обыграл чуть ли не на талер француза, который даже не догадался спросить, есть ли у меня на что играть. Вот какое преимущество дает наружность джентльмена; меня она спасала не однажды, когда мои капиталы приходили в оскудение.

Один из французов был красавец мужчина и бравый солдат; мы так и не узнали, его имени, но трагическая, судьба его стала широко известна в прусской армии и произвела в свое время огромное впечатление. Если красота и отвага доказывают благородное происхождение (хотя мне приходилось встречать среди знати мерзейших уродов и отъявленных трусов), мой француз должен был принадлежать к одной из лучших французских фамилий, таким благородством дышали его осанка и манеры и так он был хорош собой. Он был чуть меньше меня ростом, белокур, тогда как я жгучий брюнет и, пожалуй, шире в плечах, если это возможно. Из всех, кого я знал, он единственный владел рапирой лучше: ему удавалось коснуться меня четыре раза против моих трех. Что касается сабли, тут я мог бы искрошить его в лапшу; к тому же я прыгал дальше и выжимал большие тяжести. Но я, кажется, опять впадаю в «ячество». Этот француз, с которым я близко сошелся (мы с ним считались первыми заводилами в лагере и притом не знали низменной зависти), был, за полной неизвестностью его настоящего имени, окрещен Le Blondin, поводом к чему послужили его светлые глаза и волосы. Он не был беглый солдат, а попал к нам с Нижнего Рейна, из какого-то тамошнего епископства; быть может, ему изменило счастье в игре, а других средств к существованию он не знал; на родине, пожелай он вернуться, его, надо думать, ждала Бастилия.

У Блондина была страсть к игре и вину, что также нас сближало; но он был неистов во хмелю и в азарте, тогда как я легко переношу и проигрыш, и винный угар; это давало мне большое преимущество, и я постоянно его обыгрывал, что очень скрашивало мне жизнь. На воле у Блондина имелась жена (как я догадываюсь, она-то и была первопричиной его несчастий и разрыва с семьей); два-три раза в неделю ее пропускали на свидания, и она никогда не являлась с пустыми руками; это была небольшая смуглая брюнетка с замечательно живыми глазами, чьи нежные взоры никого не оставляли равнодушным.

Француз был зачислен в полк, квартировавший в Нейссе, в Силезии, неподалеку от австрийской границы. Никогда не изменяющая смелость и находчивость вскоре сделали его признанным главой той тайной республики, которая постоянно существует в полку наряду с официальной иерархией. Это был, как я уже сказал, превосходный солдат, но гордец и беспутный забулдыга. Человек подобного склада, если он не умеет ладить с начальством (как я всегда умел), наверняка наживет себе в нем врага. Капитан до лютости ненавидел Блондина и наказывал исправно и жестоко.

Жена Блондина и другие женщины в полку (дело было уже после заключения мира) понемногу промышляли контрабандой на австрийской границе при попустительстве обеих сторон, и эта женщина, по особому наказу мужа, из каждого такого похода приносила ему пороху и пуль – прусскому солдату не положен такой припас, – и все это пряталось до поры до времени. Но вскоре время назрело.

Дело в том, что Блондин возглавил заговор, выходящий из ряда вон по своему характеру и размаху. Мы не знаем, как широко он был разветвлен, сколько сотен или тысяч людей было им охвачено. Среди нас, рядовых, о заговоре рассказывали множество историй, одна другой чудесней, ибо новости эти переносились из гарнизона в гарнизон, и вся армия жила ими, несмотря на усилия начальства замять дело: замни попробуй! Я и сам вышел из народа; я видел Ирландское восстание и знаю, что такое масонское братство бедняков!

Итак, Блондин поставил себя во главе мятежа. У заговорщиков и в заводе не было никакой переписки, никаких бумаг. Ни один из них не сносился с другими, и только француз давал указания каждому в отдельности. Он подготовил общее восстание гарнизона, которое должно было вспыхнуть ровно в двенадцать, точно в назначенный день. Предполагалось, что мятежники захватят все городские кордегардии и прирежут часовых, а там – кто знает, чем бы это кончилось? У нас говорили, что заговор распространился по всей Силезии и что Блондина ждал пост генерала австрийской службы.

Итак, в двенадцать часов дня у Богемских ворот в Нейссе, против кордегардии, человек тридцать полуодетых солдат слонялось без дела, а француз, стоя подле караульной будки, оттачивал на камне топор. Как только пробило двенадцать, он выпрямился и рассек топором голову караульному. По этому сигналу тридцать человек ворвались в кордегардию, захватили оружие и бросились к воротам. Часовой пытался заложить железный затвор, но подбежавший француз с размаху отрубил ему руку, держащую цепь. Увидев толпу вооруженных солдат, караульные перед воротами преградили им путь, но заговорщики открыли стрельбу, а потом атаковали стражу в штыки. Многие были перебиты, другие разбежались, и тридцать мятежников вырвались на волю. Грайнца проходит всего милях в пяти от Нейсса, туда-то и бросились беглецы.

В городе поднялась тревога; жителей спасло только то, что часы, которыми руководился француз, шли минут на пятнадцать вперед по сравнению с городскими часами. Ударили сбор, все части были призваны к оружию, и солдатам, которые должны были захватить другие кордегардии, пришлось стать в строй. Так заговор и провалился, и только благодаря этому большинство участников не было раскрыто. Никто не мог выдать своих товарищей, а самим явиться с повинной охотников, конечно, не нашлось.

В погоню за французом и тридцатью беглецами был послан кавалерийский разъезд, который и настиг их у богемской границы. При приближении конницы беглецы повернули и встретили своих преследователей ружейной пальбой, а потом ударили на них в штыки и обратили в бегство. Австрияки вылезли из-за своих застав и с любопытством наблюдали это зрелище. Женщины несли дозор, они доставляли бесстрашным мятежникам свежие патроны, и те вновь и вновь отражали атаки драгун. Но в этих доблестных, хоть и бесплодных стычках было потеряно много времени; вскоре подоспел батальон, окружил храбрецов, и тем решилась их судьба. Все они бились с неистовством отчаяния, ни один не запросил пощады. Когда вышли патроны, схватились врукопашную, большинство полегло на месте, сраженные кто пулей, кто штыком. Последним был ранен сам француз. Пуля раздробила ему бедро, он упал, но до того, как отдаться в руки врагов, прикончил офицера, который первым подбежал его схватить.

Заговорщики, оставшиеся в живых, были доставлены в Нейсе, и француз, как зачинщик, в тот же час предстал перед военным советом. Он отказался назвать свое настоящее имя и фамилию.

– Какое вам дело, кто я, – заявил он. – Вы схватили меня и расстреляете. Как бы славно ни было мое имя, оно не спасет меня от смерти!

Точно так же отказался он от дачи показаний.

– Все это затеял я, – заявил он. – Каждый заговорщик знал только меня и хоронился даже от ближайших товарищей. Тайна эта заключена в моей груди и умрет со мной.

На вопрос офицеров, что толкнуло его на столь ужасное преступление, француз ответил:

– Ваша зверская грубость и произвол. Все вы гнусные мясники, кровопийцы и звери, – добавил он, – и вас бы давно прикончили, кабы не трусость ваших подчиненных.

Услышав это, капитан со страшными проклятиями бросился на раненого и изо всех сил ударил его кулаком. Но Блондин, хоть и потерял много крови, с быстротой молнии выхватил штык из рук поддерживавшего его солдата и вонзил в грудь офицеру.

– Изверг и каналья! – воскликнул он. – Какое великое утешение, что мне удалось перед кончиной отправить тебя на тот свет.

В этот же день его расстреляли. Перед смертью француз попросил разрешения написать королю при условии, что письмо в запечатанном виде будет из рук в руки сдано почтмейстеру, но офицеры, опасаясь, как бы он не написал чего такого, что переложило бы частично вину на них, отказали ему в его просьбе.

Говорят, будто на ближайшем параде Фридрих встретил их весьма немилостиво и задал им проборку за то, что не посчитались с просьбою француза. Однако в интересах того же короля было хоронить концы, и дело, как я говорил, замяли так основательно, что сотни тысяч солдат были о нем осведомлены: немало нашего брата выпивали свое вино в память храброго француза, пострадавшего за общее дело всех солдат. Не сомневаюсь, что среди моих читателей найдутся такие, которые поставят мне в вину, что я поддерживаю неповиновение и защищаю убийство. Если бы этим читателям пришлось служить в прусской армии в годы 1760–1765, они проявили бы куда меньшую щекотливость. Человек, чтобы вырваться на свободу, убил двух часовых, а сколько сотен тысяч своих и австрийских подданных убил король Фридрих оттого, что позарился на Силезию? Подлый произвол всей этой проклятой системы отточил топор, раскроивший череп двум нейсским часовым, так пусть же это послужит офицерам наукой и заставит их лишний раз подумать, прежде чем ставить в палки несчастных горемык.

Я мог бы рассказать немало эпизодов армейской жизни; но, поскольку я сам старый солдат и все мои симпатии на стороне рядового, в рассказах моих непременно усмотрят безнравственное направление, а потому буду лучше краток.

Представьте себе мое удивление, когда, еще пребывая на острожном положении, я в один прекрасный день услышал знакомый голос и стал свидетелем того, как некий тщедушный юный джентльмен, только что доставленный к нам парой кавалеристов, которые разок-другой вытянули его по спине хлыстом, разоряется на отменнейшем английском диалекте:

– Пвоклятые разбойники, я вам этого не пвощу! Я напишу своему посланнику, и это так же верно, как то, что меня зовут Фэйкенхем из Фэйкенхема!

Я невольно расхохотался: это был мой старый благо-приятель, напяливший мой капральский мундир. Оказывается, Лизхен твердо стояла на том, что он и в самом деле солдат, и беднягу забрали и отправили к нам. Но я не злопамятен, а потому, насмешив до колик всю камеру рассказом, как я облапошил бедного малого, я же затем подал ему дельный совет, который и помог ему добиться освобождения.

– Прежде всего жалуйся инспектирующему офицеру, – сказал я, – коль скоро тебя угонят в Пруссию – прости-прощай, оттуда уже не выцарапаешься. Тем временем переговори с комендантом острога, пообещай ему сто – нет, пятьсот гиней за свое освобождение, скажи, что бумаги твои и кошелек прикарманил капитан вербовочного отряда (как оно и было на самом деле); а главное, убеди его, что ты в состоянии уплатить означенную сумму, и дело твое в шляпе, ручаюсь!

Мистер Фэйкенхем воспользовался моим советом. Когда мы выступили в поход, он нашел повод попроситься в госпиталь, а за время его пребывания там все устроилось как нельзя лучше. Правда, дело чуть не сорвалось, оттого что он по скупости вздумал торговаться. А уж меня, своего благодетеля, он так ничем и не отблагодарил.

Не ждите от меня романтического описания Семилетней войны. К концу ее прусская армия, столь прославленная своей отвагой и железной дисциплиной, была прусской лишь что касается офицерского и унтер-офицерского состава, ибо командовали только природные пруссаки; в огромном же большинстве ее набирали из всех европейских наций, действуя где подкупом, а где обманом и насилием, как это было со мной. Побеги были массовым явлением. В одном лишь моем полку (Бюлова) до войны насчитывалось не менее шестисот французов; когда началась кампания и они выступили из Берлина, один из этих парней наигрывал на старой скрипке французскую песенку, а его товарищи, не столько маршируя, сколько пританцовывая в такт, пели хором: «Nous aliens en France!» [13] Прошло два года, и только шестеро вернулось в Берлин, остальные бежали или полегли в бою. Жизнь рядового была несносно тяжела и по плечу только людям железного мужества и железной выдержки. За каждой тройкой рядовых шел по пятам капрал и без всякой жалости потчевал их палкой; говорили, что в сраженьях за шеренгой рядовых неизменно следует шеренга сержантов и капралов и вторая гонит первую в бой. Постоянные пытки и истязания толкали людей на отчаянные дела. В нескольких полках вспыхнула страшная эпидемия, вызвавшая переполох даже при дворе. Распространился жуткий, чудовищный обычай детоубийства. Солдаты объясняли это тем, что жизнь невыносима, а самоубийство – смертный грех; и чтобы избежать его, а вместе с тем избавиться от нестерпимых страданий, лучшим выходом считали погубить безгрешного младенца, которому обеспечено царствие небесное, а затем отдаться в руки властям, принеся чистосердечную повинную.

Сам король, сей герой, мудрец и философ, сей просвещенный государь, похвалявшийся своим либерализмом и осуждавший на словах смертную казнь, испугался этого страшного протеста своих пленников против чудовищного самовластия; однако единственное, что он придумал для искоренения зла, был приказ ни под каким видом не допускать к злодеям священников любого вероисповедания, дабы лишить несчастных утешения церкви.

Наказывали беспрестанно. Каждому офицеру дано было право назначать любую экзекуцию, причем в мирное время наказания были, как правило, тяжелее, чем в военное. С наступлением мира король уволил со службы всех офицеров простого звания, какие бы ни были у них заслуги. Он вызывал капитана и заявлял перед всей ротой:

– Не дворянин! В бессрочную!

Все мы трепетали перед ним, словно хищные звери пред укротителем. Я видел известных храбростью солдат, которые плакали, как дети, от удара палкой. Видел, как мальчишка, пятнадцатилетний прапорщик, вызвал из рядов пятидесятилетнего кавалера, поседевшего в битвах: он стоял, взяв на караул, и всхлипывал и скулил, точно беспомощный младенец, а этот змееныш со смаком хлестал его по рукам и бедрам. На поле брани такому человеку сам черт не брат. Попробовали бы там ему сказать, что у него не так пришита пуговица! Но стоило хищному зверю отвоеваться, как его хлыстом приводили в повиновение. Все мы жили во власти страха, и мало кому удавалось от него освободиться. Французский офицер, схваченный вместе со мной, служил в моей роте и бывал нещадно бит.

Лет через двадцать мы встретились с ним в Версале. Когда я заговорил с ним о тех временах, он даже переменился в лице.

– Ради бога, – сказал он, – не поминай былое, я и по сию пору просыпаюсь, дрожа и обливаясь слезами.

Что до меня, то спустя короткое время (за каковое мне, признаюсь, довелось, как моим товарищам, отведать палки), когда я уже успел зарекомендовать себя как храбрый и сноровистый солдат, я принял те же меры, что и на английской службе, дабы оградить себя от дальнейших унижений. Я носил на шее пулю, которую отнюдь не прятал, но давал понять, что она предназначена тому, будь он солдат или офицер, кто посмеет поставить меня в палки. Было в моем нраве что-то заставлявшее начальников верить, что я слов на ветер не бросаю; эта пуля уже сослужила мне службу, когда я застрелил австрийского полковника, но я без колебаний всадил бы ее и в пруссака. Их распри были мне безразличны, мне было безразлично, под каким маршировать орлом – одноглавым или двуглавым. Я говорил: «Никто не скажет, что я манкирую своими обязанностями, а значит, никто меня пальцем не тронь!» И этому правилу я оставался верен до конца моей солдатской службы.

Я не намерен писать историю баталий, в коих мне довелось сражаться под прусскими знаменами, как не вдавался в их описание, вспоминая английскую службу. Я не хуже других выполнял свой долг, и к тому времени, как отрастил порядочные усы, – а было мне тогда лет двадцать, – более храброго, красивого и ловкого солдата, а также, сознаюсь, более прожженного негодяя не нашлось бы во всей прусской армии. Я усвоил все положенные вояке черты хищного зверя: в бою бывал свиреп и беспечен, а в передышки между боями накидывался на все без разбора доступные мне удовольствия, добытые любым путем, хотя, по правде сказать, солдатская среда была здесь несравненно выше, чем у вахлаков-англичан, да и по службе нас так подтягивали, что времени не оставалось на проказы.

Так как я жгучий брюнет со смуглой кожей, меня прозвали в полку «Der schwarze Englander» – «Черномазый Англичанин», а также «Английский Дьявол». Наиболее ответственные задания всегда поручались мне. Не обходили меня и денежными наградами, зато уж насчет производства – ни-ни! В тот день, когда мне удалось убить австрийского полковника (это был улан, и, как говорили, из крупных шишек, я схватился с ним один на один в пешем бою), сам генерал Бюлов, наш командир, поздравил меня перед фрунтом, пожаловал двумя фридрихсдорами и сказал: – Сейчас я тебя награждаю, но как бы вскорости не пришлось повесить!

Я в тот же вечер в развеселой компании прокутил эти деньги до последнего грошена, а заодно и те, что нашел на убитом полковнике; да и вообще, пока продолжалась война, деньги у меня не переводились.

Глава VII. Барри ведет гарнизонную жизнь и обзаводится друзьями

Когда война кончилась, наш полк перевели в столицу, этот, быть может, наименее тоскливый из всех прусских городишек, хотя особого веселья и здесь не наблюдалось. Служба, как всегда, суровая, все же оставляла нам достаточно свободных часов, и мы могли посвящать их развлечениям и удовольствиям – было бы чем платить. Многие солдаты получили разрешение заняться вольным ремеслом; я же ничему не был обучен, да и честь моя не стерпела бы такого унижения: слыхано ли дело – джентльмену пачкать руки грязной работой! Однако солдатского жалованья едва хватало, чтобы не помереть с голоду, и так как я был падок до удовольствий, а наше пребывание в столичном городе мешало нам добывать средства обычным способом, накладывая поборы на гражданское население, что так выручает солдат в военное время, то и пришлось мне примириться с необходимостью и, чтобы промыслить средства на веселое житье, заделаться так называемым Ordonnanz, иначе говоря, доверенным денщиком моего капитана. Несколько лет тому назад я с негодованием отверг подобное предложение, но то было на английской службе – иное дело чужбина; к тому же, по правде сказать, промаявшись пять лет простым рядовым, становишься нечувствительным ко многим щелчкам, столь несносным для нашей гордости в вольной жизни.

Мой капитан был еще очень молод, что не помешало ему отличиться на войне и достичь такого чина. Он был к тому же племянник и единственный наследник министра полиции мосье. Поцдорфа, каковое обстоятельство, без сомнения, способствовало его производству. На плацу и в казармах капитан фон Поцдорф никому спуска не давал, но лестью можно было обвести его вокруг пальца. Я полюбился ему в первую очередь аккуратной косой (никто в полку не умел так убирать голову, волосок к волоску, как моя персона), а потом закрепил его расположение всяческими комплиментами и подходцами, коими, как истый джентльмен, умел распорядиться с большим тактом. Мой капитан любил развлекаться и позволял себе в этом отношении больше, чем допускалось суровым укладом двора; он легко я беспечно транжирил деньги и питал пристрастие к рейнским винам, я же, разумеется, поддерживал его в этих склонностях, извлекая из них известную пользу для себя. В полку его не любили, поговаривали, что он чересчур предан дядюшке-министру и доносит ему обо всем, что у нас творится.

Итак, я без труда вкрался в милость моего командира и вскоре был посвящен почти во все его дела. Это избавляло меня от множества смотров и учений, от которых я иначе бы не отвертелся, и открывало предо мной возможность легких заработков. Теперь я был одет, как джентльмен, и подвизался с известным eclat [14] в некоторых кругах берлинского общества, достаточно, впрочем, скромных. Дамы всегда меня отличали, я умел так поразить их галантностью, что они понять не могли, почему в полку мне присвоено нелестное прозвище Черный Дьявол. «Не так страшен черт, как его малюют», – говорил я, смеясь, и дамы хором возглашали, что этот рядовой воспитан не хуже своего капитана, хотя, собственно, иначе и быть не могло, принимая в расчет мое воспитание и происхождение.

Уверясь в добром расположении капитана, я испросил у него позволения написать в Ирландию бедной моей матушке, которая уже много, много лет ничего обо мне не знала, ибо писем солдат-иностранцев на почте не принимали, опасаясь неприятностей со стороны родителей пропавших без вести сыновей. Капитан обещал найти способ отправить мое письмо, и так как я знал, что он его вскроет, то и отдал нарочито запечатанным, показывая этим, сколь я ему доверяю. Самое же письмо, как вы догадываетесь, составил так, чтобы оно не повредило мне, буде кто его перехватит. Я просил у моей досточтимой матушки прощения за то, что бежал от нее; признавался, что расточительство и безрассудство в родном отечестве делают мое возвращение заведомо невозможным, пусть же она, по крайней мере, утешается тем, что я здоров и благополучен на службе у величайшего монарха в мире и что жизнь солдата мне по душе; к тому же, добавил я, мне удалось обрести защитника и покровителя, который, надеюсь, устроит мою судьбу, чего она, как мне ведомо, сделать не в силах. Я посылал приветы всем девицам в замке Брейди, перечислив их поименно от Бидди до Бекки, по старшинству, и подписался: «любящий Вас сын (каким я и в самом деле был) Редмонд Барри, военнослужащий роты капитана Поцдорфа, Бюловского пешего полка в Берлинском гарнизоне». Я также рассказал ей забавный анекдот, как король самолично спустил с лестницы канцлера и трех судейских, чему я был очевидцем, стоя на карауле в Потсдамском дворце. Надеюсь, писал я, скоро начнется новая война, и я буду произведен в офицеры. Словом, судя по письму, я был счастливейшим человеком на свете и в рассуждение этого нисколько не огорчался, что ввожу в обман свою дорогую родительницу.

Письмо и в самом деле было прочтено, ибо несколько дней спустя капитан Поцдорф стал расспрашивать о моем семейном положении, каковое я и описал ему настолько точно, насколько позволяли обстоятельства. Я – младший сын в добропорядочной фамилии, но матушка осталась без всяких средств и бьется как рыба об лед, чтобы содержать восьмерых дочерей, которых я и перечислил поименно. Я изучал в Дублине право, но угодил в дурную компанию, залез в долги и убил человека на дуэли. Вздумай я вернуться на родину, его могущественные друзья постарались бы меня повесить либо упечь в тюрьму. Я добровольно поступил на английскую службу, а когда представился случай, не устоял перед соблазном и убежал; тут я изобразил эпизод с мистером Фэйкенхемом из Фэйкенхема, да в таком уморительном свете, что мой патрон чуть живот не надорвал со смеха. Впоследствии он сообщил мне, что рассказал эту историю на вечере у мадам фон Намеке и что все общество жаждет лицезреть молодого Englander [15] .

– А не было среди гостей английского посланника? – осведомился я будто в величайшей тревоге. – Ради бога, сэр, не говорите, как меня зовут, а то он, чего доброго, потребует моей выдачи, у меня же нет ни малейшего желания быть вздернутым в моем дорогом отечестве.

И Поцдорф стал уверять, смеясь, что никуда меня не отпустит, на что я поклялся ему в благодарности до гроба.

Несколько дней спустя он сказал мне с серьезным видом:

– Редмонд, я говорил насчет тебя с нашим полковником. Я выразил удивление, почему человек твоей отваги и твоих способностей не был произведен на войне, и полковник сказал мне, что ты известен командованию как храбрый рубака из хорошей, видно, семьи, что в полку нет солдата тебя исправнее и в то же время нет такого, кто бы меньше заслуживал производства. Ты будто бы отпетый негодяй, распутник и бездельник; вечно ты пакостишь товарищам и при всех своих талантах и храбрости, по его мнению, добром не кончишь.

– Сэр, – сказал я, немало удивленный тем, что у кого-то могло сложиться такое мнение обо мне, – генерал Бюлов заблуждается на мой счет, надеюсь, это какая-то ошибка; пусть я попал в дурное общество, но я позволяю себе не больше, чем другие солдаты. Вся беда в том, что не было у меня до сей поры покровителя и друга, которому я мог бы показать, чего в самом деле стою; генерал, должно быть, считает меня пропащим малым, из тех, кому сам черт не брат, по будьте уверены, ради вас, капитан, я не побоюсь сразиться с самим чертом!

Я видел, что эти слова пришлись ему по сердцу; а так как я вел себя с большим тактом и оказался ему полезен в тысяче случаев самого деликатного свойства, то вскоре он искренне ко мне привязался. Так, в один прекрасный день, – вернее, ночь, когда он находился в приятном tete-a-tete с супругою советника фон Доза… а впрочем, что толку вспоминать проказы, никому уже не интересные!

Спустя четыре месяца, после того как я написал матушке, капитан вручил мне письмо, пришедшее на его имя, и не могу описать, какую оно пробудило во мне тоску по дому и какую навеяло грусть. Уже пять лет не видел я каракуль моей родимой. Невозвратное детство и свежие зеленые поля Ирландии, облитые солнечным сиянием, и материнская ласка, и баловник дядюшка, и Фил Пурсел, и все, что я когда-то делал и чем жил, нахлынуло на меня неудержимо при чтении письма; оставаясь один, я проливал над ним слезы, каких не лил с тех пор, как Нора насмеялась надо мной. Я скрыл свое горе от капитана и однополчан. В тот вечер мне предстояло пить чай в загородной кофейне у Бранденбургских ворот в обществе фрейлейн Лоттхен (горничной госпожи фон Доз), но я был слишком убит, чтобы куда-то идти, и, отговорившись нездоровьем, бросился раньше обычного на свои нары в казарме, где бывал теперь, когда и сколько вздумается, и всю долгую ночь провел в слезах и размышлениях о дорогой моей Ирландии.

Впрочем, уже на следующий день, воспрянув духом, я разменял билет в десять гиней, присланный матушкой в письме, и задал своим дружкам пир на славу. Письмо бедняжки было закапано слезами, испещрено библейскими текстами и написано так мудрено и невнятно, что трудно было что-нибудь понять. Она счастлива знать, писала матушка, что я служу протестантскому государю, хоть и сомневается, на праведном ли тот пути; что до праведного пути, писала она, то ей посчастливилось ступить на него под руководством преподобного Осени Джоулса, ее духовного наставника. Она писала, что сей муж – сосуд избранный, что он – душистое притирание и драгоценный ящик нарда, а также употребляла и другие выражения, смысл коих остался мне темен; и только одно явствовало из этой бестолочи, что добрая душа по-прежнему любит своего сыночка, что день и ночь она думает и молится о своем бесшабашном Редмонде. Кому из нас, отверженных горемык, не приходила мысль в часы одинокого ночного бдения, в болезни, печали или неволе, что в эту минуту мать, быть может, молится о нем! Меня часто посещали эти мысли; веселыми их не назовешь, и хорошо, что они не приходят к нам на людях, – какая уж это была бы веселая компания! Все сидели бы хмурые, поникшие, словно плакальщики на похоронах. В тот вечер я осушил кубок за матушкино здоровье, да и вообще зажил джентльменом, пока не промотал ее деньги. Бедняжка лишила себя самого необходимого, чтобы послать их мне, как она потом рассказывала, и этим прогневила мистера Джоулса.

Матушкины гинеи скоро растаяли, но на смену им пришли другие; у меня были сотни путей добывать деньги, капитан и его друзья надышаться на меня не могли. То мадам Доз подарит мне фридрихсдор за то, что я принесу ей букет или записку от капитана, то, наоборот, сам старый советник угостит меня бутылкой рейнского и сунет мне в руку талер-другой, чтобы выведать что-нибудь относительно liaison [16] между его дражайшей половиной и капитаном. Но хоть я был не так глуп, чтобы отказываться от денег, у меня, поверьте, хватало честности не предавать своего благодетеля, и от меня ревнивец узнавал немного. Когда же капитан покинул свою даму сердца ради дочери голландского посланника, невесты с большим приданым, несчастная советница без счету перетаскала мне писем и гиней, чтоб я вернул ей ее сокровище. Но любовь не знает возврата, разве лишь в редких случаях; капитан только посмеивался над ее «докучными мольбами и вздохами. В доме же минхера ван Гульдензака я так расположил к себе всех от мала до велика, что вскоре сделался там своим человеком и, случалось, разнюхивал даже кое-какие государственные тайны, чем немало удивлял и радовал своего капитана. Он докладывал о моих открытиях дядюшке, министру полиции, который, без сомнения, умел ими распорядиться с пользой для себя. Вскоре я завоевал благосклонность всего семейства Поцдорфов и был теперь солдатом лишь по названию: разгуливал в штатском платье (отменного покроя, смею вас уверить) и развлекался на сотню ладов, к великой зависти всех этих бедняг – моих однополчан. Что до сержантов, то они ходили у меня по струнке, как перед начальством: повздорить с человеком, который наушничает племяннику министра, значило для них рисковать своими нашивками.

Служил в моей роте некий малый, Курц [17] по фамилии, что не мешало ему быть шести футов росту. Как-то в бою я спас ему жизнь. Я рассказал ему одно из своих похождений, и этот стрюцкий назвал меня шпиком и доносчиком и запретил обращаться к нему на «ты», как это бывает между молодыми людьми, когда они ближе сойдутся. Мне ничего не оставалось, как послать ему вызов, хоть я не держал на него ни малейшей злобы. В мгновение ока я вышиб у него шпагу и, когда она пролетела над его головой, сказал:

– Как по-твоему, Курц, человек, проделывающий такие штучки, способен на низкий поступок?

Этим я заткнул глотку и прочим ворчунам, у них пропала охота задирать меня.

Вряд ли кому придет в голову, что человеку моего склада приятно было шнырять по чужим передним и амикошонствовать с лакеями да приживалами. Но это было, право же, не более унизительно, чем сидеть в осточертевших казармах. Мои уверения, будто жизнь солдата мне по душе, были рассчитаны на то, чтобы отвести глаза моему хозяину. На самом деле я рвался из оков. Я знал, что рожден для лучшей доли. Доведись мне служить в Нейссе, я вместе с отважным французом проложил бы себе путь к свободе. Но единственным моим оружием была хитрость, так разве я был не вправе пустить ее в ход? У меня возник план – сделаться так необходимым мосье Поцдорфу, чтобы он сам исхлопотал мне увольнение: выйдя на волю, я, при моей счастливой наружности и моем происхождении, легко добьюсь того, что до меня удавалось десятку тысяч ирландцев, – женюсь на богатой невесте из хорошей семьи. А в доказательство, что, будучи интересантом, я не вовсе был лишен благородных устремлений, приведу следующий случай. В Берлине я знавал вдову бакалейщика, толстуху с рентой в шестьсот талеров и весьма прибыльным делом; так вот, когда эта женщина дала мне понять, что готова выкупить меня из армии, если я на ней женюсь, я напрямик сказал ей, что не создан торговать бакалеей, и решительно отверг этот шанс на освобождение.

И я был признателен моим хозяевам, куда более признателен, чем они мне. Капитан по уши увяз в долгах и постоянно имел дело с евреями-ростовщиками, которым выдавал заемные письма с обязательством уплатить после дядюшкиной смерти. Видя, как доверяет мне племянник, старый герр фон Поцдорф вздумал меня подкупить, чтобы разведать, как обстоят дела у молодого повесы. И как же я поступил в этом случае? Осведомил мосье Георга фон Поцдорфа об этих домогательствах, и мы, сговорившись, составили список, но только самых умеренных, долгов, которые скорее успокоили, чем раздосадовали старого дядюшку, и он уплатил их, радуясь, что дешево отделался.

И хорошо же меня отблагодарили за такую верность! Как-то утром старый господин заперся со своим племянником (он обычно разузнавал у него новости о молодых офицерах: кто крупно играет; кто с кем завел шашни; кто в такой-то вечер был в собрании; кто крупно задолжал и прочее тому подобное, так как король лично входил в дела каждого офицера), меня же послали к маркизу д\'Аржану (тому самому, что впоследствии женился на мадемуазель Кошуа, актрисе), но, встретив маркиза в нескольких шагах от дома, я отдал ему записку и повернул обратно. Между тем капитан и его достойный дядюшка, как оказывается, принялись обсуждать мою недостойную особу.

– Он хорошего роду, – говорил капитан.

– Вздор! – сказал дядюшка, и я почувствовал, что готов удавить наглеца. – Все ирландские побирушки, когда-либо к нам нанимавшиеся, говорили то же самое.

– Гальгенштейн утащил его силою, – настаивал капитан.

– Та-та-та, похищенный дезертир, – отмахнулся мосье Поцдорф, – la belle affaire! [18]

– Во всяком случае, я обещал малому похлопотать о его освобождении. Уверен, что он будет вам полезен.

– Что ж, ты и похлопотал, – сказал старший, смеясь. – Bon Dieu! [19] Ты прямо-таки образец честности! Как же ты заступишь меня, Георг, если не станешь умнее? Используй этого субъекта как угодно. У него неплохие манеры и располагающая наружность. Он лжет с апломбом, какого я ни у кого не встречал, и в случае чего, как ты уверяешь, не побоится стать к барьеру. У мерзавца немало ценных качеств. Но он хвастун, мот и bavard [20] . Доколе полк держит его in terrorem [21] , можешь из него веревки вить. Но стоит ему освободиться, и только его и видели. Продолжай кормить его обещаниями, обещай даже в генералы произвести, если хочешь. Какое мне дело! В этом городе фискалов и шпиков пруд пруди.

Так вот, значит, как неблагодарный старик расценивал услуги, которые я оказывал его племяннику; обескураженный, я тихонько вышел из комнаты, думая о том, что еще одна моя мечта рухнула и что все мои надежды освободиться, служа капитану верой и правдой, построены на песке. Я было так приуныл, что подумывал уже о союзе с той вдовой, но солдат может жениться лишь по прямому разрешению короля, а вряд ли его величество позволил бы двадцатидвухлетнему молодцу, и к тому же первому красавцу в его армии, соединиться с шестидесятилетней старухой, у которой вся морда в прыщах и далеко уже не тот возраст, когда брак может способствовать приросту населения в державе его величества.

Итак, еще одна надежда на освобождение пошла прахом! Выкупиться на волю я тоже не мог, разве что какая-нибудь сердобольная душа внесет за меня внушительную сумму, ибо, хоть мне и довольно перепадало денег, я всю свою жизнь был неисправимым транжиром и (таков уж мой великодушный нрав) всегда в долгу как в шелку, сколько я себя ни помню.

Мой капитан – этакая продувная бестия! – представил мне свой разговор с дядюшкой в совершенно другом свете.

– Редмонд, – сказал он, улыбаясь, – я напомнил министру о твоих заслугах [22] – считай, что карьера твоя сделана. Мы выцарапаем тебя с военной службы и устроим по полицейской части на должность таможенного инспектора, это позволит тебе вращаться в лучшем обществе, чем то, какое до сей поры определила тебе фортуна.

Я, конечно, не поверил ни одному его слову, но сделал вид, что тронут до слез, и поклялся капитану в вечной признательности за участие к бедному ирландскому изгнаннику.

– Твои заслуги в голландском посольстве оценены по достоинству. А вот еще случай, когда ты можешь быть нам полезен. Выполнишь с честью это поручение, и дело твое в шляпе!

– Какое поручение? – спросил я. – Я на что угодно готов для моего благодетеля.

– В Берлине уже несколько дней гостит некое лицо, состоящее на службе у австрийской императрицы. Сей господин именует себя шевалье де Баллибарри, он носит красную ленту и звезду папского ордена Шпоры. – Немного он, правда, болтает по-французски и итальянски, но есть основания предполагать, что мосье Баллибарри твой соотечественник. Слышал ты в Ирландии такое имя?

– Баллибарри? Баллиб… – У меня мелькнула догадка. – Нет, сэр! сказал я уверенно. – Первый раз слышу.

– Поступишь к нему в услужение. Ты, конечно, ни слова не знаешь по-английски; если шевалье заинтересуется твоим произношением, скажи, что ты венгерец. Слуга, что с ним приехал, сегодня получит расчет, а то лицо, что обещало найти ему верного человека, порекомендует тебя. Итак, ты венгерец, служил в Семилетнюю войну. Уволился из армии по причине ломоты в пояснице. Два года прослужил под началом мосье де Квелленберга; он сейчас с полком в Силезии, вот тебе рекомендательное письмо за его подписью. Потом ты служил у доктора Мопсиуса, он тоже даст тебе аттестацию, если понадобится. Хозяин «Звезды», разумеется, удостоверит, что знает тебя как честного человека, но на него не ссылайся, его рекомендация ни черта не стоит. Что до прочей твоей биографии, можешь сочинить ее в любом угодном тебе духе, романтическом или забавном, как подскажет воображение. Но лучше бей на жалость, так легче вкрасться в доверие. Он крупно играет и неизменно выигрывает. Ты хорошо соображаешь в картах?

– Боюсь, что нет, не больше, чем обычный солдат.

– А я-то думал, ты ловкач по этой части. Надо выяснить, чисто ли шевалье играет, если нет, он в наших руках. Он постоянно сносится с английским и австрийским посланниками, молодежь из обоих посольств частенько у него ужинает. Узнай, о чем они говорят и кто из них сколько ставит, особенно те, что играют на мелок. Последи за его письмами – не теми, что идут по почте, эти – не твоя печаль, за ними присмотрим мы сами. Но если он напишет кому записку, обязательно доищись, кому она адресована и кому поручена для передачи. Ключи от шкатулки с депешами висят у него на шее, он и спит с ними. Двадцать фридрихсдоров, если изготовишь с них слепок! Пойдешь к нему, конечно, в цивильном. Советую снять с волос пудру, перевяжи их просто лентой. Усы, разумеется, сбрей.

Напутствовав меня этой речью и весьма ничтожными чаевыми, капитан удалился. Когда мы снова встретились, он немало смеялся происшедшей во мне перемене. Я не без сердечной боли сбрил усы (они были черные как смоль и лихо завивались), но зато с облегчением смыл с волос ненавистные муку и сало; надел скромный серый французский кафтан и черные атласные панталоны, светло-коричневый бархатный камзол и шляпу без кокарды. По кроткому и смиренному виду меня вполне можно было принять за слугу, которому отказали от места; думаю, что даже мои однополчане, которые в ту пору находились в Потсдаме на смотру, и те не узнали бы меня при встрече. Снарядившись таким образом, отправился я в гостиницу «Звезда», где остановился приезжий иностранец. Сердце у меня тревожно билось, что-то говорило мне, что шевалье де Баллибарри не кто иной, как Барри из Баллибарри, старший брат моего отца, лишившийся состояния из-за упорной приверженности к папскому злоучению. Прежде чем ему представиться, я заглянул в remise [23] , где стояла его карета. Был ли на ней герб Барри? Еще бы, никаких сомнений! Серебристый на червленом поле с четырьмя отсеками – древняя эмблема нашего дома! Намалеванный на щите величиной с мою шляпу, он украшал все панели раззолоченной колесницы, увенчанной короною, которую поддерживал десяток купидонов, рогов изобилия и цветочных корзин, по затейливой геральдической моде того времени. Ну конечно же, это мой дядя! Ноги у меня подкашивались, когда я поднимался по лестнице: ведь я намерен был представиться дядюшке в скромном качестве слуги!

– Вы молодой человек, о котором говорил мне мосье де Зеебах?

Я поклонился и вручил ему письмо от названного господина, которым меня предусмотрительно снабдил мой капитан. Пока дядюшка пробегал его глазами, у меня было время его рассмотреть. Передо мной был человек лет шестидесяти, одетый в нарядный кафтан и панталоны из бархата абрикосового цвета и белый атласный жилет, расшитый золотом, как и кафтан. Через плечо он носил пурпурную ленту ордена Шпоры, огромная звезда того же ордена сверкала на груди. Пальцы были унизаны кольцами, из кармашков глядели двое часов, на шее висел великолепный солитер на черной ленте, концы которой были прикреплены к кошельку его парика. Манжеты и жабо рубашки пенились дорогими кружевами; розовые шелковые чулки с золотыми подвязками обтягивали ноги выше колен; туфли на красных каблуках были украшены огромными алмазными пряжками. Оправленный золотом меч в ножнах из рыбьей кожи и шляпа, богато отделанная кружевами и белыми перьями, лежали рядом на столе, дополняя одеяние великолепного вельможи. Он был почти моего роста – шесть футов полдюйма, да и лицом удивительно походил на меня, черты его дышали таким же благородством. Однако правый глаз скрывался под черным пластырем, лицо было местами подмазано белилами и румянами – в то время не чуждались таких прикрас; густые усы свисали на рот, в выражении коего, как я убедился позднее, проглядывало что-то отталкивающее: когда шевалье сбривал их, верхние зубы его торчали наружу, и на губах застывала улыбка, напряженная, мертвенная, не сказать чтобы приятная.

То была величайшая неосторожность, но, пораженный этим великолепием и блеском, этим благородством осанки и манер, я почувствовал, что больше не могу таиться; и когда он заметил: «Так вы, оказывается, венгерец?» – меня прорвало.

– Сэр, – воскликнул я. – Я ирландец, и меня зовут Редмонд Барри из Баллибарри! – Сказав это, я неудержимо зарыдал, сам не знаю почему, просто я уже шесть лет не видел никого из близких и до невозможности истосковался.

Глава VIII. Барри покидает военное поприще

Тот, кто никогда не выезжал из родной страны, понятия не имеет, что творится с истосковавшимся пленником, заслышавшим голос друга: не всякий поэтому уразумеет, какой взрыв чувств потряс меня, как я уже сказал, при виде моего дяди. Он ни на минуту не усомнился в верности моих слов.

– Матерь божья! – воскликнул он, – Никак, сын братца Гарри? – Мне кажется, он тоже был тронут до слез, столь неожиданно встретив родную плоть и кровь, – ведь он был такой же изгнанник, и голос друга и приветный взгляд напомнили ему родную страну и невозвратное детство.

– Я отдал бы пять лет жизни, чтобы снова увидеть все это! – воскликнул он, крепко меня обнимая.

– Что – это? – спросил я.

– Как что? Да наши зеленые поля, и речку, и древнюю круглую башню, и кладбище в Баллибарри. Это позор, Редмонд, как мог твой отец расстаться с землей, искони принадлежавшей нашему роду!

Он стал расспрашивать, как мне живется, и я довольно обстоятельно рассказал ему мою историю. Слушая меня, достойный джентльмен немало посмеялся, говоря, что я вылитый Барри. Он нет-нет прерывал меня, то изъявляя желание померяться ростом (тут я удостоверился, что мы одного роста, что одно колено у него не гнется и от этого у него какая-то чудная походка), то от избытка чувств перемежая мой рассказ возгласами жалости, благосклонности, удивления. Я только и слышал что: «Святители угодники!», «Иисус Мария!», «Присноблаженная дева Мария!» – из чего заключил, и с полным основанием, что он остался верен нашей исконной религии.

Не без колебаний приступил я к объяснению того, как я был направлен за ним следить и доносить в некую инстанцию о каждом его движении. Но едва я (запинаясь на каждом слове) сообщил ему о сем прискорбном факте, дядюшка расхохотался, как над забавной шуткой.

– Мерзавцы! – вскричал он. – Так они намерены меня зацапать? Пустое, Редмонд, вся моя тайна сводится к тому, что вечерами у меня картеж – я закладываю фараон. Но король готов заподозрить шпиона в каждом, кто посещает его паршивую столицу, затерянную в зыбучих песках. Ах, мальчик, погоди, я покажу тебе Париж и Вену!

Я сказал, что готов ехать в любой город, лишь бы подальше от Берлина, и что почел бы великим счастьем избавиться от военной службы. Судя по дядиному роскошному одеянию, по разбросанным тут и там дорогим безделкам да по золоченой карете, стоявшей внизу, в remise, я, по правде сказать, заключил, что дядюшка несчетно богат и что для него ничего не составляет купить хоть десяток рекрутов или даже целый полк, чтобы вернуть мне свободу.

Увы, я ошибся в своих расчетах, как незамедлительно узнал из его исповеди.

– Меня носило по свету, – поведал мне дядя, – с того самого тысяча семьсот сорок второго года, когда мой братец, а твой батюшка (да будет земля ему пухом!), утащил у меня из-под носа фамильное поместье, изменив правой вере, чтобы жениться на этой ведьме зубастой, твоей матушке. Ну, да что ворошить былое! Возможно, и я бы в два счета спустил это небольшое состояньице, как сделал на моем месте он, и разве лишь какими-нибудь двумя годами позднее начал бы жизнь, которую влачу с тех самых пор, как вынужден был покинуть Ирландию. Ведь мне, дружище, пришлось служить чуть ли не во всех армиях Европы, и, между нами говоря, нет столицы, где у меня не осталось бы долгов. Я участвовал в двух походах с пандурами под началом австрияка Тренка. Был капитаном гвардии его святейшества папы. Проделал и шотландскую кампанию под командованием принца Уэльского, отпетого негодяя, поверь мне, дружок, более преданного своей бутылке и метрессе, нежели коронам всех трех королевств. Служил я и в Испании и в Пьемонте. Я по душе скиталец, друг мой, перекати-поле. Карты, карты – вот моя погибель! Карты и красотки! (Тут он так плотоядно мне подмигнул, что, признаюсь, смотреть на него было неприятно, к тому же по его нарумяненным щекам расползлись потеки слез, исторгнутых нашей встречей.) Женщины сводили меня с ума, милый мой Редмонд! Такое уж я впечатлительное животное, и даже сейчас, на шестьдесят третьем году жизни, я не больше владею собой, чем в шестнадцать, когда сходил с ума по Пегги О\'Дуайер.

– Видно, сударь, это у нас фамильное, – сказал я.

И я немало позабавил дядю, описав ему мою романтическую страсть к кузине Норе. После чего он продолжил свой рассказ.

– Если хочешь знать, карты – единственное мое пропитание. Бывает, выдастся счастливая полоса, и тогда я накупаю те безделки, которые ты здесь видишь. Ведь это то же имущество, Редмонд, и только таким образом удается мне отложить кое-что про черный день. Когда меня преследует невезенье, брильянты переходят к закладчикам, а я ношу подделку. Вот и сегодня я жду моего друга, золотых дел мастера Мозеса: всю прошлую неделю мне отчаянно не везло и вечером не на что держать банк. Ты сколько-нибудь смыслишь в картах?

Я ответил, что смыслю не больше, чем обыкновенный солдат, что я, собственно, новичок в этом искусстве.

– Завтра с утра попрактикуемся, мой мальчик, я научу тебя двум-трем штучкам, которые тебе не мешает знать.

Конечно, я обрадовался такой возможности пополнить свое образование и сказал, что с восторгом поступлю к дядюшке в науку.

Исповедь дядюшки ввергла меня в уныние. «Все, чем я богат, ты видишь на мне», – пояснил он. Золоченая карета была орудием его ремесла. У него и в самом деле имелось поручение от австрийского двора – расследовать, не из королевского ли казначейства исходит некое количество дукатов пониженного золотого содержания, появившееся за последнее время в обращении: все указания сходились на Берлине. Однако настоящим делом мосье Баллибарри была игра. Среди его понтеров выделялся юный атташе английского посольства лорд Дьюсэйс, впоследствии виконт и граф Крэбский, игравший весьма азартно; слухи о страсти молодого аристократа дошли до моего дядюшки в Праге и побудили его направиться в Берлин, чтобы с ним сразиться. Ибо среди рыцарей карточного стола существует свой рыцарский кодекс; слава великих игроков гремит по всей Европе. Так, мне известно, что шевалье де Казанова проскакал шестьсот миль от Парижа до Турина, чтобы встретиться с мистером Чарльзом Фоксом, в то время единственным бесшабашным сынком лорда Холленда, а впоследствии одним из выдающихся европейских государственных мужей и ораторов.

Было решено, что я сохраню свое амплуа слуги, что при гостях я ни слова не знаю по-английски и что, разнося шампанское и пунш, я буду примечать, у кого на руках тузы. Обладая отличным зрением и смекалкой, я уже вскоре мог оказывать дядюшке существенную помощь против его понтеров. Предвижу, что простодушные мои признания заставят кое-кого из чопорных читателей поморщиться – но да смилуется над ними небо! Уж не думаете ли вы, что человек, которому случалось выигрывать и проигрывать до ста тысяч фунтов в карты, не воспользуется теми преимуществами, какими располагает его сосед? Игроки все одним мирром мазаны. Плутуют только неуклюжие олухи, только они прибегают к таким вульгарным средствам, как подделанная кость или крапленые карты. Такой шулер рано или поздно попадается, ему не место среди уважающих себя джентльменов; мой совет людям, которым встретится такой субъект, играйте ему в руку, пока он не попался, но ни в коем случае с ним не связывайтесь. Играйте смело и честно! Не вешайте носа при проигрыше, а главное, не будьте жадны до выигрыша, как это бывает с людьми низменной души. Ведь что ни говори, а даже при большом искусстве и больших преимуществах, игра зачастую дело неверное. Я видел, как круглый невежда, для которого игра была китайской грамотой, выиграл пять тысяч фунтов за несколько талий. Я видел, как джентльмен, запасшийся тайным помощником, играл против такого же джентльмена с его тайным помощником. В таких случаях исход всегда гадателей; и если взять в соображение затраченное время и труд, ваши многообразные способности, жизнь в вечной тревоге и неизбежные издержки, а также многочисленные неоплаченные выигрыши (бесчестные негодяи встречаются и за игорным столом, как и повсюду на свете), то, с моей точки зрения, это – никудышная профессия; сколько мне помнится, я не встречал человека, который в конечном счете нажился бы на игре. Но я пишу это, как человек, видавший виды. В описываемое же время я был желторотый юнец, ослепленный надеждою разбогатеть; к тому же я слишком полагался на житейский опыт дядюшки и на его положение в свете.

Нет никакой надобности перечислять здесь те небольшие услуги, которых дядюшка от меня ждал; нынешние игроки, как я понимаю, не нуждаются в таких наставлениях, а для прочей публики они и вовсе без интереса. Важно лишь одно: секрет их заключался в простоте. Простота, если хотите, залог успеха. Так, например, смахну я салфеткой пыль со стула, значит, у противника сильная бубна; задел на ходу стул – туз или король. Вопрос: «Пуншу или вина, милорд?» – указывал на черву; «Вина или пуншу?» – на трефу. Если я высморкался, значит, у противника тоже есть тайный помощник – вот уж, когда игроки прикладывают все свое умение. Милорд Дьюсэйс, несмотря на молодость, был мастерской игрок, знавший всю кухню картежного искусства; только заметив, что приехавший с ним Фрэнк Пантер трижды зевнул, когда у шевалье был на руках козырной туз, я догадался, что у нас, так сказать, нашла коса на камень.

С мосье де Поцдорфом я по-прежнему разыгрывал дурака и смешил его своими донесениями, когда он назначал мне свидания в загородном ресторанчике. Донесения мы, конечно, готовили с дядюшкой вдвоем. Он учил меня (и это во всех случаях самый разумный способ), елико возможно, говорить правду. Так, например, на вопрос: «А чем шевалье занят по утрам?» – я отвечал:

– Он регулярно ходит в церковь (дядюшка и в самом деле был очень благочестив) и, постояв у обедни, возвращается домой завтракать. Затем выезжает в своей карете на прогулку до обеда, который подается в полдень. После обеда, если есть надобность, пишет письма, но этим он меньше всего занят. Письма его адресованы австрийскому послу, который ни во что его не ставит, и так как он пишет по-английски, я, конечно, прочитываю их из-за его плеча. Обычно он просит денег, ему, видите ли, требуется подкупить чиновников из казначейства, чтобы узнать, откуда исходят фальшивые дукаты, тогда как на самом деле деньги нужны ему для игры. Вечера его посещают Кальзабиги, устроитель публичной лотереи, русские атташе, оба атташе английского посольства – лорд Дьюсэйс и Пантер, – эти играют в jeu d\'enfer [24] – и еще несколько человек. Та же компания встречается за ужином; дамы бывают редко, да и то большей частью француженки из кордебалета. Шевалье обычно выигрывает, но далеко не всегда. Лорд Дьюсэйс – завзятый игрок. Иногда заглядывает к нам и шевалье Эллиот, английский посол; в этих случаях его подчиненные от игры воздерживаются. Мосье де Баллибарри обедает в посольствах, но только en petit comite [25] , на большие приемы его не зовут. Кальзабиги, по-моему, играет с ним заодно. За последнее время шевалье в выигрыше, однако на той неделе он заложил свой солитер за четыреста дукатов.

– А ведет он разговоры на родном языке с чиновниками английского посольства?

– Не без этого. Вчера они с послом толковали о новенькой danseuse [26] , а также о неприятностях в Америке, – но главным образом о новенькой danseuse.

Как видите, донесения мои были точные и подробные, но большого интереса не представляли. При всем том они самым аккуратным образом доводились до сведения преславного героя и воина, философа из Сан-Суси. И точно так же за каждым иностранцем, приезжавшим в столицу, устанавливался тайный надзор, и о каждом его движении Фридриху Великому неукоснительно докладывали.

Пока в картеж была вовлечена только золотая молодежь из посольств, его величество не возражал. Мало того, азартные игры в посольствах были ему на руку, – ведь человека, запутавшегося в долгах, легче вынудить заговорить, и вовремя предложенная rouleau [27] фридрихсдоров может купить вам секрет, который обычно стоит много тысяч. Королю не раз удавалось добывать таким образом бумаги из французского посольства, и я не сомневаюсь, что и милорд Дьюсэйс не отказался бы поставлять ему информацию на тех же условиях, если бы его начальник, хорошо зная своих аристократических юнцов, не препоручил всю работу в посольстве (как это обычно и делается) степенному roturier [28] , не мешая знатным щеголям из своей свиты красоваться на балах золотым шитьем мундиров или потряхивать мехельнскими кружевами за игорным столом. Я видел с тех пор немало отпрысков знати, равно как их начальников, и, mon Dieu, какая же это непроходимая бестолочь! Что за олухи, что за бездельники, что за безмозглые хлыщи! Дипломатия по-видимому, один из тех обманов, на которых держится мир; если верить этим приказным строкам, этим канцелярским крысам, дипломатия – трудная профессия, но тогда чем же объяснить, что на эти посты назначаются недавние школьники, розовощекие повесы, у которых нет ничего за душой, кроме мамашина титула, и которые умеют судить только о бегах, о новом танце или покрое модных башмаков.

Однако, когда до офицеров гарнизона дошло, что в городе объявилось место, где можно играть в фараон, всем захотелось попытать счастья; несмотря на мои просьбы и предостережения, дядюшка был не прочь дать молодым джентльменам поставить карту ребром, и раза два ему случалось изрядно облегчить их кошельки. Напрасно я предупреждал его, что буду вынужден сообщить эту новость капитану, – ведь он так или иначе услышит ее от товарищей, которые не преминут с ним поделиться.

– Что ж, и сообщи, – заявил дядя.

– Но тогда вас вышлют, – стоял я на своем, – и что станется со мной?

– Не тревожься, – сказал дядюшка, посмеиваясь. – Я тебя здесь не оставлю. Ступай наведай последний раз свою казарму, простись с берлинскими друзьями. Бедняги, представляю, как они будут горевать, когда ты удерешь за границу. Тем не менее ты удерешь, это так же верно, как то, что меня зовут Барри.

– Но каким же образом?

– Вспомни Фэйкенхема из Фэйкенхема, – сказал он лукаво. – Ты сам научил меня, как это сделать. Поди возьми один из моих париков. Открой мою курьерскую сумку, где будто бы хранятся секретные депеши австрийской тайной канцелярии; откинь со лба волосы и зачеши назад; надень эту повязку, эти усы и поглядись в зеркало.

– Настоящий шевалье де Баллибарри! – воскликнул я со смехом и прошелся по комнате, выбрасывая вперед ногу, как он.

На следующий день я доложил мосье де Поцдорфу, что к нам за последнюю неделю повадились молодые прусские офицеры; как я и ожидал, он сообщил мне, что король намерен выслать шевалье за пределы страны.

– Это скупердяга, каких мало, – пожаловался я капитану. – За два месяца мне перепало только три фридрихсдора. Надеюсь, капитан, вы не забыли свое обещание повысить меня в чине?

– Что ж, три фридрихсдора – это даже много за те жалкие сведения, какие ты нам доставил, – отрезал капитан, открыто глумясь надо мной.

– Не моя вина, что нечего было докладывать, – возразил я. – Когда же он уедет, сэр?

– Послезавтра. Ты говоришь, он всегда выезжает после завтрака и до обеда. Когда он сядет в карету, парочка жандармов взберется к нему на козлы, и кучеру будет приказано гнать вовсю.

– А как же вещи, сэр? – осведомился я.

– Вещи отправим следом. Мне не терпится заглянуть в его красную шкатулку, где, как ты говоришь, он держит свои бумаги. В полдень после смотра я забегу в гостиницу. Ты, конечно, молчок! Сиди и жди меня в его комнатах. Придется, должно быть, взломать шкатулку, ведь ты, олух неуклюжий, так и не удосужился стащить у него ключ!

Я еще раз попросил капитана позаботиться о моей судьбе, и мы расстались. Вечером, накануне отъезда, я положил под сиденье кареты пару револьверов; однако мои приключения следующего дня стоят того, чтобы посвятить им особую главу.

Глава IX. Я появляюсь в новом качестве, более приличном моему имени и происхождению

Фортуна на прощание улыбнулась мосье Баллибарри – он загреб изрядную деньгу в фараон.

На следующее утро, ровно в десять, карета шевалье де Баллибарри была, как обычно, подана к подъезду его отеля, и шевалье, завидя ее в окно, как обычно, величественно спустился по лестнице.

– Где же бездельник Амброз? – спросил он, поискав взглядом своего слугу, который должен был посадить его в карету.

– Я опущу для вас ступеньки, ваша честь, – вызвался жандарм, стоявший рядом; но как только шевалье сел в карету, жандарм вскочил за ним следом, его товарищ взобрался к кучеру на козлы, и последний тронул лошадей.

– Господи боже! Это еще что за притча? – воскликнул шевалье.

– Вы едете к границе, – пояснил жандарм, слегка дотрагиваясь пальцем до кивера.

– Что за неслыханная наглость! – вскричал шевалье. – Извольте сейчас же высадить меня у дома австрийского посланника.

– Если вы станете кричать, ваша честь, у меня распоряжение заткнуть вам рот, – предупредил его жандарм.

– Вся Европа об этом услышит! – вопил шевалье вне себя от ярости.

– А это как вам будет угодно, – ответил офицер, и оба замолчали.

От Берлина они в полном молчании проследовали до Потсдама, где его величество в это время производил смотр своей гвардии, а также полкам Бюлова, Цитвица и Хенкеля фон Доннерсмарка. Узнав шевалье, его величество приподнял шляпу и сказал: «Qu\'il ne descende pas: je lui sou-haite un bon voyage» [29] . И шевалье де Баллибарри ответил на это приветствие низким поклоном.

Они недалеко отъехали от Потсдама, как вдруг – бумм! – загрохотали пушки, возвещая тревогу.

– Какой-то солдат сбежал из части, – догадался офицер.

– Да что вы говорите? – удивился шевалье и снова откинулся на подушки кареты.

Заслышав пушечный рев, на дорогу высыпали местные жители, вооруженные кто дробовиком, кто вилами. Каждый надеялся схватить беглеца. Жандармам, должно быть, не терпелось тоже пуститься в погоню. За поимку беглого солдата платили пятьдесят крон.

– Признайтесь, сударь, – обратился шевалье к своему конвоиру, – вам, верно, надоело со мной нянчиться, ведь вам от этого никакого проку, тогда как за поимку беглеца вы получите пятьдесят крон. Прикажите же форейтору поторапливаться. Вы скорее сбросите меня у границы и отправитесь на поиски дезертира.

Офицер приказал форейтору торопиться, но самому шевалье дорога, видимо, казалась бесконечной. Ему все чудилось, что кто-то гонится за ним на резвом коне, тогда как его лошади плетутся черепашьим шагом, хотя на самом деле они неслись во всю прыть. Но вот у Брюка замелькали черно-белые пограничные столбы, а за ними выросла желто-зеленая саксонская застава. Из караульной будки вышли саксонские таможенные чиновники.

– У меня нет багажа, – заявил шевалье.

– У пассажира нет контрабанды, – подтвердили, ухмыляясь, прусские полицейские, после чего они почтительно простились со своим узником.

Шевалье де Баллибарри пожаловал каждому по фридрихсдору.

– Желаю удачи, господа, – сказал он им в напутствие. – Да не наведаетесь ли вы в номера, откуда вы меня сегодня взяли, и не прикажете ли моему лакею выслать мой багаж в гостиницу «Трех Корон» в Дрездене?

И, заказав свежих лошадей, шевалье поскакал дальше, к саксонской столице. Надобно ли пояснять, что я и был тот шевалье?

...

«От шевалье де Баллибарри

Редмонду Барри, эсквайру,

английскому дворянину,

отель «Трех Корон»,

Дрезден, Саксония

Племянник Редмонд! Пишу тебе через верного человека, мистера Лампита из английского посольства, который знает о нашем с тобой чудесном приключении, как вскоре узнает о нем весь Берлин. Впрочем, пока им известна лишь половина; известно, что сбежал дезертир, переодевшийся в мое платье, и твоя ловкость и отвага приводят всех в восторг.

Признаться, два часа после твоего отъезда я пролежал в постели, трясясь как осиновый лист от страха, как бы его величеству не взбрело в голову отправить меня в Шпандау за учиненную нами проделку. Правда, я принял меры, написав письмо своему патрону, австрийскому послу, в коем подробно и неложно обрисовал все обстоятельства дела, а именно: как тебя подослали за мной шпионить; как ты оказался ближайшим моим родичем, обманно взятым в солдаты, и как оба мы задумали устроить твой побег. Это должно было представить короля в столь смешном свете, что он и пальцем не решился бы меня тронуть. Что сказал бы мосье Вольтер, узнав о подобном акте произвола?

Но у нас выдался счастливый день, все сбылось по моему желанию. Битых два часа провалялся я в постели после твоего отъезда, как вдруг в комнату ко мне ворвался бывший капитан Поцдорф.

– Ретмонт, – окликнул он, как всегда величественно выговаривая слова на верхненемецкий лад, – ти зтесь?.. – Никакого ответа. – Мошенник, куда-то провалился, – сказал он вслух и сразу же бросился к красной шкатулке, где я держал мои амурные письма, мой отслуживший стеклянный глаз, любимую мою кость, которая тринадцать раз кряду принесла мне выигрыш в Праге, два комплекта парижских зубов и прочие известные тебе предметы личного моего обихода.

Сначала он пытался подобрать ключ в принесенной им связке, но ни один не подошел к моему маленькому английскому замочку. После чего сей джентльмен вытащил из кармана молоток и стамеску и, орудуя ими, как профессиональный взломщик, вскрыл мою шкатулку!

Настало время действовать. Вооружившись огромным кувшином, я тихонько подкрался к нему и в ту самую минуту, как он открыл шкатулку, так огрел его по голове, что кувшин разлетелся в мелкие дребезги, капитан же только захрипел и без признаков жизни повалился наземь. Я уже думал, что прикончил его.

Тут я давай звонить во все звонки, да как заору благим матом:

– Воры! Воры! Хозяин! Убивают, режут, жгут! – пока все почтенное семейство, с чадами и домочадцами, не ринулось ко мне наверх. – Где мой слуга? – заорал я во всю глотку. – Кто посмел ограбить меня средь белого дня? Вот он, злодей, я застал его у моей шкатулки! Пошлите за полицией да пригласите сюда его светлость австрийского посланника! Вся Европа узнает, как со мной здесь обошлись!

– Царь небесный! – воскликнул хозяин. – Да мы своими глазами видели, как вы уехали три часа назад.

– Я уехал? Да я все утро пролежал в постели. Я болен, принял лекарство и никуда из дому не выхожу! Где этот подлец Амброз? Но что я вижу? Куда делось мое платье и мой парик? – восклицал я, ибо я стоял перед ними в халате, в чулках и ночном колпаке.

– Ах, вот оно что! Знаю, знаю! – вскричала молоденькая горничная. Амброз убежал, переодевшись в платье вашей чести.

– А деньги? Где мои деньги? – взревел я. – Где мой кошелек и сорок восемь золотых? Но одного из злодеев я все же задержал. Вяжите его, господа офицеры!

– Да это же молодой герр фон Поцдорф, – воскликнул хозяин, не зная, что и думать.

– Как? Чтобы дворянин забрался в шкатулку при помощи молотка и стамески? Ни за что не поверю!

Герр фон Поцдорф тем временем пришел в себя. На черепе его красовалась шишка величиной с блюдце. Полицейские подхватили его и увели, а судья, за которым тем временем побежали, составил протокол, копию которого я послал австрийскому посланнику.

Весь следующий день я просидел под домашним арестом; судья, генерал, и целая орава юристов, офицеров и чиновников допрашивали, уговаривали, стращали и улещали меня. Я рассказал им все, что слышал от тебя, как ты был насильно взят в солдаты, но что ко мне ты поступил с наилучшими рекомендациями и я считал тебя давно освобожденным от военной службы. Я обратился к моему послу, и он вынужден был за меня заступиться. Короче говоря, бедняга Поцдорф теперь на пути в Шпандау, тогда как его дядюшка, Поцдорф-старший, привез мне пятьсот луидоров с покорнейшей просьбой безотлагательно покинуть Берлин и предать эту неприятную историю забвению.

Спустя день после того, как получишь это письмо, жди меня в «Трех Коронах». Зови мистера Лампита обедать. Денег не жалей, отныне ты мой сын. Каждая собака в Дрездене знает твоего любящего дядю,

шевалье де Баллибарри».

Вот каким чудесным обстоятельствам я обязан своим вторичным освобождением; но на сей раз я сдержал слово никогда больше не попадаться в сети вербовщиков и навсегда остаться джентльменом.

Мы были при деньгах и в счастливой полосе и вскоре стали играть заметную роль в обществе. Дядюшка присоединился ко мне в дрезденской гостинице, где я, сказавшись больным, сидел безвыходно в ожидании его приезда, а так как шевалье де Баллибарри был в особой милости при Дрезденском дворе (в свое время его жаловал ныне почивший монарх, курфюрст Саксонский, король Польский, самый беспутный и самый обаятельный из европейских государей), то я и получил доступ в избранные круги саксонской столицы, где моя внешность и манеры, так же как мои необычайные приключения, обеспечили мне самый лучший прием. Не было ни одного празднества в домах саксонской знати, на которое оба дворянина де Баллибарри не получили бы приглашения. Я удостоился чести приложиться к высочайшей руке и был милостиво принят при дворе самого курфюрста, после чего отправил матушке столь пламенное описание моего благоденствия, что эта превосходная женщина едва не забыла о спасении души и о своем исповеднике, преподобном Осени Джоулсе, и вознамерилась ехать ко мне в Германию; однако такое путешествие в ту пору было сопряжено со слишком большими трудностями, и это избавило нас от приезда доброй леди.

Представляю, как радовалась душа Гарри Барри (ведь мой батюшка был преисполнен самых благородных мыслей и чувств) при виде того, какое я занял положение в обществе. Все женщины мной восхищались, все мужчины меня ненавидели; я выпивал за ужином с герцогами и графами, танцевал менуэт с высокородными баронессами, с очаровательными превосходительствами, – да что там! – с высочествами и даже прозрачествами. (как они чудно именуют себя в Германии) – никто не мог сравниться с галантным ирландским дворянином! Никому и в голову не приходило, что два месяца назад я был простым… тьфу пропасть, и вспомнить стыдно! Приятнейшие минуты своей жизни я провел на гала-балу во дворце курфюрста, где удостоился чести пройтись в полонезе ни более ни менее как с маркграфиней Бейрутской, родной сестрой старого Фрица, того старого Фрица, чей ненавистный синий фризовый мундир я носил, чью портупею начищал трубочной глиной и чьими убогими пайками разбавленного пива и Sauerkraut [30] пробавлялся без малого пять лет.

Выиграв у заезжего итальянского дворянина пышную колесницу английской работы, дядюшка повелел изобразить на ней еще более пышный герб, чем когда-либо, а над ним (раз уж мы происходим от древних королей) – корону Ирландии необычайных размеров и блеску, не пожалев на нее позолоты. Я приказал вырезать ту же корону на крупном аметисте, который носил на указательном пальце в виде перстня с печаткой, и, не стыжусь признаться, говорил всем и каждому, что перстень этот уже много тысяч лет у нас в семье, что им владел еще мой прямой предок, его величество блаженной памяти король Брайан Вору, он же Барри. Ручаюсь, что ни одна легенда Геральдической палаты не более достоверна, чем моя.

На первых порах посланник и джентльмены из английского посольства сторонились нас, ирландских дворян, и оспаривали наше знатное происхождение. Посланник был, правда, сын лорда, но вместе с тем и внук бакалейщика, о чем я и сказал ему на балу-маскараде у графа Лобковица. Мой дядюшка, как знатный джентльмен, знал назубок родословную всех более или менее значительных фамилий в Европе. Он говорил, что это единственное, что стоит знать джентльмену; и когда нас не отвлекали карты, мы часами просиживали над Гвиллимом или Д\'Озье, читая родословные, изучая гербы и знакомясь с родственными связями нашего сословия. Увы! Сия благородная наука нынче впала в бесчестье, равно как и карты, а я понять не могу, как может порядочный человек обходиться без этих полезных и приятных занятий.

Первый представитель света, с которым я встретился на поле чести, был сэр Румфорд Бумфорд из английского посольства, – он позволил себе усомниться в моей принадлежности к знати; одновременно дядюшка послал вызов английскому посланнику, но тот отказался его принять. Я прострелил сэру Румфорду ногу, к великому удовольствию дядюшки, – он назвался ко мне в секунданты, – и так утешил старика, что он проливал слезы радости по поводу моей победы; с тех пор, будьте уверены, никто из молодых джентльменов не выражал сомнений в подлинности моей родословной и не смеялся над моей ирландской короной.

То была не жизнь, а сплошное удовольствие! Я чувствовал себя полноправным джентльменом, хотя бы уже по тому, как легко я вошел в круг своих новых обязанностей: ибо иначе как обязанностями этого не назовешь. Пусть на первый взгляд такое времяпрепровождение и кажется досужим баловством, могу заверить низкорожденных невежд, коим случится это прочитать, что нам, высшему сословию, приходится трудиться не меньше, чем им. Если я вставал не раньше полудня, то разве не засиживался за картами до глубокой ночи? Нам случалось возвращаться домой в то время, когда войска выступали, торопясь на ранний смотр, и – о! – как радостно билось мое сердце, когда, заслышав рожок, играющий зорю до восхода солнца, или завидев марширующие полки, я вспоминал, что вернулся в родную стихию и больше не подвластен бездушной дисциплине.

Я так освоился с новым положением, будто ничего другого не изведал в жизни. У меня был лакей-джентльмен; friseur [31] – француз ежедневно причесывал меня, я оказался знатоком шоколада – исключительно по наитию – и уже на вторую неделю отличал настоящий, испанский, от французского; у меня были перстни на каждом пальце и двое часов в жилетных карманах, трости, брелоки, табакерки всевозможных фасонов – одна изысканнее другой. Я обнаружил безошибочный природный вкус по части кружев и фарфора; я с таким знанием дела судил о лошадиных статях, что мог переспорить любого еврея-барышника в Германии; в стрельбе и атлетических упражнениях я не знал себе равных и свободно изъяснялся по-немецки и французски, хотя не мог бы написать на этих языках ни единой строчки; у меня была по меньшей мере дюжина смен парадного платья: из них три богато расшитые золотом, а две отделанные серебром, и к ним богатая шуба гранатового цвета, подбитая соболями, и другая, из французского дымчатого плюша с серебряным шитьем, на шиншилле. Дома я щеголял в штофных халатах. Я учился играть на гитаре и мастерски вторил исполнителям французских песен. А теперь скажите, где и когда видели вы джентльмена таких несравненных качеств и достоинств, как Редмонд де Баллибарри?

Чтобы приобрести роскошный гардероб, приличествующий моему положению, требовались, конечно, деньги и кредит; но предки расточили все наше достояние, и, не считая возможным унизиться до пошлой торговли, с ее медленными оборотами и неверными шансами, дядюшка предпочитал держать банк за фараонным столом. Мы обзавелись компаньоном в лице графа Алессандро Пиппи, флорентийца, хорошо известного всем европейским дворам игрока, славившегося своим искусством; вскоре, правда, я обнаружил, что он низкий плут и что его графский титул чистейшее самозванство. Я уже упоминал, что дядюшка прихрамывал, Пиппи же, как и все самозванцы, был отъявленный трус, и только мое несравненное искусство и безотказная готовность завзятого дуэлянта поддерживали добрую славу фирмы и воздействовали на робких игроков, склонных увильнуть от уплаты проигрыша. Мы не отказывались играть на честное слово с кем угодно, лишь бы то был человек порядочный и нашего круга. Мы не настаивали на немедленной уплате и мирились с заемными письмами вместо денег. Но горе тому, кто отказывался платить, когда истекал срок. Редмонд де Баллибарри сам являлся получать по счету, и, уж будьте покойны, лишь немногие решались на отказ; напротив, джентльмены благодарили нас за долготерпение, и наше честное имя никем не было опорочено. В дальнейшем, правда, времена изменились, и вследствие вульгарного предрассудка, овладевшего умами нации, тень была наброшена на честных людей, избравших стезю игрока; но я рассказываю о доброй старой поре в Европе, когда малодушие французской аристократии (во время революции, которая была ей полезным уроком) еще не навлекло поругания и разорения на наше сословие. Ныне же все ополчились на игру, а хотелось бы знать, чем, собственно, их средства добывать себе пропитание достойнее нашего? Возьмите биржевого маклера, – он играет на повышение и понижение, покупает и продает, промышляет чужими вкладами и спекулирует на государственных тайнах – разве это не тот же игрок? А коммерсант, торгующий ворванью и чаем, чем лучше игрока? Его кости – это тюки грязного индиго, его карта играет однажды в год, а не каждые десять минут, тогда как зеленым сукном ему служит море. Вы считаете честной профессию адвоката, который лжет в пользу того, кто больше заплатит, клевещет на бедняка в угоду богачу и топит правду, выручая ложь. Вы объявляете честным человеком врача, а ведь этот жулик и шарлатан сам не верит в свои знахарские снадобья и берет гинею за то, что поздравил вас с хорошей погодой; а между тем отважного человека, который садится за зеленое сукно и вызывает на бой всех без разбора, ставя свои деньги против их денег, свое состояние против их состояний, – такого человека современная мораль объявляет вне закона. Но это же заговор средних классов против джентльменов – торжествующее лицемерие лавочников! Если хотите, азартные игры – это все то же наследие рыцарских времен, и на них также воздвигнуты гонения, как и на другие привилегии благородного сословия. Какой-нибудь Зейнгальт, в течение тридцати шести часов кряду, не отходя от стола, отбивающийся от насевшего противника, – это ли не образец мужества и отваги? И разве цвет Европы, ее самые родовитые сыны и прославленные красавицы не толпились вокруг нашего стола, следя с замиранием сердца, как мы с дядюшкой отражаем натиск какого-нибудь бешеного игрока, который рисковал лишь несколькими тысячами из своих миллионов, тогда как на зеленом сукне лежало все наше достояние! Когда мы ввязались в бой с отчаянным Алексеем Козловским и взяли семь тысяч луидоров одним ударом, то был благородный риск, ибо в случае проигрыша мы на другой день проснулись бы нищими, тогда как для него проигрыш означал лишь потерю одной из деревень да двух-трех сотен заложенных крепостных душ. Когда в Теплице герцог Курляндский явился к нам в сопровождении четырнадцати гайдуков, из которых каждый нес по четыре мешочка флоринов, и предложил банку играть против его запечатанного золота, что мы сказали ему в ответ? «Сэр, – сказали мы, – у нас в банке всего лишь восемьдесят тысяч флоринов из расчета двести тысяч на три месяца. Если наличность в ваших мешочках не превышает этой суммы, мы принимаем ваш вызов». И так мы и сделали, и после одиннадцатичасовой игры (а была минута, когда в банке оставалось только двести три дуката) мы обыграли его на семнадцать тысяч флоринов. Так разве же для этого не нужна отвага? И разве такая профессия не требует мастерства, настойчивости, храбрости? Четыре коронованных особы следили за игрой, а дочь могущественного императора, принцесса, когда я открыл червонного туза и загнул пароли, не выдержала и разрыдалась. Ни один человек в Европе не взлетал так высоко, как Редмонд Барри в этот вечер; а когда герцог Курляндский проигрался, ему благоугодно было заметить; «Господа, вы играли благородно». И так оно и было, и так же благородно тратили мы свой выигрыш.

В ту пору дядюшка, регулярно посещавший обедню, никогда не опускал в кружку меньше десяти флоринов. Где бы мы ни останавливались, хозяева гостиниц принимали нас, словно принцев крови. Мы отдавали остатки наших обедов и ужинов десяткам нищих, и они благословляли нас. Каждый человек, подержавший на улице мою лошадь или почистивший мне башмаки, получал дукат за труды. Я был, можно сказать, душой нашего преуспеяния, так как вносил в игру дух отваги. У Пиппи не хватало характера, он терялся, едва ему начинало везти. Дядюшка (я говорю это с величайшим к нему уважением) был чересчур набожен и чересчур педант, чтобы вести крупную игру. Его моральное мужество было неоспоримо, но у него не хватало темперамента. Оба моих старших компаньона вскоре признали мое верховенство – отсюда и описанное великолепие.

Я уже упомянул здесь ее императорское высочество принцессу Фредерику-Амалию, которая была потрясена смелостью моей игры, и я всегда буду с благодарностью вспоминать покровительство, оказанное мне этой высокопоставленной дамой. Она страстно увлекалась игрой, как, впрочем, и все дамы при европейских дворах в те благословенные времена, что, кстати, причиняло нам немалые затруднения, ибо, говоря по правде, дамы охотно играли, но неохотно платили. Для прекрасного пола не существует того, что называется point d\'honneur, долг чести. Во время наших кочевий по Северной Европе от одного княжеского двора к другому нам стоило величайших трудов держать эти милые создания подальше от игорного стола, взимать с них карточные долги или, – в тех случаях, когда это все же удавалось, парировать их яростные и на редкость изобретательные попытки мести. В те великие дни нашего преуспеяния мы, по моим расчетам, потеряли не менее четырнадцати тысяч луидоров по милости этих злостных неплательщиц. Так, некая принцесса герцогского дома всучила нам подделку вместо клятвенно обещанных брильянтов; другая подстроила кражу драгоценностей короны, а виновниками выставила нас, и если бы Пиппи, со свойственной ему предусмотрительностью, не приберег собственноручную записку «ее прозрачества» и не отослал ее своему послу, я не поручился, бы за наши головы. Третья тоже весьма высокородная дама (хоть и не принцесса), проигравшая мне значительную сумму в жемчугах и брильянтах, поручила любовнику напасть на меня из-за угла с шайкой головорезов, и только мое испытанное мужество, проворство и везенье спасли меня от этих разбойников; я был ранен, но зато имел удовольствие уложить на месте их вожака, моя шпага проткнула ему глаз и в нем сломалась; увидев, что их предводитель мертв, вся шайка обратилась в бегство, а между тем я был полностью у нее в руках, так как остался без оружия.

Как видите, наша жизнь, при всем своем великолепии, была исполнена опасностей и трудностей, и только незаурядные способности и мужество могли их одолеть. А бывало и так, что, когда мы находились на вершине успеха, все рушилось в одно мгновение; достаточно было каприза правящего государя, интриг обманутой любовницы или размолвки с министром полиции, чтобы нам предложили немедленно убраться. Если последнего не удавалось подкупить или как-нибудь иначе заручиться его поддержкой, можно было в любой день ждать приказа о выезде, а это обрекало нас на неприкаянную кочевую жизнь.

Наше ремесло, как я уже говорил, было весьма прибыльным, однако приходилось нести огромные издержки. Та помпа, с какой мы выступали, и весь наш барственный обиход чрезвычайно раздражали недалекого Пиппи, и он вечно клял мою склонность к мотовству, хоть и вынужден был признаться, что его собственная мелочность и скряжничество никогда б не одержали тех побед, каких я добивался своей щедростью. При всех наших успехах мы не располагали большим капиталом. Когда я заявил герцогу Курляндскому, что наш банк обеспечен на три месяца наличностью в двести тысяч, это было чистейшее хвастовство. У нас не было ни кредита, ни денег, за исключением тех, что лежали на столе, и если бы мы в тот раз проиграли его высочеству и он акцептировал бы наши векселя, нам на другой же день пришлось бы бежать без оглядки. Мы не раз бывали в крайне трудных положениях. Слово «банк» звучит внушительно, но бывают и черные дни, – человек, который мужественно приемлет удачу, не должен падать духом при неудаче; первое труднее, поверьте.

Подобного рода злую шутку сыграла с нами судьба в Маннгейме, во владениях герцога Баденского. Пиппи, который только и глядел, как бы урвать какую-нибудь мелочь, предложил нам заложить банк тут же, в заезжем доме, где мы остановились, благо сюда сходились ужинать офицеры герцогского полка кирасир. Мы слегка покидали карты, и кое-какие считанные кроны и луидоры перешли из рук в руки – скорее даже в пользу армейских бедолаг, – а уж более нищей братии, пожалуй, не сыскать на свете.

Но, на беду, кто-то пригласил к столу нескольких юнцов-студентов из соседнего Гейдельбергского университета; они приехали в Маннгейм за своим трехмесячным содержанием и располагали между собой несколькими сотнями талеров. Это были новички в игре, новичкам же, как известно, непозволительно везет; на беду нашу, они к тому же заложили, а с выпившим игроком, как я не раз убеждался, терпят крах и самые верные расчеты. Играли они как форменные сумасшедшие, а между тем все время выигрывали. Каждая их карта неизменно била. В какие-нибудь десять минут они выиграли у нас сотню луидоров; увидев, что Пиппи горячится и что счастье против нас, я решил прикончить игру на этот вечер, сказав, что мы играли невсерьез: пошутили, и хватит.

Но Пиппи в тот день глядел на меня волком; он потребовал продолжения игры, и студенты продолжали нас обыгрывать; они ссудили деньгами офицеров, и те тоже стали выигрывать; и вот этаким-то непристойным манером, в трактирном зале, где столбом стоял табачный дым, на столе, сплошь залитом вином и пивом, трое искуснейших, прославленных игроков Европы проиграли голодным субалтернам и безусым студентам тысячу семьсот луидоров. Я и сейчас краснею при этом воспоминании. Это было поистине бесславное поражение, как если бы Карл XII или Ричард Львиное Сердце, при осаде незначительной крепости, пали от руки неизвестного убийцы (я заимствую это сравнение у моего друга мистера Джонсона).

Бесславное, но не единственное! Когда наши ошалевшие победители убрались восвояси, унося с собой сокровище, которое судьба швырнула им под ноги (одного из студентов звали барон фон Клооц, уж не тот ли самый, который впоследствии в Париже потерял голову на эшафоте?), Пиппи возобновил нашу утреннюю ссору, и страсти разгорелись. Помнится, я запустил в него стулом, сбил с ног и собирался выбросить в окно, но дядюшка, сохранивший обычное хладнокровие (тем более что стоял великий пост), как всегда, начал разнимать нас, и мы помирились – Пиппи извинился передо мной и признал, что был неправ.

Зря я, конечно, поверил искренности вероломного итальянца – до этого случая я каждое его слово брал под сомнение, а тут уж не знаю, какая на меня напала дурь: я лег спать, оставив у него ключи от денежной шкатулки. В ней находилось после нашего проигрыша около восьми тысяч фунтов стерлингов, наличностью и векселями. Пиппи пожелал выпить мировую и, надо думать, влил в пунш каких-то снотворных капель, так как мы с дядюшкой заспались дольше обычного и проснулись в горячке и с сильной головной болью. Встали мы только в полдень. Пиппи уже двенадцать часов как скрылся в неизвестном направлении, забрав с собой все содержимое нашей кассы; вместо денег мы нашли составленный им расчет, по которому выходило, что это лишь законная часть его прибыли, так как на все наши расходы и транжирства он никогда согласия не давал.

Итак, после полуторагодичной работы пришлось начинать сызнова. Но пал ли я духом? Ни в малейшей мере! Наши с дядюшкой гардеробы по-прежнему стоили больших денег – джентльмены в то время одевались не как приходские клерки, светский щеголь часто носил платье и украшения, которые в глазах какого-нибудь приказчика означали целое состояние. Итак, ни на минуту не отчаиваясь и не обмолвившись ни одним резким словом (у дядюшки в этом отношении был золотой характер), мы, не дав никому и намеком догадаться о нашем разорении, заложили три четверти своего гардероба и драгоценностей Мозесу Леве, банкиру, и с вырученной суммой плюс наши карманные деньги, что составляло около восьмисот луидоров, опять воротились на арену.

Глава X. В полосе удачи

Я не собираюсь посвящать читателя во все подробности моей профессиональной карьеры, как не занимал его анекдотами о моем солдатском житье-бытье. Я мог бы при желании написать томы подобных увлекательных историй, но, если двигаться такими темпами, исповедь моя затянется на много лет, а ведь кто знает, когда мне придется оборвать ее? Я страдаю подагрой и ревматизмом, камнями в почках и расстройством печени. Есть у меня и две-три незаживающие раны, которые временами причиняют мне невыносимую боль, и сотни других примет старческого угасания. Годы, болезни и невоздержанная жизнь наложили свою печать на один из самых крепких организмов, на одно из самых совершенных творений, когда-либо явленных миру. Увы! В 1766 году я не знал ни одной из этих болезней; в то время не было в Европе человека столь неуемного темперамента, столь блистательных достоинств и дарований, как молодой Редмонд Барри.

До предательской каверзы, учиненной нам негодяем Пиппи, я посетил немало славных европейских дворов, в особенности из более мелких, где азартным играм оказывали покровительство и где профессоров этой науки принимали с распростертыми объятиями. Особенно рады были нам в прирейнских епископствах. Я не знаю более блестящих и веселых дворов, чем у курфюрстов Трирского и Кельнского; здесь веселились и щеголяли роскошью даже больше, чем в Вене, не говоря уже о Берлинском дворе, отдававшем казармой. Двор эрцгерцогини, правительницы Нидерландской, был также спасительной гаванью для нас, рыцарей игорного стола, искателей приключений, тогда как в скаредной Голландской или нищей Швейцарской республиках джентльмену не давали спокойно кормиться своим трудом.

После наших маннгеймских неудач мы с дядюшкой отправились в герцогство X. Читатель без труда догадается, какое место я имею в виду; мне не хотелось бы называть полным именем некоторых выдающихся особ, в чье общество я там попал и вместе с коими был вовлечен в весьма необычное и трагическое приключение.

Во всей Европе не было двора, где иностранцев принимали бы радушнее, чем при дворе благородного герцога X., ни одного, где бы так гонялись за наслаждениями и так самозабвенно им предавались. Правящий государь не проживал в своей столице С., но, в подражание Версальскому двору, построил себе великолепный дворец в нескольких лигах от главного города, а вокруг дворца воздвиг изысканный аристократический городок, населенный исключительно знатью, а также сановниками его пышного двора. Народ тяжко страдал от поборов, которые взимались для поддержания всей этой роскоши, ибо владения его высочества были весьма ограничены, а потому герцог мудро избрал эту жизнь во внушительном уединении и редко показывался в столице, предпочитая видеть вокруг себя лишь преданных домочадцев и сановников. Дворец и сады Людвигслюста были на французский образец. Дважды в неделю во дворце устраивались малые приемы и дважды в месяц – более торжественные. Герцог гордился превосходной оперой, выписанной из Франции, и несравненным по своему великолепию балетом; его высочество, страстный меломан и балетоман, расходовал на эти развлечения? огромные суммы. Может быть, я судил как неопытный юнец, но, кажется, никогда я не видел такого собрания красавиц, как те, что выступали на придворной сцене в великолепных мифологических балетах, бывших тогда в особенной моде, где вы видели Марса в парике, в бальных туфлях на красных каблуках и Венеру в прелестных мушках и фижмах. Теперь эти костюмы опорочены как неверные и заменены другими, но я, хоть убейте, не видел более очаровательной Венеры, чем Корали, первая танцовщица, а шлейфы, фалбала и пудра, украшавшие ее спутниц-нимф, нисколько не портили мне впечатления. Два раза в неделю ставились оперы, после чего кто-либо из видных сановников давал вечер с великолепным ужином, и повсюду гремели в стаканчиках кости, и весь свет предавался игре. Я насчитал семьдесят карточных столов, расставленных в большой галерее дворца, помимо столов для фараона. Иногда сам герцог снисходил до участия в игре и выигрывал и проигрывал с истинно царственной небрежностью.

В эти-то Палестины мы и направили свои стопы после маннгеймских злоключений. Придворные любезно уверяли, что наша слава нас опередила, и обоим ирландским дворянам был оказан радушный прием. В первый же вечер, во дворце, мы потеряли семьсот сорок из наших восьмисот луидоров, но уже на следующий, в доме у гофмейстера, я вернул весь наш проигрыш и выиграл еще тысячу триста в придачу. Разумеется, в тот первый вечер мы и виду не подали, что были на волосок от разорения; наоборот, я завоевал все сердца тем, как спокойно принимал неудачи, и сам министр финансов разменял мне чек на четыреста дукатов, выписанный на имя управляющего замком Баллибарри в Ирландском королевстве. Правда, на следующий день этот чек был мне возвращен его превосходительством вместе со значительной суммой наличных денег. При этом благородном дворе все были записными игроками. Здесь вы видели в герцогских прихожих лакеев, которые резались в карты, довольствуясь старыми засаленными колодами; кучера и носильщики портшезов сражались во дворе, меж тем как их господа понтировали наверху, в салонах; и даже у кухарок и судомоек, как мне говорили, закладывался банк, на котором итальянец-кондитер составил себе состояние: впоследствии он купил в Риме титул маркиза, и сын его пользовался в Лондоне репутацией самого блестящего заезжего кавалера. Бедняки солдаты спускали свое жалованье, едва им удавалось его получить, что, впрочем, случалось редко, и во всей стране не было, кажется, офицера, который не хранил бы в подсумке колоды карт и не берег свои игральные кости пуще, чем свой темляк. И все это, заметьте, был отпетый народ. То, что называется честной игрой, выглядело бы здесь чистейшим безумием. Господа Баллибарри оказались бы сущими идиотами, вздумай они изображать голубков в этом ястребином гнезде. Только люди редкой смелости и редких способностей могли преуспеть в обществе таких прожженных плутов, но нам с дядюшкой и тут удавалось за себя постоять, и даже более того.

Его высочество герцог был вдов – вернее, после смерти герцогини он вступил в морганатический брак с дамой, которую возвел в дворянское звание и которая считала для; себя великой честью (таковы были нравы того времени) именоваться «Северной Дюбарри». Он женился очень рано, и сын его, наследный принц, был, в сущности, политическим главою государства, ибо правящий герцог был более расположен к удовольствиям, нежели к политике, и общество своего егермейстера или директора театра предпочитал встречам с послами и министрами.

Наследный принц – назовем его принц Виктор – сильно отличался от своего августейшего отца. Он участвовал в Войне за австрийское наследство и Семилетней войне на службе у австрийской императрицы и стяжал в этих кампаниях славу храброго полководца. Характер у него был суровый, он избегал показываться при дворе, бывал только на официальных приемах и жил отшельником в своих покоях, предаваясь ученым изысканиям, как выдающийся астроном и химик. Вместе со многими своими современниками принц разделял охватившее Европу увлечение поисками философского камня. Дядюшка часто сожалел, что несведущ в химии, и завидовал лаврам Бальзамо (именовавшего себя Калиостро), Сен-Жермена и других господ, помогавших принцу Виктору в исследовании этой великой тайны и получавших на сие большие суммы. Единственным развлечением принца была охота и военные смотры. Если бы добродушный родитель не опирался во всем на сына, его солдаты только и делали бы, что дулись в карты, поэтому весьма целесообразно, что правил разумный принц.

Принцу Виктору было в то время за пятьдесят, тогда как его супруге принцессе Оливии едва минуло двадцать три года. Они уже семь лет как сочетались браком, и в первые годы этого союза принцесса родила супругу сына и дочь. Суровые воззрения и привычки, мрачная и непривлекательная наружность принца вряд ли располагали к нему блестящую, очаровательную женщину, которая выросла на юге (она состояла в родстве с герцогским домом С.), два года провела в Париже под опекой mesdames дочерей его христианнейшего величества, а теперь, была душой герцогского двора, самая веселая в этом веселящемся обществе, кумир старого герцога, да, в сущности, и всего двора. Ее нельзя было назвать красивой, скорее обаятельной, как нельзя было назвать и остроумной, но от каждого ее слова исходило то же очарование, что и от всего ее существа. Она была расточительна сверх всякой меры и так лжива, что нельзя было положиться ни на одно ее слово; однако самые ее недостатки пленяли больше, чем добродетели других женщин, а ее эгоизм больше привлекал сердца, чем иное великодушие. Я никогда не видел женщины, которую бы так украшали ее пороки. Она не задумываясь губила людей, но это не мешало им любить ее. Дядюшка видел своими глазами, как принцесса плутует, играя в ломбер, и позволил ей выиграть четыреста луидоров, так и не остановив ее. Она изводила своими капризами чиновников двора и услужающих женщин, но это не мешало им ей поклоняться. Единственная в этой правящей фамилии, она снискала популярность в народе. Когда она выезжала, карету ее провожали восторженные клики, и, чтобы прослыть щедрой, она занимала у своих неимущих статс-дам последние гроши, а потом забывала вернуть им эти деньги. В раннюю пору их брачной жизни принц был очарован наравне со всеми, но ее капризы приводили его в бешенство, и вскоре между супругами наступило охлаждение, которое только иногда прерывалось чуть ли не бешеными вспышками былой страсти. Я говорю о ее высочестве с полной искренностью и должным восхищением, хотя мог бы с правом судить о ней более лицеприятно, принимая во внимание ее отзывы обо мне. По ее словам, мосье Баллибарри-старший безукоризненный джентльмен, тогда как у младшего – манеры курьера. Свет держался других взглядов, и я могу себе позволить записать для потомства этот, чуть ли не единственный, приговор не в мою пользу. К тому же, как вы скоро услышите, у принцессы было достаточно оснований меня ненавидеть.

Пять лет армейской службы и доскональное знание людей и света рассеяли те романтические представления о Любви, с коими я вступал в жизнь, и теперь я решил, как и должно джентльмену (ибо только люди низменной души женятся по сердечной склонности), укрепить свое положение в обществе и свое состояние женитьбой. Во время наших с дядюшкой странствий мы не раз пытались привести этот план в исполнение, но многочисленные неудачи, о которых не стоит здесь распространяться, помешали мне до той поры сделать партию, достойную человека моего рождения, моих способностей и моей наружности. Столь частые в Англии свадьбы увозом (обычай, способствовавший житейскому преуспеянию многих достойных моих соотечественников) не столь популярны на материке. Здесь возникают тысячи препятствий в виде опекунов, обрядов и иных трудностей; искренней любви здесь не дают свободы, ей чинят препоны, бедняжки женщины не вольны отдавать свои чистые сердца покорившим их талантам. То у меня требовали дарственных записей; то возникали сомнения в моей родословной и моих имущественных правах, хотя при мне были все планы владений дома Баллибарри и роспись получаемой мною арендной платы, а также родословная нашего семейства, восходящая к королю Брайену Бору, он же Барри, весьма изящно вычерченная на бумаге; бывало и так, что молодую даму упрятывали в монастырь в тот самый миг, когда она готова была упасть в мои объятия; был случай, когда некая богатая вдова в Нидерландах уже мечтала вверить мне свое дворянское поместье во Фландрии, как на меня свалился полицейский приказ о выезде из Брюсселя в течение одного часа, а моя бедная пассия была осуждена на домашний арест в своем chateau [32] . И только в X. представился мне случай сорвать крупный куш, когда бы ужасная катастрофа не расстроила мое счастье.

Среди приближенных дам наследной принцессы выделялась девушка девятнадцати лет, обладательница самого большого состояния в герцогстве. Графиня Ида – как ее звали – была дочерью умершего министра и любимицей его высочества герцога X. и его супруги. Оба они были ее восприемниками при рождении, а когда она осиротела, взяли под свое августейшее покровительство и опеку. Шестнадцати лет ее увезли из родового гнезда, где до той поры разрешалось ей проживать, и определили в придворный штат принцессы Оливии.

Тетушка графини Иды, за малолетством своей питомицы управлявшая домом, по глупости позволила ей привязаться к двоюродному брату, молодому человеку без всяких средств, служившему в одном из пехотных полков герцога и уже вознадеявшемуся захватить этот богатый приз; и надо сказать, что не будь он неуклюжим болваном, то при всех преимуществах, какие давала ему возможность частых встреч, полное отсутствие соперников, а также интимность, возникающая при близком родстве, он мог бы, заключив негласный брак, завладеть молодой графиней и ее состоянием. Вместо этого он совершил величайшую оплошность, позволив ей оставить свое уединение и уехать на год ко двору, где ее зачислили в свиту принцессы Оливии; засим молодой человек не нашел ничего лучшего, как явиться к герцогу на утренний прием в своих линялых эполетах и потертом мундире и по всей форме просить у августейшего опекуна руки самой богатой наследницы в его владениях.

Поскольку графине Иде хотелось того же, что и ее недалекому кузену, старый герцог, по своей благодушной натуре, может быть, и благословил бы этот союз, если бы не вмешалась принцесса Оливия и не добилась от его высочества окончательного и бесповоротного отказа молодому человеку. Причину этого отказа тогда еще трудно было понять; ни о каких других претендентах речь не возникала, и влюбленные продолжали переписываться в надежде, что его высочество со временем сменит гнев на милость. Но тут лейтенант был переведен в один из полков, предназначенных для продажи какой-либо из воюющих великих держав (торговля эта была главным источником доходов принца X., равно как и других государей того времени), и нежная связь между молодыми влюбленными насильственно оборвалась.

Вызывало удивление, что принцесса Оливия не заступилась за молодую девушку, свою любимицу, так как на первых порах, движимая романтически-сентиментальными чувствами, столь присущими всякой женщине, она скорее поощряла взаимную склонность графини Иды и ее неимущего воздыхателя, – и вдруг такая резкая перемена; покровительственная нежность сменилась той исступленной враждебностью, на какую иной раз способна женщина: принцесса мучила свою жертву с неистощимой изобретательностью, донимала желчными сарказмами, казнила презрением и ненавистью; когда я прибыл к X-скому двору, молодые придворные называли бедную девушку не иначе как «Die dumme Grafin» графиня-дурочка. А та все больше замыкалась в себе; красивая, но бледная и апатичная, какая-то деревянная, она сторонилась развлечений и на пышных празднествах сохраняла неизменно мрачный и угрюмый вид, словно череп, который, по преданию, римляне ставили у себя на пиршественных столах.

Поговаривали, будто шевалье де Маньи, молодой дворянин французского происхождения, шталмейстер правящего герцога, в свое время представлявший его высочество в Париже при его официальном бракосочетании с принцессой Оливией, будто сей шевалье предназначен в супруги богатой наследнице; но никаких сообщений по этому поводу не делалось, и многие подозревали тут какую-то темную интригу; последующие события ужаснейшим образом подтвердили эту догадку.

Шевалье де Маньи был внук барона де Маньи, дослужившегося у герцога до генеральского чина. Еще отец старого барона, с отменой Нантского эдикта изгнанный из. Франции, нашел убежище и службу в герцогстве X., где и жил до самой смерти. Сын пошел по стопам отца: в противоположность тем родовитым французам, с какими преимущественно сводила меня судьба, это был холодный, суровый кальвинист, человек неукоснительного долга, малодоступный в личном обращении и почти не бывавший при дворе, но связанный узами тесной дружбы с герцогом Виктором, которого он весьма напоминал суровым нравом.

Шевалье, его внук, был истый француз, он и родился во Франции, где его отец, сын старого генерала, выполнял для герцога какую-то дипломатическую миссию. Молодой человек чувствовал себя как рыба в воде среди развлечений самого блистательного двора в мире, где он был принят как свой; вечно он рассказывал нам об увеселениях в petites maisons, о тайнах Pare aux Cerfs, о неистовых кутежах Ришелье и его собутыльников. Как и отец в свое время, он потерял все свое состояние за карточным столом; вырвавшись из-под ферулы непреклонного старика барона, оба – и сын и внук – вели беспутную жизнь. Воротясь домой из Парижа вскоре после завершения своей посольской миссии, связанной с женитьбой герцога Виктора, внук был неласково принят дедом; однако старик и на этот раз уплатил его долги и пристроил его на службу к герцогскому двору. Вскоре шевалье де Маньи вошел в милость к своему., августейшему господину; он привез парижские моды в развлечения, устраивал все новые маскарады и балы, набирал в труппу балетных танцовщиц, словом, являл в герцогском замке недосягаемый образец блестящего молодого придворного.

Мы и месяца не погостили в Людвигслюсте, как старый барон де Маньи стал добиваться нашей высылки за пределы герцогства. Однако весь двор поднялся за нас горой, и особенно хлопотал шевалье де Маньи, когда вопрос обсуждался у его высочества. Шевалье не излечился от своей страсти к игре. Он регулярно посещал наш банк, и некоторое время ему везло, когда же счастье ему изменило, регулярно платил свои карточные долги, чем приводил в изумление всех знавших, сколь ограничены его доходы и какую расточительную жизнь он ведет.

Ее высочество принцесса Оливия тоже была страстным игроком. Те пять-шесть раз, что мы метали банк при дворе, я видел, как азартно она играет. Я видел – вернее, мой наблюдательный дядюшка видел – и нечто большее. Между мосье де Маньи и сиятельной дамой чувствовалось какое-то взаимопонимание.

– Пусть я ослепну и на второй глаз, – сказал мне дядюшка как-то после игры, – если ее высочество не втюрилась в этого французишку!

– И что же отсюда следует? – спросил я.

– Что отсюда следует? – повторил дядюшка, испытующе на меня глядя. Неужто ты еще так наивен, что не понимаешь? А то, что счастье твое в твоих руках, мой мальчик; если возьмешься за дело с умом, глядишь, годика через два выкупим наши родовые поместья.

– Каким же образом? – недоумевал я, все еще ничего не понимая.

На что дядюшка сухо ответил:

– Вовлекай де Маньи в игру; неважно, платит он или не платит: бери с него расписки. Чем больше он нам задолжает, тем лучше, лишь бы играл.

– Он не в состоянии уплатить и шиллинга, – ответил я. – А евреи ничего не дадут под его заемные письма.

– И прекрасно. Увидишь, как они нам пригодятся, – ответил старый джентльмен.

И я должен признать, что задуманный им план был необычайно смел, остроумен и вполне добропорядочен.

Итак, мне было приказано вовлекать де Маньи в игру, что, впрочем, большого труда не составляло. Мы находили с ним много общего, он был такой же, как я, азартной натурой, и вскоре между нами установились приятельские отношения. Маньи не мог спокойно смотреть на игральные кости: стоило ему их увидеть, как он тянулся к ним, как ребенок к лакомству.

Сначала он выигрывал, потом стал проигрывать; я не отказывался ставить деньги против драгоценностей, которые он приносил, уверяя, что это фамильное достояние; во всяком случае, вещицы были стоящие. Он, правда, просил меня распорядиться ими за пределами графства, что я и обещал ему, и свое обещание выполнил. Просадив драгоценности, он начал рассчитываться расписками, а поскольку ему не подобало играть при дворе и на публике в долг, то он был только рад возможности удовлетворять свою страсть келейно. Часами просиживал он у меня в павильоне (который я отделал богато, в восточном вкусе), побрякивая игральными костями, пока не наставало время идти на службу, и так проводили мы день за днем. Потом он опять приносил мне драгоценности жемчужное ожерелье, старинную изумрудную пряжку и другие безделки, – в возмещение проигрыша, ибо нечего и говорить, что я не стал бы играть с ним так долго, если бы выигрывал он. Примерно с неделю ему везло, а потом счастье от него отвернулось, и он задолжал мне огромную сумму. Не стоит называть ее здесь, во всяком случае, она была так велика, что он никогда бы не мог со мной расплатиться.

Зачем же я, собственно, с ним возился? Зачем попусту терял время, играя келейно с банкротом, когда меня ждали, казалось, более выгодные дела? Не стану скрывать своей истинной цели. Я хотел выиграть у шевалье де Маньи не его деньги, а его нареченную – графиню Иду. Кто окажет, что я был не вправе пуститься на любую хитрость во имя любви? А впрочем, любовь тут ни при чем. Мне нужно было богатство этой дамы: я любил ее не меньше, чем Маньи, не меньше, чем любит стыдливая семнадцатилетняя дева, выходящая замуж за семидесятилетнего лорда. Я только следовал обычаю, узаконенному светом, решив женитьбою поправить свои дела.

Каждый раз как Маньи проигрывал мне ту или другую сумму, я брал у него заемное письмо примерно такого содержания:

«Уважаемый мосье де Баллибарри! Настоящим подтверждаю, что я проиграл вам сегодня в ландскнехт (или в пикет, или в другую азартную игру безразлично, я был сильнее его в любой игре) сумму в триста дукатов и буду крайне признателен, если вы соблаговолите подождать с этим долгом некоторое время, по истечении коего вы получите все сполна с превеликой благодарностью от вашего покорнейшего слуги».

Что касается драгоценностей, которые он приносил, то я тоже, в видах предосторожности (по дядюшкиному совету, весьма разумному), позаботился обеспечить себя своего рода описью и письмом, коим он просил меня принять эти безделки в счет уплаты долга.

Когда я его так опутал, что податься было некуда, я заговорил с ним напрямик, без околичностей, как водится между людьми светскими.

– Я не столь дурного о вас мнения, мой друг, – начал Я;_ чтобы предположить, будто вы ожидаете, что я намерен и дальше играть с вами на прежних основаниях и что меня хоть сколько-нибудь устраивает ворох бесполезных клочков бумаги с вашей подписью или расписок, по которым, как мне известно, вы никогда не сможете со мной расплатиться. Не смотрите на меня волком; вы знаете, Редмонд Барри владеет шпагой лучше, чем вы; да я и не так глуп, чтобы драться с человеком, который мне столько должен; лучше выслушайте, что я собираюсь вам предложить.

Вы дарили меня своей откровенностью этот месяц нашей взаимной приязни, и я полностью посвящен в ваши дела. Вы дали своему деду обещание не играть на мелок, но вам лучше чем кому-нибудь известно, как вы сдержали свое слово, известно также, что дед откажется от вас, едва узнав правду. Но, положим, он умрет завтра – все равно, его состояния не хватит, чтобы очистить ваш долг; даже отдав мне все, вы останетесь нищим и банкротом к тому же.

Ее высочество принцесса Оливия ни в чем вам не отказывает. Почему меня не касается, но разрешите вам доложить, что это обстоятельство мне было известно, когда мы с вами начали играть.

– Быть может, вам угодно получить титул барона, а также должность камергера и ленту? – пролепетал несчастный. – Герцог ни в чем не откажет принцессе.

– Я, конечно, не возразил бы, – заметил я, – против желтой ленты и золотого камергерского ключа, хотя дворянин из рода Баллибарри не нуждается в титулованиях немецкой знати. Но я не этого добиваюсь. Мой милый шевалье, у вас не было от меня секретов. Вы рассказали мне, каких трудов вам стоило уговорить принцессу Оливию благословить ваш предполагаемый союз с графиней Идой, которая глубоко вам безразлична. Я знаю, кто не безразличен вам!

– Мосье де Баллибарри! – воскликнул ошеломленный шевалье, больше он ничего не мог произнести. Истина постепенно открывалась ему.

– Я вижу, вы начинаете меня понимать, – продолжал я. – Ее высочество принцесса (тут я придал своей интонации саркастический оттенок) не будет, поверьте, на вас в обиде, если вы откажетесь от союза с графиней-дурочкой. Я, так же как и вы, не увлечен этой дамой, но мне нужно ее состояние. Я играл с вами на это состояние и выиграл его; в тот день, как я на нем женюсь, вы получите все свои расписки и пять тысяч дукатов в придачу.

– В тот день, как я женюсь на графине, – перебил меня шевалье, вообразив, что я у него в руках, – у меня будет достаточно денег, чтобы уплатить сумму, вдесятеро превышающую мой долг (он был прав: состояние графини оценивалось чуть ли не в полмиллиона на наши деньги), и тогда я с вами расплачусь. Тем временем, если вы будете докучать мне вашими угрозами и оскорблениями, как пытались делать, я употреблю все влияние, каким, по вашим словам, располагаю, чтобы вас выслали из герцогства так же, как прошлого года выслали из Нидерландов.

Я не торопясь позвонил.

– Замор, – обратился я к здоровенному негру в наряде турка, моему слуге, – когда я позвоню вторично, вы этот пакет отнесете обер-гофмейстеру, этот вручите его превосходительству барону де Маньи, а этот передадите одному из шталмейстеров его высочества наследного принца. Подождите в передней и никуда не отлучайтесь, покуда я не позвоню.

Мой черный слуга исчез, а я повернулся к мосье де Маньи и сказал:

– Первый пакет содержит ваше письмо ко мне, где вы, ручаясь за свою состоятельность, торжественно обещаете уплатить все, что вы мне должны; я приложил к нему и собственное мое письмо (ибо ожидал, что наткнусь на некоторое сопротивление с вашей стороны), где заявляю, что речь идет о моей чести и что я требую, чтобы это дело было доложено его высочеству вашему августейшему господину. Во втором пакете на имя вашего деда заключено письмо, в коем вы называете себя его наследником, а также моя просьба к нему подтвердить означенное обстоятельство. Последний пакет, адресованный его высочеству наследному принцу, – продолжал я с особенно грозной миной, содержит изумруд Густава-Адольфа, подаренный принцем принцессе, хотя вы отдали мне его в заклад как собственную фамильную драгоценность. Вы, должно быть, и в самом деле пользуетесь влиянием на принцессу, если сумели выманить у нее эту реликвию и ради того, чтобы уплатить свои карточные долги, склонили ее на шаг, от которого теперь зависит и ваша и ее жизнь.

– Негодяй! – вскричал француз вне себя от ярости и страха. – Так вы и принцессе угрожаете?

– Мосье де Маньи, – возразил я с насмешкой, – я принцессе не угрожаю: мне достаточно сказать, что вы украли изумруд.

У меня и в самом деле была такая уверенность: я догадывался, что бедная, ослепленная страстью принцесса непричастна к краже и что ее поставили перед совершившимся фактом. Историю изумруда мы узнали без больших хлопот. Когда нам понадобились деньги, – возясь с Маньи, я, естественно, запустил дела нашего банка, – дядюшка вызвался отвезти его безделки закладчику в Манн-гейм. Еврей-закладчик, как оказалось, прекрасно знал историю изумруда; он сразу же спросил, как ее высочество решилась расстаться с этой фамильной ценностью, и дядюшка весьма искусно вышел из затруднения: он сказал, что принцесса азартно играет, но ей не всегда удобно платить, таким-то образом изумруд и попал к нам. Дядюшка поступил весьма мудро, привезя изумруд обратно в С.; что же до других вещиц, заложенных нам шевалье, то они особой ценности не представляли; о них по сей день никто не справлялся – я и сейчас не знаю, точно ли они принадлежали принцессе, и лишь высказываю предположение.

Несчастный молодой человек до того перетрусил, когда я обвинил его в краже, что не догадался воспользоваться моими пистолетами, случайно лежавшими перед ним на столе, дабы разом свести счеты со своим обвинителем и собственной загубленной жизнью. Маньи уже, должно быть, понимал, сколь безрассудно и он, и злосчастная женщина, так забывшаяся ради презренного негодяя, играли с огнем, и что тайна их скоро станет общим достоянием. Однако судьбе угодно было, чтобы ужасное возмездие свершилось, и, вместо того чтобы умереть как мужчина, он трусливо пресмыкался предо мной; сломленный, потерянный, бросившись в отчаянии на диван, он разразился слезами и стал взывать ко всем угодникам, как будто их могла тронуть судьба такого ничтожества!

Итак, бояться было нечего; я позвал Замора, сказал, что сам отнесу пакеты, и запер их в секретер. Добившись своего, я поступил с моей жертвой благородно, – таков уж мой обычай, – объявил, что для большей сохранности отошлю изумруд за пределы страны, но поклялся честью, что верну его герцогине безвозмездно в тот день, когда она добьется у герцога согласия на мой союз с графиней Идой. Теперь, надеюсь, каждому ясно, какую я затеял игру; и пусть какой-нибудь непримиримый моралист обвинит меня; в непорядочности! Я отвечу ему, что в любви все дозволено и что такой бедняк, как я, ничем не должен гнушаться, чтобы преуспеть в жизни. Великих и богатых с улыбкою приглашают подняться по парадной лестнице успеха; но тот, кто беден и хочет лучшего, карабкается по стене или, не жалея кулаков и локтей, пробирается вверх по черной лестнице, или pardi [33] , проникает в любую лазейку, сколь она ни узка и грязна, лишь бы вела вверх. Беззаботный лежебока уверяет, что высокое положение не стоит того, чтобы за него бороться, и называет себя философом. А я скажу, что он малодушный трус! Ибо что может быть дороже чести?! Честь для нас превыше всего, и мы добиваемся ее любою ценой.

Я сам придумал, как для Маньи лучше поехать на обратных, причем деликатно пощадил чувства обеих сторон. Я посоветовал ему отвести графиню Иду в сторону и сказать ей: «Сударыня, хоть я и не докучал вам изъявлением своих чувств, у вас и у герцога довольно доказательств моего великого к вам уважения, и мои притязания, сколь мне известно, получили бы поддержку его высочества, вашего августейшего опекуна. Мне известно милостивое желание герцога, чтобы искательство мое было принято благосклонно; но время, по-видимому, не в силах изменить ваши чувства к другому, а я не так низок, чтобы понуждать даму вашего имени и ранга к ненавистному браку, и, мне кажется, наилучший выход в том, чтобы я, для виду, сделал вам предложение без ведома герцога; вы ответите на него так, как, к великому моему сожалению, подсказывает вам сердце, и я отрекусь от всяких притязаний, заявив, что после вашего отказа ничто, и даже воля герцога, не заставит меня возобновить мое сватовство».

Графиня Ида чуть не разрыдалась, услышав эти слова из уст мосье де Маньи; со слезами на глазах, как он мне рассказывал, она впервые пожала ему руку, благодаря за столь деликатный совет. Бедняжка и не подозревала, что француз нимало не способен на такие благородные чувства и что изящная форма, в которую он облек свой отказ от дальнейших ухаживаний, была всецело моим изобретением.

Как только он ретировался, мне надлежало выступить вперед, но, разумеется, крадучись, осторожно, чтобы не испугать мою даму, и в то же время твердо, дабы убедить ее в безнадежности ее мечтаний соединиться со своим убогим воздыхателем, младшим лейтенантом. Принцесса Оливия любезно взяла на себя эту часть задачи, она предупредила графиню Иду, что, хотя мосье де Маньи и отказался от ее руки, его высочество ее опекун намерен сам подумать о достойной для нее партии и что она должна забыть своего голодранца младшего лейтенанта. Да и в самом деле, где это видано, чтобы нищий проходимец позволил себе мечтать о такой невесте; пусть он хорошего роду, но какие еще у него заслуги?

Как только шевалье де Маньи ретировался, на его место нашлось, разумеется, множество других претендентов и среди них ваш покорнейший слуга, Баллибарри-младший. А тут, кстати, при дворе, в подражание дедовским обычаям, затеяли турнир, или так называемую «carrousel» – состязание, в котором конные рыцари бьются на копьях или поддевают кольца на всем скаку; я облачился в одежду римского воина (серебряный шлем, пышный парик, кираса золоченой кожи, с богатыми украшениями, голубой бархатный плащ и малиновые сафьяновые полусапожки); и в этом роскошном одеянии я на своем гнедом скакуне Брайене сорвал три кольца и выиграл приз, одержав победу над всей придворной знатью и дворянами соседних государств, прибывшими на праздник. Наградой победителю был золоченый лавровый венок, а даровать ее должна была дама по его выбору. Я поскакал к галерее, где позади принцессы сидела графиня Ида, и, громко выкликая ее имя, попросил, чтобы она увенчала меня лаврами, тем самым объявив себя перед всей Германией искателем ее руки. Я заметил, что лицо ее покрылось восковой бледностью, меж тем как принцесса густо покраснела; и все же графиня Ида вынуждена была возложить на мою голову венок, после чего я пришпорил коня и понесся приветствовать герцога на противоположной стороне арены, заставляя моего гнедого выделывать самые диковинные прыжки и курбеты.

Этот триумф, как легко догадаться, не способствовал моей популярности среди молодых придворных. Меня называли авантюристом, головорезом, шулером, самозванцем и надавали мне еще множество нелестных прозвищ; впрочем, я не замедлил заткнуть молодчикам рот. Остановив свой выбор на графе Шметтерлинге, самом богатом и храбром из молодых придворных, тоже, видимо, метившем на графиню Иду, я публично оскорбил его в ridotto [34] , швырнув ему карты в лицо. На следующий день я поскакал за тридцать пять миль во владение курфюрста Б., где у меня была назначена встреча с графом, и дважды пронзил его мечом, после чего поскакал назад с моим секундантом, шевалье де Маньи, и в тот же вечер явился к герцогине на вист. Маньи сначала наотрез отказался меня сопровождать, но мне нужно было, чтобы он открыто взял мою сторону. Засвидетельствовав свое почтение ее высочеству, я подошел к графине Иде, отвесил ей нарочито низкий поклон, поглядел ей прямо в глаза, отчего она залилась краской, а затем обвел окружавших ее молодых придворных пристальным взглядом, пока каждый из них, ma foi [35] , не постарался стушеваться и спрятаться за чьей-нибудь спиной. Я научил Маньи говорить, что графиня по уши в меня влюблена, и бедняге пришлось покориться и выполнить этот приказ наравне со многими другими. Несчастный молодой человек являл собой то, что французы называют une sotte figure [36] , заступаясь за меня перед всеми, расхваливая на все лады, следуя за мною неотлучно! И это он, который до моего появления был здесь законодателем мод; он, считавший, что нищий род баронов де Маньи выше династии ирландских королей, моих славных предков; сотни раз высмеивавший меня, как наемного убийцу и беглого солдата, называвший меня вульгарным ирландским выскочкой. Теперь я мстил ему за это, и месть моя не знала границ.

Обращаясь к шевалье в самом избранном обществе, я называл его попросту «Максим» Я говорил ему: «Bonjour, Maxime, comment vas-tu?» [37] – в присутствии самой принцессы, с удовольствием наблюдая, как он кусает себе губы от ярости и унижения. Но я держал его в своей власти, и не только его, но и ее высочество – я, простой рядовой Бюловского полка. Отсюда вы можете заключить, на что способны талант и настойчивость, а также что великим мира сего лучше не иметь тайн – по возможности!

Я знал, что принцесса меня ненавидит, но это ни капли меня не трогало. Она знала, что я знаю все, и, видимо, была так предубеждена против меня, что считала бессердечным злодеем, способным предать женщину, хоть я никогда бы до этого не унизился; и она трепетала передо мной, как ребенок перед строгим учителем. Она тоже мстила мне, чисто по-женски, донимала в дни приемов шутками и насмешками, расспрашивала о моем дворце в Ирландии, о моих королевских предках, интересовалась, заступились ли за меня августейшие родичи, когда я служил солдатом в Бюловском пехотном полку, и больно ли там секли палками, – словом, смешивала меня с грязью. Благодарение создателю, я могу себе позволить снисходительно относиться к людям – я только смеялся ей в лицо. Пока она язвила меня и осыпала насмешками, я с удовольствием наблюдал за бедным Маньи, как он это переносит. Бедняга дрожал от страха, как бы под градом насмешек я не потерял самообладание и не выложил все, но моя месть выражалась иначе: когда принцесса на меня нападала, я возмещал свое унижение колкостями по его адресу, – так школьники играют в пятнашки или в «передай соседу». Эта моя тактика задевала ее высочество всего больней. При малейшем оскорблении, нанесенном де Маньи, ее корчило, как будто обиду нанесли ей самой. При всей своей ненависти, она с глазу на глаз просила у меня прощения; хоть гордость ее восставала, благоразумие брало верх и вынуждало великолепную принцессу унижаться перед нищим ирландцем.

Как только Маньи отступился от графини Иды, принцесса вернула ей свою благосклонность; теперь она делала вид, будто души в ней не чает. Трудно сказать, которая из них больше меня ненавидела, – принцесса, вся огонь, страсть и задорное кокетство, или графиня, воплощение горделивого величия. Последняя особенно давала мне чувствовать, как я ей омерзителен, а ведь мною не гнушались и куда более достойные дамы; я почитался в свое время одним из первых красавцев Европы, и ни один из этих придворных холопов не вышел против меня ни статностью, ни ростом. Но я не обращал внимания на ее дурацкие капризы, решив, что она будет моей, и дело с концом. Что же так влекло меня к ней – ее прекрасная наружность или душевное очарование? Ни то, ни другое! Бледная, худая, близорукая, долговязая и неловкая, графиня была, что называется, не в моем вкусе, – напротив; что же до ее душевных качеств, то, уж конечно, ничтожное создание, воспылавшее к своему оборванцу кузену, не могло бы меня оценить. Я ухаживал за ее состоянием; признать, что она мне нравится, значило бы уронить себя в глазах света, обнаружив дурной вкус.

Глава XI, в которой счастье изменяет Редмонду Барри

Итак, мои надежды на руку богатейшей наследницы Германии, – поскольку можно верить человеческим расчетам и поскольку наш успех зависит от наших талантов и рассудительности, – были близки к свершению. Меня во всякое время допускали в апартаменты принцессы, и никто не мешал мне встречаться с графиней Идой сколько душа захочет. Я не сказал бы, что она принимала меня благосклонно; сердце неопытной дурочки, как я уже упоминал, было отдано другому, недостойному; и сколь ни пленительна была моя наружность и мои манеры, трудно было ожидать, что она сразу забудет своего воздыхателя для молодого ирландского дворянина, так настойчиво за ней ухаживающего. Однако отпор, на который я натыкался, ничуть меня не обескураживал. Я заручился могущественными союзниками и знал, что рано или поздно одержу победу. Я только ждал своего часа для решительного наступления. Кто мог предвидеть, какая ужасная катастрофа нависла над моей блестящей покровительницей, угрожая также и моим планам и надеждам!

Тем временем все, казалось, благоприятствовало моим желаниям, ибо что касается нерасположения графини Иды – образумить ее было бы гораздо легче, нежели можно предположить в такой нелепой конституционной стране, как Англия, где людей еще только берутся воспитывать в здравых началах повиновения монаршей воле, столь обычных для Европы времен моей молодости.

Я уже рассказал здесь, как через посредство Маньи принцесса была, можно сказать, повержена к моим стопам. От ее высочества требовалось только добиться согласия старого герцога, на которого она имела неограниченное влияние, и заручиться поддержкой графини Лилиенгартен (таков был романтический титул негласной супруги его высочества); стоило покладистому старику дать соизволение на этот брак, и его подопечной осталось бы только покориться. Мадам де Лилиенгартен, в силу ее положения, приходилось ладить с принцессой Оливией, которая могла в любой день взойти на престол. Старый герцог заметно дряхлел и, невзирая на чрезмерную тучность, любил покушать; когда его не станет, вдова будет крайне нуждаться в покровительстве владетельной герцогини. Отсюда и взаимопонимание, установившееся между обеими дамами – говорили, что наследная принцесса не однажды в житейских затруднениях прибегала к помощи фаворитки. Через графиню Лилиенгартен ее высочество получала крупные субсидии для уплаты своих многочисленных долгов, на сей же раз она была так добра, что употребила свое влияние на мадам де Лилиенгартен в моих интересах, чтобы добиться для меня желанного приза. Не думайте, что все протекало гладко и что я не наталкивался на упорное сопротивление и отказы со стороны де Маньи; по счастью, я твердо шел к своей цели и располагал достаточными средствами, чтобы бороться с взбалмошностью этого слабохарактерного молодого человека. К тому же могу сказать, не хвалясь, что если знатная и могущественная принцесса меня презирала, то графиня (хотя герцог, говорят, вытащил ее из грязи) обладала лучшим вкусом и не уставала мною восхищаться. Она нередко изволила быть с нами в доле, когда играли в фараон, и уверяла, что такого красавчика, как я, не найти во всем герцогстве. Единственное, что от меня требовалось, это доказательство моего высокого происхождения, но я раздобыл себе в Вене такую родословную, которая удовлетворила бы и самого большого придиру. Да и то сказать, мне ли, потомку Барри и Брейди, было сдаваться каким-то немецким «фонам»! Но каши маслом не испортишь: я обещал мадам де Лилиенгартен десять тысяч луидоров в день моей свадьбы; она положилась на мое слово, слово игрока, и клянусь, я отдал бы ей эти деньги, даже если бы пришлось их занять из пятидесяти процентов.

Вот каким образом я, бедный беззащитный изгой, единственно силою дарованных мне талантов, а также честностью и дальновидностью, обрел могущественных покровителей. Даже его высочество принц Виктор был ко мне расположен. Когда его любимый конь заболел колером, я приготовил пилюлю, какою дядюшка Брейди обычно выхаживал своих лошадей, и лошадь поправилась, после чего его высочество частенько изволил меня замечать. Он пригласил меня на охоту и на соревнования в стрельбе, где я показал свое искусство, и раза два даже беседовал со мной о моих видах на будущее, сожалея, что я избрали карьеру игрока, а не какую-нибудь другую, более положительную стезю.

– Сир, – сказал я ему, – если мне дозволено говорить с вашим высочеством откровенно, игра для меня лишь средство к высшей цели. Чем был бы я сейчас, если бы не игра! Я все еще служил бы рядовым в гренадерском полку короля Фридриха. Я принадлежу к древнему роду, давшему своей стране немало повелителей; гонения отняли у нас наши обширные земли, верность дядюшки нашей исконной религии привела его к изгнанию из родного отечества. Я также решил искать отличий на военной службе, но, как высокородный дворянин, не стерпел поношения, своих начальников-англичан и бежал со службы – лишь для того, чтобы угодить в еще более жестокое и, казалось, беспросветное рабство, доколе счастливая звезда не послала мне избавителя в лице дядюшки, и только природное мужество и присутствие духа позволили мне воспользоваться представившейся возможностью побега. С тех пор мы существуем – я этого не отрицаю – игрой, но жаловался ли кто, что мы его обобрали? И все же когда бы мне подвернулось изрядное место с приличным доходом, я презрел бы свое ремесло и снисходил бы до карт лишь от случая к случаю, как благородный джентльмен, играющий для собственного удовольствия. Вы можете, ваше высочество, запросить берлинского резидента, запятнал ли я себя чем-нибудь на военной службе. Я чувствую в себе способности куда более высокого порядка и с величайшей готовностью применю их на деле, если, как я надеюсь, судьба пошлет мне такую возможность.

Искренность моих слов произвела на его высочество впечатление, и он соизволил сказать, что верит мне и что я всегда найду в нем друга.

Заручившись поддержкой двух герцогов, герцогини и правящей фаворитки, я, конечно, считал, что близок и цели; и я, пишущий эти строки, должен был бы, по логике вещей, быть сейчас владетельным принцем; если же меня постигла неудача, то моей вины тут нет, меня погубила злополучная привязанность герцогини к ничтожному, глуповатому и трусливому французу. Тяжело было наблюдать эту любовь в ее расцвете, но конец ее был поистине ужасен. Принцесса, в сущности, и не скрывала своих чувств. Достаточно было Маньи удостоить кого-нибудь из придворных дам малейшим вниманием, как в ней просыпалась ревность, и она обрушивала на невольную обидчицу всю ярость своего несдержанного языка. Она посылала ему в день с полдюжины записок; при его появлении на приемах или в тесном кругу приближенных лицо ее так оживлялось, что все обращали внимание. Удивительно, как муж много раньше не уличил неверную! Но принц Виктор был человек возвышенной и суровой души, ему и в голову не приходило, что принцесса может в такой мере уронить свое высокое звание, забыть стыд и честь. Когда ему намекали, что принцесса отличает своего шталмейстера перед другими придворными, он тут же обрывал доказчика, сурово воспрещая ему возвращаться к этой теме.

– Принцесса легкомысленна, – говаривал он, – она воспитана при дворе, где царят фривольные нравы; но все ее шалости идут не дальше кокетства; она не способна на измену: ее высокий род, мое имя и наши дети стоят на страже ее чести.

И он уезжал инспектировать армию и пропадал неделями или же, затворясь на своей половине, проводил целые дни в одиночестве; при дворе появлялся редко – лишь для того, чтобы на утреннем выходе отвесить ее высочеству низкий поклон или подать руку на торжественном празднестве, к посещению какового обязывал его этикет. Принц был человек простых вкусов: я не раз видел, как, забравшись в сад, этот рослый нескладный ученый и воин бегал взапуски или играл в мяч со своим маленьким сыном и дочкой, которых навещал раз десять на дню под любым предлогом. А между тем сиятельных малюток каждое утро приводили к маменьке в часы ее туалета, но она оставалась к ним безучастна, за исключением одного лишь случая, когда герцог Людвиг-младший впервые облачился в свою крошечную форму полковника гусарского полка, пожалованную ему императором Леопольдом, его крестным. День или два принцесса Оливия повозилась с сыночком, а потом охладела к нему, как ребенок охладевает к игрушке. Помню, как-то на утреннем выходе сынишка белым рукавом мундира нечаянно стер румяна с ее лица: ее высочество так разгневалась, что закатила ему пощечину, и мальчика в слезах увели в детскую. О женщины, сколько страданий причинили вы на этой земле! В какие трясины несчастья не ступали мужчины беспечно, с улыбкою на лице, не имея даже такого оправдания, как страсть, движимые лишь фатовством, тщеславием и бравадой! Мужчины играют этим опасным обоюдоострым орудием, словно оно не может причинить им ни малейшего вреда. Я, знающий жизнь лучше, чем большинство людей, доведись мне иметь сына, на коленях молил бы его избегать женщин, как смертельного яда. Вступив в любовную связь, вы самую жизнь свою ставите под угрозу; вы не знаете, откуда обрушится на вас беда; минутное безрассудство может принести горе целым семействам, погубить милых вашему сердцу невинных людей.

Когда я увидел, как запутался несчастный мосье де Маньи, я, несмотря на все мои к нему претензии, стал уговаривать его бежать. У него были свои комнаты в замке, наверху, над апартаментами принцессы (огромное здание вмещало целый город благородной челяди), но ослепленный глупец не желал двинуться с места, хотя он не мог бы сослаться даже на любовь к принцессе.

– Как ужасно она косит! – говаривал он. – И что у нее за фигура, одно плечо выше другого. А воображает, будто никто не видит ее уродства. Она посвятила мне стихи, списав их у Грессе и Кребийона, и выдает их за собственные. А между тем они так же мало принадлежат ей, как ее шиньон.

Бедный малый и не подозревал, что балансирует над пропастью. Мне кажется, эта связь прельщала его главным образом тем, что он мог хвалиться своей победой в письмах к приятелям в парижских petites maisons, где ему хотелось слыть остряком и vainqueur de dames [38] .

Однако безрассудство молодого человека, его игра с огнем представляла опасность и для моих планов, и я не раз обращался к нему с настойчивыми увещаниями.

Обычно мои советы были для него убедительны, это вытекало уже из характера наших отношений: в самом деле, бедный малый ни в чем не мог мне отказать, и я часто говорил ему это со смехом, к великому его неудовольствию. Но я воздействовал на него не только угрозами, не только силою своего законного авторитета, но и деликатностью и великодушием; взять хотя бы то, что я обещал вернуть принцессе фамильный изумруд, который, как читателю уже известно, достался мне от ее беззастенчивого поклонника.

Я решился на этот шаг с соизволения дядюшки, – вот, кстати, лишний образец житейской мудрости и редкого такта этого смышленого человека.

– Торопись с твоим делом, Редмонд, мой мальчик, – говорил он мне. Шашни ее высочества с Маньи добром не кончатся, и развязка уже не за горами. А тогда что будет с твоими надеждами на союз с графиней? Куй железо, пока горячо! Добейся ее еще до конца месяца, а там мы бросим картеж и заживем в нашем швабском замке вельможами. Да смотри, вовремя отделайся от изумруда, добавлял он. – В случае чего мы не оберемся с ним хлопот.

Только по совету дядюшки решился я расстаться с этой драгоценностью, которую иначе, ни за что бы не выпустил из рук. И счастье наше, что я от нее избавился: как вы увидите из дальнейшего, это необходимо было сделать.

Я продолжал нажимать на Маньи. Кроме того, сам я серьезно переговорил с графиней Лилиенгартен, и она обещала похлопотать за меня перед его высочеством, правящим герцогом; мосье де Маньи, со своей стороны, должен был, по моему наущению, просить принцессу Оливию замолвить за меня словцо на тот же предмет. Обе дамы насели на государя, и его высочество (за ужином из устриц и шампанского) дал свое согласие, а ее высочество наследная принцесса соизволила лично сообщить графине Иде желание герцога, чтобы она отдала свою руку молодому ирландскому дворянину, шевалье Редмонду де Баллибарри. Это было сообщено ей в моем присутствии, и хотя молодая графиня с возгласом: «Ни за что на свете!» – хлопнулась в обморок и упала к ногам своей госпожи, сия чувствительная сцена не произвела на меня ни малейшего впечатления; напротив, я уверился, что желанный приз в моих руках.

В тот вечер я вернул шевалье де Маньи изумруд, взяв с него слово, что он отдаст его принцессе; теперь единственным камнем преткновения на моем пути был наследный принц, которого одинаково боялись все – отец, супруга и фаворитка. Ему могло не понравиться, что богатейшая наследница в его владениях достанется в супруги пусть и благородному, но нищему иностранцу. Чтобы сообщить эту новость принцу Виктору, требовалось время. Принцесса должна была улучить минуту, когда он будет в добром расположении духа. На принца временами еще находило его страстное увлечение женой, и в эти дни он ни в чем ей не отказывал. Было решено дождаться такой минуты или другой подходящей оказии.

Но судьба пожелала, чтобы принцесса никогда больше не увидела мужа у своих ног. Ее безумствам, как и моим надеждам, был уготован страшный конец. Несмотря на свои обещания, Маньи так и не вернул изумруда принцессе Оливии.

Из случайного разговора со мной он узнал, что нас с дядюшкой в трудную минуту выручает Мозес Леве, гейдельбергский банкир, ссужая нам крупные суммы под наши ценности, и безрассудный юноша отправился к нему, чтобы заложить у него изумруд. Мозес Леве мгновенно узнал изумруд и, не торгуясь, дал под него спрошенную сумму, которую шевалье не замедлил спустить за игорным столом, – нам он, разумеется, не сообщил, откуда у него такие капиталы, и мы предполагали, что он черпает их у своего неизменного банкира, принцессы. Таким образом, много золотых столбиков перекочевало из его карманов в нашу денежную шкатулку в те вечера, когда мы держали банк, – то на придворных празднествах, то у себя дома, то в покоях мадам де Лилиенгартен (которая в этих случаях оказывала нам честь, входя с нами в половинную долю).

Итак, деньги у Маньи вскоре разошлись. Но хотя у еврея оставался в закладе изумруд, стоивший, конечно, раза в три больше взятой под него суммы, банкир не собирался ограничиться этой данью и вскоре наложил на несчастного шевалье свою властную руку. Его приятели и единоверцы в X. – маклеры, банкиры и барышники, промышлявшие кто чем мог при дворе, должно быть, сообщили гейдельбергскому собрату, каковы отношения между принцессой и Маньи, и негодяй решил выжать из своих жертв как можно больше. Тем временем мы с дядюшкой и не подозревали о заложенной под нашими ногами мине – и чувствовали себя на гребне успеха, ибо счастье благоприятствовало нам и в картах, и в той, более крупной, матримониальной игре, которую мы затеяли.

Не прошло и месяца, как еврей-банкир начал шантажировать де Маньи. Он сам явился в X. вымогать новые проценты, иначе говоря, требовать платы за молчание, и грозился продать изумруд. Маньи дал ему денег – принцесса снова выручила своего трусливого любовника. Однако успех только разжег аппетит бессовестного вымогателя Я не знаю, сколько было стребовано и уплачено за злополучный камень, – знаю лишь, что он всех нас погубил.

Как-то вечером, мы, по своему обыкновению, держали банк у графини Лилиенгартен, и Маньи, опять бывший при деньгах, то и дело швырял на сукно все новые столбики золота – ему, как обычно, не везло. В разгар игры ему принесли записку, и, читая ее, он страшно побледнел. Но хотя в тот вечер он терял ставку за ставкой, он все же сыграл еще несколькой талий, с тревогой оглядываясь на часовую стрелку, и наконец, спустив, должно быть, последний столбик, вскочил со страшным проклятием, испугавшим кое-кого из более чинной публики, и ринулся к выходу. За окном послышался беспорядочный конский топот, но мы были слишком заняты, чтобы поинтересоваться, что там происходит.

Вскоре кто-то из вошедших в зал сообщил графине:

– Вот так история! В Королевском лесу нашли убитым еврея-банкира, и, представьте, нашего Маньи арестовали тут же по выходе из зала.

Услышав эту странную новость, игроки поспешили разойтись, и мы на этот вечер закрыли банк. Маньи сидел рядом со мной (метал дядюшка, а я выплачивал выигрыши и сгребал ставки). Заглянув под его стул, я нашел брошенную им скомканную записку, в которой прочел следующее:

...

«Если это сделал ты, садись на лошадь вестового, который доставит тебе мою записку, это лучшая моя лошадь. В каждой кобуре ты найдешь по сотне луидоров, пистолеты заряжены. Тебе открыты оба пути – ты понимаешь, о чем я говорю. Через четверть часа я узнаю нашу судьбу: обесчещен ли я и осужден увидеть твою смерть; виновен ли ты и показал себя трусом, или все еще достоин имени

М.»

Я узнал руку старого генерала де Маньи. Когда мы с дядюшкой направлялись в тот вечер домой, поделив с графиней Лилиенгартен весьма крупную выручку в банке, настроение наше было сильно испорчено чтением записки. «Что же это значит? – спрашивали мы себя. – То ли Маньи ограбил еврея, то ли его шашни стали известны принцу?» И в том и в другом случае мои притязания на графиню Иду потерпели серьезный урон; постепенно до меня стало доходить, что моя «козырная карта» разыграна и, по всей вероятности, бита.

И она действительно была бита, хоть я и сейчас стою на том, что играл умно и с большим присутствием духа. После ужина (из осторожности мы предпочитали не есть за игрой) я так разволновался, что уже в полночь решил совершить вылазку в город – узнать, почему арестован Маньи. Но у порога наткнулся на часового, который и сообщил мне, что мы с дядюшкой взяты под стражу.

Шесть недель просидели мы под домашним арестом, за нами был установлен такой надзор, что сбежать не было возможности, даже если бы мы думали о побеге; но, не чувствуя за собой вины, мы ничего не боялись. Наша жизнь была у всех на виду, и мы не только не страшились допроса и следствия, но даже призывали их. За эти шесть недель произошли весьма крупные и трагические события, о коих мы узнали по выходе из заключения, но только в самых общих чертах, как знала о них вся Европа, – подробности остались нам неизвестны, и только много лет спустя довелось мне их услышать. Я привожу их здесь в том виде, в каком они были рассказаны мне дамою, которая из всех людей на свете имела наибольшую возможность ознакомиться с ними из первых рук. Но пусть лучше ее рассказ послужит содержанием следующей главы.

Глава XII, повествующая о трагической судьбе принцессы X

Спустя двадцать с лишним лет после событий, описанных в предыдущих главах, я как-то прогуливался с миледи Линдон по ротонде парка Ранела. Стоял 1790 год, эмиграция французской знати уже началась, престарелые графы и маркизы толпами высаживались на английские берега, но это были еще не те изможденные, унылые тени, которые так примелькались нам несколько лет спустя; нет, эти беглецы были здравы и благополучны, и они вывезли с собой немало свидетельств французского великолепия и роскоши. Итак, я прогуливался с миледи Линдон, и сия достойная матрона, вечно донимавшая меня бешеной ревностью и радовавшаяся каждому предлогу мне досадить, углядела в толпе иностранку, смотревшую на меня как-то особенно пристально, и, конечно, не преминула спросить, что это за чудовищно жирная немка строит мне глазки? Напрасно я рылся в памяти: я чувствовал, что мне знакомо это лицо (как жена правильно заметила, оно было жирное и обрюзглое), но так и не узнал той, что в свое время считалась одной из первых красавиц Германии.

А между тем это была не кто иная, как мадам Лилиенгартен, любовница, или, как некоторые утверждали, морганатическая супруга старого герцога X., отца герцога Виктора. Спустя несколько месяцев после кончины старшего герцога она докинула X. и, по слухам, поселилась в Париже где какой-то ловкий проходимец, польстившись на ее капиталы, женился на ней, что, впрочем, не помешало ей сохранить свой квази-королевский титул и претендовать, под дружный смех посещавших ее парижан, на почести и церемониал, подобающие вдовствующей монархине. В ее аудиенц-зале был воздвигнут трон, и слуги, а также льстецы и угодники, обивавшие ее пороги в чаянии подачек, именовали мадам Лилиенгартен не иначе, как «Altesse» [39] . Говорили, что она злоупотребляет спиртными напитками, и лицо ее, надо признать, носило следы этой привычки, – куда девалась ее бело-розовая наивно-добродушная красота, когда-то пленившая монарха, который не пожалел для нее графской короны!

Старая дама так и не остановила меня в парке, но ей не стоило труда узнать мой адрес, – я был в ту пору не менее популярен в Лондоне, чем принц Уэльский, мой дом на Беркли-сквер был известен каждому, – по этому-то адресу она и прислала мне на следующее утро письмецо: «Старинная приятельница мосье де Баллибарри, – говорилось в нем (на чудовищном, кстати, французском), желала бы встретиться с шевалье, потолковать о прежних счастливых временах. Розина де Лилиенгартен (возможно ли, чтобы Редмонд Баллибарри ее забыл?) будет все утро у себя дома на Лейстерфилдс в ожидании того, кто не прошел бы мимо нее так равнодушно двадцать лет тому назад».

Это и впрямь была Розина де Лилиенгартен – такую пышно распустившуюся Розину не часто встретишь. Я нашел ее в довольно приличном бельэтаже на Лейстерфилде (бедняжка спустилась потом гораздо ниже), за чашкой чаю, почему-то сильно отдававшего коньяком, и после обычных приветствий, уместных в жизни, но утомительных в повествовании, и беспредметных разговоров о том, о сем она вкратце поведала мне о событиях, происшедших в замке X., – мне хочется озаглавить их «Трагедия принцессы».

– Вы, конечно, помните мосье де Гельдерна, министра полиции. Он был голландец по происхождению – мало того, из голландских евреев. Но хотя это пятно на гербе министра не было ни для кого секретом, всякое сомнение в чистоте его родословной приводило его в бешенство. Заблуждения своих предков он старался искупить неистовыми изъявлениями набожности и суровыми подвигами благочестия. Каждое утро посещал церковь, каждую неделю ходил к исповеди, а уж протестантов и евреев ненавидел, будто какой-нибудь инквизитор. Он не пропускал случая доказать свое рвение, преследуя тех и других, едва лишь к этому представлялась возможность.

Гельдерн смертельно ненавидел принцессу: как-то из детской шалости она надсмеялась над его происхождением, то ли приказав за столом убрать от него свинину, то ли нанеся ему другую вздорную обиду; и точно так же кипел он злобой на старого барона де Маньи, прежде всего потому, что тот был протестант, а кроме того, надменный старик однажды, в припадке брюзгливости, публично от него отвернулся, выразив этим свое презрение к проходимцу и наушнику. В государственном совете они вечно грызлись, и только из уважения к августейшим повелителям старый, барон сдерживал свой нрав и не слишком резко проявлял свое презрение к полицейскому сатрапу.

Итак, Гельдерн из ненависти задумал погубить принцессу, но был у него, по-моему, и более существенный мотив – корысть. Помните, кого избрал герцог в супруги после смерти своей первой жены? Принцессу из дома Ф. Два года спустя Гельдерн построил себе роскошный замок, как я подозреваю, на те самые деньги, что уплатило ему семейство Ф. за его хлопоты в пользу этого брака.

Отправиться к принцу Виктору и просто донести ему о том, что стало уже притчей во языцех, отнюдь не входило в намерения Гельдерна. Он понимал, что человек, который явится к принцу с такими ужасными разоблачениями, сам себе выроет могилу. Тут надо было действовать исподволь, чтобы истина сама открылась его высочеству. И когда время назрело, министр стал искать путей к достижению своей цели. У него имелись соглядатаи в домах как старшего, так и младшего де Маньи; вас это не должно удивлять, ведь вам знакомы наши континентальные порядки. Все мы засылали друг к другу ищеек. Ваш черный слуга (помнится, его звали Замор) каждое утро являлся ко мне с докладом, и я занимала своего милого старого герцога рассказами о том, как вы с дядюшкой практикуетесь по утрам в пикет или в кости, и о вечных ваших ссорах и интригах. Мы собирали такие сведения обо всех в городе, чтобы позабавить нашего милого старичка. Лакей мосье де Маньи являлся с донесениями и ко мне, и к мосье Гельдерну.

Я знала, что изумруд заложен; бедняжка принцесса брала деньги у моего казначея и для подлеца Леве, и для своего сквернавца де Маньи. Мне по сию пору трудно понять, как принцесса ему доверилась, но ведь женская любовь слепа, вы, должно быть, замечали, милый мосье де Баллибарри, что выбор женщины обычно падает на недостойного.

– Не всегда, мадам, – вставил я. – Ваш покорный слуга не раз бывал предметом сердечной склонности.

– Что ж, это нисколько не опровергает мою мысль, – сухо возразила старая дама и продолжала свой рассказ. – Еврей, державший изумруд в закладе, после бесконечных торгов с принцессой решился наконец с ним расстаться за очень крупную сумму. Однако он совершил величайший промах, привезя с собой драгоценный залог в X., где его ожидала встреча с шевалье, который уже получил от принцессы условленную сумму и только ждал возможности передать ее из рук в руки.

Свидание происходило на квартире у де Маньи, и слуга слышал за дверью их разговор от слова до слова. Молодой человек, швырявшийся деньгами, когда они попадали ему в руки, с такой легкостью предложил банкиру выкуп, что тот сразу же ударился на попятный и с обычным бесстыдством запросил вдвое больше условленного.

Тут шевалье, потеряв терпение, бросился на негодяя и, наверно, убил бы его, если бы не подоспел слуга. Перепуганный закладчик кинулся к нему искать защиты, и Маньи, – он хоть и вспыльчив был и горяч, но сердце имел отходчивое, – только приказал слуге спустить негодяя с лестницы и тут же думать о нем забыл.

Быть может, шевалье и рад был его спровадить, чтобы получить в свое распоряжение большую сумму – четыре тысячи дукатов – и лишний раз попытать судьбу; как вы знаете, он именно это и сделал в тот вечер за вашим карточным столом.

– Ваша светлость была с нами в половинной доле, – напомнил я, – вы знаете, много ли мне было проку от этих выигрышей.

– Слуга выпроводил из замка трясущегося израилита и доставил в дом к одному из его собратьев, где тот обычно останавливался, а сам, не теряя времени, отправился в канцелярию его превосходительства министра полиции и передал ему дословно весь разговор между евреем и своим хозяином.

Гельдерн похвалил своего соглядатая за расторопность и преданность, подарил ему кошелек с двадцатью дукатами и обещал устроить его судьбу, как великие люди обычно обещают своим клевретам: вы, мосье де Баллибарри, знаете, сколь редко такие обещания выполняются.

– А теперь ступай разнюхай, когда еврей намерен убраться восвояси, да не передумал ли он и не готов ли взять выкуп, – сказал мосье Гельдерн.

Слуга пошел выполнять поручение. Тем временем Гель-дерн для большей верности надумал устроить у меня карточный вечер; он, как вы, может быть, помните, пригласил и вас с вашим банком. И, уж конечно, нашел способ уведомить Максима де Маньи, что у мадам де Лилиенгартен состоится фараон. От такого приглашения бедный малый никогда не отказывался.

Мне были памятны все эти обстоятельства, и я слушал, затаив дыхание, пораженный коварством бесчеловечного министра полиции.

– Вскоре соглядатай вернулся и доложил, что, по словам челяди того дома, где стоял гейдельбергский банкир, он еще сегодня засветло выедет из X. Он путешествует один на старой кляче, в самом плохоньком кафтане, как оно водится у этой братии.

– Послушай, Иоганн, – сказал министр, ласково хлопая по плечу своего разомлевшего соглядатая, – ты мне все больше и больше нравишься. Я тут думал без тебя, какой ты сметливый парень и как верно мне служишь. Скоро у меня будет возможность наградить тебя по заслугам. А какой дорогой поедет мошенник еврей?

– Он собирается заночевать в Р.

– И, стало быть, ему не миновать Королевского леса. Скажи, Иоганн Кернер, могу я рассчитывать на твою храбрость?

– Благоволите испытать меня, ваше превосходительство, – сказал слуга, и глаза его засверкали. – Я прослужил всю Семилетнюю войну, и не было случая, чтобы я сплоховал в деле.

– Тогда слушай. Надобно забрать у еврея изумруд. Уже то, что мерзавец держит его у себя, величайшая крамола. Тому, кто доставит мне изумруд, я обещаю пятьсот луидоров. Ты понимаешь, почему его надо вернуть ее высочеству. Мне незачем тебе объяснять.

_ Вы получите его нынче же вечером, – сказал слуга. – А только случись что, надеюсь, ваше превосходительство от меня не отступится?

– Вздор! – сказал министр. – Половину этой суммы получишь вперед, вот как я тебе доверяю. Ничего не случится, только действуй с умом. Лес там тянется на четыре лиги, а еврей не шибко скачет. На дворе будет ночь, пока он доберется – ну, скажем, до старой Пороховой мельницы, что стоит в самой чаще. Почему бы тебе не перегородить дорогу веревкой да тут же на месте с ним и не поладить? Возвращайся к ужину. Если встретишь дозор: скажи: «Все лисы на свободе», – это сегодняшний пароль – и поезжай себе вперед, никто ни о чем тебя не спросит.

Слуга убежал, ног не чуя от радости. И в то время как Маньи терял деньги за нашим карточным столом, слуга его подкараулил еврея в Королевском лесу в глухом месте, издавна именуемом Пороховой мельницей. Лошадь еврея споткнулась о протянутую веревку, и когда ездок с глухим стоном свалился наземь, Иоганн Кернер в маске и с пистолей напал на него и стал требовать денег. Вряд ли он собирался убить еврея, разве что тот станет сопротивляться и понадобятся более крутые меры.

Впрочем, он и не убил его: пока еврей визгливо молил о пощаде, а грабитель стращал его пистолей, подоспел дозор и взял под стражу обоих – и разбойника и потерпевшего.

Кернер разразился проклятьем.

– Черт вас принес так рано, – сказал он полицейскому сержанту и добавил: – «Все лисы на свободе».

– Кое-какие уже попались, – хладнокровно возразил сержант и связал парню руки той самой веревкой, которую тот протянул, чтобы захватить еврея. Слугу посадили на лошадь позади полицейского, тем же порядком пристроили банкира, и к вечеру отряд вернулся в город.

Пленников доставили в полицейскую часть, а поскольку там случайно оказался министр, его превосходительство самолично учинил розыск. Обоих задержанных тщательно обыскали. У еврея забрали все его бумаги и футляры с драгоценностями; в потайном кармане обнаружили изумруд. Что же до соглядатая, то министр сказал, гневно на него глядя:

– Да это же слуга шевалье де Маньи, одного из шталмейстеров ее высочества! – И, не слушая оправданий несчастного, повелел его бросить в каземат.

Приказав подать себе лошадь, он тут же поскакал в замок к принцу и попросил немедленной аудиенции. Как только его пропустила стража, он предъявил его высочеству изумруд.

– Этот камень, – сказал он, – был найден у гейдельбергского еврея, который за последнее время зачастил к нам в город; у него какие-то дела с шталмейстером ее высочества, шевалье де Маньи. Нынче утром слуга шевалье вышел из дворцовых ворот вместе с евреем; позднее люди слышали, что он выспрашивает, какой дорогой старик поедет обратно; он, видимо, следовал за своей жертвой, а может быть, поджидал в лесной чаще; мои дозорные в Королевском лесу наткнулись на него, когда он шарил у еврея в карманах. Человек этот во всем запирается, но на нем найдены большие деньги в золотых червонцах; и хотя мне было нелегко прийти к такому решению – заподозрить человека с именем и репутацией мосье де Маньи, – все же я считаю нашим долгом допросить шевалье по этому делу. Поскольку же мосье де Маньи находится на личной службе ее высочества и, как я слышал, пользуется ее доверием, я не посмел задержать его без соизволения вашего высочества.

Разговор этот происходил при шталмейстере принца, друге старого барона де Маньи. Услышав страшную новость, он поспешил к старому генералу рассказать, в чем обвиняют его внука. Быть может, и его высочеству было благоугодно, чтобы его старый друг и боевой наставник получил эту возможность спасти честь семьи: во всяком случае, начальник конницы мосье де Хенгст, герцогский шталмейстер, был милостиво отпущен и беспрепятственно отправился к барону, чтобы сообщить, какое ужасное обвинение тяготеет над несчастным шевалье.

Возможно, старик предвидел нечто подобное, потому что, выслушав Хенгста (как этот последний мне рассказал), он лишь произнес: «Да сбудется воля божья!» Некоторое время он и пальцем не хотел пошевелить в этом деле и, только поддавшись уговорам друга, написал то самое письмо, которое Максим де Маньи получил за карточным столом.

Пока шевалье проигрывал деньги ее высочества, полиция произвела у него обыск и обнаружила сотни доказательств – не совершенного злодеяния, но его преступной связи с принцессой: ее подарки и страстные послания, а также черновики его собственных писем, отправленных в Париж таким же юным повесам, как он сам. Ознакомившись с этими бумагами, министр полиции собрал их в папку и, запечатав, передал его высочеству принцу Виктору. Точнее сказать, я догадываюсь, что министр с ними ознакомился, потому что, вручая их наследному принцу, заявил, что, во исполнение приказа его высочества, он конфисковал бумаги шевалье, но что сам он, Гельдерн, разумеется, в них не заглянул. А так как его нелады с обоими господами де Маньи достаточно всем известны, то он и просит его высочество назначить для расследования какое-нибудь другое официальное лицо.

Все это происходило в то время, когда шевалье был прикован к игорному столу. Ему отчаянно не везло – это вам, мосье де Баллибарри, в те дни валило счастье. Он упорно ставил и скоро потерял свои четыре тысячи дукатов. Тут пришла записка его дяди, и так был велик азарт, владевший этим отчаянным игроком, что, прочитав ее, он сразу же спустился во двор, где ждала оседланная лошадь, забрал деньги, которые несчастный старик сунул в седельные кобуры, поднялся наверх, поставил – ив мгновение их проиграл; когда же решил бежать, было уже поздно: его схватили у меня в прихожей, как и вас, когда вы воротились к себе домой.

Едва его привели в кордегардию под конвоем, как старый генерал, дожидавшийся там, бросился ему на грудь и обнял – впервые, говорят, за много лет.

– Он здесь, господа, – воскликнул генерал, рыдая, – слава богу, он непричастен к грабежу! – а потом упал в кресло, не в силах совладать с чувствами, которые, по словам присутствовавших, было тяжко наблюдать у человека столь прославленной храбрости, известного своей суровостью и хладнокровием.

– Грабеж?! – воскликнул молодой человек. – Клянусь небом, руки у меня чисты! – И тут между ними разыгралась сцена трогательного примирения, после чего молодого человека отвели из кордегардии в тюрьму, откуда ему уже не суждено было выйти.

В ту ночь герцог ознакомился с бумагами, оставленными у него Гельдерном. Он, видимо, только что приступил к их чтению, когда отдал приказ о вашем аресте; ведь вы были взяты под стражу в полночь, а Маньи – в десять часов вечера; после этого старый барон еще заезжал к его высочеству протестовать против ареста внука и был встречен ласково и милостиво. Его высочество заявил, что уверен в невиновности молодого человека, тому порукой знатное происхождение и кровь, текущая в его жилах. Но против него тяжкие улики: известно, что он в этот день беседовал с евреем с глазу на глаз; что у него имелись на руках большие деньги, которые он тут же проиграл, и заимодавцем его был, по-видимому, тот же еврей; что он отправил слугу вслед за евреем, а тот, узнав, когда банкир уезжает, подстерег его на пути и ограбил. На шевалье пало тяжкое подозрение, и простая справедливость требует, чтобы его взяли под стражу; тем временем, пока он не докажет свою невиновность, его будут содержать не в позорном заточении, а сообразно имени и заслугам его славного деда. С этим уверением и дружеским рукопожатием принц отпустил в тот вечер генерала де Маньи; и ветеран удалился на отдых, почти утешенный в своем горе и уверенный в скором освобождении Максима.

Наутро, едва рассвело, принц, видимо, читавший те письма всю ночь напролет, в гневе кликнул пажа, спавшего в комнате через коридор, приказал подать лошадей, которых всегда держали для него взнузданными на конюшне, и, бросив всю пачку в шкатулку, передал ее пажу с приказом следовать за ним с этой ношей. Юный паж (мосье де Вайсенборн) рассказал это юной даме, принадлежавшей в то время к моему двору, – теперь она мадам де Вайсенборн, мать многочисленного семейства.

По рассказам пажа, с его августейшим господином произошла за эту ночь разительная перемена, – он еще не видал его таким. Глаза налились кровью, лицо было мертвенно-бледное, платье висело, как на вешалке, и этот человек, всегда являвшийся на смотры подтянутый и аккуратный, как любой его сержант, скакал на заре по пустынным улицам с непокрытой головой и развевающимися по ветру непудреными волосами, производя впечатление сумасшедшего.

Паж со шкатулкой в руках грохотал следом, еле поспевая за своим господином; так они проскакали от замка до города и через весь город до усадьбы генерала. Часовые у подъезда испугались при виде странной фигуры, бежавшей к ним от ворот, и, не узнав герцога, скрестили штыки и преградили ему дорогу. «Дурачье! – воскликнул Вайсенборн. – Да ведь это же принц!» Он дернул ручку звонка, словно то был набатный колокол, привратник не спеша распахнул дверь, и его высочество ринулся к спальне генерала – все так же провожаемый пажом со шкатулкой.

– Маньи, Маньи! – загремел принц, барабаня в запертую дверь. Вставайте! – И на испуганные вопросы за стеной отвечал: – Это я, принц Виктор! Вставайте! – Наконец дверь открылась, и генерал, показавшийся на пороге в robe de chambre [40] , пригласил принца войти. Паж внес шкатулку и получил приказ дожидаться в прихожей. Однако в спальню мосье де Маньи открывались из прихожей две двери – большая, которая, собственно, и была входом, и маленькая, ведущая, как это часто бывает в домах на континенте, в небольшой чулан за альковом, где стоит кровать. Эта дверца была открыта, и мосье де Вайсенборн видел и слышал все, что происходило рядом.

Встревоженный генерал спросил, какой причине он обязан столь ранним визитом его высочества, на что принц ответил не сразу: он вперился в старика безумными очами и забегал по комнате взад и вперед.

Наконец он сказал: «Вот причина!» – и ударил кулаком по шкатулке; спохватившись, что с ним нет ключа, он бросился к двери со словами: «Должно быть, он у Вайсенборна», – но заметил висящий на стене couteau de chasse [41] , сорвал его с крюка, сказав: «И это сгодится», – и принялся ковырять им ларчик красного дерева. Кончик ножа сломался, принц злобно выругался, но продолжал орудовать обломком, больше отвечавшим его цели, чем длинное заостренное лезвие, и наконец взломал сундучок.

– Какой причине? – спросил он с горьким смехом. – Вот – вот – и вот, читайте! Причин не оберешься! А вот и еще – прочтите и это! А как вам нравится это? Тут еще чей-то портрет, а, вот и она сама! Узнаете, Маньи? Да, да, моя жена, принцесса! Зачем только вы и ваш проклятый род прибыли сюда из Франции, чтобы насаждать вашу дьявольскую распущенность всюду, куда ступит нога ваша, разрушать честные немецкие семьи? Что видели вы и все ваши от моих кровных, кроме милости и доверия? Мы приютили вас, бездомных бродяг, и вот награда! – И он швырнул генералу всю пачку: тот понял все с первого слова – он, видимо, давно уже о многом догадывался – и безмолвно поник в своих креслах, закрыв лицо руками.

Принц продолжал жестикулировать, голос его срывался на крик.

– Если бы кто-нибудь так оскорбил вас, Маньи, прежде чем вы произвели на свет отца этой лживой гадины, этого бесчестного игрока, вы знали бы, где искать отмщения. Вы убили бы его! Да, убили бы! Но кто скажет, где искать отмщения мне? Я не имею здесь себе равных. Я не могу встретиться с этим щенком французом, с этим версальским соблазнителем и лишить его жизни, как сделал бы человек равного ему звания.

– Кровью Максима де Маньи, – возразил старик надменно, – не погнушается ни один христианский государь.

– Да и могу ли я ее пролить? – продолжал принц. – Вы знаете, что не могу. Мне отказано в праве, которое дано любому европейскому дворянину. Что же прикажете мне делать? Послушайте, Маньи, я был сам не свой, когда ворвался к вам, я не знал, как быть. Вы служили мне тридцать лет, вы дважды спасли мне жизнь; моего старика отца окружают одни лишь мошенники и потаскухи, среди них нет ни одного честного человека – только вы – и вы спасли мне жизнь: скажите же, что мне делать? – Так, начав с оскорблений, бедный отчаявшийся принц принялся умолять старика и наконец пал к его ногам и разрыдался.

При виде отчаяния, овладевшего принцем, старый де Маньи, обычно такой суровый и холодный, и сам, как рассказывал мне мой осведомитель, утратил над собой власть. Холодный, надменный старик впал в хнычущее слабоумие дряхлости. Куда девалось его чувство собственного достоинства! Он пал на колени, бормоча бессвязные, бессмысленные слова утешения; это было так ужасно, что у Вайсенборна не хватило духу наблюдать эту сцену; он отвернулся и ничего уже не видел и не слышал.

Однако из того, что произошло в ближайшие дни, нетрудно заключить, чем кончилась их долгая беседа. Покидая старого слугу, принц забыл у него роковой ларчик с письмами и послал за ним пажа. Когда юноша вошел в опочивальню, старик стоял на коленях, погруженный в молитву, и только вздрогнул и испуганно оглянулся, услышав, что Вайсенборн берет со стола ларчик. Принц уехал в свой охотничий замок в трех лигах от X., а спустя три дня Максим де Маньи скончался в тюрьме. Умирая, он показал, что был замешан в попытке ограбить еврея и, не снеся позора, решил покончить с собой.

Никто не знает, что сам генерал снабдил внука ядом в его узилище; говорили, правда, будто он его застрелил, но это неверно: генерал отнес внуку отравленное питье, которое должно было оборвать его жизнь. Он пояснил бедному юноше, что тому не миновать позорной кары; так не лучше ли, во избежание огласки и бесчестья, самому предаться своей судьбе? Но, как вы услышите дальше, несчастный покончил счеты с жизнью не по своему почину и не раньше, чем испробовал все пути к бегству.

Что до генерала де Маньи, то вскоре после смерти внука и кончины моего почитаемого герцога он окончательно впал в слабоумие. Когда его высочество уже сочетался браком с принцессой Марией фон Ф, и однажды гулял с молодой супругой в Английском парке, им встретился старик Маньи: с тех пор как с ним случился удар, его часто вывозили на солнце в покойных креслах.

– Моя жена, Маньи, – ласково сказал принц, пожимая ветерану руку, и добавил, обращаясь к жене: – Генерал де Маньи в Семилетнюю войну спас мне жизнь.

– Так, значит, вы ее простили? – спросил старик. – Но тогда верните и мне бедняжку Максима! – Он, видимо, забыл о смерти принцессы Оливии.

И принц, помрачнев, пошел дальше.

– А теперь, – сказала мадам фон Лилиенгартен, – мне остается рассказать вам еще одну печальную историю – о смерти принцессы Оливии. Но предупреждаю: она еще более ужасна, чем то, что вы уже слышали.

С этой оговоркой старая дама возобновила свой рассказ.

– Трусость Маньи ускорила гибель чувствительной, слабонервной принцессы, если не явилась ее причиной. Он нашел средства снестись с ней из тюрьмы, и ее высочество, в то время еще не подвергшаяся открытой опале (оберегая честь семьи, герцог вменил в вину Маньи только участие в грабеже), – ее высочество прилагала все усилия, чтобы подкупить тюремщиков и помочь узнику вырваться на свободу. Она окончательно потеряла голову и, презрев всякое благоразумие и терпение, бросалась от одного плана к другому, ибо герцог, не знавший пощады, окружил узника такой охраной, что ни о каком побеге не могло быть и речи. То она пыталась заложить брильянты короны придворному банкиру, но тот, разумеется, был вынужден отказаться от подобной сделки. То, как передавали, бросилась на колени перед министром полиции Гельдерном и предложила ему и вовсе немыслимую взятку. Наконец она с истерическими воплями приступила к моему бедняжке герцогу, а уж он в свои преклонные годы, при своих недугах и вкусе к легкой, беспечальной жизни, был и вовсе не подготовлен к таким бурным сценам. Ее неистовство, ее отчаяние так подействовали на его августейшее сердце, что с ним сделался припадок, и я рисковала его потерять. Не сомневаюсь, что эти происшествия и свели его в безвременную могилу: ибо страсбургский пирог, в коем склонны были видеть причину его внезапной смерти, не мог бы так ему повредить, я глубоко уверена, если б его доброе, отзывчивое сердце не было потрясено этими свалившимися на него чрезвычайными событиями.

За всеми метаниями ее высочества зорко, хоть и неприметно, следил ее супруг, принц Виктор; наведавшись к своему августейшему родителю, он строго предупредил его, что если его высочество (мой герцог) осмелится оказать содействие принцессе в ее попытках освободить Маньи, он, принц Виктор, открыто предъявит ей и ее любовнику обвинение в государственной измене и, воззвав к ландтагу, примет меры к низведению отца с престола, как неспособного к управлению. После этого мы, разумеется, ничего уже не могли сделать, и Маньи был предоставлен своей участи.

Как вы уже знаете, она решилась внезапно. Министр полиции Гельдерн, начальник конницы Хенгст и полковник личной гвардии принца явились к Маньи в тюрьму спустя два дня после того, как генерал оставил ему отравленный кубок, – у осужденного не хватило мужества его испить. Гельдерн пригрозил, что, если он не воспользуется этой возможностью уйти из жизни, к нему безотлагательно будут применены насильственные меры: в тюремном дворе стоит отряд гренадеров, который только ждет приказа его прикончить. Объятый животным страхом, Маньи с воплями бросился к ногам своих палачей и стал униженно ползать от одного к другому; наконец, отчаявшись тронуть их сердца, он выпил отравленное питье и через несколько минут испустил дух. Так бесславно погиб этот бедный молодой человек.

Два дня спустя в «Придворных известиях» появилось извещение о его смерти; в нем говорилось, что мосье М., замешанный в покушении на жизнь еврея-банкира, не снес угрызений совести и покончил с собой в тюрьме, выпив яду! Далее следовало обращение к молодым людям герцогства, призывавшее их бежать греховного соблазна игры, ибо это она явилась причиной гибели молодого человека и обрушила непоправимое горе на седую голову одного из благороднейших и достойнейших герцогских слуг.

Хоронили Маньи с подобающей скромностью, за гробом следовал старый генерал. После похорон к подъезду генерала подкатила карета с обоими герцогами. Перебывали у него и все первые сановники двора. На следующий день он, как обычно, участвовал в параде на Арсенальной площади, и герцог Виктор, инспектировавший арсенал, вышел оттуда, опираясь на руку храброго старого воина. Принц всячески подчеркивал свое уважение к старику; он не преминул в который уже раз – поведать своим офицерам историю о том, как в деле при Росбахе, в коем X-ский контингент сражался вместе с войсками злополучного Субиза, генерал, бросившись между ним и французским драгуном, не только принял на себя удар, предназначенный его господину, но и убил негодяя, и герцог напомнил фамильный девиз генерала: «Magny sans tache» [42] , добавив, что именно таким и показал себя его храбрый друг и боевой наставник. Эта речь произвела впечатление на всех, кроме самого генерала, он только поклонился и промолчал. Однако слышали, как на обратном пути он бормотал: «Magny sans tache, Magny sans tache». В ту ночь его разбил паралич, от которого он оправился лишь отчасти.

До этих пор от принцессы удавалось скрыть известие о смерти Максима. Был даже отпечатан предназначенный для нее номер газеты без сообщения о его самоубийстве. Однако спустя несколько дней, уж не знаю каким образом, до нее дошла трагическая весть. Услышав ее, принцесса, как рассказывали приближенные дамы, страшно вскрикнула и замертво упала на землю. А придя в себя, села на полу и стала бредить, как безумная, пока ее не отнесли на кровать и не позвали врача. Долго лежала она в нервной горячке. Принц регулярно посылал справляться о ее здоровье; судя по тому, что он повелел приготовить и заново обставить свой замок Шлангенфельз, можно было предположить, что он намерен заточить ее, как это сделали в свое время с несчастной сестрой его британского величества в Целле.

Принцесса не раз посылала к его высочеству, требуя свидания, на что он неизменно отвечал отказом, обещая встретиться с ее высочеством, когда позволит ее здоровье. В ответ на одно из неистовых посланий принцессы он послал ей в конверте изумруд – символ, в котором сплелась вся эта темная интрига.

Принцесса совсем обезумела; она клялась своим дамам, что единый локон ненаглядного Максима ей дороже, чем все драгоценности мира; требовала свою карету, клянясь, что поедет приложиться к его могиле; раструбила всем про его невиновность и призывала небесную кару и месть своих родичей на голову убийцы. Услышав про эти речи (его высочеству, разумеется, обо всем докладывали), принц, говорят, уставил на доказчика один из своих убийственных взоров (я помню их и посейчас) и сказал: «Этому надо положить конец».

Весь этот день и следующий принцесса Оливия провела, диктуя исступленные письма своему светлейшему отцу, а также королям Французскому, Испанскому и Неаполитанскому, равно как и другим своим родственникам и свойственникам, в бессвязных выражениях умоляя защитить ее от палача и убийцы, ее супруга, осыпая его особу ужаснейшей бранью и в то же время признаваясь в своей любви к убиенному Маньи. Тщетно дамы, еще хранившие ей верность, доказывали, как бесполезны эти письма и сколь опасны заключенные в них безрассудные признания; она продолжала их диктовать и отдавала на сохранение своей второй камеристке, француженке по происхождению (ее высочество всегда питала пристрастие к этой нации), а та, располагая ключом от потайной шкатулки, каждое ее послание относила Гельдерну.

Если не считать, что отменены были все приемы, при дворе принцессы соблюдался обычный ритуал. По-прежнему ее окружали придворные дамы, по-прежнему несли они свои несложные обязанности, предписанные этикетом. Однако из мужчин допускались только слуги, лейб-медик и духовник; когда же принцесса пожелала как-то выйти в сад, гайдук, стоявший на часах у дверей, доложил ее высочеству, что, по распоряжению принца, ей запрещено покидать свои апартаменты.

Покои принцессы, если вы помните, равно как и апартаменты принца Виктора, выходят на площадку мраморной лестницы Х-ского замка. Просторная площадка, уставленная диванами и скамьями служила своего рода приемной, придворные и чиновники собирались здесь к одиннадцати часам приветствовать его высочество, когда он отправлялся на смотр. В этот час и гайдуки, несущие стражу в покоях принцессы, выходили со своими алебардами и брали на караул. Из апартаментов принца появлялись пажи со словами: «Его высочество, господа!» – раздавалась барабанная дробь, и приближенные вставали со скамей у балюстрады, чтобы приветствовать высочайший выход.

И вот, будто сама судьба толкала ее навстречу гибели; однажды, когда стража покинула свой пост, принцесса, зная, что принц, по обыкновению, стоит на площадке и беседует с придворными (бывало, он всякий раз заходил поцеловать ей руку), – принцесса, которая все утро проявляла лихорадочное беспокойство, жаловалась на духоту и требовала, чтобы все двери в ее покоях стояли настежь, дождавшись, когда стражи уйдут с поста, стремительно, проявляя все признаки безумия, бросилась к выходу, распахнула дверь и, прежде чем кто-либо успел сказать хоть слово, прежде чем фрейлины могли ее догнать, предстала перед принцем Виктором, который, как обычно, замешкался на площадке; преградив ему дорогу к лестнице, она закричала в неудержимой ярости:

– Внимание, господа! Этот человек убийца и обманщик! Он заманивает в ловушку честных дворян и расправляется с ними в тюрьме! Знайте же, что и я заключена в тюрьму, и мне предстоит та же участь; палач, убивший Максима де Маньи, может в любую ночь перерезать мне горло. Я взываю к вам, господа, и ко всем европейским государям, моим королевским родичам, и требую, чтобы меня избавили от этого изверга и тирана, этого обманщика и изменника! Заклинаю вас, как честных людей, доставить эти письма моим родичам и рассказать, при каких обстоятельствах они попали к вам в руки! – С этими словами несчастная женщина принялась разбрасывать письма среди ошеломленной толпы.

– Не смейте никто нагнуться! – загремел принц. – Мадам де Глейм, так-то вы следите за своей больной? Позвать сюда врачей принцессы! У ее высочества тяжелое мозговое заболевание. Господа, прошу всех разойтись!

Принц продолжал стоять на площадке, наблюдая, как его приближенные спускаются по лестнице.

– Если она сдвинется с места, ударь ее алебардой, – предупредил он часового, и тот, не долго думая, приставил к груди принцессы острие алебарды. Испугавшись, она попятилась назад, в свои покои.

– А теперь, мосье Вайсенборн, соберите эти бумаги, – приказал принц. Предшествуемый пажами, он удалился на свою половину и не выходил до тех пор, пока каждый клочок крамольных писем не обратился в пепел.

На следующий день «Придворные известия» вышли с бюллетенем за подписью трех врачей. Он гласил: «Ее высочество наследная принцесса заболела воспалением мозга и провела тяжелую, бессонную ночь». Такие сообщения появлялись теперь ежедневно. Весь штат придворных дам, за исключением двух камеристок, был распущен. Дверь на лестницу охранялась снаружи и изнутри. Все окна были заколочены, чтобы исключить возможность побега.

Вам известно, что произошло десять дней спустя: всю ночь трезвонили колокола, призывая верующих молиться за несчастную in extremis [43] . А наутро газета, вышедшая в траурной рамке, сообщала, что ее высочество принцесса Оливия-Мария-Фердинанда, супруга его светлости Виктора-Луи-Эммануэля, наследного принца X., скончалась в ночь на 24 января 1769 года.

Но знаете ли вы, как она скончалась? И тут мы опять натыкаемся на тайну. Паж Вайсенборн был причастен к этой темной трагедии; и тайна эта так ужасна, что, клянусь, до самой смерти принца Виктора я никому о ней не заикнулась.

После рокового esclandre [44] , учиненного принцессой, принц послал за Вайсенборном и, обязав его торжественной клятвой держать все дело в строжайшем секрете (Вайсенборн только много лет спустя доверился жене – поистине, нет тайны, в которую женщина не проникла бы, если захочет), дал ему следующее загадочное поручение:

– Против Страсбурга, на той стороне реки, где Кель, живет человек, чей адрес узнать нетрудно, он заключен в самом его имени, его зовут Monsieur de Strasbourg. Расспросите о нем без излишнего шума и, по возможности, не привлекая внимания! Пожалуй, самое разумное – отправиться на поиски в Страсбург, где человек этот хорошо известен. Возьмите с собой кого-нибудь из близких друзей, на кого вы можете положиться; не забудьте, что жизни – ваша и его – зависят от сохранения этой тайны. Выберите время, когда мосье Страсбур будет один или в крайнем случае в обществе слуги, который живет у него постоянно (я был у этого человека случайно лет пять назад, возвращаясь из Парижа, и снова вынужден к нему обратиться в нынешних трудных моих обстоятельствах). Оставьте карету у ворот, под покровом темноты; оба вы с товарищем наденьте маски, войдите к нему в дом и отдайте ему кошелек с сотней луидоров, пообещав вдвое большую сумму по его возвращении из поездки. Откажется – возьмите силой, а станет упираться, пригрозите убить на месте. Посадите его в карету с опущенными занавесками и следите за ним по очереди всю дорогу, не спуская глаз. При малейшей попытке крикнуть или как-нибудь дать о себе знать пригрозите убить его. Поместите его в Старой башне, где для него будет приготовлена комната; как только он сделает свое дело, вы доставите его домой так же быстро и незаметно, как увозили оттуда.

Вот какое загадочное распоряжение отдал принц Виктор пажу; и Вайсенборн, выбрав себе спутником лейтенанта Бартенштейна, немедля отправился в это странное посольство.

Между тем в замке все притихло, казалось, двор погружен в глубокий траур, бюллетени «Придворных известий» по-прежнему сообщали о затянувшейся болезни принцессы. И хотя за ней ходили только считанные люди, по городу распространились зловещие и на удивление обстоятельные слухи, будто состояние ее все ухудшается; она-де впадает в буйство; пытается наложить на себя руки; воображает себя бог знает кем, то одним, то другим лицом. Во все концы были отряжены нарочные уведомить близких о ее болезни, да особые гонцы поскакали в Париж и Вену, как говорили, чтобы заручиться помощью лекарей, искусных во врачевании болезней мозга. Все это делалось лишь для виду: никто на самом деле не желал выздоровления принцессы.

В тот день, когда Вайсенборн и Бартенштейн воротились из своей поездки, было объявлено, что здоровье ее высочества принцессы резко ухудшилось; ночью по городу разнесся слух, что она при смерти, а между тем именно этой ночью несчастная собиралась бежать.

Принцесса питала неограниченное доверие к своей камеристке-француженке, которой было поручено ходить за больной, и с этой женщиной был у нее составлен план побега. Оливия должна была захватить свою шкатулку с драгоценностями; ее уверили, будто потайная дверь в одной из ее комнат ведет к наружным воротам замка; ей также передали письмо якобы от свекра, где сообщалось, что в условный час ее будет ждать запряженная карета, которая доставит ее в Б., а оттуда она снесется со своими близкими и отдастся под их защиту.

Доверившись своей наперснице, бедная женщина отправилась в эту экспедицию. Потайной ход, проложенный в современной части здания, на самом деле вел в древнюю так называемую «Совиную башню» в наружной стене замка. Потом эту башню срыли – по весьма понятной причине.

И вот где-то по дороге свеча в руках камеристки погасла; принцесса испугалась, но крик застрял у нее в горле, когца кто-то в темноте схватил ее за руку и чей-то голос произнес: «Молчать!» В следующее мгновение некто в маске (то был сам герцог) бросился к ней и заткнул ей рот платком; несчастную жертву, связанную по рукам и ногам и лишившуюся чувств от страха, отнесли в заброшенную сводчатую комнату, где ожидавший незнакомец привязал ее к креслу. Тот человек в маске, что заткнул принцессе рот, подошел и, обнажив ей шею, сказал:

– Лучше сделать это сейчас, пока она в обмороке.

Пожалуй, оно и правда было бы лучше. Но принцесса очнулась, и хотя ее исповедник, присутствовавший при этой сцене, поспешил к ней, чтобы приготовить ее к неизбежной каре и тому новому состоянию, в которое она должна была перейти, несчастная, оглядевшись, разразилась ужасными криками, проклиная герцога, палача и тирана, и призывая Маньи, своего возлюбленного Маньи.

И тогда герцог сказал спокойно: «Помилуй, господи, ее грешную душу!» Он, исповедник и Гельдерн, второй свидетель этой сцены, преклонили колена: герцог уронил платок, и тут Вайсенборн потерял сознание; а между тем мосье де Страсбур, захватив в кулак волосы на затылке Оливии, отсек истошно кричащую голову от бедного грешного тела. Да сжалится небо над ее душой!

Такова история, которую поведала мне мадам де Лилиенгартен; читателю нетрудно заключить отсюда, что сталось с дядюшкой и со мной; после шести недель домашнего ареста нас отпустили на свободу, но с приказом немедленно покинуть пределы герцогства, да еще под эскортом отряда драгун. Нам разрешили продать наше имущество; однако деньги, оставшиеся за нашими должниками, так и пошли прахом, равно как и мои надежды на брак с графиней Идой.

Спустя шесть месяцев старый герцог скончался от удара, и герцог Виктор вступил на престол. С этого времени в X. вывелись добрые обычаи: на карты был наложен запрет; оперу и балет – марш-марш! – выслали по этапу; войска, запроданные старым герцогом за границу, были отозваны домой. С ними воротился и нищий кузен-лейтенант и женился на графине Иде. Были ли они счастливы в супружестве, я не могу вам сказать. На мой взгляд, женщина с такой ничтожной душой и не заслуживала особого счастья.

Правящий ныне герцог женился четыре года спустя после кончины своей первой супруги; что же до Гельдерна, он уже не министр полиции, но это не помешало ему построить роскошный дворец, о котором поминала мадам де Лилиенгартен. Никто не знает, что сталось с второстепенными героями этой ужасной трагедии. Из них только мосье де Страсбур воротился к исполнению своих обязанностей. Что до остальных – еврея, камеристки и Кернера, шпионившего за Маньи, то история о них умалчивает. Острые орудия, с помощью которых сильные мира достигают своих целей, обычно ломаются при употреблении, и не слыхать, чтобы хозяева особенно сокрушались об их печальной участи.

Глава XIII. Я продолжаю вести жизнь светского щеголя

Как поглядишь, я исписал кучу листков, а между тем главная и наиболее увлекательная часть моей истории все еще впереди, та часть, где речь пойдет о моей жизни в Англии и Ирландии и о заметной роли, какую я играл, подвизаясь среди славнейших сынов обеих стран, будучи и сам не последней спицей в колеснице. Итак, чтобы воздать должное этой части моих записок, куда более важной, чем все мои приключения на чужбине (хотя описание последних составило бы томы увлекательнейших рассказов), я постараюсь всемерно сократить повесть о моих путешествиях по Европе и моих успехах при континентальных Дворах и перейти к рассказу о том, что ожидало меня Дома. Достаточно сказать, что не было в Европе столицы, исключая захудалый Берлин, где молодого шевалье де Баллибарри не ценили бы по заслугам и где весь цвет общества, все мужественные, благородные, прекрасные его представители не были бы им заняты. Я выиграл у Потемкина восемьдесят тысяч рублей в Зимнем дворце в Петербурге, которых каналья-фаворит и не подумал мне уплатить; я сподобился видеть его высочество шевалье Чарльза Эдварда пьяным в дым что твой римский носильщик; дядюшка сыграл несколько партий в бильярд с известным лордом Ч. в Спа и, уж будьте покойны, не остался в накладе. Собственно говоря, это мы с ним вдвоем придумали славную штучку, благодаря которой не только выставили его на посмешище, но и достигли кой-чего посущественнее. Милорд понятия не имел, что один глаз у шевалье де Барри вставной; и когда дядюшка самым невинным образом предложил сразиться с ним на льготных условиях, закрыв один глаз повязкой, – благородный лорд, вознадеясь нас обыграть (а такого азартного игрока свет не видывал), принял условие, и мы нагрели его на знатную сумму.

Я не стану также распространяться о моих победах среди прекрасной половины человеческого рода. Будучи одним из самых блестящих, высоких, статных и красивых мужчин в Европе, я обладал огромными преимуществами, которыми, как человек предприимчивый, умел распорядиться. Но когда речь заходит о таких предметах, я глух и нем. Очаровательная Шувалова, черноокая Шотарска, смуглая Вальдес, кроткая Хегенхейм, блестящая Ланжак, вы, нежные сердца, когда-то бившиеся для пылкого молодого ирландского дворянина, где вы теперь? Хоть кудри мои поседели, взор потускнел и сердце охладело с годами, изведав скуку, разочарование, измену друзей, – достаточно мне откинуться в моем кресле и предаться воспоминаниям, как милые образы из дымки прошлого вновь встают передо мной и манят улыбками, ласковыми словами, лучистыми взорами! Вам, нынешним, не найти таких красавиц и не увидеть таких манер! Взгляните на дам, толпящихся в королевской гостиной, зашитых в тесные белые атласные чехлы, с талией чуть ли не под мышками, и сравните их с грациозными фигурками былых времен! Когда мы с Корали де Ланжак танцевали на балах в Версале по случаю рождения первого дофина, ее фижмы насчитывали восемнадцать футов в окружности, а каблучки ее прелестных mules [45] возвышались на четыре дюйма над полом; кружева на моем жабо стоили тысячу крон, и одни только пуговицы на пурпурном бархатном кафтане обошлись мне в восемьдесят тысяч ливров. А что видим мы теперь? Мужчины одеты не то как грузчики, не то как квакеры или кучера наемных карет, а женщины по преимуществу раздеты. Куда делось изящество, изысканность, рыцарственная галантность того старого мира, частицей коего являюсь я? Подумать только, что законодателем лондонских мод стал какой-то Брмм-ль [46] вульгарный субъект без роду и племени, которому так же не дано танцевать менуэт, как мне говорить по-ирокезски; который не способен раздавить бутылку, как заправский джентльмен; который никогда не отстаивал свою честь со шпагою в руке, – а ведь именно этими подвигами утверждало себя мое поколение в то доброе старое время, когда выскочка-корсиканец еще не успел пустить под откос весь дворянский мир! О, еще бы хоть раз увидеть мою Вальдес, как в тот день, когда я впервые встретил ее на берегу желтого Мансанареса, в запряженной восьмеркой мулов карете и с целой свитой кавалеров! О, еще хоть раз прокатиться с моей Хегенхейм по саксонским снегам в ее золоченых санях. А вероломная Шувалова! Но лучше сносить измену таких женщин, чем нежность других. Я ни одну из них не вспомню без волнения! В моем небогатом музее памяток хранятся локоны каждой из них! Храните ли вы мои локоны, милые голубки, вернее те из вас, кого не сломили тревоги и огорчения целого пятидесятилетия? До чего же изменился их цвет с того дня, как Шотарска повесила мою прядь себе на шею, после нашего поединка с графом Бернацким в Варшаве!

В те дни я знать не знал этих ваших приходо-расходных книг – их прилично вести разве что нищему. Я ничего никому не был должен. Я платил по-царски за все, что ни брал, а брал я все, чего душа захочет. Должно быть, у меня были тогда огромные доходы. Моим приемам, моим выездам мог бы позавидовать вельможа самого высокого ранга – а ведь найдутся же мерзавцы, которые на том основании, что я взял приступом леди Линдон и женился на ней (как вы вскоре услышите), назовут меня нищим проходимцем и станут утверждать, будто брак этот был неравным. Шутка ли – нищий! Это я, к чьим услугам были все богатства Европы! Проходимец! Но то же самое можно сказать о заслуженном юристе или храбром солдате да, в сущности, о любом человеке, который сам пробивает себе дорогу в жизни. Моей профессией была игра; в этой области я в свое время не знал соперников. Ни один человек в Европе не мог устоять против меня при условии, что игра велась честная! Мои доходы были так же надежны (лишь бы я был здоров и занимался своим делом), как у того богача, что получает с капитала свои три процента, или у разжиревшего сквайра, коему барыш приносят его акры. Урожай может так же подвести вас, как и собственное искусство. Он так же зависит от капризов счастья, как талия, прометанная искусным банкометом; а вдруг случится засуха, или ударит мороз, или налетит гроза, и ваша карта бита; но от этого ни сквайр, ни игрок не станут авантюристами.

Милые тени прошлого, воспоминание о вас приносит мне одну лишь безоблачную радость! К сожалению, я не сказал бы этого о другой леди, которая отныне будет играть значительную роль в драме моей жизни – о графине Линдон, с которой я имел несчастье познакомиться в Спа вскоре после того, как события, описанные в предыдущей главе, заставили меня покинуть Германию.

Гонория, графиня Линдон, виконтесса Буллингдон в Англии и баронесса Линдон, владетельная госпожа замка Линдон в Ирландском королевстве, была в свое время хорошо известна в высших кругах, и нет необходимости вдаваться в историю ее семьи – читатель найдет эти сведения в любой «Книге пэров», какая окажется у него под рукой. Нечего и говорить, что все эти титулы она унаследовала по праву рождения. Ее поместья в Девоне и Корнуолле принадлежали к числу самых обширных в этих краях, и не менее богатыми были ее ирландские владения; мне уже пришлось упомянуть о них в самом начале этих записок, поскольку они граничили с моими родовыми землями в Ирландском королевстве; несправедливые конфискации земли во времена Елизаветы и ее родителя как раз и привели к убавлению моих акров и приумножению и без того огромных владений дома Линдон.

Когда я встретился с графиней в Собрании на водах в Спа, она была замужем за своим кузеном, досточтимым сэром Чарльзом Реджинальдом Линдоиом, кавалером ордена Бани, послом Георга II и Георга III при некоторых второстепенных дворах Европы. Сэр Чарльз Линдон пользовался известностью как острослов и бонвиван; в сочинении любовных эклог он соперничал с Хэнбери Уильямсом, а в остроумии с Джорджем Селвином; подобно Хорри Уолполу, это был homme de vertu, муж совета и разума (кстати, он вместе с Уолполом и мистером Греем проделал часть их кругосветного путешествия), короче говоря – один из самых изысканных и просвещенных людей своего времени. Я познакомился с этим джентльменом, как обычно, за карточным столом, коего он был ревностным завсегдатаем. Меня восхищала та бесшабашность и галантность, с какой он предавался любимой забаве; ибо хоть он и страдал подагрой и множеством других болезней, хоть и терпел невыносимые муки и, как инвалид, передвигался в креслах, – каждое утро и каждый вечер этот немощный калека являлся на свой пост за восхитительным зеленым сукном; и если, как не раз случалось, его воспаленные пальцы были не в силах удержать стопку с игральной костью, это не мешало ему объявлять очко, а уж метал за него слуга или приятель. Меня восхищает в таких людях их непреклонный нрав. С подобной настойчивостью многого добьешься в жизни.

Имя мое к тому времени приобрело громкую известность в Европе; слава о моих похождениях, поединках и о моей отважной игре опережала меня повсюду, и где бы я ни появлялся на публике, вокруг меня толпились люди. Я мог бы показать вам кучи надушенных записок, в доказательство того, что моего знакомства искали не одни джентльмены; но хвастаться не в моих привычках, я говорю о себе лишь в тех случаях, когда необходимость заставляет меня рассказать о том или другом приключении, прогремевшем на всю Европу. Итак, наше знакомство с сэром Чарльзом Линдоном началось с того, что досточтимый кавалер выиграл у меня семьсот гиней в пикет (в этой игре он был мне достойным противником), – я проиграл ему эти деньги и глазом не сморгнув, мало того, уплатил ему их пунктуально в срок, все до последней монеты. Да и вообще, надо отдать мне справедливость, теряя деньги за игорным столом, я нисколько не злился на удачливого противника и, встречаясь с сильнейшим игроком, всегда признавал его превосходство и поздравлял его с победой.

Линдону было лестно обыграть такую знаменитость, и у нас завязалось нечто вроде приятельских отношений; некоторое время мы, правда, ограничивались обычными знаками учтивости, встречаясь у минеральных источников или за ужином в казино, однако постепенно сошлись короче. Это был на редкость прямой человек (в то время знатные люди держали себя куда высокомернее, чем мы это видим сейчас). Он часто говаривал мне своим небрежно-презрительным тоном:

– Что за черт, мистер Барри, у вас манеры цирюльника, мне думается, мой черный грум воспитан лучше вашего, но есть в вас что-то самобытное, лихое, и вы мне нравитесь, сэр: похоже, что вы решили отправиться к чертям собачьим своей собственной непроторенной дорогой.

Я благодарил его, смеясь, за столь лестное мнение и отвечал, что, поскольку ему предстоит отбыть на тот свет значительно раньше моего, я буду ему крайне обязан, если он прибережет для меня уютное местечко.

Его забавляли мои рассказы о нашем фамильном достоянии и о великолепии замка Брейди, он смеялся от души и не уставал их слушать.

– Держитесь карт, дитя мое, – советовал он мне, когда я поведал ему о моих незадачливых матримониальных происках и о том, как я чуть не завладел богатейшей наследницей Германии. – Что угодно, только не женитесь, мой безыскусный ирландский простачок (ему нравилось придумывать для меня десятки забавных прозвищ). Совершенствуйте свои незаурядные таланты по игрецкой части; но помните, женщина скрутит вас в бараний рог.

Я отрицал это, ссылаясь на случаи, когда мне удавалось укротить строптивейших представительниц слабого пола.

– Они вас доконают рано или поздно, мой Алкивиад из Типперэри. Стоит вам жениться, и, – попомните мое слово, – ваша песенка спета. Возьмите хоть меня. Я женился на своей кузине, самой родовитой и богатой наследнице в Англии, женился чуть ли не против ее желания (тут по лицу сэра Чарльза Линдона скользнула легкая тень). Женщина она слабая, сами увидите, сэр, до чего слабая, но это не мешает ей быть моей тиранкой. Она отравила мне жизнь. Глупа как пробка, а обошла одного из умнейших людей в христианском мире. Она чертовски богата, но почему-то я никогда не бывал так беден, как женившись на ней. Я рассчитывал женитьбой поправить свои обстоятельства, а она только сделала меня несчастным и вскорости сведет в могилу. И то же самое постигнет моего преемника, когда меня не станет.

– А велики ли у миледи доходы? – поинтересовался я.

На каковой вопрос сэр Чарльз разразился оглушительным хохотом, заставив меня покраснеть за свою неловкость. Видя его в столь плохом состоянии, я, естественно, прикинул в уме, на что может рассчитывать предприимчивый человек в рассуждении его вдовы.

– Боже сохрани! – воскликнул он, смеясь. – Чур, чур, мистер Барри! Не вздумайте когда-нибудь занять мое место, если дорожите своим покоем. К тому же вряд ли леди Линдон снизойдет до…

– До кого?.. Извольте объясниться, сэр! – вскричал я в бешенстве.

– Сие не суть важно. Но только любой человек, который на это отважится, будет горько каяться. Черт бы ее побрал! Если бы не честолюбивые планы моего родителя, да и мои в какой-то мере (он был ее дядей и опекуном, и нам не хотелось выпускать из семьи такое состояние), я мог бы по меньшей мере умереть спокойно; помаленьку донес бы свою подагру до могилы, живя в скромной квартире в Мэйфэре, и в любом английском доме были бы мне рады, – а теперь у меня самого их шесть, и в каждом ад и скрежет зубовный. Бойтесь величия, мистер Барри! Да будет мой пример вам остережением. С тех пор как я женился на богатстве, несчастнее нет никого на свете. Взгляните на меня! Пятидесяти лет от роду я схожу в гроб жалким калекой. Женитьба состарила меня лет на сорок. Когда я связался с леди Линдон, я выглядел моложе всех моих сверстников. О, жалкий глупец! Точно мало мне было моего пенсиона, моей неограниченной свободы и самого лучшего общества, какое знает Европа; и все это я потерял, женившись на ней, и стал несчастным человеком. Да будет мой пример вам остережением, капитан Барри, держитесь лучше карт!

Хоть мы с сэром Линдоном были приятелями, он принимал меня только в своих апартаментах, в другие же помещения отеля, где он стоял, меня не допускали. Его супруга жила отдельно – трудно было понять, зачем они путешествуют вместе. Леди Линдон была крестницей престарелой Мэри Уортли Монтегью и, подобно этой знаменитой женщине, являвшей осколок минувшего века, притязала на то, чтобы слыть синим чулком и bel esprit [47] . Леди Линдон сочиняла стихи по-английски и итальянски, – желающие найдут их на страницах журналов той поры; вела переписку с несколькими европейскими savants [48] по таким вопросам, как история, естествознание, древние языки, а наипаче богословие. Особенное удовольствие доставляло ей обсуждать всякие контроверзы с аббатами и епископами; ее присяжные льстецы клялись, что она ученостью затмила мадам Дасье. Любой искатель приключений, вообразивший, что ему удалось открыть новый закон в химии, или античную статуэтку, или рецепт философского камня, мог рассчитывать на ее покровительство. Ей были посвящены многочисленные ученые труды, и не было стихокропателя в Европе, который не сочинил бы сонета в ее честь, величая ее то Линдонирой, то Калистой. Ее комнаты были забиты мерзейшими китайскими уродцами и прочими objets de vertu [49] .

Ни одна женщина столько не трубила о своих принципах и ни одна не поощряла столь открытых ухаживаний. В те поры у джентльменов волокитство было возведено в своего рода культ, о каком понятия не имеет нынешнее, прозаическое, бесхитростное время. Сердцееды, стар и млад, изливали свои чувства в потоках мадригалов и посланий, изощряясь в таких комплиментах, от которых у любой здравомыслящей леди в наши дни глаза полезли бы на лоб, настолько старосветская галантность чужда нынешним нравам.

Леди Линдон путешествовала целым маленьким двором. Во главе кортежа из полудюжины экипажей ехала сама ее милость с компаньонкой (какой-нибудь потертой дамой чистых кровей), а также ее птицы, ее пудели и дежурный savant; за ними следовала секретарша с оравой горничных, которым, невзирая на все труды, не удавалось привести свою барыню в приличный вид, и она всегда выглядела сущей неряхой. Сэр Чарльз путешествовал особняком в собственной колеснице, а дальше тянулись рыдваны с многочисленной челядью.

Я чуть не упустил из виду экипаж, где сидел капеллан ее милости, мистер Рант, исполнявший также обязанности гувернера при ее сыне, маленьком виконте Буллингдоне – понуром заброшенном мальчугане, которого отец не замечал, а мать допускала только минуты на две на свои утренние приемы, чтобы учинить ему небольшой экзамен из истории или латинской грамматики. Все остальное время мальчик был целиком предоставлен себе и попечениям своего гувернера.

Зрелище этой Минервы, которую я порой встречал в общественных местах, окруженную роем нищих аббатов и школьных учителей, льстивших ей напропалую, сперва сильно меня испугало и не побудило искать ее знакомства. У меня не было никакого желания смешаться с толпой убогих почитателей, составляющих арьергард каждой знатной дамы, – этих полудрузей, полулакеев, которые слагают ей стихи, посвящают ей послания и состоят у нее на посылках в чаянии нещедрой барской милости вроде приставного стула в ложе на представлении комедии или прибора за обеденным столом.

– Не бойтесь, – говорил мне Чарльз Линдон, который особенно охотно злословил и острил по адресу своей супруги, – моя Линдонира знать вас не хочет. Она не выносит ирландского акцента и предпочитает тосканский. От вас, говорит, несет конюшней, вас будто бы нельзя пускать к дамам. В воскресенье на запрошлой неделе, когда я последний раз был удостоен ее беседы, она сказала мне: «Не понимаю, сэр Чарльз Линдон, как джентльмен, представлявший особу своего государя, позволяет себе бражничать и играть в карты с каким-то ирландским шулером!» Полноте, сэр, не сердитесь! Не забывайте, что я калека, да и сказала это Линдонира, а не я.

Это меня задело, и я решил познакомиться с леди Линдон, дабы доказать ее милости, что потомок Барри, чьим имуществом она незаконно владеет, достоин внимания любой дамы, пусть и самой именитой. К тому же, думал я, мой друг сэр Линдон долго не протянет, и его вдова будет самым ценным призом во всех трех королевствах. Так почему же не завладеть ею, почему не добиться того положения в свете, какого требуют мои наклонности и таланты? Я знал, что рождением и воспитанием не уступлю никакому Линдону, и решил смирить гордячку. А уж если я что решу, считайте, что дело сделано.

Мы с дядюшкой на семейном совете составили план, как мне лучше подъехать к величественной госпоже замка Линдон. Мистер Рант, гувернер юного лорда Буллингдона, не чуждался мирских развлечений; он любил летним вечером посидеть в открытом ресторанчике за бокалом рейнского и при случае был не прочь побросать кости; я постарался заручиться дружбой этого человека, который, как истый англичанин и университетский педель, благоговел перед любым фатишкой, представлявшим в его глазах высший свет. Его ошеломила моя многочисленная свита, мои vis-a-vis [50] и щегольские коляски, мои камердинеры, мои лошади и мой грум, облаченный в форму гусара, а паче всего я сам – он только диву давался, когда, щеголяя в золоте, бархате и соболях, я раскланивался на Корсо, с первыми джентльменами Европы, и был так польщен моим вниманием, что стоило мне поманить его пальцем, как он предался мне всей душой. Никогда не забуду, как бедняга оторопел, когда я позвал его отобедать со мной и с двумя графами в отдельном кабинете казино, где нам подавали на золоте. Мы дали ему выиграть несколько монет и этим вконец осчастливили; он нагрузился от полноты чувств и принялся распевать кембриджские песни, а потом, безбожно мешая французский с йоркширским, стал забавлять всю компанию анекдотами об университетских педелях и обо всех лордах, когда-либо учившихся в его колледже. Я просил его бывать почаще и приводить с собой малыша виконта. И хотя мальчишка с первой же минуты меня возненавидел, я всегда держал для него запас лакомств, игрушек и книжек с картинками.

Постепенно у нас с мистером Рантом открылись прения о вере, я признался ему в кое-каких сомнениях, а также в весьма серьезной склонности к римско-католическому исповеданию. Знакомый аббат писал для меня письма о пресуществлении, и честный наставник парой затруднялся на них ответить. Я знал, что он покажет их своей госпоже, и не ошибся. Дело в том, что я испросил разрешения посещать воскресную англиканскую службу, которая совершалась в ее апартаментах и на которой бывали избранные представители местной английской колонии; уже на второе воскресенье она удостоила меня взгляда; в третье воскресенье она даже присела в ответ на мой низкий поклон; на следующий день я закрепил наше знакомство, почтительно сняв перед ней шляпу на Корсо; словом, не прошло и полутора месяцев, как у нас с ее милостью завязалась горячая переписка по вопросу о пресуществлении. Миледи поспешила на выручку своему капеллану, и я, как и следовало ожидать, сдался под тяжестью его аргументов. Но не стоит рассказывать все перипетии этой безобидной интриги. Не сомневаюсь, что и вы, читатель, не раз прибегали к подобным военным хитростям, чтобы завоевать хорошенькую женщину.

Я и сейчас вижу удивленное лицо сэра Чарльза Линдона, когда однажды летним вечером, направляясь, как обычно, в своем портшезе к игорному столу, он встретил во дворе отеля знакомое ландо четвериком в сопровождении верховых в золотистой ливрее дома Линдонов и рядом со своей супругой увидел «пройдоху ирландца», как она изволила отзываться о вашем покорном слуге, Редмонде Барри, эсквайре. Его милость отвесил нам самый изысканный поклон, на какой был способен, усмехнулся, сардонически оскалив зубы, и помахал нам шляпой со всей грацией, какую дозволяла ему подагра, и мы с ее милостью со всей возможной учтивостью ответили на это приветствие.

Я еще долго не мог добраться до игорного стола, так как мы с леди Линдон добрых три часа толковали о пресуществлении; в этом споре она, как всегда, одержала победу, тогда как на ее компаньонку, досточтимую мисс Флинт Скиннер, он нагнал сон. Когда же я наконец присоединился к сэру Чарльзу в казино, он, по обыкновению, встретил меня оглушительным смехом и представил всему обществу как очаровательного юного прозелита, обращенного самого леди Линдон. Таков уж был его обычай. Он надо всем глумился, все высмеивал. Смеялся, изнемогая от боли, смеялся, выигрывая деньги и теряя их, но смех его не заключал в себе ничего веселого и добродушного, напротив, отдавал горечью и сарказмом.

– Господа, – воскликнул он, обращаясь к Пантеру, полковнику Лодеру, графу де Карро и другим подгулявшим собутыльникам, с которыми после игры имел обыкновение подкрепляться форелью, запивая ее шампанским, – посмотрите на этого милого юношу. Он терзался религиозными сомнениями и побежал к моему капеллану, а тот обратился за советом к моей супруге, леди Линдон, и теперь эти духовные пастыри укрепляют моего простодушного юного друга в правой вере. Как вам нравятся сии апостолы и сей ученик?

– Клянусь честью, – воскликнул я, – если мне понадобятся уроки добрых правил, я, разумеется, обращусь не к вам, а к вашей супруге и вашему капеллану.

– Ему хочется на мое место! – продолжал издеваться милорд.

– Каждому захочется, – возразил я, – но только не в рассуждении подагрических шишек.

Мой ответ еще пуще разозлил сэра Чарльза. Выпив, он был весьма несдержан на язык, а выпивал он, надо сказать, куда чаще, чем было ему полезно.

– Посудите сами, господа, – продолжал он, – разве я не счастлив, – к концу моих земных сроков находить; столько радостей у семейного очага; жена так любит меня, что уже сейчас подыскивает мне заместителя (я имею в виду не только вас, мистер Барри, вы всего лишь кандидат наравне со многими, коих я мог бы перечислить здесь поименно). Разве не приятно видеть, как она в качестве рачительной хозяйки заблаговременно готовится к моему отбытию?

– Надеюсь, сэр, вы еще не скоро нас покинете, – сказал я вполне искренне, ибо ценил в нем занятного собеседника.

– Не так скоро, мой друг, как вы, может быть, воображаете, отпарировал он. – За последние четыре года меня уже не однажды хоронили, и каждый раз один-два: кандидата только и ждали, когда откроется вакансия. Кто знает, сколько я и вас еще заставлю ждать. – И действительно, он заставил меня ждать несколько больше, чем можно было предположить по его тогдашнему состоянию.

Поскольку я говорю обо всем по возможности открыто – таков уж мой нрав – и поскольку писатели завели моду подробно описывать дам, в коих влюбляются их герои, то, дабы не составлять исключения, надо и мне сказать несколько слов о прелестях леди Линдон. Но хоть я: и воспевал их во множестве стихов, сочиненных лично мной и другими, исписал не одну стопу бумаги в цветистом стиле той поры, прославляя каждое ее совершенство и каждую улыбку в особицу, сравнивая ее с каждым цветком, каждой богиней и прославленной героиней, о каких мне приходилось слышать, однако из уважения к истине должен сознаться, что ничего божественного я в ней не находил. Она была недурна собой – и только. У нее была вполне терпимая фигура, черные волосы, красивые глаза и весьма деятельный нрав: так, она любила петь, но отчаянно фальшивила, как и полагается знатной даме. Немного болтала на пяти-шести языках и нахваталась верхов в таких науках, какие я и назвать толком не сумею. Гордилась знаниями греческого и латыни, хотя цитаты, – коими она уснащала свою обильную корреспонденцию, подбирал ей, конечно, мистер Рант. При огромном тщеславии и болезненном самолюбии, она вовсе лишена была сердца; а иначе, как прикажете объяснить, что в тот день, когда лорд Буллингдон, ее сын, после ссоры со мной бежал из дому… Впрочем, не стоит опережать события, об этом будет рассказано в своем месте. Наконец, леди Линдон была на год меня старше, хотя, разумеется, поклялась бы на Библии, что я старше ее на три года.

Мало найдется на свете людей моей честности, мало кто признается вам в своих истинных побуждениях – ну а мне нет нужды в том, что подумают люди. То, что сказал сэр Чарльз, было совершенно справедливо. Я втерся в знакомство с леди Линдон не без задней мысли.

– Сэр, – обратился я к нему, когда мы оказались вдвоем вскоре после того случая, как он всячески меня поносил. – Смеется тот, кто смеется последним. Вам угодно было на днях подшутить надо мной и над моими планами касательно вашей супруги. Ну, а если вы и угадали, если я и мечу на ваше место, что из того? Разве в свое время у вас не было таких же намерений? Клянусь, так угождать леди Линдон, как вы, сумею и я, а если я ее добьюсь, когда вас уже на свете не будет, – corbleu [51] , милорд! – уж не думаете ли вы, что я откажусь от нее из страха перед выходцем с того света?

Линдон, по обыкновению, рассмеялся, но на сей раз в его смехе звучала неуверенность – я одержал над ним верх в этом споре, – ведь он был такой же охотник за приданым, как я.

Как-то он сказал мне:

– Если вы женитесь на женщине вроде миледи Линдон, вы жестоко раскаетесь, попомните мое слово. Вы будете тосковать по утраченной свободе. Клянусь честью, капитан Барри, – добавил он со вздохом, – больше всего я сожалею, оплакивая мою загубленную жизнь, – быть может, оттого, что я стар, blase [52] и стою одной ногой в могиле, – что не было у меня никогда чистой привязанности.

– Ха-ха! Уж не к дочери ли молочницы? – подхватил я, смеясь этой нелепице.

– А хоть бы и так! И я когда-то любил, мой мальчик, как и большинство людей на свете. Моей привязанностью была дочка учителя, Элен, цветущая девушка, конечно, меня постарше (тут я вспомнил свое увлечение Норой Брейди в дни невозвратной юности), и знаете, сэр, я страшно жалею, что в свое время на ней не женился. Что может быть лучше такой добродетельной хлопотуньи у тебя дома! Только это и придает настоящую остроту и прелесть твоим приключениям вне дома. Ни один здравомыслящий человек не должен отказывать себе ради жены ни в одном удовольствии: напротив, он лишь тогда сделает верный выбор, если подыщет себе пару, которая не будет ему помехой в часы развлечений, но станет его утехой в часы одиночества и скуки. Возьмите, к примеру, меня, я болен подагрой, и кто же обо мне печется? Наемный слуга, который только ищет случая меня обокрасть. Жена и близко ко мне не подходит. Какие у меня друзья? Да никого решительно. Светские люди, как мы с вами, в друзья не годятся; вот мы и остаемся на бобах. Добудьте себе друга, сударь, женщину-друга, этакую домовитую хлопотунью, которая по-настоящему вам преданна. Это самая драгоценная дружба, ибо в накладе всегда женщина. От мужчины ничего не требуется: если он изверг, она еще больше к нему привяжется за дурное обращение. Такие женщины, сэр, это любят. Они рождены быть нашим величайшим утешением, нашим удобством; это наши – наши, если хотите, моральные машинки для снимания сапог, а уж для человека вашего образа жизни такая женщина просто находка. Я забочусь о вашем физическом и моральном благополучии, заметьте! Ах, почему я не женился на бедняжке Элен Флауэр, дочери приходского священника!

Тогда эти речи казались мне нытьем слабого человека, потерпевшего в жизни крушение, и только позднее открылось мне, сколько правды заключалось в суждениях сэра Чарльза Линдона. Мы, сдается мне, зачастую прогадываем, покупая деньги. Приобрести несколько тысяч годового дохода, обзаведясь ненавистной женой, – сомнительная выгода для молодого человека, не лишенного способностей и предприимчивости; в моей жизни не раз бывало среди величайшего изобилия и великолепия, когда десяток: лордов ждали моего утреннего выхода, и на моих конюшнях стояли чистокровные кони, и дом мой блистал роскошью сверх всякой меры, и банки навязывали мне свой кредит, что все это было отравлено для меня присутствием леди Линдон, и я, кажется, вернулся бы рядовым в Бюловский полк или бежал куда глаза глядят, только бы от нее избавиться.

Но вернемся к моему рассказу. Обремененный болезнями, сэр Чарльз постепенно угасал, и ему, должно быть, было малоприятно, что красивый молодой щеголь увивается за его вдовой у него на глазах. Проникнув к ней в дом с помощью диспута о пресуществлении, я потом изыскал немало других предлогов в нем укрепиться и вскоре так прижился у благородной леди, что уж, можно сказать, от нее не выходил. Свет волновался, свет бурлил, но какое мне было до этого дело! Пусть мужчины клеймили позором бесстыжего ирландского проходимца, – у меня был способ заткнуть завистникам рот: моя шпага завоевала себе такую славу на континенте, что мало кому улыбалось свести с ней знакомство. Стоит мне где-нибудь утвердиться, как меня уже никакими силами не сгонишь с места. Бывая в знакомых домах, я видел, что мужчины меня сторонятся. «Как можно! – говорили они. – Какой-то грязный ирландец!», «Брр! Авантюрист худшего разбора!», «Мелкий плут и фат – мы знать его не хотим!» и т. д. и т. п. Но эта ненависть лишь сослужила мне добрую службу. Уж если я за кого ухвачусь, то держу мертвой хваткой; в таких случаях даже лучше, чтобы все от меня отвернулись. Как я говорил тогда леди Линдон, и говорил совершенно искренне: «Калиста (я называл ее Калистой в письмах), клянусь, Калиста, твоей непорочной душой, блеском твоих непреклонных глаз, всем, что чисто и девственно в небе и в твоем сердце, – никогда не устану я следовать за тобой. Презрение меня не страшит, я немало терпел его от тебя. Холодность меня не отталкивает, я знаю, что в силах ее побороть: это – скала, которую моя энергия возьмет приступом, магнит, притягивающий бестрепетное железо моей души!» И я говорил правду, я бы ни за что от нее не отказался, даже если б меня спускали с лестницы всякий раз, как я переступал ее порог.

Такова моя система привораживать женщин. Пусть каждый, кто сам прокладывает себе дорогу в жизни, запомнит это правило. Иди напролом! – вот в чем секрет. Дерзай – и мир перед тобой отступит; а если тебе и намнут холку, дерзай снова, и он тебе покорится. В то время я был так напорист, что, кажется, вздумай я жениться на принцессе крови, я бы и ее добился!

Я рассказал Калисте повесть моей жизни, лишь кое в чем отступив от истины. Моей целью было нагнать на нее страх: показать, что уж если я чего захочу, то дерзаю, а дерзая, добиваюсь своего; в моей жизни было немало Эпизодов, свидетельствующих о железной воле и неукротимой отваге.

– Не надейтесь от меня избавиться, мадам, – внушал я леди Линдон, обещайте свою руку другому, и он умрет от этой шпаги, еще не знавшей поражений. Бегите меня, и я последую за вами, хотя бы и до врат ада. Поверьте, я говорил с ней языком, нисколько не похожим на сюсюканье ее слюнтяев-поклонников. Видели бы вы, как я их распугал!

Когда я грозился последовать за леди Линдон, если понадобится, и за Коцит, я, разумеется, так и собирался сделать, – в случае если мне тем временем не подвернется что-то более подходящее. В самом деле, а вдруг Линдон заживется, какой мне тогда смысл преследовать графиню? А тут, – дело шло уже к концу сезона в Спа, – милорд, к великой моей досаде, снова взялся меня допекать: казалось, он неуязвим для смерти.

– Мне, право, жаль вас, капитан Барри, – говорил он, как всегда, смеясь. Как это, в самом деле, неприятно, что из-за меня – вам или другому джентльмену – приходится терять время. Вам надо бы обратиться к моему врачу или договориться с моим поваром – ну что ему стоит подсыпать мне в омлет мышьяку. А ведь может статься, господа, – добавлял он, – я еще увижу, как капитан Барри болтается на виселице.

И в самом деле, доктора подлечили его еще на год.

– Мне, как всегда, не везет, – пожаловался я дядюшке, моему бесценному советчику в сердечных делах. – Я расточаю сокровища своей души на бессердечную кокетку графиню, а мужа ее опять поставили на ноги, глядишь, он проживет еще не один год!

А тут, как на грех, в Спа принесло, прямо-таки к шапочному разбору, англичанку, наследницу торговца сальными свечами, невесту со стотысячным приданым, да еще некую мадам Корню, вдову богатого прасола и фермера в Нормандии, с водянкой и двумястами тысяч ливров годовых.

– Какой мне смысл следовать за Линдонами в Англию? – спрашивал я. – А вдруг милорд не умрет?

– А ты и не следуй за ними, наивный ты младенец, – отвечал дядюшка. Оставайся здесь и попробуй приударить за этими новенькими.

– Да, но потерять Калисту и самое большое состояние в Англии?

– Вздор, вздор! Эх вы, юноши! Вы легко загораетесь и вешаете голову при первой же неудаче! Переписывайся с леди Линдон. Ведь это ее любимое занятие! Кстати, у тебя под рукой твой ирландский аббат, он настрочит тебе самые восхитительные послания, и всего-то по кроне за штуку. Пусть уезжает: шли ей письма, а тем временем не зевай, авось что и навернется. Кто знает: ты, может быть, успеешь жениться на нормандской вдове, схоронить ее, прикарманить ее денежки, а там умрет милорд, и освободится графиня.

Итак, не жалея клятв, я заверил графиню в своей глубокой, почтительной преданности, всучил ее горничной двадцать луидоров, чтоб добыла мне прядь волос своей хозяйки (о чем последняя была, конечно, поставлена в известность этой преданной женщиной), и когда настало время ей возвратиться в свои английские поместья, простился с леди Линдон, заверяя, что не замедлю за ней последовать, как только покончу с делом чести, которое еще держит меня здесь.

Опускаю события целого года, прошедшего до новой нашей встречи. Верная своему обещанию, графиня писала мне сперва регулярно, а потом все реже и реже. Меж тем дела наши за игорным столом шли неплохо, и я чуть было не женился на вдове Корню (бедняжка без памяти в меня влюбилась и последовала за нами в Брюссель), – когда мне попал в руки номер «Лондонской газеты», где я прочел следующее траурное извещение:

«Скончался в замке Линдон в Ирландском королевстве досточтимый сэр Чарльз Линдон, кавалер ордена Бани, член парламента от местечка Линдон в Девоншире, в течение долгих лет посол его величества при многих европейских дворах. Сэр Линдон оставил по себе светлую память в сердцах друзей, восхищенных его многообразными добродетелями и достоинствами, безупречное имя, приобретенное на службе его величества, и безутешную вдову, оплакивающую потерю, столь незаменимую. Ее милость, осиротевшая графиня Линдон, находилась в Бате, когда ее настигла печальная весть о кончине возлюбленного супруга, но тотчас же поспешила в Ирландию, чтобы отдать последний горестный долг дорогим останкам».

В тот же вечер я приказал заложить карету и отправился в Остенде, где зафрахтовал судно на Дувр, и, без промедления держа путь на запад, достиг Бристоля; в этом порту я сел на корабль, отплывающий в Уотерфорд, и после одиннадцатилетнего отсутствия ступил наконец на родную землю.

Глава XIV. Я возвращаюсь в Ирландию и удивляю жителей королевства своим великолепием и щедростью

Что за разительная перемена произошла в моей жизни! Я оставил страну бедным, безвестным юношей, рядовым жалкой маршевой роты, а воротился зрелым мужем с состоянием в пять тысяч гиней, с безупречным гардеробом и дорогими безделками стоимостью еще в добрых две тысячи; я узнал все стороны жизни и вращался во всех слоях общества, играя повсюду не последнюю роль; я изведал войну и любовь и единственно благодаря своим способностям и энергии проложил себе путь из нищеты и безвестности к благоденствию и роскоши. Глядя из окошка моей кареты, катившей по пустынным, голым дорогам мимо ветхих хижин местных поселян, выбегавших в своем отрепье позевать на пышный экипаж и при виде важного незнакомца в роскошной золоченой карете и моего телохранителя орясины Фрица, сидевшего, развалясь, на заднем сиденье, – его закрученных в стрелку усов, толстой косы и зеленой ливреи, обшитой серебряным галуном, возглашавших троекратное «ура!» в честь сиятельного лорда, – я не без самодовольства думал о своей успешной карьере и благословлял небо, одарившее меня столь превосходными талантами. Если бы не мои достоинства, быть бы и мне этаким неотесанным сквайром, с чванным видом разгуливающим по улочкам дрянного городишки, через какие проезжала моя карета, направляясь в Дублин. Я, возможно, женился бы на Норе Брейди (не странно ли – хоть судьба, благодарение небу, уберегла меня от этой участи, я почему-то всегда с нежностью вспоминаю мою кузину, и горечь, причиненная ее утратой, еще и доселе свежа в моей памяти, более чем любой другой эпизод моей жизни); возможно, наплодил бы десяток ребятишек и был бы самостоятельным фермером или экономом у сквайра, или десятником, или адвокатом, а между тем сейчас я один из самых известных джентльменов Европы! Пока нам меняли лошадей, я велел слуге достать мешок с медяками и швырять их в толпу, и это вызвало такой хор благословений и добрых пожеланий, как будто проезжал сам милорд Таунсенд, лорд-наместник Ирландии.

Лишь на второй день пути – ибо ирландские дороги были в те времена из рук вон плохи и барская колесница еле-еле плелась по ухабам и рытвинам прибыли мы в Карлоу, где я остановился в той же гостинице, куда заезжал одиннадцать лет назад, когда бежал из дому, считая, что убил Квина в поединке. Как живо встали передо мной картины прежних дней! Старый хозяин, когда-то прислуживавший мне, приказал долго жить; гостиница, показавшаяся мне тогда уютной, являла следы крайнего обветшания, но вино было не хуже, чем встарь, и я пригласил хозяина распить со мной кувшин, чтобы услышать от него местные новости.

Общительный, как все его племя, он рассказал мне про урожай и про цены на рынке; и почем продавали скот на последней Касл-Дермотской ярмарке, и последнюю шутку отца Хогана, священника; и как «Белые ребята» сожгли стога у сквайра Скэнлена; и как грабители, напав на дом сэра Томаса, здорово просчитались; и кто поведет охоту с килкеннийскими гончими в следующем сезоне; и какая замечательная облава была у них в прошедшем марте; и какой полк стоит в городе; и как мисс Бидди бежала с прапорщиком Муллинсом; а также все новости по части спорта, выездных сессий суда и съезда мировых судей поведал мне сей достойный летописец от пивных бочек, не переставая удивляться, как моя честь не слышала этого в Англии или в чужих землях, где, по его убеждению, так же интересовались тем, что произошло в Килкенни и Карлоу, как и здесь. Признаюсь, я с удовольствием слушал его болтовню; в его рассказах поминутно мелькали имена, знакомые мне с давних пор, пробуждая сотни воспоминаний.

Я получал немало писем от матушки, сообщавшей мне все новости о брейдитаунском семействе. Дядюшка умер, и Мик, его старший сын, вскорости последовал за ним. Все девушки семейства Брейди покинули отчий дом, как только в нем стал заправлять старший братец. Некоторые повыходили замуж, другие вместе со своей ведьмой мамашей перебрались на жительство в какой-то богоспасаемый городишко, куда публика летом ездила на воды. Итак, Улик все же унаследовал фамильное гнездо, но уже в такой степени разорения, столь обремененное долгами и закладными, что оно потеряло для него всякий интерес, и теперь в замке Брейди, за исключением старого егеря, обитали только совы да летучие мыши. Матушка моя, миссис Гарри Барри, переехала в Брей, в приход мистера Джоулса, поближе к источнику своего духовного утешения и назидания; что же до ее сына, мистера Редмонда Барри, то он, по словам хозяина гостиницы, уехал за море, поступил на прусскую службу и был со временем расстрелян как дезертир.

Я не стыжусь сознаться, что после обеда, взяв на хозяйской конюшне крепкую лошадку, потрусил на ночь глядя за двадцать миль – навестить родное пепелище. При виде нашего старого дома сердце мое забилось сильнее. Над дверью Барривилля красовались ступка и пестик, а на вывеске стояло: «Товары Эскулапа» и рядом: «Доктор Макшейн». Какой-то рыжеволосый малый готовил пластырь на столе в нашей бывшей гостиной, небольшое окошко в моей старой комнате, когда-то сверкавшее чистотой, являло тут и там трещины и щели, заткнутые тряпками, с нарядных когда-то клумб исчезли цветы, за которыми так усердно ходила моя порядливая матушка.

На погосте я нашел два новых имени на камне, осеняющем фамильный склеп моего кузена, к которому я был более чем равнодушен, и дядюшки, которого горячо любил. Я попросил старого приятеля-кузнеца, частенько меня тузившего в былые годы, покормить мою лошадь и подсыпать ей соломы; теперь это был усталый, изможденный человек, отец дюжины ребятишек, которые носились по кузнице; нарядный джентльмен, стоявший перед ним, казалось, не будил в нем никаких воспоминаний. Я и не пытался тревожить его память до следующего дня, когда, сунув ему десять гиней, попросил выпить за здоровье Редмонда-англичанина.

Что до замка Брейди, то ворота, ведущие в парк, еще сохранились; но старые деревья вдоль аллеи были вырублены, и черные пни, торчавшие там и сям, отбрасывали при свете луны длинные тени, когда я проходил по старой дороге, густо поросшей травой. Здесь паслось несколько коров. Садовая калитка исчезла, и обнажившийся проход зарос густой чащей чертополоха. Я уселся на старой скамье, где сидел в тот день, когда был обманут Норой, и, кажется, чувства, охватившие взрослого, нисколько не уступали тем, что одиннадцать лет назад волновали рыдавшего здесь мальчика; я чуть ли не вновь готов был зарыдать при мысли, что Нора Брейди меня покинула. Как видно, человек ничего не забывает. Со мной не раз бывало, что цветок или ничем не замечательное слово будили в моей душе воспоминания, спавшие годами; а когда я вошел в дом на Кларджес-стрит, где родился (в первый мой приезд в Лондон здесь помещался игорный дом), во мне всколыхнулись воспоминания детства, вернее, младенчества: мне вспомнился отец в чем-то зеленом и золотом; подняв меня на руки, он показывал мне в окно золоченую карету, стоявшую у дверей, и матушку в цветастой робе, с мушками на лице. Неужто наступит день, когда все, что мы видели, и думали, и делали в жизни, снова молнией пронесется у нас в мозгу? Лучше б этого не было!.. Такие мысли владели мной, когда, сидя на скамье в замке Брейди, я отдавался воспоминаниям о былом.

Дверь в сени стояла настежь – так уж повелось в этом доме, сколько я его ни помню; в узких старинных окнах сияла полная луна, вычерчивая на полу причудливые шашки; звезды глядели в зияющий синевой проем окошка над парадной лестницей; отсюда можно было видеть часы над конюшней, на них и сейчас отсвечивали цифры. Когда-то в этих стойлах стояли резвые лошадки, я видел дядюшкино честное лицо, слышал, как он успокаивает собак, которые, визжа и заливаясь лаем, наскакивают на него, возбужденные ясным зимним утром. Здесь мы обычно садились на коней, и девицы глядели на нас в то самое окошко, у которого стоял теперь я, глядя на печальное, покинутое, разоренное гнездо. В дальнем закоулке здания бил в дверную щель красноватый свет, оттуда с громким лаем выбежала собака, а за ней, припадая на ногу, вышел человек с охотничьим ружьем.

– Кто там? – раздался из темноты старческий голос.

– Что, не узнаете, Фил Пурсел? Это я, Редмонд Барри!

Еще немного, и старик, пожалуй, выпалил бы в меня, – его ружье было грозно нацелено на окошко, – но я попросил его не спешить и, выбежав из дому, крепко обнял… А впрочем, вздор, не стоит на этом задерживаться! Мы с Филом провели долгую ночь в разговорах о тысяче незначащих вещей, не интересных ни для кого из ныне живущих, ибо кому из ныне живых интересен Барри Линдон!

Приехав в Дублин, я положил на имя старика сотню гиней; на эту ренту он мог прожить остаток своих дней, не нуждаясь.

У Фила Пурсела был добрый приятель, помогавший ему коротать вечера; достав с полки неимоверно засаленную и пухлую колоду карт, они засиживались за игрой допоздна: приятель этот был не кто иной, как старый мой камердинер Тим, которого читатель, верно, помнит еще в ливрее моего покойного батюшки. Тогда она болталась на нем как на вешалке, свисала ему на кисти рук и каблуки. С тех пор, хоть Тим и уверял, что чуть не наложил на себя руки после моего отъезда, он умудрился так раздобреть, что ему пришелся бы впору кафтан самого Дэниела Лэмберта или сюртук местного викария, при котором он состоял в должности причетника. Я взял бы его к себе в лакеи, если б не грандиозные размеры, делавшие его непригодным для этой службы у всякого сколько-нибудь уважающего себя джентльмена. Итак, я презентовал ему некоторую толику денег и обещал крестить у него следующего ребенка, одиннадцатого по счету со времени моего отсутствия. Нет в мире страны, где бы работа по увеличению населения велась с таким успехом, как на моем родном острове. Мистер Тим женился на горничной моих кузин, той самой, что в свое время оказывала мне доброе расположение; я счел своим долгом на другой день навестить бедняжку Молли в ее мазанке, где и увидел эту молодую женщину в неимоверно грязном затрапезе, среди кучи оборвышей мал мала меньше, напомнивших мне ребятишек моего друга-кузнеца.

Тим и Фил Пурсел, которых я так удачно встретил вместе, поведали мне последние новости о моих близких. Матушка была в добром здоровье.

– Вы приехали вовремя, сэр, – сказал Тим, – чтобы помешать прибавлению в вашем семействе.

– Что ты мелешь, дурачина! – прикрикнул я на него.

– Я хочу сказать, как бы вам бог не послал отчима, – пояснил Тим, ваша матушка, слышно, собирается окрутиться с мистером Джоулсом, проповедником.

Бедняжка Нора, как он мне сообщил, основательно потрудилась для приумножения славного рода Квинов; что до моего кузена Улика, то он проживает в городе Дублине, где ему не слишком повезло, как опасались мои осведомители, ибо он уже промотал те небольшие средства, какие удалось ему спасти после смерти моего доброго дядюшки.

Из этого я заключил, что на шею мне сядет немалое семейство! Чтобы с приятностью закончить столь удачно начатый вечер, мы с Тимом и Филом распили бутылку асквибо, – за добрых одиннадцать лет я не забыл его вкуса, – и, когда солнце уже высоко стояло в небе, расстались с самыми нежными уверениями в дружбе. Я по натуре не спесив, это всегда было моей характерной чертой. У меня ни на волос нет ложной гордости, присущей людям высокого происхождения, и, если не подвернется ничего лучшего, я стану выпивать с деревенским батраком или с простым солдатом так же охотно, как с первым вельможею страны.

Утром я вернулся в деревню и зашел в Барривилль под предлогом, что мне требуется лекарство. В стене еще торчали крюки, на одном из которых висела моя шпага с серебряным эфесом; на подоконнике, где встарь лежал матушкин «Долг человеческий», ныне красовался пузырь для льда. Доктор Макшейн премерзкая, должно быть, личность – уже пронюхал, кто я (мои соотечественники всегда все пронюхают – и то, что есть, и чего на свете не было); посмеиваясь, он осведомился, в каком здоровье я оставил прусского короля, и так же ли популярен в народе мой друг, император Иосиф, как когда-то императрица Ма-рия-Терезия. В храме по случаю моего прибытия ударили бы в колокола, но единственный звонарь, Тим, был толстоват для этой работы; и пришлось мне уехать, прежде чем новый священник, доктор Болтер, сменивший на этом посту мистера Текстера, коему в мое время был вверен приход, собрался меня приветствовать, и только бездельники да прощелыги в этой нищей деревеньке вышли чумазой ротой поглазеть, как я уезжаю, и прокричать: «Ура, мистеру Редмонду!» – когда моя карета тронулась в путь.

В Карлоу люди мои уже тревожились, а хозяин гостиницы выражал опасение, как бы я не попал в лапы разбойникам.

И здесь имя мое и положение в свете стали уже известны стараниями лакея Фрица, который превозносил меня до небес и украсил мою биографию щедрыми добавлениями от себя. Он утверждал, будто я хорош с доброй половиной европейских монархов и у большинства из них состою первым фаворитом. Надо заметить, что я сделал наследственным дарованный дядюшке орден Шпоры и путешествовал под именем шевалье Барри, камергера его высочества герцога Гогенцоллерн-Зигмарингенского.

Мне дали лучших лошадей, какие нашлись в конюшне гостиницы, чтобы они доставили меня в Дублин, а также самых крепких веревок вместо упряжи, и мы благополучно продолжали свой путь, – пистолеты, которыми снабдили нас с Фрицем в дорогу, так и не вошли в соприкосновение с разбойниками. Заночевали мы в Килкуллене, и на следующий день я въехал в Дублин в парадной карете четверней, обладая капиталом в пять тысяч гиней и одной из самых блестящих репутаций в Европе, – это я, одиннадцать лет назад покинувший этот город без единого пенни за душой.

Дублинские обыватели одержимы таким же неукротимым и похвальным стремлением знать, что творится в доме у соседа, как и деревенские жители. И ни один джентльмен, будь он даже самых скромных привычек и требований (а к таким, как известно, всегда принадлежал я), не может приехать в эту столицу без того, чтобы имя его не напечатали во всех газетах и не упоминали во всех гостиных.

Через день после моего прибытия мое имя и титулы знал уже весь город. Немало учтивых джентльменов почтили меня своим посещением, едва я нашел себе квартиру, а это оказалось делом неотложным – здешние гостиницы просто жалкие вертепы, куда не решится заехать ни один человек моего образа жизни и общественного положения. Мне говорили это еще на континенте люди, исколесившие Европу, и я решил прежде всего обзавестись своим домом. Я приказал моим возницам шагом объезжать улицу за улицей, покуда не найдется для меня порядочное жилье, подобающее особе моего ранга. Эти разъезды, а также нелепые расспросы и поведение немца Фрица, коему было поручено наводить справки тут и там, пока не будет найдено удобное помещение, собрали вокруг нас кучу зевак, – можно было подумать, что едет фельдмаршал, такая за нами валила толпа.

В конце концов я все же приглядел себе вполне пристойную анфиладу комнат на Кэпел-стрит и, щедро наградив оборвышей-форейторов, доставивших меня в Дублин, расположился на новой квартире со всем своим багажом и Фрицем. Не теряя времени, поручил я хозяину подыскать для меня второго слугу, который носил бы мою ливрею, а также двух рослых, видных собой носильщиков с собственным портшезом и кучера, располагающего хорошими лошадьми для моего экипажа, а также добрыми верховыми лошадками на продажу. Я дал хозяину изрядный задаток, – все эти меры послужили мне наилучшей рекламой.

На другой день в моей приемной, как на утреннем выходе у знатного вельможи, столпилось множество народу: грумы, лакеи и дворецкие навязывали мне наперебой свои услуги, а предложений по покупке лошадей, как от барышников, так и от людей светских, хватило бы ремонтеру для целого полка. Сэр Лолер-Голер предложил мне самую элегантную гнедую кобылу, какую когда-либо видели под солнцем; у милорда Дандудла имелась упряжная четверка, которая не посрамила бы даже моего друга-императора; а маркиз Бэллирегет передал мне через своего лакея, что, если я загляну в его конюшни или сделаю ему честь предварительно с ним позавтракать, он покажет мне пару лошадок серой масти, каких еще не видела Европа. Я решил воспользоваться приглашениями Дандудла и Бэллирегета, но лошадей предпочел купить у барышников, – это во всех смыслах выгоднее. К тому же в Ирландии в те времена, если джентльмен ручался за лошадь, а она оказывалась с изъяном или возникало другое недоразумение, – единственное, что вам оставалось во утешение, это добрый заряд свинца в жилетку. Но я относился к этой игре слишком серьезно, чтобы ее профанировать; и могу с гордостью сказать, что никогда не участвовал в поединке без действительной, ясной и разумной причины.

И смех и грех – до чего наивны эти ирландские дворяне! Вы услышите от них куда больше врак, чем от их соседей по ту сторону Ла-Манша, но зато они и на удивление легковерны; за неделю жизни в Дублине я составил себе такое имя, какое дай бог составить в Лондоне лет за десять, да там еще вам потребовалась бы куча денет. Я будто бы приобрел за игорным столом состояние в пятьсот тысяч фунтов; я – временщик русской императрицы Екатерины, и я же доверенный агент Фридриха Прусского; это я выиграл битву при Гохкирхене; я кузен мадам Дюбарри, фаворитки короля Французского, и проч. и проч. Сказать по правде, я сам внушил моим добрым друзьям Бэллирегету и Голеру большую часть этих фантазий, а уж они делали из моих намеков обширные и далеко идущие выводы.

На меня, познавшего все блага европейской цивилизации, жизнь в Дублине 1771 года, когда я воротился в этот город, произвела самое безотрадное впечатление. Здешние нравы напомнили мне разве что полудикую Варшаву, но только без царственной пышности этой столицы. А такую неприглядную толпу в рваных лохмотьях я встречал разве что в цыганских таборах на берегах Дуная. Как я уже говорил, в городе не было ни одной порядочной гостиницы, куда бы мог заехать благородный джентльмен. Те злополучные горожане, коим не по средствам было держать лошадей, случись им вечером замешкаться в городе, подвергались опасности напороться на нож, ибо на улицах караулили пропащие женщины и хулиганы – это племя оборванцев-дикарей, еще не знающее употребления бритвы и обуви; а когда джентльмен садился в свой портшез или экипаж, чтобы проследовать на светский раут или в театр, факелы его лакеев выхватывали из темноты такие страшные гримасничающие образины, что у непривычного человека со слабыми нервами кровь застывала в жилах. По счастью, у меня были крепкие нервы, к тому же я не впервые встречался с моими милыми соотечественниками.

Я уверен, что мое описание придется не по вкусу кое-кому из ирландских патриотов, которые не допускают, чтобы нагота их родины была выставлена на поругание, и гневаются на каждое нелицеприятное слово правды. Пустое! Ведь я говорю о старом Дублине, когда он был еще жалкой провинцией; иная третьестепенная германская столица показалась бы по сравнению с ним порядочным городишком. Правда, в нем и тогда уже проживало триста пэров; имелась у него и своя палата общин, и свой лорд-мэр с олдерменами; и шумливый, буйный университет с головорезами-студентами, которые учиняли по ночам дебоши, не гнушались знакомства с каталажкой, воевали с зловредными наборщиками и ремесленниками, совершая над ними обряд крещения, и задавали тон в театре на Кроу-стрит. Но я слишком долго вращался в лучшем обществе Европы, чтобы якшаться с этими шумливыми дворянчиками, и был слишком светский джентльмен, чтобы вникать в дрязги и интриги лорд-мэра и его олдерменов. В палате общин имелся с десяток приятных людей. Мне и в английском парламенте не приходилось слышать более удачных выступлений, нежели речи Флуда, Дейли и Голвея; Дик Шеридан, хоть он и не мог похвалиться тонким воспитанием, был все же на редкость забавный и веселый сотрапезник, я, пожалуй, не встречал лучшего; и хотя во время бесконечных речей Эдмунда Берка я преспокойно засыпал, приходилось мне слышать от людей сведущих, что Берк – человек незаурядных способностей и что в свои более удачные минуты он становится даже красноречив.

Вскоре я уже развлекался как мог и не упускал ни одной возможности повеселиться, какие только доступны приезжему в этом гиблом месте и позволительны джентльмену; посещал Ранела и ридотто, не говоря уже о вечерах у лорд-мэра где на вкус человека с изысканными привычками слишком много пили и мало играли. Вскоре я стал завсегдатаем «Кофейни Дейли» и гостиных местной знати и с великим удивлением заметил в высших кругах города те же явления, которые поразили меня в его низших кругах еще во время первого злополучного посещения Дублина – а именно, повсеместно наблюдающуюся нехватку денег и несообразное обилие долговых обязательств и векселей, ходивших по рукам, мне отнюдь не хотелось ставить против них мои гинеи. Женщины и здесь увлекались игрой, но упорно не платили карточных долгов. Когда старая графиня Трампингтон проиграла мне в «кадриль» десять гиней и предложила вместо денег собственноручно подписанный чек на ее агента в Голвее, я с изысканной галантностью поднес эту записку к свече. Зато, когда та же графиня снова пожелала со мной играть, я сказал, что готов к услугам ее светлости, как только прибудут ожидаемые ею деньги; до тех пор покорнейше прошу меня извинить. И этому правилу я следовал все время моего пребывания в Дублине, поддерживая вместе с тем свою репутацию игрока и забияки. Я говорил всем у Дейли, что готов играть в любую игру – с кем угодно и на что угодно, драться на рапирах, скакать верхом (при условии равного веса), стрелять влет или по мишени – в последнем виде спорта ирландцы той поры не знали себе равных, особенно если мишень была живая.

Разумеется, я не мешкая отправил нарочного в моей ливрее в замок Линдон с письмом к Ранту, прося у него самых подробных сведений относительно здоровья и расположения духа графини Линдон, а также с чувствительным и красноречивым посланием к ее милости (я перевязал его волоском из той самой пряди, купленной у ее горничной), заклиная вспомнить былые дни и заверяя, что Сильвандр верен своим клятвам и никогда не забудет Калисту. Ответ графини меня не удовлетворил, он звучал уклончиво и неясно, ответ же мистера Ранта, хоть и был достаточно ясен, еще меньше порадовал меня своим существом: оказалось, что милорд Джордж Пойнингс, младший сын маркиза Пойнингса, вызванный в Ирландию, как близкий родственник, по делу о завещании покойного сэра Чарльза Линдона, весьма недвусмысленно ухаживает за его вдовой.

В Ирландии того времени существовал своего рода неписаный закон крутой и короткой расправы, весьма удобной для лиц, жаждущих неотложного правосудия, газетная хроника дает тому немало свидетельств. Неведомые личности, укрывшись за кличками, такими, как капитан Метеор, лейтенант Буйволова Шкура или прапорщик Сталь, забрасывали лендлордов грозными письмами, и если кто-нибудь пренебрегал их требованиями, жестоко с ним расправлялись. В южных графствах свирепствовал знаменитый капитан Гром – он, очевидно, сделал своей специальностью добывать супруг тем джентльменам, кои, по недостатку средств, не имели шансов понравиться папашам своих избранниц или по недостатку времени, предпочитали обойтись без долгих и сложных ухаживаний.

Я нашел своего кузена Улика в Дублине в незавидном положении, – он растолстел и окончательно сел на мель; его преследовали ростовщики и кредиторы, он ютился по углам и выходил только к вечеру, чтобы отправиться в Замок или ближайший трактир сразиться в карты; но это был все тот же славный, бравый малый, и я намекнул ему на мое увлечение леди Линдон.

– Графиня Линдон! – воскликнул бедняга. – Вот уж подлинные чудеса! Я и сам вздыхаю по одной молодой особе из Бэллихэкских Килджоев с приданым в десять тысяч фунтов, – леди Линдон ее опекунша. Но как может парень, у которого и штанов-то порядочных нет, мечтать о такой невесте? Я мог бы с таким же успехом сделать предложение самой графине.

– Не советую, – оборвал я его, смеясь, – человек, который на это осмелится, раньше умрет! – И я рассказал ему о своих планах касательно леди Линдон. Честный Улик, немало дивившийся моему широкому образу жизни, моим приключениям и связям в аристократических кругах, узнав о моем намерении жениться на самой богатой невесте в Европе, был окончательно сражен подобной смелостью и предприимчивостью.

Я поручил Улику отправиться под каким-нибудь предлогом в окрестности замка Линдон и сдать в ближайшую почтовую контору письмо, которое написал, изменив свой почерк; в этом письме я приказывал лорду Джорджу Пойнингсу немедленно убираться восвояси, предупреждая, что большой приз не для таких, как он, что в Англии вдоволь богатых невест и никто не позволит ему похищать их из владений капитана Метеора. Получив с почтовой оказией безграмотное послание, написанное на грязном клочке бумаги, молодой лорд, будучи человеком не робкого десятка, конечно, лишь посмеялся.

Однако, на свое несчастье, он вскоре объявился в Дублине; за ужином у лорда-наместника был представлен шевалье Редмонду Барри; перекочевал вместе с ним и другими джентльменами в клуб Дейли, и здесь в споре о родословной одной лошади, в коем, по общему признанию, я был прав, вспыхнула ссора, приведшая к дуэли. С самого приезда в Дублин у меня не было еще ни одной встречи, и все любопытствовали, заслуживаю ли я своей громкой славы. Я никогда не хвалюсь заранее, зато уж, когда нужно, не промахнусь; и бедный лорд Джордж, у которого была твердая рука и зоркий глаз, но только выучку он прошел в неповоротливой английской школе, стоял, как овечка, перед острием моей шпаги, покуда я выбирал место для удара.

Моя шпага пробила его кирасу и вышла из спины. Упав, он сердечно протянул мне руку и сказал: «Мистер Барри, я был неправ!» Мне стало не по себе от такого признания, ибо спор затеял я, и с предумышленной целью закончить его поединком.

Рана месяца на четыре уложила его в постель, и та же почта, что доставила леди Линдон сообщение о дуэли, принесла ей послание от капитана Метеора, гласившее: «Это – номер первый».

– Ты, Улик, – сказал я, – станешь номером вторым!

– Хватит и одного! – ответил мой кузен.

Но у меня уже созрел план, как облагодетельствовать этого честного малого и в то же время продвинуть мои собственные планы касательно вдовы.

Глава XV. Я ухаживаю за леди Линдон

Дядюшке так и не простили участия в походе Претендента в 1745 году, и поскольку приговор не был с него снят, он не мог вместе с любящим племянником воротиться в страну наших предков; доброго старого джентльмена ждали здесь если не казнь через повешение, то в лучшем случае гадательное прощение после долгой и томительной отсидки. И так как во всех моих житейских затруднениях я привык опираться на его опыт, то и обратился к нему в эту критическую минуту, испрашивая у него совета в вопросе моей женитьбы на вдове. Я сообщил ему про ее сердечные дела, как они описаны в предыдущей главе, рассказал, что она отличает юного Пойнингса и забыла старого поклонника, и в ответ получил письмо, богатое мудрыми указаниями, коими не преминул воспользоваться.

Добрый шевалье в первую очередь поведал мне, что он перешел на квартиру и стол в монастырь миноритов в городе Брюсселе и подумывает о спасении души, собираясь уйти от света и отдаться суровому подвижничеству. Относительно же прелестной вдовы писал: «Если женщина так богата и отнюдь не дурна собой, не удивительно, что около нее толкутся поклонники; а как она и при жизни супруга поощряла твои ухаживания, то отсюда следует, что ты не первый, кому она оказывала столь лестное предпочтение, и, надо думать, не последний.

Кабы не подлый приговор, висящий у меня на шее, – писал он дальше, – и не решение удалиться от мира, погрязшего в грехе и суете, с радостью поспешил бы я к тебе, мой мальчик, дабы помочь в столь щекотливом деле, когда решается твоя судьба, ибо, чтобы довести его до счастливого конца, мало твоего испытанного мужества, нахальства и смелости, в коих среди сверстников ты не знаешь равного (что до «нахальства», оставляю его на дядюшкиной совести, – как известно, я всегда отличался редкой скромностью); но если у тебя и хватает смелости для выполнения задуманного, то нет изобретательности; ты не способен начертать план действий, последовательно и неуклонно ведущий к цели, требующий трудов и времени для претворения в жизнь. Тебе бы и в голову не пришла та блестящая идея насчет графини Иды, которая едва не сделала тебя владельцем величайшего состояния в Европе, если бы не совет и опыт бедного старика, который ныне сводит последние счеты с миром, готовясь проститься с ним навеки.

Что касается графини Линдон, то мне не известно, каким манером ты собираешься ее покорить, и в то же время я лишен возможности изо дня в день, смотря по обстоятельствам, давать тебе разумные советы. Я могу лишь набросать общий план действия. Судя по письмам, какие слала тебе эта глупая женщина в самую горячую пору вашей переписки, оба вы изощрялись в выспренних излияниях, и особенно щеголяла этим ее милость; она – синий чулок и обожает всякую писанину; обычной темой ее был несчастный брак (излюбленный припев всех женщин). Помнится она все жаловалась на судьбу, связавшую ее с недостойным.

Я не сомневаюсь, что среди вороха хранящихся у тебя писем найдется немало таких, которые могут ее опорочить. Просмотри их внимательно и выбери те, что подходят для этой цели, да пригрози, что ты это сделаешь. Сперва обращайся к ней уверенным тоном возлюбленного, предъявляющего свои неоспоримые права. А не станет отвечать, протестуй, ссылаясь на прошлые обещания, приводи доказательства ее былой склонности, угрожай отчаянием, злодейством, местью, если она окажется неверна. Испугай ее – ошеломи каким-нибудь дерзким поступком, пусть видит, что ты на все решился. Да что учить ученого! Твоя шпага прославилась на всю Европу, о твоей храбрости рассказывают чудеса, потому-то леди Линдон и удостоила тебя заметить. Пусть о тебе заговорит весь Дублин: удиви их там роскошью, смелостью, безрассудством! Эх, жаль, меня нет с тобой! Я бы сделал тебе репутацию, до какой ты ввек не додумаешься, – у тебя просто не хватит воображения! Но что об этом толковать, разве я не отрешился от мира и его суеты?»

Советы дядюшки, как всегда, заключали в себе бездну здравого смысла, потому-то я и привожу их здесь, опуская пространные описания его молитвенных бдений и покаяний, каковые занимали его теперь превыше всего, а также конец письма, посвященный, как всегда, истовым молитвам о моем обращении в правую веру. Ибо дядюшка неизменно прилежал к своему исповеданию, я же, как человек долга и твердых принципов, держался своего; а если так смотреть, безразлично, что одна религия, что другая.

Следуя этим указаниям, я написал леди Линдон, известил ее о своем приезде и, назвавшись самым преданным ее почитателем, попросил дозволения нарушить ее печальное затворничество. Когда же на письмо мое не отозвались, написал вторично, вопрошая, неужели она презрела былое и того, кого дарила своей близостью в некую счастливую пору? Неужто Калиста забыла своего Евгенио? С тем же слугой я послал маленькую шпагу для лорда Буллингдона, а также записку на имя его гувернера; кстати, у меня хранился вексель почтенного магистра, не припомню уж, на какую сумму, во всяком случае, бедняге не доставило бы удовольствия, если бы я его подал к взысканию. В ответ пришло письмо от секретаря миледи, где значилось, что леди Линдон слишком потрясена недавней тяжелой утратой, чтобы видеть кого-либо, кроме ближайших родственников; в записке же моего друга-гувернера пояснялось, что юный родственник, в чьем обществе госпожа обрела утешение, не кто иной, как милорд Джордж Пойнингс.

Это-то и повело к моей ссоре с молодым джентльменом. В первый же его приезд в Дублин я вызвал его на дуэль.

Когда весть о поединке достигла вдовы в замке Линдон, газета, по словам моего осведомителя, выпала у нее из рук. «Чудовище! – воскликнула она. – Он не остановился бы и перед убийством, с такого станется!» – а маленький лорд Буллингдон, обнажив шпагу, ту самую, что я ему подарил, – этакий щенок! обещал разделаться с негодяем, покусившимся на жизнь кузена Джорджа. Когда же мистер Рант открыл ему, чей это подарок, проказник поклялся, что все равно меня прикончит! Вот зловредный бесенок – как я, бывало, его ни умасливал, он все равно глядел на меня волком.

Ее милость ежедневно слала гонцов справляться о здоровье лорда Джорджа, и в надежде, что, испугавшись за его жизнь, она непременно прискачет в Дублин, я решил схитрить: устроил так, чтобы ей сказали, будто мистер Джордж в тяжелом состоянии; будто ему день ото дня все хуже и будто Редмонд Барри, опасаясь дурных для себя последствий, скрылся неведомо куда. Об этом исчезновении я даже поместил заметку в местном «Меркурии», хотя отбыл всего-навсего в город Брей, где жила матушка и где, на случай грозивших мне неприятностей, я мог рассчитывать на гостеприимство.

Те мои читатели, в ком силен голос сыновнего долга, пожалуй, удивлены, что я еще не описал своей встречи с любезной матушкой, которая столь многим для меня жертвовала в моей ранней юности и к которой, как преданный и любящий сын, я должен был чувствовать искреннее и нерушимое уважение.

Но у джентльмена, вращающегося в высших кругах, существуют многообразные светские обязанности, перед коими должны отступить на второй план личные чувства и привязанности; а потому, вскоре после моего приезда, я уведомил миссис Барри о моем возвращении, выразил ей свою сыновнюю любовь и преданность и обещал лично их засвидетельствовать, как только мне позволят мои дублинские дела.

Нечего и говорить, что дел этих было немало. Мне предстояло купить лошадей, устроиться в новой квартире и начать светскую жизнь. Едва стало известно, что я покупаю лошадей и собираюсь жить на широкую ногу, ко мне хлынул такой поток посетителей, как знатных, так и незнатных, и посыпалось столько приглашений к обеду и ужину, что все ближайшие дни я и думать не мог о поездке к миссис Барри, хоть и рвался к ней всей душой.

А между тем, узнав о моем прибытии, добрая душа решила устроить пир и позвала своих скромных брейских знакомых; к сожалению, в назначенный день мне пришлось поехать к лорду Бэллирегету (по приглашению, полученному значительно позднее), и я вынужден был нарушить свое обещание быть у миссис Барри на ее скромном празднестве.

Чтобы подсластить обиду, я послал ей атласный сак и бархатную робу, купленные в лучших дублинских модных лавках (матушке я, конечно, написал, что привез их для нее из Парижа), но нарочный, который доставил эти свертки в Брей, тут же вернулся с моими дарами, с разорванным чуть ли не до пояса атласным саком. Я понял и без объяснений, что моя добрая родительница чем-то недовольна; и в самом деле, по словам моего посланца, она, выйдя за порог, задала ему жестокую трепку и, уж, верно, не постеснялась бы оттаскать за уши, если б ее не удержал какой-то господин в черном сюртуке, – судя по описанию, не кто иной, как мистер Джоуле, ее клерикальный друг.

Прием, оказанный моим подаркам, внушил мне скорее страх, чем радость в предвкушении близкого свидания и еще на несколько дней отдалил мой приезд. Я отправил миссис Барри смиренное и подобострастное послание, но не получил ответа, хотя не преминул описать, как по дороге сюда я посетил Барривилль и другие заветные места, взлелеявшие мою юность.

Признаюсь без ложного стыда, миссис Барри единственное человеческое существо, внушающее мне страх и трепет. Я помнил ее бешеные вспышки гнева в бытность мою ребенком и еще более бурные и тягостные сцены наших примирений и, чем отправляться самому, не нашел ничего лучшего, как послать к ней моего фактотума Улика Брейди. По рассказам кузена, он был удостоен такой встречи, что не отважился бы поехать вдругорядь даже за двадцать гиней; его выгнали из дому со строгим наказом сообщить мне, что мать отреклась от меня на веки вечные. Родительское проклятие произвело на меня сильное впечатление, – я всегда был почтительнейшим сыном, – и я решил поехать к ней возможно скорее и грудью встретить неизбежные сцены и упреки в чаянии последующего примирения.

Как-то я принимал у себя цвет местной знати. Провожая по лестнице моего приятеля-маркиза и светя ему восковыми свечами, я увидел на приступке женскую фигуру, закутанную в широкий серый плащ. Я подумал, что это нищая, и подал ей монету, а затем, простившись с гостями, поторопился захлопнуть дверь. Уходя, я видел, что мои подгулявшие приятели окружили незнакомку и стали над ней подшучивать. Потом я с горечью и стыдом узнал, что незнакомка в капюшоне была не кто иная, как моя мать. Из гордости она поклялась, что никогда не переступит моего порога, но материнское сердце не камень: не в силах бороться с желанием увидеть сына после стольких лет разлуки, она закуталась в плащ, делавший ее неузнаваемой, и стала у моего подъезда. Теперь, наученный горьким опытом, я знаю, что мать – единственная женщина, которая никогда не обманет мужчину, единственная, чья любовь выдержит любое испытание. Представьте себе, какие часы провела добрая душа, стоя одна под открытым небом и прислушиваясь к веселому гомону, долетавшему из моих окон, к звону стаканов, взрывам смеха, нестройному пению и громкому «ура».

Когда после стычки с лордом Джорджем мне пришлось на время скрыться, я подумал, что вот прекрасный случай помириться с моей доброй матушкой; зная, что я в беде, она не откажет мне в убежище. Предупредив ее с нарочным, что у меня была дуэль, что мне грозят неприятности и необходимо на время скрыться, я спустя полчаса отправился следом и на сей раз не мог пожаловаться на прием. Босоногая девка, состоявшая в услужении у миссис Барри, проводила меня в пустую комнату, и вот дверь распахнулась, и матушка бросилась ко мне на шею с такими восторженными воплями и неудержимым ликованием, что этой сцены не описать словами, и только женщина, которая после двенадцатилетней разлуки держит в объятиях свое единственное дитя, в силах себе это представить.

Единственный человек, для которого наша дверь не была закрыта во время моего посещения, был его преподобие мистер Джоулс, матушкин духовный наставник; впрочем, сей джентльмен и не потерпел бы отказа. Придя, он первым делом смешал себе ромового пуншу, который, видимо, привык вкушать за счет моей доброй матушки, после чего громко крякнул и приступил к душеспасительной беседе на тему о моей греховной жизни, а особливо, о последнем ужасном деянии.

– Что вы заладили «грех да грех», – накинулась на него матушка; она сразу же вспыхнула, едва затронули ее сына. – Все мы грешники – сами же вы, мистер Джоуле, преподали мне эту истину неизреченной мудрости. А как же, по-вашему, должен был поступить бедный мальчик?

– Я посоветовал бы джентльмену воздерживаться от спиртного и избегать ссор, кои приводят к греховным поединкам, – ответствовал священник.

Но матушка пресекла его рацеи, заявив, что такое поведение пристало его сану и званию, но не представителю рода Брейди и Барри. Она даже радовалась, что я проткнул шпагой сына английского маркиза. И чтобы утешить ее, я рассказал ей о десятке других моих поединков, – кое-какие из них известны читателю.

Хоть я и пустил слух о тяжелом состоянии моего противника, жизнь его была вне опасности, и у меня не было особой надобности прятаться. Но так как матушка этого не знала, она забаррикадировала все окна и двери и выставила бессменный караул в лице босоногой девки Бетти, наказав ей при первом же появлении констеблей бить тревогу.

Я ожидал только моего кузена Улика, который должен был привезти мне желанную весть о прибытии леди Линдон; и, признаюсь, немало обрадовался, после двухдневного строгого заключения в Брее, за время которого я порассказал матушке все мои многообразные похождения и уговорил ее принять отвергнутые платья вместе со значительной прибавкой к ее более чем скромному пенсиону, которую я был счастлив ей предоставить, – признаюсь, я немало обрадовался, увидев отступника Улика Брейди, как назвала его матушка, подкатившего к крыльцу в моей карете; он привез нам приятные новости: матушке о том, что для молодого лорда миновала опасность, а мне, что графиня Линдон прибыла в Дублин.

Как жаль, что опасность так скоро миновала, – посетовала матушка сквозь слезы, – не будь этого, ты бы еще погостил у старухи матери.

Но я крепкими поцелуями осушил ее слезы и обещал часто навещать, а также намекнул, что у меня, возможно, скоро будет свой дом, где ее с радостью встретит благородная невестка.

– Кто же она, Редмонд, голубчик? – спросила старая леди.

– Одна из самых знатных и богатых дам в стране. Не какая-то Брейди, сказал я, смеясь, и, таким образом обнадежив старушку, привел ее в наилучшее расположение духа.

Нет человека добрее и незлобивее, чем я. Стоит мне достигнуть своей цели, и я делаюсь самым кротким существом на свете. После дуэли я еще с недельку болтался в Дублине, прежде чем счел нужным на время покинуть эту столицу. За этот срок между мной и моим противником состоялось полное примирение; я счел своим долгом заехать к нему на квартиру и вскоре стал его наперсником. У него был лакей, с которым я завязал самые лучшие отношения, да и людям своим велел оказывать ему всемерное внимание: мне, естественно, хотелось узнать поближе, каковы у милорда Джорджа отношения с госпожой замка Линдон, имеются ли еще претенденты на руку вдовы и как она восприняла известие о ранении.

Впрочем, юный джентльмен и сам сообщил мне немало интересного.

– Скажите, шевалье, – обратился он ко мне однажды во время моего утреннего посещения, – вы, похоже, старый знакомый моей родственницы графини Линдон. Она в последнем письме ругательски вас ругает, целая страница посвящена вам. Но всего забавнее, что раньше она это знакомство отрицала. Как-то в замке Линдон разговор зашел о вас и ваших выездах, которым дивится весь Дублин, – и прекрасная вдовушка клялась, что она даже имени вашего не слыхала. «А помнишь, мамочка, – возразил ей маленький Буллингдон, – к нам ходил в Сна такой высокий брюнет, еще у него глаза с косинкой, он спаивал мистера Ранта и подарил мне шпагу, – мистер Барри, кажется». Но миледи услала мальчика из комнаты и продолжала уверять, что никогда вас не встречала.

– Так вы, значит, сродни миледи Линдон и близко с ней знакомы? спросил я с удивлением, приняв серьезный и задумчивый вид.

– В том-то и дело, – отвечал юный джентльмен. – Я как раз приехал из замка Линдон, когда так неудачно напоролся на вашу шпагу. А главное, в самый неподходящий момент.

– Чем же этот момент хуже другого?

– Видите ли, шевалье, насколько я понимаю, вдова ко мне благоволит, и только от меня зависит сделать наши отношения еще более близкими. Правда, она значительно меня старше, но в Англии нет сейчас лучшей партии.

_ Милорд Джордж, – сказал я. – Не сочтите за дерзость, если я обращусь к вам с откровенной, хоть и несколько странной просьбой: вы не покажете мне письма миледи?

– Что за странная просьба? – воскликнул он с возмущением.

– Не сердитесь! Ну, а если я предъявлю вам письма леди Линдон, вы покажете мне, что она вам пишет?

– Черт побери, что это значит, мистер Барри?

– Это значит, что когда-то я страстно любил леди Линдон. Это значит, что и она – как бы это сказать – отличала меня перед другими. Это значит, что я и сейчас люблю ее безумно и либо сам умру, либо убью человека, который станет у меня на дороге.

– Вы собираетесь жениться на самой богатой, самой родовитой невесте в Англии? – надменно удивился лорд Джордж.

– Во всей Европе нет человека, чья кровь благороднее моей, – возразил я. – Но это не значит, что я питаю какие-то надежды. Я знаю только, что, сколь я ни беден, было время, когда эта богачка не гнушалась моей бедностью, и что каждый, кто вознамерится на ней жениться, должен будет перешагнуть через мой труп. Счастье ваше, – добавил я угрюмо, – что при нашей встрече я не знал о ваших видах на леди Линдон. Милый мальчик, я уважаю вашу храбрость, и вы мне симпатичны, но в Европе нет шпаги, которая устояла бы перед моей, и вам пришлось бы сейчас покоиться на более узком ложе!

– Какой я вам мальчик! – презрительно фыркнул лорд Джордж. – Вы всего на четыре года старше.

– Я старше вас опытом лет на сорок. Я прошел огонь и воду. Всем, чего я добился в жизни, я обязан самому себе, своей ловкости и отваге. Я участвовал в четырнадцати кровопролитных сражениях, дрался на двадцати трех поединках и только однажды был оцарапан шпагою французского maitre d\'armes [53] и тут же убил его на месте. Семнадцати лет я начал самостоятельную жизнь, без гроша в кармане, а теперь, двадцати семи лет от роду, обладаю капиталом в двадцать тысяч гиней. Так неужто вы думаете, что человек моей отваги и энергии отступит перед чем-нибудь для достижения своей цели? И что, имея на вдову известные права, я не решусь их предъявить?

Пусть я кое в чем приукрасил истину (ибо я приумножил число сражений и поединков, в коих довелось мне участвовать, а также размеры моего состояния), но я видел, что речь моя производит впечатление, и что лорд Джордж внимает ей с величайшей серьезностью. Под этим впечатлением я его и оставил, чтобы дать ему как следует переварить мои слова.

Два-три дня спустя я снова зашел к больному, на сей раз с пачкой писем, которые я в свое время получил от леди Линдон.

– Я покажу вам кое-что, – сказал я, – но только строго между нами: как видите, это локон ее милости, а это ее письма за подписью Калисты, обращенные к Евгенио; а вот сонет – «Лишь солнце на небо грядет и меркнет бледный Цинтии лик», посвященный графиней вашему покорнейшему слуге.

– Калиста, Евгенио! «Лишь солнце на небо грядет!..» – вскричал молодой лорд. – Уж не сон ли это? Клянусь, милый Барри, эти самые стихи вдова прислала мне! «И бор и дол им шлют привет и звонкий жаворонка крик».

Я невольно рассмеялся, услышав от него продолжение сонета, посвященного моей Калистой мне. А затем, сличив письма, мы установили, что целые пассажи выспреннего красноречия в них совпадают. Вот что значит быть синим чулком и питать чрезмерное пристрастие к эпистолярному жанру!

Молодой человек с крайним возмущением отодвинул от себя всю пачку.

– Ну и слава богу! – сказал он после некоторой паузы. – Выходит, я счастливо отделался! Подумайте, мистер Барри, эта женщина могла стать моей женой, если б мне не подвернулись ваши письма. Я-то, признаться, думал, что у леди Линдон есть сердце, пусть и не очень доброе, и что ей, по крайней мере, можно верить! Но жениться на ней после этого! Связать свою жизнь с подобной эфесской матроной – это все равно что послать слугу на улицу, чтобы он раздобыл тебе жену.

– Плохо же вы знаете жизнь, милорд Джордж! Вспомните, как несчастлива с мужем была леди Линдон, и не удивляйтесь, что она не питала к нему никаких чувств. Ручаюсь головой, что все ее прегрешения сводились к безобидному флирту, писанию сонетов и раздушенных billets doux [54] .

– Моя жена, – заявил маленький лорд, – не будет писать сонетов и billets doux, и я страшно рад, что вовремя раскусил эту мегеру, в которую на мгновение вообразил себя влюбленным.

Уязвленный юноша либо, как я уже сказал, был слишком незрел и неопытен в житейских делах, – отказаться от сорока тысяч годовых единственно потому, что женщина, к ним принадлежащая, написала несколько сентиментальных писем молодому таланту, мог только совершеннейший ребенок, – либо, как я подозреваю, обрадовался поводу вовремя убраться с дороги, чтобы не встретиться вторично с непобедимой шпагой Редмонда Барри.

Когда опасения за жизнь Пойнингса, а может быть, его упреки вдове в связи с моим признанием, заставили эту слабую, малодушную женщину прискакать в Дублин, о чем известил меня кузен Улик, я расстался с моей доброй матушкой, уже все мне простившей (главным образом ради дуэли), и, вернувшись к себе, узнал, что безутешная Калиста усердно навещает своего раненого пастушка – к великой досаде этого джентльмена, как уверяли меня слуги. Англичанам свойственна эта нелепая щепетильность, этот надменный педантизм в вопросах морали; услышав мой рассказ о поведении своей родственницы, лорд Пойнингс поклялся, что больше знать ее не хочет.

Сведения эти сообщил мне лакей его милости, с коим, как уже здесь говорилось, я старался поддерживать дружеские отношения; да и привратник лорда по-прежнему пропускал меня, когда бы я ни приходил.

Ее милость, должно быть, тоже не скупилась на чаевые, она также беспрепятственно навещала больного, несмотря на его нежелание ее видеть. Я проследил за ней от ее резиденции до дома, где квартировал лорд Джордж Пойнингс, и видел, как она вышла из портшеза и поднялась наверх. Я рассчитывал тихонько дождаться ее в прихожей и закатить ей сцену, обвинив в неверности, но все? устроилось даже лучше, чем я предполагал. Поднявшись без доклада, я вошел в первую комнату и оттуда прекрасно слышал все, что происходило в спальне, так как дверь по случайности осталась полуоткрытой и оттуда явственно доносился голос моей Калисты. Рыдая, она взывала к бездушному юноше, простертому на одре болезни:

– Как можете вы, лорд Джордж, сомневаться в моей верности, что дало вам право? Ваши жестокие обвинения разрывают мне сердце! Или вы хотите загнать вашу бедную Калисту в гроб? Что ж, я готова последовать за моим! ушедшим ангелом!

– Он уже три месяца там, – язвительно отозвался лорд Джордж. Удивляюсь, как вы еще живы!

– Не будьте так ужасно, ужасно несправедливы к вашей бедной Калисте, Антонио! – взмолилась вдова.

– Вздор! – отрезал лорд Джордж. – Сегодня рана меня особенно беспокоит. Врачи запретили мне много разговаривать. Вашему Антонио не до вас, графиня! Не можете ли вы утешиться с кем-нибудь другим?

– О, боже! Лорд Джордж! Антонио!

– Обратитесь к Евгенио, он вас утешит! – с горечью выкрикнул юноша и потянулся к сонетке. На звонок прибежал слуга из другой комнаты, и милорд приказал ему проводить ее милость вниз.

Леди Линдон в страшном волнении выбежала из спальни. Она была в глубоком трауре, под густой вуалью, и не узнала человека, ожидавшего в прихожей. Пока она сбегала с лестницы, я бесшумно следовал за ней, когда же носильщик открыл перед ней дверцу портшеза, я выступил вперед и, поддержав ее под локоть, усадил на подушки.

– Прелестная вдовушка! – сказал я. – Его милость дал вам разумный совет: утешьтесь с Евгенио.

Она так испугалась, что крик застрял у нее в горле, и в ту же минуту носильщик ее умчал. Когда же портшез остановился у ее дома, я, как вы понимаете, был уже на месте, чтобы ее высадить.

– Чудовище! – воскликнула она. – Оставьте меня сию же минуту!

– Мадам, – возразил я, – не могу же я нарушить свою клятву. Вспомните обет, данный Евгенио Калисте.

– Если вы сейчас же не уйдете, я прикажу слугам прогнать вас со двора.

– И это в ту минуту, когда я к вам явился с письмами Калисты, чтобы, возможно, их вернуть? Нельзя угрожать Редмонду Барри, мадам, с ним нужно поладить.

– Чего вы от меня хотите? – спросила вдова, с трудом сохраняя спокойствие.

– Позвольте проводить вас наверх, я все вам объясню.

И она позволила мне взять себя под руку и проводить наверх в гостиную.

Когда мы остались вдвоем, я чистосердечно во всем ей признался.

– Берегитесь, мадам, – сказал я, – как бы ваш гнев не заставил отчаявшегося раба впасть в крайность! Я боготворю вас! Было время, когда вы снисходительно выслушивали мои страстные признания, а теперь гоните меня от своих дверей, не отвечаете на письма и открыто предпочли другого. Но я не потерплю такого оскорбления, вся кровь во мне кипит от негодования! Вы видели, какую кару ваш избранник понес от моей руки; трепещите же, как бы несчастного не постигла еще худшая участь; стоит ему на вас жениться, мадам, и он умрет.

– Кто дал вам право диктовать свою волю графине Линдон? – вскричала вдова. – Я не приемлю ваших угроз и не хочу их слышать. Между мной и каким-то ирландским искателем приключений не было ничего такого, что дало бы повод к дерзкому вымогательству.

– Не считая вот этого, – сказал я, показывая ей пачку писем. – Не считая посланий Калисты к Евгенио! Пусть они невинны – разве свет этому поверит? Быть может, вы лишь играли сердцем бедного простодушного ирландского дворянина, который вас боготворил и был вам слепо предан. Но кто поверит, что вы безгрешны, перед этим неопровержимым свидетельством вашей собственной руки? Кто поверит, что эти письма продиктованы распутным кокетством, а не истинным чувством?

– Негодяй! – воскликнула леди Линдон. – И вы решитесь придать пустым письмам столь превратное толкование?

– Я истолкую их так, как мне нужно, – возразил я. – Истинная страсть не рассуждает. Я поклялся, что вы будете моей, и я этого добьюсь! Бывало ли, чтоб я не достигал задуманного? Выбирайте, чего вы от меня хотите – любви, какая не выпадала ни одной женщине, или ненависти, равной которой нет на свете?

– Дама моего круга и положения, сэр, ограждена от козней жалкого авантюриста, – отвечала леди, надменно выпрямляясь.

– Вспомните вашего Пойнингса, разве его положение в свете ниже вашего? А ведь рана, которую я ему нанесу на вашей совести, мадам! И если бы у меня, орудия вашей жестокости, сердце не дрогнуло жалостью, вы стали бы виновницей его смерти, да, смерти! Разве неверная жена не готовит супругу оружия, чтобы покарать соблазнителя? А я смотрю на вас, Гонория Линдон, как на мою жену.

– Супруг! Жена! Опомнитесь, сэр! – воскликнула вдова вне себя от изумления.

– Да, жена, супруг! Я не жалкий клоун в руках бездушной кокетки, которая, наскучив игрушкой, тут же ее бросает. Вы рады забыть, что произошло между нами в Спа; Калиста рада забыть своего Евгенио, но он вам этого не позволит. Вы хотели поиграть моим сердцем, не правду ли, Гонория? Но, раз проснувшись, оно уже не успокоится. Я люблю вас, люблю так же страстно, как в ту пору, когда моя любовь еще не знала надежды, но теперь желанная цель в виду, судите же сами, могу ли я от вас отказаться? О жестокая, жестокая, Калиста! Вы не знаете всей силы ваших чар, если мните, что их так легко рассеять; вы не знаете, какое постоянство живет в этом благородном и чистом сердце! Раз полюбив, оно отдает себя навеки. Клянусь вашей жестокостью, я сумею ее наказать; клянусь вашей чудной красотой, я ее завоюю, и в моем лице она встретит достойного завоевателя. Прекрасная, очаровательная, вероломная, жестокая женщина! Клянусь, вы будете моей! Ваше богатство велико, но разве я, при щедрости моей натуры, не сумею достойно им распорядиться? Вы занимаете высокое положение в свете, но разве мое честолюбие сколько-нибудь ему уступает? Вы однажды ошиблись, отдав себя холодному, бездушному распутнику. Отдайте же себя мужчине, Гонория, мужчине, который, как ни блестяще ваше положение в свете, сумеет его украсить и возвысить!

Изливая на ошеломленную вдову эти каскады красноречия, я стоял перед ней, подавляя ее своим ростом, своим магнетическим взглядом. Я видел, как она краснеет и бледнеет – от страха и удивления, – видел, как мои дифирамбы ее чарам и страстные признания неотразимо проникают ей в душу, и наблюдал с холодным торжеством, как растет моя власть над ней. Между нами говоря, страх неплохая закваска для любви. Если мужчина положил свою волю на то, чтобы завладеть сердцем взбалмошной, слабодушной женщины, дайте ему удобный случай, и дело в шляпе!

– Ужасный человек! – воскликнула леди Линдон, в страхе отступая от меня – и очень кстати: я исчерпал свой запас красноречия и только собирался с силами для нового монолога. – Ужасный человек, оставьте меня!

Я понял, что произвел впечатление. «Если завтра мне не откажут от дома, значит, она моя», – сказал я себе.

Сойдя вниз, я сунул десять гиней привратнику, который был крайне удивлен таким подарком.

– За лишнее беспокойство, – пояснил я. – Вам придется теперь частенько открывать мне дверь.

Глава XVI. Я отечески забочусь о родных и достигаю высшей точки своего (мнимого) благополучия

Уже следующий день показал, сколь основательны были мои опасения: когда я позвонил у подъезда, мне объявили, что миледи дома нет. Я знал, что это ложь, так как все утро наблюдал за ее дверью из окон противоположного здания, где заблаговременно снял квартиру.

– Ваша госпожа никуда не выезжала, – сказал я. – Но раз меня не ведено принимать, я не стану врываться силой. Скажите, вы англичанин?

– На этот счет не извольте сумлеваться, – объявил привратник с видом величайшего превосходства. – Ваша честь можете судить по моему эксенту.

Я знал, что он англичанин и что, следовательно, его можно купить. Слуга-ирландец – пусть он ходит в тряпье и никогда не видит своего жалованья – швырнул бы вам деньги в лицо.

– В таком случае у меня есть к вам предложение, – сказал я. – Письма леди Линдон проходят через ваши руки, не правда ли? Плачу по кроне за каждое письмо, которое вы мне покажете. Вам, конечно, известен кабачок на соседней улице; когда зайдете туда подкрепиться, спросите мистера Дермота – это я.

– Я помню вашу честь еще по Спа, – заявил этот субъект, широко ухмыляясь. – Объявляю семь в пиках, хе-хе!

Несказанно обрадованный этим напоминанием, я поспешил расстаться со своим младшим собратом.

Я не сторонник перлюстрации писем в частной жизни – за исключением особых, экстренных случаев, вызванных крайней необходимостью, когда мы, по примеру высших властей, величайших государственных деятелей Европы, во имя общего блага позволяем себе отступать от некоторых привычных формальностей. Письмам леди Линдон ничего не делалось от того, что я их вскрывал, наоборот, они выигрывали в своем значении, ибо те сведения которые я извлекал из ее многообразных посланий, расширяли мое представление о ее характере и вооружали меня властью, коей я потом успешно пользовался. Благодаря этим письмам и моему приятелю-англичанину, которого я угощал превосходными напитками и баловал денежными подарками, еще более ему приятными (для этих свиданий я также надевал ливрею и к ней рыжий парик, делавший элегантного Барри Линдона неузнаваемым), я так вошел в курс всех дел вдовы, что уже этим приводил ее в трепет. Я заранее знал, какие общественные места она посетит (их было не так уж много, по причине траура), и где бы она ни появлялась – в церкви или в парке, – я всегда был тут как тут, чтобы поднять ей упавший молитвенник или сопровождать верхом ее карету.

Некоторые письма миледи представляли собой поистине фантастический образец безудержного самохвальства, такое любование собой – редкость даже среди синих чулков. Она заводила без счета подруг и бросала их с такой же легкостью, с какой иная щеголиха меняет перчатки. Вскоре в ее письмах к этим возлюбленным наперсницам замелькали упоминания о моей недостойной особе, из коих я, к величайшей своей радости, убеждался, что внушаю ей чуть ли не суеверный страх, она величала меня своим bete noire [55] , своим злым гением, своим кровожадным почитателем и другими лестными прозвищами, выдававшими ее страх и беспокойство. Так она писала: «Негодяй увязался за моей каретой и следовал за мной по всему парку»; или: «Мой рок не отходил от меня в церкви»; или: «Мой неугомонный воздыхатель помог мне высадиться из портшеза у дверей модной лавки», – и т. д. и т. п. Я всячески нагнетал в ней это чувство неотвязного страха, уверенность, что спастись от меня невозможно.

С этой целью я подкупил гадальщика, к которому она, наравне со многими виднейшими и глупейшими обитателями Дублина, обратилась за советом, и оный ведун, узнав в ней высокопоставленную особу, хоть она и явилась к нему в платье своей горничной, не преминул ей внушить, что она выйдет замуж за усердного своего почитателя Редмонда Барри, эсквайра. Это предсказание повергло ее в трепет. В испуге и недоумении писала она своим корреспонденткам: «Ужель этот изверг властен и над судьбой, как он клянется? Ужель он в силах заставить меня за него выйти, хоть я презираю его всем сердцем, – повергнуть, как рабу, к своим стопам? Змеиный взгляд его черных глаз чарует меня и ужасает: мне чудится, что он преследует меня повсюду, и даже, когда я смыкаю глаза, этот страшный взгляд проникает сквозь веки мне в душу, и я чувствую – от него не уйти».

Уж если женщина так рассуждает о мужчине, надо быть ослом, чтоб ее не добиться; я тенью следовал за миледи Линдон и при встрече с нею в обществе, став насупротив, принимал картинные позы, «чаруя» ее, по выражению миледи, своим «змеиным взглядом» со всем возможным усердием. Отставной поклонник миледи, лорд Джордж Пойнингс, по-прежнему сидел в затворе, залечивая свои раны, и, видимо, нисколько не притязал на бывшую свою нареченную. Он не допускал ее до себя, когда она к нему являлась, и не отвечал на ее письма под предлогом, что врач запретил ему принимать посетителей и писать письма. А по мере того как он отходил назад, я все больше и больше выступал на авансцену; при этом я зорко следил за появлением возможных соперников с малейшими шансами на успех и, едва услышав о таковом, заводил с ним ссору; таким образом, я вывел из строя еще двух противников, помимо лорда Джорджа. Щадя репутацию и чувства леди Линдон, я придумывал для поединка благовидный предлог, скрывая истинную причину, но она-то угадывала подоплеку моих поступков; а вскоре и дублинские повесы, сообразив, что дважды два четыре, уразумели, что богатую наследницу стережет опасный дракон и, прежде чем до нее добраться, надо сразить дракона. После первой помянутой троицы, поверьте, немного находилось охотников ухаживать за высокородной дамой; и я частенько смеялся (в кулак), когда дублинские щеголи, провожавшие верхами ее карету, при виде моей гнедой кобылы и моих зеленых ливрей, обращались в беспорядочное бегство.

Мечтая поразить ее воображение каким-нибудь необычайным поступком, внушающим благоговейный трепет, я решил устроить счастье своего кузена, честного Улика, похитив для него очаровательный предмет его вздохов, девицу Килджой, на глазах у ее опекунши и приятельницы леди Линдон и под самым носом у братьев молодой особы. Последние проводили зиму в Дублине и повсюду хвалились десятитысячным (в ирландских фунтах!) приданым сестры – словно это капитал по меньшей мере в сотню тысяч. Сама девица, в сущности, не возражала бы против мистера Брейди – из чего можно заключить, как слабодушны иные мужчины и что только гений высшего порядка может с маху взять препятствие, которое человеку заурядному кажется неодолимым: Улику и в голову не приходило ее похитить, тогда как я с обычной смелостью и решительностью совершил этот подвиг. Мисс Килджой до совершеннолетия находилась под опекой лорд-канцлерского суда, но теперь она могла распорядиться своим сердцем как угодно (в противном случае подобный план угрожал бы слишком большими неприятностями), и только природная робость заставляла ее считаться с братьями и другими родичами, точно она от них зависела. А у этих господ на примете был какой-то их дружок, и они с презрением отвергли искательство Улика Брейди, вконец разорившегося дворянина. В глазах этих сельских снобов мой кузен был недостоин такой сногсшибательно богатой невесты, как их сестра.

Скучая одна в своем обширном дублинском доме, графиня Линдон пригласила к себе мисс Амелию на весь сезон. Вспомнила она в приливе материнской нежности и о своем сынишке Буллингдоне и послала за ним и его наставником, чтобы они пожили с ней в столице и разделили ее одиночество. Но как только семейный рыдван доставил из замка Линдон мальчика, воспитателя и богатую наследницу, я стал искать случая привести мой план в исполнение.

Такая возможность вскоре представилась. Я уже говорил в одной из предыдущих глав, что в Ирландском королевстве хозяйничали в ту пору банды повстанцев, так называемые «Белые ребята», «Желуди», «Стальные сердца»; во главе со своими вожаками они убивали прокторов, сжигали стога, калечили скот, – словом, всячески самоуправствовали. Одну из этих шаек, – а возможно, и не одну, сказать трудно, возглавляла некая таинственная личность, известная под кличкой «Капитан Гром»; специальностью Капитана Грома было, по-видимому, устраивать браки с согласия и без согласия брачующихся сторон и их близких. Со столбцов «Дублинской газеты» и «Меркурия» того времени (1772 год) не сходили воззвания лорда-наместника, в коих за поимку грозного капитана и его шайки объявлялась награда и подробно описывались многообразные подвиги этого свирепого адъютанта самого Гименея. Я решил воспользоваться если не помощью, то, по крайней мере, именем капитана Грома, чтобы завладеть для кузена Улика его дамой сердца и ее приданым. Амелия была не бог весть какая красавица, и он, надо думать, влюбился больше в деньги, чем в их хозяйку.

Леди Линдон, по причине своего вдовства, воздерживалась от посещения балов и раутов, на которые так щедра была в ту пору дублинская знать, тогда как у ее друга мисс Килджой не было оснований для такого затворничества, и она с удовольствием выезжала на все вечера, куда ее приглашали. Я презентовал Улику несколько моих бархатных костюмов и благодаря своим связям добывал ему приглашения на большинство этих празднеств. Ио у бедного малого не было ни моих талантов, ни моего опыта по части придворных манер: перед молодыми девицами он робел, точно пугливый жеребенок, а менуэт танцевал с ловкостью слона. Вращаясь в изысканном обществе, он не делал больших успехов в сердце своей госпожи, нетрудно было заметить, что она отдает предпочтение некоторым другим молодым людям, кои чувствовали себя в бальном зале куда свободнее, чем Улик. Первое благоприятное впечатление бедняга произвел на богатую наследницу и впервые сам воспылал к ней в доме ее отца, в поместье Балликилджой, ибо ему нередко случалось охотиться и выпивать со старым джентльменом.

– С этим-то я здорово справляюсь, можешь не сомневаться, – говорил мне Улик, вздыхая из глубины души. – Что касается доброй выпивки или, положим, лихой скачки по полям и лугам, тут ни один человек в Ирландии меня не переплюнет.

– Не унывай, Улик, – подбадривал я его, – не будь я Редмонд Барри, если ты не получишь свою Амелию.

Милорд Чарлемонт, один из самых изысканных и образованных ирландских вельмож той поры, великий острослов и путешественник, исколесивший всю Европу, где я имел честь с ним встречаться, давал грандиозный бал-маскарад в своем замке Марино, в нескольких милях от Дублина по Данбирийской дороге. Этим-то празднеством я и решил воспользоваться, чтобы устроить счастье Улика. Мисс Килджой была приглашена на маскарад вместе с маленьким лордом Буллингдоном, который горел нетерпением увидеть столь занимательное зрелище. Было решено, что он отправится под охраной своего наставника, моего старого приятеля мистера Ранта. Я узнал, в каком экипаже поедет вся компания, и принял свои меры.

Улик Брейди на бал не собирался. Не будучи достаточно богат и знатен, он не мог рассчитывать на приглашение в такой аристократический дом, и я еще за три дня распустил слух, будто он арестован за долги. Никто из знавших Улика этому не удивился.

Я появился на маскараде в достаточно знакомой мне роли рядового прусской королевской гвардии. На мне была причудливая маска – длинный нос и огромные усищи, – к тому же я изъяснялся на немыслимом жаргоне – забавном смешении английских и немецких слов с преобладанием последних. Мой ужасный выговор вызывал общий смех, а так как многим история моя была известна, то за мной ходили толпы любопытных.

Мисс Килджой была одета в платье средневековой принцессы, и Буллингдон сопровождал ее в роли пажа. Волосы мальчика были напудрены, на нем был розовый камзол со светло-зелеными рукавами, весь расшитый серебром, сбоку болталась моя шпага; словом, Буллингдон был красив на загляденье и с предерзким видом посматривал вокруг. Что же до мистера Ранта, то он скромно расхаживал в черном домино и частенько наведывался в буфет, где проглотил столько холодной дичи и шампанского, что хватило бы на роту гренадеров.

Прибыл и лорд-наместник – и отбыл с великой помпой, – словом, бал удался на славу. Мисс Килджой была нарасхват, я тоже прошелся с ней в менуэте (если поступь ирландской наследницы, ковылявшей, как утка, заслуживает столь пышного названия); и даже воспользовался этим случаем, чтобы в самых трогательных выражениях излить перед ней свои чувства к леди Линдон и попросить младшую подругу заступиться за меня перед старшей.

Было три часа ночи, когда гости из замка Линдон распрощались. Маленький Буллингдон успел уже соснуть в одном из чуланов леди Чарлемонт, где обычно хранилась парадная посуда. Мистер Рант говорил простуженным голосом и заметно покачивался на ходу – какая-нибудь пигалица из нынешних испугалась бы джентльмена в таком состоянии, но это было самым обычным зрелищем в те благословенные времена, когда мужчина, не имевший обыкновения напиваться при всяком удобном случае, считался тряпкой, нюней. Вместе с другими повесами я проводил мисс Килджой до ее кареты и, стоя в толпе оборванцев с факелами, кучеров, нищих побирушек, неизвестного звания мужчин и женщин в разной степени подпития, осаждающих ворота вельможи во время пышных празднеств, дождался, пока карета не отъехала под громкое «ура!» этой черни, после чего вернулся в буфет, где говорил исключительно по-немецки, исполнил несколько немецких песенок, к великому удовольствию трех-четырех засидевшихся там выпивох, и весьма решительно накинулся на вино и закуски.

– Неужели вам не мешает пить ваш длинный нос? – поинтересовался кто-то из гостей.

– Убирайтесь-ка подальше, и пусть вас там повесят! – ответил я с отменным немецким акцентом и снова взялся за бутылку. Все засмеялись, а я продолжал уписывать за обе щеки.

С одним из джентльменов, провожавшим девицу Килджой, я заключил пари, проиграл – и на следующее же утро заехал к нему отдать долг. Читатель, должно быть, недоумевает, зачем я рассказываю все эти подробности, но дело в том, что вместо меня на бал вернулся мой слуга Фриц; он был одного со мной роста и в моем костюме и маске вполне сошел за своего хозяина. Мы обменялись с ним платьем в наемном экипаже, стоявшем позади кареты Линдонов, после чего я поскакал за нею вдогонку.

Обреченная карета, уносившая очаровательный предмет воздыханий Улика Брейди, не успела отъехать далеко, как ее сильно тряхнуло на каком-то ухабе и накренило набок; лакей с возгласом «стой!» спрыгнул с запяток и крикнул кучеру, что колесо слетело, – не ехать же дальше на трех колесах! В ту пору еще не было в заводе всяких гаек, до которых позднее додумались строители Лонг Эйкр. Каким образом чека вывалилась из оси, я объяснить не берусь, не иначе как ее вытащил какой-нибудь бродяга, затесавшийся в толпу у ворот лорда Чарлемонта.

Мисс Квлджой высунула головку в окошко и, по обычаю всех девиц, закричала благим матом; мистер Рант с трудом очнулся от хмельных грез, а маленький Буллингдон вскочил и, обнажив свою шпажонку, воскликнул:

– Не бойтесь, мисс Амелия, если это разбойники, у меня есть оружие! – У негодного мальчишки было сердце льва, что правда, то правда, я готов признать это даже сейчас, после всего, что между нами было.

Тем временем подъехал кеб, следовавший сзади; увидев, что произошло, возница слез с козел и учтиво предложил ее милости пересесть к нему – у него-де такой чистый, удобный экипаж, что самая привередливая леди не побрезгует. Это предложение после минутного колебания было принято пассажирами кареты, тем более что возница обещал доставить их в Дублин «сей минут». Лакей Теди вызвался проводить своего юного господина и молодую леди, но возница, у которого на козлах прикорнул какой-то субъект, видимо, вдрызг пьяный, с усмешкой предложил Теди примоститься сзади. Однако задняя подножка была утыкана гвоздями, должно быть, на страх уличным мальчишкам, которые, как известно, не упустят случая прокатиться на даровщинку, и преданный Теди не решился подвергнуть себя такому испытанию. Сдавшись на уговоры, он остался при пострадавшей карете и принялся вместе с кучером мастерить чеку, для чего выломал кол из соседней изгороди.

Между тем возница гнал во весь опор, а дороге все конца не было видно, и наши путники начали уже беспокоиться. Каково же было удивление мисс Килджой, когда, высунувшись из окна, она увидела только бескрайнюю степь и никаких признаков жилья. Испугавшись, она крикнула вознице, чтобы он сей же час остановил лошадей, но тот знай гнал вперед, словно подхлестываемый ее криками, и только уговаривал ее «чуток потерпеть», он-де хочет проехать напрямки.

Мисс Килджой продолжала кричать, возница – нахлестывать лошадей, а лошади – мчать галопом, но тут из чащи кустарника вынырнули три фигуры; прекрасная дева воззвала к ним о помощи, а маленький Буллингдон, распахнув дверцу кеба, храбро выпрыгнул наружу, покатился кубарем и тут же вскочил, выхватил из ножен шпагу и побежал за кебом, крича на ходу:

– Сюда, джентльмены, сюда, держите негодяя!

– Ни с места! – крикнули незнакомцы, и возница с необычайной готовностью придержал лошадей. Рант все это время лежал в пьяном забытьи и только краешком сознания улавливал, что происходит.

Новоявленные защитники угнетенной невинности стали держать совет, посмеиваясь и с интересом поглядывая на юного лорда.

– Не пугайтесь, – сказал их вожак, подойдя к окну кеба. – Один из моих молодцов взберется к негодяю на козлы, а мы с приятелем, с разрешения вашей милости, сядем к вам в кеб и доставим вас домой. Мы хорошо вооружены, с нами вам бояться нечего.

Сказав это, он тут же, без дальнейших церемоний, забрался в кеб, а его товарищ последовал за ним.

– Знай свое место, негодяй! – крикнул маленький Буллингдон, вскипев. И дай сесть лорду виконту Буллингдону! – С этими словами он преградил дорогу плечистому верзиле, который собирался уже выполнить свое намерение.

– Пошли вы подальше, милорд, – отвечал тот с характерным ирландским акцентом, отстраняя мальчика, а тот с криком: «Разбойники, разбойники!» кинулся на противника с обнаженной шпагой и наверняка б его ранил (ибо маленький клинок разит не хуже большого), если бы верзила дубинкой не выбил оружие у него из рук: шпажонка пролетела у мальчика над головой, оставив его безоружным и в полном замешательстве.

Незнакомец снял шляпу и, низко поклонившись его милости, сел в карету. Товарищ захлопнул за ним дверцу и полез на козлы. Мисс Килджой принялась было кричать, но раздумала при виде огромного пистолета, направленного на нее одним из ее рыцарей со словами: «Мы вам ничего плохого не сделаем, мэм, но поостерегитесь звать на помощь, а не то придется завязать вам рот». После чего она оставила всякие попытки сопротивляться и всю дорогу молчала как убитая.

Все произошло в одно мгновение. Когда трое разбойников завладели экипажем, а бедняжка Буллингдон, сконфуженный и ошеломленный, остался в одиночестве стоять среди степи, один из приятелей высунулся в окно.

– Милорд, на два слова! – позвал он.

– Что вам нужно? – крикнул мальчик, разражаясь рыданиями. Ему было только одиннадцать лет, и до этой минуты он держался молодцом.

– Вы всего в двух милях от Марино. Ступайте назад и идите прямо, пока не упретесь в большой камень, а потом сверните направо. Тут вы скоро выйдете на большую дорогу, и уж там разберетесь, куда идти. А когда увидите маменьку, передайте ей привет от Капитана Грома и скажите, что мисс Амелия выходит замуж.

– О, боже! – охнула молодая девица.

Карета умчалась, и бедный маленький лорд остался в степи один. Светало. Мальчик перепугался, да и не удивительно. Он побежал было догонять карету, но вскоре мужество и силы покинули его, он уселся на придорожный камень и заплакал с досады.

Вот таким-то образом Улик Брейди и заключил свой «сабинский брак», как я это называю. Когда они подъехали к коттеджу, где было назначено венчание, мистер Рант заартачился и отказался совершить обряд. Но как только к голове злополучного гувернера был приставлен пистолет с недвусмысленной угрозой разнести его безмозглую черепушку вдребезги, ему ничего не оставалось, как дать согласие. Возможно, такое же внушение было сделано и прелестной Амелии, но мне об этом ничего не известно, ибо, едва мы выгрузили свадебный кортеж у ворот, я с тем же возницей поворотил назад и очень обрадовался, найдя дома своего лакея Фрица. Он вернулся раньше моего в моей карете и моем маскарадном костюме, сделав все, как я его научил, и не возбудив ни в ком подозрения.

Бедняга Рант явился домой в самом жалком состоянии. Он благоразумно умолчал о своей доле участия в событиях этой ночи, сочинив плачевную историю о том, как он напился до потери сознания, как на него напали, связали по рукам и ногам и оставили на дороге, где его подобрала телега с провизией, поспешавшая из Уиклоу в Дублин. Не было никакого основания ему не верить. Маленький Буллингдон, тоже кое-как добравшийся домой, разве только догадывался о моей роли в заговоре, но для леди Линдон она не представляла тайны. На следующий же день я встретил ее экипаж по дороге в замок Линдон, история похищения богатой невесты была уже у всех на устах. Я приветствовал ее с дьявольской усмешкой, и она, конечно, поняла, кто был душой этой остроумной и отважной проделки.

Таким образом, я вознаградил Улика Брейди за его былое покровительство бедному сироте, а заодно вернул благосостояние достойной ветви моего рода, впавшего в нужду Улик увез новобрачную в Уиклоу и жил с ней в полном уединении, пока эти события не поросли быльем. Братьям Амелии, несмотря на все старания, так и не удалось открыть его убежище. Долгое время не знали, кто счастливец, похитивший богатую наследницу, и только месяц спустя пришло письмо за подписью Амелии Брейди, где она выражала полное удовлетворение своим новым положением и сообщала, что обвенчал ее не кто иной, как капеллан миледи Линдон, мистер Рант.

Едва лишь истина вышла наружу, мой достойный друг принес чистосердечную повинную, и, поскольку снисходительная госпожа не прогнала его со двора, все пришли к заключению, что леди Линдон и сама причастна к заговору; а это, в свою очередь, подтверждало ходившую по городу сплетню, будто ее милость по уши в меня влюблена.

Я, как вы понимаете, постарался извлечь для себя пользу из этих слухов. В городе подозревали, что я причастен к похищению мисс Амелии, однако доказать этого никто не мог. Подозревали, что я поладил со вдовой графиней, однако сослаться на меня никто не мог. Есть тысячи способов укрепить подозрение тем, как вы его отрицаете. Я столько смеялся и шутил по поводу этих догадок, что мужчины спешили поздравить меня с великой удачей, видя во мне нареченного самой богатой наследницы в королевстве. Газеты подхватили эти толки, приятельницы леди Линдон хором поддерживали ее исступленные протесты. Вскоре слухи эти подхватили английские газеты и альманахи, особенно падкие в ту пору до скандальных сенсаций; сообщалось, что некая прекрасная вдова, образчик совершенств и добродетелей, титулованная аристократка и первая богачка в обоих королевствах, собирается отдать свою руку молодому джентльмену знатного рода, хорошо известному в высшем свете и весьма отличившемуся на службе у Пр-кого к-ля. Не стану докладывать, кто был автор этих заметок, а также каким образом два изображения – одно мое, с надписью «Прусский ирландец», и другое – леди Линдон, под названием «графиня Эфесская», появились в журнале «Город и захолустье», выходившем в Лондоне и охотно отзывавшемся на сплетни и пересуды высшего света.

Чувствуя себя бессильной перед этой цепкой хваткой, леди Линдон растерялась, струсила и решила бежать из Ирландии. Так она и сделала – и кто же первым встретил ее в Холихеде, едва она ступила на берег? Не кто иной, как ваш покорный слуга Редмонд Барри, эсквайр. А в довершение этой неприятности «Дублинский Меркурий», сообщивший об отбытии ее милости, за день до этого известил о моем. Создавалось впечатление, будто леди Линдон последовала за мною в Англию, тогда как на самом деле она бежала от меня. Напрасная надежда! От человека с моим решительным характером нельзя избавиться таким путем. Убеги она к антиподам, я бы и там ее ждал; я погнался бы за ней даже и в те края, куда Орфей последовал за Эвридикой.

В Лондоне у ее милости был дом на Беркли-сквер, еще более роскошный, чем дублинская резиденция, и, зная, что она там поселится, я заблаговременно приехал в английскую столицу и снял прекрасную квартиру по соседству, на Хилл-стрит. В лондонском доме леди Линдон у меня была такая же агентура, как в Дублине. Все нужные сведения мне сообщал тот же преданный привратник. Я обещал утроить его жалованье, как только состоится известное событие. Я заручился помощью и компаньонки леди Линдон, презентовав ей сто гиней чистоганом и обещав еще две тысячи, как только женюсь, и с помощью такой же взятки завоевал симпатии любимой горничной. Слух обо мне опередил меня в Лондоне, и многие представители света желали меня видеть на своих вечерах. Мы в наш скучный век понятия не имеем, как веселились и сорили деньгами в Лондоне в те благословенные времена, как мужчины и женщины, стар и млад, увлекались картами, сколько тысяч ежевечерне переходило из рук в руки за игорными столами. А какими красавицами гордился Лондон той поры, как они были хороши, как легкомысленны и какими блистали туалетами! Всем кружил голову прельстительный порок – тон задавали их величества герцоги Глостер и Кэмберленд, и знать следовала их примеру. Вы только и слышали о побегах и похищениях. О, это было чудесное время; трижды благословен тот, кто в эту пору был богат и молод, у кого кровь кипела в жилах. Все это в изобилии имелось у меня, и старые завсегдатаи кофеен Уайта, Уотьера и Гузтри еще и сейчас могут порассказать вам о храбрости, остроумии и светской обходительности капитана Барри.

Ход любовной истории интересен только причастным лицам, пусть же эту тему разрабатывают бульварные романисты, на радость юным пансионеркам, для которых они, собственно, и стараются. Я же не намерен прослеживать шаг за шагом все перипетии моих ухаживаний и перечислять трудности, кои выпали мне на долю и над коими я восторжествовал. Достаточно сказать, что я все их одолел. Вместе с моим другом блаженной памяти мистером Уилксом, этим остроумнейшим из людей, я нахожу, что подобные препятствия ничего не составляют для предприимчивого человека: при достаточной ловкости и настойчивости он не только холодность, но даже отвращение может обратить в любовь. К тому времени, как кончился срок вдовьего траура, я нашел возможность вновь добиться приглашения в дом леди Линдон; ее приближенные дамы постоянно расхваливали меня, превознося мою энергию, восхищаясь моей шумной славой, расписывая мои успехи и популярность в высшем свете.

Верными помощниками в моем нежном искательстве были и знатные родичи графини: им и в голову не приходило, какую они оказывают мне услугу своей предвзятой хулой и как я должен благодарить их за все усилия очернить меня в глазах миледи. Их ненависть и клевета преследовали меня и в дальнейшем, но я не оставался в долгу, платя им уничтожающим презрением.

Застрельщицей среди этих милых родственничков явилась маркиза Типтоф, мать юного джентльмена, которого я проучил в Дублине за дерзость. Не успела графиня прибыть в Лондон, как эта старая фурия явилась к ней и давай ее костить за то, что она поощряет мои ухаживания; этим маркиза, пожалуй, принесла мне больше пользы, чем могли бы сделать шесть месяцев ухаживаний или победа над полдюжиной соперников на поле чести. Тщетно бедняжка доказывала свою невиновность и клялась, что и не думала меня поощрять.

– Не думали поощрять! – взвизгнула старая мегера. – Вы хотите сказать, что не завели с ним шашней еще в Спа, при жизни сэра Чарльза? А разве вы не выдали свою подопечную за какого-то вконец разорившегося сквайра, кузена этого прощелыги? Когда же он уехал в Англию, не вы ли как сумасшедшая на другой же день кинулись за ним? И разве он не поселился чуть ли не у вашего порога? Как можно после этого говорить, что вы его не поощряете?! Стыдитесь, сударыня, стыдитесь! А ведь у вас была возможность выйти за моего сына милого, благородного Джорджа! Но он, разумеется, не стал мешать вашей постыдной страсти к какому-то нищему пролазе, которого вы же подучили его убить; единственное, что я могу посоветовать вашей милости, это узаконить узы, связавшие вас с бесстыжим проходимцем; раз уж дело зашло так далеко, пусть союз, заключенный наперекор приличию и религии, будет освящен церковью и людьми, чтобы ваш позор не колол глаза вашему сыну и всему вашему семейству.

С этими словами старая ведьма удалилась, оставив леди Линдон в слезах; я узнал об этом разговоре во всех подробностях от компаньонки ее милости и возлагал на него большие надежды.

Итак, благодаря мудрому воздействию маркизы Типтоф, от графини отвернулись все ее друзья и родственники. И даже когда ей пришлось ехать ко двору, первая дама страны, августейшая королева, встретила ее с такой подчеркнутой холодностью, что бедняжка, воротясь домой, слегла от огорчения. Можно сказать, само королевское величество поощряло интриги и способствовало планам бедного ирландского искателя приключений; ибо рок достигает своих целей с помощью как больших, так и малых орудий, и судьбы мужчин и женщин свершаются неподвластными нам путями.

Я всегда буду считать тактику миссис Бриджет (в ту пору любимой горничной леди Линдон) верхом изобретательности; я был столь высокого мнения о ее дипломатических способностях, что, едва став хозяином линдонских владений, уплатил ей обещанную сумму (я человек чести и, чем нарушить слово, данное женщине, предпочел занять эти деньги у ростовщиков под чудовищный процент); итак, едва я достиг желанной цели, как взял миссис Бриджет за руку и сказал:

– Сударыня, вы проявили беспримерную верность, состоя у меня на службе, и я от души рад отблагодарить вас, как и обещал; но вы дали доказательства такой незаурядной ловкости и лицемерия, что я не могу оставить вас на службе у леди Линдон и прошу вас сегодня же покинуть этот дом.

Что она и сделала, перейдя во фракцию леди Типтоф, и с тех пор поносила меня на всех перекрестках.

Но я должен рассказать вам, в чем заключалась ее удачная выдумка. В сущности, это был самый простой ход, но таковы все гениальные решения. Как-то леди Линдон пожаловалась ей на свою судьбу и на мое позорное, как она изволила выразиться, обращение с ней, и тут миссис Бриджет сказала:

– Почему бы вам, ваша милость, не написать молодому джентльмену, объяснить ему, какое зло он вам причиняет? Взовите к его чувствам (по общему мнению, это глубоко порядочный человек – весь город говорит о его великодушии и щедрости), попросите отказаться от преследований, которые причиняют столь невыносимые страдания лучшей из женщин. Умоляю вас, миледи, напишите ему! Я знаю, у вас такой изящный слог, я не раз плакала, читая ваши письма; мистер Барри чем угодно пожертвует, лишь бы но доставлять вам огорчений.

И, конечно же, ловкая служанка не пожалела клятв в подтверждение своих слов.

– Вы в самом деле так думаете, Бриджет? – спросила моя возлюбленная госпожа и тот же час, не теряя времени, настрочила мне письмо в самой своей подкупающей и трогательной манере:

...

«Зачем, о сэр, – писала она, – вы меня преследуете? Зачем опутываете сетью столь ужасных интриг, что дух мой слабеет, не чая спасения от вашего чудовищного, дьявольского коварства? Говорят, вы великодушны с другими, будьте же таким и со мной. Мне слишком хорошо известна ваша храбрость обратите же ее против мужчин, которые могут встретить вас с мечом в руке, а не против бедной слабой женщины, бессильной вам противостоять. Когда-то вы уверяли меня в своей дружбе. И вот я молю вас, взываю к вам, дайте мне доказательство этой приязни! Развейте клевету, которую вы обо мне распространили, и залечите, если можете, если осталась в вас хоть крупица чести, залечите обиды, нанесенные бедной страдалице

Г. Линдон.»

Зачем было писать это письмо, если не для того, чтобы я ответил на него лично? Моя достойная союзница сообщила мне, где я могу встретить леди Линдон, и, следуя ее указаниям, я нашел свою богиню в Пантеоне. Здесь я наново разыграл перед ней дублинскую сцену, показав, как, при всем моем ничтожестве, велика моя власть и что энергия моя неистощима.

– Но, – прибавил я, – я так же велик в добре, как и во зле; и столь же нежный, преданный друг, как и опасный противник. Я сделаю все, что вы ни попросите, но не приказывайте мне от вас отречься. Это не в моей власти. Покуда мое сердце бьется, оно принадлежит вам. Это – моя судьба, ваша судьба! Оставьте же бесполезную борьбу и будьте моей. Прекраснейшая из женщин, только с жизнью моей заглохнет эта страсть: прикажите мне умереть и меня не станет. Угодно вам, чтобы я умер?

На это она сказала, смеясь (будучи женщиной живого темперамента, не лишенной чувства юмора), что отнюдь не хочет, чтобы я наложил на себя руки; и тогда я почувствовал, что она моя.

Ровно через год, 15 мая 1773 года, мне выпала честь и счастье повести к алтарю Гонорию, графиню Линдон, вдову покойного досточтимого сэра Чарльза Линдона, кавалера ордена Бани. Мы обвенчались в церкви св. Георгия на Ганноверской площади, обряд был совершен капелланом ее милости, его преподобием Сэмюелем Рантом. За церемонией последовали великолепный ужин и бал, коп были даны нами в нашей резиденции на Беркли-сквер, а на следующее утро моего выхода ожидали: герцог, четыре графа, три генерала и множество избраннейших представителей лондонского общества. Уолпол написал пасквиль на наш брак, Селвин острил над ним в «Какаовом дереве», старая леди Типтоф, хоть и первая настаивала на нем, кусала себе локти, а юный Буллингдон, теперь это был четырнадцатилетний верзила, – когда графиня позвала его поцеловать папочку, погрозил мне кулаком и сказал:

– Он – мой отец? Я предпочел бы назвать этим именем любого лакея вашей милости!

Мне оставалось только смеяться над яростью мальчика и старухи, равно как и над пасквилями сент-джеймских острословов. Я отправил пламенное описание нашей свадьбы матушке и моему дядюшке, добрейшему шевалье. Достигнув вершины благоденствия, заняв в тридцать лет, единственно благодаря моим заслугам и энергии, самое высокое положение в Англии, доступное человеку, я решил до конца моих дней наслаждаться жизнью, как и подобает знатному джентльмену.

Приняв поздравления от наших лондонских друзей, – в то время люди не стеснялись своей женитьбы, как это наблюдается сейчас, – мы с Гонорией (которая так и сияла от счастья и в которой я обрел очаровательную, веселую и сговорчивую подругу) отправились проведать наши владения в Западной Англии, где я еще не бывал. Выехали из Лондона в трех каретах, заложенных четверней каждая; представляю, как возрадовался бы дядюшка, увидев на их панелях ирландский венец и древний герб рода Барри – рядом с короной пэров и всеми регалиями благородного дома Линдонов.

Перед отъездом из Лондона я испросил высочайшего соизволения присоединить к моему имени имя моей прекрасной супруги и с того времени принял титулование «Барри Линдон», каковым прозваньем и надписал эту историю моей жизни.

Глава XVII. Я становлюсь украшением английского общества

Весь путь до Хэктонского замка, самого обширного и самого древнего владения наших предков в Девонширском графстве, мы совершили с той размеренной, неторопливой обстоятельностью, какая и подобает представителям высшей английской знати. Впереди поспешал курьер, заботившийся о наших привалах по всему пути следования; мы торжественно располагались на отдых в Эндовере, Илминстере и Эксетере и только на четвертый вечер, к самому ужину, подъехали к старинному замку с воротами, изукрашенными в том ужасном готическом вкусе, который приводит мистера Уолпола в такой неописуемый восторг.

Первые дни совместной жизни – обычно тяжкое испытание для новобрачных; я знавал супружеские пары, ворковавшие, как голубки, всю последующую жизнь, тогда как в свой медовый месяц они только и делали, что ссорились по пустякам. Я не избежал общей участи: во время нашего путешествия на запад страны леди Линдон изволила на меня гневаться всякий раз, как я доставал трубку и выкуривал ее в карете; я пристрастился к табаку, будучи солдатом Бюловского полка, и навсегда сохранил эту привычку; а еще леди Линдон изволила на меня обидеться как в Илминстере, так и в Эндовере за то, что вечерами я приглашал хозяев «Колокола» и «Льва» распить со мной бутылку-другую. Леди Линдон была дама надменная, а я терпеть не могу в людях гордыни, и, смею вас уверить, мне удалось в обоих случаях одержать победу над этим ее пороком. На третий день нашего путешествия я только мигнул, и она сама, своими руками, зажгла спичку и, глотая слезы, поднесла ее мне; а в Эксетере, в гостинице «Лебедь», она стала совсем шелковой и смиренно спросила, не угодно ли мне вместе с хозяином посадить за стол и хозяйку? В другой раз я приветствовал бы это предложение – миссис Боннифейс была недурна собой, но мы ожидали к обеду лорда епископа, родственника леди Линдон, и чувство приличия не позволило мне внять просьбе моей супруги. Из уважения к нашему клерикальному кузену я посетил вместе с ней вечернюю службу и принял участие в подписке на какой-то особенный орган, который изготовлялся для собора, причем двадцать пять гиней записал от ее имени, а сто – от своего. Таким образом, я с первых же шагов завоевал популярность в графстве; и приходский каноник, удостоивший со мной отужинать, ушел после шестой бутылки, икая от полноты чувств и желая всяких б-б-благ б-бчблагочестивому джентльмену.

Однако до того, как подкатить к воротам Хэктонского замка, нам пришлось проехать по владениям Линдонов добрый десяток миль – и весь народ высыпал приветствовать нас, и колокола заливались, и священник вместе с фермерами, одетыми в праздничное, вышел на дорогу нас встречать, и школьники, и весь деревенский люд изощрялись в громовых «ура» в честь ее милости. Я швырял в толпу деньги и нет-нет останавливался, чтобы разменяться поклонами и потолковать с его преподобием и фермерами, и если девонширские девушки показались мне самыми хорошенькими в Англии, то я не вижу в этом замечании ничего неуместного. Между тем оно задело за живое леди Линдон, а мое восхищение румяными щечками мисс Бетси Кваррингдон в Кламптоне окончательно вывело ее из себя – она так надулась, как еще ни разу за наше путешествие. «Ага, голубушка, ты ревновать! – подумал я не без горького чувства, вспомнив, как легкомысленно она вела себя при жизни мужа и что ревнует главным образом тот, кто сам не без греха.

Всего торжественней встречала нас деревня Хэктон. Из Плимута привезли духовой оркестр, повсюду возвышались арки и пестрели флаги, особенно разукрасили свои дома адвокат и врач, – оба они состояли на службе в замке. Сотни дюжих мужчин и женщин выстроились перед внушительной привратницкой, которая вместе с наружной стеной составляет границу хэктонского парка и от которой на три мили, до самых башен старинного замка, тянется (вернее, тянулась) аллея благородных вязов. Как я жалел, что это не дубы, когда в 1779 году сводил эти деревья, – я выручил бы за них втрое больше! Какое легкомыслие со стороны беспечных предков насадить на своей земле низкосортный строевой лес, тогда как можно было с таким же успехом вырастить здесь дубовые рощи. Вот почему я всегда говорил, что хэктонский круглоголовый Линдон, посадивший эти вязы в царствование Карла II, обсчитал меня на десять тысяч фунтов.

Первые дни в Хэктоне я с приятностью проводил время, принимая визиты окрестной знати и простых дворян, спешивших засвидетельствовать свое почтение новобрачным, а также инспектируя, подобно жене Синей Бороды в известной сказке, доставшиеся мне сокровища, мебель и многочисленные покои замка. Это огромное старое здание времен Генриха V во время революции подверглось осаде и бомбардировке войск Кромвеля, а потом его кое-как залатал и перестроил в ужасающем старомодном духе круглоголовый Линдон, – он унаследовал родовое поместье после брата, благороднейшего человека истинно кавалерственных вкусов и правил, который разорился в пух, ведя распутную жизнь, пьянствуя и играя в кости, а отчасти и потому, что держал сторону короля. В окрестностях замка чудесная охота, – здесь водятся даже олени, и, признаюсь, первое время жизнь в Хэктоне доставляла мне огромное удовольствие. Как хорошо было летним вечером сидеть в дубовой гостиной перед настежь раскрытыми окнами в кругу десятка веселых собутыльников и любоваться мерцанием золотой и серебряной посуды на полках дедовских шкафов, созерцать зеленый парк, колеблющиеся на ветру деревья, солнце, садящееся за дальнее озеро, и слушать, как в лесу перекликаются олени.

Снаружи замок, каким я его застал, представлял диковинное смешение самой разнородной архитектуры: старые феодальные башни и остроугольные фронтоны времен королевы Бесс соседствовали с кое-как заделанными стенами на месте разрушений, причиненных пушками круглоголовых. Но я не стану вдаваться в описание замка, ибо я перестроил его заново, ценой огромных затрат, под наблюдением самого модного архитектора, который переделал фасад в ультрасовременном франко-эллинском стиле, поистине классическом. Там, где раньше зияли рвы с водой, пересеченные подъемными мостами, и высились тяжелые бастионы, – теперь раскинулись красивые террасы, украшенные роскошными цветниками, сообразно планам мосье Корнишона, великого архитектора, которого я не поленился выписать из самого Парижа.

Поднявшись по наружным ступеням, вы входили в обширный старинный холл, обшитый резным мореным дубом и украшенный портретами наших предков, начиная от квадратной, лопатою, бороды Брука Линдона, знаменитого адвоката времен королевы Бесс, до фижм и локонов леди Сахариссы Линдон, которая, еще будучи фрейлиной королевы Генриетты-Марии, позировала Ван-Дейку и так далее, до сэра Чарльза Линдона с лентой ордена Бани через плечо, а также миледи, написанной Хадсоном в белой атласной робе и фамильных брильянтах, в том самом туалете, в каком она представлялась еще старому королю Георгу II. Это были отличные брильянты; я сперва отдал их переделать Бэмеру, когда мы получили приглашение к Версальскому двору, а впоследствии получил под них восемнадцать тысяч фунтов после того случая, как мне дьявольски не повезло в «Гузтри», – мы с Джемми Твитчером (как называли лорда Сэндвича), Карлейлем и Чарли Фоксом сорок четыре часа подряд играли в ломбер sans de-semparer [56] . Все остальное убранство огромного холла самострелы и пики, оленьи рога, охотничье снаряжение и старинные ржавые доспехи, какие носили, должно быть, во времена Гога и Магога, – было сгруппировано вокруг камина, где можно было развернуться в коляске шестерней. Я ничего тут не тронул, если не считать того, что старое оружие распорядился убрать на чердак, заменив его китайскими уродцами, французскими золочеными диванчиками и мраморными изваяниями, чьи сломанные носы и отсутствующие конечности, не говоря уже о крайнем безобразии, были верной порукой их древности; специальный агент закупил их для меня в Риме. Но так эфемерны были вкусы того времени (или так ненадежен мой каналья агент), что все эти перлы на общую сумму в тридцать тысяч фунтов пошли всего-навсего за триста гиней, когда мне понадобилось получить под мою коллекцию деньги.

По обе стороны главного холла отходили амфилады парадных покоев; единственным их украшением, когда я впервые их увидел, были стулья с громоздкими спинками и высокие, до потолка, венецианские зеркала в причудливых рамах; позднее я отделал их златоткаными лионскими штофами и роскошными гобеленами, которые мне посчастливилось выиграть у Ришелье. В замке имелось тридцать шесть спален de maitre, и только три из них я оставил нетронутыми – так называемую комнату с привидением, где во времена Иакова II было совершено убийство; комнату, где ночевал Вильгельм после высадки в Торбэ, и опочивальню королевы Елизаветы. Остальные были переделаны Корнишоном в самом элегантном вкусе, к великому негодованию некоторых аристократических вдов из нашего захолустья, ибо я украсил все стены полотнами Буше и Ванлоо, на которых купидоны и Венеры изображены в столь натуральном виде, что старая иссохшая графиня Фрампингтон сколола булавками занавеси у своей кровати, а дочь свою, леди Бланш Уэйлбоун, послала спать к ее горничной, так как комната, отведенная этой даме, была вся увешана зеркалами – совсем как в Версале, в будуаре французской королевы.

За многие из этих преобразований ответствен не столько я, сколько Корнишон, которого уступил мне на время Лорагэ и которому я доверил все строительство в замке на время моего пребывания за границей. Я дал ему carte blanche, мол, делай, что хочешь, – и когда он сверзился с помоста и сломал ногу, размалевывая стены для будущего театра в том самом зале, где во времена оны помещалась замковая часовня, народ во всей округе счел это возмездием божиим. В своем фанатическом стремлении все переделывать и улучшать, он ни перед чем не останавливался. Так этот одержимый, не спросясь, велел снести грачовник, почитавшийся в наших краях священным, существовала поговорка: «Грачовник снести – Хэктон-холл извести». Грачи (черт бы их побрал!) переселились в соседнюю рощу Типтофа, а Корнишон на этом месте воздвиг храм Венеры и перед ним разбил лужайку с двумя чудесными фонтанами. Венеры и купидоны были положительно пунктиком канальи; у него поднялась рука даже на готическую решетку вокруг нашей церковной скамьи – он и ее задумал украсить купидонами; но приходский пастор, старый доктор Хафф, вышел к архитектору со здоровенной дубинкой и обратился к нему с латинской речью, из коей бедняга ничего не понял, но все же догадался, что священник ему все кости переломает, если он хоть пальцем дотронется до священного здания. Корнишон пожаловался мне на «аббата Хаффа», как он его называл («Et quel abbe, grand Dieu, – добавил он в растерянности, – un abbe avec douze enfants!» [57] ), однако на сей раз я вступился за церковь и предложил Корнишону ограничиться господским домом для своих затей.

В замке имелась коллекция старинного серебра, которую я пополнил современными, архимодными изделиями; имелся погреб, который, при всем своем богатстве, требовал постоянных добавлений, а также кухня, где я произвел полный переворот. Мой приятель Джек Уилкс прислал мне повара из самого Мэншен-хауса специально для отечественных блюд, по департаменту дичи и черепах; главным поваром был у меня француз (он даже вызвал англичанина на дуэль и потом возмущался, что этот gros cochon [58] предложил ему сразиться на кулачках – avec coups de poing), и при нем помощники – такие же французы, я выписал их прямехонько из Парижа; кондитер-итальянец завершал штат моих officiers de bouche [59] . И на все эти, в сущности, законные добавления к домоустройству светского джентльмена противный ханжа старик Типтоф, мой родич и ближайший сосед, взирал с притворным ужасом: это он распускал по округе слух, будто я ем пищу, приготовленную папистами, предпочтительно лягушек, и будто у меня подается к столу фрикасе из освежеванных младенцев.

Тем не менее сквайры охотно у меня обедали, и даже старый доктор Хафф вынужден был признать, что черепах и дичь у меня готовят по самым правоверным рецептам. Но я сумел приручить и строптивое дворянство – другими средствами. Во всей округе имелись только две своры гончих, которыми пользовались по подписке, да несколько жалких шелудивых борзых сохранились у старика Типтофа, и он ковылял с ними по своему парку. Я же построил образцовую псарню и конюшню, которые обошлись мне в тридцать тысяч фунтов, и заселил их, как достойно потомка ирландских королей. У меня было две своры гончих, и я во время сезона охотился четыре раза в неделю, всегда в сопровождении трех джентльменов, носивших мою охотничью форму, и для всех участников охоты держал открытый стол.

Эти переделки и новшества, а также весь мой train de vivre [60] требовали, как вы понимаете, немалых издержек; что ж, признаюсь, у меня и на волос нет той бережливости и расчетливости, которыми иные так восхищаются и гордятся. Старик Типтоф, например, усиленно копил деньгу, чтобы искупить расточительство отца и освободить имение от долгов; не раз бывало, что моему управляющему отсчитывали под мои закладные те самые деньги, которые Типтоф вносил, выкупая свои. К тому же не забывайте, что я только пожизненно владел состоянием Линдонов; что я всегда был в наилучших отношениях с ростовщиками и что мне приходилось вносить большие суммы за страхование жизни ее милости.

К концу года леди Линдон подарила мне сына, я назвал его Брайен Линдон в честь моих королевских предков; но что еще мог я завещать ему, кроме благородного имени? Разве поместье его матери не было заранее предназначено ненавистному канальчонку лорду Буллингдону, – кстати, я совсем упускаю его из виду, хотя он жил с нами в Хэктоне, доверенный заботам нового гувернера. Строптивость этого щенка не поддается описанию. Он цитировал матери пассажи из «Гамлета», приводя ее в бешенство. Однажды, когда я взял в руки плеть, чтобы его высечь, он выхватил нож и готов был меня заколоть; признаться, я вспомнил собственное детство, рассмеялся и протянул ему руку дружбы. На сей раз мы поладили миром, и потом как-то еще раз или два; но ни о каких добрых чувствах между нами не могло быть и речи, – его ненависть росла вместе с ним не по дням, а по часам.

Я решил приобрести земельную собственность для моего ненаглядного сыночка Брайена и с этой целью свел на двенадцать тысяч фунтов лесу в йоркширских и ирландских поместьях леди Линдон; разумеется, опекун Буллингдона, Типтоф, забил тревогу, с пеной у рта он кричал, что я не вправе тронуть ни одно деревце. Это не помешало мне их вырубить все до одного, и я поручил матушке выкупить старинные земли Баллибарри и Барриогов, когда-то входившие в состав наших обширных владений. Она с большим толком и великой радостью выполнила это поручение; сердце ее ликовало при мысли, что у меня есть сын, который унаследует мое имя, и что я столь многого добился в жизни.

Признаться, теперь, когда я вращался в совершенно другой сфере, нежели та, к какой она привыкла, мне было боязно, как бы ей не вздумалось меня навестить, то-то она удивила бы моих английских друзей своим смешным выговором и бахвальством, своими румянами, фижмами и фалбалой времен Георга II, которыми она красовалась еще в дни своей далекой юности и которые по сей день считала последним словом изящества и моды. Я не раз писал ей, откладывая ее приезд, советовал то повременить, пока не отстроят левое крыло замка, то покуда не будут готовы конюшни, и т. д. Излишняя предосторожность! «Мне достаточно и намека, Редмонд, – отвечала славная старушка. – Не беспокойся, я не приеду смущать твоих важных друзей своими старомодными ирландскими манерами. Мне достаточно знать, что мой милый мальчик достиг того положения в свете, какого он всегда заслуживал; не зря я себе во всем отказывала, чтобы дать тебе приличное образование. Когда-нибудь ты привезешь бабушке ее внучка Брайена, чтобы я могла его расцеловать. Передай мое почтительное благословение его сиятельной мамочке. Скажи ей, что она обрела в своем муже сокровище и что ни один герцог не дал бы ей такого счастья. И что хоть Барри и Брейди не принадлежат к титулованной знати, однако в их жилах течет благородная кровь. Я не успокоюсь, пока не увижу тебя графом Баллибарри, а моего внука лордом виконтом Барриогом».

Разве не удивительно, что наши с матушкой мысли так чудесно совпали? А главное, ей пришли в голову те же титулы, до которых (вполне естественно) додумался и я. Признаться, я не один десяток листов исчеркал, упражняясь в этой новой подписи, и с обычной своей неудержимой энергией решил добиваться цели. Матушка тут же переехала в Баллибарри и, пока не построят жилой дом, поселилась у местного священника, но письма уже помечала «из замка Баллибарри», и, будьте уверены, что, рассказывая об этом месте, я выдавал его за нечто весьма значительное. Я повесил план своего владения, а также чертежи Баллибаррийского замка, этой родовой вотчины Барри Линдона, эсквайра, в моих кабинетах в Хэктоне и на Беркли-сквер, внеся в них все задуманные улучшения; в этом, новом, виде мой замок был примерно такого же размера, как Виндзорский, но с еще большим количеством архитектурных деталей. А так как мне подвернулась возможность округлить мои владения, прикупив восемьсот акров заболоченной земли, то я приобрел их по три фунта за акр, и поместье мое на карте приняло и вовсе внушительный вид [61] . В том же году я вступил в переговоры о покупке у сэра Джона Трекотика Полуэллского поместья и оловянного рудника в Корнуолле за семьдесят тысяч фунтов, – неудачная сделка, послужившая для меня источником бесконечных тяжб и нареканий. Боже мой, какая докука все эти деловые заботы, недобросовестность управляющих, крючкотворство адвокатов! Скромные обыватели завидуют нам, большим людям, воображая, что наша жизнь – сплошной праздник. Сколь часто на вершине благоденствия тосковал я о днях, когда жизнь меня не баловала, и как завидовал порой веселым собутыльникам, пировавшим за моим столом! Пусть у них не было иного платья, нежели то, что давал им мой кредит, а в кармане вертелась только подаренная мной гинея – зато они не знали гнетущих забот и ответственности, этих хмурых спутников высокого ранга и большого богатства.

В Ирландии я бывал лишь наездами, чтобы показаться там, а также как рачительный хозяин наведать свои имения, и не упускал случая наградить друзей, принимавших во мне участие в пору былых моих злоключений, и занять подобающее место среди местной знати. По правде сказать, жизнь в этой убогой стране меня не прельщала после того, как я вкусил более утонченных и полновесных удовольствий английской и континентальной жизни. На лето, пока описанным образом переделывался и украшался Хэктонский замок, мы выезжали в Бакстон, Бат или Хэррогейт, а зимний сезон проводили в своем особняке на Беркли-сквер.

Уму непостижимо, сколько новых достоинств открывает в человеке богатство; подобно воску или глянцу, оно выявляет естественно присущий ему цвет и блеск, которые теряются, когда видишь его в холодных серых сумерках бедности. Не много понадобилось времени, чтобы меня признали в Лондоне красавцем и щеголем первой руки. Мое появление в кофейнях на Пэл-Мэл, а затем в самых знаменитых клубах произвело фурор. В городе только и говорили что о моей изысканной жизни, о моих экипажах и блестящих приемах, утренние газеты писали о них, захлебываясь. Те из родственников леди Линдон, что победнее и попроще, уязвленные несносной надменностью старика Типтофа, зачастили к нам на вечера и приемы; что же до моей родни, то в Лондоне и в Ирландии объявилось такое число кузенов, искавших моего знакомства, какое мне сроду не снилось. Были среди них, разумеется, соотечественники (я не слишком ими гордился); так ко мне таскались трое или четверо чванных и весьма потрепанных франта из Темпла, с линялым галуном и истинно ирландским акцентом, прогрызавших себе дорогу к лондонской адвокатуре, а также несколько рыцарей игорного стола, промышляющих на водах, – я очень скоро указал им на дверь; был и кое-кто поприличнее, назову из них моего кузена лорда Килберри, при первом же знакомстве занявшего у меня, на правах родства, тридцать гиней, чтобы расплатиться со своей хозяйкой на Суоллоу-стрит. По некоторым личным причинам я поддерживал эту связь, к каковой Геральдическая палата не давала ни малейших оснований. Для Килберри всегда находилось место за моим столом; он был моим постоянным понтером, хотя платил когда вздумается и, следовательно, крайне редко; состоял в приятельских отношениях с моим портным и задолжал ему крупную сумму и всегда и везде трубил о своем кузене, великом Барри Линдоне с Запада.

Мы с ее милостью, находясь в Лондоне, вскоре зажили каждый своей жизнью. Она предпочитала тихое уединение, – вернее, предпочитал я, ибо всегда ценил в женщине кроткий, скромный нрав и обычай, склонность к домашним удовольствиям. По моей настоятельной просьбе она обедала дома, в кругу своих компаньонок, своего капеллана и нескольких избранных друзей; посещать свою ложу в опере или комедии разрешалось ей только в обществе трех-четырех почтенных провожатых. Что же до ее друзей и родственников, то я отказывался часто с ними видеться, предпочитая звать их два-три раза в сезон на большие приемы. К тому же как мать она с великим удовольствием пестовала, наряжала и всячески баловала малютку Брайена, ради которого ей и вовсе следовало отказаться от суетных развлечений и удовольствий, препоручив все хлопоты и обязанности по представительству в свете. По правде сказать, наружность леди Линдон в эту пору уже не позволяла ей блистать в обществе. Она расплылась и обрюзгла, близорукость ее усилилась, цвет лица испортился, к тому же она не следила за собой, одевалась кое-как и заметно потускнела, сникла в обращении. В ее разговорах со мной проглядывало какое-то тупое отчаяние, которое сменялось порой и вовсе неприятными, неуклюжими потугами на показную веселость; не удивительно, что наши встречи были скупы до предела и что у меня не возникало соблазна вывозить ее в свет или коротать с ней время. Она и дома частенько действовала мне на нервы: так, когда я ее просил (пусть порой и в не совсем деликатной форме) занять гостей остроумной и просвещенной беседой, до которой она такая охотница, или блеснуть своими музыкальными талантами, она вдруг ни с того ни с сего разражалась слезами и убегала. Люди, естественно, думали, что я ее тираню, а между тем я был лишь суровым и бдительным опекуном этой вздорной и бестолковой женщины с отвратительным характером.

К счастью, она боготворила младшего сына, и это давало мне на нее управу. Бывало, она вдруг впадет в свой несносный надменный тон (эта женщина была гордости непомерной, – сколько раз во время наших ссор, особенно первые годы, она попрекала меня былой бедностью и низким происхождением), начнет доказывать свою правоту или утверждать свое превосходство, а то откажется подписать бумаги, которые были мне нужны позарез для приведения в порядок наших обширных и разнообразных владений, – в таких случаях достаточно мне было отослать мистера Брайена на несколько дней в Чизик, и спеси ее как не бывало, Гонория соглашалась на все, что бы я ни предложил. Я наблюдал за тем, чтобы люди в ее услужении получали жалованье от меня, а не от нее; в особенности старшая няня ребенка должна была выполнять мои распоряжения, а не слушаться своей госпожи. Это была смазливая краснощекая и предерзкая шельма, – вот уж кто сумел прибрать меня к рукам! Шельма заворачивала всем домом – не то что малодушная дура, его прямая госпожа. Она командовала слугами и, едва заметив, что я проявляю интерес к какой-нибудь из наших гостий, не стеснялась закатывать мне сцены ревности и находила средства в два счета спровадить соперницу. Такова участь всякого мужчины с благородным сердцем: он всегда становится рабом какой-нибудь юбки, а уж эта фря взяла надо мной такую власть, что могла из меня веревки вить [62] .

Неукротимый нрав шельмы (ее звали миссис Стэммер) и угрюмая меланхолия моей жены не способствовали домашнему покою, и меня вечно носило по городу, а так как излюбленным времяпрепровождением той поры в каждом клубе, в каждой кофейне, в любом собрании, была игра, то и пришлось мне на правах любителя вернуться к тому занятию, в котором я когда-то не знал себе соперника в Европе. Но то ли благосостояние меняет человека, то ли привычное искусство покидает его, когда, лишенный тайного союзника, он играет не с осмотрительностью профессионала, а как все – лишь бы убить время, – не скажу; факт тот, что в сезон 1744–1745 года я проиграл у «Уайта» и в «Какаовом дереве» огромные суммы и должен был выходить из положения за счет крупных займов под ренту моей жены, под ее страховой полис и т. д. Условия, на которых я получал необходимые мне суммы, а также издержки по всяким перестройкам являлись, конечно, тяжелым бременем для нашего состояния и порядком его обкорнали; я отчасти имел в виду эти бумаги, когда говорил, что леди Линдон (с ее мещански ограниченной, робкой и скуповатой натурой) иногда отказывалась их подписать, пока я не прибегал к тем средствам убеждения, о коих говорилось выше.

Здесь следовало бы упомянуть о скачках, ибо и это входит в мою историю за указанный период, но, по правде сказать, я без особого удовольствия вспоминаю свои нью-маркетские подвиги. Почти все мои выступления на этом поприще были цепью разочарований и позорных неудач; и хоть я скакал не хуже любого наездника-англичанина, мне трудно было тягаться с английскими аристократами в искусстве закулисных интриг и махинаций. Пятнадцать лет спустя после того, как мой рыжий жеребец Бюлов от Софии Хардкасл и Эклипса потерпел поражение в нью-маркетских состязаниях, где он был первым фаворитом, мне стало известно, что утром в день скачек в конюшне у него побывал некий сиятельный граф, чье имя здесь называть не стоит, и в результате приз взяла какая-то никому не ведомая лошадка, а у вашего покорного слуги вылетело из кармана пятнадцать тысяч фунтов. В ту пору у чужака не было ни малейшего шанса на скаковом поле, и хотя вас ослепляла тут неслыханная роскошь и окружала высшая знать страны – кого только здесь не было: герцоги королевской крови со своими женами и блестящими экипажами; старик Графтон с его причудливой свитой разноцветных дам, и такие сильные мира, как Анкастер, Сэндвич и Лорн, – уж, кажется, в подобном обществе можно бы не бояться нечестной игры и гордиться своей причастностью к столь высокому собранию, однако, поверьте, во всей Европе не найдется разбойничьей шайки, которая умела бы с таким изяществом облапошить чужака, подкупить жокея, испортить лошадь или подделать ставки в тотализаторе. Даже мне пришлось спасовать перед этими искусными игроками из лучших европейских фамилий. Может быть, у меня не хватало светского лоска или богатства – не знаю. Но именно теперь, когда я достиг вершины своих честолюбивых устремлений, умение и удача, казалось, изменили мне. Все, к чему я ни прикасался, рассыпалось прахом; все мои спекуляции прогорали; все управляющие, которым я доверялся, меня обманывали. По-видимому, я принадлежу к тому сорту людей, которые способны составить себе состояние, но не способны его сохранить, ибо те качества и та энергия, какие потребны человеку в первом случае, нередко являются причиной его разорения во втором. Я, право же, не вижу других оснований для бедствий, в дальнейшем меня постигших [63] .

Я всегда тяготел к пишущей братии, – вернее, мне нравилось разыгрывать среди этих присяжных остроумцев роль мецената и светского денди. Эти люди обычно не могут похвалиться ни состоянием, ни высоким происхождением – не удивительно, что шитый золотом кафтан приводит их в восторг и трепет, в чем, конечно, убедился каждый, вращавшийся в этой среде. Мистер Рейнольде, впоследствии удостоенный титула, к тому же самый элегантный живописец наших дней, был у них на положении ловкого царедворца, и именно этому джентльмену, написавшему с меня, леди Линдон и малютки Брайена картину, привлекшую общее внимание на выставке (я был изображен в форме Типплтонского ополчения, где числился майором; я прощался с женой, а ребенок в испуге таращился на мой шлем, подобно этому – как его – Гекторову сыну, описанному мистером Попом в его «Илиаде»), – именно мистеру Рейнольдсу я обязан знакомством со всей их братией и ее великим вождем мистером Джонсоном. Лично я считал его не великим вождем, а великой скотиной. Он раза два-три пил у меня чай и вел себя по-свински – игнорировал мои замечания, словно я мальчишка-школьник, и советовал довольствоваться моими лошадьми и портными, литературу же оставить в покое. Поводырь этого медведя, мистер Босуэлл, шотландец, был у них чем-то вроде шута горохового. Надо было видеть его в так называемом костюме корсиканца на одном из балов миссис Корнели в Карлейль-Хаусе в квартале Сохо, – в жизни не встречал ничего уморительнее. Я порассказал бы вам немало курьезных анекдотов об этом нашумевшем заведении, будь они хоть мало-мальски приличны. Достаточно сказать, что здесь собирались все городские потаскуны, сверху донизу – от сиятельного Анкастера и кончая моим соотечественником, неимущим писателем мистером Оливером Гольдсмитом, а также все потаскухи – от герцогини Кингстон до так называемой Райской Птички, она же Китти Фишер. Здесь я столкнулся с колоритнейшими фигурами, которых со временем постиг не менее колоритный конец: мне вспоминается бедняга Хэкман, поплатившийся головой за убийство мисс Рей; а также его преподобие доктор Саймони (бывавший там, разумеется, инкогнито), которому мой приятель Сэм Фут из «Малого театра» даровал вторую жизнь, после того как обвинение в подлоге и петля на шее преждевременно оборвали карьеру злополучного пастыря.

Да, весело жилось в Лондоне в ту пору, ничего не скажешь! Я пишу это, изможденный старостью и подагрой, да и люди нынче не те – они больше привержены морали и жизненной прозе, чем это наблюдалось в конце прошлого века, когда мир был молод вместе со мной. В ту пору джентльмена и простолюдина разделяла пропасть. Мы носили шелка и шитье. А сейчас мужчины в своих крапчатых шейных платках и шинелях с пелеринами – все на одно лицо, вы не отличите лорда от грума. В ту пору светский джентльмен часами занимался своим туалетом, и требовалось немало изобретательности и вкуса, чтобы хорошо одеваться. А какое разливанное море роскоши являла любая гостиная, любое оперное представление или гала-бал! Какие деньги переходили из рук в руки за игорными столами! Мой золоченый кабриолет и мои гайдуки в сверкающих зелено-золотых ливреях были явлением совершенно другого мира, нежели экипажи, какие вы видите сейчас в парке, с тщедушными грумами на запятках. Мужчина, настоящий мужчина, мог выпить раза в четыре больше, нежели нынешний щенок, – но стоит ли распространяться о том, что ушло без возврата! Да, перевелись на свете джентльмены! Пошла мода на солдат и моряков, и я впадаю в грусть и хандру, вспоминая то, что было тридцать лет назад.

Эта глава посвящена воспоминаниям о самой счастливой и безоблачной поре моей жизни, – не удивительно, что она не богата приключениями, ведь так оно и бывает, когда человеку легко и весело живется. Стоит ли заполнять страницы перечислением повседневных занятий светского повесы, описывать прекрасных женщин, ему улыбавшихся, платье, которое он носил, состязания, в которых участвовал, одерживая победы или терпя поражения?

Теперь, когда желторотые юнцы у нас бьются с французами в Испании и Франции, живут на биваках, питаются интендантской солониной и сухарями, им трудно себе представить, как хорошо жилось их предкам; а потому не будем задерживаться на описании той поры, когда нынешнего государя еще водили на помочах, Чарльз Фоке еще не превратился в обычного политического деятеля, а Бонапарт был босоногим оборвышем на своем родном острове.

Пока в моих поместьях шли всякие перестройки, пока! мой дом из древнего замка норманнов превращался в элегантный античный храм или дворец, а мои сады и леса теряли свой сельский вид, уподобляясь аристократическим французским паркам, пока подрастало мое дитя, играя у материнских колен, и увеличивался мой авторитет в графстве, – я, конечно, не сидел безвыездно в Девоншире, а то и дело наезжал в Лондон и в мои многочисленные английские и ирландские поместья.

Наведался я и в поместье Трекотик и на Полуэллский рудник, но вместо чаемых барышей наткнулся на сутяжничество, интриги и подвохи. Тогда я с большой помпой отправился в паши ирландские владения, где принимал дворянство с такой пышностью и таким хлебосольством, что впору бы и вице-королю; я задавал тон в Дублине (по правде говоря, в то время это был нищий, полудикий город, и мне не понятен весь этот недавний шум, все эти нарекания на Унию и проистекающие отсюда бедствия, трудно понять ирландских патриотов, которые бьют себя в грудь, превознося старый порядок); итак, я задавал тон в Дублине, но хвалиться тут особенно нечем, такая это была глухая дыра, что бы там ни говорила ирландская партия.

В одной из предыдущих глав я уже описал Дублин. Я говорил, что это Варшава наших широт, – заносчивая, разорившаяся, полуцивилизованная знать правила здесь полудиким населением. Я называю его полудиким не наобум. Уличная толпа в Дублине производила в те дни впечатление каких-то взлохмаченных оборванцев, не знающих употребления мыла и бритвы. Большинство общественных мест в городе считалось небезопасным после наступления темноты. Университет, общественные здания и дворцы магнатов блистали великолепием (последние в большинстве стояли недостроенными), но народ был так жалок и угнетен, что я не видел ничего подобного нигде в Европе; его религия была на полубесправном положении; его духовенство вынуждено было получать образование за границей; его аристократия не имела с ним ничего общего. Была здесь и протестантская знать, в городах заправляли жалкие, наглые протестантские корпорации, полунищая когорта мэров, олдерменов и городских чиновников; все они подписывали обращения к парламенту и представляли общественное мнение страны; но между верхними и низшими слоями народа не было ни малейшего общения и взаимопонимания. Мне, так долго жившему за границей, отчуждение между католиками и протестантами особенно бросалось в глаза, и хоть я и тверд, как скала, в своей вере, а все же мне часто приходило в голову, что дед мой исповедовал другую религию, и я никак не мог взять в толк, чем вызвано такое политическое неравенство. Соседи видели во мне опасного левеллера; особенно не прощали мне, что в замке Линдон я иной раз сажал за стол местного приходского священника. Это был дворянин, учившийся в Саламанке, лучше воспитанный, на мой взгляд, и куда более приятный собеседник, нежели его протестантский коллега, чья паства состояла человек из десяти – двенадцати; последний, правда, был сын лорда, но не шибко преуспел в грамоте и больше всего интересовался псарней и петушиными боями.

Я не стал расширять и украшать замок Линдон, как сделал это в других поместьях, и бывал в нем только наездами. Во время этих наездов я держал открытый дом и с поистине королевским радушием принимал местную знать. В мое отсутствие в замке проживали с моего разрешения тетушка Брейди с шестью незамужними дочерьми (хоть они всегда меня презирали); матушка предпочла устроиться в моем новом барриогском особняке.

Милорд Буллингдон превратился меж тем в долговязого, не в меру строптивого подростка, и я поселил его в Ирландии, поручив надзору достойного гувернера и заботам вдовы Брейди и шестерых ее дочерей: никто не возбранял ему по примеру отчима влюбиться в одну из этих пожилых дев, если не во всех скопом. Наскучив замком Линдон, молодой лорд всегда мог перебраться к моей матушке, хотя особой приязни эти двое друг к другу не питали; болея за своего внука Брайена, матушка, пожалуй, не меньше, чем я, ненавидела моего пасынка.

Графству Девон не повезло по сравнению с соседним Корнуоллом, ему было отпущено куда меньше представителей в парламенте. В Корнуолле мне был известен помещик умеренных взглядов, получавший со своего имения всего лишь две-три тысячи фунтов в год, и этот мой знакомец утроил свои доходы, оттого что посылал в парламент трех-четырех депутатов, а имея в своем распоряжении столько мест, пользовался влиянием на министров. Во время малолетства Гонории парламентские интересы дома Линдон были в забросе, ввиду неспособности старого графа заниматься политикой, точнее говоря, их присвоил старый лицемер и проныра Типтоф, – по обычаю всех родственников и опекунов, он попросту грабил своих подопечных. Маркиз Типтоф посылал в парламент четырех депутатов: из них двоих от местечка Типплтон, которое, как известно, лежит у подножья нашего поместья Хэктон лишь по другую сторону граничит с парком Типтоф. Мы с незапамятных времен посылали депутатов от этого местечка, пока Типтоф, воспользовавшись слабоумием покойного лорда, не заменил их своими людьми. Когда старший сын Типтофа вошел в возраст, ему, разумеется, досталось представительство от Типплтона; но вот скончался Ригби (набоб Ригби, составивший себе состояние в Индии при Клайве), и маркиз надумал воспользоваться открывшейся вакансией для второго сына, милорда Пойнингса, уже известного читателю по одной из предыдущих глав, решив, в сознании своего всемогущества, что и этот его сын укрепит ряды оппозиции, иначе говоря, старой достославной партии вигов, которую поддерживал маркиз.

Ригби долго хворал перед кончиной, и дворяне графства весьма интересовались его здоровьем; это были по преимуществу завзятые тори, сторонники правящей партии, считавшие взгляды Типтофа опасными и разорительными. – Мы давно присматриваем человека, который мог бы сразиться с Типтофом, – говорили мне местные сквайры. – А где же нам искать такого, как не в замке Хэктон? Вы, мистер Линдон, наш кандидат, на следующих же выборах в графстве мы включим вас в списки.

Я так ненавидел Типтофов, что готов был сразиться с ними на любых выборах. Они не только не бывали в Хэктоне, но и отказывались принимать тех, кто бывал у нас; по их наущению все дамы в графстве закрыли двери своих домов для моей жены; Типтофы распускали добрую половину идиотских сплетен, ходивших по округе о моем распутстве и мотовстве; они утверждали, будто я женился на леди Линдон, взяв ее на испуг, и что она теперь конченый человек; намекали, будто жизнь Буллингдона не в безопасности под моей крышей, будто его держат в черном теле, будто я сплю и вижу, как бы убрать его с дороги моего сына Брайена. Кто бы из моих приятелей ни заезжал в Хэктон, в Типтоф-холле уже подсчитывали, сколько по этому случаю было выпито бутылок. Они докапывались до всех моих дел со стряпчими и посредниками. Если я не платил кредитору, все его претензии становились там известны наперечет; стоило мне заглядеться на фермерскую дочку, как они кричали, что я ее погубил. Никто из нас не без греха, как семьянин я не могу похвалиться ровным, выдержанным характером; но мы с миссис Линдон ссорились не чаще, чем это бывает в любом аристократическом доме, и первое время все наши размолвки так или иначе кончались примирением. У меня, конечно, много недостатков, и все же я не тот дьявол во плоти, каким изображали меня злостные клеветники в Типтоф-холле. Первые три года не было случая, чтобы я ударил жену, разве что под пьяную руку. Когда я запустил в Буллингдона столовым ножом, я был нетрезв, что могут подтвердить все присутствовавшие при этой сцене; но отсюда еще далеко до каких-то злокозненных умыслов против бедного малого; с этой стороны я чист и клятвенно заверяю, что, если не считать того, что я от души ненавидел пасынка (а в склонностях своих никто не волен), я никогда не желал ему зла.

Итак, у меня был давнишний зуб на Типтофов, а я но из тех, кто позволяет своим чувствам подобного рода ржаветь в бездействии. Хоть и виг, а может быть, именно поэтому, маркиз отличался крайним высокомерием: он обращался с простыми смертными примерно так же, как обращался его божок, великий граф, особенно с тех пор как ему самому пожаловали титул пэра, точно с презренными вассалами, для которых должно быть честью облобызать пряжку на его башмаке. Когда к нему являлись типплтонский мэр с корпорацией, он выходил к ним в шляпе, не приглашал мэра сесть и сразу же исчезал, едва вносили закуску, а бывало и так, что почтенных олдерменов угощали в каморке дворецкого. Правда, честные бритты не роптали на такое обращение, пока я их не просветил, движимый патриотическими чувствами. Этим подхалимам даже нравится, когда ими помыкают, я на долгом опыте убедился, что редкий англичанин смотрит на дело иначе.

Только когда я открыл им глаза, увидели они свое унижение. Я пригласил мэра в Хэктон вместе с его дражайшей половиной, аппетитной кругленькой бакалейщицей, посадил ее рядом с леди Линдон в мой кабриолет и отвез обеих дам на скачки. Леди Линдон отчаянно противилась такому унижению, но хоть она и дамочка с характером, я знал, как за нее взяться, и она не устояла. Толкуют о норове – чушь какая! Дикая кошка норовиста, но укротителю нетрудно с нею сладить; так и я мало встречал женщин, которых не заставил бы слушаться.

Я всячески ухаживал за мэром и его олдерменами: посылал им дичь к обеду или приглашал к себе; усердно посещал их собрания, танцевал с их женами и дочерьми, словом, оказывал им все те знаки внимания, какие полагается оказывать; но хоть старику Типтофу были известны мои маневры, он парил в облаках: ему и в голову не приходило, что в подвластном ему городишке Типплтоне кто-либо осмелится свергнуть его династию, и он издавал свои наказы с таким апломбом, как если б он был турецкий султан, а жители Типплтона – его покорные рабы.

Когда почта приносила сообщения, что здоровье Ригби ухудшается, я каждый раз давал обед, – у моих товарищей по охоте была даже в ходу поговорка: «У Ригби, видно, плохи дела: в Хэктоне опять дают обед корпорации».

Я попал в парламент в 1776 году, как раз в начале войны с Америкой. Милорд Чатам, кумир своих партийных коллег, обладавший, по их словам сверхчеловеческой мудростью, возвысил свой голос в палате лордов против разрыва с Америкой, да и мой соотечественник мистер Берн, великий философ, но многоречивый и нудный оратор, защищал мятежников в палате общин, где, однако, благодарение британскому патриотизму, мало кто его поддержал. Что до старика Типтофа, то он готов был назвать белое черным, коль скоро этого требовал великий граф: он приказал сыну выйти из гвардии, в подражание лорду Питту, который, несмотря на свой чин прапорщика, отказался сражаться против тех, кого он называл своими американскими братьями.

Однако патриотизм столь высокой марки был мало кому доступен в Англии; с тех пор как началась распря, американцев у нас готовы были съесть живьем: стоило нам услышать о Лексингтонской битве и о нашей «славной победе при Банкер-хилле» (как писали в те дни), и вся нация, как говорится, воспылала гневом, Все ополчились на философов, всеми овладели верноподданнические чувства, и только когда была увеличена земельная подать, среди сельского дворянства пошел глухой ропот. Невзирая на это, мои сторонники и слышать не хотели о Типтофах; я решил начать борьбу и, как всегда, победил.

Старый маркиз гнушался тех разумных и долговидных мер, без которых не обходится ни одна избирательная кампания. Он объявил корпорации и фриголдерам свое намерение выставить кандидатуру лорда Джорджа, а также свое желание, чтобы оный лорд был избран от местечка Типплтон, но не поставил своим сторонникам и кружки пива, дабы смочить их преданность, тогда как я сами понимаете – заручился содействием всех питейных заведений в Типплтоне.

Здесь незачем рассказывать историю выборов – об этом писалось десятки раз. Достаточно сказать, что я вырвал местечко Типплтон из когтей лорда Типтофа и его сына, лорда Джорджа. С чувством свирепого удовлетворения заставил я жену (как я уже рассказывал, она одно время была сильно увлечена своим родственником) открыто против него выступить: ей пришлось в день выборов надеть и раздавать мои цвета. Когда дело дошло до речей, я сообщил избирателям, что в свое время одержал над лордом Джорджем верх в любви и побил его на поединке, а теперь намерен побить на выборах; и это я и сделал, как показали дальнейшие события; ибо, к невыразимому гневу старого маркиза, Барри Линдон, эсквайр, был избран депутатом от Типплтона на место скончавшегося Джона Ригбн, эсквайра; я еще пригрозил старику, что на следующих выборах отберу у него оба места, после чего отправился в Лондон, чтобы приступить к своим парламентским обязанностям.

Вот тогда-то я и начал серьезно подумывать о том, чтобы добиться титула ирландского пэра, дабы передать его моему возлюбленному сыну и наследнику.

Глава XVIII, из которой читатель увидит, что счастье мое заколебалось

Быть может, найдутся недоброжелатели, склонные осудить эту повесть как безнравственную (до меня не раз доходили толки, будто судьба наградила меня не по заслугам), – но я попрошу этих критиканов дочитать мои приключения до конца, и они увидят, что я ухватил не слитком завидный приз и что богатство, роскошь, тридцать тысяч годовых и кресло в парламенте порой достаются чересчур дорогой ценой, когда ради них лишаешься свободы и обзаводишься такой обузой, как докучливая жена.

Нет большей пытки, чем докучливая жена, – и это святая истина. Кто не побывал в моей шкуре, понятия не имеет, какое это удручающее, изводящее бремя и как оно год от году все больше гнетет и давит, так что уж и сил нет терпеть, и если вы первый год с ним еще справлялись, то лет через десять оно становится невыносимым. Мне рассказывали притчу, пропечатанную в толстом словаре, будто некий человек в глубокой древности наладился каждый день таскать в гору теленка на собственной спине, да так приобык, что теленок сделался уже здоровенным быком, а он по-прежнему не замечал своей ноши; поверьте же, молодые неженатые люди, жена – это более тяжкий груз, чем самая откормленная смитфильдская телка, и если мой печальный пример остережет хотя бы одного из вас от женитьбы, значит, «Записки Барри Линдона, эсквайра» достигли своей цели.

И не то чтобы леди Линдон была ворчуньей или злюкой, как иные жены, от этого я бы ее живо вылечил – пет, зато она вечно кисла, ныла, плакала, привередничала, всего пугалась, от всего приходила в отчаяние – а для меня ничего хуже быть не может; хоть в лепешку расшибись, ни за что она не будет весела и довольна. Нянчиться с ней мне было не с руки, а так как дома жилось не слишком приятно, то и не удивительно, что при моем характере я стал искать развлечений и общества на стороне, и тут к ее прочим недостаткам прибавилась омерзительная ревность; стоило ей увидеть, что я оказываю хотя бы пустячное внимание другой женщине, как миледи Линдон пускалась в рев, ломала руки, клялась, что покончит с собой, – словом, молола невесть что.

Смерть ее не принесла бы мне облегчения, как легко поймет всякий здравомыслящий человек; ведь стервец Буллингдон (тем временем превратившийся в высокого, неуклюжего черномазого детину и грозивший стать истинным моим проклятием) должен был унаследовать все ее состояние до последнего пенни, и я сделался бы беднее, чем был, когда женился на вдове; ибо я истратил не только доходы леди Линдон, но и все мои личные сбережения на то, чтобы поддерживать образ жизни, подобающий нашему рангу, и как истый джентльмен по духу и крови и думать не думал о каких-либо сбережениях из доходов моей жены.

Да будет же сие ведомо моим хулителям, и пусть не говорят будто я пе мог бы промотать состояние леди Линдон, не заведись у меня потайной карман, и что даже и сейчас, пребывая в столь бедственном положении, я где-то храню груды золота и могу при желании явиться миру Крезом. Когда я закладывал имущество леди Линдон, я каждый полученный грош тратил как подобает джентльмену; мало того, я много денег задолжал частным лицам, и все это ухнуло в ту же прорву. Помимо долгов и просроченных закладных, я самому себе остался должен по меньшей мере сто двадцать тысяч фунтов, истраченных за то время, что я управлял имуществом моей жены; можно по справедливости сказать, что на ее имуществе лежит еще и долг мне на означенную сумму.

Я уже говорил здесь, какое отвращение и гадливость внушала мне леди Линдон, но хотя, как человек прямой и откровенный, я особенно не скрывал моих чувств, эта низкая женщина преследовала меня своей любовью, невзирая на всю мою холодность, и готова была растаять при первом моем ласковом слове. Все дело в том, уважаемый читатель, что, говоря между нами, я был одним из самых красивых и блестящих молодых людей в Англии той поры и жена любила меня без памяти; и хоть это могут счесть за нескромность, должен сказать, что леди Линдон была не единственной дамой из общества, благосклонно взиравшей на смиренного ирландского искателя приключений.

«Что за диковинные существа женщины!» – думал я не раз. Мне доводилось видеть, как изящнейшие нимфы Сент-Джеймского квартала сходили с ума по грубым, вульгарным мужланам; как умные и образованные леди вешались на шею невежественным оболтусам – и так далее. Эти причудницы поистине сотканы из противоречий! Отсюда не следует, что сам я вульгарен и невежествен, как упомянутые лица (я горло готов перерезать всякому, кто хоть намеком усомнится в достоинстве моего происхождения и воспитания!), я только хочу пояснить, что у леди Линдон было достаточно оснований меня ненавидеть, но, как всякая женщина, она жила не разумом, а чувством и до самых последних дней нашей совместной жизни готова была броситься мне на шею, стоило заговорить с нею чуть ласковей.

– Ах, – восклицала она в подобные минуты нежности, – ах, Редмонд, если б ты всегда был таким!

Во время этих приступов любви она была самым покладистым существом на свете и отписала бы мне все свое имущество, будь это возможно. И, надо признать, достаточно было малейшего внимания, чтобы привести ее в отличное расположение духа. Стоило мне пройтись с ней по Молл, заехать в Ранела, проводить ее в церковь св. Иакова или подарить ей какую-нибудь безделку, и она расцветала. Но таково непостоянство женщин, что уже на следующий день она могла называть меня мистер Барри и оплакивать свою злосчастную судьбу, соединившую ее с чудовищем: так она обзывала одного из самых блестящих мужчин всех трех королевств его величества. Смею вас уверить, другие дамы были куда более лестного обо мне мнения.

Бывало и так, что она грозилась со мной расстаться; но я крепко держал ее в руках благодаря нашему мальчику, которого она страстно любила – не понимаю почему: ведь она всегда пренебрегала старшим сыном и нимало не заботилась о его здоровье, благополучии или образовании.

Наш малыш был единственной связью между мной и ее милостью, только им и держался наш союз, и не было таких честолюбивых планов, касающихся Брайена, которых она бы не одобрила, и расходов, на которые не согласилась бы для его будущей карьеры. Каких мы только не раздавали взяток – в том числе и в самые высокие инстанции, в непосредственной близости к трону! Вы удивились бы, назови я вам высокопоставленных лиц, соизволивших принять наши дружеские подношения. Я раздобылся как в английской, так и в ирландской Геральдических палатах самым точным описанием и подробной родословной баронского рода Барриогов и почтительнейше просил восстановить меня в моих наследственных правах, а также пожаловать мне титул виконта Баллибарри. «Этим кудрям так пристанет корона», – говорила моя жена, в минуты нежности приглаживая мне волосы; да и в самом деле: в семействе лордов немало найдется ничтожных самозванцев, которые не могут похвалиться ни моей храбростью, ни моей родословной, ни многими другими моими преимуществами.

Погоня за званием пэра была, как я считаю, одним из самых неудачных моих начинаний той поры. Она стоила неслыханных жертв. Я раздаривал – кому деньги, кому брильянты; приобретал землю по цене, в десять раз превышающей ее стоимость; покупал картины и драгоценности, платя за них бешеные суммы; задавал обеды и приемы лицам, поощрявшим мои честолюбивые замыслы и, по своей близости к трону, способным их поддержать; проигрывал пари великим герцогам, братьям его величества, – но об этом лучше молчок: я не хочу из-за личных обид быть заподозренным в недостаточной преданности трону.

Единственный во всей этой истории, кого я решаюсь назвать открыто, это Густав Адольф, тринадцатый граф Крэбс, старый негодяй и мошенник. Будучи приближен к особе нашего обожаемого монарха, он пользовался личным его покровительством. Столь доброе расположение возникло еще во времена покойного короля: его высочество принц Уэльский, в бытность свою в Кью, играя с юным лордом в волан на площадке парадной лестницы, разгневался на что-то и столкнул его вниз, причем тот сломал ногу. Движимый сердечным раскаянием, принц приблизил пострадавшего к своей особе, и, когда его величество вступил на престол, граф Бьют, по словам придворных, ни к кому так не ревновал короля, как к лорду Крэбсу. Последний был небогат, но склонен к мотовству, и Бьют, стараясь убрать его подальше, отправлял графа то в Россию, то в другие посольства. После падения фаворита, Крэбс снова вернулся в Англию и сразу же получил назначение при особе короля.

С этим-то придворным, пользовавшимся самой незавидной славой, я и свел знакомство, когда, будучи еще наивным простаком, впервые обосновался в Лондоне после женитьбы; а так как Крэбс был занятнейшим человеком, я с удовольствием проводил с ним время, не говоря уже о том, что был у меня и прямой интерес в дружбе придворного, столь близкого к высочайшей особе государства.

Если верить этому субъекту, не было такого королевского рескрипта, к которому он не приложил бы руку. Он сообщил мне об отставке Чарльза Фокса за день до того, как о ней услышал сам бедняга Чарли. Он сообщил мне о возвращении из Америки братьев Гау и о том, какие предстоят назначения в тамошнем командовании. Короче говоря, я главным образом на Крэбса возложил свои надежды на получение титула барона Барриогского и виконта Баллибарри.

Особенно больших издержек в связи с моими честолюбивыми планами потребовало снаряжение и вооружение роты пехотинцев, набранных в Хэктоне, Линдоне и других моих ирландских поместьях, – я сам вызвался поставить ее моему милостивому монарху для его кампании против американских мятежников. Эти солдаты, великолепно снаряженные и одетые, были отправлены из Портсмута в 1778 году, и патриотические чувства джентльмена, принесшего такую жертву на алтарь отечества, были столь угодны его величеству, что, когда лорд Норт представлял меня ко двору, его величество удостоил вашего покорного слугу милостивым замечанием: «Весьма похвально, мистер Линдон; поставьте нам еще одну роту, да и сами с ней отправляйтесь!» Однако последнее, как понимает читатель, не входило в мои расчеты. Человек, получающий тридцать тысяч годового дохода, должен быть дураком, чтобы рисковать жизнью, как последний нищий; я всегда ставил в образец моего друга корнета Джека Болтера, отменною кавалериста и храброго воина, который с готовностью участвовал в любой стычке, любой драке – до тех пор, пока накануне битвы под Минденом не пришло известие, что дядюшка его, крупный военный интендант, приказал долго жить и завещал ему пять тысяч годовых. Джек, нимало не медля, подал в отставку, а так как дело было накануне генерального сражения и просьбу его отказались уважить, он не посмотрел ни на что и ушел сам. С тех пор Джек Болтер не брал в руки оружия, за исключением одного случая: какой-то офицер бросил ему обвинение в трусости, и Джек с такой холодной решимостью прострелил ему правую руку, что весь свет убедился: не трусость заставила его уйти из армии, а единственно благоразумие и желание насладиться своим богатством.

Когда набиралась Хэктонская рота, мой пасынок, достигший шестнадцатилетнего возраста, изъявил горячее желание в нее вступить, и я с удовольствием отпустил бы молодца, лишь бы от него избавиться, однако его опекун лорд Типтоф, старавшийся пакостить мне во всем, не соизволил дать ему разрешение и помешал малому проявить свои воинственные наклонности. Если бы он присоединился к этой экспедиции и пал в Америке от пули мятежника, я, признаюсь, не стал бы горевать; для меня было бы великой радостью увидеть моего сына наследником состояния, которого отец его добился с таким трудом.

Сказать по правде, образование молодой лорд получил не ахти какое, я, пожалуй, и впрямь держал его в черном теле. Он был такого неукротимого, дикого нрава, так непослушен по природе, что я никогда не питал к нему добрых чувств; в присутствии моем и матери он всегда производил впечатление угрюмого тупицы, – я считал, что никакие занятия ему не помогут, и большую часть времени он был предоставлен самому себе. Два года он прожил в Ирландии вдали от нас; когда же приехал в Англию, мы держали его преимущественно в Хэктоне, считая неудобным вводить такого неотесанного малого в изысканное столичное общество, где сами, естественно, вращались. Мой же бедный мальчик был, напротив, на редкость милый и воспитанный ребенок; нам доставляло истинную радость всячески его баловать и отличать; плутишке еще и пяти лет не минуло, а он был уже образцом светского изящества, блистал утонченным воспитанием и, красотой.

Да он, собственно, и не мог быть другим, принимая во внимание наши заботы, мы ничего не жалели для него. Когда Брайену исполнилось четыре года, я поссорился с его няней-англичанкой, к которой так ревновала меня жена, и вверил его попечениям француженки-гувернантки, жившей в самых аристократических домах Парижа. Леди Линдон, разумеется, и к ней меня приревновала. Под руководством этой молодой женщины мой плутишка стал премило болтать по-французски.

Сердце радовалось слушать, как маленький мошенник ругается: «Mort de ma vie!» – или, топая пухленькой ножкой, посылает этих «manants» и «canailles», наших слуг, к «trente mille diables». Да и вообще он был развит не по летам – еще крошкой научился всех передразнивать; пяти лет, сидя с нами за столом, выпивал свое шампанское не хуже взрослого. Новая воспитательница научила его французским песенкам и последним парижским куплетам Ваде и Коллара, прелесть что за куплеты! – и все, знающие по-французски, хватались за бока, тогда как аристократические вдовы, посещавшие его мамашу, приходили в ужас. Правда, мы не часто видели у себя этих почтенных дам, – я не очень поощрял визиты так называемых респектабельных гостей, навещавших леди Линдон. Несносные критиканы и сплетники, завистливые, ограниченные людишки, они только нагоняют тоску и сеют рознь между мужем и женой. Когда эти почтенные кикиморы в кринолинах и туфлях на высоком каблуке появлялись у нас в гостиной – в Хэктоне или на Беркли-сквер, – у меня не было большего удовольствия, как обращать их в бегство; я заставлял малютку Брайена петь и плясать, производя неистовый шум, к которому и сам присоединялся для пущеи острастки.

Никогда не забуду торжественных увещаний нашего приходского пастора, старого педанта, который затеял было обучать Брайена латыни. Иногда я разрешал малышу играть с многочисленным пасторским потомством, и сметливые ребята живо переняли у него несколько французских песенок, чем их мамаша, больше смыслившая в солениях и маринадах, чем во французской словесности, немало гордилась. Но как-то их услышал отец, и дело кончилось тем, что мисс Сарре прописали неделю строгого домашнего ареста и посадили ее на хлеб и воду, а мастера Джейкоба отец отодрал в присутствии всех братьев т сестер и на глазах у мастера Брайена, в надежде, что это зрелище послужит ему уроком. Однако мой плутишка, придя в исступление, набросился на почтенного пастора и ну молотить его руками и ногами, требуя, чтобы милочку Джейкоба не смели трогать, и осыпая его мучителя градом французских ругательств, вроде «corbleu, morbleu, ventre-bleu» и т. п. Пришлось обратиться к помощи псаломщика, чтобы унять расходившегося шалуна. После этого происшествия его преподобие заказал Брайену дорогу в пасторский дом; в ответ я поклялся, что старший его сын, готовившийся стать пастором, не получит после отца Хэктонского прихода, хоть это и считалось у нас делом решенным; на что оный отец с тем ханжески лицемерным видом, коего я не переношу, заявил, что, мол, «да сбудется воля господня», а он, пастор, даже ради епископской кафедры не позволит портить и развращать своих детей, а также написал мне торжественное велеречивое послание, уснастив его латинскими цитатами, где прощался со мной и со всем моим семейством. «Я решился на этот шаг с величайшим прискорбием, – добавил в заключение старый джентльмен, – ибо я видел от Хэктонского дома немало дружеского расположения. Сердце у меня сжимается при мысли о предстоящей разлуке. Боюсь, как бы мои бедняки в приходе не осиротели оттого, что оборвется между нами связь, ведь я уже не смогу доводить до вашего сведения особенно тяжелые случаи людской нужды и горя; ибо, надо отдать вам должное, когда мне удавалось указать вам на них, вы не оставляли мое заступничество втуне».

Может, в этом и была доля правды: старый джентльмен вечно донимал меня просьбами; кроме того, мне доподлинно известно, что в доме у него частенько не было денег, так как он готов был последним шиллингом поделиться со своими бедными. Впрочем, я сильно подозреваю, что не менее жаль ему было добрых хэктонских обедов; мне также известно, что пасторша чрезвычайно дорожила знакомством с мадемуазель Луизон, весьма осведомленной по части последних французских мод; когда бы мадемуазель ни навещала пасторский дом, глядишь, в следующее воскресенье пасторские дочки обязательно щеголяют в чем-нибудь новеньком.

Бывало, чтобы проучить старого неслуха, я задавал храповицкого на нашей скамье во время его воскресной проповеди. Когда же Брайен настолько подрос, что мог обходиться без женского ухода и присмотра, я нанял ему гувернера, а для себя в том же лице – домашнего священника. Няню-англичанку я выдал за старшего садовника, снабдив ее приличным приданым, тогда как француженку-гувернантку милостиво препоручил моему верному Фрицу, также позаботившись об их благосостоянии. На эти деньги они открыли в Сохо французскую столовую, и теперь, когда я пишу эти строки, они, верно, куда богаче благами земными, чем я, их щедрый, расточительный хозяин.

Новым гувернером Брайена был его преподобие Эдмунд Лэвендер, только что со школьной скамьи в Оксфорде. В его обязанности входило обучать Брайена латыни, когда мальчик будет в настроении, а также преподавать ему начатки истории, грамматики и других полезных джентльмену наук. Лэвендер оказался ценным приобретением в хэктонском обиходе. С ним у нас закипело веселье. Он стал излюбленной мишенью для наших шуток и проделок, снося их со смирением истинного подвижника. Лэвендер принадлежал к тому сорту людей, которые готовы терпеть пинки от важных господ, лишь бы те их замечали; я часто бросал его парик в камин на глазах у всего общества, и он смеялся вместе с нами. Нашей любимой забавой было посадить его на горячую лошадь и отправить следом за гончими; бледный как мел, обливаясь потом, он судорожно цеплялся за гриву и круп коня и умолял остановить охоту; просто чудо, что он остался жив, – должно быть, судьба берегла его шею для виселицы. Ни разу не приключилось с ним ничего серьезного. За обедом вы всегда находили его на обычном месте за нижним концом стола, приготовляющим пунш, а оттуда его еще до рассвета замертво относили в постель. Мы с Брайеном пользовались этим, чтобы разрисовать ему физиономию углем. Спать его укладывали в комнате, где будто бы водились привидения; напускали в постель полчища крыс; наливали воды в сапоги и потом будили криками: «Пожар, горим!»; подпиливали ножки у кресла, в котором он произносил свои проповеди, и насыпали в требник нюхательного табаку. Бедняга Лэвендер все сносил с примерным терпением, зато, когда у нас бывали гости или когда сами мы ездили в Лондон, ему не возбранялось сидеть с господами за одним столом и воображать себя членом избранного общества. Надо было слышать, с каким презрением он отзывался о нашем бывшем пасторе:

– Сын его работает служителем в колледже, там, где учится, – подумайте, служитель, да еще в захолустном колледже, – говаривал он с издевкой, – не понимаю, сэр, как вы такого неотесанного деревенщину прочили в Хэктонский приход?

А теперь мне следует рассказать о другом моем сыне, – вернее, сыне миледи Линдон, – виконте Буллингдоне. Несколько лет он провел в Ирландии под надзором моей матушки, которую я поселил в замке Линдон. Я поручил ей управлять замком и поместьем, и надо было видеть, с каким торжеством добрая душа взялась за дело, откуда только бралась у нее эта важность, эта барственная повадка! Однако, при всех ее чудачествах, в поместье скоро воцарился порядок, какого не наблюдалось в других наших имениях. Аренда поступала исправно, а расходы по ее взысканию были несравненно меньше, чем при любом управляющем. Удивительно, какими небольшими средствами обходилась вдова, хоть и уверяла, что с честью поддерживает достоинство обеих фамилий. Она завела для молодого лорда особый штат слуг; никогда не выезжала иначе, как в золоченой карете цугом; держала весь дом в ежовых рукавицах; вся мебель и утварь были в прекрасном состоянии, сады, огороды ухожены; разъезжая по Ирландии, мы ни у кого не видели более благоустроенного хозяйства, чем наше. Десятка два расторопных горничных и с половину этого числа аккуратных, подтянутых слуг поддерживали чистоту в замке, – словом, все было в образцовом порядке, повсюду чувствовался глаз рачительной хозяйки. Всего этого матушка достигала, почти не спрашивая с нас денег, так как в парках у нее паслись овцы и коровы, приносившие ей немалый доход. Она поставляла в соседние городки масло и бекон, а фрукты и овощи, выращенные в садах замка Липдон, продавались на дублинском рынке по самой высокой цене. На кухне у нее все расходовалось с толком, провизия не пропадала попусту, как обычно в ирландских семьях, запасы в винных погребах не уменьшались, так как хозяйка пила только воду и редко у себя кого принимала. Единственное ее общество составляли две дочери старинной моей пассии Норы Брейди, ныне миссис Квин.

Достойная пара эта прожила все свое состояние, и однажды Нора явилась ко мне совершеннейшей распустехой, постаревшая и растолстевшая, ведя за руку двух чумазых ребятишек. Увидев меня, она залилась слезами, упорно величала меня «сэр» и «мистер Линдон», чему я отнюдь не противился, и просила помочь ее мужу, что я и выполнил, исхлопотав для него через моего друга Крэбса место акцизного чиновника в Ирландии и оплатив проезд всей семьи. Квин производил впечатление опустившегося, слезливого пьяницы, а глядя на бедняжку Нору, я только диву давался, вспоминая, что когда-то она казалась мне богиней. Но такая уж у меня натура: если женщина мне приглянется, я на всю жизнь остаюсь ее верным другом, я мог бы представить вам тысячу доказательств моей неизменной щедрости и преданности.

Юный Буллингдон был, пожалуй, единственный человек, с кем матушка была не в силах сладить. Ее донесения о своем юном питомце причиняли сперва немало горя моему родительскому сердцу. Этот молодчик никого и ничего не признавал, на него не было никакой управы. Он неделями где-то пропадал охотился или шатался по округе. Когда же сидел дома, к нему подступа не было: он ни с кем не разговаривал, держался особняком, по вечерам отказывался играть с матушкой в пикет, предпочитая корпеть над старыми затхлыми книгами, забивая себе голову всякой ерундой; часами болтал с горничными и волынщиками в людской и смеялся их грубым шуткам, зато носа не казал в гостиную, когда, случалось, завернет кто из окрестных дворян. Миссис Барри он высмеивал и всячески задирал, доводя ее до белого каления, короче, вел жизнь самую беспутную и зазорную. В довершение сей шалопай повадился к католическому священнику нашего прихода, нищему прощелыге, выученику какой-то папской семинарии не то во Франции, не то в Испании, тогда как пастора замка Линдон упорно сторонился, а уж на что это был душа человек: окончил колледж Святой Троицы, держал собственных собак и каждый день выпивал свои две бутылки.

Забота о спасении души моего пасынка заставила меня без колебания решиться на более крутые воспитательные меры. Если есть у меня правило, которому я следую неуклонно, то это уважение к установленной церкви, а также искреннее презрение и ненависть к другим религиям. Я отрядил в 17.. году моего камердинера-француза, в Дублин с наказом немедленно доставить юного отступника под родительский кров. И мой посланец рапортовал мне по возвращении, что негодный мальчишка последнюю ночь в Ирландии провел со своим другом-папистом в его часовне; что у него с моей матушкой произошла в тот день бурная сцена, но что с племянницами ее Бидди и Доузи он, напротив, расцеловался на прощание и что обе леди весьма сожалели о его отъезде; когда же ему предложили проститься с пастором, он отказался наотрез, заявив, что ноги его не будет в доме старого фарисея. Почтеннейший доктор в особом послании предостерегал меня против прискорбных заблуждений этого пащенка сатаны, как он выразился, из чего я заключил, что чувства их друг к другу взаимны. Однако если Буллингдон не поладил с местным дворянством, то в простом народе он, видимо, пользовался любовью. Целая толпа плачущих крестьян собралась у ворот замка проститься с юным лордом; десяток-другой этих темных, невежественных парий бежали несколько миль рядом с каретой, а кое-кто даже заблаговременно поскакал в Дублин и ждал у Пиджен-хауса, чтобы помахать отъезжающему напоследок. Нашлись даже сорвиголовы, пытавшиеся тайком забраться на судно, в чаянии проводить своего юного лорда до самой Англии, но этому, хоть и не без труда, удалось помешать.

Надо отдать негодяю должное: когда он снова появился среди нас, это был рослый, мускулистый юноша благородной наружности; все в его облике и манерах свидетельствовало о высоком происхождении. Он был живой копией темноволосых кавалеров рода Линдонов, чьи портреты висели по стенам Хэктонской галереи. Буллингдон обычно проводил время здесь, зачитываясь старыми пыльными книгами, которые он откапывал в библиотеке, – уж эти мне книги, с души воротит, когда вижу их в руках у бравого молодого человека! В моем присутствии он хранил угрюмое молчание и смотрел на меня с презрительным высокомерием, тем более меня уязвлявшим, что в его поведении, казалось, нет ничего такого, к чему можно было бы придраться, а вместо с тем во всем его тоне, во всей повадке сквозила какая-то наглая заносчивость. Мать его была крайне взволнована встречей, но если у сына и шевельнулось в душе ответное чувство, то он ничем его не обнаружил. Целуя ее руку, он отвесил ей очень низкий, церемонный поклон; когда же я протянул ему свою, заложил обе руки за спину, уставился мне в лицо и слегка кивнул со словами: «Мистер Барри Линдон, я полагаю?» – и сразу же повернулся на каблуках и заговорил с матерью о погоде, все время называя ее: «Ваша милость!» Мать рассердилась на него за дерзость и, едва они остались одни, стала упрекать, зачем он не пожал отцу руки.

– Отцу, сударыня? – переспросил он. – Смею вас уверить, вы ошибаетесь. Моим отцом был достопочтенный сэр Чарльз Линдон. Я, по крайней мере, не забыл его, если забыли другие.

Это было объявлением войны, и я сразу это понял; хотя, по чести сказать, готов был дружески встретить мальчика при его возвращении и постарался бы с ним ужиться. Но как люди со мной, так и я с ними. Кто может поставить мне в вину наши дальнейшие ссоры или возложить на меня ответственность за все последующие несчастья? Возможно, я иногда терял терпение и крутенько с ним обходился. Но начал ссору не я, а он, и пусть вина в наших дальнейших злоключениях падет на его голову.

Известно, что порок надо убивать в зачатке, а родительскую власть проявлять так, чтобы она не вызывала никаких сомнений, а потому я решил схватиться с мастером Буллингдоном, не откладывая дела в долгий ящик. На следующий же день по его приезде, придравшись к тому, что он отказался выполнить какое-то мое требование, я велел отвести его в мой кабинет, где и вздул как следует. Признаться, я не без волнения приступал к этой операции, – мне еще не доводилось поднимать плеть на лорда, – но вскорости привык: его спина и моя плетка свели такое тесное знакомство, что я окончательно перестал с ним церемониться.

Если бы я перечислил здесь все случаи непослушания и непозволительной грубости юного Буллингдона, я только утомил бы читателя. Негодяй, пожалуй, еще больше упорствовал в своей строптивости, чем я в родительском усердии. Ибо как бы человек ни был тверд в выполнении долга, не может он с утра до вечера пороть своих детей за каждый их проступок; и хотя обо мне пошла слава как о не в меру жестоком отчиме, по чести сказать, я куда чаще манкировал своими обязанностями, чем их выполнял. К тому же Буллингдон на целых восемь месяцев в году был от меня избавлен, когда я уезжал из Хэктона, чтобы занять свое место в парламенте и при дворе его величества. В ту пору я не мешал ему брать уроки из латыни и греческого у нашего пастора: старик крестил Буллингдона и имел кое-какое влияние на этого оголтелого упрямца. Обычно после наших стычек или размолвок юный мятежник искал совета и убежища в пасторском доме, и, надобно признать, пастор рассуживал нас по справедливости. Однажды он за руку привел мальчишку обратно в Хэктон, после того как тот поклялся не переступать родной порог, покуда я жив. По словам пастора, он уговорил молодого лорда повиниться и претерпеть любое наказание, какое мне угодно будет на него наложить. Я тут же избил его тростью на глазах у нескольких друзей, с которыми выпивал, и, надо отдать бездельнику должное, он вынес суровое наказание, не поморщившись. Кто скажет, что я чересчур жестоко обходился с моим пасынком, если даже священник не возражал против моих воспитательных мер?

Раза два гувернер Брайена, Лэвендер, тоже покушался наказать лорда Буллингдона, но нарвался на отпор: негодяй так огрел его стулом, что бедный оксфордский выученик растянулся на полу, к великому восторгу плутишки Брайена, кричавшего: «Браво, Булли, всыпь ему как следует!» Булли и всыпал гувернеру в полное его удовольствие, и тот уже никогда больше не прибегал к рукоприкладству, а лишь доносил о провинностях молодого лорда мне, своему естественному покровителю и защитнику.

С братцем Буллингдон, как ни странно, неплохо ладил. Он полюбил малыша, как, впрочем, каждый, кто видел мое сокровище, и говорил, что Брайен тем ему дорог, что он «наполовину Линдон». А впрочем, не удивительно, что он привязался к ребенку: не раз бывало, что по заступничеству моего ангельчика: «Папочка, не бей Булли сегодня!» – я удерживал расходившуюся руку, избавляя бездельника от порки, которой он вполне заслуживал.

Родительницу свою Буллингдоп на первых порах почти не удостаивал внимания, говоря, что она отступилась от семьи. «Мне не за что любить ее, говаривал он, она никогда не была мне матерью». Чтобы дать читателю представление об этом нестерпимо упрямом и угрюмом характере, приведу здесь еще одну блажь Буллингдона. Меня, обвиняли в том, что я, отказывая ему в образовании, приличествующем джентльмену, не посылал его ни в колледж, ни даже в школу; однако таково было его собственное желание. Я не раз предлагал ему ехать учиться (мне было бы только на руку видеться с ним как можно меньше), но он решительно отклонял мое предложение, и я долго не мог понять, какие чары удерживают его дома, где жизнь у него сложилась далеко не легкая.

Объяснение пришло спустя годы. Мы с леди Линдон частенько не ладили отчасти по моей, отчасти по ее вине; и так как никто из нас не отличался ангельским характером, дело доходило и до крупных перепалок. Я обычно бывал под мухой, а какой джентльмен в подобном состоянии отвечает за свои поступки? Возможно, мне и случалось в подпитии обойтись с миледи несколько бесцеремонно: я мог разок-другой запустить в нее стаканом или обозвать нехорошим словом. Я мог даже пригрозить, что убью ее (хотя какой мне был интерес ее убивать), словом, задавал ей страху.

Во время одной такой ссоры, когда она с криком бежала по коридорам, а я, спотыкаясь, преследовал ее, пьяный в дым, как и полагается лорду, Буллингдон выбежал из своей комнаты, по-видимому, привлеченный шумом и возней, и как только я ее настиг, наглец подставил мне ножку, хоть я и без того был нетверд на ногах, и, обняв перепуганную до смерти мать, увлек ее в свою комнату; здесь, но ее горячей просьбе, он поклялся не уезжать из дому, доколе она связана со мной. Я понятия не имел ни об этой клятве, ни о пьяном скандале, который ей предшествовал; меня, как говорится, в бесчувствии подобрали слуги и отнесли в постель, и наутро я столько же помнил, что произошло накануне, как если бы это было со мной в далеком младенчестве. Леди Линдон спустя много лет рассказала мне эту историю, и я привожу ее здесь в доказательство того, сколько напраслины возвели на меня мои хулители, обвиняя в жестокости к пасынку. Пусть посмеют теперь заступиться за бессовестного грубияна, который мог подставить ножку своему богоданному опекуну и отчиму, отяжелевшему после обеда.

Этот случай несколько сблизил мать и сына, но слишком они были разные люди. Мне думается, она чересчур меня любила, чтобы искренне с ним помириться. По мере того как Буллингдон подрастал, его ненависть ко мне приняла и вовсе непозволительный характер (разумеется, я возвращал ее с процентами); примерно году на семнадцатом этот наглый сорвиголова как-то летом, – я только что вернулся домой после парламентской сессии и собирался высечь его за какую-то провинность, – дал мне понять, что он больше не потерпит такого обращения, и поклялся, скрежеща зубами, застрелить меня, если я еще раз посмею поднять на него руку. Я посмотрел на малого, – он был уже совсем мужчина; и пришлось мне махнуть рукой на эту необходимейшую сторону его воспитания.

Все это совпало со временем, когда я набирал роту для нашей американской армии; и тут мои враги в графстве (а после победы над Типтофом их было у меня немало) окончательно распоясались: они стали распространять бессовестные небылицы насчет моего обращения с негодным шалопаем, моим драгоценным пасынком, утверждая, будто я намерен от него избавиться. Мою преданность престолу истолковали в том смысле, будто я одержим нечестивым, противоестественным желанием извести молодца, будто я и роту набираю, чтобы поставить во главе ее молодого виконта и тем вернее от него отделаться. Чуть ли не называли человека в отряде, коему якобы я поручил с ним расправиться в первом же крупном сражении, и сумму, которую я обещал ему за столь щекотливую услугу.

На самом деле я уже тогда держался мнения (и пусть мое пророчество покуда не сбылось, я верю, оно сбудется, рано или поздно), что милорду Буллингдону не потребуется моя помощь для переселения в лучший мир: он со своим характером сам найдет туда дорогу и последует по ней очертя голову. Он, кстати, и ступил на нее достаточно рано: из всех неуемных, отчаянных ослушников и негодяев, когда-либо огорчавших родительское сердце, он был, конечно, самый неисправимый; хоть бей его, хоть умоляй, хоть кол на голове теши – ничего не помогало.

Так, например, когда мы, бывало, сидим после обеда за бутылкой вина, милорд, выбрав время, когда гувернер приведет Брайена, принимался отпускать по моему адресу кощунственные, недопустимые колкости.

– Сокровище мое, – говорил он, лаская и целуя малыша, – какая жалость, что я все еще стою у тебя на дороге! Что бы мне убраться на тот свет! У Линдонов был бы более достойный представитель; ведь в твоих жилах течет славная кровь рода Барри из Барриога, не правда ли, мистер Барри Линдон?

Разумеется, он заводил свои дерзкие речи именно в те дни, когда к нам заезжал кто-нибудь из окрестных священников или дворян.

В другой раз – был день рождения Брайена, и мы задали в Хэктоне пир горой – все ждали появления виновника торжества, очаровательного в своем пышном придворном костюмчике (увы мне! слезы и сейчас навертываются на мои старые глаза, как вспомню это милое сияющее личико); гости столпились у дверей, и шепот пробежал по рядам, когда в зал (поверите ли?) в чулках вошел Буллингдон, ведя за руку малютку, шлепавшего в огромных, не по ноге, башмаках старшего брата. «Не правда ли, сэр Ричард Уоргрейв, мои башмаки как раз ему впору?» – заявил бездельник, обращаясь к одному из гостей; все переглянулись, послышался смех и ропот, и тогда мать с большим достоинством подошла к лорду Буллингдону, подняла меньшого сына на руки и, прижав к груди, сказала: «По тому, как я люблю этого ребенка, милорд, вы можете судить, как я любила бы его старшего брата, если бы он заслуживал материнской привязанности!» Сказав это, она зарыдала и покинула зал, оставив на сей раз молодого лорда в некотором замешательстве.

Но однажды он так допек меня (это случилось на охоте, и свидетелей было больше чем достаточно), что я, потеряв всякое терпение, направил лошадь прямо на него, изо всей силы столкнул его с коня, а потом спрыгнул наземь и так отделал плетью голову и плечи мерзавца, что прикончил бы на месте, если бы нас не растащили. Я уже не владел собой и в эту минуту был готов на любое преступление.

Буллингдона увезли домой и уложили в постель. Два дня он провалялся в горячке – скорее от бессильной злобы и обиды, мне думается, чем от полученных побоев; а еще три дня спустя слуга, вошедший в спальню спросить, не благоугодно ли ему спуститься вниз к обеду, нашел кровать пустой и холодной, а на столе увидел записку. Юный злодей сбежал, и у него еще достало наглости написать моей жене, а своей матери, следующее послание.

«Сударыня, – гласило письмо, – я терпел, сколько было сил человеческих, помыкательство гнусного ирландского выскочки, с коим вы делите ложе. Но не так низкое его происхождение и несносная вульгарность манер внушают мне отвращение и ненависть, и они не угаснут в моей груди, пока я ношу имя Линдонов, коего он недостоин, – как его позорное обращение с вашей милостью: грубые, подлые выходки, открытые измены, распутство, пьянство, беззастенчивое мотовство, расхищение моего и вашего имущества. Его подлое издевательство над вами возмущает меня куда больше, нежели бесчестное обращение со мной. Помня свое обещание, я не покинул бы вас, если бы не видел, что за последнее время вы снова, предались ему; и поскольку я лишен возможности проучить подлеца, который, к нашему общему стыду, зовется супругом моей матери, но и не в силах глядеть, как он помыкает вами, и сносить его общество, которое так меня гнетет и мучит, что я сторонюсь его как чумы, то и вижу себя вынужденным покинуть родину – до скончания его презренной жизни либо моей. От покойного отца я унаследовал небольшую ренту, которую мистер Барри, разумеется, захочет у меня отнять, но вы, ваша милость, если в вас осталась хоть капля материнских чувств, быть может, отдадите ее мне. Благоволите же распорядиться, чтобы господа Чайльды, банкиры, выплачивали ее мне по первой просьбе; впрочем, если они не получат от вас такого указания, я нисколько не удивлюсь, зная, что вы в руках злодея, который не посовестился бы грабить на большой дороге; я же постараюсь избрать себе более достойное поприще, нежели то, на коем нищий ирландский проходимец достиг возможности лишить меня моих прав и родительского крова».

Послание безумца носило подпись «Буллингдон». Все наши соседи утверждали в один голос, что я причастен к побегу мальчишки и не премину им воспользоваться, хотя, честью клянусь, прочтя это возмутительное письмо, я чувствовал одно только желание – очутиться на расстоянии протянутой руки от его автора и сказать ему все, что я о нем думаю. Но людей не переспоришь: они втемяшили себе, что я намеревался прикончить Буллингдона, тогда как убийство отнюдь не входит в число моих дурных наклонностей; а если и было у меня желание разделаться с моим юным врагом, то самый обыкновенный здравый смысл подсказывал мне, что незачем пороть горячку, – несчастный так пли иначе свихнет себе шею.

Мы долгое время оставались в неведении о судьбе безрассудного беглеца; и только пятнадцать месяцев спустя получил я возможность очиститься от ложных обвинений в убийстве, предъявив вексель за подписью самого Буллингдона, выданный в армии генерала Тарлтона, в составе которой моя рота покрыла себя неувядаемой славой и где теперь служил волонтером лорд Буллингдон. Тем не менее кое-кто из моих любезных друзей продолжал приписывать мне злонамеренные козни. Лорд Типтоф выражал сомнение, способен ли я вообще оплатить какой-либо вексель, а тем более вексель Буллингдона, тогда как сестра его, старая леди Бетти Гримсби, уверяла, что вексель подложный л что бедный юноша убит. Но тут от Буллингдона к ее милости пришло письмо, в коем он рассказывал, что побывал в нью-йоркской штаб-квартире, и описывал пышные празднества, заданные офицерами гарнизона в честь наших славных полководцев братьев Гау.

Тем временем меня по-прежнему травили. Если бы я и самом деле убил лорда Буллингдона, на меня не могло бы обрушиться более постыдной клеветы, чем та, которую распространяли обо мне в городе и в деревне. «Скоро вы услышите о смерти бедного мальчика, вот увидите», – восклицал один из моих друзей. «А за сыном последует мать», – подхватывал другой. «Он женится на Дженни Джонс, помяните мое слово», – добавлял третий, и т. д. и т. п. Обо всех злостных слухах и сплетнях, ходивших по графству, доносил мне Лэвендер. На меня восстала вся округа. Фермеры только хмуро дотрагивались до своих шляп, завидев меня в базарные дни, и норовили отойти в сторону; джентльмены, участники моей охоты, покидали меня один за другим и сбрасывали мою охотничью форму; а когда на публичном балу я пригласил Сюзен Кэпермор и, как всегда, стал с ней третьим, вслед за герцогом и маркизом, все пары разбежались, и мы остались одни. Сюзен Кэпермор такая охотница до танцев, что стала бы отплясывать и на похоронах, лишь бы кто-нибудь ее пригласил, а я из самолюбия не подал виду, что заметил эту пощечину, – и мы продолжали танцевать в обществе всякого сброда, каких-то лекаришек, трактирщиков, адвокатов и другого отребья, коему открыт доступ на наши публичные балы.

Епископ, родственник леди Линдон, не соизволил пригласить нас к себе во дворец во время выездной сессии, – словом, отовсюду сыпались на меня оскорбления, какие только могут обрушиться на ни в чем не повинного честного джентльмена.

В Лондоне, куда я теперь отправился с семьей, пас приняли едва ли лучше. Когда я свидетельствовал свое почтение моему повелителю в Сент-Джеймском дворце, его величество с нарочитым умыслом спросил меня, давно ли у меня были известия о лорде Буллингдоне.

– Сир, – ответил я ему с необычайным присутствием духа, – милорд Буллингдон сражается в Америке с мятежниками, нарушившими верность короне. Не угодно ли вашему величеству, чтобы я послал туда еще одну роту ему в помощь?

Но король, не удостоив меня ответа, круто повернулся на каблуках, а я, отвешивая его спине поклоны, попятился из аудиенц-зала. Когда леди Линдон, в свою очередь, облобызала в гостиной руку королевы, ее величество, как я потом узнал, обратилась к ней с тем же вопросом: этот скрытый упрек так смутил леди Линдон, что она вернулась домой в крайне расстроенных чувствах. Так вот награда за мою верность и все жертвы, принесенные на алтарь отечества! Я тут же всем домом перебрался в Париж и уж здесь не мог пожаловаться на прием; но на сей раз мне недолго пришлось наслаждаться развлечениями, которыми так богата эта столица; французское правительство давно вело тайные переговоры с бунтовщиками и теперь открыто признало независимость Соединенных Штатов. Последовало объявление войны; все мы, беспечные путешественники-англичане, получили предписание о выезде; боюсь, что я оставил после себя двух-трех безутешных дам; Париж, пожалуй, единственный город, где джентльмен живет как хочет, не стесняемый своей женой. Мы с графиней за наше пребывание здесь почти не видели друг друга и встречались только в общественных местах, на приемах и празднествах в Версале или же за \'игорным столом королевы; наш крошка Брайен тоже времени не терял; он набрался такого изящества и лоску, что любо-мило: всякий, видевший мальчика, не уставал им восхищаться.

Не забыть бы мне упомянуть о последнем свидании с добрым моим дядюшкой, шевалье де Баллибаррп, которого я оставил в свое время в Брюсселе, когда он стал серьезно подумывать о salut – спасении своей души – и удалился в один из тамошних монастырей. С тех пор, к великому его огорчению и раскаянию, он снова вернулся в мир, влюбившись без памяти во французскую актрису, которая поступила с ним, как обычно поступают женщины такого пошиба, – разорила, покинула, да еще и насмеялась над ним. Его раскаяние представляло поучительное зрелище, под руководством членов Ирландской коллегии он снова обратился мыслями к вере; и единственной его просьбой, когда я осведомился, что я могу для него сделать, было внести приличный вклад в обитель, где он мечтал укрыться от мирских тревог.

Эту услугу я, разумеется, не мог ему оказать: мои религиозные правила возбраняют мне поощрять суеверные заблуждения папистов; и мы со старым джентльменом простились весьма холодно ввиду моего отказа, как он выразился, упокоить его старость.

Дело же, собственно, в том, что я и сам был на мели; между нами говоря, Роземонт из Французской оперы, не бог весть какая танцовщица, но обладательница божественной фигуры и ножек, забрасывала меня разорительными счетами на брильянты, экипажи и мебели; а тут еще мне отчаянно не повезло в игре, пришлось идти на позорнейшие сделки с ростовщиками, заложив добрую часть брильянтов леди Линдон (кое-какие из них выклянчила у меня все та же негодница Роземонт) и на другие малоприятные махинации. Но в вопросах чести я непогрешим: никто не скажет, что Барри Линдон кому-либо проиграл пари и уклонился от уплаты.

Что до моих честолюбивых надежд на приобретение ирландского пэрства, то по возвращении мне предстояло узнать, что подлец лорд Крэбс бессовестно водил меня за нос: он охотно брал у меня деньги, но столько же способен был добыть для меня корону пэров, сколько папскую тиару. За мое пребывание на континенте дурное мнение моего августейшего монарха обо мне нисколько не изменилось; напротив, как я узнал от некоего адъютанта, состоявшего при особах великих герцогов, его братьев, какие-то шпионы во Франции представили ему мое поведение и мои шалости в Париже в превратном свете, и король, под действием этой злостной клеветы, отнесся обо мне как о самом беспутном малом во всех трех королевствах. Я – беспутный малый! Я приношу бесчестие моему имени и моей родине! Услышав эти несправедливые обвинения, я пришел в такой гнев, что тут же побежал к лорду Норту объясняться, потребовать у своего министра высочайшей аудиенции, дабы обелить себя перед его величеством от позорной клеветы, а также, сославшись на мои заслуги перед правительством, коему я неизменно отдавал свой голос, спросить, когда же мне будет пожалована обещанная награда, когда титул моих предков будет вновь возрожден в моем лице.

Флегматичный толстяк, лорд Норт, принял меня с обычным своим сонным равнодушием, которое больше всего бесило оппозицию. Он слушал меня с полузакрытыми глазами. Когда же я закончил свою пространную и горячую речь произнося ее, я стремительно расхаживал по его кабинету на Даунинг-стрит, жестикулируя с истинно ирландским пылом, – он приоткрыл один глаз, улыбнулся и спокойно спросил, все ли это, что я хотел сказать. Я подтвердил это, и вот что я от него услышал:

– Что ж, мистер Барри, отвечу вам по пунктам. Король, как вам известно, считает неразумным увеличивать число наших пэров. О притязаниях ваших, как вы их называете, было ему доложено, и его величество соизволил милостиво заметить, что вы самый наглый проходимец в его доминионах и что вам не миновать виселицы. Что же до угрозы впредь нас не поддерживать, то вы вольны отправиться с вашим голосом куда угодно. А засим я просил бы вас не затруднять меня больше своим присутствием, я очень занят.

Сказав это, он лениво протянул руку к сонетке и отпустил меня с поклоном, любезно осведомившись на прощание, чем он еще может мне служить.

Я воротился домой в неописуемой ярости и, поскольку лорд Крэбс в этот день у меня обедал, рассчитался с его милостью, сорвав с него парик и швырнув ему оный в лицо, а также выместив злобу на той части его персоны, которая, по преданию, удостоилась пинка его величества. На следующий день о расправе узнал весь город, во всех клубах и книжных лавках висели карикатуры, где я был представлен за этой экзекуцией. Весь город смеялся над изображением лорда и ирландца, так как нас, разумеется, узнали. В те дни обо мне заговорил весь Лондон: мои костюмы, мои экипажи, мои приемы были у всех на устах, словно я был признанным законодателем моды, и если на меня косились в светских кругах, то я был достаточно популярен в других слоях общества. Толпа приветствовала меня во время Гордоновых беспорядков, когда чуть не был убит мой приятель Джемми Твитчер и чернь сожгла дом лорда Мэнсфилда; ибо если до сих пор я был известен как стойкий протестант, то после ссоры с лордом Нортом перекинулся к оппозиции и пакостил ему, сколько позволяли мои силы и возможности.

К сожалению, они были ограничены, я не обладал ораторским талантом, и моих речей в палате никто не слушал; к тому же в 1780 году, после Гордоновых беспорядков, парламент распустили и были объявлены новые выборы. Бот уж подлинно: пришла беда – отворяй ворота; все мои несчастья обычно сваливаются на меня одновременно. Изволь опять на грабительских условиях раздобывать деньги для проклятых выборов, а тут еще Типтофы оживились и стали травить меня пуще прежнего.

Кровь и сейчас вскипает во мне при мысли о возмутительном поведении моих недругов во время этой грязной кампании. Меня выставляли ирландским Синей Бородой, на меня писали пасквили и рисовали карикатуры, на которых я то избивал леди Линд он, то собственноручно порол лорда Буллингдона или выгонял его из дому в грозу и бурю, и так далее в том же роде. Распространялись изображения ветхой хижины в Ирландии, где якобы протекало мое детство; другие шаржи изображали меня лакеем или чистильщиком сапог. Словом, на меня излился такой ноток клеветы и грязи, что у всякого человека, не обладающего моим мужеством, опустились бы руки.

И хоть я и не оставался в долгу у моих хулителен, хоть тратил деньги без счета, а в Хэктоне и снятых мною трактирах шампанское с бургонским лилось рекой, все же выборная кампания обернулась против меня. Проклятое дворянство от меня отказалось и переметнулось к партии Типтофа. Ходили слухи, будто бы жена хочет меня оставить и я удерживаю ее силою. Напрасно я отправлял ее в город одну, носящую мои цвета, с Брайеном на коленях, напрасно посылал с визитами к супруге мэра и ко всем видным горожанкам, ничто не могло разубедить людей в том, что она живет в вечном страхе и трепете; распоясавшаяся чернь осмеливалась задавать ей наглые вопросы: не боится ли она ехать домой и как ей правится добрая плетка на ужин?

Меня забаллотировали на выборах, и тут свалились на меня просроченные векселя, все то, что накопилось у моих кредиторов за годы моей женитьбы, словно эти негодяи сговорились; векселя грудами лежали у меня на столе. Я не стану называть здесь общую сумму долга: она была ужасна. Мои управляющие и адвокаты тоже предъявили свои претензии. Я бился в паутине векселей и долгов, закладных и страховок и всех сопутствующих им подвохов. Адвокат за адвокатом приезжали из Лондона, одно соглашение с кредиторами следовало за другим; чтобы удовлетворить алчность этих гиен, почти на все доходы леди Линдон был наложен арест. Гонория в это трудное время вела себя сравнительно милостиво: ведь каждый раз, как мне требовались деньги, я вынужден был ее улещать, а когда я становился с ней ласков, эта малодушная, легкомысленная женщина приходила в отличное настроение: она готова была отдать тысячу годового дохода, чтобы купить себе одну спокойную неделю. Когда почва в Хэктоне накалилась и я решил, что единственный для нас выход – переехать в Ирландию, с тем чтобы, наведя жестокую экономию, отдавать львиную долю моих доходов кредиторам, пока их требования не будут удовлетворены, миледи ничуть не возражала: только бы мы не ссорились, говорила она, и все будет хорошо; ее даже радовала необходимость, жить более скромно, это сулило нам уединение и домашний покой, к которому она давно тянулась всей душою.

Неожиданно для всех мы укатили в Бристоль, предоставив ненавистной и неблагодарной хэктонской братии злобствовать за нашей спиной. Мои конюшни и собаки были проданы с молотка. Эти гарпии обобрали бы меня до нитки, но, к счастью, это было не в их власти. Действуя хитро и осторожно, я заложил свои рудники и поместья за их настоящую цену, и негодяи остались ни с чем, – по крайней мере, в данном случае; что же до серебра и всей недвижимости в нашей лондонской резиденции, то это имущество было неприкосновенно, как собственность наследников дома Линдон.

Итак, я переехал в Ирландию и временно поселился в замке Линдон. Все воображали, что я окончательно разорен и что знаменитый светский щеголь Барри Линдон никогда больше не появится в тех кругах, коих украшением он был. Но они обманывались. Посреди невзгод судьба все еще хранила для меня великое утешение. Из Америки пришли депеши, сообщавшие о победе лорда Когшуолиса и поражении генерала Гейтса в Каролине, а также о смерти лорда Буллингдона, участвовавшего в этом сражении в качестве волонтера.

Теперь мое желание получить какой-то жалкий ирландский титул утратило всякий смысл. Мой сын становился наследником английской графской короны; отныне я велел именовать его лорд виконт Касл-Линдон, присвоив ему третий фамильный титул. Матушка чуть с ума не сошла от радости, что может называть внука «милорд», а я чувствовал, что все мои страдания и лишения вознаграждены, ибо моему дорогому сыночку уготовано высокое положение.

Глава XIX. Заключение

Если бы свет не был сворой неблагодарных прохвостов, которые делят с вами ваше благосостояние, покуда оно длится, и, еще отяжелев от вашей дичи и бургонского, норовят обругать хозяина щедрого пиршества, я мог бы сказать с уверенностью, что составил себе доброе имя и безупречную репутацию, а тем более в Ирландии, где мое хлебосольство не знало границ и великолепие моего дома и моих приемов превосходило все, чем может похвалиться любой известный мне вельможа. До тех пор, покуда длилась пора моего величия, никому в округе не было отказа в гостеприимстве: на конюшне у меня стояло такое множество верховых лошадей, что можно было бы посадить на них полк драгун; в моих погребах хранились такие запасы вина, что я мог бы годами спаивать население нескольких графств. Замок Линдон стал штаб-квартирой десятков неимущих дворян, а когда я выезжал на охоту, меня сопровождала знатнейшая молодежь графства на положении моих сквайров и доезжачих. Мой сын, малютка Касл-Линдон, рос принцем: его воспитание и манеры уже в этом нежном возрасте делали честь обеим знатным фамилиям, от коих он происходил; каких только надежд не возлагал я на моего мальчика! Его будущие успехи, его положение в свете рисовались мне в самых радужных красках. Но непреклонная судьба решила, что я не оставлю после себя продолжателя рода, и повелела мне закончить мой жизненный путь в нынешней бедности и одиночестве, без милого потомства. У меня, возможно, были свои недостатки, но никто не посмеет сказать, что я не был добрым и нежным отцом. Я горячо привязался к мальчику; быть может, любовь моя была слепа и пристрастна – я ни в чем не мог ему отказать. С радостью, клянусь, с великой радостью принял бы я смерть, если бы этим можно было отвести от него столь преждевременный и тяжкий жребий. С тех пор как я потерял сына, кажется, не было дня, когда бы его сияющее личико и милые улыбки не светили мне с небес, где нынче он обретается, и когда бы сердце мое не тосковало по нем. Мой милый мальчик был взят у меня девяти лет, когда он блистал красотой и так много обещал в будущем; его образ властвует надо мной, и я не в силах его забыть; его душенька ночами вьется вокруг моего одинокого бессонного изголовья; не раз бывало, что в компании одичалых забулдыг за круговой чашей, когда гремели песни и смех, меня охватывали думы о нем. Я все еще храню на груди локон его шелковистых каштановых волос, этот медальон положат со мной в постыдную могилу нищего, где уже скоро, без сомнения, упокоются старые, усталые кости Барри Линдона.

Мой Брайен был весь огонь (да и могло ли быть иначе при его породе), даже моя опека тяготила его, и не раз случалось, что наш плутишка отважно против нее восставал, а уж с леди Линдон и другими женщинами в доме он и вовсе не считался и только смеялся их угрозам. Моя матушка (она звалась теперь «миссис Барри из Линдона», во внимание к моему новому семейному положению) и та не могла держать его в узде, такой это был своевольный мальчуган. Кабы не его живой нрав, он, может быть, здравствовал бы и поныне. Может быть, – но к чему пустые сожаления! Разве он теперь не в лучшем мире? И что бы стал он делать с наследием нищего! Пожалуй, нечего роптать, что так случилось, – да смилуется над нами господь! Но тяжко отцу пережить сына и оплакивать его.

В октябре я съездил в Дублин для свидания с моим адвокатом и неким толстосумом из Англии, который не прочь был приобрести кое-что из моего имущества, а также договориться о вырубке Хэктонского парка: я так возненавидел эти места и так нуждался в деньгах, что решил свести его весь, до последнего деревца. Правда, на моем пути стояли трудности. Считалось, что я не вправе трогать Хэктонский парк. Всю мужицкую сволочь вокруг моего имения до такой степени против меня настрополили, что никто из этих негодяев не желал взяться за топор. Мой агент (все тот же мошенник Ларкинс) клялся, что с ним грозят расправиться по-свойски, если он отважится на дальнейшее «расхищение» (как они это называли) барского поместья. Нечего и говорить, что к тому времени были проданы все великолепные мебели в доме; что нее до серебра, то я позаботился вывезти его в Ирландию, где оно и находится в полной сохранности у моего банкира, выдавшего мне под него аванс в размере шести тысяч фунтов – сумма, которая очень скоро мне пригодилась.

Итак, я отправился в Дублин для переговоров с английскими дельцами и настолько убедил мистера Сплин-та, крупного плимутского судостроителя и лесоторговца, в моих непререкаемых правах на хэктонский строевой лес, что он согласился купить его на корню за треть настоящей цены и тут же отсчитал мне пять тысяч фунтов, чему я был крайне рад, так как мне предстояли срочные платежи по долговым обязательствам. У мистера Сплинта, разумеется, не было никаких затруднений с валкой леса. Он набрал на своих королевских верфях в Плимуте целый полк корабельных плотников и пильщиков, и за два месяца в Хэктонском парке осталось не больше деревьев, чем на Алленском болоте.

Мне отчаянно не повезло с этой распроклятой поездкой – и с деньгами, будь они неладны. Большую их часть я продул за две ночи у «Дейли» – долги мои так и остались неуплаченными. Еще до того как мошенник лесопромышленник сел на судно, которое должно было доставить его в Холихед, у меня от всей выручки остались только две-три сотни фунтов, с которыми я в великом огорчении отправился домой, отправился в тем большей спешке, что дублинские купцы, прослышав, что я растранжирил полученный куш, крайне на меня обозлились, а двое виноторговцев, коим я задолжал несколько тысяч фунтов, даже выправили приказ о моем аресте.

В Дублине я купил для Брайена давно обещанную лошадку, – уж если я что обещаю, то держу слово любою ценой. Это был подарок ко дню рождения, моему сыночку исполнялось десять лет. Лошадка, прелестное животное, – она обошлась мне очень дорого, но для моего любимца я ничего не жалел, – оказалась совершеннейшим дичком, она сбросила мальчишку-конюха, который сел на нее первым, и он сломал ногу; и хоть она-то и доставила меня домой, лишь мое искусство и мой вес помогли мне с ней управиться.

По возвращении я отослал дикарку с одним из грумов на отдаленную ферму, чтобы там ее объездили, и сказал сгоравшему от нетерпения Брайену, что он получит лошадку в день своего рождения и сможет погонять ее с моими собаками. Я и сам предвкушал удовольствие увидеть сына на охоте и с гордостью думал, что когда-нибудь он поведет ее вместо своего любящего отца. Горе мне!

Храброму мальчику так и не довелось участвовать в лисьей травле, ему так и не суждено было занять среди окружного дворянства то первенствующее место, которое предназначали ему происхождение и природные дарования!

Хоть я и не верю снам и приметам, а все же должен признать, что, когда над человеком нависает беда, множество темных, таинственных знамений вещает ему об этом. Теперь мне кажется, что немало их было явлено и. мне. Особенно же чуяла недоброе леди Линдон: ей дважды снилось, что сын ее умер; но так как последнее время нервишки у нее опять расходились и она впала в мерихлюндию, я только посмеялся над ее страхами, а заодно и над своими. И вот как-то невзначай за послеобеденной рюмкой я рассказал бедняжке Брайену, который не уставал спрашивать, где его лошадка да когда он ее увидит, – что она уже здесь: я отослал ее на ферму Дулана, где Мик, наш грум, ее объезжает.

– Голубчик Брайен, дай мне слово, – вмешалась его мать, – что ты будешь кататься на своей лошадке только в присутствии папочки.

На что я отрубил:

– Мадам, не будьте дурой! – Очень уж она раздражала меня своими повадками побитой собаки – они проявлялись на тысячу ладов, одна другой отвратнее. Повернувшись к Брайену, я пригрозил ему: – Смотри у меня, твоя милость! Сядешь на лошадь без моего разрешения, я изобью тебя, как щенка.

Но, должно быть, бедный мальчик готов был заплатить любой ценой за предстоящее удовольствие, а может быть, он понадеялся, что отец отпустит своему баловню этот грех, ибо на следующее утро, – я встал позднее обычного, так как выпивка у нас затянулась до поздней ночи, – он на самой заре пробрался через комнату своего наставника (на сей раз это был Редмонд Квин, мой двоюродный племянник, которого я взял к себе), и только его и видели. Я сразу же смекнул, что Брайен на ферме Дулана.

Вооружившись тяжелым бичом, я поскакал за ним, клянясь, что я не я буду, если не сдержу свое слово. Но – да простит мне бог – до того ли мне было, когда мили за три от дома увидел я печальную процессию, двигавшуюся мне навстречу: крестьян, голосивших во всю мочь, по обычаю ирландского простонародья, вороную лошадку, которую вели под уздцы, а на двери, которую несли какие-то люди, моего милого, ненаглядного мальчика; он лежал навзничь в своих сапожках со шпорами, в алом с золотом кафтанчике. Его милое личико казалось восковым. Увидев меня, он улыбнулся, протянул мне ручку и сказал через силу:

– Папочка, ты ведь не станешь меня сечь? Я только зарыдал в ответ. Мне не раз приходилось видеть умирающих, есть что-то в их взоре, что ошибиться невозможно. Когда мы стояли под Кюнерсдорфом, в нашего маленького барабанщика на глазах у всей роты попала пуля. Мальчик был моим любимцем. Я подбежал дать ему напиться, и он посмотрел на меня, совсем как теперь мой Брайен, – сердце холодеет от этого взгляда, и ошибиться невозможно. Мы отнесли его домой, и я разослал во все концы нарочных за врачами.

Но что могут сделать врачи в борьбе с суровым, неумолимым врагом? Всякий, кто бы ни приходил, только усугублял своим приговором наше отчаяние. Дело, очевидно, обстояло так: мальчик храбро вскочил в седло, и, хотя взбесившееся животное вставало на дыбы, брыкалось и бросалось из стороны в сторону, он усидел в седле и, укротив эту первую вспышку норова, направил коня к краю дороги, вдоль которой тянулась ограда. Здесь каменная кладка сверху расшаталась, нога лошади увязла в осыпи, и маленький всадник с конем рухнули вниз за ограду. Люди видели, как бесстрашный мальчик вскочил и бросился догонять вырвавшуюся лошадку, которая, видимо, успела лягнуть его в спину, пока оба они лежали на земле. Но, пробежав несколько шагов, бедняжка Брайен упал как подкошенный. Лицо его покрылось страшной бледностью, уже не надеялись, что он жив. Кто-то влил ему в рот виски, и это привело его в чувство. Однако двигаться он не мог, что-то случилось с его позвоночником. Когда его дома уложили в постель, нижняя половина тела словно отмерла. Господь избавил его от долгих мучений. Два дня бедняжка оставался с нами, и печальным утешением было сознавать, что его страдания кончились.

В течение этих двух дней Брайена словно подменили; он просил у матери и у меня прощения за все свои провинности и много раз поминал, что рад бы повидать братца Буллингдона.

– Булли был лучше тебя, папочка, – твердил он с укором. – Он не ругался, а когда тебя с нами не было, учил меня только хорошему. – И, взяв мою и матери руки в свои холодные, влажные ладошки, он умолял нас не ссориться и любить друг друга, чтобы все мы могли встретиться на небесах, Булли, говорил ему, что скандалистов туда не пускают. Мать была глубоко потрясена увещаниями нашего дорогого ангельчика, нашего бедного страдальца да и я тоже. Ей бы помочь мне своим участием, и я остался бы верен заветам, преподанным нашим умирающим сыночком, – но чего ждать от такой женщины?

Спустя два дня Брайен умер. Он лежал в гробу, надежда моей семьи, гордость моего мужества, звено, соединявшее меня с леди Линдон.

– О Редмонд, – воскликнула она, пав на колени перед прахом нашего милого дитяти, – молю, молю тебя, прислушайся к истине, которую вещали его благословенные уста; молю тебя, измени свой образ жизни и обращайся со своей бедной, любящей, бесконечно преданной женой, как учило тебя наше умирающее дитя.

И я обещал, но есть обещания, которых не в силах сдержать ни один мужчина, а тем более при такой жене; И все же это печальное событие на время нас сблизило; несколько месяцев мы прожили сравнительно дружно.

Не стану рассказывать, с какой пышностью мы хоронили Брайена. Что толку в плюмаже гробовщика и всей этой геральдической мишуре! Я пристрелил злосчастную вороную лошадку, виновницу смерти моего мальчика, перед дверью склепа, куда мы его положили. Я так безумствовал, что готов был убить и себя. Когда бы не тяжкий грех, это был бы, пожалуй, наилучший выход, ибо чем была для меня жизнь после того, как этот прелестный цветок был исторгнут из моей груди, если не цепью беспрерывных несчастий, обид, бедствий, душевных и физических страданий, каких не знал еще ни один человек в христианском мире.

Леди Линдон, и всегда-то дама нервическая, склонная к беспричинной грусти, ударилась в религиозную экзальтацию, да с таким неудержимым пылом, что временами казалась безумной. Она вообразила, что ее посещают видения, будто ангел, сошедший с небес, возвестил ей, что смерть Брайена постигла ее в наказание за преступное равнодушие к ее первенцу. То она уверяла, что Буллингдон жив, он привиделся ей во сне. То снова принималась горевать о его смерти и впадала в такое отчаяние, как будто последним она потеряла старшего сына, а не нашего драгоценного Брайена, хотя, по сравнению с Буллингдоном, Брайен был чти брильянт рядом с грубым булыжником. Тяжко было наблюдать ее причуды, а бороться с ними бесполезно. Кругам стали поговаривать, что графиня помешалась. Мои подлые враги раздували и разносили эти, слухи, добавляя, что виновник несчастья – я: это я довел ее до безумия, я убил Буллингдона, я и собственного сына загубил. В чем только меня не обвиняли! Измышления клеветников достигли Ирландии. Друзья отвернулись от меня. Так же как в Англии, они перестали выезжать со мной на охоту, а когда мы встречались на скачках или на рынке, под всякими благовидными предлогами пускались наутек. Меня наградили прозвищами «Барри-злыдень» и «Линдон-бес», так сказать, на выбор; в деревнях рассказывали обо мне чудовищные небылицы; священники уверяли, будто в Семилетнюю войну мною вырезано без счету немецких монахинь, а также что дух убиенного Буллингдона поселился у меня в доме. Как-то на ярмарке и соседнем городишке, где я присматривал рубашку для одного из своих домочадцев, какой-то парень рядом сказал: «Никак, это смирительная рубаха? Верно, для миледи Линдон». Достаточно было такого пустейшего случая, чтобы возникла сплетня, будто я зверски истязаю жену; об этих жестоких мучительствах рассказывали легенды.

Незаменимая утрата не только ранила сердце отца, но и опрокинула все мои личные интересы и расчеты. У леди Линдон не осталось прямых наследников, сама же она была плохого здоровья и, очевидно, неспособна иметь потомство, а потому ближайшие наследники – все те же ненавистные Типтофы – на сотню ладов старались пакостить мне и возглавили партию моих врагов, распространявших позорящие меня слухи. Они всячески вмешивались в мои дела по управлению нашим состоянием и поднимали бурю, стоило мне спилить дерево, вырыть канаву, продать картину или отдать в переделку серебряный ковш. Они докучали мне непрерывными исками, добывали бесконечные запрещения в суде лорд-канцлера, затрудняли работу моим управляющим, – словом, можно было подумать, что хозяин имения не я и что они вольны делать с ним все, что им хочется. Мало того, как я догадываюсь, они интриговали в моем собственном доме и подкупали моих слуг. Я не мог обменяться с леди Линдон словом, чтобы это не становилось широко известно; не мог выпить с моим капелланом и приятелями, чтобы какой-нибудь ханжа это не пронюхал и не подсчитал самым доскональным образом, сколько было выпито бутылок и какими я сыпал ругательствами. Признаюсь, их было немало! Я человек старой школы, я всегда жил как вздумается и говорил первое, что придет в голову. Но что бы я ни делал и что бы ни говорил, это не в пример лучше того, что мне известно о многих лицемерных негодяях, скрывающих свои слабости и пороки под личиной благочестия.

Поскольку это чистосердечная моя исповедь, а я никакой не лицемер и ханжа, должен признаться, что я пытался отразить происки моих врагов при помощи ловкого маневра, строго говоря, не совсем правомерного. Все теперь зависело от того, есть ли у меня наследник. Я понимал, что стоит леди Линдон, которая не могла похвалиться здоровьем, умереть, и я на другой же день окажусь нищим; все мои затраты и жертвы на содержание имения, как денежные, так и прочие, пойдут прахом; все долги останутся на мне, и враги мои восторжествуют, а это для человека, столь щепетильного в вопросах чести, было бы поистине «незаживающей раной», – как сказал некий поэт.

Не скрою, мне очень хотелось обойти этих мерзавцев, а так как без наследника майората я был связан по рукам и ногам, то и решил изыскать такого. Имелся ли у меня в наличии кровный сын и наследник, хотя бы и с поперечной чертой в левой стороне герба, здесь роли не играет. Но тут я наткнулся на подлые махинации моих врагов: не успел я посвятить в свой план леди Линдон, которую так вымуштровал, что она была – или казалась мне послушнейшей женой, тем более что все ее письма от нее и к ней я тщательно просматривал и допускал к ней, по причине ее нездоровья, только проверенных лиц, а все же проклятые Типтофы пронюхали о моем плане и тотчас же опротестовали его не только письмом, но и в бесстыжих печатных афишках, ошельмовав меня всенародно, как «поставщика подложных детей». Разумеется, я отверг это обвинение – ничего другого мне не оставалось – и предложил любому из Типтофов встретиться со мной на поле чести, рассчитывая доказать, что он лгун и негодяй, как оно и было на самом деле, хотя, может быть, и не в данном случае. Но они предпочли ответить мне через адвоката и отклонили вызов, который каждый честный человек счел бы долгом принять. Итак, мои надежды обзавестись наследником пошли прахом: забавно, что леди Линдон (хоть я, как уже сказано, ни в грош не ставил ее протесты) воспротивилась моему плану с энергией, какую трудно было ожидать при ее слабом характере; она видите ли, по моей вине уже совершила тяжкий грех и скорее умрет, нежели согласится взять на душу и другой. Мне, конечно, ничего бы не стоило привести ее милость в чувство, но о моем проекте было слишком широко известно, и пришлось от него отказаться. Теперь, даже если бы у нас народился десяток детей в самом честном законе, и то все кричали бы, что они подставные.

Заложить ежегодную ренту леди Линдон не было никакой возможности, я, можно сказать, использовал ее пожизненный доход. В то время в Лондоне было еще мало страховых обществ – не то что нынче, когда они так расплодились. Все дела вели страховые агенты, а уж им обстоятельства моей жены были известны как нельзя лучше. Когда я захотел получить деньги под ее страховку, эти негодяи имели дерзость заявить, что при том обращении, какое она от меня терпит, жизнь ее не стоит и годовой премии, точно я – из всех людей на свете – был заинтересован ее извести! Другое дело, если б жив был мой дорогой мальчик, им с матерью ничего не стоило бы закрепить за мной часть своего неотчуждаемого имущества, и мои дела бы поправились. Теперь же они были из рук вон плохи. Все мои спекуляции провалились. Мои собственные имения, купленные в долг, не приносили ренты, к тому же приходилось выплачивать заимодавцам огромный процент. Мои доходы, хоть и очень большие, были заложены и перезаложены, не говоря уже о том, сколько я задолжал кровососам адвокатам. Я чувствовал, что сеть вокруг меня затягивается и что выпутаться нет ни малейшей возможности.

В довершение всех бед, спустя два года после смерти нашего бедного мальчика супруга моя, чьи несносные причуды и своенравные выходки я терпел двенадцать лет, пожелала со мной расстаться и в самом деле предприняла ряд попыток избавиться, как она выражалась, от моего тиранства.

Матушка, единственный человек, сохранивший мне верность среди всех злоключений (уж кто-кто, а она судила обо мне справедливо, усматривая в своем бедном сыне жертву людского коварства, а также собственного его великодушия и легковерия), – матушка, говорю я, первой проникла в эти темные происки, душой которых, как всегда, оказались все те же интриганы и хитрюги Типтофы.

Несмотря на свой неукротимый нрав и некоторые странности, миссис Барри оказалась незаменимым подспорьем в доме, где все давно пришло бы в упадок и разорение, если бы не ее умение вести хозяйство и поддерживать достойный порядок в жизни моего многочисленного семейства. Что до самой леди Линдон, то она, бедняжка, была чересчур знатной дамой, чтобы интересоваться хозяйством; вечно она сидела взаперти со своим врачом или своими душеспасительными книгами и нам показывалась не иначе, как по моей настоятельной просьбе, причем не было случая, чтобы они с матушкой тут же не поцапались.

У миссис Барри, напротив, все в доме спорилось. Она следила, чтобы служанки трудились не покладая рук, да л лакеи не шатались без дела; присматривала и за винами в погребе, и за овсом и сеном на конюшне; наблюдала за солкой и копчением, за сбором картофеля и укладкой торфа, за убоем свиней и домашней птицей, за прачечной и пекарней, – словом, не упускала из виду ни одного уголка большого и сложного хозяйства. Кабы все ирландские матроны были так урядливы, ручаюсь, что во многих дворянских камельках и по сю пору весело пылал бы огонь там, где ныне все заросло паутиной да грязью, и во многих парках паслись бы тучные отары и стада, где сейчас один чертополох хозяйничает на приволье. Если что-либо могло защитить меня от людской подлости, да и (что греха таить) от беспечности, великодушия и безалаберности моей собственной натуры, то лишь редкое благоразумие этой достойной женщины. Никогда она не ложилась спать, покуда в доме все не затихало и не гасла последняя свеча; а это, как вы понимаете, было далеко не просто при моих привычках: ведь у меня что ни день собиралось человек двенадцать веселых забулдыг (в большинстве своем прожженных негодяев и ловких притворщиков, как потом выяснилось) для очередной выпивки, после которой редко кто, а тем более я, оставался трезв. Не раз, бывало, ночью, когда я и не сознавал ее забот, добрая душа сама стаскивала с меня сапоги и, присмотрев за тем, чтобы лакеи заботливо уложили меня в постель, последней оставляла мою спальню, унося с собой свечу; и она же первая спешила подать мне утром пиво. То время было не то что нынешнее, молокососы были не в чести. Джентльмен не считал для себя зазорным выпить полдюжины пива, а что до кофе и прочего пойла, я предоставлял все это леди Линдон, ее пастору и прочим старым бабам. Матушка гордилась тем, что я мог перепить любого пьяницу в округе и разве только на полпинты, по ее словам, не дотягивал до своего отца.

Не удивительно, что леди Линдон ее возненавидела. Да и какая женщина, с тех пор как существует род людской, любила и уважала свою свекровь? Я приказал матушке следить во все глаза за причудами ее милости, и уж одно это давало последней основание для ненависти. Мне, разумеется, дела не было до чувств миледи. Помощь и надзор миссис Барри я считал неоценимым благом: будь у меня двадцать платных сыщиков для наблюдения за миледи, я не мог бы на них положиться так, как на бескорыстное попечение и бдительность моей драгоценной родительницы. Она и спала со связкой ключей под подушкой, и ничто в доме от нее не укрывалось. Тенью следовала она за графиней и с раннего утра до поздней ночи умудрялась знать, чем она занята. Если миледи гуляла в саду, чей-нибудь зоркий глаз следил за калиткой, а если она выезжала, миссис Барри сопровождала ее, и парочка лакеев в моей ливрее скакала по бокам кареты, чтобы с ее милостью, боже сохрани, чего не стряслось. И хоть она капризничала, предпочитая безвыходно сидеть у себя и дуться на весь мир, я требовал, чтобы она вместе со мной каждое воскресенье отправлялась к обедне в карете цугом, а также посещала балы в сезон скачек, когда я знал, что путь свободен и что эти мерзавцы судебные приставы не подстерегают меня за углом. Этим я затыкал рот моим злопыхателям, которые утверждали, будто я посадил свою жену под замок. Зная ветреный нрав леди Линдон и видя ее безрассудную ненависть ко мне и к моим, которая теперь превышала столь же безрассудную в прошлом любовь, я, естественно, опасался, как бы она не улизнула. Вздумай миледи меня оставить, я на другой же день был бы разорен дотла. Это обстоятельство (известное и матушке) вынуждало нас следить за ней в четыре глаза; что же касается того, будто я держал ее милость на привязи, то это обвинение я с негодованием отвергаю. Каждый муж в известном смысле держит свою супругу на привязи: хорошие бы дела творились на свете, если б жены уходили из дому и возвращались домой когда вздумается! Присматривая за моей дражайшей половиной, я только пользовался законными правами мужа, который требует от жены повиновения и оберегает свою честь.

Но такова женская хитрость: хоть я и был начеку, миледи, по всей вероятности, от меня бы сбежала, кабы я не заручился союзницей, такой же прыткой, как она сама; если хотите устеречь женщину, приставьте к ней стражем такую же хитрющую особу ее пола по пословице: «Вору легче укараулить вора». Казалось бы, при таком надзоре, когда все ее письма просматривались и все знакомства строжайше проверялись лично мной, леди Линдон, живя в ирландской глуши, вдали от родных, была лишена возможности сноситься с тайными союзниками или же предавать огласке свои так называемые «обиды и бесчестия». А между тем это не помешало ей довольно долго вести переписку у меня под носом и, как будет видно из дальнейшего, самым деятельным образом готовиться к побегу.

Леди Линдон до страсти любила наряды, и так как я никогда не возражал против подобных ее прихотей и не жалел на них денег (среди моих долгов наберется на многие тысячи фунтов векселей модисткам и портнихам), то в Дублин и из Дублина постоянно пересылались картонки с платьями, чепцами, рюшами и фалбалой, что ей только ни взбредет в голову. В ответ на многочисленные распоряжения заказчицы прибывали с картонками письма мастериц; все это проходило через мои руки, не возбуждая ни малейших подозрений, – по крайней мере, до поры до времени. А между тем в этих письмах заключалась вся ее секретная корреспонденция: с помощью такого простого средства, как симпатические чернила, миледи уснащала их самыми нелепыми обвинениями по моему адресу, – но как уже сказано, я поздно хватился.

Однако проницательная миссис Барри заметила, что каждый раз, как леди Линдон садилась писать портнихе, ей требовался лимон, чтобы смешать себе, как она говорила, прохладительное питье; узнав об этом, я, конечно, задумался и, едва мне в руки попало такое письмо, поднес его к огню; тут-то мне и открылся ее злодейский замысел. Приведу для образца одно из коварных посланий этой злополучной женщины. В ее письмах портнихе, написанных размашистым почерком, с большими пробелами между строк, перечислялись все статьи туалета, какие требовались миледи, с подробным указанием фасона, материи и т. д. Таким образом она исписывала целые страницы, вынося каждый заказ на красную строку, выгадывая побольше места, чтобы перечислить все мои тиранства и свои жестокие обиды. Ибо между строками она вела свой «тюремный дневник»: какой-нибудь романист тех дней нажил бы состояние, попадись ему в руки список подобного пасквиля; он не замедлил бы издать его под названием «Прекрасная узница, или Изверг муж» или же под каким-нибудь другим забористым и нелепым заглавием. Вот что гласил дневник:

...

«Понедельник. Вчера меня заставили ехать в церковь. Моя ужасная, омерзительно вульгарная ведьма-свекровь в желтом атласе с красными бантами расселась в коляске на нервом месте; мистер Л. сопровождал нас верхом на лошади, за которую он так и не заплатил капитану Хердлстоуну. Негодный притворщик повел меня к скамье, держа в руке шляпу и сияя улыбкой, а когда после обедни я села в коляску, он поцеловал мне руку и погладил мою итальянскую борзую – чтобы произвести впечатление на нескольких случайных зевак. Вечером он заставил меня спуститься вниз и напоить чаем его милых гостей, из которых три четверти, с ним включительно, вдребезги перепились. Когда пастор дошел до седьмой бутылки и, по своему обыкновению, впал в бесчувствие, они вымазали ему лицо сажей и привязали к его серой кобыле задом наперед. Ведьма весь вечер читала «Долг человеческий», пока не пришло время ложиться, а тогда проводила меня в мои покои, заперла дверь на ключ и отправилась ухаживать за своим ужасным сыном, которого она обожает за его гнусные пороки, по-видимому, так же, как Стикоракс обожала Калибана».

Надобно было видеть, как разъярилась матушка, когда я ей прочел эти строки! Я всегда ценил добрую шутку (описанная проделка с пастором действительно имела место), а потому доводил до сведения миссис Барри все адресованные ей комплименты. Она фигурировала в этой милой переписке под именем «дракона в юбке», иногда же прозывалась «ирландской ведьмой». Что до меня, то обо мне говорилось, как о «моем тюремщике», или «моем тиране», или как о «темном духе, овладевшем моим существом» и т. д. – то есть в терминах, скорее лестных, характеризующих меня как сильную, хоть и малопривлекательную личность. А вот и еще выдержка из того же «Дневника узницы», из коей видно, что хоть миледи и прикидывалась, будто ее нисколько не интересуют мои дела, однако же сохраняла чисто женскую проницательность и ревновала, как всякая баба.

...

«Среда. В этот день, два года назад, я лишилась моей последней надежды, последней радости в жизни – мой милый мальчик был взят у меня на небо. Соединился ли он там со своим обездоленным братом, который рос подле меня живым укором, не зная материнской ласки и заботы, и которого деспотизм ужасного чудовища обрек на изгнание, а возможно, и смерть? А что, если сын мой жив, как подсказывает мне любящее сердце? Чарльз Буллингдон! Приди на помощь несчастной матери, ныне кающейся в своих прегрешениях, в преступной холодности и тяжко расплачивающейся за свои заблуждения! Но, увы, его, конечно, нет на свете, безумие надеяться и ждать! И только вы, о мой кузен, – единственная моя опора, вы, кого я когда-то мечтала назвать еще более нежным именем, к вам взываю, дражайший Джордж Пойнингс! О, будь моим защитником, моим избавителем, ты, кого я всегда знала как безупречного рыцаря, освободи меня от уз жестокого тирана, спаси от него и от Стикоракс, презренной ирландской ведьмы, его матери!»

(Далее следуют стихи, каковые ее милость пекла, как блины: в них она сравнивает себя с Саброй из «Семи паладинов» и молит своего Джорджа спасти ее от дракона, сиречь миссис Барри. Опускаю их и перехожу к дальнейшему.)

...

«Даже бедного моего сыночка, погибшего в эту роковую годовщину, он, тиран, вершитель моей судьбы, учил презирать меня и ненавидеть. Ведь это вопреки мольбам и приказаниям матери бедный мальчик отправился в ту пагубную поездку. А на какие страдания, на какие унижения я с тех пор обречена! Я узница в собственных покоях! Я страшилась бы яда, когда бы у негодяя не был свой грязный расчет сохранить мне жизнь, ведь смерть моя обернется для него разорением. Но мне нельзя шагу ступить без презренной, гадкой, низкой тюремщицы, без этой ужасной ирландки, которая следует за мной по пятам. На ночь меня запирают в спальне, словно преступницу, и разрешают покидать эту тюрьму лишь по приказу моего господина (мне приказывают!), дабы я присутствовала на его оргиях с разудалыми собутыльниками и выслушивала его мерзкие речи, когда он впадает в гнусный бред опьянения! Он отбросил даже маску супружеской верности – он, который клялся, что я одна способна его покорить и привязать к себе, – не стесняется приводить своих любовниц. Мало того, требует чтоб я признала моим наследником его сына от другой женщины!

Но нет, ни за что я не подчинюсь такому произволу! Ты, ты один, Джордж, друг моей юности, унаследуешь достояние Линдонов. О, почему судьба не соединила меня с тобой вместо этого презренного человека, который держит меня под своей пятою, почему не даровала она счастья бедной Калисте!»

И так далее, и тому подобное, все в том же роде – страница за страницей, исписанные мелким убористым почерком. Так пусть же беспристрастный читатель скажет, не была ли составительница этих документов самым глупым и тщеславным существом на свете и не надо ли было ее держать под надзором? Я мог бы без счету цитировать ее дифирамбы лорду Джорджу Пойнингсу – старой пассии лгаледи, в коих та награждала его нежнейшими эпитетами и молила найти ей убежище от ее гонителей; но читателю было бы так же скучно их читать, как мне переписывать. Дело в том, что у несчастной леди была злополучная страсть к сочинительству, причем сама она и наполовину не верила тому, что писала. Она зачитывалась романами и тому подобной дрянью и воображала себя то одной, то другой идеальной героиней, ударялась то в пафос, то в чувствительность – а между тем я не знаю другой женщины с таким черствым и себялюбивым сердцем. Это не мешало ей бредить любовью; казалось, ее распирают пламенные чувства. У меня сохранилась элегия на смерть болонки, – пожалуй, наиболее искреннее и трогательное ее творение; строки нежного увещания, обращенного к любимой горничной Бетти, и другого – к экономке, по случаю очередной ссоры, а также к десятку приятельниц – каждую она называла своим лучшим другом и тут же забывала для нового увлечения. Что же до ее материнских чувств, то даже приведенный отрывок показывает, чего они стоили: уже то место, где она говорит о смерти младшего сына, выдает ое желание порисоваться и свести счеты со мной; старшего же она призывает восстать из могилы, так как он может быть ей полезен. Если я обращался с этой женщиной сурово, не допуская к ней ласкателей, сеявших между нами вражду, лишал ее свободы из опасения, как бы она не натворила бед, – кто скажет, что я был неправ? Если есть женщина, нуждающаяся в смирительной рубашке, то это леди Линдон; я знавал людей, которым вязали руки, брили голову и укладывали на солому, хоть они не наделали и половины тех глупостей, какие натворило это взбалмошное, тщеславное, самовлюбленное существо.

Матушку эти поклепы на меня и на нее в письмах миледи приводили в исступление, и мне стоило величайшего труда ее сдерживать. Я, разумеется, предпочитал не открывать графине, что мы посвящены в ее тайные намерения, надо же было выяснить, как далеко они простираются и до какой степени притворства может дойти эта женщина. Письма раз от разу становились все занимательнее (как обычно говорят в романах); в них рисовались такие картины моей жестокости, что сердце замирало от ужаса. В каких только зверствах она не обвиняла меня и каких только страданий не приписывала себе! Ее чуть ли не морили голодом! А между тем она жила в довольстве и холе в нашем замке Линдон. Тщеславие и чтение романов совсем вскружили ей голову. Достаточно было сказать ей резкое слово (а она заслуживала их тысячу на день, поверьте!), как поднимался крик, будто я ее истязаю; а стоило матушке сделать ей замечание, как графиня впадала в истерику, уверяя, что достойная старушка довела ее до слез.

Наконец она стала грозить, что наложит на себя руки; я, разумеется, не прятал от нее режущих предметов, не скупился на подвязки и не ограничивал ее в пользовании домашней аптечкой, так как слишком хорошо знал характер миледи, чтобы вообразить, будто она может покуситься на свою драгоценную жизнь; однако угрозы эти, видимо, производили впечатление на тех, на кого были рассчитаны; картонки прибывали все чаще, и счета, поступавшие на имя графини, возвещали, что спасение близко. Безупречный рыцарь, лорд Джордж Пойнингс, спешил на помощь к своей кузине; говоря его словами, он надеялся вырвать свою кузиночку из когтей самого подлого злодея (так он любезно отозвался обо мне), какой когда-либо бесчестил род человеческий; а коль скоро она вырвется на свободу, будут предприняты шаги к расторжению ее брака по мотивам жестокого обращения и всякого рода обид и злоупотреблений с моей стороны.

У меня имелись копии этих драгоценных писем, как той, так и другой стороны, тщательно снятые моим вышеназванным родственником, крестником и секретарем мистером Редмондом Квином, возведенным мной в достоинство управляющего замка Линдон. Это был сын моей старинной зазнобы Норы, которого я в припадке великодушия взял на свое попечение, пообещав дать ему образование в колледже Святой Троицы и устроить его будущее. Но после того как он год проучился в университете, начальство распорядилось не допускать его на лекции и в общежитие, пока он не внесет положенную плату. Оскорбленный столь наглой выходкой, – речь шла о какой-то пустячной сумме, я лишил это заведение своего покровительства и отозвал молодого человека в замок Линдон, где у меня нашлась для него тысяча всяких дел. При жизни моего дорогого мальчика Квин обучал его всем наукам, поскольку дозволял живой нрав ребенка, – смею вас уверить, бедняжка Брайен не доставлял своим книжкам большого беспокойства. Кроме того, Квин вел расчетные книги миссис Барри, ведал моей нескончаемой корреспонденцией с адвокатами и управляющими, играл вечерами в пикет и триктрак со мной и с матушкой, или, будучи довольно способным малым (хотя и с неуживчивым заносчивым характером, подобающим сыну такого отца), аккомпанировал леди Линдон на флажолете, когда она садилась за клавикорды, или же читал с ней французские и итальянские книги, обоими языками ее милость владела в совершенстве, и Квин весьма преуспел в них под ее руководством. Эти разговоры на непонятных ей наречиях бесили мою бдительную старушку – ей мерещилась тайная измена. Зная это, леди Линдон умышленно дразнила почтенную даму и, когда они собирались втроем, обращалась к Квину то по-французски, то по-итальянски.

Я ни минуты не сомневался в Квине, – этот малый был мой выкормыш, он видел во мне своего благодетеля; к тому же я не раз убеждался в его преданности. Это он доставил мне три письма лорда Джорджа, написанные в ответ на жалобы миледи; письма были заделаны в переплеты книг, которые она получала по абонементу из дублинской библиотеки. Леди Линдон случалось и повздорить с Квином. Ей нравилось, придя в хорошее настроение, передразнивать его походку; когда на нее находил высокомерный стих, она отказывалась садиться за стол с внуком портного. «Присылайте мне кого угодно, только не вашего гадкого Квина», – говорила она, когда я предлагал направить к ней секретаря, чтобы он развлек ее чтением вслух или своей флейтой; ибо, хоть мы и не ладили, выпадали мирные дни, когда я бывал к ней внимателен. Случалось, целый месяц мы в дружбе; потом поссоримся недели на две; а там она запрется на месяц в своей спальне; и все эти домашние неурядицы аккуратно заносились в «Дневник узницы», как она называла свои записки. И занятный же это был документ!

Так, иногда она писала: «Мой монстр был сегодня чуть ли не ласков». Или: «Мой грубиян удостоил меня улыбки». А там, смотришь, пойдет изощряться в выражениях неистовой ненависти; на долю же бедной матушки выпадала одна лишь ненависть: «Сегодня драконша занемогла: хоть бы господь прибрал ее!» Или: «Эта гадкая торговка с Биллингсгейтского рынка угостила меня своим отборнейшим жаргоном»; все эти комплименты, отчасти в переводе с итальянского и французского, я неукоснительно передавал мисссис Барри, разжигая в ней ярость, и таким образом держал свою цепную собаку, как называл я мою родительницу, начеку. Переводчиком моим был все тот же Квин; хоть я и болтал немного по-французски, а по-немецки изъяснялся вполне свободно благодаря военной службе, но с итальянским был вовсе не знаком и радовался, что к моим услугам такой надежный и дешевый толмач.

Этот дешевый и надежный толмач, этот крестник и родич, которого я осыпал благодеяниями, так же как и всю его семью, пытался на деле меня обмануть и по меньшей мере несколько месяцев был в сговоре с моими врагами. Мне думается, дело у них так долго не двигалось с места единственно по недостатку великого двигателя всех измен – денег, в коих мое хозяйство во всех своих уголках испытывало прискорбную нужду; и все же им удалось раздобыть некоторую толику стараниями моего негодяя крестника, который хозяйничал у меня без всякого надзора; план побега был разработан под самым моим носом, заказана была почтовая карета, сделаны все приготовления, а мне и невдомек.

Чистейшая случайность помогла мне вывести их на свежую воду. У одного моего угольщика была хорошенькая дочка, а у хорошенькой плутовки имелся «бобыль», как это зовется в ирландских деревнях, – парень, носивший письма в замок Линдон, и немало, видит бог, докучливых напоминаний от моих кредиторов перебывало в его сумке; так вот сей почтарь рассказал своей милой, что на днях привез из города кошель с деньгами для мастера Квина и что Тиму из почтовой конторы ведено, по его словам, доставить к определенному часу на тот берег почтовую карету. У мисс Руни не было от меня тайн, она выболтала мне все эти новости и спросила, что еще у меня на уме и какую несчастную девицу я собираюсь увезти в заказной карете и прельстить деньгами, доставленными из города?

Тут меня осенило, что человек, которого я пригрел на груди, собирается предать меня. Сгоряча я вознамерился схватить беглецов, когда они будут переправляться на пароме, окунуть разок-другой в воду для острастки, а затем застрелить изменника на глазах у леди Линдон; однако одумался, сообразив, какой шум этот побег вызовет по всему графству и как переполошится проклятое судейское сословие, а тогда не миновать беды. Пришлось побороть справедливое возмущение и ограничиться тем, чтобы раздавить подлый заговор на корню.

Я вернулся домой, и не прошло и получаса, как, сраженная моими грозными взглядами, леди Линдон пала на колени, умоляя о прощении, винясь в своей измене, клятвенно заверяя, что никогда это не повторится, – она уже десятки раз хотела передо мной повиниться, да боялась, как бы мой гнев не обрушился на беднягу Квина, ее сообщника, ибо, разумеется, это он был зачинщиком и душою заговора. И хоть я понимал, что все это чистейшая ложь, однако сделал вид, будто верю, и попросил ее отписать своему кузену лорду Джорджу, – по ее признанию, это он снабдил ее деньгами и с ним был согласован план побега, и сообщить ему в нескольких словах, что она отменяет задуманную поездку ввиду пошатнувшегося здоровья ее дорогого мужа, за которым собирается ходить сама. Я добавил к ее письму сухой постскриптум, коим приглашал его милость посетить нас в замке Линдон; я-де мечтаю возобновить знакомство, доставившее мне в свое время огромное удовольствие, обещаю, со своей стороны, разыскать его при первой же возможности и заранее радуюсь этой встрече. Думается, лорд Джордж как нельзя лучше понял смысл моих слов, а именно, что я намерен при первом же случае его пробуравить.

Затем я призвал к ответу моего вероломного племянничка, однако юный изменник обнаружил такое мужество и присутствие духа, каких я не ожидал. Я упрекнул его в неблагодарности, но не тут-то было.

– Какой вы ищете благодарности? – накинулся он на меня. – Я работал на вас, как ни один человек не работал на другого, а вы не платили мне ни гроша. Сами же вы восстановили меня против себя, дав мне поручение, против которого возмущалась моя совесть, принудив шпионить за вашей несчастной женой, чье малодушие так же достойно презрения, как и ваше подлое обращение с ней. Сердце разрывается глядеть, как вы тираните бедную женщину. Я хотел вернуть ей свободу и при первой же возможности повторю эту попытку, так и знайте!

Когда же я пригрозил размозжить ему череп, он отвечал:

– Что ж, убейте человека, который однажды спас жизнь вашему мальчику и старался охранить его от гибели и разорения, уготованных ему преступным отцом. Счастье, что вмешался всеблагой промысл и вызволил его из гнездилища порока. Я давно сбежал бы отсюда без оглядки, кабы не надеялся спасти бедняжку графиню. Я поклялся в этом, когда вы впервые ударили ее при мне. Убейте же меня, подлый сутенер! Я знаю, вы были бы рады со мной расправиться, да руки коротки! Ваши собственные слуги привязаны ко мне больше, чем к вам. Лишь троньте меня, и они восстанут; вы еще угодите на виселицу, и по заслугам!

Я прервал этот взрыв красноречия, запустив графином в голову молодца, и, увидев, что он валяется без памяти, пошел к себе поразмыслить о том, что он наговорил. Это верно, что Квин спас жизнь маленькому Брайену и что наш мальчик до своего смертного часа был к нему привязан. «Не обижай Редмонда, папа», – были чуть ли не последние его слова, и я обещал бедняжке у его смертного одра, что не забуду этой просьбы. И так же верно, что дурное обращение с Квином пришлось бы не по нраву моей челяди, у которой он почему-то пользовался любовью; меня же, хоть я и выпивал с этой сволочью и был куда проще в обращении, чем дозволяет мой ранг, – они почему-то не любили. Негодяи вечно роптали на меня.

Но я мог бы не тревожиться о судьбе Квина; молодой человек снял с меня эту заботу и сделал это очень просто: очнувшись, он промыл и завязал свою рану, вывел из конюшни коня, а так как он пользовался в имении и парке правами хозяина, никто его не задержал; оставив лошадь у перевоза, он укатил в той самой почтовой карете, что дожидалась леди Линдон. Некоторое время о нем ни слуху ни духу не было, а, поскольку он убрался из моего дома, я не считал его опасным.

Однако женщины так коварны и лукавы, что, кажется, нет человека, будь то сам Макиавелли, который ускользнул бы из их сетей; и хоть у меня имелись непреложные доказательства коварного замысла графини, – вспомните описанный выше эпизод, когда только моя прозорливость рассеяла ее вероломные планы, вспомните признания, писанные ее собственной рукой, – а все же она сумела меня обмануть, несмотря на всю мою осторожность и на бдительность миссис Барри, охранявшей мои интересы. Если бы я последовал советам доброй матушки, нюхом чуявшей опасность, я не угодил бы в эту нехитрую, но тем более коварную западню.

Отношение ко мне леди Линдон носило странный характер; жизнь ее протекала словно в каком-то умопомешательстве, в вечных сменах ненависти и любви ко мне. Когда я бывал к ней снисходителен (что иногда случалось), она была на все готова, только бы продлить счастливые минуты; в любви эта нелепая, взбалмошная натура так же не знала удержу, как и в ненависти. Что ни говори, а женщины боготворят отнюдь не самых кротких и покладистых мужей, – говорю это по личному опыту. Женщине, на мой взгляд, даже нравится в муже известная грубость, и она ничуть не в обиде, когда он дает ей почувствовать свою власть. Я держал жену в постоянном страхе; бывало, улыбнусь – и она вся просияет, пальцем поманю – прибежит и станет ластиться, как собачонка. Еще в школе, за мое короткое пребывание там, я заметил, что громче всех шуткам учителя смеются трусы и подлизы. То же самое в полку: если грубиян сержант расположен острить, первыми угодливо регочут новобранцы. Так и разумный супруг должен держать жену в строгости. Я добился того, что моя высокородная супруга целовала мне руку, стаскивала с меня сапоги, была у меня на посылках, как служанка, и радовалась моему хорошему настроению, точно светлому празднику. Возможно, я переоценил прочность подобного вынужденного повиновения, а также упустил из виду, что кроющееся в нем лицемерие (все робкие люди лжецы по натуре) может принять и нежелательный характер, рассчитанный на то, чтобы меня обмануть.

После описанной неудачной попытки к бегству, давшей мне повод для бесконечных издевок, естественно было бы считать, что я настороже в отношении тайных намерений моей жены; однако она сумела меня провести поистине беспримерным притворством, полностью усыпив мою подозрительность в отношении ее дальнейших планов: так, однажды, когда я подтрунивал над ней, спрашивая, не угодно ли ей опять прокатиться на плоту и не нашла ли она себе нового любовника и так далее в том же роде, леди Линдон вдруг расплакалась и, схватив меня за руки, воскликнула с горячностью:

– Ах, Барри, ты прекрасно знаешь, я никого никогда не любила, кроме тебя! В каком бы я ни была отчаянии, достаточно твоего ласкового слова, чтобы я вновь узнала радость. Как бы ни сердилась, малейшая твоя попытка к примирению заставляет меня все забыть и простить. Разве я недостаточно доказала свою любовь, сложив к твоим ногам одно из богатейших состояний Англии? И разве я об этом когда пожалела или упрекнула тебя, увидев, как бессмысленно ты его расточаешь? Нет, я слишком тебя любила, любила горячо и преданно. С первой же встречи я безотчетно к тебе потянулась. Я видела твои недостатки, я трепетала перед твоей грубостью, но отказаться от тебя была не в силах. Я вышла за тебя наперекор рассудку и долгу, зная, что этим подписываю собственный приговор. Каких же еще жертв ты от меня требуешь? Я готова на что угодно, только люби меня, а если не можешь, хоть не оскорбляй.

Я был в тот день особенно благодушно настроен, и между нами состоялось нечто вроде примирения, хотя матушка, услыхав эту речь и увидев, что я склонен размякнуть, самым серьезным образом остерегла меня, сказав:

– Попомни мое слово, эта хитрая шлюха снова что-то замышляет.

Старушка оказалась права. Я же проглотил наживку ее милости так же доверчиво, как пескарь заглатывает крючок.

В то время я вел переговоры с одним человеком относительно крайне необходимой мне суммы; однако миледи после нашей размолвки по вопросу о наследовании решительно отказывалась подписать какие-либо бумаги в мою пользу, а без ее подписи, как ни грустно, имя мое не пользовалось доверием в коммерческих кругах и я не мог получить ни единой гинеи от моих лондонских и дублинских заимодавцев. Напрасно уговаривал я этих ракалий прокатиться ко мне в замок Линдон: после злополучной истории с адвокатом Шарпом, у которого я забрал в долг все бывшие при нем деньги, и со стариком Залмоном (кто-то, едва он ступил за мой порог, отнял у него выданное мною заемное письмо [64] ), никто из этой братии не решался довериться моему гостеприимству. Наши ренты были тоже в руках у судебных исполнителей, единственное, что мне удавалось выжать из негодяев, это деньги для расплаты с поставщиками вин. Английские наши владения, как я уже говорил, были также под секвестром, а стоило мне обратиться к моим управляющим и адвокатам, как эти алчные мошенники отвечали мне встречными требованиями денег, ссылаясь на какие-то несуществующие долги и другие свои претензии ко мне.

Нечего и говорить, как я обрадовался, получив сообщение от своего поверенного из Грейз-инна в Лондоне (в ответ на сто первое мое письмо), что у него появилась возможность раздобыть для меня некоторую сумму: к его письму было приложено отношение весьма почтенной лондонской фирмы, связанной с горными компаниями; эти господа предлагали выкупить сравнительно небольшую задолженность по одному из наших имений при условии получения его в долгосрочную аренду. Однако они требовали, чтобы сделка была совершена за подписью графини и чтобы я представил им доказательства того, что согласие дано ею от чистого сердца. До них дошли слухи, будто графиня живет в постоянном страхе передо мной и подумывает о разводе, а в этом случае она может опротестовать любую свою сделку, заключенную под нажимом, что уже само по себе привело бы к разорительной для фирмы тяжбе с сомнительным исходом; а посему, до того как выдать хотя бы шиллинг аванса, они просят гарантий в том, что согласие графини было добровольным.

Эти господа так тщательно оговорили все условия, что я нимало не усомнился в серьезности их намерений; по счастью, графиня была настроена милостиво, и мне не стоило труда упросить ее написать им собственноручно, заверяя, что все слухи о каких-то недоразумениях между нами – злостная клевета, что мы живем в ладу и дружбе и она готова скрепить любую сделку, какую ее мужу благоугодно заключить.

Предложение пришлось как нельзя кстати и преисполнило меня надежд. Я не докучал читателям подробными рассказами о моих долгах и тяжбах, которые к тому времени так разрослись и усложнились и так на меня давили, что я уже сам в них путался и терял голову. Достаточно сказать, что у меня окончательно истощились деньги и кредит. Я жил безвыездно в замке Линдон, пробавляясь собственной бараниной и говядиной, потребляя хлеб, торф и картофель со своих угодий и полей; а тут еще приходилось следить за леди Линдон в стенах моего дома и за судебными приставами – вне его стен. За последние два года, с тех пор как я так неудачно съездил в Дублин за деньгами (и, к великому разочарованию моих кредиторов, продулся в пух), я и вовсе не решался туда показываться и только изредка наведывался в главный город графства, и то лишь потому, что знал там всех шерифов: я поклялся, что, если со мной что случится, виновнику не сносить головы. Надежда на изрядную сумму меня окрылила, я ухватился за нее, как утопающий за соломинку.

Спустя некоторое время от проклятых лондонских купцов пришел ответ, где говорилось, что, если леди Линдон подтвердит свое письменное заявление лично в их лондонской конторе на Берчин-лейн, они, ознакомившись с названной недвижимостью, очевидно, придут со мной к соглашению; однако они решительно отклоняли мое предложение приехать для переговоров в замок Линдон: им известно, как там приняли столь уважаемых дублинских дельцов, как господа Шарп и Залмон. Это был явный выпад против меня. Но бывают положения, когда мы не можем диктовать свои условия, а меня так прищучили долги, что я подписал бы контракт с самим чертом, явись он искушать меня порядочной суммой.

Я решил ехать сам и взять с собой леди Линдон. Напрасно матушка молила и предостерегала меня.

– Верь мне, – говорила она, – тут какой-то подвох. Тебе не поздоровится в этом ужасном городе. Здесь ты можешь годы и годы жить в довольстве и холе, если не считать, что в погребе хоть шаром покати и в доме нет ни одного окна целого. Но стоит им залучить тебя в Лондон, и тебе, бедный невинный мой мальчик, несдобровать… Чует мое сердце, хлебнешь ты там горя.

– Зачем куда-то ехать? – спрашивала и жена. – Я и здесь счастлива, с тех пор как ты ко мне переменился. Мы не можем явиться в Лондон, как нам подобает; небольшие деньги, которые ты получишь, уйдут туда же, куда ушли остальные. Давай лучше жить, как пастушок и пастушка, пасти наше стадо и довольствоваться малым! – И, взяв мою руку, она поцеловала ее. На что матушка только фыркнула:

– Знаем мы этих подлых антиресанок! Я уверена, тут без нее не обошлось!

Я обозвал жену дурой, а миссис Барри попросил не тревожиться. Мне не терпелось ехать, и я слышать не хотел никаких возражений. Встал вопрос о деньгах на дорогу, и добрая матушка, всегда вызволявшая меня в трудную минуту, достала из чулка шестьдесят гиней – то были все наличные деньги, какими Барри Линдон из замка Линдон, женившийся на двадцати тысячах годового дохода, теперь располагал; вот к какому падению привело меня мотовство (как я должен признать), главным же образом мое легковерие и людская подлость.

На сей раз, как нетрудно себе представить, мы обошлись без торжественных проводов: никому не сообщили о своем отъезде и не делали прощальных визитов. Знаменитый Барри Линдон и его сиятельная супруга отправились в Уотерфорд на почтовых под именем мистера и миссис Джонс, а оттуда морем в Бристоль, куда и прибыли без особых приключений. Нет легче и приятнее дороги, чем отправляться к черту! Мысль о предстоящем получении настраивала меня на приветливый лад, и миледи, склонив голову мне на плечо в почтовой карете, увозившей нас в Лондон, говорила, что это самое счастливое ее путешествие со дня нашей свадьбы.

На одну ночь мы остановились в Рэдинге, откуда я отправил моему агенту в Грейз-инн записку, в коей сообщал, что завтра я к ним буду, и просил подыскать мне квартиру, а также ускорить получение задатка. Мы с женой решили ехать во Францию и там дождаться лучших времен; в тот вечер за ужином мы строили планы наших будущих развлечений и разумной, расчетливой жизни. Нас можно было принять за воркующих влюбленных. О, женщины, женщины! Как сейчас помню манящие улыбки леди Линдон и ее заигрывания, – какой счастливой она казалась в тот вечер! Какой невинной доверчивостью дышало все ее существо, каких только нежных имен она мне не надавала! Нет, я пасую перед подобным лицемерием! Не удивительно, что такой бесхитростный человек, как я, оказался жертвой столь отъявленной обманщицы.

Мы прибыли в Лондон к трем часам, и наша карета уже за полчаса до условленного времени подкатила к Грейз-инну. Я без труда отыскал контору мистера Тейпуэлла, – мрачная это была берлога, и в злополучный час переступил я ее порог! Когда мы поднимались с черного хода по грязной лестнице, освещенной тусклой лампочкой и угрюмым лондонским предвечерним небом, странное волнение охватило леди Линдон; казалось, у нее подкашиваются ноги.

– Редмонд, – сказала она, едва мы подошли к порогу, – не заходи, я уверена, нам грозит опасность. Еще не поздно, давай вернемся в Ирландию, куда угодно! – И, став в одну из своих излюбленных театральных поз, она загородила дверь и схватила меня за руку.

Я только слегка отстранил ее плечом.

– Леди Линдон, вы старая дура! – говорю.

– Ах, вот как, я старая дура! – взвилась она. Да как подскочит к звонку и давай трезвонить. Нам сразу же открыл потасканного вида джентльмен в пудреном парике, она только крикнула ему на ходу: «Леди Линдон прибыла!» – и заковыляла по коридору, бормоча про себя: «Так, значит, я старая дура!» Ее задел эпитет «старая», все другое она спокойно бы снесла.

Мистер Тейпуэлл сидел в своей затхлой конуре, окруженный пергаментными свитками и жестяными коробками. Он с поклоном поднялся нам навстречу, попросил ее милость сесть и молча кивнул мне на кресло, куда я и опустился, весьма удивленный такой наглостью, вслед за чем он скрылся в боковую дверь, обещая тотчас же вернуться.

Он действительно тут же вернулся, ведя за собой – кого бы вы думали? еще одного стряпчего, шестерых констеблей в красных жилетах с дубинками и пистолетами, милорда Джорджа Пойнингса и его тетку, леди Джейн Пековер.

Увидев свою старую пассию, леди Линдон с истерическим воплем кинулась ему на шею, называя его своим спасителем, своим благородным рыцарем и ангелом-хранителем; а затем, повернувшись ко мне, излила на меня такой поток брани, что я не мог прийти в себя от изумления.

– Хоть я и старая дура, – говорила она, – а провела самого прожженного и вероломного злодея на свете. Да, я была дурой, когда стала вашей женой, презрев ради вас другие, благородные, сердца; была дурой, когда, забыв свое имя и славный род, связала свою судьбу с ничтожным проходимцем; была дурой, когда безропотно сносила чудовищное тиранство, какого не знала ни одна женщина, терпела, когда имущество мое расхищалось, когда беспутные твари нашего звания и пошиба…

– Ради бога, успокойтесь, – воззвал к пей стряпчий и тут же отпрянул за спины констеблей, сраженный моим грозным взглядом, который, видимо, пришелся негодяю не по вкусу. Я и в самом деле растерзал бы его на части, если бы он отважился подойти ближе. Тем временем миледи, упиваясь бессмысленной яростью, продолжала осыпать проклятиями и меня, и особенно мою матушку, на чью голову она обрушила брань, достойную Биллингсгейтского рынка, неизменно начиная и кончая каждую фразу все тем же восклицанием «дура».

– Что же вы не договариваете, миледи? – огрызнулся я. – Я сказал: «Старая дура»!

– Не сомневаюсь, сэр, – вмешался коротышка Пойнингс, – что вы говорили и делали все, что только способен сказать и сделать негодяй. Миледи теперь в безопасности, она под защитой своих родных и закона и может не бояться ваших бесстыдных преследований.

– Зато вы не в безопасности! – взревел я. – На сей раз вам не уйти живым – это так же верно, как то, что я человек чести и однажды уже отведал вашей крови!

– Заметьте себе его слова, констебли, – взвизгнул огрызок стряпчий, высунувшись из-за укрытия полицейских спин. – Вы подтвердите под присягой, что он угрожал убить милорда!

– Я не стану марать свою шпагу кровью такого негодяя! – воскликнул милорд, озираясь на тех же доблестных защитников. – Но предупреждаю: если этот каналья хотя бы на один лишний день задержится в Лондоне, он будет схвачен властями, как самый обыкновенный мошенник.

Эта угроза заставила меня внутренне поежиться; я знал, что в городе гуляют десятки предписаний о моем аресте и что, раз угодив в тюрьму, я уже оттуда не выберусь.

– Кто это осмелится наложить на меня руку? – крикнул я, выхватив шпагу и став спиной к двери. – Пусть негодяй выступит вперед. Вот вы, вы, крикливый бахвал, выходите первым, если вы мужчина!

– Мы не собираемся вас арестовать! – сказал стряпчий; тут я заметил, что моя благоверная, ее тетушка и весь взвод судебных приставов, едва он заговорил, попятились назад. – Уважаемый сэр, мы не арестовать вас собираемся. Мы дадим вам приличное вознаграждение, только покиньте эту страну – оставьте миледи в покое!

– И освободите страну от злодея! – добавил милорд и тоже попятился к двери, пользуясь возможностью отодвинуться от меня на приличное расстояние; негодяй стряпчий ретировался за ним следом, оставив меня одного и отдав в полное распоряжение трех вооруженных до зубов барбосов. Мне было уже не двадцать лет, когда я со шпагой в руке бросился бы на этих скотов и, по крайней мере, с одним из них разделался бы по-свойски. Дух мой был сломлен, я угодил в форменную ловушку, доверившись, как дурак, этой обманщице. Может быть, она уже пожалела о своем поступке, когда, замешкавшись перед дверью, стала просить меня не входить. Может быть, у нее еще теплилось какое-то чувство ко мне? Впоследствии я именно так истолковал ее поведение. Ио сейчас у меня был один-единственный шанс. Итак, я сложил свою шпагу на стол стряпчего.

– Не бойтесь, джентльмены, – сказал я, – на сей раз дело обойдется без кровопролития: скажите мистеру Тейпуэллу, что я готов побеседовать с ним, как только у него найдется время! – Сказав это, я сел и спокойно скрестил руки на груди. Как это было непохоже на прежнего Барри Линдона! Когда-то в одной старой книге я прочитал о Ганнибале, карфагенском полководце, вторгшемся в Рим; его победоносные полки, не знавшие себе равных в мире и все сметавшие на своем пути, расположились на постой в каком-то городе, где они так погрязли в роскоши и наслаждениях, что в следующую же кампанию были побиты. То же самое было теперь со мной. Я чувствовал себя конченым человеком. Непроходимая пропасть отделяла меня от юного храбреца, который на шестнадцатом году жизни застрелил своего противника, а потом в течение шести лет побывал во множестве сражений. Сейчас, во Флитской тюрьме, где я пишу эти строки, мой сосед, плюгавый сморчок, не перестает надо мной издеваться и вечно лезет в драку, а я его пальцем тронуть не смею. Но я предвосхищаю события постыдной и мрачной повести моего унижения – лучше расскажу все по порядку.

Я устроился на ночлег в кофейне по соседству с Грейз-инном и, дав знать мистеру Тейпуэллу, где стою, с нетерпением ждал его прихода. Он явился ко мне с предложением от друзей леди Линдон закрепить за мной жалкую ренту в триста фунтов при условии, что я буду получать ее, живя за границей, за пределами трех королевств, и тотчас же потеряю при возвращении. Он также сообщил мне, – впрочем, я и сам это знал, – что, если я задержусь в Лондоне, мне неминуемо грозит тюрьма; что как в столице, так и в Западной Англии гуляет множество предписаний о моем аресте, а при моей репутации никто мне и шиллинга не доверит взаймы; изложив все это, он дал мне ночь на размышление, добавив, что, если я не соглашусь на эти условия, родственники леди Линдон возбудят против меня судебное дело; если же я их приму, четвертая часть условленной суммы будет мне выплачена в любом иностранном порту по моему выбору.

Что оставалось делать одинокому, несчастному, сломленному человеку? Я согласился на ренту и на следующей же неделе был объявлен вне закона изгнанником, без права возвращения на родину. Как я после узнал, погубил меня все тот же негодяй Квин. Это он придумал заманить меня в Лондон. У них с леди Линдон было условлено, какой печатью он скрепит письмо стряпчего; Квин с самого начала стоял за этот план, но леди Линдон, как натура романтическая, предпочла побег. Обо всем этом матушка написала мне в мое унылое изгнание, предлагая приехать и разделить его со мной; но я отклонил это предложение. Она покинула замок Линдон вскоре после меня, и тишина воцарилась в обширном зале, где я удивлял мир неслыханным гостеприимством и роскошью. Матушка уже не надеялась со мной увидеться и горько мне пеняла, что я ее забыл; но она ошибалась как в своей догадке, так и в дурном мнении обо мне. Она очень стара, но в эту самую минуту сидит подле меня в тюрьме и что-то шьет или вяжет. Миссис Барри сняла себе комнатку через дорогу на Флитском рынке, и на пятьдесят фунтов годовых, которые она с мудрой дальновидностью уберегла от расточения, мы кое-как влачим жалкое существование, недостойное знаменитого светского щеголя Барри Линдона.

На этом и заканчивается исповедь Барри Линдона; смерть оборвала труды нашего простодушного автора, так л не позволив ему после изложенных здесь событий продолжить свои записки; всего же он прожил во Флитской тюрьме девятнадцать лет и, судя по тюремной хронике, умер от белой горячки. Матушка его достигла необычайно преклонных лет, и обитатели этих мест, еще заставшие ее, немало порасскажут вам о ежедневных стычках между матерью и сыном, не утихавших до тех пор, пока последний, из-за неискоренимого пристрастия к вину, не впал в почти полное слабоумие; неугомонная старуха мать ходила за ним, как за малым ребенком, а он обливался слезами, когда не получал привычной порции коньяку.

У нас нет точных сведений о его жизни на континенте; очевидно, он вернулся к былой профессии игрока, однако без былого успеха.

Спустя некоторое время Барри негласно приехал в Англию. Здесь он пытался шантажировать лорда Джорджа Пойнингса, угрожая обнародовать его переписку с леди Линдон и этим сорвать помолвку милорда и мисс Драйвер, богатейшей невесты со строгими принципами и целой армией рабов в Вест-Индии. Только чудом спасся Барри от судебных приставов, коих натравил на него лорд Пойнингс. Не удовлетворись этим, лорд Джордж пожелал лишить Барри его пенсиона; но леди Линд он воспротивилась этому акту справедливости и даже прервала все отношения с лордом Джорджем с того дня, как он женился на вест-индской богачке.

Дело в том, что пожилая графиня все еще верила в свои чары и не переставала любить мужа. Она жила в Бате, препоручив свое состояние бдительным заботам своих родичей Типтофов, к коим оно и должно было перейти за отсутствием прямых наследников; и так неотразимо было обаяние Барри и его власть над этой женщиной, что он чуть не уговорил ее к нему вернуться; но их общие планы были неожиданно рссстроены появлением лица, которое долгие годы почиталось умершим.

То был не кто иной, как виконт Буллингдон, чье внезапное возвращение словно громом всех поразило и особенно озадачило его родственника из дома Типтофов. Юный лорд объявился в Бате вооруженный письмом мистера Барри к лорду Джорджу, в коем первый угрожал огласить связь леди Линдон со своим сиятельным кузеном – связь, ни в коей мере не порочившую ни одну из сторон, ибо выражалась она единственно в том, что ее милость имела обыкновение писать глупейшие письма, черта, свойственная многим дамам, да и джентльменам, и до нее. Мстя за бесчестие, нанесенное матери, лорд Буллингдон, повстречав своего отчима в галерее, где пьют минеральную воду, (последний проживал в Бате под именем мистера Джонса), набросился на него и отделал без всякого снисхождения.

История молодого лорда после его побега изобиловала романтическими приключениями, но не наше дело ее рассказывать. В Американскую войну он был ранен и оказался в списке убитых, на самом же деле попал в плен и бежал. Обещанные деньги так и не были ему высланы; подобное пренебрежение так ранило сердце впечатлительного и гордого юноши, что он предпочел остаться мертвым для света и для отрекшейся от него матери. С трехлетним запозданием прочитал он где-то в канадских лесах случайно подвернувшуюся в «Журнале для джентльменов» заметку о смерти своего сводного брата под заглавием «Несчастный случай с лордом-виконтом Касл-Линдоном» и под впечатлением этой новости решил вернуться в Англию. Здесь он открылся родным, но лишь с величайшим трудом убедил лорда Типтофа в правомерности своих притязаний. Он собирался навестить графиню Линдон в Бате, когда наткнулся на мистера Барри Линдона и, сразу же узнав его, несмотря на скромное обличив знаменитого щеголя, выместил ему все свои обиды.

Услыхав об этой встрече, леди Линдон пришла в ярость; она отказалась видеть сына и готова была немедленно броситься в объятия возлюбленного Барри, но сей джентльмен был уже схвачен. Его таскали по тюрьмам, пока не отдали под надзор мистера Бендиго на Чансери-лейн, помощника мидлсекского шерифа, а уже от него переправили во Флитскую тюрьму. От шерифа и его помощника, от заключенного и даже от самой тюрьмы осталось ныне одно воспоминание.

Пока жива была леди Линдон, Барри получал свой пенсион и, возможно, был так же счастлив в заточении, как и в любую пору своей жизни; когда же ее милость скончалась, наследник, со свойственной ему суровостью, прекратил это баловство и обратил всю сумму на дела благотворения, заметив, что разумнее употребить деньги на добрые начинания, чем дарить отпетому негодяю. После гибели его милости в Испанскую кампанию в 1811 году все его достояние перешло к семейству Типтофов, и его графское достоинство померкло в сиянии их княжеского титула; но ниоткуда не видно, чтобы новый маркиз Типтоф (лорд Джордж унаследовал титул старшего брата) возобновил мистеру Барри его ренту или чтобы он вслед за покойным лордом пожертвовал ее на дела благостыни. Под рачительным управлением маркиза в поместье Хактон водворился вожделенный порядок: деревьям Хэктонского парка минуло уже сорок лет; что же до его ирландских владений, то они раздроблены на мельчайшие участки и отданы в аренду местным крестьянам, которые и поныне занимают любознательных слушателей рассказами о смелой, бесшабашной и беспутной жизни Барри Линдриа и о его падении.

Комментарии

Замысел «Барри Линдона» возник у Теккерея в 1841 году. Гостя у одного из друзей в замке Стритлэм, на севере Англии, он вычитал в семейной хронике владельцев поместья историю типичного для XVIII века авантюриста, некоего лейтенанта Стони. Этот проходимец свел в могилу одну жену, выбранную за ее богатство, а вторую, леди Стратмор, так обирал и тиранил, что она бежала из дома и возбудила против него судебное дело. Последние двадцать лет жизни этот Стони провел в долговой тюрьме, где и умер так же, как герой Теккерея, которому он послужил прототипом.

Теккерей тогда же предложил издателю Фрэзеру написать «историю Барри Линна», «которая, я уверен, будет забавна». Однако обстоятельства помешали писателю сразу приняться за осуществление замысла. Роман «Карьера Барри Линдона» («The Luck of Barry Lyndon» – так было озаглавлено в журнальном варианте это произведение, которому Теккерей позднее дал название «Записки Барри Линдона») был начат в октябре 1843 года и печатался в «Eraser\'s Magazine» («Журнал Фрэзера») с января 1844 до конца года.

«Записки Барри Линдона» – первый роман Теккерея. Работая над ним, Теккерей испытывал чувство неуверенности. Отнюдь не робкий по своему литературному темпераменту, успевший закалиться во многих полемических схватках, писатель не был, однако, убежден в том, поймут ли читатели его иронию и оценят ли по достоинству сатирический подтекст его повествования. По сообщению его биографа Гордона Н. Рэя, Теккерей «оборвал» свой роман, «потому что боялся публики».

Только после успеха «Книги снобов» (1846–1847) и особенно «Ярмарки тщеславия» (1847–1848) «Барри Линдон» был извлечен из старого комплекта «Журнала Фрэзера» и издан отдельной книгой. Но это первое издание романа было осуществлено «пиратским» способом в США издателем Эпплтоном, не спросившим на то согласил автора и даже не уплатившим ему гонорара. Сам Теккерей вернулся к «Барри Линдону» только в 1856 году, включив его в третий том своих «Смешанных сочинений». Готовя это издание к печати, он внес некоторые изменения в первоначальный текст 1844 года: значительно сократил, в частности, свои «редакторские» комментарии к автобиографическому рассказу героя.

В «Записках Барри Линдона» Теккерей довольно близко следует своим первоисточникам – истории авантюриста Стони, мемуарам знаменитого Казаковы и европейским придворным хроникам, при помощи которых ему удалось воссоздать подлинную атмосферу той эпохи, к которой принадлежит герой. Барри Линдон родился на свет около 1742 года, участвовал в Семилетней войне (1756–1763) то под английскими, то под прусскими знаменами. Он блистал при европейских дворах под сомнительным титулом шевалье де Баллибарри, заседал в парламенте и, промотав не одно состояние, закончил свой век в долговой тюрьме уже во время наполеоновских войн.

Воскрешение минувшего не было ни единственной, ни главной задачей Теккерея. Изображаемая им эпоха интересует писателя скорее тем, что сближает ее с его временем. Раззолоченный лепной фасад феодально-аристократического строя гораздо менее занимает внимание художника, чем тот грибок буржуазного хищничества, который в темноте, незаметно, но безостановочно точит балки и стропила этого строя, превращая их в гниль и труху. Понятия дворянской чести, долга, верности династии еще в ходу, как стертая разменная монета, но ею пользуются для сделок совсем иного рода. Все продается – мундиры, титулы, места в парламенте. Солдатами торгуют, как товаром. Коронные драгоценности идут в заклад. Головокружительные метаморфозы Барри – рекрута, дезертира, лакея, прусского шпиона, шулера и шантажиста, который принят как ровня в кругу августейших особ и, женившись на леди Линдон, становится на время одним из признанных столпов английского общества, – типичны для этого мира.

Секрет успеха этого хищника объяснялся тем, что он в совершенстве постиг своекорыстную механику своей общественной среды и следовал ее законам. Мерзок не только сам Барри Линдон, мерзко то общество, где он делает свою карьеру.

В отличие от многих современных ему писателей, ставивших в центр своих романов положительных героев, которым читатели могли сочувствовать, Теккерей изобразил в лице Барри Линдона персонаж, который, пользуясь современным нам термином, можно назвать антигероем.

«Записки Барри Линдона» – убийственное саморазоблачение мерзавца, который, однако, столь твердо убежден в своем джентльменском достоинстве, что беззастенчиво хвастает самыми грязными аферами как чудесами остроумия, ловкости и отваги. Но суть романа не только в обличении Барри Линдона. Он лишь один из многих подобных ему хищников. Так ли уж отличается его карьера, например, от карьеры его соперника, лорда Пойнингса, позднее маркиза Типтофа? Унаследовав родовое состояние леди Линдон после ее смерти, маркиз Типтоф привел в порядок имение, разоренное Барри. Но намного ли лучше живется крестьянам при новом, бережливом хозяине, который не тратит ни гроша на благотворительность и сдает им в аренду свои земли крошечными участками?

Именно на такой иронической ноте заканчиваются «Записки Барри Линдона». Теккерей, выступающий здесь в качестве комментатора «подлинных» воспоминаний своего героя, не упускает случая напоследок еще раз напомнить читателям, что мораль, вытекающая из рассказанной истории, отнюдь не так проста, как это кажется. В романе заключена своего рода притча. Обличая одного хищника, писатель ополчается против хищничества, ставшего своего рода нормой общественной жизни.

В «Записках Барри Линдона» есть несомненные признаки того, что формальные границы избранного жанра несколько стесняют писателя. Вынужденный сдерживать свое полемическое негодование, романист может дать ему выход только в саркастических примечаниях «от издателя» да в эпилоге, завершающем роман. В некоторых же случаях можно заметить, что, поддаваясь соблазну поделиться с читателем своими заветными мыслями, Теккерей жертвует цельностью характера героя и заставляет Барри предаваться философским размышлениям, которые не вяжутся с обликом этого беспринципного авантюриста. Гневное осуждение войны, раздумья о горькой участи бедняков – все это скорее принадлежи самому Теккерею, чем Барри Линдону.

«Записки Барри Линдона» предваряют шедевр Теккерея – «Ярмарку тщеславия», этот «роман без героя», как многозначительно назвал его в подзаголовке писатель. История Барри послужила для автора «Ярмарки тщеславия» превосходной школой реалистического мастерства. Работа над этим произведением позволила Теккерею составить суждение о сравнительных преимуществах двух способов изложения: документального, претендующего на полную «достоверность» рассказа от первого лица, и свободного широкого повествования с несколькими то сплетающимися, то расходящимися линиями сюжета, где автор непринужденно беседует с читателем, не только обсуждая действия своих персонажей, но и высказывая собственные взгляды на жизнь и искусство.

Позднее, в романе «История Генри Эсмонда» (1852), написанном в том же мемуарно-автобиографическом жанре, что и «Записки Барри Линдопа», Теккерей нашел более последовательное в художественном отношении решение этого противоречия. Он поставил в центре повествования героя, во многом близкого ему самому по образу мыслей, складу характера и жизненной судьбе.

Уже первый роман Теккерея был яркой антибуржуазной сатирой. Посвященные событиям и людям минувших дней, «Записки Барри Линдона» были обращены и к будущему: в них воплотилось глубокое, страстное презрение Теккерея к буржуазному хищничеству и власти чистогана.

А. Елистратова

* * *

Гвиллим Джон (1565–1621) – английский историк, автор работ по геральдике и генеалогии.

Д\'Озье Пьер (1592–1660) – французский историк. Автор известного в свое время труда по генеалогии дворянских семейств.

Ричард II (1367–1400) – английский король в 1377–1400 гг. В 90-х годах XIV в. возглавлял военные походы в Ирландию и добился номинального подчинения вождей ирландских кланов. Фактически большая часть страны оставалась под властью ирландцев.

…который дал бы отпор кровавому насильнику Оливеру Кромвелю. Кромвель Оливер (1599–1658) – крупнейший деятель английской буржуазной революции XVII в. Борясь с феодальной реакцией, в то же время жестоко подавлял демократическое движение народных масс в Англии и национально-освободительную борьбу в Ирландии. В 1649 г. Кромвель высадился с десятитысячной армией в Ирландии, охваченной с 1641 г. восстанием против английского господства. Покорение Ирландии сопровождалось беспощадным истреблением населения и пленных. Восстание было подавлено только в 1652 г., после чего была проведена массовая конфискация земли у ирландцев.

…взял в жены дочь мюнстерского короля… – Мюнстер – провинция Ирландии; до английского завоевания делилась на два королевства: Северное и Южное.

…против кровавого пивовара. – Имеется в виду Оливер Кромвель, отец которого занимался пивоварением, а мать держала пивную лавку.

Георг II (1683–1760) – английский король с 1727 по 1760 г.

…участвуя в злополучном Шотландском восстании 45-го года. – Речь идет о вооруженном выступлении шотландских горцев в 1745–1746 гг. Направленное в защиту низведенной с престола династии Стюартов, оно в то же время выражало протест против гнета со стороны господствующих классов Англии. Восстание окончилось неудачей.

…воспользовавшись законами доброго старого времени, присвоил себе права дяди Корнелия и отнял у него родовое имение. – По законам, введенным англичанами в Ирландии, ирландцы-католики были лишены всех гражданских и политических прав. Земли ирландцев конфисковывались и передавались англичанам, а также тем представителям ирландской знати, которые приняли веру завоевателей.

…на пустоши позади Монтегью-хауса. – В то время окраина Лондона, излюбленное место для поединков; теперь здесь находится Британский музей.

Он был завсегдатаем «Уайта»… – Имеется в виду кондитерская (кофейня) Уайта в Лондоне на Сент-Джеймс-стрит, где собирались представители высшего света. В то время в Лондоне кофейни были центрами общественной жизни. Представители политических партий, приверженцы различных религиозных течений имели свои кофейни.

…как истая синяя нассауитка, она презирала приверженцев старой веры… – После перехода английского престола к Вильгельму Оранскому (Нассау-Оранскому) в результате государственного переворота 1688–1689 гг. католики Стюарты были лишены прав престолонаследия и государственной церковью стала англиканская. Нассауитка – здесь: сторонница англиканской церкви.

Джонсон Сэмюел (1709–1784) – английский писатель, публицист и лексикограф. Автор известного «Словаря английского языка», который сыграл значительную роль в закреплении литературных норм английского языка.

Босуэлл (1740–1795) – английский писатель. Родился в Шотландии. Автор биографии Джонсона.

…мой соотечественник мистер Гольдсмит. – Гольдсмит Оливер (1728–1774) – английский писатель. Родился в Ирландии в семье английского пастора. Автор повести «Векфильдский священник», нескольких комедий, поэмы «Покинутая деревня».

Эпсом – город на юго-востоке Англии. Один из главных центров английского коннозаводства и традиционное место скачек.

Шеридан Ричард Бринсли (1751–1816) – английский драматург и политический деятель.

…назвал меня великим Стагиритом. – В городе Стагире родился древнегреческий философ Аристотель (384–322 гг. до н. э.).

…когда-то служившего французскому королю при Фонтенуа. – При Фонтенуа (на территории Бельгии) в правление Людовика XV 11 мая 1745 г. произошло одно из сражений Войны за австрийское наследство (1741–1748). Французские войска под командованием Морица Саксонского нанесли поражение австрийской и английской армиям.

Ирландская бригада. – Ирландское соединение, участвовавшее в составе французской армии в Войне за австрийское наследство.

…была крещена доктором Свифтом, настоятелем собора св. Патрика в Дублине. – Свифт Джонатан (1667–1745) – выдающийся английский писатель-сатирик, автор «Путешествий Гулливера». Родился в Ирландии, в Дублине. Окончил Дублинский университет. С 1700 г. – приходский священник, а с 1714 г. – настоятель собора в Дублине. В своих знаменитых памфлетах выступал в защиту угнетенных народных масс Ирландии, призывал к борьбе против английского владычества.

Говорили, что Версаль держит руку Претендента. – Имеется в виду Иаков Стюарт (1688–1766), сын английского короля Иакова II, лишенного трона в 1688 г. в результате государственного переворота 1688–1689 гг. Иаков Стюарт при поддержке Франции и римского папы неоднократно пытался вернуть себе престол.

…чувствовавший в себе отвагу по меньшей мере герцога Камберлендского… – Герцог Камберлендский (1721–1765) – английский военный деятель, третий сын английского короля Георга II. Замечание об отваге герцога следует понимать скорее иронически, так как он больше известен поражениями, чем победами.

…о короле Фридрихе… – Речь идет о Фридрихе II (1712–1786), прусском короле с 1740 по 1786 г. Политика Фридриха II наряду с некоторыми реформами в духе просвещенного абсолютизма характеризовалась усилением крепостничества и повышением налогов, которые шли главным образом на увеличение и укрепление армии. Армия Фридриха II комплектовалась путем вербовки и принудительной поставки рекрутов. Примерно половину ее составляли наемники-иностранцы. Прусская армия, державшаяся на основе палочной дисциплины и жестокой муштры, стала при Фридрихе II одной из крупнейших и сильнейших в Европе. Фридрих II вел многочисленные захватнические войны.

Менорка – остров в Средиземном море в группе Балеарских островов, с 1802 г. принадлежит Испании. Во время европейских войн XVIII в. неоднократно переходил из рук в руки.

…не встречал ни, одного добропорядочного ирландского тори… – Тори английская политическая партия, возникшая в конце 70-х – начале 80-х годов XVII в.; выражала интересы крупных землевладельцев-аристократов и верхушки духовенства англиканской церкви. Название «тори», первоначально являвшееся кличкой ирландских католиков-роялистов, было дано партии ее политическими противниками, а потом за ней закрепилось.

…не прошло и десяти минут, как он вручил мне шиллинг его величества. – Имеется в виду вербовка, которая широко проводилась в европейских армиях в период описываемых событий. Вербовка обычно не была добровольной. Вербовщики прибегали к обману, угрозам и прямому насилию.

…женат на блондинке Бесс. – «Блондинка Бесс» – название старинного английского кремневого ружья.

Он… продает свой патент… – В Англии в 1711 г. была узаконена продажа патентов на военные чины. Высокие цены на патенты преграждали доступ к офицерским званиям выходцам из народа.

Семилетняя война (1756–1763) – война между Австрией, Францией, Россией, Швецией, Саксонией, Испанией с одной стороны, и Англией, Пруссией, Португалией – с другой. Война была вызвана обострением англо-французского колониально-торгового соперничества и противоречиями между проводившей агрессивную политику Пруссией и другими европейскими державами – Австрией, Францией и Россией. В результате Семилетней войны к Англии от Франции перешли Канада и Восточная Луизиана (Северная Америка) и было заложено основание Британской империи на Востоке. Пруссия закрепила за собой Силезию; роль Пруссии в Европе значительно возросла.

…привязанность его величества к своим ганноверским владениям сделала его непопулярным в Английском королевстве… – Речь идет об английском короле Георге II: как и другие английские короли Ганноверской династии, он являлся одновременно курфюрстом Ганновера.

…антигерманскую партию возглавлял мистер Питт. – Питт Уильям Старший, граф Чатам (1708–1778) – английский политический и государственный деятель. Решительно выступал против короля Георга II, стремившегося усилить влияние интересов Ганновера на английскую политику. Возглавлял министерство иностранных дел и военное министерство и, руководя политикой Великобритании, был наиболее последовательным и влиятельным сторонником продолжения Семилетней войны.

…после того как мы чуть было не объявили ему войну в союзе с австрийской императрицей. Неисповедимыми судьбами мы оказались на стороне Фридриха, в то время как императрица австрийская, французы и русские заключили против нас союз. – В Войне за австрийское наследство Англия встала на сторону Австрии, стремясь ослабить Францию. В Семилетней войне Англия выступила в союзе с Фридрихом II, рассчитывая с помощью прусской армии разгромить свою главную соперницу Францию и нанести удар союзным с ней Австрии и России.

…и о католических войсках императора и французского короля. – Речь идет о великом герцоге Тосканском, супруге и соправителе императрицы Марии-Терезии, – который в 1745 г. под именем Франца I был избран императором «Священной Римской империи германской нации». Французский король – Людовик XV.

Битва при Миндене (на реке Везер, Германия, 1759 г.) – одно из сражений Семилетней войны; окончилась победой англичан.

Великий Могол. – Так в Европе называли феодальных правителей Индии (1526–1858). Могол – искаженное «монгол».

Гиллрей Джеймс (1757–1815) – английский художник-карикатурист.

…я видел Ирландское восстание… – Очевидно, имеется в виду восстание, поднятое против англичан ирландским обществом «Объединенные ирландцы» в мае – июне 1798 г., то есть значительно позже событий, описываемых в этой главе. Восстание было жестоко подавлено англичанами.

Пандуры (от местности Пандур в Венгрии) – пешее иррегулярное войско в XVIII в. Участвовало в нескольких европейских войнах, в том числе и в Семилетней войне.

Казанова Джованни Джакомо (1725–1798) – итальянский авантюрист. Автор «Мемуаров», опубликованных уже после его смерти.

Фокс Чарльз Джеймс (1749–1806) – английский политический деятель.

Философ из Сан-Суси. – Так официальные прусские историографы и английские почитатели именовали прусского короля Фридриха II. Резиденцией Фридриха II был дворец Сан-Суси в Потсдаме.

Дюбарри Мари (1746–1793) – фаворитка французского короля Людовика XV.

Pare aux Cerfs – дворец короля Людовика XV в Версале.

Георг III (1738–1820) – английский король с 1760 по 1820 г.

…в сочинении любовных эклог он соперничал с Хэнбери Уильямсом, а в остроумии с Джорджем Селенном. – Уильяме Хэнбери (1708–1732) – английский писатель. Селвин Джордж (1719–1791) – английский писатель-юморист.

Уолпол Хорас (1717–1797) – английский писатель, известен как основоположник жанра «романов ужасов и тайн» (так называемых готических романов).

Грей Томас (1716–1771) – английский поэт-сентименталист. В 1751 г. была напечатана его элегия «Сельское кладбище», принесшая поэту широкую известность.

Монтегью Мэри (1690–1762) – английская писательница. В своих произведениях высмеивала нравы аристократии. Ее «Письма из Турции» содержат интересный материал о быте этой страны.

«Белые ребята» – крестьянская организация в Ирландии, боровшаяся против гнета английских властей и местных лендлордов. «Белые ребята» чаще всего действовали ночью, надевая поверх одежды белые рубашки. Особенно широкий размах их борьба приняла во второй половине XVIII в.

Асквибо – ирландский коньяк.

Верк Эдмунд (1729–1797) – английский публицист и политический деятель.

…в те края, куда Орфей последовал за Эвридикой. – Орфей – в древнегреческой мифологии – поэт и певец, пение которого очаровывало людей и животных. Согласно мифу, он спустился за своей умершей женой Эвридикой в Аид, подземное царство мертвых.

Вместе с моим другом блаженной памяти мистером Уилксом… – Уилкс Чарльз (1727–1797) – английский политический деятель и публицист; в 1774 г. – лорд-мэр Лондона. Выдвигал проект радикальной парламентской реформы, выступал против войны Англии с ее североамериканскими колониями.

…с воротами, изукрашенными в том ужасном готическом вкусе, который приводит мистера Уолпола в такой неописуемый восторг. – В своих произведениях Хорас Уолпол выступал как апологет готического стиля в архитектуре.

Миссис Боннифейс. – Боннифейс – персонаж из комедии английского драматурга Джорджа Фаркуэра (1678–1707) «Хитрости щеголей» (1707).

…круглоголовый Линдон, – он унаследовал родовое поместье после брата, благороднейшего человека истинно кавалерственных вкусов и правил… – В период английской буржуазной революции XVII в. «круглоголовые» – сторонники парламента, «кавалеры» – приверженцы короля.

…времен королевы Бесс… – Речь идет об английской королеве Елизавете, правившей с 1558 по 1603 г.

…где ночевал Вильгельм после высадки в Торбэ. – Вильгельм Оранский правитель Нидерландов – по приглашению лидеров партий вигов и тори высадился в ноябре 1688 г. с войском в Англии, в порту Торбэ, и в 1689 г. был возведен на английский престол.

Буше Франсуа (1703–1770) – французский художник, крупнейший представитель живописи рококо. Для позднего Буше характерны эротика, изящная, но безжизненная декоративность.

Ванлоо Шарль-Андре (1705–1765) – французский художник, по происхождению нидерландец. Писал религиозные и мифологические композиции, портреты.

Виндзорский замок (в городе Виндзоре на реке Темзе, к западу от Лондона) – старинный, много раз перестраивавшийся замок, резиденция английских королей.

Темпл – несколько кварталов старинных зданий, расположенных у набережной Темзы, вокруг бывшего храма темплиеров, построенного в XIII в.

…описанному мистером Попом в его «Илиаде». – Поп Александр (1688–1744) – английский поэт, переводчик Гомера. Барри Линдон принимает перевод «Илиады», сделанный Попом, за его собственное произведение.

…мистеру Рейнольдсу я обязан, знакомством со всей их братией и ее великим вождем мистером Джонсоном. – Рейнольде Джошуа (1723–1792) английский художник. Создал свыше двух тысяч портретов политических и государственных деятелей. Был другом английского писателя С. Джонсона и написал его портрет. Основатель и первый президент (1768–1790) Лондонской академии художеств.

…мне не понятен весь этот недавний шум, все эти нарекания на Унию и проистекающие отсюда бедствия. – После подавления английскими войсками восстания 1798 г. в Ирландии была провозглашена уния Англии и Ирландии (1801 г.). Ирландский парламент, в котором в основном были представлены крупные землевладельцы, тесно связанные с Англией, одобрил билль об унии. Большую роль сыграл также подкуп депутатов ирландского парламента, на который английское правительство истратило свыше миллиона фунтов стерлингов, и раздача депутатам различных титулов. По условиям унии, ирландский парламент был объединен с английским. Ирландии было предоставлено право посылать сто депутатов в английскую палату общин и тридцать два лорда – в палату лордов. На Ирландию были распространены английские законы, и все пошлины на английские товары были уничтожены, что привело к гибели ирландской промышленности. Католики, составлявшие подавляющее большинство населения Ирландии, были лишены политических и гражданских прав. В Ирландии развернулось широкое движение против унии, за независимость страны.

Соседи видели во мне опасного левеллера… – Левеллеры (от англ. «leveller» – буквально: «уравнитель») – мелкобуржуазная группировка, действовавшая в период английской буржуазной революции середины XVII в. Левеллеры, руководителем которых был Джон Лилберн, выступали за установление в Англии демократической республики с однопалатным парламентом, требовали свободы торговли, свободы религии, равенства граждан перед законом.

…утроил свои доходы, оттого что посылал в парламент трех-четырех депутатов, а имея в своем распоряжении столько мест, пользовался влиянием на министров. – В XVIII в. и в начале XIX в. в Англии действовало избирательное право, сохранявшееся почти без изменений со времен средних веков. Многие крупные промышленные центры (Манчестер, Бирмингем и др.) вообще не имели представительства в парламенте. В то же время маленькие старинные города и местечки с небольшим населением посылали в парламент по нескольку депутатов. Члены парламента здесь обычно назначались лендлордами, которые таким образом приобретали влияние в парламенте. Используя «своих» депутатов, лендлорды добивались для себя различных льгот, пособий, титулов.

Клайв Роберт (1725–1774) – один из первых английских завоевателей Индии. С помощью насилия и грабежа составил себе в Индии крупное состояние.

Я попал в парламент в 1776 году, как раз в начале войны с Америкой. Речь идет о Войне за независимость североамериканских колоний (1775–1783), начало которой в английской исторической литературе иногда датируют 1776 г.

Лексингтонская битва – одно из первых крупных сражений (1775 г.) Войны за независимость в Северной Америке; окончилось поражением англичан.

…о нашей «славной победе при Банкер-хилле» (как писали в те дни)… В сражении при Банкер-хилле (близ Бостона) американцы в 1775 г. одержали победу над английскими войсками.

Фриголдеры (от англ. «freehold» – «свободное держание») – владельцы свободных наследственных держаний в Англии. Часть фриголдеров (с доходом не менее сорока шиллингов) пользовалась в период, о котором идет речь, правом выборов в парламент в сельских округах.

Бьют Джон (1713–1792) – английский государственный деятель.

Порт Фредерик, граф Гилфорд (1732–1792) – английский государственный деятель.

…во время Гордоновых беспорядков… – Гордон Джордж (1751–1793) английский аристократ. Один из главных организаторов антикатолических выступлений и погромов католиков в Лондоне в июне 1780 г.

…кровный сын и наследник, хотя бы и с поперечной чертой в левой стороне герба… – Речь идет о геральдическом обозначении побочного отпрыска знатного рода.

Флитская тюрьма – одна из древнейших лондонских тюрем, куда с XVII в. заключали только неисправных должников; была снесена в 1845 г.

Л. Зак

Ярмарка тщеславия

Роман без героя

Перед занавесом

Чувство глубокой грусти охватывает Кукольника, когда он сидит на подмостках и смотрит на Ярмарку, гомонящую вокруг. Здесь едят и пьют без всякой меры, влюбляются и изменяют, кто плачет, а кто радуется; здесь курят, плутуют, дерутся и пляшут под пиликанье скрипки; здесь шатаются буяны и забияка, повесы подмигивают проходящим, женщинам, жулье шныряет по карманам, полицейские глядят в оба, шарлатаны (не мы, а другие, – чума их задави) бойко зазывают публику; деревенские олухи таращатся, на мишурные наряды танцовщиц и на жалких, густо нарумяненных старикашек-клоунов, между тем как ловкие воришки, подкравшись сзади, очищают карманы зевак. Да, вот она, Ярмарка Тщеславия; место нельзя сказать чтобы, назидательное, да ж не слишком небелое, несмотря на царящий вокруг шум и гам. А посмотрите вы на лица комедиантов и шутов, когда они не заняты делам и Том-дурак, смыв со щек краску, садится полдничать со своей женой и маленьким глупышкой Джеком, укрывшись, за серой холстиной. Но скоро занавес поднимут, и вот уже Том опять кувыркается через голову и орет во всю глотку: «Наше вам почтение!»

Человек, склонный к раздумью, случись ему бродить по такому гульбищу, не будет, я полагаю, чересчур удручен ни своим, ни чужим весельем. Какой-нибудь смешной или трогательный эпизод, быть может, умилит его или позабавит: румяный мальчуган, заглядевшийся на лоток с пряниками; хорошенькая плутовка, краснеющая от любезностей своего кавалера, который выбирает ей ярмарочный подарок; или Том-дурак – прикорнувший позади фургона бедняга сосет обглоданную кость в кругу своей семьи, которая кормится его скоморошеством. Но все же общее впечатление скорее грустное, чем веселое. И, вернувшись домой, вы садитесь, все еще погруженный в глубокие думы, не чуждые сострадания к человеку, и беретесь за книгу или за прерванное дело.

Вот и вся мораль, какую я хотел бы предпослать своему рассказу о Ярмарке Тщеславия. Многие самого дурного мнения о ярмарках и сторонятся их со своими чадами и домочадцами; быть может, они и правы. Но люди другого склада, обладающие умом ленивым, снисходительным или насмешливым, пожалуй, согласятся заглянуть к нам на полчаса и посмотреть на представление. Здесь они увидят зрелища самые разнообразные: кровопролитные сражения, величественные и пышные карусели, сцены из великосветской жизни, а также из жизни очень скромных людей, любовные эпизоды для чувствительных сердец, а также комические, в легком жанре, – и все это обставлено подходящими декорациями и щедро иллюминовано свечами за счет самого автора.

Что еще может сказать Кукольник? Разве лишь упомянуть о благосклонности, с какой представление было принято во всех главнейших английских городах, где оно побывало и где о нем весьма благоприятно отзывались уважаемые представители печати, а также местная знать и дворянство. Он гордится тем, что его марионетки доставили удовольствие самому лучшему обществу нашего государства. Знаменитая кукла Бекки проявила необычайную гибкость в суставах и оказалась весьма проворной на проволоке; кукла Эмилия, хоть и снискавшая куда более ограниченный круг поклонников, все же отделана художником и разодета с величайшим старанием; фигура Доббина, пусть и неуклюжая с виду, пляшет преестественно и презабавно; многим понравился танец мальчиков. А вот, обратите внимание на богато разодетую фигуру Нечестивого Вельможи, на которую мы не пожалели никаких издержек и которую в конце этого замечательного представления унесет черт.

Засим, отвесив глубокий поклон своим покровителям, Кукольник уходит, и занавес поднимается.

Лондон, 28 июня 1848 г.

ГЛАВА I. Чизикская аллея

Однажды, ясным июньским утром, когда нынешний век был еще зеленым юнцом, к большим чугунным воротам пансиона для молодых девиц под началом мисс Пинкертон, расположенного на Чизикской аллее, подкатила со скоростью четырех миль в час вместительная семейная карета, запряженная парой откормленных лошадей в блестящей сбруе, с откормленным кучером в треуголке и парике. Как только экипаж остановился у ярко начищенной медной доски с именем мисс Пинкертон, чернокожий слуга, дремавший на козлах рядом с толстяком кучером, расправил кривые ноги, и не успел он дернуть за шнурок колокольчика, как, по крайней мере, два десятка юных головок выглянуло из узких окон старого внушительного дома. Зоркий наблюдатель мог бы даже узнать красный носик добродушной мисс Джемаймы Пинкертон, выглянувший из-за горшков герани в окне ее собственной гостиной.

– Это карета миссис Седли, сестрица, – доложила мисс Джемайма. – Звонит чернокожий лакей Самбо. Представьте, на кучере новый красный жилет!

– Вы закончили все приготовления к отъезду мисс Седли, мисс Джемайма? – спросила мисс Пинкертон, величественная дама – хэммерсмитская Семирамида, друг доктора Джонсона, доверенная корреспондентка самой миссис Шапон.

– Девочки поднялись в четыре утра, чтобы уложить ее сундуки, сестрица, – отвечала мисс Джемайма, – и мы собрали ей целый пук цветов.

– Скажите «букет», сестра Джемайма, так будет благороднее.

– Ну, хорошо, пукет, и очень большой, чуть ли не с веник. Я положила в сундук Эмилии две бутылки гвоздичной воды для миссис Седли и рецепт приготовления.

– Надеюсь, мисс Джемайма, вы приготовили счет мисс Седли? Ах, вот он! Очень хорошо! Девяносто три фунта четыре шиллинга. Будьте добры адресовать ею Джону Седли, эсквайру, и запечатать вот эту записку, которую я написала его супруге.

Для мисс Джемаймы каждое собственноручное письмо ее сестры, мисс Пинкертон, было священно, как послание какой-нибудь коронованной особы. Известно, что мисс Пинкертон самолично писала родителям учениц только в тех случаях, когда ее питомицы покидали заведение или же выходили замуж, да еще как-то раз, когда бедняжка мисс Берч умерла от скарлатины. По мнению мисс Джемаймы, если что и могло утешить миссис Берч в утрате дочери, то, конечно, только возвышенное и красноречивое послание, в котором мисс Пинкертон сообщала ей об этом событии.

На этот раз записка мисс Пинкертон гласила:

...

«Чизик. Аллея, июня 15 дня 18.. г.

Милостивая государыня!

После шестилетнего пребывания мисс Эмилии Седли в пансионе я имею честь и удовольствие рекомендовать ее родителям в качестве молодок особы, вполне достойной занять подобающее положение в их избранном и изысканном кругу. Все добродетели, отличающие благородную английскую барышню, все совершенства, подобающие ее происхождению и положению, присущи милой мисс Седли; ее прилежание и послушание снискали ей любовь наставников, а прелестной кротостью нрава она расположила к себе все сердца, как юные, так и более пожилые.

В музыке и танцах, в правописании, во всех видах вышивания и рукоделия она, без сомнения, осуществит самые пламенные пожелания своих друзей. В географии ее успехи оставляют желать лучшего; кроме того, рекомендуется в течение ближайших трех лет неукоснительно пользоваться по четыре часа в день спинной линейкой, как средством для приобретения той достойной осанки и грации, которые столь необходимы каждой светской молодой девице. В отношении правил благочестия и нравственности мисс Седли покажет себя достойной того Заведения, которое было почтено посещением Великого лексикографа и покровительством несравненной миссис Шапон. Покидая Чизик, мисс Эмилия увозит с собою привязанность подруг и искреннее расположение начальницы, имеющей честь быть вашей,

милостивая государыня,

покорнейшей и нижайшей слугой,

Барбарою Пинкертон.

P. S. Мисс Седли едет в сопровожденьи мисс Шарп. Особая просьба: пребывание мисс Шарп на Рассел-сквер не должно превышать десяти дней. Знатное семейство, с которым она договорилась, желает располагать ее услугами как можно скорее».

Закончив письмо, мисс Пинкертон приступила к начертанию своего имени и имени мисс Седли на титуле Словаря Джонсона – увлекательного труда, который она неизменно преподносила своим ученицам в качестве прощального подарка. На переплете было вытиснено: «Молодой девице, покидающей школу мисс Пинкертон на Чпзикской аллее – обращение блаженной памяти досточтимого доктора Сэмюела Джонсона». Нужно сказать, что имя лексикографа не сходило с уст величавой дамы и его памятное посещение положило основу ее репутации и благосостоянию.

Получив от старшей сестры приказ достать Словарь из шкафа, мисс Джемайма извлекла из упомянутого хранилища два экземпляра книги, и когда мисс Пинкертон кончила надписывать первый, Джемайма не без смущения и робости протянула ей второй.

– Для кого это, мисс Джемайма? – произнесла мисс Пинкертон с ужасающей холодностью.

– Для Бекки Шарп, – ответила Джемайма, трепеща всем телом и слегка отвернувшись, чтобы скрыть от сестры румянец, заливший ее увядшее лицо и шею. – Для Бекки Шарп: ведь и она уезжает.

– МИСС ДЖЕМАЙМА! – воскликнула мисс Пинкертон. (Выразительность этих слов требует передачи их прописными буквами.) – Да вы в своем ли уме? Поставьте Словарь в шкаф и впредь никогда не позволяйте себе подобных вольностей!

– Но, сестрица, ведь всей книге цепа два шиллинга десять пенсов, а для бедняжки Бекки это такая обида.

– Пришлите мне сейчас же мисс Седли, – сказала мисс Пинкертон.

И бедная Джемайма, не смея больше произнести ни слова, выбежала из комнаты в полном расстройстве чувств.

Мисс Седли была дочерью лондонского купца, человека довольно состоятельного, тогда как мисс Шарп училась в пансионе на положении освобожденной от платы ученицы, обучающей младших, и, по мнению мисс Пинкертон, для нее и без того было довольно сделано, чтобы еще удостаивать ее на прощанье высокой чести поднесения Словаря.

Хотя письмам школьных наставниц можно доверять не больше, чем надгробным эпитафиям, однако случается, что почивший и на самом деле заслуживает всех тех похвал, которые каменотес высек над его останками: он действительно был примерным христианином, преданным родителем, любящим чадом, супругой или супругом и воистину оставил безутешную семью, оплакивающую его. Так и в училищах, мужских и женских, иной раз бывает, что питомец вполне достоин похвал, расточаемых ему беспристрастным наставником. Мисс Эмилия Седли принадлежала к этой редкой разновидности молодых девиц. Она не только заслуживала всего того, что мисс Пинкертон написала ей в похвалу, но и обладала еще многими очаровательными свойствами, которых не могла видеть эта напыщенная и престарелая Минерва вследствие разницы в положении и возрасте между нею и ее воспитанницей.

Эмилия не только пела, словно жаворонок или какая-нибудь миссис Биллингтон, и танцевала, как Хилисберг или Паризо, она еще прекрасно вышивала, знала правописание не хуже самого Словаря, а главное, обладала таким добрым, нежным, кротким и великодушным сердцем, что располагала к себе всех, кто только к ней приближался, начиная с самой Минервы и кончая бедной судомойкой или дочерью кривой пирожницы, которой позволялось раз в неделю сбывать свои изделия пансионеркам. Из двадцати четырех товарок у Эмилии было двенадцать закадычных подруг. Даже завистливая мисс Бриге никогда не отзывалась о ней дурно; высокомерная и высокородная мисс Солтайр (внучка лорда Декстера) признавала, что у нее благородная осанка, а богачка мисс Суорц, курчавая мулатка с Сент-Китса, в день отъезда Эмилии разразилась таким потоком слез, что пришлось послать за доктором Флоссом и одурманить ее нюхательными солями. Привязанность мисс Пинкертон была, как оно и должно, спокойной и полной достоинства, в силу высокого положения и выдающихся добродетелей этой леди, зато мисс Джемайма уже не раз принималась рыдать при мысли о разлуке с Эмилией; если бы по страх перед сестрой, она впала бы в форменную истерику, под стать наследнице с Сент-Китса (с которой взималась двойная плата). Но такое роскошество в изъявлении печали позволительно только воспитанницам, занимающим отдельную комнату, между тем как честной Джемайме полагалось заботиться о счетах, стирке, штопке, пудингах, столовой и кухонной посуде да наблюдать за прислугой. Однако стоит ли нам ею интересоваться? Весьма возможно, что с этой минуты и до скончания века мы уже больше о ней не услышим, и как только узорчатые чугунные ворота закроются, ни она, ни ее грозная сестра не покажутся более из них, чтобы шагнуть в маленький мирок этого повествования.

Но с Эмилией мы будем видеться очень часто, а потому не мешает сказать в самом же начале нашего знакомства, что она была прелестным существом; а это великое благо и в жизни и в романах (последние в особенности изобилуют злодеями самого мрачного свойства), когда удается иметь своим неизменным спутником такое невинное и доброе создание! Так как она не героиня, то нет надобности описывать ее: боюсь, что нос у нее несколько короче, чем это желательно, а щеки слишком уж круглы и румяны для героини. Зато ее лицо цвело здоровьем, губы – свежестью улыбки, а глаза сверкали искренней, неподдельной жизнерадостностью, кроме тех, конечно, случаев, когда они наполнялись слезами, что бывало, пожалуй, слишком часто: эта дурочка способна была плакать над мертвой канарейкой, над мышкой, невзначай пойманной котом, над развязкой романа, хотя бы и глупейшего. А что касается неласкового слова, обращенного к ней, то если бы нашлись такие жестокосердные люди… Впрочем, тем хуже для них! Даже сама мисс Пинкертон, женщина суровая и величественная, после первого же случая перестала бранить Эмилию, и хотя была способна к пониманию чувствительных сердец не более, чем алгебры, однако отдала особый приказ всем учителям и наставницам обращаться с мисс Седли возможно деликатнее, так как строгое обхождение ей вредно.

Когда наступил день отъезда, мисс Седли стала в тупик, не зная, что ей делать: смеяться или плакать, – так как она была одинаково склонна и к тому и к другому. Она радовалась, что едет домой, и страшно горевала, что надо расставаться со школой. Уже три дня маленькая Лора Мартин, круглая сиротка, ходила за ней по пятам, как собачонка. Эмилии пришлось сделать и принять, по крайней мере, четырнадцать подарков и четырнадцать раз дать торжественную клятву писать еженедельно. «Посылай мне письма по адресу моего дедушки, графа Декстера», – наказывала ей мисс Солтайр (кстати сказать, род ее был из захудалых). «Не заботься о почтовых расходах, мое золотко, и пиши мне каждый день!» – просила пылкая, привязчивая мисс Суорц. А малютка Лора Мартин (оказавшаяся тут как тут) взяла подругу за руку и сказала, пытливо заглядывая ей в лицо: «Эмилия, когда я буду тебе писать, можно называть тебя мамой?»

Я не сомневаюсь, что какой-нибудь Джонс, читающий эту книгу у себя в клубе, не замедлит рассердиться и назовет все это глупостями – пошлыми и вздорными сантиментами. Я так и вижу, как оный Джонс (слегка раскрасневшийся после порции баранины и полпинты вина) вынимает карандаш и жирной чертой подчеркивает слова: «пошлыми, вздорными» и т. д. и подкрепляет их собственным восклицанием на полях: «Совершенно верно!» Ну что ж! Джонс человек обширного ума, восхищающийся великим и героическим как в жизни, так и в романах, – и лучше ему вовремя спохватиться и поискать другого чтения.

Итак, будем продолжать. Цветы, сундуки, подарки и шляпные картонки мисс Седли уже уложены мистером Самбо в карету вместе с потрепанным кожаным чемоданчиком, к которому чья-то рука аккуратно приколола карточку мисс Шарп и который Самбо подал ухмыляясь, а кучер водворил на место с подобающим случаю фырканьем, И вот настал час разлуки. Его печаль была в значительной мере развеяна примечательной речью, с которой мисс Пинкертон обратилась к своей питомице. Нельзя сказать, чтобы это прощальное слово побудило Эмилию к философским размышлениям или же вооружило ее тем спокойствием, которое осеняет нас в результате глубокомысленных доводов. Нет, речь эта была невыносимо скучна, напыщенна и суха, да и самый вид грозной воспитательницы не располагал к бурным проявлениям печали. В гостиной было предложено угощение: тминные сухарики и бутылка вина, как это полагалось в торжественных случаях, при посещении пансиона родителями воспитанниц; и когда угощение было съедено и выпито, мисс Седли получила возможность тронуться в путь.

– А вы, Бекки, не зайдете проститься с мисс Пинкертон? – обратилась мисс Джемайма к молодой девушке: не замеченная никем, она спускалась с лестницы со шляпной картонкой в руках.

– Я полагаю, что должна это сделать, – спокойно ответила мисс Шарп, к великому изумлению мисс Джемаймы; и когда мисс Джемайма постучалась в дверь и получила разрешение войти, мисс Шарп вошла с весьма непринужденным видом и произнесла на безукоризненном французском языке:

– Mademoiselle, le viens vous faire mes adieux [65] .

Мисс Пинкертон не понимала по-французски, она только руководила теми, кто знал этот язык. Закусив губу и вздернув украшенную римским носом почтенную голову (на макушке которой покачивался огромный пышный тюрбан), она процедила сквозь зубы: «Мисс Шарп, всего вам хорошего». Произнеся эти слова, хэммерсмитская Семирамида сделала мановение рукой, как бы прощаясь и вместе с тем давая мисс Шарп возможность пожать ее нарочито выставленный для этой цели палец.

Мисс Шарп только скрестила руки и с очень холодной улыбкой присела, решительно уклоняясь от предложенной чести, на что Семирамида с большим, чем когда-либо, негодованием тряхнула тюрбаном. Собственно говоря, это была маленькая баталия между молодой женщиной и старой, причем последняя оказалась побежденной.

– Да хранит вас бог, дитя мое! – произнесла она, обнимая Эмилию и грозно хмурясь через ее плечо в сторону мисс Шарп.

– Пойдем, Бекки! – сказала страшно перепуганная мисс Джемайма, увлекая за собой молодую девушку, и дверь гостиной навсегда закрылась за строптивицей.

Затем начались суматоха и прощание внизу. Словами этого не выразить. В прихожей собралась вся прислуга, все милые сердцу, все юные воспитанницы и только что приехавший учитель танцев. Поднялась такая кутерьма, пошли такие объятия, поцелуи, рыдания вперемежку с истерическими взвизгиваниями привилегированной пансионерки мисс Суорц, доносившимися из ее комнаты, что никаким пером не описать, и нежному сердцу лучше пройти мимо этого. Но объятиям пришел конец, и подруги расстались, – то есть рассталась мисс Седли со своими подругами. Мисс Шарп уже несколькими минутами раньше, поджав губки, уселась в карету. Никто не плакал, расставаясь с нею.

Кривоногий Самбо захлопнул дверцу за своей рыдавшей молодой госпожой и вскочил на запятки.

– Стой! – закричала мисс Джемайма, кидаясь к воротам с каким-то свертком.

– Это сандвичи, милочка! – сказала она Эмилии. – Ведь вы еще успеете проголодаться. А вам, Бекки… Бекки Шарп, вот книга, которую моя сестра, то есть я… ну, словом… Словарь Джонсона. Вы не можете уехать от нас без Словаря. Прощайте! Трогай, кучер! Благослови вас бог!

И доброе создание вернулось в садик, обуреваемое волнением.

Но что это? Едва лошади тронули с места, как мисс Шарп высунула из кареты свое бледное лицо и швырнула книгу в ворота.

Джемайма чуть не упала в обморок от ужаса.

– Да что же это!.. – воскликнула она. – Какая дерзкая…

Волнение помешало ей кончить и ту и другую фразу. Карета покатила, ворота захлопнулись, колокольчик зазвонил к уроку танцев. Целый мир открывался перед обеими девушками. Итак, прощай, Чизикская аллея!

ГЛАВА II, в которой мисс Шарп и мисс Седли готовятся к открытию кампании

После того как мисс Шарп совершила геройский поступок, упомянутый в предыдущей главе, и удостоверилась, что Словарь, перелетев через мощеную дорожку, упал к ногам изумленной мисс Джемаймы, лицо молодой девушки, смертельно-бледное от злобы, озарилось улыбкой, едва ли, впрочем, скрасившей его, и, со вздохом облегчения откинувшись на подушки кареты, она сказала:

– Так, со Словарем покопчено! Слава богу, я вырвалась из Чизика!

Мисс Седли была поражена дерзкой выходкой, пожалуй, не меньше самой мисс Джемаймы. Шутка ли – ведь всего минуту назад она покинула школу, и впечатления прошедших шести лет еще не померкли в ее душе. Страхи и опасения юного возраста не оставляют некоторых людей до конца жизни. Один мой знакомец, джентльмен шестидесяти восьми лет, как-то за завтраком сказал мне с взволнованным видом:

– Сегодня мне снилось, будто меня высек доктор Рейн!

Воображение перенесло его в эту ночь на пятьдесят пять лет назад. В шестьдесят восемь лет доктор Рейн и его розга казались ему в глубине души такими же страшными, как и в тринадцать. А что, если бы доктор с длинной березовой розгой предстал перед ним во плоти даже теперь, когда ему исполнилось шестьдесят восемь, и сказал грозным голосом: «Ну-ка, мальчик, снимай штаны!» Да, да, мисс Седли была чрезвычайно встревожена этой дерзкой выходкой.

– Как это можно, Ребекка? – произнесла она наконец после некоторого молчания.

– Ты думаешь, мисс Пинкертон выскочит за ворота и прикажет мне сесть в карцер? – сказала Ребекка, смеясь.

– Нет, но…

– Ненавижу весь этот дом, – продолжала в бешенстве мисс Шарп. – Хоть бы мне никогда его больше не видеть. Пусть бы он провалился на самое дно Темзы! Да, уж если бы мисс Пинкертон оказалась там, я не стала бы выуживать ее, ни за что на свете! Ох, поглядела бы я, как она плывет по воде вместе со своим тюрбаном и всем прочим, как ее шлейф полощется за ней, а нос торчит кверху, словно нос лодки!

– Тише! – вскричала мисс Седли.

– А что, разве черный лакей может нафискалить? – воскликнула мисс Ребекка со смехом. – Он еще, чего доброго, вернется и передаст мисс Пинкертон, что я ненавижу ее всеми силами души! Ох, как бы я хотела этого. Как я мечтаю доказать ей это на деле. За два года я видела от нее только оскорбления и обиды. Со мной обращались хуже, чем с любой служанкой на кухне. У меня никогда не было ни единого друга. Я ласкового слова ни от кого не слышала, кроме тебя. Меня заставляли присматривать за девочками из младшего класса и болтать по-французски со взрослыми девицами, пока мне не опротивел мой родной язык! Правда, я ловко придумала, что заговорила с мисс Пинкертон по-французски? Она не понимает ни полслова, но ни за что не признается в этом. Гордость не позволит. Я думаю, она потому и рассталась со мной. Итак, благодарение богу за французский язык! Vive la France! Vive l\'Empereur! Vive Bonaparte! [66]

– О Ребекка, Ребекка, как тебе не стыдно! – ужаснулась мисс Седли (Ребекка дошла до величайшего богохульства; в те дни сказать в Англии: «Да здравствует Бонапарт!» – было все равно что сказать: «Да здравствует Люцифер!»). – Ну, как ты можешь… Откуда у тебя эти злобные, эти мстительные чувства?

– Месть, может быть, и некрасивое побуждение, но вполне естественное, – отвечала мисс Ребекка. – Я не ангел.

И она действительно не была ангелом. Ибо если в течение этого короткого разговора (происходившего, пока карета лениво катила вдоль реки) мисс Ребекка Шарп имела случай дважды возблагодарить бога, то первый раз это было по поводу освобождения от некоей ненавистной ей особы, а во второй – за ниспосланную ей возможность в некотором роде посрамить своих врагов; ни то, ни другое не является достойным поводом для благодарности творцу и не может быть одобрено людьми кроткими и склонными к всепрощению. Но мисс Ребекка в ту пору своей жизни не была ни кроткой, ни склонной к всепрощению. Все обходятся со мной плохо, решила эта юная мизантропка. Мы, однако, уверены, что особы, с которыми все обходятся плохо, полностью заслуживают такого обращения. Мир – это зеркало, и он возвращает каждому его собственное изображение. Нахмурьтесь – и он, в свою очередь, кисло взглянет на вас; засмейтесь ему и вместе с ним – и он станет вашим веселым, милым товарищем; а потому пусть молодые люди выбирают, что им больше по вкусу. В самом деле, если мир пренебрегал Ребеккой, то и она, сколько известно, никогда никому не сделала ничего хорошего. Так нельзя и ожидать, чтобы все двадцать четыре молодые девицы были столь же милы, как героиня этого произведения, мисс Седли (которую мы избрали именно потому, что она добрее других, – а иначе что помешало бы нам поставить на ее место мисс Суорц, или мисс Крамп, или мисс Хопкинс?); нельзя ожидать, чтобы каждая обладала таким смиренным и кротким нравом, как мисс Эмилия Седли, чтобы каждая старалась, пользуясь всяким удобным случаем, победить угрюмую злобность Ребекки и с помощью тысячи ласковых слов и любезных одолжений преодолеть, хотя бы ненадолго, ее враждебность к людям.

Отец мисс Шарп был художник и давал уроки рисования в школе мисс Пинкертон. Человек одаренный, приятный собеседник, беспечный служитель муз, он отличался редкой способностью влезать в долги и пристрастием к кабачку. В пьяном виде он нередко колачивал жену и дочь, и на следующее утро, поднявшись с головной болью, честил весь свет за пренебрежение к его таланту и поносил – весьма остроумно, а иной раз и совершенно справедливо – дураков-художников, своих собратий. С величайшей трудностью поддерживая свое существование и задолжав всем в Сохо, где он жил, на милю кругом, он решил поправить свои обстоятельства женитьбой на молодой женщине, француженке по происхождению и балетной танцовщице по профессии. О скромном призвании своей родительницы мисс Шарп никогда не распространялась, но зато но забывала упомянуть, что Антраша – именитый гасконский род, и очень гордилась своим происхождением. Любопытно заметить, что по мере житейского преуспеяния нашей тщеславной молодой особы ее предки повышались в знатности и благоденствии.

Мать Ребекки получила кое-какое образование, и дочь ее отлично говорила по-французски, с парижским выговором. В то время это было большой редкостью, что и привело к поступлению Ребекки в пансион добродетельной мисс Пинкертон. Дело в том, что, когда мать девушки умерла, отец, видя, что ему не оправиться после третьего припадка delirium tremens [67] , написал мисс Пинкертон мужественное и трогательное письмо, поручая сиротку ее покровительству, и затем был опущен в могилу, после того как два судебных исполнителя поругались над его трупом. Ребекке минуло семнадцать лет, когда она явилась в Чизик и была принята на особых условиях; в круг ее обязанностей, как мы видели, входило говорить по-французски, а ее права заключались в том, чтобы, получая даровой стол и квартиру, а также несколько гиней в год, подбирать крохи знаний у преподавателей, обучающих пансионерок.

Ребекка была маленькая, хрупкая, бледная, с рыжеватыми волосами; ее зеленые глаза были обычно опущены долу, но, когда она их поднимала, они казались необычайно большими, загадочными и манящими, такими манящими, что преподобный мистер Крнсп, новоиспеченный помощник чизпкского викария мистера Флауэрдью, только что со студенческой скамьи в Оксфорде, влюбился в мисс Шарп: он был сражен наповал одним ее взглядом, который она метнула через всю церковь – от скамьи пансионерок до кафедры проповедника. Бедный юноша, иногда пивший чай у мисс Пинкертон, которой он был представлен своей мамашей, совсем одурел от страсти и в перехваченной записке, вверенной одноглазой пирожнице для доставки по назначению, даже намекал на что-то вроде брака. Миссис Крисп была вызвана из Бакстона и немедленно увезла своего дорогого мальчика, но даже мысль о появлении такой вороны в чизикской голубятне приводила в трепет мисс Пинкертон, и она обязательно удалила бы Ребекку из своего заведения, если бы не была связана неустойкой по договору; она так и не поверила клятвам молодой девушки, что та ни разу не обменялась с мистером Криспом ни единым словом, кроме тех двух случаев, когда встречалась с ним за чаем на глазах у самой мисс Пинкертон.

Рядом с другими, рослыми и цветущими, воспитанницами пансиона Ребекка Шарп казалась ребенком. Но она обладала печальной особенностью бедняков – преждевременной зрелостью. Скольких несговорчивых кредиторов приходилось ей уламывать и выпроваживать за отцовские двери; скольких торговцев она умасливала и улещала, приводя их в хорошее расположение духа и приобретая тем возможность лишний раз пообедать. Дома она обычно проводила время с отцом, который очень гордился своей умненькой дочкой, и прислушивалась к беседам его приятелей-забулдыг, хотя часто разговоры эти мало подходили для детских ушей. По ее же собственным словам, она никогда не была ребенком, чувствовала себя взрослой уже с восьмилетнего возраста. О, зачем мисс Пинкертон впустила в свою клетку такую опасную птицу!

Дело в том, что старая дама считала Ребекку смиреннейшим в мире созданьем – так искусно умела та разыгрывать роль ingenue [68] в тех случаях, когда отец брал ее с собой в Чизик. Всего лишь за год до заключения условия с Ребеккой, то есть когда девочке было шестнадцать лет, мисс Пинкертон торжественно и после подобающей случаю краткой речи подарила ей куклу, которая, кстати сказать, была конфискована у мисс Суиндл, украдкой нянчившей ее в часы занятий. Как хохотали отец с дочерью, когда брели домой после вечера у начальницы, обсуждая речи приглашенных учителей, и в какую ярость пришла бы мисс Пинкертон, если бы увидела карикатуру на самое себя, которую маленькая комедиантка умудрилась смастерить из этой куклы! Ребекка разыгрывала с нею целые сцены на великую потеху Ныомен-стрит, Джерард-стрит и всему артистическому кварталу. И молодые художники, заходившие на стакан грога к своему ленивому и разгульному старшему товарищу, умнице и весельчаку, всегда осведомлялись у Ребекки, дома ли мисс Пинкертон. Она, бедняжка, была им так же хорошо известна, как мистер Лоренс и президент Уэст. Однажды Ребекка удостоилась чести провести в Чизике несколько дней и по возвращении соорудила себе другую куклу – мисс Джемми; ибо хотя эта добрая душа не пожалела для сиротки варенья и сухариков, накормив ее до отвала, и даже сунула ей на прощанье семь шиллингов, однако чувство смешного у Ребекки было так велико – гораздо сильнее чувства признательности, – что она принесла мисс Джемми в жертву столь же безжалостно, как и ее сестру.

И вот после смерти матери девочка была перевезена в пансион, который должен был стать ее домом. Строгая его чинность угнетала ее; молитвы и трапезы, уроки и прогулки, сменявшие друг друга с монастырской монотонностью, тяготили ее свыше всякой меры. Она с таким сожалением вспоминала о свободной и нищей жизни дома, в старой мастерской, что все, да и она сама, думали, что она изнывает, горюя об отце. Ей отвели комнатку на чердаке, и служанки слышали, как Ребекка мечется там по ночам, рыдая. Но рыдала она от бешенства, а не от горя. Если раньше ее нельзя было назвать лицемеркой, то теперь одиночество научило ее притворяться. Она никогда не бывала в обществе женщин; отец ее, при всей своей распущенности, был человеком талантливым; разговор с ним был для нее в тысячу раз приятней болтовни с теми представительницами ее пола, с которыми она теперь столкнулась. Спесивое чванство старой начальницы школы, глупое добродушие ее сестры, пошлая болтовня и свары старших девиц и холодная корректность воспитательниц одинаково бесили Ребекку.

Но было у бедной девушки и нежного материнского сердца, иначе щебетание и болтовня младших детей, порученных ее надзору, должны были бы смягчить ее и утешить, но она прожила среди них два года, и ни одна девочка не пожалела об ее отъезде. Кроткая, мягкосердечная Эмилия Седли была единственным человеком, к которому в какой-то мере привязалась Ребекка. Но кто не привязался бы к Эмилии!

Те радости и жизненные блага, которыми наслаждались молодые девицы, ее окружавшие, вызывали у Ребекки мучительную зависть. «Как важничает эта девчонка – только потому, что она внучка какого-то графа! – говорила она об одной из товарок. – Как они все пресмыкаются и подличают перед этой креолкой из-за сотни тысяч фунтов стерлингов! Я в тысячу раз умнее и красивее этой особы, несмотря на все ее богатство! Я так же благовоспитанна, как эта графская внучка, невзирая на пышность ее родословной, а между тем никто здесь меня не замечает. А ведь когда я жила у отца, разве мужчины не отказывались от самых веселых балов и пирушек, чтобы провести вечер со мной?» Она решила во что бы то ни стало вырваться на свободу из этой тюрьмы и начала действовать на свой страх и риск, впервые строя планы на будущее.

Вот почему она воспользовалась теми возможностями приобрести кое-какие знания, которые предоставлял ей пансион. Будучи уже изрядной музыкантшей и владея в совершенстве языками, она быстро прошла небольшой курс наук, который считался необходимым для девиц того времени. В музыке она упражнялась непрестанно, и однажды, когда девицы гуляли, а Ребекка оставалась дома, она сыграла одну пьесу так хорошо, что Минерва, услышав ее игру, мудро решила сэкономить расходы на учителя для младших классов и заявила мисс Шарп, что отныне она будет обучать младших девочек и музыке.

Ребекка отказалась – впервые и к полному изумлению величественной начальницы школы.

– Я обязана разговаривать с детьми по-французски, – объявила она резким тоном, – а не учить их музыке и сберегать для вас деньги. Платите мне, и я буду их учить.

Минерва вынуждена была уступить и, конечно, с этого дня невзлюбила Ребекку.

– За тридцать пять лет, – жаловалась она, и вполне справедливо, – я не видела человека, который посмел бы у меня в доме оспаривать мой авторитет. Я пригрела змею на своей груди!

– Змею! Чепуха! – ответила мисс Шарп старой даме, едва не упавшей в обморок от изумления. – Вы взяли меня потому, что я была вам нужна. Между нами не может быть и речи о благодарности! Я ненавижу этот пансион и хочу его покинуть! Я не стану делать здесь ничего такого, что не входит в мои обязанности.

Тщетно старая дама взывала к ней: сознает ли она, что разговаривает с мисс Пинкертон? Ребекка расхохоталась ей в лицо убийственным, дьявольским смехом, который едва не довел начальницу до нервического припадка.

– Дайте мне денег, – сказала девушка, – и отпустите меня на все четыре стороны! Или, еще лучше, устройте мне хорошее место гувернантки в дворянском семействе – вам это легко сделать, если вы пожелаете.

И при всех их дальнейших стычках она постоянно возвращалась к этой теме:

– Мы ненавидим друг друга, устройте мне место – и я готова уйти!

Достойная мисс Пинкертон, хотя и обладала римским носом и тюрбаном, была ростом с доброго гренадера и оставалась до сих пор непререкаемой владычицей этих мест, не обладала, однако, ни силой воли, ни твердостью своей маленькой ученицы и потому тщетно боролась с нею, пытаясь ее запугать. Однажды, когда она попробовала публично отчитать Ребекку, та придумала упомянутый нами способ отвечать начальнице по-французски, чем окончательно сразила старуху. Для поддержания в школе престижа власти стало необходимым удалить эту мятежницу, это чудовище, эту змею, эту поджигательницу. И, услыхав, что семейство сэра Питта Кроули ищет гувернантку, мисс Пинкертон порекомендовала на эту должность мисс Шарп, хотя та и была поджигательницей и змеей.

– В сущности, – говорила она, – я не могу пожаловаться на поведение мисс Шарп ни в чем, кроме ее отношения ко мне, и высоко ценю ее таланты и достоинства. Что же касается ума и образования, то она делает честь воспитательной системе, принятой в моем учебном заведении.

Таким образом начальница пансиона примирила свою рекомендацию с требованиями совести; договорные обязательства были расторгнуты, и воспитанница получила свободу. Борьба, описанная здесь в немногих строчках, длилась, разумеется, несколько месяцев. И так как мисс Седли, которой в ту пору исполнилось семнадцать лет, как раз собиралась покинуть школу и так как она питала дружеские чувства к мисс Шарп («единственная черта в поведении Эмилии, – говорила Минерва, – которая не по душе ее начальнице»), то мисс Шарп, прежде чем приступить к исполнению своих обязанностей гувернантки в чужой семье, получила от подруги приглашение погостить у нее недельку. Так открылся мир для этих двух юных девиц. Но если для Эмилии это был совершенно новый, свежий, блистательный мир, в полном, еще не облетевшем цвету, то для Ребекки он не был совершенно новым (уж если говорить правду, то пирожница намекала кое-кому, а тот готов был под присягой подтвердить эти слова кому-то третьему, будто дело у мистера Криспа и мисс Шарп зашло гораздо дальше, чем о том стало известно, и что письмо его было ответом на другое). Но кто может знать, что происходило на самом деле? Во всяком случае, если Ребекка не впервые вступала в мир, то все же вступала в него сызнова.

К тому времени, когда молодые девушки доехали до Кенсингтонской заставы, Эмилия еще не позабыла своих подруг, но уже осушила слезы и даже залилась румянцем при виде юного офицера, лейб-гвардейца, который, проезжая мимо на коне, оглядел ее со словами: «Чертовски хорошенькая девушка, ей-богу!» И, прежде чем карета достигла Рассел-сквер, девушки успели вдоволь наговориться о парадных приемах во дворце, и о том, являются ли молодые дамы ко двору в пудре и фижмах, и будет ли Эмилия удостоена этой чести (что она поедет на бал, даваемый лорд-мэром, это Эмилии было известно). И когда наконец они доехали до дому и мисс Эмилия Седли выпорхнула из кареты, опираясь на руку Самбо, – другой такой счастливой и хорошенькой девушки нельзя было найти во всем огромном Лондоне. Таково было мнение и негра и кучера, и с этим соглашались и родители Эмилии, и вся без исключения домашняя челядь, которая высыпала в прихожую и кланялась и приседала, улыбаясь своей молодой госпоже и поздравляя ее с приездом.

Можете быть уверены, что Эмилия показала Ребекке все до единой комнаты, и всякую мелочь в своих комодах, и книги, и фортепьяно, и платья, и все свои ожерелья, броши, кружева и безделушки. Она уговорила Ребекку принять от нее в подарок ожерелье из светлого сердолика, и бирюзовые серьги, и чудесное кисейное платьице, которое стало ей узко, но зато Ребекке придется как раз впору! Кроме того, Эмилия решила попросить у матери позволения отдать подруге свою белую кашемировую шаль. Ока отлично без нее обойдется! Ведь брат Джозеф только что привез ей из Индии две новые.

Увидев две великолепные кашемировые шали, привезенные Джозефом Седли в подарок сестре, Ребекка сказала вполне искренне: «Должно быть, страшно приятно иметь брата!» – и этим без особого труда пробудила жалость в мягкосердечной Эмилии: ведь она совсем одна на свете, сиротка, без друзей и родных!

– Нет, не одна! – сказала Эмилия. – Ты знаешь, Ребекка, что я навсегда останусь твоим другом и буду любить тебя как сестру, – это чистая правда!

– Ах, но это не то же самое, что иметь таких родителей, как у тебя: добрых, богатых, нежных родителей, которые дают тебе все, что бы ты ни попросила, – и так любят тебя, а ведь это всего дороже! Мой бедный папа не мог мне ничего давать, и у меня было всего-навсего два платьица. А кроме того, иметь брата, милого брата! О, как ты, должно быть, любишь его!

Эмилия засмеялась.

– Что? Ты его не любишь? А сама говоришь, что любишь всех на свете!

– Конечно, люблю… но только…

– Что… только?

– Только Джозефу, по-видимому, мало дела до того, люблю я его или нет. Поверишь ли, вернувшись домой после десятилетнего отсутствия, он подал мне два пальца. Он очень мил и добр, но редко когда говорит со мной; мне кажется, он гораздо больше привязан к своей трубке, чем к своей… – Но тут Эмилия запнулась: зачем отзываться дурно о родном брате? – Он был очень ласков со мной, когда я была ребенком, – прибавила она. – Мне было всего пять лет, когда он уехал.

– Он, наверное, страшно богат? – спросила Ребекка. – Говорят, индийские набобы ужасно богаты!

– Кажется, у него очень большие доходы.

– А твоя невестка, конечно, очаровательная женщина?

– Да что ты! Джозеф не женат! – сказала Эмилия и снова засмеялась.

Возможно, она уже упоминала об этом Ребекке, но девушка, по-видимому, пропустила слова подруги мимо ушей. Во всяком случае, она принялась уверять и клясться, что ожидала увидеть целую кучу племянников и племянниц Эмилии. Она крайне разочарована сообщением, что мистер Седли не женат; ей казалось, что Эмилия говорила ей о женатом брате, а она без ума от маленьких детей.

– Я думала, они тебе надоели в Чизике, – сказала Эмилия, несколько изумленная таким пробуждением нежности в душе подруги. Конечно, будь мисс Шарп постарше, она не скомпрометировала бы себя, высказывая мнения, неискренность которых можно было так легко обнаружить. Но следует помнить, что сейчас ей только девятнадцать лет, она еще не изощрилась в искусстве обманывать – бедное невинное создание! – и вынуждена прокладывать себе жизненный путь собственными силами. Истинный же смысл всех вышеприведенных вопросов в переводе на язык сердца изобретательной молодой девушки был попросту таков: «Если мистер Джозеф Седли богат и холост, то почему бы мне не выйти за него замуж? Правда, в моем распоряжении всего лишь две недели, но попытка – не пытка!» И в глубине души она решила предпринять эту похвальную попытку. Она удвоила свою нежность к Эмилии – поцеловала сердоликовое ожерелье, надевая его, и поклялась никогда, никогда с ним не расставаться. Когда позвонил колокол к обеду, она спустилась вниз, обнимая подругу за талию, как это принято у молодых девиц, и так волновалась у двери гостиной, что едва собралась с духом войти.

– Посмотри, милочка, как у меня колотится сердце! – сказала она подруге.
– Нет, не особенно! – сказала Эмилия, – Да входи же, не бойся. Папа ничего плохого тебе не сделает!

ГЛАВА III. Ребекка перед лицом неприятеля

Очень полный, одутловатый человек в кожаных штанах и в сапогах, с косынкой, несколько раз обматывавшей его шею почти до самого носа, в красном полосатом жилете и светло-зеленом сюртуке со стальными пуговицами в добрую крону величиной (таков был утренний костюм щеголя, или денди, того времени) читал газету у камина, когда обе девушки вошли; при их появлении он вскочил с кресла, густо покраснел и чуть ли не до бровей спрятал лицо в косынку.

– Да, это я, твоя сестра, Джозеф, – сказала Эмшгая, смеясь и пожимая протянутые ей два пальца. – Ты знаешь, я ведь совсем вернулась домой! А это моя подруга, мисс Шарп, о которой ты не раз слышал от меня.

– Нет, никогда, честное слово, – произнесла голова из-за косынки, усиленно качаясь из стороны в сторону. – То есть да… Зверски холодная погода, мисс! – И джентльмен принялся яростно размешивать угли в камине, хотя дело происходило в середине июня.

– Какой интересный мужчина, – шепнула Ребекка Эмилии довольно громко.

– Ты так думаешь? – сказала та. – Я передам ему.

– Милочка, ни за что на свете! – воскликнула мисс Шарп, отпрянув от подруги, словно робкая лань. Перед тем она почтительно, как маленькая девочка, присела перед джентльменом, и ее скромные глаза столь упорно созерцали ковер, что было просто чудом, как она успела разглядеть Джозефа.

– Спасибо тебе за чудесные шали, братец, – обратилась Эмилия к джентльмену с кочергой. – Правда, они очаровательны, Ребекка?

– Божественны! – воскликнула мисс Шарп, и взор ее с ковра перенесся прямо на канделябр.

Джозеф продолжал усиленно греметь кочергой и щипцами, отдуваясь и краснея, насколько позволяла желтизна его лица.

– Я не могу делать тебе такие же щедрые подарки, Джозеф, – продолжала сестра, – но в школе я вышила для тебя чудесные подтяжки.

– Боже мой, Эмилия! – воскликнул брат, придя в совершенный ужас. – Что ты говоришь! – И он изо всех сил рванул сонетку, так что это приспособление осталось у него в руке, еще больше увеличив растерянность бедного малого. – Ради бога, взгляни, подана ли моя одноколка. Я не могу ждать. Мне надо ехать. А, чтоб ч… побрал моего грума! Мне надо ехать!

В эту минуту в комнату вошел отец семейства, побрякивая печатками, как подобает истому британскому коммерсанту.

– Ну, что у вас тут, Эмми? – спросил он.

– Джозеф просит меня взглянуть, не подана ли его… его одноколка. Что такое одноколка, папа?

– Это одноконный паланкин, – сказал старый джентльмен, любивший пошутить на свой лад.

Тут Джозеф разразился диким хохотом, но, встретившись взглядом с мисс Шарп, внезапно смолк, словно убитый выстрелом наповал.

– Эта молодая девица – твоя подруга? Очень рад вас видеть, мисс Шарп! Разве вы и Эмми уже повздорили с Джозефом, что он собирается удирать?

– Я обещал Бонэми, одному сослуживцу, отобедать с ним, сэр.

– Негодный! А кто говорил матери, что будет обедать с нами?

– Но не могу же я в этом платье.

– Взгляните на него, мисс Шарп, разве он недостаточно красив, чтобы обедать где угодно?

В ответ на эти слова мисс Шарп взглянула, конечно, на свою подругу, и обе залились смехом, к великому удовольствию старого джентльмена.

– Видали ли вы когда такие штаны в пансионе мисс Пинкертон? – продолжал отец, довольный своим успехом.

– Боже милосердный, перестаньте, сэр! – воскликнул Джозеф.

– Ну вот я и оскорбил его в лучших чувствах! Миссис Седли, дорогая моя, я оскорбил вашего сына в лучших чувствах. Я намекнул на его штаны. Спросите у мисс Шарп, она подтвердит. Ну, полно, Джозеф, будьте с мисс Шарп друзьями и пойдемте все вместе обедать!

– Сегодня у нас такой пилав, Джозеф, какой ты любишь, а папа привез палтуса, – лучшего нет на всем Биллингсгетском рынке.

– Идем, идем, сэр, предложите руку мисс Шарп, а я пойду следом с этими двумя молодыми женщинами, – сказал отец и, взяв под руки жену и дочь, весело двинулся в столовую.

Если мисс Ребекка Шарп в глубине души решила одержать победу над тучным щеголем, то я не думаю, сударыни, что мы вправе хоть сколько-нибудь осуждать ее за это. Правда, задача уловления женихов обычно с подобающей скромностью препоручается юными особами своим маменькам, но вспомните, что у мисс Шарп нет любящей родительницы, чтобы уладить за нее этот деликатный вопрос, и если она сама не раздобудет себе мужа, то не найдется никого в целом мире, кто оказал бы ей эту услугу. Что заставляет молодых особ «выезжать», как не благородное стремление к браку? Что гонит их толпами на всякие воды? Что принуждает их отплясывать до пяти часов утра в течение долгого сезона? Что заставляет их трудиться над фортепьянными сонатами, разучивать три-четыре романса у модного учителя, по гинее за урок, или играть на арфе, если у них точеные ручки и изящные локотки, или носить зеленые шляпки линкольнского сукна и перья, – что заставляет их делать все это, как не надежда сразить какого-нибудь «подходящего» молодого человека при помощи этих смертоносных луков и стрел? Что заставляет почтенных родителей, скатав ковры, ставить весь дом вверх дном и тратить пятую часть годового дохода на балы с ужинами и замороженным шампанским? Неужели бескорыстная любовь к себе подобным и искреннее желание посмотреть, как веселится и танцует молодежь? Чепуха! Им хочется выдать замуж дочерей. И подобно тому как простодушная миссис Седли в глубине своего нежного сердца уже вынашивала десятки маленьких планов насчет устройства Эмилии, так и наша прелестная, но не имевшая покровителей Ребекка решила сделать все, что было в ее силах, чтобы добыть себе мужа, который был для нее еще более необходим, чем для ее подруги. Она обладала живым воображением, а кроме того, прочла «Сказки Тысячи и одной ночи» и «Географию» Гютри. Поэтому, узнав у Эмилии, что ее брат очень богат, Ребекка, одеваясь к обеду, уже строила мысленно великолепнейшие воздушные замки, коих сама она была повелительницей, а где-то на заднем плане маячил ее супруг (она его еще не видела, и потому его образ был не вполне отчетлив); она наряжалась в бесконечное множество шалей-тюрбанов, увешивалась брильянтовыми ожерельями и под звуки марша из «Синей Бороды» садилась на слона, чтобы ехать с торжественным визитом к Великому Моголу. О, упоительные мечты Альнашара! Счастливое преимущество молодости в том, чтобы предаваться вам, и немало других юных фантазеров задолго до Ребекки Шарп упивались такими восхитительными грезами!

Джозеф Седли был на двенадцать лет старше своей сестры Эмилии. Он состоял на гражданской службе в Ост-Индской компании и в описываемую нами пору значился в Бенгальском разделе Ост-Индского справочника в качестве коллектора в Богли-Уолахе – должность, как всем известно, почетная и прибыльная. Если читатель захочет узнать, до каких еще более высоких постов дослужился Джозеф в этой компании, мы отсылаем его к тому же справочнику.

Богли-Уолах расположен в живописной уединенной, покрытой джунглями болотистой местности, известной охотою на бекасов, но где нередко можно спугнуть и тигра. Ремгандж, окружной центр, отстоит от него всего на сорок миль, а еще миль на тридцать дальше находится стоянка кавалерии. Так Джозеф писал домой родителям, когда вступил в исправление должности коллектора. В этой очаровательной местности он прожил около восьми лет в полном одиночестве, почти не видя лица христианского, если не считать тех двух раз в году, когда туда наезжал кавалерийский отряд, чтобы увезти собранные им подати и налоги и доставить их в Калькутту.

По счастью, к описываемому времени он нажил какую-то болезнь печени, для лечения ее вернулся в Европу и теперь вознаграждал себя за вынужденное отшельничество, пользуясь вовсю удобствами и увеселениями у себя на родине. Приехав в Лондон, он не поселился у родителей, а завел отдельную квартиру, как и подобает молодому неунывающему холостяку. До своего отъезда в Индию он был еще слишком молод, чтобы принимать участие в развлечениях столичных жителей, и с тем большим усердием погрузился в них по возвращении домой. Он катался по Парку на собственных лошадях, обедал в модных трактирах (Восточный клуб не был еще изобретен), стал записным театралом, как требовала тогдашняя мода, и появлялся в опере старательно наряженный в плотно облегающие панталоны и треуголку.

Впоследствии, по возвращении в Индию и до конца своих дней, он с величайшим восторгом рассказывал о веселье и забавах той поры, давая понять, что они с Браммелом были тогда первыми франтами столицы. А между тем он был так же одинок в Лондоне, как и в джунглях своего Боглп-Уолаха. Джозеф не знал здесь ни одной живой души, и если бы не доктор да развлечения в виде каломели и боли в печени, он совсем погиб бы от тоски. Это был лентяй, брюзга и бонвиван; один вид женщины из общества обращал его в бегство, – вот почему он редко появлялся в семейном кругу на Рассел-сквер, где был открытый дом и где шутки добродушного старика отца задевали его самолюбие. Тучность причиняла ему немало забот и тревог; по временам он делал отчаянные попытки освободиться от излишков жира, но леность и привычка ни в чем себе не отказывать скоро одерживали верх над его геройскими побуждениями, и он опять возвращался к трем трапезам в день. Он никогда не бывал хорошо одет, но прилагал неимоверные усилия к украшению своей тучной особы и проводил за этим занятием по многу часов в день. Его лакей составил себе целое состояние на гардеробе хозяина. Туалетный стол Джозефа был заставлен всевозможными помадами и эссенциями, как у престарелой кокетки; чтобы достигнуть стройности талии, он перепробовал всякие бандажи, корсеты и пояса, какие были тогда в ходу. Подобно большинству толстяков, он старался, чтобы платье шилось ему как можно уже, и заботился о том, чтобы оно было самых ярких цветов и юношеского покроя. Завершив наконец свой туалет, он отправлялся после полудня в Парк покататься в полнейшем одиночестве, а затем возвращался домой сменить свой наряд и уезжал обедать, в таком же полнейшем одиночестве, в «Кафе Пьяцца». Он был тщеславен, как молодая девушка; весьма возможно, что болезненная робость была одним из следствий его непомерного тщеславия. Если мисс Ребекке удастся заполонить Джозефа при самом ее вступлении в жизнь, она окажется необычайно ловкой молодой особой…

Первый же шаг обнаружил ее незаурядное искусство. Назвав Седли интересным мужчиной, Ребекка наперед знала, что Эмилия передаст это матери, а уж та, по всей вероятности, сообщит Джозефу или же, во всяком случае, будет польщена комплиментом по адресу ее сына. Все матери таковы. Скажите Сикораксе, что сын ее Калибан красив, как Аполлон, и это обрадует ее, хотя она и ведьма. Кроме того, может быть, и сам Джозеф Седли слышал комплимент – Ребекка говорила довольно громко, – и он действительно его услышал, и от этой похвалы (в душе Джозеф считал себя очень интересным мужчиной) нашего коллектора бросило в жар и по всему его телу пробежал трепет удовлетворенного самолюбия. Однако тут же его словно обдало холодной водой. «Не издевается ли надо мной эта девица?» – подумал он и бросился к сонетке, готовясь ретироваться, как мы это видели; однако под действием отцовских шуток и материнских уговоров сменил гнев на милость и остался дома. Он повел молодую девушку к столу, полный сомнений и взволнованный. «Вправду ли она думает, что я красив, – размышлял он, – или же только смеется надо мной?!» Мы уже упоминали, что Джозеф Седли был тщеславен, как девушка. Помоги нам бог! Девушкам остается только перевернуть это изречение и сказать об одной из себе подобных: «Она тщеславна, как мужчина!» – и они будут совершению правы. Бородатое сословие столь же падко на лесть, столь же щепетильно в рассуждении своего туалета, столь же гордится своей наружностью, столь же верит в могущество своих чар, как и любая кокетка.

Итак, они сошли в столовую – Джозеф, красный от смущения, а Ребекка, скромно потупив долу свои зеленые глаза. Она была вся в белом, с обнаженными белоснежными плечами, воплощение юности, беззащитной невинности и смиренной девственной чистоты. «Мне нужно держать себя очень скромно, – думала Ребекка, – и побольше интересоваться Индией».

Мы уже слышали, что миссис Седли приготовила для сына отличное карри по его вкусу, и во время обеда Ребекке было предложено отведать этого кушанья.

– А что это такое? – полюбопытствовала она, бросая вопрошающий взгляд на мистера Джозефа.

– Отменная вещь! – произнес он. Рот у него был набит, а лицо раскраснелось от удовольствия, которое доставлял ему самый процесс еды. – Матушка, у тебя готовят карри не хуже, чем у меня дома в Индии.

– О, тогда я должна попробовать, если это индийское кушанье! – заявила мисс Ребекка. – Я уверена, что все, что из Индии, должно быть прекрасно!

– Ангел мой, дай мисс Шарп отведать этого индийского лакомства, – сказал мистер Седли, смеясь.

Ребекка никогда еще не пробовала этого блюда.

– Ну что? Оно, по-вашему, так же прекрасно, как и все, что из Индии? – спросил мистер Седли.

– О, оно превосходно! – произнесла Ребекка, испытывая адские муки от кайенского перца.

– А вы возьмите к нему стручок чили, мисс Шарп, – сказал Джозеф, искренне заинтересованный.

– Чили? – спросила Ребекка, едва переводя дух. – А, хорошо! – Она решила, что чили – это что-нибудь прохладительное, и взяла себе немного этой приправы.

– Как он свеж и зелен на вид! – заметила она, кладя стручок в рот. Но чили жег еще больше, чем карри, – не хватало человеческих сил вытерпеть такое мученье. Ребекка положила вилку.

– Воды, ради бога, воды! – закричала она.

Мистер Седли разразился хохотом. Это был грубоватый человек, проводивший все дни на бирже, где любят всякие бесцеремонные шутки.

– Самый настоящий индийский чили, заверяю вас! – сказал он. – Самбо, подай мисс Шарп воды.

Джозеф вторил отцовскому хохоту, находя шутку замечательной. Дамы только слегка улыбались. Они видели, что бедняжка Ребекка очень страдает. Сама она готова была задушить старика Седли, однако проглотила обиду так же легко, как перед тем отвратительный карри, и, когда к ней снова вернулся дар речи, промолвила с шутливым добродушием:

– Мне следовало бы помнить о перце, который персидская принцесса из «Тысячи и одной ночи» кладет в сливочное пирожное. А у вас в Индии, сэр, кладут кайенский перец в сливочное пирожное?

Старик Седли принялся хохотать и подумал про себя, что Ребекка остроумная девочка. А Джозеф только произнес:

– Сливочное пирожное, мисс? У нас в Бенгалии плохие сливки. Мы обычно употребляем козье молоко, и, знаете, я теперь предпочитаю его сливкам.

– Ну как, мисс Шарп, вы, пожалуй, не будете больше восторгаться всем, что идет из Индии? – спросил старый джентльмен.

И когда дамы после обеда удалились, лукавый старик сказал сыну:

– Берегись, Джо! Эта девица имеет на тебя виды.

– Вот чепуха! – воскликнул Джо, весьма, однако, польщенный. – Я помню, сэр, в Думдуме была одна особа, дочь артиллериста Катлера, потом она вышла замуж за доктора Ланса. Так вот она тоже собиралась в тысяча восемьсот четвертом году взять меня за горло… меня и Мадлигатони, я еще говорил вам о нем перед обедом… Чертовски славный малый этот Маллигатони… Сейчас он судьей в Баджбадже и, наверное, лет через пять будет советником. Так вот, сэр, артиллеристы устраивали бал, и Куинтин из четырнадцатого королевского полка и говорит мне: «Слушай, Седли, держу пари тринадцать против десяти, что Софи Катлер поймает на крючок либо тебя, либо Маллигатони еще до больших дождей!» – «Идет!» – говорю я, и, ей-богу, сэр… прекрасный у вас кларет! От Адамсона или от Карбонеля? Первый сорт!

Легкий храп был единственным на это ответом: почтенный биржевик уснул; таким образом, рассказ Джозефа остался на сей раз неоконченным. Но Джозеф был страшно словоохотлив в мужской компании, и этот восхитительный анекдот он рассказывал уже десятки раз своему аптекарю, доктору Голлопу, когда тот приходил справляться о состоянии его печени и о действии каломели.

В качестве больного Джозеф Седли удовольствовался бутылкой кларета, помимо мадеры, выпитой за обедом, и уписал тарелки две земляники со сливками и десятка два сладкого печенья, оставленного невзначай на тарелке около него, причем мысли его (ведь романисты обладают даром всеведения) были, конечно, заняты молодой девушкой, удалившейся в верхние покои.

«Экая хорошенькая, молоденькая резвушка, – думал он. – Как она взглянула на меня, когда я за обедом поднял ей платок! Она его дважды роняла, плутовка. Кто это поет в гостиной! Черт! Не пойти ли взглянуть?»

Но тут на него нахлынула неудержимая застенчивость. Отец спал; шляпа Джозефа висела в прихожей; близехонько за углом на Саутгемптон-роу была извозчичья биржа.

«Не поехать ли мне на «Сорок разбойников», – подумал он, – посмотреть, как танцует мисс Декамп?» И, ступая на носки своих остроносых сапог, он тихонько выбрался из комнаты и исчез, не потревожив сна достойного родителя.

– Вот идет Джозеф, – сказала Эмилия, смотревшая из открытого окна гостиной, пока Ребекка пела, аккомпанируя себе на фортепьяно.
– Мисс Шарп спугнула его, – заметила миссис Седли. – Бедный Джо! И отчего он такой робкий?

ГЛАВА IV. Зеленый шелковый кошелек

Страх, овладевший Джо, не оставлял его два или три дня; за это время он ни разу не заезжал домой, а мисс Ребекка ни разу о нем не вспомнила. Она не знала, как благодарить миссис Седли, выше всякой меры восхищалась пассажами и модными лавками и приходила в неистовый восторг от театров, куда ее возила добрая дама. Однажды у Эмилни разболелась голова, она не могла ехать на какое-то торжество, куда были приглашены обе девушки, – и ничто не могло принудить подругу ехать одну.

– Как, оставить тебя? Тебя, впервые показавшую одинокой сиротке, что такое счастье и любовь? Никогда! – И зеленые глаза затуманились слезами и поднялись к небесам.

Миссис Седли оставалось только удивляться, какое у подруги ее дочери любящее, нежное сердечко.

На шутки мистера Седли Ребекка никогда не сердилась и неизменно смеялась им первая, что немало тешило и трогало добродушного джентльмена. Но мисс Шарп снискала расположение не одних только старших членов семьи, она обворожила и миссис Блепкинсон, проявив глубочайший интерес к приготовлению малинового варенья, каковое священнодействие совершалось в ту пору в комнате экономки; она упорно называла Самбо «сэром» или «мистером Самбо», к полнейшему восторгу слуги; она извинялась перед горничной за то, что решалась беспокоить ее звонком, – и все это с такой деликатностью и кротостью, что все в людской были почти так же очарованы Ребеккой, как и в гостиной.

Однажды, рассматривая папку с рисунками, которые Эмилия присылала домой из школы, Ребекка неожиданно наткнулась на какой-то лист, заставивший ее разрыдаться и выбежать из комнаты. Это произошло в тот день, когда Джо Седли вторично появился в доме.

Эмилия бросилась за подругой – узнать причину такого расстройства чувств. Добрая девочка вернулась одна и тоже несколько взволнованная.

– Ведь вы знаете, маменька, ее отец был у вас в Чизике учителем рисования и, бывало, все главное рисовал сам.

– Душечка! А по-моему, мисс Пинкертон всегда говорила, что он и не прикасается к вашим работам… а только отделывает их.

– Это и называлось отделать, маменька. Ребекка вспомнила рисунок и как ее отец работал над ним; воспоминания нахлынули на нее… и вот…

– Какое чувствительное сердечко у бедняжки! – участливо заметила миссис Седли.

– Мне хочется, чтобы она погостила у нас еще с недельку! – сказала Эмилия.

– Она дьявольски похожа на мисс Катлер, с которой я встречался в Думдуме, но только посветлее. Та теперь замужем за Лансом, военным врачом. Знаете, матушка, однажды Куинтин, из четырнадцатого полка, бился со мной об заклад…

– Знаем, знаем, Джозеф, нам уже известна эта история! – воскликнула со смехом Эмилия. – Можешь не трудиться рассказывать. А вот уговори-ка маменьку написать этому сэру… как его… Кроули, чтобы он позволил бедненькой Ребекке пожить у нас еще. Да вот и она сама! И с какими красными, заплаканными глазами!

– Мне уже лучше, – сказала девушка со сладчайшей улыбкой и, взяв протянутую ей сердобольной миссис Седли руку, почтительно ее поцеловала. – Как вы все добры ко мне! Все, – прибавила она со смехом, – кроме вас, мистер Джозеф.

– Кроме меня? – воскликнул Джозеф, подумывая, уж не обратиться ли ему в бегство. – Праведное небо! Господи боже мой! Мисс Шарп!

– Ну да! Не жестоко ли было с вашей стороны угостить меня за обедом этим ужасным перцем – и это в первый день нашего знакомства. Вы не так добры ко мне, как моя дорогая Эмилия.

– Он еще мало тебя знает, – сказала Эмилия.

– Кто это смеет обижать вас, моя милочка? – добавила ее мать.

– Но ведь карри был превосходен, честное слово, – пресерьезно заявил Джо. – Пожалуй, только лимону было маловато… да, маловато.

– А ваш чили?

– Черт возьми, как вы от него расплакались! – воскликнул Джо и, будучи не в силах устоять перед комической стороной этого происшествия, разразился хохотом, который так же внезапно, по своему обыкновению, оборвал.

– Вперед я буду относиться осторожнее к тому, что вы мне предлагаете, – сказала Ребекка, когда они вместе спускались в столовую к обеду. – Я и не думала, что мужчины так любят мучить нас, бедных, беззащитных девушек.

– Ей-богу же, мисс Ребекка, я ни за что на свете не хотел бы вас обидеть!

– Конечно, – ответила она, – я уверена, что не захотели бы! – И она тихонько пожала ему руку своей маленькой ручкой, но тотчас же отдернула ее в страшном испуге и сперва на мгновение заглянула в лицо Джозефу, а потом уставилась на ковер. Я не поручился бы, что сердце Джо не заколотилось в груди при этом невольном, робком и нежном признании наивной девочки.

Это был аванс с ее стороны, и, может быть, некоторые дамы, безукоризненно корректные и воспитанные, осудят такой поступок, как нескромный. Но, видите ли, бедненькой Ребекке приходилось самой проделывать всю черную работу. Если человек по бедности по может держать прислугу, ему приходится подметать комнаты, каким бы он ни был франтом. Если у какой-нибудь милой девочки нет любящей мамаши, чтобы налаживать ее дела с молодыми людьми, ей самой приходится этим заниматься. И какое это счастье, что женщины не столь уж усердно пользуются своими чарами. А иначе что было бы с нами! Стоит им оказать нам – мужчинам – хотя бы малейшее расположение, и мы тотчас падаем перед ними на колени, даже старики и уроды! И вот какую неоспоримую истину я выскажу: любая женщина, если она не безнадежная горбунья, при благоприятных условиях сумеет женить на себе, кого захочет. Будем же благодарны, что эти милочки подобны зверям полевым и не сознают своей собственной силы, иначе нам не было бы никакого спасения!

«Ей-богу, – подумал Джозеф, входя в столовую, – я начинаю себя чувствовать совсем как тогда в Думдуме с мисс Катлер!»

За обедом мисс Шарп то и дело адресовалась к Джозефу с замечаниями то нежными, то шутливыми о тех или иных блюдах. К этому времени у нее установились довольно близкие отношения со всем семейством. С Эмилией же они полюбили друг друга, как сестры. Так всегда бывает с молодыми девушками, стоит им только прожить под одной кровлей дней десять.

Как будто задавшись целью помогать Ребекке во всех ее планах, Эмилия напомнила брату его обещание, данное ей во время последних пасхальных каникул, – «когда я еще училась в школе», – добавила она, смеясь, – обещание показать ей Воксхолл.

– Как раз теперь, – заявила она, – когда у нас гостит Ребекка, это будет очень кстати!

– О, чудесно! – воскликнула Ребекка, едва не захлопав в ладоши, но вовремя опомнилась и удержалась, как это и подобало такому скромному созданию.

– Только не сегодня, – сказал Джо.

– Ну так завтра!

– Завтра мы с отцом не обедаем дома, – заметила миссис Седли.

– Уж не хочешь ли ты этим сказать, что я туда поеду, мой ангел? – спросил ее супруг. – Или что женщина твоего возраста и твоей комплекции станет рисковать простудой в таком отвратительном сыром месте?

– Надо же кому-нибудь ехать с девочками! – воскликнула миссис Седли.

– Пусть едет Джо, – сказал отец. – Он для этого достаточно велик.

При этих словах даже мистер Самбо, стоя на своем посту у буфета, прыснул со смеху, а бедный толстяк Джо поймал себя на желании стать отцеубийцей.

– Распустите ему корсет, – продолжал безжалостный старик. – Плесните ему в лицо водой, мисс Шарп, или, лучше, снесите его наверх: бедняга, того и гляди, упадет в обморок. Несчастная жертва! Несите же его наверх, ведь он легок, как перышко!

– Это невыносимо, сэр, будь я проклят! – взревел Джозеф.

– Самбо, вызови слона для мистера Джоза! – закричал отец. – Пошли за ним в зверинец, Самбо! – Но, увидев, что Джоз чуть не плачет от гнева, старый шутник перестал хохотать и сказал, протягивая сыну руку: – У нас на бирже никто не сердится на шутку, Джоз! Самбо, не нужно слона, дай-ка лучше нам с мистером Джозом по стакану шампанского. У самого Бонн в погребе не сыщешь такого, сынок!

Бокал шампанского восстановил душевное равновесие Джозефа, и, еще до того как бутылка была осушена, причем лично ему, на правах больного, досталось две трети, он согласился сопровождать девиц в Воксхолл.

– Каждой девушке нужен свой кавалер, – сказал старый джентльмен. – Джоз увлечется мисс Шарп и наверняка потеряет Эмми в толпе. Пошлем в девяносто шестой полк и пригласим Джорджа Осборна, авось он не откажется.

При этих словах, уж не знаю почему, миссис Седли взглянула на мужа и засмеялась. Глаза мистера Седли заискрились неописуемым лукавством, и он взглянул на дочь; Эмилия опустила голову и покраснела так, как умеют краснеть только семнадцатилетние девушки и как мисс Ребекка Шарп никогда не краснела за всю свою жизнь – во всяком случае, с тех пор, как ее, еще восьмилетней девочкой, крестная застала у буфета за кражей варенья.

– Самое лучшее, пусть Эмилия напишет записку, – посоветовал отец, – надо показать Джорджу Осборну, какой чудесный почерк мы вывезли от мисс Пинкертон. Помнишь, Эмми, как ты пригласила его к нам на крещенье и написала «и» вместо «е»?

– Ну, когда это было! – возразила Эмилия.

– А кажется, будто только вчера, не правда ли, Джон? – сказала миссис Седли, обращаясь к мужу; и в ту же ночь, во время беседы в одном из передних покоев второго этажа, под сооружением вроде палатки, задрапированным тканью богатого и фантастического индийского рисунка, подбитой нежно-розовым коленкором, – внутри этой разновидности шатра, где на пуховой постели покоились две подушки, а на них два круглых румяных лица – одно в кружевном ночном чепчике, а другое в обыкновенном бумажном колпаке, увенчанном кисточкой, – во время, повторяю, ночной супружеской беседы миссис Седли упрекнула мужа за его жестокое обращение с бедным Джо.

– Очень гадко было с твоей стороны, мистер Седли, – сказала она, – так мучить бедного мальчика.

– Мой ангел, – ответил бумажный колпак в свою защиту, – Джоз – тщеславная кокетка, такой и ты не была никогда в своей жизни, а этим много сказано. Хотя лет тридцать назад, в году тысяча семьсот восьмидесятом – ведь так, пожалуй, – ты, может быть, и имела на это право, – не спорю. Но меня просто из терпения выводит этот скромник и его фатовские замашки. Он, видимо, решил перещеголять своего тезку, Иосифа Прекрасного. Только и думает о себе, какой, мол, я расчудесный. Увидишь, что мы еще не оберемся с ним хлопот. А тут еще Эммина подружка вешается ему на шею – ведь это же яснее ясного. И если она его не подцепит, так подцепит другая. Скажи спасибо, мой ангел, что он не привез нам какой-нибудь черномазой невестки. Но запомни мои слова: первая женщина, которая за него возьмется, сядет ему на шею…

– Завтра же она уедет, лукавая девчонка, – решительно заявила миссис Седли.

– А чем она хуже других, миссис Седли? У этой девочки, по крайней мере, белая кожа. Мне нет никакого дела, кто его на себе женит; пусть устраивается, как хочет.

На этом голоса обоих собеседников затихли и сменились легкими, хотя отнюдь не романтическими носовыми руладами. И в доме Джона Седли, эсквайра и члена фондовой биржи, на Рассел-сквер воцарилась тишина, нарушаемая разве лишь боем часов на ближайшей колокольне да выкликами ночного сторожа.

Наутро благодушная миссис Седли и не подумала приводить в исполнение свои угрозы по отношению к мисс Шарп; хотя нет ничего более жгучего, более обыкновенного и более извинительного, чем материнская ревность, миссис Седли и мысли не допускала, что маленькая, скромная, благодарная смиренная гувернантка осмелилась поднять глаза на такую великолепную особу, как коллектор Богли-Уолаха. Кроме того, просьба о продлении отпуска молодой девице была уже отправлена, и было бы трудно найти предлог для того, чтобы внезапно отослать девушку. И словно все сговорилось благоприятствовать милой Ребекке, даже самые стихии не остались в стороне (хоть она и не сразу оценила их любезное участие). В тот вечер, когда намечалась поездка в Воксхолл, когда Джордж Осборн прибыл к обеду, а старшие члены семьи уехали на званый обед к олдермену Болсу в Хайбери-Барн, разразилась такая гроза, какая бывает только в дни, назначенные для посещения Воксхолла, и молодежи волей-неволей пришлось остаться дома. Но, по-видимому, мистер Осборн ничуть не был опечален этим обстоятельством. Они с Джозефом Седли распили не одну бутылку портвейна, оставшись вдвоем в столовой, причем Седли воспользовался случаем, чтобы рассказать множество отборнейших своих индийских анекдотов, – как мы уже говорили, он был чрезвычайно словоохотлив в мужской компании. А потом мисс Эмилия Седли хозяйничала в гостиной, и все четверо молодых людей провели такой приятный вечер, что, по их единодушному утверждению, нужно было скорее радоваться грозе, заставившей их отложить поездку в Воксхолл.

Осборн был крестником Седли и все двадцать три года своей жизни считался членом его семьи. Когда ему было полтора месяца, он получил от Седли в подарок серебряный стаканчик, а шести месяцев – коралловую погремушку с золотым свистком. С самой ранней юности и до последнего времени он регулярно получал от старика к Рождеству деньги на гостинцы. Он до сих пор помнил, как однажды при его отъезде в школу Джозеф Седли, тогда ужо рослый, заносчивый и нескладный парень, основательно вздул его, дерзкого десятилетнего мальчишку. Одним словом, Джордж был настолько близок к этой семье, насколько его могли сблизить с нею подобные повседневные знаки внимания и участия.

– Помнишь, Седли, как ты полез на стену, когда я отрезал кисточки у твоих гессенских сапог, и как мисс… гм!.. как Эмилия спасла меня от трепки, упала на колени и умолила братца Джоза не бить маленького Джорджа?

Джоз отлично помнил это замечательное происшествие, но клялся, что совершенно позабыл его.

– А помнишь, как ты приезжал на шарабане к нам, в школу доктора Порки, повидаться со мной перед отъездом в Индию, подарил мне полгинеи и потрепал меня по щеке? У меня тогда осталось впечатление, будто ты не меньше семи футов ростом, и я очень удивился, когда при твоем возвращении из Индии оказалось, что ты не выше меня.

– Как мило было со стороны мистера Седли поехать в школу и дать вам денег! – воскликнула с увлечением Ребекка.

– Особенно после того, как я отрезал ему кисточки от сапог. Школьники никогда не забывают ни самые дары, ни дающих.

– Какая прелесть эти гессенские сапоги, – заметила Ребекка.

Джоз Седли, бывший весьма высокого мнения о своих ногах и всегда носивший эту изысканную обувь, был чрезвычайно польщен сделанным замечанием, хотя, услышав его, и спрятал ноги под кресло.

– Мисс Шарп! – сказал Джордж Осборн. – Вы, как искусная художница, должны были бы написать большое историческое полотно на тему о сапогах. Седли надо будет изобразить в кожаных штанах, в одной руке у него пострадавший сапог, другою он держит меня за шиворот. Эмилия стоит около него на коленях, воздевая к нему ручонки. Картина должна быть снабжена пышной аллегорической надписью, вроде тех, какие бывают на заглавных страницах букварей и катехизиса.

– К сожалению, я не успею, – ответила Ребекка. – Обещаю вам написать потом, когда… когда я уеду. – И голос ее упал, а сама она приняла такой печальный и жалостный вид, что каждый почувствовал, как жестока к ней судьба и как грустно будет им всем расстаться с Ребеккой.

– Ах, если бы ты могла еще пожить у нас, милочка Ребекка! – воскликнула Эмилия.

– Зачем? – промолвила та еще печальнее. – Для того чтобы потом я была еще несча… чтобы мне еще труднее было расстаться с тобою? – И она отвернулась.

Эмилия была готова дать волю своей врожденной слабости к слезам, которая, как мы уже говорили, была одним из недостатков этого глупенького созданья. Джордж Осборн глядел на обеих девушек с сочувствием и любопытством, а Джозеф Седли извлекал из своей широкой груди нечто очень похожее на вздох, не сводя, однако, глаз со своих нежно любимых гессенских сапог.

– Сыграйте-ка нам что-нибудь, мисс Седли… Эмилия, – попросил Джордж, почувствовавший в эту минуту необычайное, почти непреодолимое желание схватить в свои объятия упомянутую молодую особу и расцеловать ее при всех. Эмилия подняла на него глаза… Но если бы я заявил, что они влюбились друг в друга в эту самую минуту, то, пожалуй, ввел бы вас в заблуждение. Дело в том, что эти двое молодых людей были с детства предназначены друг другу и последние десять лет об их помолвке говорилось в обоих семействах как о деле решенном. Они отошли к фортепьяно, находившемуся, как это обычно бывает, в малой гости-пой, и, так как было уже довольно темно, мисс Эмилия, естественно, взяла под руку мистера Осборна, которому, разумеется, было легче, чем ей, проложить себе путь между кресел и оттоманок. Но мистер Джозеф Седли остался таким образом с глазу на глаз с Ребеккой у стола в гостиной, где та была занята вязанием зеленого шелкового кошелька.

– Едва ли нужно задавать вопрос о ваших семейных тайнах, – сказала мисс Шарп. – Эти двое сами выдают себя.

– Как только он получит роту, – отвечал Джозеф, – я думаю, дело будет слажено. Джордж Осборн – чудесный малый.

– А ваша сестра – прелестнейшее в мире созданье, – добавила Ребекка. – Счастлив тот, кто завоюет ее сердце! – С этими словами мисс Ребекка Шарп тяжело вздохнула.

Когда молодой человек и девушка сойдутся и начнут толковать на такие деликатные темы, между ними устанавливается известная откровенность и короткость. Нет нужды дословно приводить здесь разговор, который завязался между мистером Седли и Ребеккой; беседа их, как можно судить по приведенному выше образчику, не отличалась ни особенным остроумием, ни красноречием; она редко и бывает такой в частном кругу, да и вообще где бы то ни было, за исключением разве высокопарных и надуманных романов. И так как в соседней комнате занимались музыкой, то беседа, разумеется, велась в тихом и задушевном тоне, хотя, если говорить правду, нашу парочку у фортепьяно не мог бы потревожить и более громкий разговор, настолько она была поглощена своими собственными делами.

Чуть ли не в первый раз за всю свою жизнь Джозеф Седли беседовал без малейшей робости и стеснения с особой другого пола. Мисс Ребекка засыпала его вопросами об Индии, что дало ему случай рассказать много интересных анекдотов об этой стране и о самом себе. Он описал балы в губернаторском дворце и как в Индии спасаются от зноя в жаркую пору, прибегая к опахалам, циновкам и тому подобному; очень остроумно прошелся насчет шотландцев, которым покровительствовал генерал-губернатор, лорд Минто; описал охоту на тигра и упомянул о том, как вожак его слона был стащен со своего сиденья разъяренным животным. Как восхищалась мисс Ребекка губернаторскими балами, как она хохотала над рассказами о шотландцах-адъютантах, называя мистера Седли гадким, злым насмешником, и как испугалась, слушая рассказ о слоне!

– Ради вашей матушки, дорогой мистер Седли, – воскликнула она, – ради всех ваших друзей, обещайте никогда больше не принимать участия в таких ужасных экспедициях!

– Пустяки, вздор, мисс Шарп, – промолвил он, поправляя свои воротнички, – опасность придает охоте только большую прелесть!

Джозеф никогда не участвовал в охоте на тигра, за исключением единственного случая, когда произошел рассказанный им эпизод и когда он чуть не был убит, – если не тигром, то страхом. Разговорившись, Джозеф совсем осмелел и наконец до того расхрабрился, что спросил мисс Ребекку, для кого она вяжет зеленый шелковый кошелек. Он сам удивлялся себе и восхищался своей грациозной фамильярностью.

– Для того, кто у меня его попросит, – отвечала мисс Ребекка, бросив на Джозефа пленительный взгляд.

Седли уже собирался произнести одну из самых красноречивых своих речей и начал было: «О мисс Шарп, вы…», как вдруг романс, исполнявшийся в соседней комнате, оборвался и Джозеф так отчетливо услышал звук собственного голоса, что умолк, покраснел и в сильном волнении высморкался.

– Приходилось ли вам видеть вашего брата в таком ударе? – шепнул Эмилии мистер Осборн. – Ваша подруга просто творит чудеса!

– Тем лучше, – сказала мисс Эмилия.

Подобно всем женщинам, достойным этого имени, она питала слабость к сватовству и была бы в восхищении, если бы Джозеф увез с собой в Индию жену. Кроме того, эти несколько дней постоянного пребывания вместе разожгли в Эмилии чувство нежнейшей дружбы к Ребекке и открыли ей в подруге миллион добродетелей и приятных качеств, которых она не замечала в Чизике. Ведь привязанность молодых девиц растет так же быстро, как боб Джека в известной сказке, и достигает до небес в одну ночь. Нельзя осуждать их за то, что после замужества эта Selmsucht nach der Liebe [69] ослабевает. Люди сентиментальные, любящие выражаться пышно, называют это «тоской по идеалу», но на самом деле это просто значит, что женщина чувствует себя неудовлетворенной, пока не обзаведется мужем и детьми, на которых и может излить всю свою нежность, растрачиваемую дотоле по мелочам.

Истощив весь свой небольшой запас романсов или же достаточно пробыв в малой гостиной, мисс Эмилия сочла своим долгом попросить подругу спеть.

– Вы не стали бы меня слушать, – заявила она мистеру Осборну (хотя знала, что говорит неправду), – если бы до этого услыхали Ребекку.

– А я предупреждаю мисс Шарп, – ответил Осборн, – что считаю мисс Эмилию Седли первой певицей в мире, правильно это или неправильно!

– Вот увидите, – возразила Эмилия.

Джозеф Седли был настолько любезен, что перенес свечи к фортепьяно. Осборн заикнулся было, что прекрасно можно посидеть и в потемках, но мисс Седли, рассмеявшись, отказалась составить ему компанию, и наша парочка последовала за мистером Джозефом. Ребекка пела гораздо лучше подруги (хотя никто, конечно, не мешал Осборну оставаться при своем мнении), а на этот раз она превзошла самое себя и, по правде сказать, изумила Эмилию, которая не знала за ней таких талантов. Она спела какой-то французский романс, из которого Джозеф не понял ни единого слова, а Осборн даже сказал, что ничего не понял, а затем исполнила множество популярных песенок – из тех, что были в моде лет сорок тому назад, – где воспеваются британские моряки, наш король, бедная Сьюзен, синеокая Мэри и тому подобное. Как известно, они не блещут музыкальными достоинствами, но зато больше говорят сердцу и принимаются публикой лучше, чем приторно-слащавые lagrime, sospiri и felicita [70] бессменной Доницеттиевой музыки, которою нас угощают теперь.

В антрактах между пением, которое соблаговолили прослушать также Самбо, подававший чай, восхищенная кухарка и даже экономка миссис Бленкинсон, собравшиеся на лестничной площадке, велась подобающая случаю сентиментальная беседа.

Среди песенок была одна такого содержания (ею и завершился концерт):

Над топями нависла мгла,

Уныло ветер выл,

А горница была тепла,

В камине жарок пыл.

Малютка сирота прошел,

Заметил в окнах свет,

Почувствовал, как ветер зол,

Как снег крутится вслед.

И он замечен из окна,

Усталый, чуть живой,

Он слышит: чьи-то голоса

Зовут к себе домой.

Рассвет придет, и гость уйдет.

(В камине жарок пыл…)

Пусть небо охранит сирот!

(Уныло ветер выл…)

Здесь звучало то же чувство, что и в ранее упомянутых словах: «Когда я уеду». Едва мисс Шарп дошла до последних слов, как «звучный голос ее задрожал». Все почувствовали, что тут кроется намек на ее отъезд и на ее злополучное сиротство. Джозеф Седли, любивший музыку и притом человек мягкосердечный, был очарован пением и сильно расчувствовался при заключительных словах романса. Если бы он был посмелее и если бы Джордж и мисс Седли остались в соседней комнате, как предлагал Осборн, то холостяцкой жизни Джозефа Седли пришел бы конец и эта повесть так и осталась бы ненаписанной. Но, закончив романс, Ребекка встала из-за фортепьяно и, подав руку Эмилии, прошла с ней в полумрак большой гостиной; тут появился мистер Самбо с подносом, на котором были сандвичи, варенье и несколько сверкающих бокалов и графинов, немедленно обративших на себя внимание Джозефа Седли. Когда родители вернулись из гостей, они нашли молодежь настолько погруженной в беседу, что никто из них не слышал, как подъехала карета; мистер Джозеф был застигнут на словах:

– Дорогая мисс Шарп, возьмите ложечку варенья – вам надо подкрепиться после вашего замечательного… вашего… вашего восхитительного пения!

– Браво, Джоз! – сказал мистер Седли.

Услышав насмешку в хорошо знакомом отцовском голосе, Джоз тотчас же впал в тревожное молчание и вскоре распрощался. Он не провел бессонной ночи в размышлениях, влюблен он в мисс Шарп или нет; любовная страсть никогда не служила помехой ни аппетиту, ни сну мистера Джозефа Седли; он подумал только, как было бы чудесно слушать такие романсы, возвратившись домой после службы, какая distinguee [71] эта девица и как говорит по-французски, лучше самой генерал-губернаторши, а уж какую сенсацию она произвела бы на калькуттских балах! «Несомненно, бедняжка влюбилась в меня! – думал он. – В сущности, она не беднее большинства девушек, уезжающих в Индию. Право же, она не хуже других!» И среди таких размышлений он заснул.

Нужно ли говорить, что мисс Шарп долго томилась бессонницей, все думая, приедет он завтра или нет. Ночь прошла, и мистер Джозеф Седли самым исправным образом явился в отчий дом – и когда же? – до второго завтрака! Подобной чести он еще не оказывал Рассел-сквер. Джордж Осборн каким-то образом тоже оказался уже здесь, расстроив все планы Эмилии, которая села писать письма своим двенадцати любимейшим подругам на Чизикской аллее, в то время как Ребекка занималась вчерашним рукоделием. Когда подкатила коляска Джо и в то время как, после обычного громоподобного стука в дверь и торжественной суеты в передней, совершалось трудное восхождение богли-уолахского экс-коллектора по лестнице в гостиную, между Осборном и мисс Седли произошел телеграфный обмен многозначительными взглядами, и наша парочка с лукавой улыбкой воззрилась на Ребекку, которая, представьте, даже заалелась и поникла головкой, свесив свои рыжеватые локончики до самого вязанья. Как забилось ее сердце при появлении Джозефа – Джозофа в сияющих скрипучих сапогах, пыхтевшего от подъема по лестнице, Джозефа в новом жилете, красного от жары и волнения, с румянцем, пылавшим из-за его стеганой косынки! Это был волнующий миг для всех; а что касается Эмилии, то, мне кажется, сердечко у нее билось даже сильнее, чем у непосредственно заинтересованных лиц.

Самбо, широко распахнув двери и доложив о прибытии мистера Джозефа, вошел следом за коллектором, скаля зубы и неся два красивых букета, которые наш галантный волокита приобрел на Ковент-Гарденском рынке. Они не были так объемисты, как те копны сена, которые нынешние дамы носят с собой в конусах из кружевной бумаги, но девицы пришли в восторг от подарка, поднесенного Джозефом каждой с чрезвычайно церемонным поклоном.

– Браво. Джо! – воскликнул Осборн.

– Спасибо, Джозеф, голубчик, – сказала Эмилия, готовая расцеловать брата, если бы он только пожелал, (А за поцелуй такой милой девушки, как Эмилия, я, не задумываясь, скупил бы все оранжереи мистера Ли!)

– О божественные, божественные цветы! – воскликнула мисс Шарп, изящно нюхая и прижимая их к груди и возводя в экстазе взоры к потолку. Очень может быть, что она прежде всего освидетельствовала букет, чтобы узнать, нет ли там какого-нибудь billet doux [72] , спрятанного среди цветов; по письма не было.

– А что, Седли, у вас в Богли-Уолахе умеют разговаривать на языке цветов? – спросил, смеясь, Осборн.

– Чепуха, вздор! – отвечал этот нежный воздыхатель. – Купил букеты у Натана. Очень рад, если они вам нравятся. Ах да, Эмилия! Я заодно купил еще ананас и отдал Самбо. Вели подать к завтраку. Очень вкусна и освежает в такую жаркую погоду.

Ребекка заявила, что никогда не пробовала ананасов и просто жаждет узнать их вкус.

Так завязалась беседа. Не знаю, под каким предлогом Осборн вышел из комнаты и почему Эмилия вскоре тоже удалилась, – вероятно, чтобы присмотреть, как будут нарезать ананас. Джоз остался наедине с Ребеккой, которая опять принялась за свое рукоделие; зеленый шелк и блестящие спицы быстро замелькали в ее белых тонких пальчиках.

– Какую изумительную, и-зу-у-мительную песенку вы спели нам вчера, дорогая мисс Шарп, – сказал коллектор. – Я чуть не прослезился, даю вам честное слово!

– Это потому, что у вас доброе сердце, мистер Джозеф. Все семейство Седли отличается этим.

– Я не спал из-за вашего пения всю ночь, а сегодня утром еще в постели все пробовал припомнить мотив. Даю вам честное слово! Голлоп, мой врач, приехал ко мне в одиннадцать (ведь я жалкий инвалид, как вам известно, и мне приходится видеть Голлопа ежедневно), а я, ей-богу, сижу и распеваю, как чижик!

– Ах вы, проказник! Ну, дайте же мне послушать, как вы поете!

– Я? Нет, спойте вы, мисс Шарп. Дорогая мисс Шарп, спойте, пожалуйста!

– В другой раз, мистер Седли, – ответила Ребекка со вздохом. – Мне сегодня не поется; да к тому же надо кончить кошелек. Не поможете ли вы мне, мистер Седли? – И мистер Джозеф Седли, чиновник Ост-Индской компании, не успел даже спросить, чем он может помочь, как уже оказался сидящим tete-a-tete [73] с молодой девицей, на которую бросал убийственные взгляды. Руки его были протянуты к ней, словно бы с мольбою, а на пальцах был надет моток шелка, который Ребекка принялась разматывать.

В этой романтической позе Осборн и Эмилия застали интересную парочку, вернувшись в гостиную с известием, что завтрак подан. Шелк был уже намотан на картон, но мистер Джоз еще не произнес ни слова.

– Я уверена, милочка, вечером он объяснится, – сказала Эмилия, сжимая подруге руку.

А Седли, посовещавшись с самим собою, мысленно произнес:

– Черт возьми, в Воксхолле я сделаю ей предложение!

ГЛАВА V. Наш Доббин

Драка Кафа с Доббином и неожиданный исход этого поединка надолго останутся в памяти каждого, кто воспитывался в знаменитой школе доктора Порки. Последний из упомянутых юношей (к нему иначе и не обращались, как: «Эй ты, Доббин!», или: «Ну ты, Доббин!», прибавляя всякие прозвища, свидетельствовавшие о мальчишеском презрении) был самым тихим, самым неуклюжим и, но видимости, самым тупым среди юных джентльменов, обучавшихся у доктора Порки. Отец его был бакалейщиком в Лондоне. Носились слухи, будто мальчика приняли в заведение доктора Порки на так называемых «началах взаимности», – иными словами, расходы по содержанию и обучению малолетнего Уильяма возмещались его отцом не деньгами, а натурой. Так он и обретался там – можно сказать, на самом дне школьного общества, – чувствуя себя последним из последних в грубых своих плисовых штанах и куртке, которая чуть не расползалась по швам на его ширококостном теле, являя собой нечто равнозначное стольким-то фунтам чаю, свечей, сахара, мыла, чернослива (который лишь в весьма умеренной пропорции шел на пудинги для воспитанников заведения) и разной другой бакалеи. Роковым для юного Доббина оказался тот день, когда один из самых младших школьников, бежавших потихоньку в город в недозволенную экспедицию за миндалем в сахаре и копченой колбасой, обнаружил фургон с надписью: «Доббин и Радж, торговля бакалейными товарами и растительными маслами, Темз-стрит, Лондон», с которого выгружали у директорского подъезда разные товары, составлявшие специальность этой фирмы.

После этого юный Доббин уже не знал покоя. На него постоянно сыпались ужаснейшие, беспощадные насмешки. «Эй, Доббин! – кричал какой-нибудь озорник. – Приятные известия в газетах! Цены на сахар поднимаются, милейший!» Другой предлагал решить задачу: «Если фунт сальных свечей стоит семь с половиной пенсов, то сколько должен стоить Доббин?» Такие замечания сопровождались дружным ревом юных сорванцов, надзирателей и вообще всех, кто искренне думал, что розничная торговля – постыдное и позорное занятие, заслуживающее презрения и насмешек со стороны порядочного джентльмена.

«Твой папенька, Осборн, ведь тоже купец!» – заметил как-то Доббин, оставшись с глазу на глаз с тем именно мальчуганом, который и навлек на него всю эту бурю. Но тот отвечал надменно: «Мой папенька джентльмен и ездит в собственной карете!» После чего мистер Уильям Доббин забился в самый дальний сарай на школьном дворе, где и провел половину праздничного дня в глубокой тоске и унынии. Кто из нас не помнит таких часов горькой-горькой детской печали? Кто так чувствует несправедливость, кто весь сжимается от пренебрежения, кто с такой болезненной остротой воспринимает всякую обиду и с такой пылкой признательностью отвечает на ласку, как не великодушный мальчик? И сколько таких благородных душ вы коверкаете, уродуете, обрекаете на муки из-за слабых успехов в арифметике или убогой латыни?

Так и Уильям Доббин из-за неспособности к усвоению начал названного языка, изложенных в замечательном «Итонском учебнике латинской грамматики», был обречен прозябать среди самых худших учеников доктора Порки и постоянно подвергался глумлениям со стороны одетых в переднички румяных малышей, когда шел рядом с ними в тесных плисовых штанах, с опущенным долу застывшим взглядом, с истрепанным букварем в руке, чувствуя себя среди них каким-то великаном. Все от мала до велика потешались над ним: ушивали ему эти плисовые штаны, и без того узкие, подрезали ремни на его кровати, опрокидывали ведра и скамейки, чтобы он, падая через них, ушибал себе ноги, что он выполнял неукоснительно, посылали ему пакеты, в которых, когда их открывали, оказывались отцовские мыло и свечи. Не было ни одного самого маленького мальчика, который не измывался бы и не потешался бы над Доббином. И все это он терпеливо сносил, безгласный и несчастный.

Каф, напротив, был главным коноводом и щеголем в школе Порки. Он тайком приносил в спальню вино. Он дрался с городскими мальчишками. По субботам за ним присылали его собственного пони, чтобы взять молодого хозяина домой. У него в комнате стояли сапоги с отворотами, в которых он охотился во время каникул. У него были золотые часы с репетицией, и он нюхал табак не хуже самого доктора Порки… Он бывал в опере и судил о достоинствах главнейших артистов, предпочитая мистера Кипа мистеру Кемблу. Он мог за один час вызубрить сорок латинских стихов. Он умел сочинять французские вирши. Да чего только он не знал, чего только не умел! Говорили, будто сам доктор его побаивается.

Признанный король школы, Каф правил своими подданными и помыкал ими, как непререкаемый владыка. Тот чистил ему сапоги, этот поджаривал ломтики хлеба, другие прислуживали ему и в течение всего лета подавали мячи при игре в крикет. «Сливу», иначе говоря, Доббина, он особенно презирал и ни разу даже не обратился к нему по-человечески, ограничиваясь насмешками и издевательствами. Однажды между обоими молодыми джентльменами произошла с глазу на глаз небольшая стычка. Слива сидел в одиночестве, трудясь над письмом к своим домашним, когда Каф, войдя в классную, приказал ему сбегать по какому-то поручению, предметом коего были, по-видимому, пирожные.

– Не могу, – говорит Доббин, – мне нужно закончить письмо.

– Ах, ты не можешь? – говорит мистер Каф, выхватывая у него из рук этот документ (в котором было бог весть сколько помарок, поправок и ошибок, но на который было потрачено немало дум, стараний и слез: бедный мальчик писал матери, безумно его любившей, хотя она и была только женой бакалейщика и жила в комнате за лавкой на Темз-стрит). – Не можешь? – говорит мистер Каф, – А почему, например? Не успеешь, что ли, написать своей бабке Сливе завтра?

– Не ругайся! – сказал Доббин, в волнении вскакивая с парты.

– Ну, что же, сэр, пойдете вы? – гаркнул школьный петушок.

– Положи письмо, – отвечал Доббин, – джентльмены не читают чужих писем!

– Я спрашиваю тебя, пойдешь ты наконец?

– Нет, не пойду! Не дерись, не то в лепешку расшибу! – заорал Доббин, бросаясь к свинцовой чернильнице с таким яростным видом, что мистер Каф приостановился, спустил засученные было обшлага, сунул руки в карманы и удалился прочь с презрительной гримасой. Но с тех пор он никогда не связывался с сыном бакалейщика, хотя, надо сказать правду, всегда отзывался о нем презрительно за его спиной.

Спустя некоторое время после этого столкновения случилось так, что мистер Каф в один ясный солнечный день оказался поблизости от бедняги Уильяма Доббипа, который лежал под деревом на школьном дворе, углубившись в свои любимые «Сказки Тысячи и одной ночи», вдали от всех остальных школьников, предававшихся разнообразным забавам, – совершенно одинокий и почти счастливый. Если бы люди предоставляли детей самим себе, если бы учителя перестали донимать их, если бы родители не настаивали на руководстве их мыслями и на обуздании их чувств, – ибо эти мысли и чувства являются для всех тайной (много ли, в сущности, вы или я знаем друг о друге, о наших детях, о наших отцах, о наших соседях? А насколько же более прекрасны и священны мысли бедного мальчугана или девочки, которыми вы беретесь управлять, чем мысли той тупой и испорченной светом особы, что ими руководит!), – если бы, говорю я, родители и учителя почаще оставляли детей в покое, то особого вреда от этого не произошло бы, хотя латыни, возможно, было бы усвоено поменьше.

Итак, Уильям Доббин позабыл весь мир и вместе с Синдбадом Мореходом был далеко-далеко в Долине Алмазов или с принцем Ахметом и феей Перибану в той удивительной пещере, где принц нашел ее и куда все мы охотно совершили бы экскурсию, как вдруг пронзительные вопли, похожие на детский плач, пробудили его от чудных грез. Подняв голову, он увидел перед собой Кафа, избивавшего маленького мальчика.

Это был мальчуган, наболтавший о фургоне. Но Доббин не был злопамятен, в особенности по отношению к маленьким и слабым.

– Как вы смели, сэр, разбить бутылку? – кричал Каф маленькому сорванцу, размахивая над его головой желтой крикетной битой.

Мальчику было приказано перелезть через школьную ограду (в известном местечке, где сверху было удалено битое стекло, а в кирпичной кладке проделаны удобные ступеньки), сбегать за четверть мили, приобрести в кредит пинту лимонаду с ромом и под носом у всех докторских караульщиков тем же путем вернуться на школьный двор. При совершении этого подвига малыш поскользнулся, бутылка выпала у него из рук и разбилась, лимонад разлился, пострадали панталоны, и он предстал перед своим властелином, весь дрожа в предвидении заслуженной расплаты, хотя и ни в чем не повинный.

– Как посмели вы, сэр, разбить ее? – кричал Каф. – Ах ты, мерзкий воришка! Вылакал весь лимонад, а теперь врешь, что разбил бутылку. Ну-ка, протяни руку!

Палка тяжело опустилась на руку ребенка. Раздался крик. Доббип поднял голову. Фея Перибану исчезла в глубине пещеры вместе с принцем Ахметом; птица Рох подхватила Синдбада Морехода и унесла из Долины Алмазов далеко в облака, и перед честным Уильямом снова были будни: здоровенный малый лупил мальчугана ни за что ни про что.

– Давай другую руку, – рычал Каф на своего маленького школьного товарища, у которого все лицо перекосилось от боли.

Доббин встрепенулся, все мышцы его напряглись под узким старым платьем.

– Получай, чертенок! – закричал мистер Каф, и палка опять опустилась на детскую руку. Не ужасайтесь, дорогие леди, каждый школьник проходит через это. По всей вероятности, ваши дети тоже будут колотить других или получать от них трепку. Еще удар – но тут вмешался Доббин.

Не могу сказать, что на него нашло. Мучительство в школах так же узаконено, как и кнут в России. Пожалуй, даже не по-джентльменски (в известном смысле) препятствовать этому. Быть может, безрассудная душа Доббина возмутилась против такого проявления тиранства, а может быть, он поддался сладостному чувству мести и жаждал помериться силами с этим непревзойденным драчуном и тираном, который завладел здесь всей славой, гордостью и величием, развевающимися знаменами, барабанным боем и приветственными кликами солдат. Каковы бы ни были его побуждения, но только он вскочил на ноги и крикнул:

– Довольно, Каф, перестань мучить ребенка… или я тебе…

– Или ты что? – спросил Каф, изумленный таким вмешательством, – Ну, подставляй руку, гаденыш!

– Я тебя так вздую, что ты своих не узнаешь! – отвечал Доббин на первую часть фразы Кафа, и маленький Осборн, захлебываясь от слез, с удивлением и недоверием воззрился на чудесного рыцаря, внезапно явившегося на его защиту. Да и Каф был поражен не меньше. Вообразите себе нашего блаженной памяти монарха Георга III, когда он услышал весть о восстании североамериканских колоний; представьте себе наглого Голиафа, когда вышел вперед маленький Давид и вызвал его на поединок, – и вам станут понятны чувства мистера Реджинальда Кафа, когда такое единоборство было ему предложено.

– После уроков, – ответствовал он, но сперва внушительно помолчал и смерил противника взглядом, казалось, говорившим: «Пиши завещанье и не забудь сообщить друзьям свою последнюю волю!»

– Идет! – сказал Доббин. – А ты, Осборн, будешь моим секундантом.

– Как хочешь, – отвечал маленький Осборн: его папенька, видите ли, разъезжал в собственном экипаже, и потому он несколько стыдился своего заступника.

И в самом деле, когда настал час поединка, он, чуть ли не стыдясь, сказал: «Валяй, Слива!» – и никто из присутствовавших мальчиков не издал этого поощрительного возгласа в течение первых двух или трех раундов сей знаменитой схватки. В начале ее великий знаток своего дела Каф, с презрительной улыбкой на лице, изящный и веселый, словно он был на балу, осыпал своего противника ударами и трижды подряд сбил с ног злополучного поборника правды. При каждом его падении раздавались радостные крики, и всякий добивался чести предложить победителю для отдыха свое колено.

«Ну и вздует же меня Каф, когда все это кончится», – думал юный Осборн, помогая своему защитнику встать на ноги.

– Лучше сдавайся, – шепнул он Доббину, – велика беда лупцовка! Ты же знаешь, Слива, я уже привык!

Но Слива, дрожа всем телом, с раздувающимися от ярости ноздрями, оттолкнул своего маленького секунданта и в четвертый раз ринулся в бой.

Не имея понятия о том, как надо отражать сыпавшиеся на него удары, – а Каф все три раза нападал первый, не давая противнику времени нанести удар, – Слива решил перейти в атаку и, будучи левшой, пустил в ход именно левую руку, закатив изо всех сил две затрещины: одну в левый глаз мистера Кафа, а другую в его красивый римский нос.

На сей раз, к изумлению зрителей, свалился Каф.

– Отменный удар, клянусь честью! – сказал с видом знатока маленький Осборн, похлопывая своего заступника по спине. – Двинь его еще раз левой, Слива!

Левая рука Сливы до самого конца действовала без промаха. Каф каждый раз валился с ног. На шестом раунде почти столько же человек вопило: «Валяй, Слива!» – сколько кричало: «Валяй, Каф!» На двенадцатом раунде наш чемпион, как говорится, совершенно скис и не знал, на каком он свете: то ли ему защищаться, то ли нападать. Напротив, Слива был невозмутим, точно квакер. Его бледное как полотно лицо, широко открытые сверкающие глаза, глубоко рассеченная нижняя губа, из которой обильно струилась кровь, придавали ему вид свирепый и ужасный, вероятно, наводивший страх ни на одного зрителя. И тем не менее его бестрепетный противник готовился схватиться в тринадцатый раз.

Если бы я обладал слогом Непира или «Белловой жизни», я постарался бы достодолжным образом изобразить этот бой. То была последняя атака гвардии (вернее, была бы, только ведь все это происходило задолго до битвы при Ватерлоо), то была колонна Нея, грудью шедшая на Ля-Эй-Сент, ощетинившись десятью тысячами штыков и увенчанная двадцатью орлами, то был рев плотоядных бриттов, когда они, низринувшись с холма, сцепились с неприятелем в дикой рукопашной схватке, – другими словами, Каф поднялся неизменно полный отваги, но едва держась на ногах и шатаясь, как пьяный. Слива же, бакалейщик, по усвоенной им манере, двинул противника левой рукой в нос, и повалил его навзничь.

– Я думаю, теперь с него хватит! – сказал Слива, когда его соперник грянулся о землю так же чисто, как на моих глазах свалился в лузу бильярдный шар, срезанный рукой Джека Спота. В самом деле, когда закончился счет секунд, мистер Реджинальд Каф либо не мог, либо не соблаговолил снова подняться на ноги.

Тогда все школьники подняли такой крик в честь Сливы, что можно было подумать, будто это ему они с первой минуты желали победы. Доктор Порки, заслышав эти вопли, выскочил из кабинета, чтобы узнать причину такого шума. Он, разумеется, пригрозил жестоко выпороть Сливу, но Каф, тем временем пришедший в себя и омывавший свои раны, выступил вперед и заявил:

– Это я виноват, сэр, а не Слива… не Доббин. Я издевался над мальчуганом, вот он и вздул меня, и поделом.

Такой великодушной речью он не только избавил победителя от розги, но и восстановил свое верховенство над мальчиками, едва не утерянное из-за поражения.

Юный Осборн написал домой родителям следующий отчет об этом событии.

...

«Шугеркеин – Хаус.

Ричмонд, марта 18.. г.

Дорогая маменька!

Надеюсь, вы здоровы. Пришлите мне, пожалуйста, сладкий пирог и пять шиллингов. У нас здесь был бой между Кафом и Доббином. Каф, как вы знаете, был заправилой в школе, Сходились они тринадцать раз, и Доббин ему всыпал. Так что Каф теперь на втором месте. Драка была из-за меня. Каф меня бил за то, что я уронил бутылку с молоком, а Слива за меня заступился. Мы называем его Сливой, потому что отец его бакалейщик – Слива и Радж, Темз-стрит, Сити. Мне кажется, раз он дрался за меня, вам следовало бы покупать у них чай и сахар. Каф ездит домой каждую субботу, но теперь не может, потому что у него два синяка под глазами. За ним приезжает белый пони и грум в ливрее на гнедой кобыле. Как бы мне хотелось, чтобы папенька тоже подарил мне пони! А затем остаюсь

ваш почтительный сын

Джордж Седли Осборн.

P. S. Передайте поклон маленькой Эмми. Я вырезываю для нее карету из картона. Пирог пришлите, пожалуйста, не с тмином, а с изюмом».

Вследствие одержанной победы Доббин необыкновенно вырос в мнении своих товарищей и кличка «Слива», носившая сперва презрительный характер, стала таким же почтенным и популярным прозвищем, как и всякое другое, обращавшееся в школе. «В конце концов он же не виноват, что отец его бакалейщик!» – заявил Джордж Осборн, пользовавшийся большим авторитетом среди питомцев доктора Порки, несмотря на свой чрезвычайно юный возраст. И все согласились с его мнением. С тех пор всякие насмешки над Доббином из-за его низкого происхождения считались подлостью. «Старик Слива» превратилось в ласкательное и добродушное прозвище, и ни один ябеда-надзиратель не решался над ним глумиться.

Под влиянием изменившихся обстоятельств окрепли и умственные способности Доббина. Он делал изумительные успехи в школьных науках. Сам великолепный Каф, чья снисходительность заставляла Доббина только краснеть да удивляться, помогал ему в разборе латинских стихов, репетировал его после занятий, с торжеством перетащил из младшего в средний класс и даже там обеспечил ему хорошее место. Оказалось, что хотя Доббин и туп по части древних языков, но зато по математике необычайно сметлив. К общему удовольствию, он прошел третьим по алгебре и на публичных летних экзаменах получил в награду французскую книжку. Надо было видеть лицо его матушки, когда «Телемак» (этот восхитительный роман!) был поднесен ему самим доктором в присутствии всей школы, родителей и публики, с надписью: «Gulielmo Dobbin». Все Школьники хлопали в ладоши в знак одобрения и симпатии. А румянец смущения, нетвердая походка, неловкость Сливы и то количество ног, которое он отдавил, возвращаясь на свое место, – кто может все это описать или сосчитать? Старый Доббин, его отец, впервые почувствовавший уважение к сыну, тут же при всех подарил ему две гинеи; большую часть этих денег Доббин потратил на угощение всех школьников от мала до велика и после каникул вернулся в школу уже в сюртучной паре.

Доббин был слишком скромный юноша, чтобы предположить, будто этой счастливой переменой во всех своих обстоятельствах он обязан собственному мужеству и великодушию: по какой-то странности он предпочел приписать свою удачу единственно посредничеству и благоволению маленького Джорджа Осборна, к которому он с этих пор воспылал такой любовью и привязанностью, какая возможна только в детстве, – такой привязанностью, какую питал, как мы читаем в прелестной сказке, неуклюжий Орсои к прекрасному юноше Валентину, своему победителю. Он сидел у ног маленького Осборна и поклонялся ему. Еще до того, как они подружились, он втайне восхищался Осборном. Теперь же он стал его слугой, его собачкой, его Пятницей. Он верил, что Осборн обладает всяческими совершенствами и что другого такого красивого, храброго, отважного, умного и великодушного мальчика нет на свете. Он делился с ним деньгами, дарил ему бесчисленные подарки – ножи, пеналы, золотые печатки, сласти, свистульки и увлекательные книжки с большими раскрашенными картинками, изображавшими рыцарей или разбойников; на многих книжках можно было прочесть надпись: «Джорджу Осборну, эсквайру, от преданного друга Уильяма Доббина». Эти знаки внимания Джордж принимал весьма благосклонно, как и подобало его высокому достоинству.

И вот лейтенант Осборн, явившись на Рассел-сквер в день, назначенный для посещения Воксхолла, возвестил дамам:

– Миссис Седли, надеюсь, я не очень стесню вас. Я пригласил Доббина, своего сослуживца, к вам обедать, чтобы потом вместе ехать в Воксхолл. Он почти такой же скромник, как и Джоз.

– Скромник! Вздор какой! – заметил грузный джентльмен, бросая победоносный взгляд на мисс Шарп.

– Да, скромник, но только ты несравненно грациознее, Седли! – прибавил Осборн со смехом. – Я встретил его у Бедфорда, когда разыскивал тебя; рассказал ему, что мисс Эмилия вернулась домой, что мы едем вечером кутить и что миссис Седли простила ему разбитую на детском балу чашу для пунша. Вы помните эту катастрофу, сударыня, семь лет тому назад?

– Когда он совершенно испортил пунцовое шелковое платье бедняжке миссис Фламинго? – сказала добродушная миссис Седли. – Какой это был увалень! Да и сестры его не отличаются грацией! Леди Доббин была вчера в Хайбери вместе со всеми тремя дочками. Что за пугала! Боже мой!

– Олдермен, кажется, очень богат? – лукаво спросил Осборн. – Как, по-вашему, сударыня, не составит ли мне одна из его дочерей подходящей партии?

– Вот глупец! Хотела бы я знать, кто польстится на такую желтую физиономию, как у вас!

– Это у меня желтая физиономия? Что же вы скажете, когда увидите Доббина? Он трижды перенес желтую лихорадку: два раза в Нассау и раз на Сент-Китсе.

– Ну, ладно, ладно! По нашим понятиям, и у вас физиономия достаточно желтая. Не правда ли, Эмми? – сказала миссис Седли. При этих словах мисс Эмилия только улыбнулась и покраснела. Взглянув на бледное интересное лицо мистера Джорджа Осборна, на его прекрасные черные вьющиеся выхоленные бакенбарды, на которые молодой джентльмен и сам взирал с немалым удовлетворением, она в простоте своего сердечка подумала, что ни в армии его величества, ни во всем широком мире нет и не было другого такого героя и красавца.

– Мне нет дела до цвета лица капитана Доббина, – сказала она, – или до его неуклюжести. Знаю одно – мне он всегда будет нравиться! – Несложный смысл этого заявления заключался в том, что Доббин был другом и защитником Джорджа.

– Я не знаю среди сослуживцев лучшего товарища и офицера, – сказал Осборн, – хотя, конечно, на Адониса он не похож! – И он простодушно взглянул на себя в зеркало, по перехватил устремленный на него взгляд мисс Шарп. Это заставило его слегка покраснеть, а Ребекка подумала: «Ah, mon beau monsieur! [74] Кажется, я теперь знаю вам цену!»

Этакая дерзкая плутовка!

Вечером, когда Эмилия вбежала в гостиную в белом кисейном платьице, предназначенном для побед в Воксхолле, свежая, как роза, и распевая, как жаворонок, навстречу ей поднялся очень высокий, нескладно скроенный джентльмен, большерукий и большеногий, с большими оттопыренными ушами на коротко остриженной черноволосой голове, в безобразной венгерке со шнурами и с треуголкой, как полагалось в те времена, и отвесил девушке самый неуклюжий поклон, какой когда-либо отвешивал смертный.

Это был не кто иной, как капитан Уильям Доббин, *** пехотного полка его величества, вернувшийся по выздоровлении от желтой лихорадки из Вест-Индии, куда служебная фортуна занесла его полк, между тем как столь многие его храбрые товарищи пожинали военные лавры на Пиренейском полуострове.

Приехав к Седли, он постучался так робко и тихо, что дамы, бывшие наверху, ничего не слышали. Иначе, можете быть уверены, мисс Эмилия никогда не осмелилась бы влететь в комнату распевая. Во всяком случае, звонкий и свежий ее голосок прямехонько проник в капитанское сердце и свил себе там гнездышко. Когда Эмилия протянула Доббину ручку для пожатия, он так долго собирался с мыслями, прежде чем заключить ее в свою, что успел подумать:

«Возможно ли! Вы та маленькая девочка, которую я помню в розовом платьице, так еще недавно – в тот вечер, когда я опрокинул чашу с пуншем, как раз после приказа о моем назначении? Вы та маленькая девочка, о которой Джордж Осборн говорил как о своей невесте? Какой же вы стали цветущей красавицей, и что за сокровище получил этот шалопай!» Все это пронеслось у него в голове, прежде чем он успел взять ручку Эмилии и уронить треуголку.

История капитана Доббина, с тех пор как он оставил школу, вплоть до момента, когда мы имеем удовольствие встретиться с ним вновь, хотя и не была рассказана во всех подробностях, но все же, думается, достаточно обозначилась для догадливого читателя из разговоров на предыдущих страницах. Доббин, презренный бакалейщик, стал олдерменом Доббином, а олдермен Доббин стал полковником легкой кавалерии Сити, в те дни пылавшего воинственным азартом в своем стремлении отразить французское нашествие. Корпус полковника Доббина, в котором старый мистер Осборн был только незаметным капралом, удостоился смотра, произведенного монархом и герцогом Йоркским. Полковник и олдермен был возведен в дворянское достоинство. Сын его вступил в армию, а вскоре в тот же полк был зачислен и молодой Осборн. Они служили в Вест-Индии и в Канаде. Их полк только что вернулся домой; привязанность Доббипа к Джорджу Осборну оставалась и теперь такой же горячей и беззаветной, как в то время, когда оба они были школьниками.

И вот все эти достойные люди уселись за обеденный стол. Разговор шел о войне и о славе, о Бони, о лорде Веллингтоне и о последних новостях в «Газете». В те славные дни каждый ее номер приносил известие о какой-нибудь победе; оба храбреца жаждали видеть и свои имена в списках славных и проклинали свой злосчастный жребий, обрекший их на службу в полку, который не имел случая отличиться. Мисс Шарп воспламенилась от таких увлекательных разговоров, но мисс Седли, слушая их, дрожала и вся слабела от страха. Мистер Джоз припомнил несколько случаев, происшедших во время охоты на тигров, и на сей раз довел до конца свой рассказ о мисс Катлер и военном враче Лансе. Он усердно потчевал Ребекку всем, что было на столе, да и сам жадно ел и много пил.

С убийственной грацией бросился он отворять двери перед дамами, когда те покидали столовую, а вернувшись к столу, начал наливать себе бокал за бокалом красного вина, поглощая его с лихорадочной быстротой.
– Здорово закладывает! – шепнул Осборн Доббину, и наконец настал час, и была подана карета для поездки в Воксхолл.

ГЛАВА VI. Воксхолл

Я знаю, что наигрываю самый простенький мотив (хотя вскоре последует и несколько глав потрясающего содержания), по должен напомнить благосклонному читателю, что мы сейчас ведем речь только о семействе биржевого маклера на Рассел-сквер; члены этого семейства гуляют, завтракают, обедают, разговаривают, любят, как это бывает в обыкновенной жизни, и никакие бурные или необычайные события не нарушают мирного течения их любви. Положение дел таково: Осборн, влюбленный в Эмилию, пригласил старого приятеля пообедать и потом прокатиться в Воксхолл. Джоз Седли влюблен в Ребекку. Женится ли он на ней? Вот главная тема, занимающая нас сейчас.

Мы могли бы разработать эту тему в элегантном, в романтическом или бурлескном стиле. Предположим, мы, при тех же самых положениях, перенесли бы место действия на Гровнер-сквер. Разве для некоторой части публики это не было бы интересно? Предположим, мы показали бы, как влюбился лорд Джозеф Седли, а маркиз Осборн воспылал нежными чувствами к леди Эмилии – с полного согласия герцога, ее благородного отца. Или вместо высшей знати мы обратились бы, скажем, к самым низшим слоям общества и стали бы описывать, что происходит на кухне мистера Седли: как черномазый Самбо влюбился в кухарку (а так оно и было на самом деле) и как он из-за нее подрался с кучером; как поваренка изобличили в краже холодной бараньей лопатки, а новая femme de chambre [75] мисс Седли отказывалась идти спать, если ей не дадут восковой свечи. Такие сценки могли бы вызвать немало оживления и смеха, и их, пожалуй, сочли бы изображением настоящей жизни. Или, наоборот, если бы нам пришла фантазия изобразить что-нибудь ужасное, превратить любовника femme de chambre в профессионального взломщика, который врывается со своей шайкой в дом, умерщвляет черномазого Самбо у ног его хозяина и похищает Эмилию в одной ночной рубашке, с тем чтобы продержать ее в неволе до третьего тома, – мы легко могли бы сочинить повесть, полную захватывающего интереса, и читатель замирал бы от ужаса, пробегая с жадностью ее пламенные страницы. Вообразите себе, например, главу под названием:

...

Ночное нападение

«Ночь была темная, бурная, тучи черные-черные, как чернила. Буйный ветер срывал колпаки с дымовых труб и сбивал с крыш черепицу, нося и крутя ее по пустынным улицам. Ни одна душа не решалась вступить в единоборство с этой бурей; караульные ежились в своих будках, но и там их настигал неугомонный, назойливый дождь, и там их убивали молнии, с грохотом низвергавшиеся с неба, – одного застигло как раз насупротив Воспитательного дома.

Обгорелая шинель, разбитый фонарь, жезл, разлетевшийся на куски от удара, – вот и все, что осталось от дородного Билла Стедфаста. На Саутгемптон-роу порывом ветра сорвало с козел извозчика и умчало – куда? Увы! ветер не доносит к нам вестей о своих жертвах, и лишь чей-то прощальный вопль прозвенел вдалеке. Ужасная ночь! Темно, как в могиле. Ни месяца – какое там! – ни месяца, ни звезд. Ни единой робкой, дрожащей звездочки. Одна выглянула было, едва стемнело, померцала среди непроглядной тьмы, но тут же в испуге спряталась снова.

– Раз, два, три! – Это условный знак Черной Маски.

– Мофи, – произнес голос на лестнице, – ты что там копаешься? Давай сюда инструмент. Мне это раз плюнуть.

– Ну-ну, мели мелево, – сказал Черная Маска, сопровождая свои слова страшным проклятием. – Сюда, ребята! Заряжай пистоли. Если кто заорет, ножи вон и выпускай кишки. Ты загляни в чулан, Блаузер! Ты, Марк, займись сундуком старика! А я, – добавил он тихим, но еще более страшным голосом, – займусь Эмилией.

Настала мертвая тишина.

– Что это? – спросил Черпая Маска. – Никак, выстрел?»

А то предположим, что мы избрали элегантный стиль.

...

«Маркиз Осборн только что отправил своего petit tigre [76] с любовной записочкой к леди Эмилии.

Прелестное создание приняло ее из рук своей femme de chambre mademoiselle Анастази.

Милый маркиз! Какая предупредительность! Его светлость прислал в своей записке долгожданное приглашение на бал в Девоншир-Хаус.

– Кто эта адски красивая девушка? – воскликнул весельчак принц Дж-дж К-мбр-джский в тот вечер в роскошном особняке на Пикадилли (он только что приехал из оперы). – Дорогой мой Седли, ради всех купидонов, представьте меня ей!

– Монсеньер, ее зовут Седли, – сказал лорд Джозеф с важным поклоном.

– Vous avez alors un bien beau nom! [77] – сказал молодой принц, с разочарованным видом поворачиваясь на каблуках и наступая на ногу старому джентльмену, стоявшему позади и не сводившему восхищенных глаз с красавицы леди Эмилии.

– Trente mille tonnerres! [78] – завопила жертва, скорчившись от agonie du moment [79] .

– Прошу тысячу извинений у вашей милости, – произнес молодой etourdi [80] , краснея и низко склоняя голову в густых белокурых локонах. (Он наступил на любимую мозоль величайшему полководцу своего времени.)

– Девоншир! – воскликнул принц, обращаясь к высокому, добродушному вельможе, черты которого обнаруживали в нем кровь Кэвендишей. – На два слова! Вы не изменили решения расстаться с вашим брильянтовым ожерельем?

– Я уже продал его за двести пятьдесят тысяч фунтов князю Эстергази.

– Und das war gar nicht teuer, potztausend! [81] – воскликнул вельможный венгерец»

– и т. д., и т. д.

Таким образом, вы видите, милостивые государыни, как можно было бы написать наш роман, если бы автор этого пожелал; потому что, говоря по правде, он так же знаком с нравами Ньюгетской тюрьмы, как и с дворцами пашей почтенной аристократии, ибо наблюдал и то и другое только снаружи. Но так как я не знаю ни языка и обычая воровских кварталов, ни того разноязычного говора, который, по свидетельству сведущих романистов, звучит в салонах, то нам приходится, с вашего позволения, скромно придерживаться середины, выбирая те сцены и те персонажи, с которыми мы лучше всего знакомы. Словом, если бы не вышеприведенное маленькое отступление, эта глава о Воксхолле была бы такой короткой, что она не заслужила бы даже названия главы. И все же это отдельная глава, и притом очень важная. Разве в жизни всякого из нас не встречаются коротенькие главы, кажущиеся сущим пустяком, но воздействующие на весь дальнейший ход событий?

Сядем поэтому в карету вместе с компанией с Рассел-сквер и поедем в сады Воксхолла. Мы едва найдем себе местечко между Джозом и мисс Шарп, которые сидят на переднем сиденье. Напротив жмутся капитан Доббин и Эмилия, а между ними втиснулся мистер Осборн.

Сидевшие в карете все до единого были убеждены, что в этот вечер Джоз предложит Ребекке Шарп стать миссис Седли. Родители, оставшись дома, ничего против этого не имели. Между нами будь сказано, у старого мистера Седли было к сыну чувство, весьма близкое к презрению. Он считал его тщеславным эгоистом, неженкой и лентяем, терпеть не мог его модных замашек и откровенно смеялся над его рассказами, полными самого нелепого хвастовства.

– Я оставлю этому молодцу половину моего состояния, – говорил он, – да и, помимо этого, у него будет достаточно своего дохода. Но я вполне уверен, что, если бы мне, тебе и его сестре грозило завтра умереть с голоду, он только сказал бы: «Вот так штука!» – и сел бы обедать как ни в чем не бывало. А потому я не намерен тревожиться о его судьбе. Пускай себе женится на ком хочет. Не мое это дело.

С другой стороны, Эмилия, девица столь же благоразумная, сколь и восторженная, страстно мечтала об этом браке. Раз или два Джоз порывался сообщить ей нечто весьма важное, что она очень рада была бы выслушать, но толстяка никак нельзя было заставить раскрыть душу и выдать свой секрет, и, к величайшему разочарованию сестры, он только испускал глубокий вздох и отходил прочь.

Тайна эта заставляла трепетать нежное сердечко Эмилии. И если она не заговаривала на столь щекотливую тему с самой Ребеккой, то вознаграждала себя долгими задушевными беседами с Бленкинсоп, экономкой, которая кое-что намеками передала старшей горничной, которая, возможно, проболталась невзначай кухарке, а уж та, будьте уверены, разнесла эту новость по всем окрестным лавочкам, так что о женитьбе мистера Джоза теперь судили и рядили во всем околотке.

Миссис Седли, конечно, держалась того мнения, что ее сын роняет себя браком с дочерью художника. «Бог с вами, сударыня! – с жаром возражала миссис Бленкинсоп. – А разве сами мы не были только бакалейщиками, когда выходили замуж за мистера Седли? Да и он ведь в ту пору служил у маклера простым писцом! У нас и всех-то капиталов было не больше пятисот фунтов, а вот ведь как разбогатели!» То же самое твердила и Эмилия, и добродушная миссис Седли постепенно дала себя уговорить.

Мистер Седли ни во что не желал вмешиваться. «Пусть Джоз женится на ком хочет, – говорил он, – не мое это дело. У девочки нет ничего за душой, а много ли я взял за миссис Седли? Она, кажется, веселого нрава и умна и, быть может, приберет его к рукам. Лучше она, дорогая моя, чем какая-нибудь черномазая миссис Седли, а со временем дюжина бронзовых внучат».

Счастье, по-видимому, улыбалось Ребекке. Когда шли к столу, она брала Джоза под руку, словно это было в порядке вещей; она усаживалась рядом с ним на козлах его коляски (Джоз и в самом деле был совершенный денди, когда, восседая на козлах, невозмутимо и величаво правил своими серыми), и, хотя никто еще и слова не произнес насчет брака, все, казалось, понимали, в чем тут дело. Она жаждала только одного – предложения, и, ах, как ощущала теперь Ребекка отсутствие маменьки – милой нежной маменьки, которая обстряпала бы дельце в десять минут и в коротеньком деликатном разговоре с глазу на глаз исторгла бы важное признание из робких уст молодого человека!

Таково было положение вещей, когда карета проезжала по Вестминстерскому мосту.

Но вот общество высадилось у Королевских садов. Когда величественный Джоз вылезал из закряхтевшего под ним экипажа, толпа устроила толстяку шумную овацию, и надо сказать, что смущенный и красный Джоз имел весьма солидный и внушительный вид, шагая под руку с Ребеккой. Конечно, Джордж принял на себя заботы об Эмилии. Та вся сияла от счастья, как розовый куст под лучами солнца.

– Слушай, Доббин, будь другом, – сказал Джордж, – присмотри за шалями и прочим!

И вот, пока он в паре с мисс Седли двинулся вперед, а Джоз вместе с Ребеккой протискивался в калитку, ведущую в сад, честный Доббин удовольствовался тем, что предложил руку шалям и заплатил за вход всей компании.

Он скромно пошел сзади. Ему не хотелось портить им удовольствие. Ребекка и Джоз его ни капельки не интересовали, но Эмилию он считал достойной даже блестящего Джорджа Осборна, и, любуясь на эту чудесную парочку, гулявшую по аллеям, и радуясь оживлению и восторгу молодой девушки, он отечески наблюдал за ее безыскусственным счастьем. Быть может, он чувствовал, что ему самому было бы приятнее держать в руке еще что-нибудь, кроме шалей? (Публика посмеивалась, глядя на неуклюжего молодого офицера с такой странной пошей.) По нет: Уильям Доббин был мало склонен к себялюбивым размышлениям. И поскольку его друг наслаждался, мог ли он быть недоволен? Хотя, по правде сказать, ни одна из многочисленных приманок Воксхолла – ни сто тысяч «добавочных» лампионов, горевших, однако, ежевечерне; ни музыканты в треуголках, наигрывающие восхитительные мелодии под золоченой раковиной в центре сада; ни исполнители комических и сентиментальных песенок, до которых так охоча публика; ни сельские танцы, отплясываемые ретивыми горожанами обоего пола под притопывание, выклики и хохот толпы; ни сигнал, извещающий, что madame Саки готова взобраться по канату под самые небеса; ни отшельник, запертый в своей ярко освещенной келье; ни темные аллеи, столь удобные для свиданий молодых влюбленных; ни кружки крепкого портера, которые не уставали разносить официанты в старых поношенных ливреях; ни залитые огнями беседки, где веселые собутыльники делали вид, будто насыщаются почти невидимыми ломтиками ветчины, – ни все это, ни даже милейший, неизменно приветливый, неизменно улыбающийся своей дурацкой улыбкой Симпсон, который, помнится, как раз в ту пору управлял этим местом, ничуть не занимали капитана Уильяма Доббина.

Он таскал с собой белую кашемировую шаль Эмилии и, постояв и послушав у золоченой раковины, где миссис Сэмон исполняла «Бородинскую битву» (воинственную кантату против выскочки-корсиканца, который незадолго перед тем хлебнул горя в России), попробовал было, двинувшись дальше, промурлыкать ее про себя и вдруг обнаружил, что напевает тот самый мотив, который пела Эмилия, спускаясь к обеду.
Доббин расхохотался над самим собой, потому что пел он, говоря по совести, не лучше филина.
Само собою разумеется, что наши молодые люди, разбившись на парочки, дали друг другу самое торжественное обещание не разлучаться весь вечер – и уже через десять минут разбрелись в разные стороны. Так всегда делают компании, посещающие Воксхолл, но лишь для того, чтобы потом сойтись к ужину, когда можно поболтать о приключениях, пережитых за это время.

Какие же приключения достались в удел мистеру Осборну и мисс Эмилии? Это тайна. Но можете быть уверены в одном: оба были совершенно счастливы, и поведение их было безупречно. А так как они привыкли за эти пятнадцать лет бывать вместе, то такой tete-a-tete не представлял для них ничего нового.

Но когда мисс Ребекка Шарп и ее тучный кавалер затерялись в глубине пустынной аллеи, где блуждало не больше сотни таких же парочек, искавших уединения, то оба почувствовали, что положение стало до крайности щекотливым и критическим. Теперь или никогда, говорила себе мисс Шарп, настал момент исторгнуть признание, трепетавшее на робких устах мистера Седли. До этого они посетили панораму Москвы, и тут какой-то невежа, наступив на ножку мисс Шарп, заставил ее откинуться с легким вскриком прямо в объятия мистера Седли, причем это маленькое происшествие в такой степени усилило нежность и доверчивость нашего джентльмена, что он снова поведал Ребекке, по меньшей мере в десятый раз, несколько своих излюбленных индийских историй.

– Как бы мне хотелось повидать Индию! – воскликнула Ребекка.

– В самом деле? – вопросил Джозеф с убийственной нежностью и, несомненно, собирался дополнить этот многозначительный вопрос еще одним, более многозначительным (он уже начал пыхтеть и отдуваться, и ручка Ребекки, находившаяся у его сердца, ощутила лихорадочную пульсацию этого органа), но вдруг – какая досада! – раздался звонок, возвещавший о начале фейерверка, началась толкотня и суматоха, и наши интересные влюбленные были невольно подхвачены стремительным людским потоком.

Капитан Доббин подумывал было присоединиться к компании за ужином: он, честно говоря, находил развлечения Воксхолла не слишком занимательными. Дважды прошелся он мимо беседки, где обосновались обе соединившиеся теперь пары, но никто не обратил на него никакого внимания. Стол был накрыт на четверых. Влюбленные парочки весело болтали между собою, и Доббин понял, что он так основательно забыт, как будто его никогда и не было на свете.

«Я буду тут только de trop [82] , – подумал капитан, глядя на них с унынием. – Пойду лучше побеседую с отшельником». И с этими мыслями он побрел прочь от гудевшей толпы, от шума и гама веселого пира в темную аллею, в конце которой обретался пресловутый затворник из папье-маше. Особенного развлечения это Доббину не сулило, – да и вообще мыкаться в полном одиночестве по Воксхоллу, как я убедился на собственном опыте, одно из очень небольших удовольствий, выпадающих на долю холостяка.

Тем временем обе парочки благодушествовали в своей беседке, ведя приятный дружеский разговор. Джоз был в ударе и величественно помыкал лакеями. Он сам заправил салат, откупорил шампанское, разрезал цыплят и съел и выпил большую часть всего поданного на стол. Под конец он стал уговаривать всех распить чашу аракового пунша: все, кто бывает в Воксхолле, заказывают араковый пунш.

– Человек! Аракового пунша!

Араковый пунш и положил начало всей этой истории. А чем, собственно, чаша аракового пунша хуже всякой другой причины? Разве не чаша синильной кислоты послужила причиной того, что прекрасная Розамонда покинула этот мир? И разве не чаша вина была причиной смерти Александра Великого? По крайней мере, так утверждает доктор Лемприер. Таким же образом чаша пунша повлияла на судьбы главнейших действующих лиц того «романа без героя», который мы сейчас пишем. Она оказала влияние на всю их жизнь, хотя большинство из них не отведало из нее и капли.

Молодые девицы не притронулись к пуншу, Осборну он не понравился, так что все содержимое чаши выпил Джоз, этот толстый гурман. А следствием того, что он выпил все содержимое чаши, явилась некоторая живость, сперва удивившая, всех, по потом ставшая скорее тягостной. Джоз принялся разглагольствовать и хохотать так громко, что перед беседкой собралась толпа зевак, к великому смущению сидевшей там ни в чем не повинной компании. Затем, хотя его об этом не просили, Джоз затянул песню, выводя ее необыкновенно плаксивым фальцетом, который так свойствен джентльменам, находящимся в состоянии подпития, чем привлек к себе почти всю публику, собравшуюся послушать музыкантов в золоченой раковине, и заслужил шумное одобрение слушателей.

– Браво, толстяк! – крикнул один. – Бис, Дэниел Ламберт! – отозвался другой. – Ему бы по канату бегать при такой комплекции! – добавил какой-то озорник, к невыразимому ужасу девиц и великому негодованию мистера Осборна.

– Ради бога, Джоз, пойдем отсюда! – воскликнул этот джентльмен; и девицы поднялись с места.

– Стойте, душечка, моя любезная, разлюбезная! – возопил Джоз, теперь смелый, как лев, и обхватил мисс Ребекку за талию. Ребекка сделала движение, но не могла вырвать руку. Хохот в саду усилился. Джоз продолжал колобродить – пить, любезничать и распевать. Подмигивая и грациозно помахивая стаканом перед публикой, он приглашал желающих в беседку – выпить с ним по стаканчику пунша.

Мистер Осборн уже приготовился сбить с ног какого-то субъекта в сапогах с отворотами, который вознамерился воспользоваться этим предложением, и дело грозило кончиться серьезной передрягой, как вдруг, по счастью, джентльмен по фамилии Доббин, прогуливавшийся в одиночестве по саду, показался у беседки.

– Прочь, болваны! – произнес этот джентльмен, расталкивая плечом толпу, которая тотчас рассеялась, не устояв перед его треуголкой и свирепым видом, после чего он в крайне взволнованном состоянии вошел в беседку.

– Господи боже! Да где же ты пропадал, Доббин? – сказал Осборн, выхватывая у него белую кашемировую шаль и закутывая в нее Эмилию. – Присмотри-ка тут, пожалуйста, за Джозом, пока я усажу дам в экипаж.
Джоз хотел было встать и вмешаться, но достаточно было Осборну толкнуть его одним пальцем, как он снова, пыхтя, повалился на свое место, и молодому офицеру удалось благополучно увести девиц. Джоз послал им вслед воздушный поцелуй и захныкал, икая: «Господь с вами, господь с вами!» Затем, схватив капитана Доббина за руку и горько рыдая, он поведал этому джентльмену тайну своей любви. Он обожал девушку, которая только что их покинула; своим поведением он разбил ее сердце, он это отлично понимает, но он женится на ней не далее чем завтра, в церкви св. Георгия, что на Ганновер-сквер. Он достучится до архиепископа Кентерберийского в Ламбете – честное слово, достучится! – и поднимет его на ноги. Играя на этой струне, капитан Доббин умненько уговорил его уехать пока что из сада и поспешить в Ламбетский дворец. А когда они очутились за воротами, Доббин без труда довел мистера Джоза Седли до наемной кареты, которая и доставила его в целости и сохранности на квартиру.

Джордж Осборн благополучно проводил девиц домой, и когда дверь за ними захлопнулась и он стал переходить через Рассел-сквер, он вдруг так расхохотался, что привел в изумление ночного сторожа. Пока девушки поднимались по лестнице, маленькая Эмилия только жалобно посмотрела на подругу, а затем поцеловала ее и отправилась спать, не сказав ни слова.

«Он сделает мне предложение завтра, – думала Ребекка. – Он четыре раза назвал меня своей душенькой, он жал мне руку в присутствии Эмилии. Он сделает мне предложение завтра». Того же мнения была и Эмилия. Вероятно, она уже думала о том, какое платье наденет, когда будет подружкой невесты, о подарках своей миленькой невестушке и о той, другой, церемонии, которая последует вскоре за этой и в которой она сама будет играть главную роль, и т. д., и т. и.

О неопытные молодые создания! Как мало вы знаете о действии аракового пунша! Что общего между вечерними напитками и утренними пытками? Насчет этого могу засвидетельствовать как мужчина: нет на свете такой головной боли, какая бывает от пунша, подаваемого в Воксхолле. Двадцать лет прошло, а я все еще помню последствия от двух стаканов – да что там – от двух рюмок! – только двух, даю вам честное слово джентльмена! А Джозеф Седли, с его-то больной печенью, проглотил по меньшей мере кварту этой отвратительной смеси!

Следующее утро, которое, по мнению Ребекки, должно было явиться зарей ее счастья, застало Джоза Седли стенающим в муках, не поддающихся никакому описанию. Содовая вода еще не была изобретена, и легкое пиво – можно ли этому поверить? – было единственным напитком, которым несчастные джентльмены успокаивали жар похмелья. За вкушением этого-то безобидного напитка Джордж Осборн и застал бывшего коллектора Богли-Уолаха охающим на диване в своей квартире. Доббин был уже тут и по доброте души ухаживал за своим вчерашним пациентом. При виде простертого перед ними почитателя Бахуса оба офицера переглянулись, и даже лакей Джоза, в высшей степени чинный и корректный джентльмен, молчаливый и важный, как гробовщик, с трудом сохранял серьезность, глядя на своего несчастного господина.

– Мистер Седли очень буйствовали вчера, сэр, – доверительно шепнул он Осборну, поднимаясь с ним по лестнице. – Все хотели поколотить извозчика, сэр. Пришлось капитану втащить их на руках, словно малого ребенка.

Мгновенная улыбка пробежала при этом воспоминании по лицу мистера Браша, но тотчас же черты его снова приняли обычное выражение непроницаемого спокойствия, и, распахнув дверь в приемную, он доложил:

– Мистер Осборн!

– Как ты себя чувствуешь, Седли? – начал молодой человек, производя беглый осмотр жертвы. – Все кости целы? А там внизу стоит извозчик с фонарем под глазом и повязанной головой и клянется, что притянет тебя к суду.

– То есть как это к суду?.. – спросил Седли слабым голосом.

– За то, что ты поколотил его вчера, – не правда ли, Доббин? Вы боксируете, сэр, что твой Молине. Ночной сторож говорит, что никогда еще не видел такой чистой работы. Вот и Доббин тебе скажет.

– Да, у вас была схватка с кучером, – подтвердил капитан Доббин, – и вообще вы были в боевом настроении.

– А этот молодец – помнишь, в Воксхолле, в белом сюртуке? Как Джоз на него напустился! А дамы как визжали! Ей-богу, сэр, сердце радовалось, на вас глядя. Я думал, что у вас, штатских, не хватает пороха, но теперь постараюсь никогда не попадаться тебе на глаза, когда ты под мухой, Джоз!

– Правда, я становлюсь страшен, когда меня выведут из терпения, – изрек Джоз с дивана, состроив такую унылую и смехотворную гримасу, что даже учтивый капитан не мог больше сдерживаться и вместе с Осборном прыснул со смеху.

Осборн безжалостно воспользовался представившимся ему случаем. Он считал Джоза размазней и, мысленно разбирая со всех сторон вопрос о предстоящем браке между ним и Ребеккой, не слишком радовался, что член семьи, с которой он, Джордж Осборн, офицер *** полка, собирался породниться, допустит мезальянс, женившись бог знает на ком – на какой-то гувернанточке!

– Ты потерял терпение? Бедный старикан! – воскликнул Осборн. – Ты страшен? Да ты на ногах не мог стоять, над тобой все в саду потешались, хотя сам ты заливался горькими слезами! Ты распустил нюни, Джоз. А помнишь, как ты пел?

– То есть как это пел? – удивился Джоз.

– Ну да, чувствительный романс, и все называл эту Розу, Ребекку – или как ее там, подружку Эмилии! – своей душечкой, любезной, разлюбезной.

И безжалостный молодой человек, схватив Доббина за руку, стал представлять всю сцену в лицах, к ужасу ее первоначального исполнителя и невзирая на добродушные просьбы Доббина помилосердствовать.

– Зачем мне его щадить? – ответил Осборн на упреки своего друга, когда они простились с бедным страдальцем, оставив его на попечении доктора Голлопа. – А по какому, черт возьми, праву он принял на себя покровительственный тон и выставил нас на всеобщее посмешище в Воксхолле? Кто эта девчонка-школьница, которая строит ему глазки и любезничает с ним? К черту! Семейка уже и без того неважная! Гувернантка – дело почтенное, но я бы предпочел, чтобы моя невестка была настоящая леди. Я человек широких взглядов, но у меня есть гордость, и я знаю свое место, – пусть и она знает свое! Я собью спесь с этого хвастливого набоба и помешаю ему сделаться еще большим дураком, чем он есть на самом деле. Вот почему я посоветовал ему держать ухо востро, пока он окончательно не угодил ей в лапы!

– Что же, тебе видней, – сказал Доббин с некоторым, впрочем, сомнением. – Ты всегда был заядлый тори, и семья твоя одна из старейших в Англии. Но…

– Пойдем навестить барышень, и приударь-ка лучше ты за мисс Шарп, – перебил лейтенант своего друга.

Но на сей раз капитан Доббин отклонил предложение отправиться вместе с Осборном к молодым девушкам на Рассел-сквер.

Когда Джордж с Холборпа спустился на Саутгемптон-роу, он засмеялся, увидев в двух различных этажах особняка Седли две головки, кого-то высматривавшие.

Дело в том, что мисс Эмилия с балкона гостиной нетерпеливо поглядывала на противоположную сторону сквера, где жил мистер Осборн, поджидая появления молодого офицера. А мисс Шарп из своей спаленки в третьем этаже наблюдала, не появится ли на горизонте массивная фигура мистера Джозефа.

– Сестрица Анна караулит на сторожевой башне, – сказал Осборн Эмилии, – но никто не показывается! – И, хохоча от души и сам в восторге от своей шутки, он в смехотворных выражениях изобразил мисс Седли плачевное состояние, в котором находился ее брат.

– Не смейся, Джордж, не будь таким жестоким, – просила вконец расстроенная девушка, но Джордж только потешался над ее жалостной и огорченной миной, продолжая находить свою шутку чрезвычайно забавной; когда же мисс Шарп сошла вниз, он начал с большим оживлением подтрунивать над ней, описывая действие ее чар на толстяка-чиновника.

– О мисс Шарп, если бы вы только видели его утром! – воскликнул он. – Как он стонал в своем цветастом халате! Как корчился на диване! Если бы вы только видели, как он показывал язык аптекарю Голлопу!

– Кто это? – спросила мисс Шарп.

– Кто? Как кто? Капитан Доббип, конечно, к которому, кстати, все мы были так внимательны вчера!

– Мы были с ним страшно невежливы, – заметила Эмми, сильно покраснев. – Я… я совершенно забыла про него.

– Конечно, забыла! – воскликнул Осборн, все еще хохоча. – Нельзя же вечно думать о Доббине, Эмилия! Не правда ли, мисс Шарп?

– Кроме тех случаев, когда он за обедом опрокидывает стаканы с вином, – заявила мисс Шарп, с высокомерным видом вскидывая голову, – я ни одной секунды не интересовалась существованием капитана Доббина.

– Отлично, мисс Шарп, я так и передам ему, – сказал Осборн.

Мисс Шарп готова была возненавидеть молодого офицера, который и не подозревал, какие он пробудил в ней чувства.

«Он просто издевается надо мной, – думала Ребекка. – Не вышучивал ли он меня и перед Джозефом? Не спугнул ли его? Быть может, Джозеф теперь и не придет?» На глазах у нее выступили слезы, и сердце сильно забилось.

– Вы все шутите, – улыбнулась она через силу. – Продолжайте шутить, мистер Джордж, ведь за меня некому заступиться. – С этими словами Ребекка удалилась из комнаты, а когда еще и Эмилия с упреком взглянула на него, Джордж Осборн почувствовал нечто недостойное мужчины – угрызения совести: напрасно он обидел беззащитную девушку!

– Дорогая моя Эмплия, – сказал он. – Ты слишком мягка. Ты не знаешь света. А я знаю. И твоя подружка мисс Шарп должна понимать, где ее место.

– Неужели ты думаешь, что Джоз не…

– Честное слово, дорогая, не знаю. Может – да, а может, и нет. Ведь я им не распоряжаюсь! Я только знаю, что он очень глупый, пустой малый и вчера поставил мою милую девочку в крайне тягостное и неловкое положение. «Душечка моя, любезная, разлюбезная!» – Он опять расхохотался, и так заразительно, что Эмми не могла не смеяться вместе с ним.

Джоз так и не приехал в этот день. Но Эмилия ничуть не растерялась. Маленькая интриганка послала своего пажа и адъютанта, мистера Самбо, на квартиру к мистеру Джозефу за какой-то обещанной книгой, а заодно велела спросить, как он себя чувствует. Ответ, данный через лакея Джоза, мистера Браша, гласил, что хозяин его болен и лежит в постели – только что был доктор. «Джоз появится завтра», – подумала Эмилия, но так и не решилась заговорить на эту тему с Ребеккой. Та тоже ни единым словом не обмолвилась об этом в течение всего вечера.

Однако на следующий день, когда обе девушки сидели на диване, делая вид, что заняты шитьем, или писанием писем, или чтением романов, в комнату, как всегда приветливо скаля зубы, вошел Самбо с пакетом под мышкой и письмом на подносе.

– Письмо мисс от мистера Джозефа, – объявил он.
Как дрожала Эмилия, распечатывая письмо! Вот его содержание:

...

«Милая Эмилия!

Посылаю тебе «Сиротку в лесу». Мне вчера было очень плохо, и потому я не приехал. Уезжаю сегодня в Челтнем. Пожалуйста, попроси, если можешь, любезную мисс Шарп извинить мне мое поведение в Воксхолле и умоли ее простить и позабыть все, что я наговорил в возбуждении за этим злополучным ужином. Как только я поправлюсь – а здоровье мое сильно расстроено, – я уеду на несколько месяцев в Шотландию.

Остаюсь преданный тебе

Джоз Седли».

Это был смертный приговор. Все было кончено. Эмилия не смела взглянуть на бледное лицо и пылавшие глаза Ребекки и только уронила письмо на колени подруги, а сама вскочила и побежала наверх к себе в комнату выплакать там свое горе.

Бленкинсоп, экономка, тотчас же пришла утешать свою молодую госпожу. И Эмми облегчила душу, доверчиво поплакав у нее на плече.

– Не огорчайтесь, мисс, – уговаривала ее Бленкинсоп. – Мне не хотелось говорить вам. Но все у нас в доме ее невзлюбили, разве только сперва она понравилась. Я собственными глазами видела, как она читала письмо вашей маменьки. Вот и Пиннер говорит, что она вечно сует нос в вашу шкатулку с драгоценностями и в ваши комоды, да и во все комоды, и что она даже спрятала к себе в чемодан вашу белую ленту.

– Я сама ей подарила, сама подарила! – воскликнула Эмилия. Но это не изменило мнения мисс Бленкинсоп о мисс Шарп.

– Не верю я этим гувернанткам, Пиннер, – заметила она старшей горничной. – Важничают, задирают нос, словно барыни, а жалованья-то получают не больше нашего.

Теперь всем в доме, кроме бедняжки Эмилии, стало ясно, что Ребекке придется уехать, и все от мала до велика (тоже за одним исключением) были согласны, что это должно произойти как можно скорее. Наша добрая девочка перерыла все свои комоды, шкафы, ридикюли и шкатулки, пересмотрела все свои платья, косынки, безделушки, вязанья, кружева, шелковые чулки и ленты, отбирая то одну вещицу, то другую, чтобы подарить целый ворох Ребекке. Потом она отправилась к своему отцу, щедрому английскому коммерсанту, пообещавшему подарить дочери столько гиней, сколько ей лет, и упросила старого джентльмена отдать эти деньги Ребекке, которой они очень нужны, тогда как сама она ни в чем не нуждается.

Она обложила данью даже Джорджа Осборна, и тот с величайшей готовностью (как и всякий военный, он был щедрой натурой) отправился в магазин на Бонд-стрит и приобрел там самую изящную шляпку и самый щегольский спенсер, какие только можно было купить за деньги.

– Это подарок от Джорджа тебе, милая Ребекка! – сказала Эмилия, любуясь картонкой, содержавшей эти дары. – Какой у него вкус! Ну кто может сравниться с Джорджем!

– Никто, – отвечала Ребекка. – Как я ему благодарна! – А про себя подумала: «Это Джордж Осборн расстроил мой брак», – и возлюбила Джорджа Осборна соответственно.

Собралась она к отъезду с величайшим спокойствием духа и приняла все подарки милой маленькой Эмплии без особых колебаний и отнекиваний, поломавшись только для приличия. Миссис Седли она поклялась, конечно, в вечной благодарности, но не навязывалась чересчур этой доброй даме, которая была смущена и явно старалась избегать ее. Мистеру Седли она поцеловала руку, когда тот наградил ее кошельком, и испросила разрешения считать его и впредь своим милым добрым другом и покровителем. Старик был так растроган, что уже собирался выписать ей чек еще на двадцать фунтов, но обуздал свои чувства: его ожидала карета, чтобы везти в а званый обед. И он быстро удалился со словами:

– Прощайте, дорогая моя, господь с вами! Когда будете в городе, заезжайте к нам непременно… Во дворец лорд-мэра, Джеймс!

Наконец пришло время расставаться с мисс Эмилией… Но над этой картиной я намерен задернуть занавес. После сцены, в которой одно действующее лицо проявило полную искренность, а другое отлично провело свою роль, после нежнейших ласк, чувствительных слез, нюхательных солей и некоторой толики подлинного душевного жара, пущенных в ход в качестве реквизита, – Ребекка и Эмилия расстались, причем первая поклялась подруге любить ее вечно, вечно, вечно…

ГЛАВА VII. Кроули из Королевского Кроули

В числе самых уважаемых фамилий на букву К в Придворном календаре за 18.. год значится фамилия Кроули: сэр Питт, баронет, проживающий в Лондоне на Грейт-Гонт-стрит и в своем поместье Королевское Кроули, Хэмпшир. Это почтенное имя в течение многих лет бессменно фигурировало также и в парламентском списке, наряду с именами других столь же почтенных джентльменов, представлявших в разное время тот же округ.

По поводу городка Королевское Кроули рассказывают, что королева Елизавета в одну из своих поездок по стране остановилась в Кроули позавтракать и пришла в такой восторг от великолепного хзмпншрского пива, поднесенного ей тогдашним представителем фамилии Кроули (красивым мужчиной с аккуратной бородкой и стройными ногами), что возвела с той поры Кроули в степень избирательного округа, посылающего в парламент двух представителей. Со дня этого славного посещения поместье получило название «Королевское Кроули», сохранившееся за ним и поныне. И хотя с течением времени, вследствие тех перемен, какие вносят века в судьбы империй, городов и округов, Королевское Кроули перестало быть тем многолюдным городком, каковым оно было в эпоху королевы Бесс, – или, лучше сказать, просто докатилось до того состояния парламентского местечка, когда его обычно именуют «гнилым», – это не мешало сэру Питту Кроули с полным основанием и с присущим ему изяществом говорить: «Гнилое? Еще чего? Мне оно приносит добрых полторы тысячи в год!»

Сэр Питт Кроули (свое имя получивший в честь Великого коммонера) был сыном Уолпола Кроули, первого баронета, который служил по Ведомству Сургуча и Тесьмы в царствование – Георга II, когда, как и многие другие почтенные джентльмены того времени, был обвинен в растрате. А Уолпол Кроули был, о чем едва ли нужно распространяться, сыном Джона Черчилля Кроули, получившего ото имя в честь знаменитого военачальника эпохи царствования королевы Анны. Родословное древо (висящее в Королевском Кроули) упоминает далее Чарльза Стюарта, позднее прозванного Бэйрбоуном Кроули, сына Кроули – современника Иакова I, и, наконец, того самого Кроули времен королевы Елизаветы, изображенного на переднем плане картины, с раздвоенной бородой и в латах. Из его-ю груди, как водится, и растет дерево, на главных ветвях которого начертаны вышеупомянутые славные имена. Рядом с именем сэра Питта Кроули, баронета (героя настоящей главы), значатся имена его брата, преподобного Кътога Кроули (звезда Великого коммонера уже закатилась, когда его преподобие родился), приходского священника в Кроу-ли-и-Снэйлби, а также разных других представителей фамилии Кроули, мужеского и женского полу.

Сэр Питт был женат первым браком на Гризели, шестой дочери Манго Бинки, лорда Бинки, и, стало быть, родственнице мистера Дандаса. Она подарила ему двух сыновей: Питта, названного так не столько в честь отца, сколько в честь дарованного нам небом министра, и Родона Кроули, названного по имени друга принца Уэльского, который, став его величеством Георгом IV, так основательно забыл этого друга. Много лет спустя после кончины леди Кроули сэр Питт повел к алтарю Розу, дочь мистера Дж. Досона из Мадбери, от которой у него было две дочери, и вот для них-то и была теперь приглашена мисс Ребекка Шарп на должность гувернантки. Из чего следует, что нашей молодой особе предстояло войти в семейство, обладавшее весьма аристократическими связями, и вращаться в гораздо более изысканном кругу, чем скромное общество на Рассел-сквер, которое она только что покинула.

Распоряжение выехать к своим воспитанницам она получила в записке, начертанной на старом конверте и гласившей:

...

«Сэр Питт Кроули просит мисс Шарп и багаш быть здесь во вторник, так как я уезжаю в Королевское Кроули завтра рано утром.

Грейт-Гонт-стрит».

Ребекка, насколько ей было известно, никогда еще не видела ни одного баронета, и вот, как только она распрощалась с Эмилией и пересчитала гинеи, которые положил ей в кошелек щедрый мистер Седли, как только осушила платочком глаза (закончив эту операцию в тот момент, когда карета завернула за угол), она принялась мысленно рисовать себе, каким должен быть баронет. «Интересно, носит ли он звезду? – думала она. – Или это только у лордов бывают звезды? Но, уж конечно, он в придворном костюме с кружевным жабо, а волосы у него слегка припудрены, как у мистера Ротона в Ковент-Гарденском театре. Наверно, он страшно гордый и на меня будет смотреть с презрением. Что ж, придется мне нести свой крест безропотно, но, по крайней мере, я буду знать, что нахожусь в благородном семействе, а не среди каких-то вульгарных торгашей». И она задумалась о своих друзьях на Рассел-сквер с той самой философической горечью, с которой лисица в известной басне высказывается о винограде.

Выехав через Гонт-сквер на Грейт-Гонт-стрит, карета остановилась наконец у высокого мрачного дома, зажатого между двух других высоких и мрачных домов, на каждом из которых поверх среднего окна гостиной красовался траурный герб. Таков обычай домов на Грейт-Гонт-стрит – из этих мрачных кварталов, по-видимому, никогда не уходит смерть. Ставни на окнах в доме сэра Питта были закрыты и только внизу, в столовой, приоткрыты, и за ними виднелись шторы, аккуратно обернутые старыми газетами.

Грум Джон, на сей раз правивший лошадьми, не пожелал спуститься с козел, чтобы позволить, и попросил пробегавшего мимо мальчишку-молочника исполнить за него эту обязанность. Когда раздался звонок, между створками ставен в столовой показалась чья-то голова, и вслед за тем дверь открыл человек в линялых штанах и гетрах, в грязном старом сюртуке и обтрепанной косынке вокруг зарос шей волосами шеи, плешивый, с плутоватой физиономией, на которой похотливо поблескивали серые глазки и плотоядно ухмылялся рот.

– Здесь живет сэр Питт Кроули? – окликнул его с козел Джон.

– Да, здесь, – отозвался человек у двери, утвердительно кивнув головой.

– Стащи-ка тогда пожитки, – сказал Джон.

– Тащи сам, – ответил швейцар.

– Не видишь, что ли, мне нельзя отойти от лошадей. Ну, бери, любезный, авось мисс даст на пиво, – прибавил Джон и насмешливо заржал, уже нисколько не стесняясь, так как отношения мисс Шарп с его хозяевами были прерваны и она ничего не дала слугам, уезжая.

Лысый человек в ответ на это обращение вынул руки из карманов, подошел к экипажу и, вскинув на плечо чемодан мисс Шарп, понес его в дом.

– Возьмите-ка эту корзину и шаль и откройте мне дверцу! – сказала мисс Шарп и вышла из кареты в страшном негодовании. – Я напишу мистеру Седли и сообщу ему о вашем поведении, – пригрозила она груму.

– Ах, пожалуйста, не пишите, – ответил носитель этой должности. – Надеюсь, вы ничего не забыли? А как насчет платьиц мисс Эмилии, которые должны были пойти барыниной горничной? Захватили их? Надеюсь, они вам будут впору! Закрой дверцу, Джим, из нее ничего не выжмешь, – продолжал Джон, указывая большим пальцем на мисс Шарп. – Плохая от нее пожива, скажу тебе, плохая! – И с этими словами грум мистера Седли тронул лошадей. Сказать по правде, он был влюблен в названную горничную и негодовал, что ее ограбили, отдав другой то, что ей полагалось по праву.

Войдя, по указанию субъекта в гетрах, в столовую, Ребекка нашла это помещение таким же малоуютным и унылым, какими обычно бывают подобные апартаменты, когда знатные семейства уезжают из города. Верные покои как будто оплакивают отсутствие своих хозяев. Турецкий ковер сам скатался и смиренно уполз под буфет; картины притаились под листами оберточной бумаги; висячая лампа закуталась в коричневый холщовый чехол; оконные занавески напялили на себя всякую ветошь; мраморный бюст сэра Уолпола Кроули глядит из своего темного угла на голые столы, на медный каминный прибор, обильно смазанный жиром, и на пустые подносы для карточек на каминной доске; ящик с бутылками укрылся под ковром; стулья, перевернутые вверх тормашками и поставленные друг на друга, жмутся к стенам; а в темном углу, против мраморного сэра Питта, взгромоздился на столик старомодный грубый поставец, запертый на замок.

Однако поближе к камину собралось кое-какое общество: два табурета, круглый стол, погнутая старая кочерга и щипцы, а на слабо потрескивавшем огне грелся сотейник. На столе лежали кусочек сыра и ломоть хлеба, а рядом с жестяным подсвечником стояла кружка с остатками черного портера.

– Обедали? Так я и думал. Вам не жарко? Хотите глоток пива?

– Где сэр Питт Кроули? – надменно произнесла мисс Шарп.

– Хе-хе! Я и есть сэр Питт Кроули! Помните, вы должны мне пинту пива за то, что я перенес ваши веши. Хе-хе-хе! Спросите у Тинкер, кто я такой! Миссис Тинкер, познакомьтесь: мисс Шарп. Мисс гувернантка – миссис поденщица! Ха-ха-ха!

Леди, к которой адресовались, как к миссис Тинкер, только что вошла в комнату с трубкой и пачкой табаку, за которыми она была послана за минуту до прибытия мисс Шарп. Она вручила требуемое сэру Питту, занявшему свое место у камина.

– Где фартинг сдачи? – сказал он. – Я дал вам три полупенса. Где же сдача, старуха?

– Вот! – ответила миссис Тинкер, швыряя монету. – Только баронетам и под стать хлопотать о каких-то фартингах!

– Фартинг в день – семь шиллингов в год, – отвечал член парламента. – Семь шиллингов в год – это проценты с семи гиней. Берегите фартинги, старуха Тинкер, – и к вам потекут гинеи.

– Можете быть уверены, барышня, что это сэр Питт Кроули, – угрюмо заявила миссис Тинкер, – судя уже по тому, как он трясется над своими фартингами. Вы скоро его узнаете!

– И, наверное, полюбите, мисс Шарп, – добавил старый джентльмен почти любезным тоном. – У меня уж такое правило: сперва справедливость, а уж потом щедрость.

– Он за всю свою жизнь и фартинга никому не подал, – проворчала Тинкер.

– Верно! И никогда не подам! Это против моих правил. Ступайте и принесите еще один табурет из кухни, Тинкер, если хотите сидеть. А потом мы поужинаем.

Тут баронет полез вилкой в сотейник, стоявший на огне, и вытащил оттуда немного требухи и луковицу. Разделив все это на две более или менее равные части, он одру протянул миссис Тникер.

– Видите ли, мисс Шарп, когда меня не бывает здесь, Тинкер получает на харчи. Если же я в городе, то она обедает за семейным столом. Ха-ха-ха! Я рад, что мисс Шарп не голодна. А вы, Тинк?

И они принялись за свой скудный ужин.

После ужина сэр Питт Кроули закурил трубку, а когда совсем стемнело, зажег тростниковую свечу в жестяном подсвечнике и, вытащив из бездонного кармана целый ворох бумаг, принялся читать их и приводить в порядок.

– Я здесь по судебным делам, моя дорогая, этому я и обязан тем, что буду иметь удовольствие ехать завтра с такой хорошенькой спутницей.

– Вечно у него судебные дела, – заметила миссис Тинкер, взявшись за кружку с портером.

– Пейте, пейте себе на здоровье! – сказал баронет. – Да, моя дорогая. Тиикер совершенно права: я потерял и выиграл больше тяжб, чем кто-либо другой в Англии. Вот посмотрите: Кроули, баронет, – против Снэфла. Я его в порошок сотру, или не быть мне Питтом Кроули! Поддер и еще кто-то – против Кроули, баронета. Попечительство о бедных прихода Спэйлби – против Кроули, баронета. Им нипочем не доказать, что земля общинная. Плевать я на них хотел – земля моя! Она в такой же мере принадлежит приходу, как вам или вот Тинкер! Я побью их, хотя бы мне это стоило тысячу гиней. Посмотрите-ка бумаги! Можете почитать их, если хотите! А что, у вас хороший почерк? Я воспользуюсь вашими услугами, когда мы будем в Королевском Кроули, так и знайте, мисс Шарп. Мамашу я похоронил, и, значит, мне нужна какая-нибудь переписчица.

– Старуха была не лучше его! – заметила Тинкер. – Тянула к суду каждого поставщика и прогнала за четыре года сорок восемь лакеев.

– Прижимиста была, что говорить, – спокойно согласился баронет. – Но очень ценная для меня женщина – сберегала мне расходы на управителя.

И в таком откровенном тоне, к великой потехе вновь прибывшей, беседа продолжалась довольно долго. Каковы бы ни были свойства сэра Питта Кроули, хорошие или дурные, но только он ни малейшим образом не скрывал их. Он не переставая разглагольствовал о себе – то на грубейшем и вульгарнейшем хэмпширском наречии, то принимая тон светского человека. Наконец, раз десять наказав мисс Шарп, чтобы она была готова в пять часов утра, он пожелал ей спокойной ночи.

– Вы ляжете сегодня с Тинкер, – сказал он. – Кровать большая, места хватит на двоих. На этой постели умерла леди Кроули. Спокойной ночи!

После такого пожелания сэр Питт удалился, и угрюмая Тинкер, с тростниковой свечою в руке, провела девушку по большой холодной каменной лестнице наверх, мимо больших мрачных дверей гостиной, у которых ручки были обернуты бумагой, в большую, выходившую на улицу спальню, где леди Кроули почила вечным сном. Кровать и комната имели такой похоронный и унылый вид, что можно было вообразить, будто леди Кроули не только умерла в этой спальне, по что дух ее и до сих пор здесь обитает. Пока старая поденщица читала молитвы, Ребекка с величайшей живостью обежала всю комнату, заглянула в огромные гардеробы, шкафы и комоды, попробовала, не открываются ли ящики, которые оказались запертыми, и осмотрела мрачные картины и туалетные принадлежности.

– Кабы не то, мисс, что совесть у меня чиста, мне было бы не по душе улечься на эту постель, – промолвила старуха.

– Тут места хватит на нас обеих да еще на пяток духов! – заметила Ребекка. – Расскажите-ка мне все о леди Кроули, сэре Питте Кроули и о всех, о всех решительно, миленькая моя миссис Тинкер!

Но из старухи Тинкер нашему маленькому следователю ничего не удалось вытянуть. Указав Ребекке, что кровать служит местом для сна, а не для разговоров, она подняла в своем уголке постели такой храп, какой может производить только нос праведницы. Ребекка долго-долго лежала не смыкая глаз, думая о завтрашнем дне, о новом мире, в который она вступила, и о своих шансах на успех в нем. Ночник мерцал в тазу. Каминная доска отбрасывала большую черную тень на половину пыльного, выцветшего старого коврика на стене, вышитого, без сомнения, еще покойной леди, и на два маленьких портрета, изображавших двух юнцов – одного в студенческой мантии и другого в красном мундире, вроде солдатского. Засыпая, Ребекка именно его выбрала предметом своих сновидений.

В четыре часа такого нежно-розового летнего утра, что даже Грейт-Гонт-стрит приняла более приветливый вид, верная Тинкер, разбудив девушку и наказав ей готовиться к отъезду, отодвинула засовы и сняла крюки с большой входной двери (их звон и скрежет спугнули спящее эхо на улице) и, направив свои стопы на Оксфорд-стрит, взяла там на стоянке извозчичий экипаж. Нет никакой надобности вдаваться здесь в такие подробности, как номер этой колесницы, или упоминать о том, что извозчик расположился в такую рань по соседству с Суоллоу-стрит в надежде, что какому-нибудь молодому повесе, бредущему, спотыкаясь, домой из кабачка, может понадобиться его колымага и он заплатит ему со щедростью подвыпившего человека.

Равным образом нет надобности говорить, что извозчик, если у него и были надежды, подобные только что указанным, жестоко разочаровался, ибо достойный баронет, которого он отвез в Сити, не дал ему ни единого гроша сверх положенного. Тщетно возница взывал к лучшим чувствам седока, тщетно бушевал, пошвыряв картонки мисс Шарп в канаву у постоялого двора и клянясь, что судом взыщет свои чаевые.

– Не советую, – сказал один из конюхов, – ведь это сэр Питт Кроули.

– Совершенно правильно, Джо, – одобрительным тоном подтвердил баронет, – желал бы я видеть того человека, который с меня получит на чай.

– Да и я тоже! – добавил Джо с угрюмой усмешкой, втаскивая багаж баронета на крышу дилижанса.

– Оставь для меня место на козлах, капитан! – закричал член парламента кучеру, и тот ответил: «Слушаю, сэр Питт!», дотрагиваясь до своей шляпы и кляня его в душе (он пообещал место на козлах молодому джентльмену из Кембриджа, который наверняка наградил бы его кроной), а мисс Шарп была устроена на заднем сиденье внутри кареты, увозившей ее, так сказать, в широкий мир.
Едва ли нужно здесь описывать, как молодой человек из Кембриджа мрачно укладывал свои пять шинелей на переднее сиденье и как он мгновенно утешился, когда маленькой мисс Шарп пришлось уступить свое место в карете и перебраться на империал, и как он, укутывая ее в одну из своих шинелей, пришел в отличнейшее расположение духа; как заняли свои места внутри кареты страдающий одышкой джентльмен, жеманная дама, заверявшая всех и каждого, что она еще в жизни не ездила в почтовой карете (в карете всегда найдется такая дама – вернее, увы! находилась, – ибо где они теперь, почтовые кареты?), и, наконец, толстая вдова с бутылкой бренди; как работник Джо требовал денег за свои услуги и получил всего шесть пенсов от джентльмена и пять засаленных полупенсов от толстой вдовы; как в конце концов карета тронулась, осторожно пробираясь по темным переулкам Олдерсгета; как она одним духом прогремела мимо увенчанного синим куполом собора св. Павла и бойко пронеслась мимо въезда на Флитский рынок, давно уже вместе со зверинцем отошедший в область теней; как она миновала «Белого Медведя» на Пикадилли и нырнула в утренний туман, курившийся над огородами, что тянутся вдоль улицы Найтс-бридж; как остались позади Тэрнхем-Грин, Брентфорд и Бегшот, – едва ли нужно говорить здесь обо всем этом! Однако автор этих строк, не раз совершавший в былые дни в такую же ясную погоду такое же замечательное путешествие, не может не вспоминать о нем без сладостного и нежного сожаления. Где она теперь, большая дорога и ее веселые приключения, обыкновенные, как сама жизнь? Неужто для старых честных кучеров с угреватыми носами не нашлось своего рода Челси или Гринвича? Где они, эти славные ребята? Жив ли старый Уэллер или умер? И куда девались трактирные слуги да и сами трактиры, в которых они прислуживали, и увесистые куски холодного ростбифа? Где красноносый коротышка-конюх с звенящим ведром, – где он и все его поколение? Для тех великих гениев, что сейчас еще ковыляют в детских платьицах, а когда-нибудь будут писать романы, обращаясь к милым потомкам нынешнего читателя, эти люди и предметы станут такой же легендой и историей, как Ниневия, Ричард Львиное Сердце или Джек Шеппард. Пассажирские кареты будут представляться им романтической небывальщиной, а четверка гнедых уподобится таким баснословным созданиям, как Буцефал или Черная Бесс. Ах, как лоснилась их шерсть, когда конюхи снимали с них попоны, и как они дружно пускались вперед! И ах, как дымились их бока и как они помахивали хвостами, когда, добравшись до станции, с нарочитой степенностью въезжали на постоялый двор. Увы! Никогда уже не услышим мы звонкого рожка в полночь и не увидим взлетающего вверх шлагбаума! Но куда же, однако, везет нас скорая четырехместная почтовая карета «Трафальгар»? Давайте же высадимся без дальнейших проволочек в Королевском Кроули и посмотрим, как там поживает мисс Ребекка Шарп.

ГЛАВА VIII, приватная и конфиденциальная

...

«От мисс Ребекки Шарп к мисс Эмлии Седли,

Рассел-сквер, Лондон

(Свободно от почтовых сборов. Питт Кроули)

Моя драгоценнейшая, любимейшая Эмилия! С каким смешанным чувством радости и печали берусь я за перо, чтобы написать своему самому дорогому другу! О, какая разница между сегодняшним днем и вчерашним! Сегодня я без друзей и одинока; вчера я была дома, с нежно любимой сестрой, которую всегда, всегда буду обожать!

Не стану рассказывать, в каких слезах и тоске провела я роковой вечер, в который рассталась с тобой. Тебя ожидали во вторник радость и счастье в обществе твоей матушки и преданного тебе юного воина, и я поминутно представляла себе, как ты танцуешь у Перкинсов, где ты была, конечно, украшением бала. Меня в старой карете отвезли в городской дом сэра Питта Кроули, где я была передана на попечение сэра П., подвергшись сперва самому грубому и нахальному обращению со стороны грума Джона. (Увы, бедность и несчастье можно оскорблять безнаказанно!) Там мне пришлось провести ночь на старой жуткой кровати, бок о бок с ужасной, мрачной старой служанкой, которая присматривает за домом. Ни на один миг не сомкнула я глаз за всю ночь!

Сэр Питт ничуть не похож на тех баронетов, которых мы, глупенькие девочки, воображали себе, зачитываясь в Чизике «Сесилией». Право, трудно себе представить кого-нибудь менее похожего на лорда Орвиля. Представь себе коренастого, приземистого, неимоверно вульгарного и неимоверно грязного старика в заношенном платье и обтрепанных старых гетрах, который курит ужасную трубку и сам готовит себе какой-то ужасный ужин в кастрюле. Говорит он как последний мужлан, и надо было бы тебе слышать, какими поносными словами он ругал старуху служанку и извозчика, отвезшего нас на постоялый двор, откуда отправлялась карета, – та самая, в которой мне и пришлось совершить путешествие, сидя большую часть пути на империале.

Служанка разбудила меня чуть свет, и мы отправились на постоялый двор, где мне сперва было отведено место внутри кареты. Но когда мы прибыли в селение, называемое Ликингтон, и полип страшный дождь, то – поверишь ли? – меня заставили занять наружное место. Сэр Питт – один из владельцев этих карет, и когда в дороге явился новый пассажир, пожелавший получить место внутри, я была вынуждена пересесть наверх, под дождь; впрочем, мой сосед, молодой джентльмен из Кембриджского колледжа, очень любезно закутал меня в одну из своих многочисленных шинелей.

И этот джентльмен и кондуктор хорошо знают, по-видимому, сэра Питта и изрядно потешались над ним. Оба с полным единодушием называли его старым сквалыгою, что обозначает очень прижимистого, скупого человека. Он дрожит над каждым грошом, говорили они (а такую мелочность я ненавижу). Молодой джентльмен пояснил мне, что два последних перегона мы плелись так тихо потому, что сэр Питт восседал на козлах, а он владелец лошадей, которых запрягают на эту часть пути. «Зато и буду же я их стегать до самого Скуошмора, когда вожжи перейдут в мои руки!» – говорил молодой студент. «Жарьте вовсю, мистер Джек!» – поддакивал кондуктор. Когда я уяснила себе смысл этой фразы, поняв, что мистер Джек намерен сам править остальную часть пути и выместить свою досаду на лошадях сэра Питта, то, разумеется, расхохоталась тоже.

Однако в Мадберн, в четырех милях от Королевского Кроули, нас ожидала карета с четверкой великолепных лошадей, в сбруе, украшенной гербами, и мы самым парадным образом совершили свой въезд в парк баронета. К дому ведет прекрасная аллея в целую милю длиной, а около сторожки у ворот (над столбами которых красуются змея и голубь, поддерживающие герб Кроули) привратница сделала нам тысячу реверансов, открывая во всю ширь старые резные чугунные ворота, напомнившие мне такие же у нас в противном Чизике.

– Эта алея тянется на целую милю, – сказал сэр Питт. – Тут строевого лесу на шесть тыщ фунтов. Как, по-вашему, пустячки? – он вместо «аллея» говорит «алеа», а вместо «тысяч» – «тыщ», представляешь? Усадил с собой в карету некоего мистера Ходсона, своего приказчика из Мадбери, и они повели беседу о каких-то описях за долги и продаже имущества, об осушке и пропашке и о всякой всячине насчет арендаторов и фермеров, – многого я совершенно не поняла. Сэма Майлса накрыли с поличным, когда он охотился в господском лесу, а Питера Бэйли отправили наконец в работный дом.

– Так ему и надо! – сказал сэр Питт. – Он со своей семейкой обдувал меня на этой ферме целых полтораста лет!

Наверное, это какой-нибудь старый арендатор, который не мог внести арендной платы. Сэр Питт мог бы, конечно, выражаться поделикатнее, говорить, скажем, «обманывал», вместо «обдувал», но богатым баронетам не приходится особенно стесняться насчет стиля, не то что нам, бедным гувернанткам!

По дороге мое внимание привлек красивый церковный шпиль над купой старых вязов в парке, а перед вязами, посреди лужайки и между каких-то служб, – старинный красный дом, весь увитый плющом, с высокими трубами и с окнами, сверкавшими на солнце.

– Это ваша церковь, сэр? – спросила я.

– Разумеется… провались она! – сказал сэр Питт (но только он, милочка, употребил еще более гадкое выражение). – Как поживает Бьюти, Ходсон? Бьюти – это мой брат Бьют, – объяснил он мне. – Мой брат – пастор! Ха-ха-ха!

Ходсон тоже захохотал, а затем, приняв более серьезный вид и покачивая головой, заметил:

– Боюсь, что ему лучше, сэр Пии. Он вечером выезжал верхом взглянуть на наши хлеба.

– Подсчитать, сколько ему придется с десятины, чтоб его (тут он опять ввернул то же самое гадкое слово)… Неужели же грог его не доконает? Он живуч, словно сам… как бишь его? – словно сам Мафусаил!

Мистер Ходсон опять захохотал.

– Молодые люди приехали из колледжа. Они отколотили Джона Скроггинса так, что тот едва ноги унос.

– Как? Отколотили моего младшего лесника? – взревел сэр Питт.

– Он попался на земле пастора, сэр, – ответил мистер Ходсон.

Тут сэр Питт, вне себя от бешенства, поклялся, что если только уличит их в браконьерстве на своей земле, то не миновать им каторги, ей-богу! Потом он заметил:

– Я продал право предоставления бенефиции, Ходсон. Никто из этого отродья не получит ее.

Мистер Ходсон нашел, что баронет поступил совершенно правильно; а я поняла из всего этого, что оба брата не ладят между собой, как часто бывает с братьями, да и с сестрами тоже. Помнишь в Чизике двух сестер, мисс Скретчли, как они всегда дрались и ссорились, или как Мэри Бокс постоянно колотила Луизу?

Но тут, завидев двух мальчиков, собиравших хворост в лесу, мистер Ходсон по приказанию сэра Питта выскочил из кареты и кинулся на них с хлыстом.

– Вздуйте их, Ходсон! – вопил баронет. – Выбейте из бродяг их мерзкие душонки и тащите обоих ко мне домой! Я их отдам под суд, не будь я Питт Кроули!

Мы услышали, как хлыст мистера Ходсона заходил по спинам несчастных мальчуганов, ревевших во все горло, а сэр Питт, убедившись, что злоумышленники задержаны, подкатил к парадному подъезду.

Все слуги высыпали нам навстречу, и мы…

. . . . .

На этом месте, милочка, я была прервана вчера страшным стуком в дверь. И кто же, по-твоему, это был? Сэр Питт Кроули собственной персоной, в ночном колпаке и халате. Ну и фигура! Я отшатнулась при виде такого посетителя, а он вошел в комнату и схватил мою свечу.

– Никаких свечей после одиннадцати, мисс Бекки, – сказал он мне. – Можете укладываться в потемках, хорошенькая вы плутовка (так он меня назвал). И если не желаете, чтобы я являлся к вам каждый вечер за свечкой, запомните, что надо ложиться спать в одиннадцать часов.

Сказав это, он и мистер Хорокс, дворецкий, со смехом удалились. Можешь быть уверена, что я не стану поощрять в дальнейшем подобные визиты. Поздно вечером были спущены с цепи две огромные собаки-ищейки, которые всю ночь лаяли и выли на луну.

– Этого пса я зову Хватом, – сообщил мне сэр Питт. – Он загрыз как-то человека, право слово, и справляется с быком. Мать его прежде звали Флорой, но теперь я дал ей кличку Аврора, потому что она от старости не может кусаться. Хе, хе.

Перед господским домом – вообрази себе пребезобразное старомодное кирпичное здание с высокими печными трубами и фронтонами в стиле королевы Бесс – тянется терраса, охраняемая с обеих сторон фамильной змеей и голубем, а отсюда вход прямо в огромную залу. Ах, моя милочка, эта зала такая же пустынная и унылая, как в нашем дорогом Удольфском замке! Там огромнейший камин, куда можно было бы упрятать половину пансиона мисс Пинкертон, и решетка таких размеров, что на ней можно при желании изжарить целого быка! Кругом по стенам развешано уж и не знаю сколько поколений Кроули: одни с бородами, в жабо; другие в чудовищной величины париках и в диковинных башмаках с загибающимися кверху носками; дамы облачены в длинные прямые корсеты и платья-панцири, а некоторые с длинными локонами и – представь себе, милочка! – пожалуй, и вовсе без корсетов. В одном конце залы – широкая лестница, вся из черного дуба, такая мрачная, что уж мрачнее и быть не может, и по обеим ее сторонам высокие двери с прибитыми над ними оленьими головами, – они ведут в бильярдную, библиотеку, большую желтую залу и в гостиные. На втором этаже по меньшей мере двадцать спален, и в одной из них кровать, на которой спала королева Елизавета. По всем этим великолепным покоям меня водили сегодня утром мои новые ученицы. Могу тебя уверить, что ни одно помещение не выигрывает от того, что в нем постоянно закрыты ставни, и не становится от этого более уютным; а когда их открывали, я так и думала, что на нас откуда-нибудь из угла выскочит привидение! Наша классная помещается во втором этаже, и из нее одна дверь ведет в мою спальню, а другая в спальню девиц. Затем идут апартаменты мистера Питта – мистера Кроули, как его здесь называют, – старшего сына, и покои мистера Годона Кроули – он офицер, как и еще некто, и находится сейчас в полку. Словом, недостатка в помещении тут нет, могу тебя уверить! Мне кажется, в этом доме можно было бы разместить все население Рассел-сквер, да и то еще осталось бы место!

Через полчаса после нашего приезда зазвонил большой колокол к обеду, и я спустилась в столовую со своими двумя ученицами (это худенькие, невзрачные создания десяти и восьми лет). Я сошла вниз в твоем чудном кисейном платьице (из-за которого мне так нагрубила противная мисс Пиннер, когда ты мне подарила его); дело в том, что я буду здесь на положении члена семьи, кроме дней больших приемов, когда мне положено обедать с барышнями наверху.

Ну, так вот, большой колокол прозвонил к обеду, и мы все собрались в маленькой гостиной, где обыкновенно проводит время леди Кроули. Миледи – вторая жена сэра Питта и мать девочек. Она дочь торговца железным и скобяным товаром, и ее брак с сэром Питтом считался блестящей для нее партией. Видно, что когда-то она была хороша собой, но теперь глаза у нее вечно слезятся, словно они оплакивают ее былую красоту. Она бледна, худа, сутуловата и, очевидно, не умеет за себя постоять. Пасынок ее, мистер Кроули, тоже находился здесь. Он был в полном параде, важный и чинный, как гробовщик! Он бледен, сухощав, невзрачен, молчалив. У него тонкие ноги, полное отсутствие груди, бакенбарды цвета сена и волосы цвета соломы. Это вылитый портрет в бозе почившей матушки – Гризельды из благородного дома Бинки, чье изображение висит над камином.

– Это новая гувернантка, мистер Кроули, – сказала леди Кроули, подходя ко мне и взяв меня за руку, – мисс Шарп.

– Гм! – произнес мистер Кроули, мотнув головой, и опять погрузился в чтение какой-то объемистой брошюры.

– Надеюсь, вы будете ласковы с моими девочками, – сказала леди Кроули, взглянув на меня своими красноватыми глазами, вечно полными слез.

– Ну да, мама, конечно, будет! – отрезала старшая. Я с первого же взгляда поняла, что этой женщины мне нечего опасаться.

– Кушать подано, миледи! – доложил дворецкий в черном фраке и огромном белом жабо, напомнившем мне одно из тех кружевных украшений времен королевы Елизаветы, которые изображены на портретах в зале. Леди Кроули, приняв руку, предложенную ей мистером Кроули, направилась впереди всех в столовую, куда последовала за ними и я, ведя за руку своих маленьких учениц.

Сэр Питт уже восседал там с серебряным жбаном в руках, – он, видимо, только что побывал в погребе. Он тоже приоделся – то есть снял гетры и облек свои пухлые ножки в черные шерстяные чулки. Буфет уставлен сверкающей посудой – старинными чашами, золотыми и серебряными, старинными блюдами и судками, словно в магазине Рандела и Бриджа. Вся сервировка тоже из серебра, и два лакея, рыжие, в ливреях канареечного цвета, вытянулись по обе стороны буфета.

Мистер Кроули прочел длинную предобеденную молитву, сэр Питт сказал «аминь», и большие серебряные крышки были сняты.

– Что у нас на обед, Бетси? – спросил баронет.

– Кажется, суп из баранины, сэр Питт, – ответила леди Кроули.

– Mouton aux navets [83] , – важно добавил дворецкий (он произнес это «мутонгонави»), – на первое potage de mouton a l\'Ecossaise [84] . В качестве гарнира pommes de terre an naturel и chou-fleur a l\'eau [85] .

– Баранина есть баранина, – сказал баронет, – и ничего не может быть лучше. Какой это баран, Хорокс, и когда его зарезали?

– Из черноголовых шотландских, сэр Питт… Зарезали в четверг.

– Кто что взял?

– Стил из Мадбери взял седло и две ноги, сэр Питт. Он говорит, что последний баран был чересчур тощ, – одна, говорит, шерсть да кости, сэр Питт.

– Не желаете ли potage, мисс… э… мисс Скарн? – спросил мистер Кроули.

– Отличная шотландская похлебка, моя милая, – добавил сэр Питт, – хоть ее и называют как-то по-французски.

– Мне кажется, сэр, в приличном обществе принято называть это блюдо, как я его назвал, – произнес мистер Кроули высокомерно.

И лакеи в канареечных ливреях стали разносить суп в серебряных тарелках одновременно с mouton aux navets. Затем был подан эль с водой, причем нам, молодым особам, налили его в рюмки. Я не большой знаток эля, но могу сказать по чистой совести, что предпочитаю воду.

Пока мы наслаждались трапезой, сэру Питту пришло на мысль спросить, куда девались бараньи лопатки.

– Вероятно, их съели в людской, – ответила смиренно миледи.

– Точно так, миледи, – подтвердил Хорокс, – да ведь это почитай и все, что нам досталось.

Сэр Питт разразился хриплым смехом и продолжал свою беседу с мистером Хороксом.

– А черный поросенок от кентской матки, должно быть, здорово разжирел?

– Да не сказать, что лопается от жиру, сор Питт, – ответил дворецкий с серьезнейшим видом. Но тут сэр Питт, а за ним и обе девочки начали неистово хохотать.

– Мисс Кроули, мисс Роза Кроули, – заметил мистер Кроули, – ваш смех поражает меня своей крайней неуместностью.

– Успокойтесь, милорд, – сказал баронет, – мы отведаем в субботу поросятники. Заколоть его в субботу утром, Джон Хорокс! Мисс Шарп обожает свинину. Не правда ли, мисс Шарп?

Вот, кажется, и все, что я запомнила из застольной беседы. По окончании трапезы перед сэром Питтом поставили кувшин с кипятком и графинчик из поставца, содержавший, по-моему, ром. Мистер Хорокс налил мне и моим ученицам по рюмочке вина, а миледи – целый бокал. Когда мы перешли в гостиную, леди Кроули вынула из ящика своего рабочего стола какое-то бесконечное вязанье, а девочки засели играть в крибедж, вытащив засаленную колоду карт. У нас горела всего только одна свеча, но зато в великолепном старинном серебряном подсвечнике. И после нескольких весьма скупых вопросов, заданных миледи, мне для собственного развлечения был предоставлен выбор между томом проповедей и той самой брошюрой о хлебных законах, которую мистер Кроули читал перед обедом.

Так мы и просидели около часа, пока не послышались шаги.

– Бросьте карты, девочки! – закричала миледи в страшном испуге. – Положите на место книги мистера Кроули, мисс Шарп! – И едва мы успели выполнить эти приказания, как в комнату вошел мистер Кроули.

– Мы продолжим нашу вчерашнюю беседу, молодые девицы, – сказал он, – каждая из вас будет поочередно читать по странице, так что мисс… э… мисс Шорт будет иметь случай послушать вас. – И бедные девочки принялись читать по складам длинную унылую проповедь, произнесенную в капелле Вифезды в Ливерпуле по случаю обращения в христианство индейцев племени Чикасо. Не правда ли, какой восхитительный вечер!

В десять часов слугам было приказано позвать сэра Питта и всех домочадцев на общую молитву. Сэр Питт пожаловал первый, с изрядно раскрасневшимся лицом и довольно неуверенной походкой. За ним явились дворецкий, обе канарейки, камердинер мистера Кроули, еще трое слуг, от которых сильно несло конюшней, и четыре женщины, причем одна из них, разодетая, как я заметила, в пух и прах, прежде чем бухнуться на колени, смерила меня уничтожающим взглядом.

После того как мистер Кроули покончил со своими разглагольствованиями и назиданиями, нам были вручены свечи, а затем мы отправились спать. И вот тут-то меня и потревожили, не дав дописать письмо, о чем я уже сообщала моей драгоценной Эмилии.

Спокойной ночи! Целую тысячу, тысячу, тысячу раз!

Суббота. Сегодня в пять часов утра я слышала визг черного поросенка. Роза и Вайолет вчера знакомили меня с ним, а также водили на конюшню, на псарню и к садовнику, который снимал фрукты для отправки на рынок. Девочки клянчили у него по кисточке оранжерейного винограду, но садовник уверял, что сэр Питт пересчитал каждую ягодку и он поплатится местом, если даст им что-нибудь. Милые девочки поймали жеребенка на конном дворе и предложили мне покататься верхом, а потом давай скакать на нем сами, пока прибежавший со страшными ругательствами грум не прогнал их.

Леди Кроули вечно вяжет что-то из шерсти. Сэр Питт вечно напивается к концу дня. Мне кажется, он коротает время с Хороксом, дворецким. Мистер Кроули вечно читает проповеди по вечерам. Утром он сидит запершись в своем кабинете или же ездит верхом в Мадбери по делам графства, а то в Скуошмор – по средам и пятницам, – где проповедует тамошним арендаторам.

Передай от меня сто тысяч благодарностей и приветов своим милым папе и маме. Что твой бедный братец, поправился ли он после аракового пунша? Ах, боже мой! Кат; мужчинам следовало бы остерегаться этого гадкого пунша.

Вечно, вечно твоя

Ребекка».

Принимая все это в соображение, я считаю совершенно правильным и полезным для нашей дорогой Эмилии Седли на Рассел-сквер, что она и мисс Шарп расстались. Ребекка, разумеется, шаловливое и остроумное существо; ее описания бедной леди, оплакивающей свою красоту, и джентльмена с «бакенбардами цвета сена и волосами цвета соломы» бесспорно очень милы и указывают на известный житейский опыт. Хотя то, что она могла, стоя на коленях, думать о таких пустяках, как ленты мисс Хорокс, вероятно, немало поразило нас с вами. Но пусть любезный читатель не забывает, что наша повесть в веселой желтой обложке носит наименование «Ярмарки Тщеславия», а Ярмарка Тщеславия – место суетное, злонравное, сумасбродное, полное всяческих надувательств, фальши и притворства. И хотя изображенный на обложке моралист, выступающий перед публикой (точный портрет вашего покорного слуги), и заявляет, что он не носит ни облачения, ни белого воротничка, а только такое же шутовское одеяние, в какое наряжена его паства, однако ничего не поделаешь, приходится говорить правду, поскольку уж она нам известна, независимо от того, что у нас на голове: колпак ли с бубенцами или широкополая шляпа; а раз так – на свет божий должно выйти столько неприятных вещей, что и не приведи бог.

Я слышал в Неаполе одного собрата по ремеслу, когда он, проповедуя на морском берегу перед толпой откровенных и честных бездельников, вошел в такой азарт, изобличая злодейство своих выдуманных героев, что слушатели не могли устоять: вместе с сочинителем они разразились градом ругательств и проклятий по адресу выдуманного им чудовища, так что, когда шляпа пошла по кругу, медяки щедро посыпались в нее среди настоящей бури сочувствия.

С другой стороны, в маленьких парижских театрах вы не только услышите, как публика выкрикивает из лож: «Ah, gredin! Ah, monstre!» [86] – и осыпает ругательствами выведенного в пьесе тирана, – бывает и так, что сами актеры наотрез отказываются исполнять роли злодеев, вроде, например, des infames Anglais [87] , неистовых казаков и тому подобное, и предпочитают довольствоваться меньшим жалованьем, но зато выступать в более естественной для них роли честных французов. Я сопоставил эти два случая, дабы вы могли видеть, что автор этой повести не из одних корыстных побуждений желает вывести на чистую воду и строго покарать своих злодеев; он питает к ним искреннюю ненависть, которую не в силах побороть и которая должна найти выход в подобающем порицании и осуждении.

Итак, предупреждаю моих благосклонных друзей, что я намерен рассказать о возмутительной низости и весьма сложных, но – как я надеюсь – небезынтересных преступлениях. Мои злодеи не какие-нибудь желторотые разини, смею вас уверить! Когда мы дойдем до соответствующих мест, мы не пожалеем ярких красок. Нет, нет! Но, шествуя по мирной местности, мы будем поневоле сохранять спокойствие. Буря в стакане воды – нелепость. Предоставим подобного рода вещи могучему океану и глухой полуночи. Настоящая глава – образец кротости и спокойствия. Другие же… Но не будем забегать вперед.

И я хочу просить позволения, на правах человека и брата, по мере того как мы будем выводить наших действующих лиц, не только представлять их вам, но иногда спускаться с подмостков и беседовать о них; и если они окажутся хорошими и милыми, хвалить их и жать им руки; если они глуповаты, украдкой посмеяться над ними вместе с читателем; если же они злы и бессердечны, порицать их в самых суровых выражениях, какие только допускает приличие.

Иначе вы можете вообразить, что это я сам язвительно насмехаюсь над проявлениями благочестия, которые мисс Шарп находит такими смешными; что это я сам добродушно подшучиваю над пошатывающимся старым Силеном – баронетом, тогда как этот смех исходит от того, кто не питает уважения ни к чему, кроме богатства, закрывает глаза на все, кроме успеха. Такие люди живут и процветают в этом мире, не зная ни веры, ни упования, ни любви; давайте же, дорогие друзья, ополчимся на них со всей мощью и силой! Преуспевают в жизни и другие – шарлатаны и дураки, и вот для борьбы с такими-то людьми и для их обличения, несомненно, и создан Смех!

ГЛАВА IX. Семейные портреты

Сэр Питт Кроули был философ с пристрастием к тому, что называется низменными сторонами жизни. Его первый брак с дочерью благородного Бинки совершился с благословения родителей, и при жизни леди Кроули он частенько говорил ей, что хватит с него одной такой анафемски сварливой клячи хороших кровей и что разрази его бог, если он после ее смерти возьмет еще раз жену такого сорта. После кончины миледи он сдержал обещание и выбрал себе второй женой мисс Розу Досон, дочь мистера Джона Томаса Досона, торговца железным и скобяным товаром в Мадбери. Каким счастьем было для Розы стать леди Кроули!

Давайте же подведем итог ее счастью. Прежде всего она отказалась от Питера Батта, молодого человека, с которым до этого водила дружбу и который вследствие разочарования в любви пошел по плохой дороге, начал заниматься контрабандой, браконьерством и другими непохвальными делами. Затем она, как это и подобало, разошлась со всеми друзьями юности и близкими, которых миледи, конечно, не могла принимать в Королевском Кроули. Но и в своем новом положении и новой жизненной сфере она не нашла никого, кто пожелал бы отнестись к ней приветливо. Да и что тут удивительного? У сэра Хадлстона Фадлстона было три дочери, и все они рассчитывали стать леди Кроули. Семейство сэра Джайлса Уопшота было оскорблено тем, что предпочтение не оказано одной из девиц Уошпот, а остальные баронеты графства негодовали на неравный брак своего собрата. Мы умалчиваем о простых смертных, которым предоставляем ворчать анонимно.

Сор Питт, по собственному его заявлению, никого из них в медный грош не ставил. Он обладал своей красавицей Розой, – а что еще может потребоваться человеку, чтобы жить в свое удовольствие? Он только и знал, что напиваться каждый вечер, иногда поколачивал красавицу Розу и, уезжая в Лондон на парламентскую сессию, оставлял ее в Хэмпшире без единого друга на белом свете. Даже миссис Бьют Кроули, жена пастора, отказалась поддерживать с ней знакомство, заявив, что ее ноги не будет в доме дочери торговца.

Так как единственными дарами, которыми ее наделила природа, были розовые щечки да белая кожа и так как у нее не было ни ярко выраженного характера, ни талантов, ни собственного мнения, ни любимых занятий и развлечений, ни той душевной силы и бурного темперамента, которые часто достаются в удел совсем глупым женщинам, то ее власть над сердцем сэра Питта была весьма кратковременной. Розы на ее щеках увяли, от прелестной стройности фигуры не осталось и помину после рождения двух детей, и она превратилась в доме своего супруга в простой автомат, от которого было столько же пользы, сколько и от фортепьяно покойной леди Кроули. Как и большинство блондинок с нежным цветом лица, она носила светлые платья преимущественно оттенка мутно-зеленой морской волны или же грязновато-небесно-голубого цвета. День и ночь она вязала что-нибудь из шерсти или сидела за другим рукоделием. В течение нескольких лет она изготовила покрывала на все кровати в Кроули. Был у нее цветничок, к которому она, пожалуй, питала привязанность, но, кроме этого, она ко всему относилась равнодушно. Когда супруг обращался с нею грубо, она оставалась апатичной, когда он бил ее – плакала. У нее не хватало характера даже на то, чтобы пристраститься к вину, и она только горько вздыхала, целыми днями просиживая в ночных туфлях и папильотках, О Ярмарка Тщеславия, Ярмарка Тщеславия! Если бы не ты, Роза была бы жизнерадостной девушкой, а Питер Батт и мисс Роза стали бы счастливыми мужем и женой на уютной ферме, среди любимой семьи и с достаточной долею удовольствий, забот, надежд и борьбы. Но на Ярмарке Тщеславия титул и карета четверней – игрушки более драгоценные, чем счастье. И если бы Генрих VIII или Синяя Борода были еще живы и если бы который-нибудь из них пожелал обзавестись десятой по счету супругой, как, по-вашему, разве они не добились бы красивейшей из тех девиц, которые должны представляться ко двору в нынешнем сезоне?

Тягостное томление матери, как и следует предположить, не пробудило особой привязанности к ней в ее маленьких дочках, и они чувствовали себя куда лучше в людской и в конюшнях; а так как у садовника-шотландца, по счастью, была добрая жена и хорошие дети, то девочки нашли у них в домике небольшое, но здоровое общество и кое-чему научились – в этом и состояло все их образование до приезда мисс Шарп.

Приглашение Ребекки в замок объяснялось настояниями мистера Питта Кроули, единственного друга или покровителя, какого когда-либо имела леди Кроули, и единственного человека, кроме ее детей, к которому она питала хотя бы слабую привязанность. Мистер Питт пошел в благородных Бинки, своих предков, и был очень вежливым, благовоспитанным джентльменом. Окончив курс и вернувшись домой из Крайст-Черча, он начал налаживать ослабевшую домашнюю дисциплину, невзирая на отца, который его побаивался. Он был человек столь непреклонных правил, что скорее умер бы с голоду, чем сел за обед без белого галстука. Однажды, вскоре после того как он вернулся домой, закончив курс наук, дворецкий Хорокс подал ему письмо, но положив оное на поднос. Мистер Питт бросил на слугу суровый взгляд и отчитал его так резко, что с тех пор Хорокс боялся его как огня. Весь дом трепетал перед ним: папильотки леди Кроули снимались в более ранний час, когда Питт бывал дома, грязные гетры сэра Питта исчезали с горизонта, и хотя этот неисправимый старик продолжал держаться других застарелых привычек, он не накачивался ромом при сыне и обращался к прислуге лишь в самой сдержанной и вежливой форме. И слуги замечали, что сэр Питт в присутствии сына не посылал леди Кроули к черту.

Это Питт научил дворецкого докладывать: «Кушать подано, миледи!» – и настоял на том, чтобы под руку водить миледи к обеду. Он редко разговаривал с мачехой, но когда разговаривал, то с величайшим уважением, и никогда не забывал при уходе ее из комнаты подняться самым торжественным образом, открыть перед нею дверь и отвесить учтивый поклон.

В Итоне его прозвали «Мисс Кроули», и там, как я вынужден с прискорбием сказать, младший брат Родон здорово его поколачивал. Хотя его способности были не блестящи, но он восполнял недостаток таланта похвальным прилежанием и за восемь лет пребывания в школе, насколько известно, пи разу не подвергся тому наказанию, которого, как принято думать, может избежать разве только ангел.

В университете карьера его была в высшей степени почтенной. Здесь он готовился к гражданской деятельности; – в которую должно было ввести его покровительство дедушки, лорда Бинки, – ревностно изучая древних и современных ораторов и участвуя в студенческих диспутах. Но хотя речь его лилась гладко, а слабенький голос звучат напыщенно и самодовольно и хотя он никогда не высказывал иных чувств и мнений, кроме самых избитых и пошлых, и не забывал подкреплять их латинскими цитатами, все же он не добился больших отличий, – и это несмотря на свою посредственность, которая, казалось бы, должна была стяжать ему лавры. Сочиненная им поэма не была даже удостоена приза, хотя друзья наперебой пророчили его мистеру Кроули.

Окончив университет, он сделался личным секретарем лорда Бинки, а затем был назначен атташе при посольстве в Пумперникеле, и этот пост занимал с отменной честью, добросовестно отвозя на родину, министру иностранных дел, пакеты, состоявшие из страсбургского пирога. Пробыв в этой должности десять лет (в том числе и после безвременной кончины лорда Блики) и находя, что продвижение на дипломатическом поприще совершается слитном медленно, он бросил службу, успевшую набить ему оскомину, предпочитая стать помещиком.

По возвращении в Англию мистер Кроули написал брошюру о солоде – как человек честолюбивый, он любил быть на виду у публики – и горячо высказывался за освобождение негров. По этому случаю он был удостоен дружбы мистера Уилберфорса, политикой которого восторгался, и вступил в знаменитую переписку с преподобным Сайласом Хорнблоуэром об обращении в христианство ашантиев. Он ездил в Лондон, если не на парламентские сессии, то, по крайней мере, на происходившие в мае религиозные собрания. В своем графстве он был судьей и неустанным ревнителем христианского просвещения, разнося и проповедуя его среди тех, кто, по его мнению, особенно в нем нуждался. Ходили слухи, что он питает нежные чувства к леди Джейн Шипшенкс, третьей дочери лорда Саутдауна, сестра которой, леди Эмили, написала такие восхитительные брошюры, как «Истинный компас моряка» и «Торговка яблоками Финчлейской общины».

То, что мисс Шарп писала о его занятиях в Королевском Кроули, отнюдь не карикатура. Он заставлял слуг предаваться благочестивым упражнениям, как уже упоминалось, и (что особенно служит ему к чести) привлекал к участию в них и отца. Он оказывал покровительство молитвенному дому индепендентов прихода Кроули, к великому негодованию своего дяди-пастора и, следовательно, к восхищению сэра Питта, который даже соблаговолил побывать на их собраниях раз или два, что вызвало несколько громовых проповедей в приходской церкви Кроули, обращенных в упор к старой готической скамье баронета. Впрочем, простодушный сэр Питт не почувствовал всей силы этих речей, ибо всегда дремал во время проповеди.

Мистер Кроули самым серьезным образом считал, что старый джентльмен обязан уступить ему свое место в парламенте – в интересах нации и всего христианского мира, но Кроули-старший и слышать об этом не хотел. Оба были, конечно, слишком благоразумны, чтобы отказаться от тысячи пятисот фунтов в год, которые приносило им второе место в парламенте от округа (в ту пору занятое мистером Кводруном с carte blanche [88] по невольничьему вопросу). Да и в самом деле, родовое поместье было обременено долгами, и доход от продажи представительства приходился как нельзя более кстати дому Королевского Кроули.

Поместье до сих пор не могло оправиться от тяжелого штрафа, наложенного на Уолпола Кроули, первого баронета, за учиненную им растрату в Ведомстве Сургуча и Тесьмы. Сэр Уолпол, веселый малый, мастер и нажить и спустить деньгу (Alien! appetens sui profusus [89] , – как говаривал со вздохом мистер Кроули), в свое время был кумиром всего графства, так как беспробудное пьянство и хлебосольство, которым славилось Королевское Кроули, привлекали к нему сердца окрестных дворян. Тогда погреба были полны бургонского, псарни – собак, а конюшни – лихих скакунов. А теперь те лошади, что имелись в Королевском Кроули, ходили под плугом или запрягались в карету «Трафальгар». Кстати, упряжка этих самых лошадей, оторвавшись в тот день от своих бесчисленных повинностей, и доставила в поместье мисс Шарп, – ибо, как ни мужиковат был сэр Питт, однако у себя дома он весьма щепетильно охранял свое достоинство и редко выезжал иначе, как на четверке цугом; и хотя у него к обеду и была лишь вареная баранина, зато подавали ее на стол три лакея.

Если бы скаредность вела к богатству, сэр Питт Кроули, наверное, был бы крезом; с другой стороны, окажись он каким-нибудь стряпчим в провинциальном городке, где единственным принадлежащим ему капиталом была бы его голова, он, возможно, с ее помощью добился бы весьма значительного положения и влияния. Но, на свою беду, он был наделен громким именем и большим и даже не заложенным еще поместьем, – и оба эти обстоятельства скорее вредили ему, чем помогали. Он питал к сутяжничеству страсть, которая обходилась ему во много тысяч ежегодно, и, будучи, по его словам, слишком умен, чтобы дать себя грабить одному агенту, предоставил запутывать свои дела целой дюжине и никому из них не верил. Он был таким прижимистым землевладельцем, что только вконец разорившиеся горемыки решались арендовать у него землю, и таким расчетливым сельским хозяином, что буквально трясся над каждым зерном для посева; и мстительная при рода платила ему тем же – обсчитывая его на урожае и награждая более щедрых хозяев. Он участвовал во всевозможных спекуляциях: разрабатывал копи, покупал акции обществ для постройки каналов, поставлял лошадей для почтовых карет, брал казенные подряды и был самым занятым человеком и судьей во всем графстве. Так как ему не хотелось платить честным управителям на своих гранитных каменоломнях, то он имел удовольствие узнать, что четверо его надсмотрщиков удрали в Америку, захватив с собой по целому состоянию. Из-за непринятия вовремя мер предосторожности его угольные шахты заливало водой; казна швыряла ему обратно контракты на поставку мяса, оказавшегося испорченным; и любому содержателю почты в королевстве было известно, что сэр Питт терял больше лошадей, чем кто-либо другой во всей стране, потому что плохо их кормил, да и покупал по дешевке. В обращении с людьми он был обходителен и прост и даже предпочитал общество какого-нибудь фермера или барышника обществу джентльмена, вроде милорда – своего сына. Он любил выпить, загнуть крепкое словцо и переброситься шуткой с фермерскими дочками. Всем было известно, что он и шиллинга не даст на доброе дело, но у него был веселый, лукавый, насмешливый нрав, и он мог пошутить с арендатором или распить с ним бутылку вина, а наутро описать его имущество и продать с молотка; мог балагурить с браконьером, которого он с таким же неизменным добродушием на следующий день отправлял на каторгу. Его галантность по отношению к прекрасному полу была уже отмечена мисс Ребеккой Шарп. Словом, среди всех баронетов, пэров и членов палаты общин Англии вряд ли нашелся бы другой такой хитрый, низкий, себялюбивый, вздорный и малопорядочный старик. Багровая лапа сэра Питта Кроули готова была полезть в любой карман, только не в его собственный. Как почитатели английской аристократии, мы с величайшим огорчением и прискорбием вынуждены признать наличие столь многих дурных качеств у особы, имя которой занесено в генеалогический словарь Дебрета.

То влияние, какое мистер Кроули имел на отца, объяснялось преимущественно денежными расчетами: баронет позаимствовал у сына некоторую сумму из наследства его матери и не находил для себя удобным выплатить эти деньги. По правде сказать, он чувствовал почти непреодолимое отвращение ко всяким платежам, и заставить его расплатиться с долгами можно было только силой. Мисс Шарп подсчитала (она, как мы скоро услышим, оказалась посвященной в большую часть семейных тайн), что одни лишь платежи по процентам его кредиторам обходились почтенному баронету в несколько сот фунтов ежегодно. Но тут таилось для него неизъяснимое наслаждение, от которого он не мог отказаться: он испытывал какое-то злобное удовольствие, заставляя несчастных томиться и ждать, перенося дела из одной судебной инстанции в другую, оттягивая от сессии к сессии и стараясь всячески отдалить момент уплаты. Что пользы быть членом парламента, говорил он, если все равно приходится платить долги! Таким образом его положение сенатора приносило ему немало преимуществ.

Ярмарка Тщеславия! Ярмарка Тщеславия! Вот перед нами человек едва грамотный и нисколько не интересующийся чтением, человек с привычками и хитрецой деревенщины, чья жизненная цель заключается в мелком крючкотворстве, человек, никогда не знавший никаких желаний, волнений или радостей, кроме грязных и пошлых, – и тем не менее у него завидный сан, он пользуется почестями и властью. Он важное лицо в своей стране, опора государства. Он верховный шериф и разъезжает в золоченой карете. Великие министры и государственные мужи ухаживают за ним; и на Ярмарке Тщеславия он занимает более высокое положение, чем люди самого блестящего ума или незапятнанной добродетели.

У сэра Питта была незамужняя сводная сестра, унаследовавшая от матери крупное состояние. Хотя баронет и предлагал ей дать ему эти деньги взаймы под закладную, но мисс Кроули предпочла найти своим капиталам более надежное помещение. Впрочем, она выражала намерение разделить свое состояние по духовной между вторым сыном сэра Питта и семейством пастора и раз или два уже оплачивала долги Родона Кроули в бытность того в колледже и за время его службы в армии. Мисс Кроули была предметом великого почитания, когда приезжала в Королевское Кроули, потому что на ее счете у банкиров значилась такая сумма, которая делала старушку желанной гостьей где угодно.

Какой вес придает любой старой даме подобный вклад у банкира! С какой нежностью мы взираем на ее слабости, если она наша родственница (дай бог каждому нашему читателю десяток таких!), какой милой и доброй старушкой мы ее считаем! С какой улыбкой младший компаньон фирмы «Хобс и Добс» провожает ее до украшенной ромбом кареты, на козлах которой восседает разжиревший, страдающий одышкою кучер! Как мы, осчастливленные ее приездом, ищем случая оповестить всех друзей о том положении, какое она занимает в свете! Мы говорим (и вполне искренне): «Хотел бы я иметь подпись мисс Мак-Виртер на чеке в пять тысяч фунтов!» – «Ну, для нее это пустяк!» – добавляет ваша жена. «Она мне родная тетка», – отвечаете вы рассеянным, беспечным тоном, когда ваш друг спрашивает, не родственница ли вам мисс Мак-Виртер. Ваша жена постоянна посылает ей маленькие доказательства своей любви, ваша дочурка вышивает для нее шерстью бесконечные ридикюли, подушки и скамеечки для ног. Какой славный огонь пылает в приготовленной для нее комнате, когда тетушка приезжает к вам погостить, хотя ваша жена зашнуровывает свой корсет в нетопленной спальне! Весь дом во время ее пребывания принимает праздничный, опрятный и приветливый вид, какого у нею не бывает в иную пору. Вы сами, мой милый, забываете вздремнуть после обеда и внезапно оказываетесь страстным любителем виста (хотя неизменно проигрываете). А какие у вас бывают прекрасные обеды: ежедневно дичь, мальвазия и самая разнообразная рыба, выписанная прямо из Лондона. Даже кухонная челядь приобщается к общему благоденствию, и, пока у вас проживает толстяк-кучер мисс Мак-Виртер, пиво становится значительно крепче, а потребление чая и сахара в детской (где кушает ее камеристка) и вовсе не учитывается. Так это или не так? Я обращаюсь к вам, средние классы! О силы небесные, если б вы ниспослали мне какую-нибудь старую тетушку с ромбовидным гербом на дверцах кареты и с накладкой светло-кофейного цвета! Ах, какие ридикюли стали бы ей вышивать мои дочки, и оба мы с Джулией как старались бы ее ублажать! О сладостное видение! О безумные мечты!

ГЛАВА X. Мисс Шарп приобретает друзей

И вот, когда Ребекка заняла столь доверенное положение в милом семействе, портреты которого мы набросали на предыдущих страницах, эта юная леди натурально сочла своим долгом, как она говорила, стать приятной своим благодетелям и всячески завоевать их доверие. Можно ли не восхищаться таким чувством признательности со стороны бедной сироты? А если тут и был известный расчет и некоторая доля корысти, то кто по увидит в этом проявления вполне естественного благоразумия? «Я одна на свете, – рассуждала эта безродная девушка. – Я могу надеяться только на то, что заработаю своим трудом. И если у этой дурехи с розовой мордашкой – Эмилии, которой я вдвое умнее, есть десять тысяч фунтов и обеспеченное положение, то бедная Ребекка (а ведь я сложена куда лучше Эмилии) может полагаться только на себя да на собственный ум. Ну что ж, посмотрим, не выручит ли меня мой ум и не удастся ли мне в один прекрасный день доказать Эмилии мое действительное над нею превосходство! И ие потому, что плохо отношусь к бедной Эмилии, – кто может не любить такое безобидное, добродушное создание? По все же счастлив тот день, когда я займу в обществе место выше ее. Да почему бы, собственно, и нет?» Так наш маленький романтический друг рисовал себе картины будущего. И нас не должно смущать, что неизменным обитателем ее воздушных замков был преданный супруг. О чем же и думать молодым особам, как не о мужьях? О чем ином помышляют их милые маменьки? «Я сама должна быть своей маменькой», – думала Ребекка, не без болезненной досады вспоминая о неудаче с Джозом Седли.

Итак, она пришла к мудрому решению сделать свое положение в семействе Королевского Кроули приятным и прочным и с этой целью положила завязать дружбу со всеми, кто мог так или иначе помешать ее планам.

Поскольку леди Кроули не принадлежала к числу таких лиц и, больше того, была женщиной столь вялой и бесхарактерной, что с нею никто не считался в ее собственном доме, то Ребекка скоро нашла, что не стоит добиваться ее расположения, – да и, по правде говоря, его и невозможно было снискать. В разговорах с ученицами она обычно называла миледи «бедной мамочкой», и хотя относилась к ней со всеми знаками должного уважения, но главную часть своего внимания благоразумно обратила на остальных членов семейства.

В отношении своих питомиц, чьей симпатией она полностью заручилась, ее метод был более чем прост. Она не забивала их юных мозгов чрезмерным учением, но, наоборот, предоставляла им полную самостоятельность в приобретении знаний. И правда, какое образование скорее достигает цели, если не самообразование? Старшая девочка отличалась пристрастием к чтению, а в старой библиотеке Королевского Кроули было немало произведений изящной литературы прошлого столетия как на французском, так и на английском языках (книги были приобретены министром по Ведомству Сургуча и Тесьмы в период его опалы); и так как никто никогда не тревожил книжных полок, кроме одной Ребекки, то она и получила возможность играючи преподать мисс Розе Кроули немало полезных сведений.

Таким образом, они с мисс Розой прочли много восхитительных французских и английских книг, среди которых следует упомянуть сочинения ученого доктора Смоллета, остроумного мистера Генри Фильдинга, изящного и прихотливого monsieur Кребийона-младшего, необузданной фантазией которого так восхищался наш бессмертный поэт Грэй, и, наконец, всеобъемлющего мосье Вольтера. Однажды, когда мистер Кроули осведомился, что читает молодежь, гувернантка ответила: «Смоллета». – «Ах, Смоллета! – отозвался мистер Кроули, совершенно удовлетворенный. – Его история скучновата, но хотя бы не столь опасна, как история мистера Юма. Вы ведь историю читаете?» – «Разумеется», – ответила мисс Роза, не прибавив, однако, что это была история мистера Хамфри Клинкера. В другой раз он был неприятно поражен, застав сестру с книгой французских комедий, но гувернантка заметила, что таким путем легче усвоить французский разговорный язык, и мистеру Кроули пришлось с этим согласиться. Мистер Кроули, как дипломат, чрезвычайно гордился своим умением говорить по-французски (ибо все еще был светским человеком), и ему доставляли немалое удовольствие комплименты, которыми гувернантка осыпала его за успехи в этой области.

У мисс Вайолет наклонности были более грубые и буйные, чем у ее сестры. Она знала заповедные местечки, где неслись куры; она ловко лазила по деревьям и разоряла гнезда пернатых певцов, охотясь за их хорошенькими пестрыми яичками. Первым ее удовольствием было объезжать лошадь и носиться по полям, подобно Камилле. Она была любимицей отца и конюхов. Она была кумиром и грозой кухарки, потому что всегда находила укромные уголки, где хранилось варенье, и когда добиралась до банок, учиняла на них опустошительные набеги. С сестрой у ней бывали постоянные баталии. Мисс Шарп если и открывала ее проделки, то не сообщала о них леди Кроули, которая могла бы насплетничать отцу или, чего доброго, мистеру Кроули, но давала обещание не говорить никому, если мисс Вайолет станет хорошей девочкой и будет любить свою гувернантку.

С мистером Кроули мисс Шарп была почтительна и послушна. Она часто советовалась с ним относительно тех или иных французских выражений, которых не понимала, хотя ее мать и была природной француженкой, и мистер Кроули, к ее полному удовлетворению, растолковывал ей трудные места. Но, помимо оказания ей помощи по части светской литературы, он бывал настолько любезен, что подбирал для Ребекки книги более серьезного содержания и в своих беседах особенно часто обращался к ней. Она безмерно восхищалась его речью в Обществе вспомоществования племени Квошимабу; проявляла интерес к его брошюре о солоде; нередко бывала растрогана, и даже до слез, его вечерними назиданиями и произносила: «О, благодарю вас, сэр!» – с таким вздохом устремляя взоры к небесам, что мистер Кроули иной раз удостаивал Ребекку рукопожатия. «Как-никак, а кровь сказывается, – говаривал этот аристократ-проповедник. – Как благотворно действуют на мисс Шарп мои слова, тогда как никого другого они здесь не трогают! Я слишком тонок, слишком изыскан, придется упростить свой слог, – но она его понимает: ведь ее мать была Монморанси».

Да, да, представьте, по материнской линии мисс Шарп происходила из этого славного рода. Конечно, она не упоминала о том, что мать ее подвизалась на сцене: этого не вынесла бы щепетильность набожного мистера Кроули. Какое множество знатных эмигрантов повергла в нищету эта ужасная революция! Не успела Ребекка хорошенько осмотреться в доме Кроули, как в запасе у нее оказалось множество рассказов о ее предках. Некоторые из них мистеру Кроули вскоре посчастливилось найти в словаре д\'Озье, имевшемся в отцовской библиотеке, но это обстоятельство лишь укрепило его веру в их подлинность и в знатность происхождения Ребекки. Можем ли мы предположить, основываясь на такой любознательности и поисках в словаре, – могла ли наша героиня предположить, что мистер Кроули заинтересовался ею? Нет, речь могла идти разве только о дружеском участии. Ведь мы уже упоминали, что мистер Кроули дарил своим вниманием леди Джейн Шипшенкс.

Раз или два он делал Ребекке замечание насчет ее обычая играть с сэром Питтом в триктрак и говорил, что эточ богопротивное занятие и лучше бы ей заняться чтением «Наследия Трампа», или «Слепой прачки из Мурфильдоа», или какого-либо другого серьезного произведения; на что мисс Шарп отвечала, что ее дорогая маменька часто играла в эту игру со старым графом де Триктраком или достопочтенным аббатом дю Корнетом, – и всегда у нее находилось оправдание как для этого, так и для других морских развлечений.

Но не только игрой в триктрак маленькая гувернантка снискала расположение своего нанимателя, она находила много способов быть ему полезной. С неутомимым терпением перечитала она судебные дела, с которыми еще до ее приезда в Королевское Кроули обещал познакомить ее сор Питт; она вызвалась переписывать его письма и ловко изменяла их орфографию в соответствии с существующими правилами; она интересовалась решительно всем, что касалось имения, фермы, парка, сада и конюшни, и оказалась такой приятной спутницей, что баронет редко предпринимал свою прогулку после раннего завтрака без Ребекки (и детей, конечно!). И тут она советовала ему, какие деревья подрезать шпалерами, какие грядки вскопать, и обсуждала с ним, не пора ли уже приступить к уборке и каких лошадей взять под плуг, а каких запрячь в подводы Она не пробыла и года в Королевском Кроули, как уже приобрела полнейшее доверие сэра Питта; застольные беседы, прежде происходившие между ним и дворецким, мистером Хороксом, теперь велись только между сэром Питтом и мисс Шарп. Она была почти хозяйкой в доме, когда отсутствовал мистер Кроули, но вела себя в своем новом высоком положении с такой скромностью и осмотрительностью, что нисколько не задевала кухонных и конюшенных властей, с которыми была всегда приветлива и мила. Она стала совсем другим человеком – не тон надменной, болезненно самолюбивой и обидчивой девочкой, какую мы знали раньше; и эта перемена характера доказывала большое благоразумие, искреннее желание исправиться и, во всяком случае, свидетельствовала о незаурядной выдержке и твердости характера. Сердце ли диктовало эту новую систему покорности и смирения, принятую нашей Ребеккой, покажут дальнейшие ее дела. Система лицемерия, которой надо следовать годами, редко удается особе двадцати с небольшим лет. Впрочем, читателям следует помнить, что наша юная по годам героиня была взрослой по своему жизненному опыту, и мы напрасно потратили время, если не убедили их, что Ребекка была на редкость умна. Старший и младший сыновья семейства Кроули – подобно джентльмену и даме в ящичке, предсказывающим погоду, – никогда не живали вместе, они от души ненавидели друг друга; нужно сказать, что Родон Кроули, драгун, питал величайшее презрение к родительскому дому и редко туда наведывался, если не считать того времени, когда тетушка наносила свой ежегодный визит.

Мы уже упоминали о выдающихся заслугах этой старой дамы. Она обладала капиталом в семьдесят тысяч фунтов и почти что усыновила Родона. Зато она решительно не выносила старшего племянника, считая его размазней. В свою очередь, мистер Питт без малейших колебаний заявлял, что душа ее безвозвратно погибла, и высказывал опасение, что шансы его брата в загробном мире немногим лучше. «Она величайшая безбожница, – говаривал мистер Кроули. – Она водится с атеистами и французами. Все во мне трепещет, когда я подумаю об ее ужасном, ужаснейшем положении и о том, что она, стоя одной ногой в могиле, может так предаваться суетным, греховным помышлениям, мерзкой распущенности и сумасбродству!» И в самом деле, старая дама наотрез отказывалась выслушивать его вечерние назидания, и во время ее приездов в Королевское Кроули мистеру Кроули приходилось на время прекращать свои благочестивые беседы.

– Никаких проповедей, Питт, когда приедет мисс Кроули, – говорил ему отец, – она писала, что не намерена выносить пустословие.

– О сэр, вспомните о благе ваших слуг!

– Да ну их в болото! – отвечал сэр Питт; но сыну казалось, что им угрожает место и похуже, если они лишатся благодати его поучений.

– Ну и наплевать, Питт! – говорил отец в ответ на возражения сына. – Не такой же ты болван, чтобы дать трем тысячам ежегодного дохода уплыть из наших рук?

– Что такое деньги по сравнению с душевными благами, сэр! – упорствовал мистер Кроули.

– Ты хочешь сказать, что старуха не оставит этих денег тебе?

И – кто знает, – может быть, таковы и были мысли мистера Кроули.

Старая мисс Кроули, вне всякого сомнения, была нечестивицей. У нее был уютный особнячок на Парк-лейн, и так как во время лондонского сезона она позволяла себе пить и есть довольно неумеренно, то на лето уезжала в Харроугет или Челтнем. Это была на редкость гостеприимная и веселая старая весталка; в свое время, по ее словам, она была красавицей (все старухи когда-то были красавицами – мы это отлично знаем!). Ее считали bel esprit [90] и страшной радикалкой. Она побывала во Франции (где, говорят, Сен-Жюст внушил ей несчастную страсть) и с той поры навсегда полюбила французские романы, французскую кухню и французские вина. Она читала Вольтера и знала наизусть Руссо, высказывалась вольно о разводе и весьма энергически о женских правах. Дома в каждой комнате у нее висели портреты мистера Фокса, боюсь, не поигрывала ли она с ним в кости, когда этот государственный муж находился в оппозиции; когда же он стал у власти, она кичилась тем, что склонила на его сторону сэра Питта и его сотоварища по представительству от Королевского Кроули, хотя сэр Питт и сам по себе перебежал бы к Фоксу, без всяких хлопот со стороны почтенной дамы. Нужно ли говорить, что после смерти великого государственного деятеля-вига сэр Питт счел за благо изменить свои убеждения.

Сия достойная леди привязалась к Родону Кроули, когда тот был еще мальчиком, послала его в Кембридж (потому что второй племянник был в Оксфорде), а когда начальствующие лица предложили молодому человеку покинуть университет после двухлетнего в нем пребывания, купила племяннику офицерский патент в лейб-гвардии Зеленом полку.

Молодой офицер слыл в городе первейшим и знаменитейшим шалопаем и денди. Бокс, крысиная травля, игра в мяч и езда четверней были тогда в моде у пашей английской аристократии, и он с увлечением занимался всеми этими благородными искусствами. И хотя Родон Кроули служил в гвардии, еще не имевшей случая проявить свою доблесть в чужих краях, поскольку ее обязанностью было охранять особу принца-регента, он имел уже на своем счету три кровопролитные дуэли (поводом к которым была карточная игра, любимая им до страсти) и таким образом в полной мере доказал свое презрение к смерти.

– И к тому, что последует за смертью, – добавлял мистер Кроули, возводя к потолку глаза, цветом напоминавшие ягоды крыжовника. Он никогда не переставал печься о душе брата, как и о душах всех тех, кто расходился с ним во мнениях: в этом находят утешение многие серьезные люди.

Взбалмошная, романтичная мисс Кроули, вместо тою чтобы приходить в ужас от храбрости своего любимца, после каждой такой дуэли уплачивала его долги и отказывалась слушать то, что ей нашептывали про его беспутства. «Со временем он перебесится, – говорила она. – Он в десять раз лучше этого нытика и ханжи, своего братца».

ГЛАВА XI. Счастливая Аркадия

Познакомив читателя с честными обитателями замка (чья простота и милая сельская чистота нравов, несомненно, свидетельствуют о преимуществе деревенской жизни перед городской), мы должны представить ему также их родственников и соседей из пасторского дома – Бьюта Кроули и его жену.

Его преподобие Бьют Кроули, рослый, статный весельчак, носивший широкополую пасторскую шляпу, пользовался несравненно большей популярностью в своем графстве, чем его брат – баронет. В свое время он был загребным в команде Крайст-Черча, своего колледжа, и укладывал лучших боксеров в схватках студентов с «городскими». Пристрастие к боксу и атлетическим упражнениям он сохранил и впоследствии: на двадцать миль кругом ни одного боя не обходилось без его присутствия; он не пропускал ни скачек, ни рысистых испытаний, ни лодочных гонок, ни балов, ни выборов, ни парадных обедов, ни просто хороших обедов по всему графству и всегда находил способ побывать на них. Гнедую кобылу пастора и фонари его шарабана можно было встретить за десятки миль от пасторского дома, торопился ли он на званый обед к Фадлстону, или к Роксби, или к Уопшоту, или к знатным лордам графства – со всеми ними он был на дружеской ноге. У него был отличный голос, он певал: «Южный ветер тучи погоняет…» – и лихо гикал в припеве под общие аплодисменты. Он выезжал на псовую охоту в куртке цвета «перца с солью» и считался одним из лучших в графстве рыболовов.

Миссис Кроули, супруга пастора, была пребойкая маленькая дама, сочинявшая проповеди для этого достойного священнослужителя. Будучи домовитой хозяйкой и проводя время по большей части в кругу своих дочерей, она правила в пасторской усадьбе полновластно, мудро предоставляя супругу делать за стенами дома все, что ему угодно. Он мог приезжать и уезжать, когда ему хотелось, и обедать в гостях сколько вздумается, потому что миссис Кроули была женщиной экономной и знала цену портвейна. С тех самых пор, как миссис Бьют прибрала к рукам молодого священника Королевского Кроули (она была хорошего рода – дочь покойного полковника Гектора Мак-Тэвиша; они с маменькой ставили на Бьюта в Харроугете и выиграли), она была для него разумной и рачительной женой. Впрочем, несмотря на все ее старания, он не вылезал из долгов. Ему пришлось по меньшей мере десять лет выплачивать долги по студенческим векселям, выданным еще при жизни отца. В 179… году, едва освободясь от этого бремени, он поставил сто против одного (из двадцати фунтов) против «Кенгуру», победителя на дерби. Пришлось пастору занять денег под разорительные проценты, и с тех пор он бился как рыба об лед. Сестра иногда выручала его сотней фунтов, по он, конечно, возлагал все свои надежды на ее смерть, когда «Матильда, черт ее побери, – говаривал он, – должна будет оставить мне половину своих денег!»

Таким образом, у баронета и его брата были все причины ненавидеть друг друга, какие только могут существовать у двух братьев. Сэр Питт неизменно одерживал верх над Бьютом в бесчисленных семейных распрях. Молодой Питт не только не увлекался охотой, но устроил молитвенный дом под самым носом у дяди. Родон, как известно, притязал на большую часть состояния мисс Кроули. Эти денежные расчеты, эти спекуляции на жизни и смерти, эти безмолвные битвы за неверную добычу внушают братьям самые нежные чувства друг к другу на Ярмарке Тщеславия. Я, например, знаю случай, когда банковый билет в пять фунтов послужил яблоком раздора, а затем и вконец разрушил полувековую привязанность между двумя братьями, и могу только радоваться при мысли, сколь превосходна и нерушима любовь в нашем меркантильном мире. Трудно предположить, чтобы прибытие в Королевское Кроули такой личности, как Ребекка, и постепенное снискание ею благосклонности всех тамошних обитателей остались незамеченными для миссис Бьют Кроули. Миссис Бьют, которой было в точности известно, на сколько дней хватало в замке говяжьего филе, сколько белья поступало в большую стирку, сколько персиков созревало на южной шпалере, сколько порошков принимала миледи, когда была больна, – ибо такие вопросы горячо принимаются к сердцу провинциальными кумушками, – миссис Бьют, говорю я, не могла оставить без внимания объявившуюся в замке гувернантку и не произвести самого тщательного расследования ее прошлого и репутации. Между прислугой обоих семейств было самое полное взаимопонимание. На кухне у пасторши всегда находилась добрая кружка эля для замковой челяди, весьма неизбалованной по части выпивки, – пасторше было, разумеется, в точности известно, сколько солоду идет в замке на каждую бочку пива, – а кроме того, слуг, так же как их господ, связывали родственные узы. И таким-то путем каждое семейство бывало великолепно осведомлено о том, что делается у другого. Кстати, это общее правило: пока вы друзья с вашим братом, его поступки для вас безразличны; но если вы поссорились, то каждый его шаг становится известен вам так подробно, словно вы за ним шпионите.

Очень скоро Ребекка стала занимать постоянное место в бюллетенях, получаемых миссис Бьют Кроули из замка. Содержание их было примерно таково:

...

«Закололи черного поросенка – весил столько-то – грудинку посолили – свиной пудинг и окорока подавали к обеду. Мистер Кремп из Мадбери совещался с сэром Питтом относительно заключения в тюрьму Джона Блекмора – мистер Питт был на молитвенном собрании (с перечислением имен всех присутствовавших) – миледи в обычном своем здоровье – барышни проводят время с гувернанткой».

Затем поступило донесение:

...

«Новая гувернантка всеми командует – сэр Питт в ней души не чает – мистер Кроули тоже – он читает ей брошюры».

«Негодная тварь!» – кипятилась маленькая, живая, хлопотливая черномазая миссис Бьют Кроули.

Наконец последовали донесения, что гувернантка «обошла» всех и каждого, пишет для сэра Питта письма, ведет его дела, составляет отчеты – словом, прибрала к рукам весь дом: миледи, мистера Кроули, девочек и всех, всех, – на что миссис Кроули заявила, что гувернантка хитрющая бестия и что все это неспроста. Таким образом, жизнь в замке давала пищу для разговоров в пасторском доме, и зоркие глазки миссис Бьют видели все, что происходило во вражеском стане, да и еще многое сверх того.

...

«От миссис Бьют Кроули к

мисс Пинкертон, Чизикская

аллея. Пасторский дом в

Королевском Кроули,

декабрь 18.. года.

Милостивая государыня!

Хотя уже столько лет прошло с тех пор, как я пользовалась вашими чудными и драгоценными наставлениями, я по-прежнему питаю самые нежные и самые почтительные чувства к мисс Пинкертон и милому Чизику. Надеюсь, вы в добром здоровье. В интересах общества и дела воспитания все мы молим Провидение, чтобы оно сохранило нам мисс Пинкертон еще на долгие, долгие годы. Когда мой друг, леди Фадлстон, в разговоре со мной упомянула, что ее милые девочки нуждаются в воспитательнице (пусть я слишком бедна, чтобы нанять гувернантку для своих девочек, но разве я не получила образования в Чизике?), я, разумеется, воскликнула: «С кем же нам посоветоваться, как не с превосходнейшей, несравненной мисс Пинкертон?» Словом, нет ли у вас, милостивая государыня, на примете какой-нибудь молодой особы, чьи услуги могли бы пригодиться моему доброму другу и соседке? Смею вас уверить, что она решится взять гувернантку только по вашему выбору.

Мой милый супруг пользуется случаем заявить, что он одобряет все, что исходит из школы мисс Пинкертон. Как мне хотелось бы представить его и моих любимых девочек другу моей юности, предмету восхищения Великого лексикографа нашей страны! Мистер Кроули просит меня передать, что, если вам когда-либо случится попасть в Хэмпшир, он надеется приветствовать вас в нашем сельском пасторском доме. Это скромный, но счастливый приют

любящей вас

Марты Кроули.

P. S. Брат мистера Кроули, баронет, с которым мы, увы, не находимся в тех отношениях тесной дружбы, какие подобают братьям, пригласил для своих маленьких дочерей гувернантку, удостоившуюся, как мне передавали, чести получить образование в Чизике. До меня доходят различные толки о ней. И так как я принимаю горячее участие в своих драгоценных маленьких племянницах и хотела бы, невзирая на семейные разногласия, видеть их среди своих собственных детей, и так как я стремлюсь оказать внимание всякой вашей воспитаннице – то, пожалуйста, дорогая мисс Пинкертон, не откажите рассказать мне историю этой молодой особы, которой я, из любви к вам, мечтаю оказать самое дружеское расположение.

М. К.»

...

«От мисс Пинкертон к миссис

Бьют Кроули. Джонсон-Хаус,

Чизик, декабрь 18.. г.

Милостивая государыня!

Честь имею подтвердить получение вашего любезного письма, на которое спешу ответить. Сколь радостно для особы, пребывающей в неусыпных трудах и тревогах, убедиться, что ее материнские заботы вызывают ответное расположение, и узнать в милой миссис Бьют Кроули мою превосходней тую ученицу минувших лет. жизнерадостную и блещущую многими талантами мисс Марту Мак-Тэвиш. Я счастлива иметь на своем попечении дочерей многих леди, которые были вашими сверстницами в моем заведении, – и какое же бы мне доставило удовольствие, если бы и ваши драгоценные девочки нуждались в моем воспитательном руководстве!

Свидетельствуя чувства своего полного уважения к леди Фадлстон, я имею честь (через посредство письма) рекомендовать ее милости двух моих друзей, мисс Таффин и мисс Хоки.

Каждая из этих юных особ способна в совершенстве обучать греческому, латыни и начаткам древнееврейского, затем математике и истории, испанскому, французскому и итальянскому, а также географии, музыке – вокальной и инструментальной, танцам без помощи учителя и основам естествознания. В обращении с глобусом обе они очень искусны. Вдобавок ко всему этому мисс Таффин – дочь покойного преподобного Томаса Таффина (члена совета колледжа Corpus Christi в Кембридже) – изрядно умеет по-сирийскому и сведуща в вопросах государственного устройства. Но так как ей всего лишь восемнадцать лет от роду и она обладает на редкость привлекательной наружностью, то, быть может, приглашение этой молодой особы встретит известные препятствия в семействе сэра Хадлстона Фадлстона.

С другой стороны, мисс Летиция Хоки в отношении наружности менее счастливо одарена. Ей двадцать девять лет, и лицо у нее сильно изрыто оспой. Она немножко прихрамывает, у нее рыжие волосы и легкое косоглазие. Обе девицы отличаются всеми нравственными и христианскими добродетелями. Их условия, конечно, соответствуют тому, него заслуживают их совершенства. Посылая свою благодарность и свои почтительные приветствия его преподобию Бьюту Кроули, имею честь быть, милостивая государыня,

вашей верной и покорной слугой,

Барбарою Пинкертон.

P. S. Мисс Шарп, о которой вы упоминаете, гувернантка сэра Питта Кроули, баронета и члена парламента, была моей воспитанницей, и я не могу сказать о ней ничего дурного. Правда, она не хороша собой, но мы не в силах руководить предначертаниями природы. Правда и то, что ее родители славились дурной репутацией (отец у нее был художник и несколько раз банкротился, а мать, как я потом узнала, к своему ужасу, танцевала в опере), но все же у нее значительные дарования, и я не могу сожалеть о том, что взяла ее в свой пансион из милости. Боюсь только, как бы принципы ее матери, которая была представлена мне в качестве французской графини, вынужденной эмигрировать от ужасов минувшей революции, но которая, как я потом открыла, была особой самого низкого происхождения и нравственности, – как бы эти принципы в один прекрасный день не оказались унаследованными несчастной молодой женщиной, которую я призрела вследствие того, что она была всеми отвергнута. Но до сей поры ее принципы (насколько мне известно) были безупречны, и я уверена, что не произойдет ничего такого, что изменило бы их к худшему в избранном и утонченном кругу высокославного сэра Питта Кроули».

...

«От мисс Ребекки Шарп

к мисс Эмилии Седли.

Я не писала моей милой Эмилии уже много недель, ибо что нового могла бы я сообщить тебе о тех разговорах и происшествиях, которые имеют место в Замке Скуки, как я окрестила его. Какое тебе дело до того, хорошо или плохо уродился турнепс, сколько весил откормленный боров – тринадцать стоунов или четырнадцать, и идет ли впрок скоту откармливание свекловицей? Со времени моего последнего письма к тебе все дни у нас проходили, как один. Перед завтраком прогулка с сэром Питтом и его потомством; после завтрака – занятия (какие ни на есть) в классной; после классной – чтение и писание бумаг с сэром Питтом касательно судебных дел, аренды, каменноугольных копей, каналов (я превратилась в его секретаря); после обеда – поучения мистера Кроули или игра в триктрак с баронетом; за любым из этих развлечений миледи наблюдает с одинаковой невозмутимостью. Она стала несколько интереснее, потому что за последнее время начала прихварывать, и это обстоятельство привлекло в замок нового посетителя в лице молодого доктора. Ну, душечка, молодым женщинам никогда не следует отчаиваться! Молодой доктор дал попять одной твоей приятельнице, что если она пожелает стать миссис Глаубер, то окажется же данным украшением его врачебного кабинета! Я ответила нахалу, что золоченый пестик и ступка уже являются достаточным для него украшением. В самом деле, как будто я рождена для того, чтобы быть женой деревенского лекаря! Мистер Глаубер отправился восвояси, серьезно опечаленный таким отпором, принял жаропонижающее и теперь совершенно исцелился. Сэр Питт весьма одобрил мое решение; мне кажется, ему было бы жаль потерять своего маленького секретаря. Я уверена, что старый пройдоха расположен ко мне, насколько вообще в его натуре питать расположение к кому-либо. Вот еще – выйти замуж! И притом за деревенского аптекаря, после того как… Нет, нет, нельзя так скоро забывать старые отношения, о которых не стану больше распространяться. Вернемся к Замку Скуки.

С некоторых пор это уже не Замок Скуки. Дорогая моя, сюда приехала мисс Кроули, на раскормленных лошадях, с жирными слугами, с жирной болонкой, – великая богачка мисс Кроули, с семьюдесятью тысячами фунтов в пятипроцентных бумагах, перед которой – или, вернее, перед которыми – раболепствуют оба ее брата. У бедняжки весьма апоплексический вид; не удивительно, что братья страшно тревожатся за нее. Если бы ты только видела, как они чуть не дерутся, бросаясь поправить ей подушки или подать кофе! «Когда я приезжаю в деревню, – говорит гостья (она не без юмора!), – то оставляю свою приживалку, мисс Бригс, дома. Мои братцы у меня за приживалок, милочка! И что это за достойная пара!»

Когда она прибывает в деревню, двери нашего замка открываются настежь и, по крайней мере, целый месяц кажется, будто сам сэр Уолпол восстал из мертвых. У нас устраиваются званые обеды; мы выезжаем в парадных каретах четверней; лакеи облачаются в новенькие ливреи канареечного цвета; мы пьем красное вино и шампанское, словно привыкли пить их каждый день; даже в классной горят восковые свечи, и мы греемся у разведенного в камине огня. Леди Кроули заставляют облачаться в самые яркие ее платья, цвета зеленого горошка, а мои воспитанницы сбрасывают свои грубые башмаки и старые узенькие клетчатые платьица и щеголяют в шелковых чулках и кисейных оборках. Роза попала вчера в большую беду: уилтширская свинья (ее любимица, преогромных размеров) сбила девочку с ног и изорвала на ней очень миленькое шелковое сиреневое платье с цветочками. Случись это неделю назад, сэр Питт страшно изругал бы дочку, нахлестал бы ее по щекам и целый месяц продержал на хлебе и воде. Но он только сказал: «Вот я задам вам, мисс, когда уедет тетушка!» – и посмеялся над происшествием, словно это был сущий пустяк. Бог даст, до отъезда мисс Кроули гнев его пройдет. Надеюсь на это ради мисс Розы. Каким очаровательным успокоителем и миротворцем являются деньги! И особенно благотворно воздействие мисс Кроули и ее семидесяти тысяч фунтов сказывается на поведении обоих братьев. Я имею в виду баронета и пастора (не наших братьев), которые ненавидят друг друга круглый год и только на Рождестве проникаются взаимной любовью. Я писала тебе в прошлом году, что у этого омерзительного жокея-пастора хватает нахальства читать нам в церкви нескладные проповеди, на которые сэр Питт неизменно отвечает храпом. Но с приездом сюда мисс Кроули о ссорах нет и помину. Замок наносит визиты пасторскому дому и vice versa [91] . Пастор и баронет беседуют о свиньях и браконьерах и о делах графства в самой дружелюбной форме и не затевают свар за стаканом вина, насколько мне приходится наблюдать; правда, мисс Кроули и слышать не хочет ни о каких сварах и клянется, что оставит деньги шропширским Кроули, если ее будут оскорблять здесь. Мне кажется, будь эти шропширские Кроули умными людьми, они могли бы получить все. Но шропширский Кроули – священник, такой же как его хэмпширский кузен, и он смертельно оскорбил мисс Кроули (которая бежала к нему в припадке гнева на своих несговорчивых братьев) какими-то слишком чопорными суждениями о нравственности.

Он, кажется, не прочь был бы перенести богослужения к себе на дом!

С приездом мисс Кроули наши душеспасительные книжки откладываются, а мистер Питт, которого мисс Кроули не выносит, находит для себя более удобным отправиться в город. Зато здесь появился молодой денди – «шалопай», так. кажется, они называются, – капитан Кроули, и, мне думается, тебе небезынтересно узнать, что это за личность.

Так вот, это молодой денди очень крупных размеров. Он шести футов ростом, говорит басом, не стесняется в выражениях и помыкает прислугой, которая тем не менее его обожает. Он щедро сыплет деньгами, и слуги готовы сделать для него все. На прошлой неделе сторожа чуть не убили бейлифа и его помощника, которые явились из Лондона арестовать капитана и подстерегали его у ограды парка, – их избили, окатили водой и собирались было застрелить, как браконьеров, но тут вмешался баронет.

Капитан, сколько я могла заметить, от всей души презирает отца и называет его старым чертом, старым греховодником и старым хреном, не говоря уж о всяких других миленьких прозвищах. Среди местных дам он пользуется ужаснейшей репутацией. Он привозит с собой своих охотничьих лошадей, водит компанию с окрестными помещиками, приглашает к обеду кого вздумает, а сэр Питт и пикнуть не смеет из боязни обидеть мисс Кроули и лишиться наследства, когда она умрет от удара. Рассказать тебе, каким вниманием удостоил меня капитан? Непременно расскажу, это так мило. Как-то вечером у нас вздумали потанцевать; был сэр Хадлстон Фадлстон с семейством, сэр Джайлс Уопшот с дочерьми и еще много гостей. Так вот я услышала, как капитан сказал: «Черт возьми, премилая девчурка!» – имея в виду вашу покорнейшую слугу, и тут же оказал мне честь протанцевать со мною в контрдансе. Он очень недурно проводит время с помещичьей молодежью, кутит, бьется об заклад, устраивает верховые прогулки и разговаривает только об охоте и стрельбе. О наших деревенских барышнях говорит, что с ними «тощища», и, право, мне кажется, что он не так уж ошибается. Поглядела бы ты, с каким презрением они смотрят на меня, бедняжку! Когда они танцуют, я сажусь за фортепьяно и смирненько играю. Но как-то капитан пожаловал в гостиную из столовой, несколько разрумянившись, и, увидев меня за таким занятием, заявил во всеуслышание, что я здесь танцую лучше всех, и поклялся, что пригласит музыкантов из Мадбери.

– Я сыграю вам контрданс, – с большой готовностью предложила миссис Бьют Кроули (маленькая черномазая старушка в тюрбане, несколько сутулая и с бегающими глазками). И после того как капитан и твоя бедненькая Ребекка протанцевали, она, представь себе, удостоила меня комплимента, похвалив грацию моих движений! Раньше ничего подобного не бывало. И это – гордячка миссис Бьют Кроули, двоюродная сестра графа Типтофа, не удостаивающая своими посещениями леди Кроули, кроме тех случаев, когда в имении гостит ее золовка! Бедненькая леди Кроули! Во время таких увеселений она обычно сидит у себя наверху и глотает пилюли.

Миссис Бьют внезапно воспылала ко мне нежными чувствами. «Дорогая моя мисс Шарп, – говорит она мне как-то, – отчего вы с девочками никогда не заглянете к нам в пасторский дом? Их кузины будут так счастливы с ними повидаться!» Я поняла, куда она метит. Синьор Клементи недаром обучал нас играть на фортепьяно. Миссис Бьют рассчитывает получить бесплатную учительницу музыки для своих детей. Я насквозь вижу все ее подходцы, словно она сама их мне расписала. Но я пойду к ней, так как решила быть любезной со всеми, – разве это не обязанность бедной гувернантки, у которой нет ни одного друга, ни одного покровителя на свете? Супруга пастора наговорила мне уйму комплиментов по поводу успехов, сделанных моими ученицами, и, несомненно, думала тронуть этим мое сердце – бедненькая простодушная провинциалка! – словно я хоть капельку интересуюсь моими ученицами.

Твоя индийская кисея и розовый шелк, драгоценная моя Эмилия, по общим отзывам, очень мне к лицу. Теперь эти платья уже порядком поизносились, но ведь мы, бедные девушки, не можем заводить себе des fraiches toilettes [92] . Счастливица, счастливица ты! Тебе стоит только поехать на Сент-Джеймс-стрит, и твоя добрая маменька накупит тебе всего, что ты попросишь. Прощай, моя милочка.

Любящая тебя

Ребекка.

P. S. Хотела бы я, чтобы ты видела физиономии девиц Блекбрук (дочерей адмирала Блекбрука), милочка, – красивых молодых особ в платьях, выписанных из Лондона, когда капитан Родон избрал меня, бедняжку, своей дамой! Вот они. Вышло очень похоже. Прощай, прощай!»

Когда миссис Бьют Кроули (подвохи которой наша умница Ребекка так легко разгадала) заручилась у мисс Шарп обещанием навестить ее, она убедила всемогущую мисс Кроули походатайствовать перед сэром Питтом, и добродушная старая леди, сама любившая повеселиться и видеть всех вокруг себя веселыми и довольными, пришла в полный восторг и выразила готовность установить мирные и родственные отношения между братьями. Было решено единогласно, что младшие представители обоих семейств будут отныне часто посещать друг друга; и дружеские отношения продолжались ровно столько времени, сколько жизнерадостная старая посредница гостила тут и поддерживала общий мир.

– Зачем ты пригласила к нам на обед этого негодяя Родона Кроули? – пенял пастор супруге, когда они возвращались к себе домой парком. – Я этого молодца не желаю видеть. Он смотрит на нас, провинциалов, сверху вниз, как на негров. Все ему не нравится, да подавай ему непременно моего вина с желтой печатью, а оно обходится мне по десять шиллингов за бутылку, чтоб ему неладно было! А ко всему прочему у него такая ужасная репутация: он игрок, он пьяница, – свет не видел такого распутника и негодяя. Он убил человека на дуэли, он по уши в долгах и ограбил меня и мое семейство, оттягав у нас большую часть состояния мисс Кроули. Уокси говорит, что она отказала ему по завещанию, – тут пастор погрозил кулаком лупе, произнеся что-то весьма похожее на ругательство, – целых пятьдесят тысяч фунтов, так что в дележку пойдет не больше тридцати тысяч, – прибавил он меланхолически.

– Мне кажется, она долго не протянет, – ответила его супруга. – Когда мы встали из-за стола, у нее было ужасно красное лицо. Пришлось распустить ей шнуровку.

– Она выпила семь бокалов шампанского, – заметил его преподобие, понизив голос. – Ну и дрянным же шампанским отравляет нас мой братец; но вы, женщины, ни в чем не разбираетесь.

– Мы решительно ни в чем не разбираемся, – подтвердила миссис Бьют Кроули.

– После обеда она пила вишневую наливку, – продолжал его преподобие, – а к кофе – кюрасо. Я и за пять фунтов не выпил бы рюмки этой гадости: от ликера у меня убийственная изжога! Она не перенесет этого, миссис Кроули! Она обязательно помрет! Тут никакое здоровье не выдержит. Ставлю пять против двух, что Матильда не протянет и года.

Предаваясь таким важным размышлениям и задумавшись о долгах, о сыне Джиме в университете, и о сыне Фрэнке в Вуличе, я о четырех дочерях – бедняжки далеко не красавицы, и у них нет ни гроша сверх того, что им достанется из наследства тетки, – пастор и его супруга некоторое время шли молча.

– Не будет же Питт таким отъявленным негодяем, чтобы продать право на предоставление бенефиций. А этот размазня-методист, его старший сынок, так и метит попасть в парламент, – продолжал мистер Кроули после паузы.

– Сэр Питт Кроули на все способен, – заметила его супруга. – Надо убедить мисс Кроули, пусть заставит его пообещать приход Джеймсу.

– Питт пообещает тебе что хочешь! – отвечал его достойный брат. – Обещал же он оплатить мои студенческие векселя, когда умер отец; обещал же пристроить новый флигель к пасторскому дому; обещал отдать мне поле Джибса и шестиакровый луг, – а выполнил он свои обещания? И сыну этакого-то человека – негодяю, игроку, мошеннику, убийце Родону Кроули – Матильда оставляет большую часть своих денег! Не по-христиански это, ей-богу! Этот молодой нечестивец наделен всеми пороками, кроме лицемерия, то досталось его братцу!

– Тише, друг мой! Мы еще на земле сэра Питта! – остановила ею жена.

– Я говорю – он вместилище всех пороков, миссис Кроули. Не раздражайте меня, сударыня! Разве не он застрелил капитана Маркера? Разве не он ограбил юного лорда Довдейла в «Кокосовой Пальме»? Разве не он помешал бою между Биллом Сомсом и Чеширским Козырем, из-за чего я потерял сорок фунтов? Ты знаешь, что это все его проделки! А что касается женщин, то чего тут рассказывать!.. Ты же знаешь – в моей судейской камере…

– Ради бога, мистер Кроули, – взмолилась дама, – избавьте меня от подробностей!

– И ты приглашаешь этого негодяя к себе в дом! – продолжал пастор, все более распаляясь. – Ты – мать малых детей, жена священнослулжителя англиканской церкви! Черт возьми!

– Бьют Кроули, ты дурак! – заявила пасторша с презрением.

– Ну, ладно, сударыня, пускай я дурак, – я ведь не говорю, Марта, что я так умен, как ты, да и не говорил никогда. Но я не желаю встречаться с Родоном Кроули, так и знай! Я поеду к Хадлстону – обязательно, миссис Кроули, – посмотреть его черную гончую. И поставлю против псе пятьдесят фунтов за Ланселота. Ей-богу, так и сделаю! А то и против любого пса в Англии! Лишь бы не встречаться с этой скотиной Родосом Кроули!

– Мистер Кроули, вы, по обыкновению, пьяны, – ответила ему жена.

Но на следующее утро, когда пастор выспался и потребовал пива, миссис Кроули напомнила ему его обещание съездить в субботу к сэру Хадлстону Фадлстону. Пастор знал, что там предстоит крупная выпивка, и потому было решено, что он вернется домой в воскресенье утром, пораньше, чтобы не опоздать к богослужению. Таким образом, мы видим, что прихожанам Кроули одинаково повезло и на помещика и на священника.

Прошло не так много времени с водворения мисс Кроули в замке, а чары Ребекки уже пленили сердце благодушной лондонской жуирки, как пленили они сердца наивных провинциалов, которых мы только что описывали. Однажды, собираясь на свою обычную прогулку в экипаже, она сочла нужным приказать, чтобы маленькая гувернантка сопровождала ее до Мадбери. Они еще и вернуться не успели, как Ребекка завоевала ее расположение: она заставила мисс Кроули четыре раза рассмеяться и всю дорогу ее потешала.

– Это что еще за выдумка – не разрешать мисс Шарп обедать с гостями! – выговаривала старуха сэру Питту, затеявшему парадный обед и пригласившему к себе всех окрестных баронетов. – Милейший мой, уж не воображаешь ли ты, что я стану беседовать с леди Фадлстон о детской или же обсуждать всякие юридические кляузы с этим простофилей, старым сэром Джайлсом Уопшотом? Я требую, чтобы мисс Шарп обедала с нами. Пусть леди Кроули обедает наверху, если больше нет места! Но мисс Шарп должна быть! Во всем графстве с нею одной только и можно разговаривать!

Конечно, после такого приказа мисс Шарп, гувернантка, получила распоряжение обедать внизу со всем знатным обществом. И когда сэр Хадлстон с весьма торжественным и церемонным видом предложил руку мисс Кроули и, подведя ее к столу, уже готовился занять место с нею рядом, старая леди пронзительно крикнула:

– Бекки Шарп! Мисс Шарп! Идите сюда, садитесь со мной и развлекайте меня, а сэр Хадлстон пусть сядет с леди Уопшот.
Когда вечер закончился и кареты покатили со двора, ненасытная мисс Кроули сказала: «Пойдем ко мне в будуар, Бекки, и разберем-ка там по косточкам всю честную компанию!» И парочка друзей отлично выполнила это, оставшись с глазу на глаз. Старый сэр Хадлстон ужасно сопел за обедом; у сэра Джайлса Уошпота смешная манера громко чавкать, когда он ест суп, а миледи, его жена, как-то подмаргивает левым глазом. Все это Бекки великолепно изображала в карикатурном виде, не забывая посмеяться и над темой обеденных бесед – политика, война, квартальные сессии, знаменитая охота с гончими – и над другими тяжеловесными и скучнейшими предметами, о которых беседуют провинциальные джентльмены. А уж туалеты барышень Уопшот и знаменитую желтую шляпу леди Фадлстон мисс Шарп разнесла в пух, к великому удовольствию своей слушательницы.

– Милочка, вы настоящая trouvaille [93] , – повторяла мисс Кроули. – Я очень хочу, чтобы вы приехали ко мне в Лондон. Но только мне нельзя будет подтрунивать над вами, как над бедняжкой Бригс… Нет, нет, маленькая плутовка, вы слишком умны! Не правда ли, Феркин?

Миссис Феркин (приводившая в порядок скудные остатки волос, которые еще росли на макушке у мисс Кроули) вздернула нос кверху и сказала с убийственным сарказмом:

– Я нахожу, что мисс очень умна!

В миссис Феркин, естественно, говорила ревность, ибо какая же честная женщина не ревнива.

Отвергнув услуги сэра Хадлстона Фадлстона, мисс Кроули приказала, чтобы Родон Кроули впредь предлагал ей руку и вел ее к столу, а Бекки несла бы за нею ее подушку; или же она будет опираться на руку Бекки, а подушку понесет Родон.

– Мы должны сидеть вместе, – заявила она. – Ведь во всем графстве, прелесть моя, нас всего трое честных христиан (в каковом случае необходимо признаться, что религия в Хэмпширском графстве стояла на весьма низком уровне).

Такое похвальное благочестие не мешало мисс Кроули, как мы уже говорили, придерживаться весьма либеральных убеждений, и она пользовалась всяким случаем, чтобы высказывать их в самой откровенной форме.

– Что значит происхождение, милочка? – говорила она Ребекке. – Посмотрите на моего брата Питта, посмотрите на Хадлстонов, которые живут здесь со времен Генриха Второго, посмотрите на бедного Бьюта, нашего пастора, – разве кто-нибудь из них может сравниться с вами по уму или воспитанию? Да уж какое там с вами! Они не ровня даже бедной милой Бригс, моей компаньонке, или Боулсу, моему дворецкому. Вы, прелесть моя, маленькое совершенство, вы положительно маленькое сокровище! У вас больше мозгов, чем у половины графства, и если бы заслуги вознаграждались по достоинству, вам следовало бы быть герцогиней. Впрочем, нет! Вовсе не должно быть никаких герцогинь, – но вам не пристало занимать подчиненное положение. И я считаю вас, дорогая моя, равной себе во всех отношениях и… подбросьте-ка, пожалуйста, угля в огонь, милочка! А потом – не возьмете ли вы вот это мое платье, его нужно немножко переделать, ведь вы такая мастерица!

И старая филантропка заставляла равную себе бегать по ее поручениям, исполнять обязанности портнихи и каждый вечер читать ей вслух на сон грядущий французские романы.

В описываемое нами время, как, возможно, помнят более пожилые наши читатели, великосветское общество было повергнуто в немалое волнение двумя происшествиями, которые, как пишут газеты, «могли бы дать занятие джентльменам в мантиях». Прапорщик Шефтон похитил леди Барбару Фицзурс, дочь и наследницу графа Брейна, а бедняга Вир Вейн, джентльмен, пользовавшийся до сорока лет безупречной репутацией и обзаведшийся многочисленным семейством, самым внезапным и гнусным образом покинул свой дом из-за мисс Ружемон, шестидесятипятилетней актрисы.

– Это было поистине неотразимой чертой милого лорда Нельсона, – говорила мисс Кроули, – ради женщины он готов был на все. В мужчине, способном на это, должно быть что-то хорошее. Я обожаю безрассудные браки. Больше всего мне нравится, когда знатный человек женится на дочери какого-нибудь мельника, как сделал лорд Флауэр-дейл. Все женщины приходят от этого в такое бешенство! Я хотела бы, чтобы какой-нибудь великий человек похитил вас, моя дорогая. Не сомневаюсь, что вы для этого достаточно миленькая!

– С двумя форейторами!.. Ах, как это было бы восхитительно! – призналась Ребекка.

– А еще мне нравится, когда какой-нибудь бедняк убегает с богатой девушкой. Я мечтаю, чтобы Родон похитил какую-нибудь девушку!

– Какую девушку, богатую или бедную?

– Ах вы, дурочка! У Родона нет ни гроша, кроме тех денег, что я даю ему. Он crible de dettes [94] . Ему нужно поправить свои дела и добиться успеха в свете.

– А что, он очень умен? – спросила Ребекка.

– Умен? Да что вы, душечка! У него в голове и мыслей никаких не бывает, кроме как о лошадях, о своем полку, охоте да игре! Но он должен иметь успех – он так восхитительно испорчен! Разве вы не знаете, что он убил человека, а оскорбленному отцу прострелил шляпу? Его боготворят в полку, и все молодые люди у Уотьера и в «Кокосовой Пальме» клянутся его именем!

Когда мисс Робекка Шарп посылала своей возлюбленной подруге отчет о маленьком бале в Королевском Кроули и о том, как капитан Кроули впервые выделил ее из ряда других, она, как это ни странно, дала не совсем точный отчет об этом случае. Капитан отличал ее и раньше бесчисленное количество раз. Капитан раз десять встречался с нею в аллеях парка. Капитан сталкивался с нею в полсотне разных коридоров и галерей. Капитан по двадцати раз в вечер наваливался на фортепьяно Ребекки, когда та пела (миледи по нездоровью проводила время у себя наверху, и никто не вспоминал о ней). Капитан писал Ребекке записочки (какие только был в силах сочинить и кое-как накропать неуклюжий верзила-драгун, – но женщины охотно мирятся с тупостью в мужчине). Однако, когда он вложил первую свою записочку между нотных страниц романса, который Ребекка пела, маленькая гувернантка, поднявшись с места и пристально глядя в лицо Родону, грациозно извлекла сложенное треугольником послание, помахала им в воздухе, как треугольной шляпой, и, подойдя к неприятелю, швырнула записочку в огонь, а затем, сделав капитану низкий реверанс, вернулась на место и начала снова распевать – веселее, чем когда-либо.

– Что случилось? – спросила мисс Кроули, потревоженная в своей послеобеденной дремоте неожиданно прерванным пением.

– Фальшивая нота! – отвечала со смехом мисс Шарп, и Родон Кроули весь затрясся от гнева и досады.

Как мило было со стороны миссис Бьют Кроули, увидавшей явное пристрастие мисс Кроули к новой гувернантке, позабыть о ревности и ласково встретить молодую особу в пасторском доме, и не только ее, но и Родона Кроули, соперника ее мужа по части пятипроцентных бумаг старой девы! Между миссис Кроули и ее племянником установилась нежная дружба. Он бросил охотиться; он отклонял приглашения к Фадлстонам, у которых одни торжества сменялись другими; он перестал обедать в офицерском собрании в Мадбери. Самым его большим удовольствием было забрести в пасторский дом, куда ездила теперь и мисс Кроули. А так как маменька была больна, то почему бы и девочкам баронета не прогуляться туда с мисс Шарп? Вот дети (милые создания) и приходили с мисс Шарп. А вечерами часть гостей обычно возвращалась домой пешком. Конечно, не мисс Кроули – та предпочитала свою карету. Но прогулка при лунном свете по нивам пастора, а потом (если пройти через парковую калитку) среди темных деревьев и кустов, по лабиринту аллей вплоть до самого Королевского Кроули приводила в восторг двух таких любителей природы, как капитан и мисс Ребекка.

– Ах, эти звезды! Эти звезды! – вздыхала мисс Ребекка, обращая к ним свои искрящиеся зеленые глаза. – Я чувствую себя каким-то бесплотным духом, когда взираю на них!

– О… да! Гм!.. Черт!.. Да, я тоже это чувствую, мисс Шарп, – отвечал второй энтузиаст. – Вам не мешает моя сигара, мисс Шарп?

Напротив, мисс Шарп больше всего на свете любила запах сигар на свежем воздухе и как-то даже попробовала покурить – с прелестнейшими ужимками выпустила облачко дыма, слегка вскрикнула, залилась тихим смехом и вернула деликатес капитану. Тот, покручивая ус, тотчас же раскурил сигару так, что на конце ее появился яркий огонек, пылавший в темных зарослях красной точкой.

– Черт!.. Э-э!.. Ей-богу… э-э, – божился капитан, – в жизни не курил такой чудесной сигары! – Его умственное развитие и умение вести беседу были одинаково блестящи и вполне подобали тяжеловесному молодому драгуну.

Старый сэр Питт, сидевший с трубкою за стаканом пива и беседовавший с Джоном Хороксом насчет барана, предназначенного на убой, заметил как-то из окна кабинета эту парочку, поглощенную приятной беседой, и, разразившись страшными ругательствами, поклялся, что, если бы не мисс Кроули, он взял бы Родона за шиворот и вытолкал за дверь, как последнего мерзавца.

– Да, хорош! – заметил мистер Хорокс. – Да и лакей его Флетерс тоже гусь лапчатый. Такой поднял содом в комнате экономки из-за обеда и эля, что любому лорду впору! Но, мне думается, мисс Шарп ему под стать, сэр Питт, – прибавил он, помолчав немного.

И в самом деле, она была под стать – и отцу и сыну.

ГЛАВА XII, весьма чувствительная

Но пора нам распроститься с Аркадией и ее любезными обитателями, упражняющимися в сельских добродетелях, и отправиться обратно в Лондон, чтобы узнать, что сталось с мисс Эмилией.

«Мы ею нимало не интересуемся, – пишет мне какая-то неизвестная корреспондентка красивым бисерным почерком в записочке, запечатанной розовой печатью. – Она бесцветна и безжизненна», – тут следует еще несколько не менее любезных замечаний в том же роде, о коих я бы не упомянул, если бы они, в сущности говоря, не были скорее лестными для упомянутой молодой особы.

Разве любезный читатель, вращающийся в обществе, никогда не слыхал подобных замечаний из уст своих милых приятельниц, которые не перестают удивляться, чем обворожила его мисс Смит или что заставило майора Джонса сделать предложение этой ничтожной дурочке и хохотушке мисс Томпсон, которой решительно нечем гордиться, кроме личика восковой куклы? «Ну что, в самом деле, особенного в розовых щечках и голубых глазках?» – спрашивают наши милые моралистки и мудро намекают, что природные дарования, совершенство ума, овладение «Вопросами мисс Меннол», дамские познания в области ботаники и геологии, искусство стихоплетства, умение отбарабанить сонаты в духе герцовских и тому подобное являются для особы женского пола куда более цепными качествами, чем те мимолетные прелести, которые через короткий срок неминуемо поблекнут. Слушать рассуждения женщин о ничтожестве и непрочности красоты – вещь крайне назидательная.

Но хотя добродетель несравненно выше, и злополучным созданиям, которые, на свою беду, наделены красотою, нужно всегда помнить об ожидающей их судьбе, и хотя весьма вероятно, что героический женский характер, которым так восхищаются женщины, объект более славный и достойный, чем милая, свежая, улыбающаяся, безыскусственная, нежная маленькая домашняя богиня, которой готовы поклоняться мужчины, – однако женщины, принадлежащие к этому последнему и низшему разряду, должны утешаться тем, что мужчины все-таки восхищаются ими и что, несмотря на все предостережения и протесты наших добрых приятельниц, мы продолжаем упорствовать в своем заблуждении и безумии и будем коснеть в них до конца наших дней. Да вот хотя бы я сам: сколько ни повторяли мне разные особы, к которым я питаю величайшее уважение, что мисс Браун – пустейшая девчонка, что у миссис Уайт только и есть, что ее petit minois chiffonne [95] , а миссис Блек не умеет слова вымолвить, однако я знаю, что у меня были восхитительные беседы с миссис Блек (но, конечно, сударыня, они не для разглашения), я вижу, что мужчины целым роем толкутся пред креслом миссис Уайт, а все молодые люди стремятся танцевать с мисс Браун: поэтому я склоняюсь к мысли, что презрение своих сестер женщина должна расценивать как большой комплимент.

Молодые особы, составлявшие общество Эмилии, не скупились на такие изъявления дружбы. Например, едва ли существовал другой вопрос, в котором девицы Осборн – сестры Джорджа, и mesdemoiselles Доббин выказывали бы такое единодушие, как в оценке весьма ничтожных достоинств Эмилии, выражая при этом изумление по поводу того, что могут находить в ней их братья.

– Мы с нею ласковы, – говорили девицы Осборн, две изящные чернобровые молодые особы, к услугам которых были наилучшие гувернантки, модистки и учителя. И они обращались с Эмилией так ласково и снисходительно и покровительствовали ей так несносно, что бедняжка и в самом деле лишалась в их присутствии дара слова и казалась дурочкой, какой они ее считали. Она старалась изо всех сил полюбить их, как этого требовал долг по отношению к сестрам ее будущего мужа. Она проводила с ними долгие утра – скучнейшие, тоскливейшие часы. Она выезжала с сестрами на прогулку в их огромной парадной карете в сопровождении сухопарой мисс Уирт, их целомудренной гувернантки. Они развлекали Эмилию тем, что возили ее на всякие душеспасительные концерты, на оратории и в собор св. Павла полюбоваться на приютских детей, но наводили такой страх на свою юную подружку, что она не решалась приходить в волнение от пропетого детьми гимна. Дом у Осборнов был роскошный; стол у их отца богатый и вкусный; их общество – чинно и благородно; их самодовольство – безгранично; у них была самая лучшая скамья в церкви Воспитательного дома; все их привычки были торжественны и добропорядочны, а все их развлечения невыносимо скучны и благопристойны. И после каждого визита Эмилии (о, как она бывала рада, когда они заканчивались) мисс Джейн Осборн, мисс Мария Осборн и мисс Уирт, целомудренная гувернантка, с возрастающим изумлением вопрошали друг друга:

– Что нашел Джордж в этом создании? Как же так? – воскликнет придирчивый читатель. Возможно ли, чтобы Эмилия, у которой было в школе столько подруг и которую так любили там, вступив в свет, встретила лишь пренебрежение со стороны своего же разборчивого пола? Милостивый государь, в заведении мисс Пинкертон не было ни одного мужчины, кроме престарелого учителя танцев. Не могли же девицы в самом деле ссориться из-за него! Но когда Джордж, их красавец брат, стал убегать сейчас же после утреннего завтрака и не обедал дома раз шесть в неделю, то нет ничего удивительного, что заброшенные сестры сочли себя вправе на него дуться. Когда молодой Буллок (совладелец фирмы «Халкер, Буллок и Кo» – банкирский дом, Ломбард-стрит), ухаживавший за мисс Марией последние два сезона, позволил себе пригласить Эмилию на котильон, то как, по-вашему, могло это понравиться вышеозначенной девице? А между тем, как существо бесхитростное и всепрощающее, она сказала, что очень рада этому. «Я в таком восторге, что вам нравится милочка Эмилия, – заявила она с большим чувством мистеру Буллоку после танца. – Она обручена с моим братом Джорджем; правда, в ней нет ничего особенного, но она предоброе и пренаивное создание. У нас все так ее любят!» Милая девушка! Кто может измерить всю глубину привязанности, выраженную этим восторженным гак?

Мисс Уирт и обе эти любящие молодые особы столь упорно и столь часто внушали Джорджу Осборну, как велика приносимая им жертва и какое это сумасбродное великодушие с его стороны снизойти до Эмилии, что я, признаться, боюсь, не возомнил ли Джордж, будто он и в самом деле один из замечательнейших людей во всей британской армии, и не позволял ли поэтому любить себя из беззаботной покорности судьбе.

Впрочем, хоть он и уходил куда-то каждое утро, о чем мы уже упоминали, и обедал дома только по воскресеньям, причем его сестры думали, что влюбленный юноша сидит пришитый к юбке мисс Седли, на самом деле он не всегда бывал у Эмилии, когда, по мнению окружающих, должен был проводить время у ее ног. Во всяком случае, не раз случалось, что, когда капитан Доббин заходил проведать друга, старшая мисс Осборн (она всегда бывала очень предупредительна к капитану, с большим интересом слушала его военные рассказы и осведомлялась о здоровье его милой матушки), со смехом указывая на противоположную сторону сквера, говорила:

– О, вам следует пройти к Седли, если вам нужен Джордж! Мы его не видим с утра до поздней ночи!

На каковые речи капитан отвечал смущенным и натянутым смехом и, как подобает человеку, знающему тонкости светского обращения, менял разговор, переводя его на какие-нибудь интересные для всех предметы, вроде оперы, последнего бала у принца в Карлтон-Хаусе или же погоды – этой благодарной темы для светских разговоров.

– Ну и простофиля же твой любимчик! – говорила мисс Мария мисс Джейн после ухода капитана. – Ты заметила, как он покраснел при упоминании о дежурствах бедного Джорджа?

– Как жаль, что Фредерик Буллок не обладает хотя бы долей его скромности, Мария! – отвечала старшая сестра, вскинув голову.

– Скромности? Ты хочешь сказать – неуклюжести, Джейн! Я вовсе не хочу, чтобы Фредерик обрывал мне кисейные платья, как это было на вечере у миссис Перкигс, когда капитан Доббин наступил тебе на шлейф.

– Ну, Фредерику было трудно наступить на твое платье, ха-ха-ха! Ведь он танцевал с Эмилией!

На самом же деле капитан Доббин так покраснел и смутился только потому, что думал об одном обстоятельстве, о котором считал излишним оповещать молодых особ. Он уже заходил к Седли – конечно, под предлогом свидания с Джорджем, – но Джорджа там не было, и бедняжка Эмилия с печальным, задумчивым личиком одиноко сидела в гостиной у окна. Обменявшись с капитаном пустячными, ничего не значащими фразами, она решилась спросить: правда ли, будто полк ждет приказа выступить в заграничный поход, и видел ли сегодня капитан Доббин мистера Осборна.

Полк еще не получал приказа выступить в заграничный поход, и капитан Доббин не видел Джорджа.

– Вероятно, он у сестер, – сказал капитан. – Не пойти ли за ним и не привести ли сюда лентяя?

Эмилия ласково и благодарно протянула ему руку, и капитан отправился на ту сторону сквера. Эмилия все ждала и ждала, но Джордж так и не пришел.

Бедное нежное сердечко! Оно продолжает надеяться и трепетать, тосковать и верить. Как видите, о такой жизни мало что можно написать. В ней так редко случается то, что можно назвать событием. День-деньской одно и то же чувство: когда он придет? Одна лишь мысль, с которой и засыпают и пробуждаются. Мне думается, что в то самое время, как Эмилия расспрашивала о нем капитана Доббина, Джордж был в трактире на Суоллоу-стрит и играл с капитаном Кенноном на бильярде. Джордж был веселый малый, он любил общество и отличался во всех играх, требующих ловкости.

Однажды, после трехдневного его отсутствия, мисс Эмилия надела шляпу и помчалась к Осборнам.

– Как! Вы оставили брата, чтобы прийти к нам? – воскликнули молодые особы. – Вы поссорились, Эмилия? Ну, расскажите нам!

Нет, право, никакой ссоры у них не было.

– Да разве можно с ним поссориться! – говорила Эмилия с глазами, полными слез. Она просто зашла… повидаться со своими дорогими друзьями: они так давно не встречались. И в этот день она казалась до того глупенькой и растерянной, что девицы Осборн и их гувернантка, провожая гостью взором, когда та печально возвращалась домой, пуще прежнего дивились, что мог Джордж найти в бедной маленькой Эмилии.

Да и ничего в этом нет странного! Как могла Эмилия раскрыть свое робкое сердечко для обозрения перед нашими востроглазыми девицами? Лучше ему было съежиться и притаиться. Я знаю, что девицы Осборн отлично разбирались в кашемировых шалях или розовых атласных юбках; и если мисс Тернер перекрашивала свою в пунцовый цвет и перешивала потом в спенсер или если мисс Пикфорд делала из своей горностаевой пелерины муфту и меховую опушку, то, ручаюсь вам, эти изменения не ускользали от глаз двух проницательных молодых особ, о которых идет речь. Но, видите ли, есть вещи более тонкого свойства, чем меха или атлас, чем все великолепие Соломона, чем весь гардероб царицы Савской, – вещи, красота которых ускользает от глаз многих знатоков. Есть кроткие, скромные души, которые благоухают и нежно расцветают в тихих тенистых уголках; и есть декоративные цветы величиной с добрую медную грелку, способные привести в смущение само солнце. Мисс Седли не принадлежала к разряду таких подсолнечников, и, мне кажется, было бы ни с чем не сообразно рисовать фиалку величиной с георгин. Поистине, жизнь юной простодушной девушки, еще не выпорхнувшей из родительского гнезда, не может отличаться такими волнующими событиями, на какие претендует героиня романа. Силки или охотничьи ружья угрожают взрослым птицам, вылетающим из гнезда в поисках пищи, а то и ястреб налетит, от которого то ли удастся спастись, то ли придется погибнуть; между тем как птенцы в гнезде ведут очень спокойный и отнюдь не романтический образ жизни, лежа на пуху и соломе, пока не наступает и их черед расправить крылья. В то время как Бекки Шарп где-то в далекой провинции носилась на собственных крыльях, прыгала с ветки на ветку и, минуя множество расставленных силков, успешно и благополучно поклевывала свой корм, Эмилия безмятежно пребывала у себя дома на Рассел-сквер. Если она и выходила куда, то лишь в надежном сопровождении старших. Никакое бедствие, казалось, не могло обрушиться на нее или на этот богатый, приветливый, удобный дом, служивший ей ласковым приютом. У матери были свои утренние занятия, ежедневные прогулки и те приятные выезды в гости и по магазинам, которые составляют привычный круг развлечений, или, если хотите, профессию богатой лондонской дамы. Отец, совершал свои таинственные операции в Сити, жившем кипучей жизнью в те дни, когда война бушевала по всей Европе и судьбы империй ставились на карту; когда газета «Курьер» насчитывала десятки тысяч подписчиков; когда один день приносил известие о сражении при Виттории, другой – о пожаре Москвы, или в обеденный час раздавался рожок газетчика, трубивший на весь Рассел-сквер о таком, например, событии: «Сражение под Лейпцигом – участвовало шестьсот тысяч человек – полный разгром французов – двести тысяч убитых». Старик Седли раз или два приезжал домой с очень озабоченным лицом. Да и не удивительно, ведь подобные известия волновали все сердца и все биржи Европы.

Между тем жизнь на Рассел-сквер, в Блумсбери, протекала так, как если бы в Европе ничего решительно не изменилось. Отступление от Лейпцига не внесло никаких перемен в количество трапез, которые вкушал в людской мистер Самбо. Союзники вторглись во Францию, но обеденный колокол звонил по-прежнему в пять часов, как будто ничего не случилось. Не думаю, чтобы бедняжка Эмилия хоть сколько-нибудь тревожилась за исход боев под Бриенном и Монмирайлем или чтобы она серьезно интересовалась войной до отречения императора, но тут она захлопала в ладоши, вознесла молитвы – и какие признательные! – и от полноты души бросилась на шею Джорджу Осборну, к удивлению всех свидетелей такого бурного проявления чувств. Свершилось, мир объявлен, Европа собирается отдыхать, корсиканец низложен, и полку лейтенанта Осборна не придется выступать в поход. Вот ход рассуждении мисс Эмилии. Судьба Европы олицетворялась для нее в поручике Джордже Осборне. Для него миновали все опасности, и Эмилия благословляла небо. Он был ее Европой, ее императором, ее союзными монархами и августейшим принцем-регентом. Он был для нее солнцем и луной. И мне кажется, Эмилия воображала, будто парадная иллюминация и бал во дворце лорд-мэра, данный в честь союзных монархов, предназначались исключительно для Джорджа Осборна.

Мы уже говорили о корыстии, эгоизме и нужде, как о тех бессердечных наставниках, которые руководили воспитанием бедной мисс Бекки Шарп. А у мисс Эмилии Седли ее главной наставницей была любовь; и просто изумительно, какие успехи сделала наша юная ученица под руководством этой столь популярной учительницы! После пятнадцати– или восемнадцатимесячных ежедневных и постоянных прилежных занятий с такой просвещенной воспитательницей какое множество тайн познала Эмилия, о которых понятия не имели ни мисс Уирт, ни черноглазые девицы, жившие по ту сторону сквера, ни даже сама старуха мисс Пинкертон из Чизика! Да и, по правде говоря, что могли в этом понимать такие чопорные и почтенные девственницы? Для мисс П. и мисс У. нежной страсти вообще не существовало: я не решился бы даже заподозрить их в этом. Мисс Мария Осборн питала, правда, «привязанность» к мистеру Фредерику-Огастесу Буллоку, совладельцу фирмы «Халкер, Буллок и Кo», но ее чувства были самые респектабельные, и она точно так же вышла бы замуж за Буллока-старшего, потому что все ее домыслы были направлены на то, на что и полагается их направлять всякой хорошо воспитанной молодой леди: на особняк на Парк-лейн, на загородный дом в Уимблдоне, на красивую коляску, на пару чудовищно огромных лошадей и выездных лакеев и на четвертую часть годового дохода знаменитой фирмы «Халкер, Буллок и Кo», – словом, на все блага и преимущества, воплощенные в особе Фредерика-Огастеса. Если бы был уже изобретен флердоранж (эта трогательная эмблема женской чистоты, ввезенная к нам из Франции, где, как правило, дочерей продают в замужество), то, конечно, мисс Мария надела бы на себя венок непорочности и уселась бы в дорожную карету рядом со старым, лысым, красноносым подагриком Буллоком-старшим и с похвальным усердием посвятила бы свою прекрасную жизнь его счастью. Только старый-то джентльмен был уже давно женат, и потому мисс Мария отдала свое юное сердце младшему компаньону. Прелестные распускающиеся цветы померанца! На днях я видел, как некая новобрачная (в девичестве мисс Троттер), разукрашенная ими, впорхнула в дорожную карету у церкви св. Георга (Ганновер-сквер), а за нею проковылял лорд Мафусаил. С какой чарующей скромностью она опустила на окнах экипажа шторки – о милая непорочность! На бракосочетание съехалась чуть ли не половина всех карет Ярмарки Тщеславия.

Не такого рода любовь завершила воспитание Эмилии и за какой-нибудь год превратила славную молодую девушку в славную молодую женщину, которая станет хорошей женой, едва лишь пробьет счастливый час. Юная сумасбродка эта (быть может, со стороны родителей было очень неразумно поощрять ее в таком беззаветном поклонении и глупых романтических бреднях) полюбила от всего сердца молодого офицера, состоявшего на службе его величества и нам уж несколько знакомого. Она начинала думать о нем с первой же минуты своего пробуждения, и его имя было последним, которое она поминала в своих вечерних молитвах. В жизни не видела она такого умного, такого обворожительного мужчины; как он хорош верхом на коне, какой он танцор – словом, какой он герой! Рассказывают о поклоне принца-регента! Но разве можно сравнить это с тем, как кланяется Джордж! Эмилия видела мистера Браммела, которого все так превозносили. Но можно ли этого человека ставить рядом с ее Джорджем? Среди молодых щеголей, посещавших оперу (а в те дни были щеголи не нынешним чета, они появлялись в опере в шапокляках!), не было ни одного под стать Джорджу! С ним мог сравниться только сказочный принц; как великодушно с его стороны снизойти до ничтожной Золушки! Будь мисс Пинкертон наперсницей Эмилии, она, несомненно, попыталась бы положить предел этому слепому обожанию, но едва ли с большим успехом. Такова уж природа некоторых женщин. Одни из них созданы для интриг, другие для любви; и я желаю каждому почтенному холостяку, читающему эти строки, выбрать себе жену того сорта, какой ему больше по душе.

Под властью своего всепоглощающего чувства мисс Эмилия самым бессовестным образом оставила в небрежении всех своих двенадцать милых подруг в Чизике, как обычно и поступают такие себялюбивые особы. Разумеется, у нее было только одно на уме, а мисс Солтайр была слишком холодна для наперсницы, писать же мисс Суорц, курчавой и смуглой наследнице с Сент-Китса, Эмилии и в голову не приходило. Она брала к себе на праздники маленькую Лору Мартин и, боюсь, сделала ее поверенной своих тайн, пообещав бедной сиротке взять ее к себе после своего замужества и преподав ей бездну всяких сведений относительно любовной страсти, которые, вероятно, были исключительно полезны и новы для этой юной особы. Увы, увы! Боюсь, что ум у Эмилии был недостаточно уравновешен!

Но что же делали ее родители, как они не уберегли это сердечко, позволив ему так сильно биться? Старик Седли, по-видимому, мало обращал внимания на творившееся вокруг. В последнее время он казался очень озабоченным, дела в Сити поглощали его целиком. Миссис Седли была такой покладистой и безучастной натурой, что даже не ревновала дочь. Мистер Джоз находился в Челтнеме, где выдерживал осаду со стороны какой-то ирландской вдовушки. Весь дом был в распоряжении Эмилии, и – ах! – иной раз она чувствовала себя в нем слишком одинокой, – не то чтобы ее одолевали сомнения, ибо Джорджу нужно же бывать в казармах конной гвардии и он не всегда может отлучиться из Чатема! Кроме того, он должен навещать друзей и сестер и показываться в обществе (ведь он – украшение всякого общества!), когда бывает в Лондоне; а когда бывает в полку, то слишком утомляется, чтобы писать длинные письма. Я знаю, где Эмилия прячет пакет с письмами, и могу пробраться в ее комнату и исчезнуть незаметно, как Иакимо… Как Иакимо? Нет, это некрасивая роль. Лучше я поступлю, как Лунный Свет, и, не причиняя вреда, загляну в постель, где грезят во сне вера, красота и невинность.

Но если письма Осборна были кратки и отличались слогом, свойственным воину, то нужно признать, что, вздумай мы напечатать письма мисс Седли к мистеру Осборну, нам пришлось бы растянуть этот роман на такое количество томов, что он оказался бы не под силу и самому чувствительному читателю. Эмилия не только исписывала целые листы вдоль и поперек и даже крест-накрест, в самых противоестественных комбинациях, не оставляя живого места на полях и между строк, но и без зазрения совести выписывала целые страницы из стихотворных сборников и подчеркивала отдельные слова и фразы с самым неистовым жаром, являя все признаки расстройства, свойственного такому душевному состоянию. Она не была героиней. Ее письма были полны повторений. Она нередко забывала о грамматике, а в стихах не соблюдала размера. Но, о mesdames, если вам не разрешается взволновать преданное вам сердце иной раз и не по правилам синтаксиса или если вас нельзя любить, пока вы не усвоите разницы между трехстопником и четырехстопником, то пусть тогда поэзия летит к чертям и да погибнут самым жалким образом все школьные учителя.

ГЛАВА XIII, чувствительная, но богатая и другим содержанием

Боюсь, что джентльмен, к которому были адресованы письма мисс Эмилии, отличался критическим складом ума. Где бы ни находился поручик Осборн, за ним по пятам следовало такое множество записок, что в офицерском собрании ему покоя не было от всяких шуточек. В конце концов он приказал слуге передавать их ему, только когда он будет один у себя в комнате. Кто-то видел, как он зажигал одной из них сигару, к ужасу капитана Доббина, который, я уверен, не пожалел бы банковского билета за такой автограф.

Долгое время Джордж старался держать свои сердечные дела в секрете. Что тут была замешана дама – этого он не скрывал. «И не первая, – говорил прапорщик Спуни прапорщику Стаблу. – Этот Осборн – настоящий дьявол! В Демераре дочка судьи просто с ума по нем сходила, и потом еще эта красавица квартеронка мисс Пай в Сент-Винсенте. А уж с тех пор как полк вернулся домой, он, говорят, стал сущим Дон-Жуаном, ей-богу!»

По мнению Стабла и Спуни, стать «сущим Дон-Жуаном, ей-богу» – значило обладать самым лестным для мужчины качеством. Да и вообще репутация Осборна среди полковой молодежи стояла очень высоко. Он отличался во всех видах спорта, и в пении застольных песен, и на смотрах; сыпал деньгами, которыми его щедро снабжал отец, и одевался лучше всех в полку, обладая самым богатым и добротным гардеробом. Солдаты его обожали. Он мог перепить всякого другого офицера в собрании, не исключая старика Хэвитопа, полковника; он мог устоять в боксе даже против рядового Наклза, который раньше выступал на ринге и которого давно произвели бы в капралы, не будь он отпетым пьяницей; был лучшим игроком в крикетной команде полкового клуба; скакал на собственной лошади Молнии и выиграл гарнизонный кубок на квебекских скачках. Не только Эмилия боготворила Осборна – Стабл и Спуни видели в нем некоего Аполлона; Доббин считал его Чудо-Крайтоном, а супруга майора, миссис О\'Дауд, соглашалась, что он блестящий кавалер и напоминает ей Фицджеральда Фогарти, второго сына лорда Каслфогарти.

Итак, Стабл, Спуни и вся остальная компания предавались самым романтическим догадкам насчет корреспондентки Осборна, высказывая мнение, что в него влюбилась некая герцогиня в Лондоне, или что это дочь генерала – она сговорена с другим, а сама без памяти от Джорджа, или жена некоего члена парламента, которая спит и видит, как бы бежать с ним на четверке вороных; называли и другие жертвы страсти, восхитительно пламенной, романтической и одинаково компрометантной для обеих сторон. Но в ответ на все эти догадки Джордж хранил упорное молчание, предоставляя своим юным почитателям и друзьям изобретать всякие истории и разукрашивать их всеми средствами своей фантазии.

В полку так бы ничего и не узнали, если бы не нескромность капитана Доббина. Однажды капитан сидел за завтраком в офицерском собрании, когда Кудахт, помощник полкового лекаря и оба ранее названных достойных джентльмена обсуждали на все лады интрижку Осборна. Стабл твердил, что его дама сердца – герцогиня и что она близка ко двору королевы Шарлотты, а Кудахт божился, что она оперная певица самой незавидной репутации. Услышав это, Доббин так возмутился, что, хотя рот его был набит яйцами и хлебом с маслом и хотя ему вообще следовало бы молчать, не удержался и выпалил:

– Кудахт, вы совершеннейший болван! Вечно вы несете чепуху и сплетничаете. Осборн не собирается убегать с герцогинями или губить модисток. Мисс Седли – одна из самых очаровательных молодых особ, какие когда-либо жили на свете. Джордж давным-давно с ней: помолвлен. И я никому не советовал бы говорить о ней гадости в моем присутствии!

На этом Доббин прервал свою речь, весь красный от волнения, и едва не поперхнулся чаем. Спустя полчаса эта история облетела весь полк, и в тот же вечер жена майора, миссис О\'Дауд, написала своей сестре Глорвине в О\'Даудстаун, чтобы та не торопилась с отъездом из Дублина: молодой Осборн, оказывается, давно помолвлен.

В тот же самый вечер за стаканом шотландского грога она, как водится, поздравила поручика, и Осборн, взбешенный, отправился домой отчитать Доббина (который отклонил приглашение на вечер к майорше О\'Дауд и сидел у себя в комнате, играя на флейте и, как мне думается, сочиняя стихи самого меланхолического свойства) – за то, что он выдал его тайну.

– Кой черт просил тебя трезвонить о моих делах? – набросился Осборн на приятеля. – За каким дьяволом нужно знать всему полку, что я собираюсь жениться? К чему позволять этой болтунье, старой ведьме Пегги О\'Дауд, трепать мое имя за ее распроклятым ужином и звонить в колокола о моей помолвке на все три королевства? Да, кроме того, Доббин. какое ты имел право говорить, что я помолвлен, и вообще вмешиваться в мои дела?

– Мне кажется… – начал капитан Доббин.

– Наплевать, что тебе кажется! – перебил его младший товарищ. – Я тебе кругом обязан, я это знаю, знаю слишком хорошо! Но не хочу я вечно выслушивать всякие твои наставления только потому, что ты меня на пять лет старше! Не стану я, черт возьми, терпеть твой тон превосходства, твое проклятое снисхождение и покровительство. Да, снисхождение и покровительство! Хотелось бы мне знать, чем я тебя хуже?

– Ты помолвлен? – прервал его капитан Доббин.

– Какое, черт подери, дело тебе или кому угодно, помолвлен я или нет?

– Ты стыдишься этого? – продолжал Доббин.

– Какое вы имеете право, сэр, задавать мне подобный вопрос, хотелось бы мне знать?

– Великий боже! Уж не собираешься ли ты отказаться от помолвки? – спросил Доббин, вскакивая с места.

– Иными словами, вы меня спрашиваете, честный ли я человек или нет? – окончательно разъярился Осборн. – Это вы имеете в виду? За последнее время вы усвоили себе со мной такой тон, что будь я… если стану и дальше это терпеть!

– Что же я такого сделал? Я только говорил тебе, что ты невнимателен к очень милой девушке, Джордж. Я говорил тебе, что, когда ты ездишь в Лондон, тебе нужно сидеть у нее, а не в игорных домах в районе Сент-Джеймса.

– Очевидно, вы не прочь получить обратно свои деньги, – сказал Джордж с усмешкой.

– Конечно, не прочь и всегда был не прочь, разве тебе это не известно? – ответил Доббин. – Ты говоришь, как подобает благородному человеку.

– Нет, к черту, Уильям, прошу прощения! – перебил его Джордж в порыве раскаяния. – Ты выручал меня по-дружески один бог знает сколько сотен раз! Ты вызволял меня из множества всяких бед! Когда гвардеец Кроули обыграл меня на такую огромную сумму, я пропал бы, если бы не ты. Непременно пропал бы, не спорь! Но только зачем ты вечно изводишь меня, пристаешь со всякими расспросами. Я очень люблю Эмилию, я обожаю ее… и тому подобное. Не смотри на меня сердито. Она само совершенство, я знаю это. Но, видишь ли, всякий интерес теряется, когда что-нибудь само дается тебе в руки. Черт побери! Полк только что вернулся из Вест-Индии, надо же мне немного побеситься, а потом, когда я женюсь, я исправлюсь… Честное слово, я образумлюсь! И… слушай, Доб, не сердись, я отдам тебе в следующем месяце ту сотню фунтов – отец, я знаю, раскошелится! И я отпрошусь у Хэвитопа в отпуск, съезжу в Лондон и завтра же повидаюсь с Эмилией… Ну, как? Удовлетворен?

– На тебя, Джордж, нельзя долго сердиться, – промолвил добряк-капитан, – а что касается денег, старина, то ты ведь сам знаешь: нуждайся я в них, и ты поделишься со мной последним шиллингом.

– Конечно, Доббин, честное слово! – заявил Джордж с необычайным великодушием, хотя, по правде сказать, у него никогда не бывало свободных денег.

– Одного я только желал бы: чтобы ты, Джордж, наконец перебесился. Если бы ты видел личико бедняжки мисс Эмми, когда она на днях справлялась у меня о тебе, ты послал бы свои бильярды куда-нибудь подальше. Поезжай утешь ее, негодный! Поди напиши ей длинное письмо. Сделай что-нибудь, чтобы ее порадовать. Для этого так мало нужно.

– Она и в самом деле чертовски в меня влюблена, – сказал Осборн с самодовольным видом и отправился в офицерское собрание заканчивать вечер в кругу веселых товарищей.

Тем временем на Рассел-сквер Эмплия смотрела на луну, озарявшую тихую площадь так же, как и плац перед Чатемскими казармами, где был расквартирован полк поручика Осборна, и размышляла, чем-то сейчас занят ее герой. Быть может, он на бивуаке, думалось ей; быть может, делает обход часовых; быть может, дежурит у ложа раненого товарища или же изучает военное искусство в своей одинокой комнатке. И ее тихие думы полетели вдаль, словно были ангелами и обладали крыльями, вниз по реке, к Чатему и Рочестеру, стремясь заглянуть в казармы, где находился Джордж… Если принять это в соображение, то, пожалуй, удачно, что ворота оказались запертыми и часовой никого не пропускал в казармы, – бедному ангелочку в белоснежных одеждах не привелось услышать, какие песни орали наши молодые люди за стаканом пунша.

На другой день после упомянутой беседы в Чатемских казармах молодой Осборн, решив показать другу, как он держит слово, собрался ехать в Лондон, чем вызвал горячее одобрение капитана Доббина.

– Мне хотелось бы сделать ей какой-нибудь подарочек, – признался Джордж другу, – но только я сижу без гроша, пока отец не расщедрится.

Доббин не мог допустить, чтобы такой порыв великодушия и щедрости пропал зря, и потому ссудил Осборна несколькими фунтовыми билетами, которые тот и принял, немного поломавшись.

И я осмеливаюсь утверждать, что Джордж непременно купил бы для Эмилии что-нибудь очень красивое, но только при выходе из экипажа на Флит-стрит он загляделся на красивую булавку для галстука в витрине какого-то ювелира – и не мог устоять против соблазна. Когда он заплатил за нее, у него осталось слишком мало денег, чтобы позволить себе какое-нибудь дальнейшее проявление любезности. Но ничего: поверьте, Эмилии вовсе не нужны были его подарки. Когда он пожаловал на Рассел-сквер, лицо у нее просияло, словно Джордж был ее солнцем. Маленькие горести, опасения, слезы, робкие сомнения, тревожные думы многих дней и бессонных ночей были мгновенно забыты под действием этой знакомой неотразимой улыбки. Когда он появился в дверях гостиной, великолепный, с надушенными бакенбардами, разливая сияние, словно какое-то божество, Самбо, прибежавший доложить о капитане Осборне (на радостях он произвел молодого офицера в следующий чин), тоже просиял сочувственной улыбкой, а увидев, как девушка вздрогнула, залилась румянцем и быстро поднялась, оставив свой наблюдательный пункт у окна, поспешил ретироваться; и как только дверь за ним закрылась, Эмилия, вся трепеща, бросилась на грудь к Джорджу Осборну, словно это было естественное убежище, где она могла укрыться. О бедная, растревоженная малютка! Самое красивое дерево в лесу, с самым прямым стволом, с самыми крепкими ветвями и самой густой листвой, на котором ты собираешься вить свое гнездо и ворковать, может быть, обречено на сруб и скоро с треском рухнет… Какое старое-старое сравнение человека со строевым лесом! Джордж между тем нежно целовал Эмилию в лоб и сияющие глаза и был весьма мил и добр; а она думала о том, что ею брильянтовая булавка в галстуке (которой она еще на нем не видала) – самое прелестное украшение, какое только можно себе вообразить.

Наблюдательный читатель, от которого не ускользнуло кое-что и в прошлом поведении нашего молодого офицера и который сохранил в памяти наш рассказ о краткой беседе, имевшей место между ним и капитаном Доббином, вероятно, пришел уже к кое-каким заключениям касательно характера мистера Осборна. Некий циник-француз сказал, что в любовных делах всегда есть две стороны: одна любит, а другая позволяет, чтобы ее любили. Иногда любящей стороной является мужчина, иногда женщина. Не раз бывало, что какой-нибудь ослепленный пастушок по ошибке принимал бесчувственность за скромность, тупость за девичью сдержанность, полнейшую пустоту за милую застенчивость, – одним словом, гусыню – за лебедя! Быть может, и какая-нибудь наша милая читательница наряжает осла во всю пышность и блеск своего воображения, восхищаясь его тупоумием, как мужественной простотой, преклоняясь перед его себялюбием, как перед мужественной гордостью, усматривая в его глупости величественную важность; словом, обходясь с ним так, как блистательная фея Титания с неким афинским ткачом. Мне сдается, я видел, как разыгрываются в этом мире подобные «комедии ошибок». Во всяком случае, несомненно, что Эмилия считала своего возлюбленного одним из самых доблестных и неотразимых мужчин во всей империи. Вполне возможно, что и сам Осборн придерживался этого мнения.

Джордж был несколько легкомыслен. Но разве не легкомысленны многие молодые люди? И разве девушкам не правятся больше повесы, чем рохли? Просто он еще не перебесился, но скоро перебесится. Выйдет в отставку – ведь мир уже объявлен, корсиканское чудовище заключено на острове Эльба, всякому продвижению по службе настал конец, и нет никаких перспектив для дальнейшего применения его несомненных военных талантов и его доблести. Получаемых от отца средств в добавление к приданому Эмилии хватит на то, чтобы уютно устроиться где-нибудь в деревне, в какой-нибудь местности, где можно развлекаться спортом. Джордж стал бы немножко охотиться, немножко заниматься сельским хозяйством, и они с Эмилией были бы счастливы. О том, чтобы оставаться в армии в качестве женатого человека, наш герой и думать не хотел. Представьте себе миссис Джордж Осборн на офицерской квартире в какой-нибудь провинциальной дыре. Или, еще того хуже, в Ост– или Вест-Индии, в обществе офицеров, под крылышком майорши миссис О\'Дауд. Эмилия умирала со смеху, слушая рассказы Осборна о майорше. Нет, он слишком горячо любит Эмилию, чтобы заставлять ее сносить вульгарные выходки этой ужасной женщины и обрекать на суровую долю жены военного. О себе-то он не заботится, но его дорогая девочка должна запять в обществе место, подобающее его жене. Можете быть уверены, что она соглашалась со всеми этими планами, как согласилась бы со всякими другими, лишь бы они исходили от того же лица.

Поддерживая такой разговор и строя бесчисленные воздушные замки (которые Эмилия украшала всевозможными цветниками, тенистыми аллеями, деревенскими церквами, воскресными школами и тому подобным, тогда как мысли Джорджа были направлены на конюшни, псарни и винный погреб), наша юная чета провела очень весело часа два. А так как в распоряжении поручика был всего лишь один день и его ждала в Лондоне куча самых неотложных дел, то было внесено предложение, чтобы Эмилия пообедала у своих будущих золовок. Это предложение было с радостью принято. Джордж проводил Эмилию к сестрам и там оставил ее (причем Эмилия на этот раз болтала и щебетала с таким оживлением, что удивила молодых девиц, решивших, что Джордж, пожалуй, может сделать из нее что-нибудь путное), а сам отправился по своим делам.

Другими словами, он вышел из дому, съел порцию мороженого в кондитерской на Чаринг-Кросс, примерил новый сюртук на Пэл-Мэл, забежал к «Старому Слотеру» проведать капитана Кеннона, сыграл с капитаном одиннадцать партий на бильярде, из которых выиграл восемь, и вернулся на Рассел-сквер, опоздав на полчаса к обеду, но зато в отличнейшем расположении духа.

В совершенно ином состоянии духа был старый мистер Осборн. Когда этот джентльмен приехал из Сити и был встречен в гостиной дочерьми и чопорной мисс Уирт, они сразу увидели по его лицу – оно и в лучшую-то пору было одутловатым, торжественно-важным и желтым – и по нахмуренным, судорожно подергивающимся черным бровям, что за его широким белым жилетом бьется сердце, чем-то расстроенное и взволнованное. Когда же Эмилия подошла к нему поздороваться, что она всегда делала с превеликим трепетом и робостью, старик что-то глухо проворчал вместо приветствия и выпустил ее руку из своей большой волосатой лапы, не сделав ни малейшей попытки пожать эти маленькие пальчики. Он мрачно оглянулся на старшую дочь, которая безошибочно поняла значение этого взгляда, вопрошавшего: «На кой черт она здесь?» – и сейчас же ответила:

– Джордж в городе, папа. Он поехал в казармы и будет к обеду.

– Ах, вот как, он здесь? Имей в виду, Джейн, ждать с обедом мы его не будем!

С этими словами достойный муж опустился в свое любимое кресло, и в аристократически холодной, пышно обставленной гостиной воцарилась мертвая тишина, нарушаемая только испуганным тиканьем больших французских часов.

Когда этот хронометр, увенчанный жизнерадостной бронзовой группой, изображавшей жертвоприношение Ифигении, гулко, словно почтенный осипший соборный колокол, отсчитал пять ударов, мистер Осборн яростно дернул за сонетку, и в гостиную поспешно вошел дворецкий.

– Обедать! – рявкнул мистер Осборн.

– Мистер Джордж еще не вернулся, сэр, – доложил слуга.

– К черту мистера Джорджа, сэр! Разве я не хозяин в доме? Обедать!

Мистер Осборн грозно насупился, Эмилия задрожала. Остальные три дамы обменялись взглядами, посылая друг другу телеграфные знаки. Послушный колокол на нижнем этаже зазвонил, извещая о трапезе. Когда звон замолк, глава семейства засунул руки в широкие карманы длинного синего сюртука с бронзовыми пуговицами и, не дожидаясь дальнейшего приглашения, стал спускаться по лестнице один, хмурясь через плечо на четырех женщин.

– В чем дело, дорогая? – спрашивали они друг дружку, сорвавшись со своих мест и на цыпочках поспешая за родителем.

– Должно быть, фонды упали на бирже, – прошептала мисс Уирт; и с трепетом, в молчанье, оробевшая дамская компания трусцой последовала за своим мрачным главою. Все молча расселись за столом. Старик пробурчал молитву, прозвучавшую с суровостью проклятия. Большие серебряные крышки были сняты с блюд. Эмилия дрожала, сидя на своем месте, – она была ближайшей соседкой грозного Осборна, и, кроме нее, по сю сторону стола никого больше не было – свободное место принадлежало Джорджу.

– Супу? – замогильным голосом вопросил мистер Осборн, схватив разливательную ложку и пронизывая взором Эмилию. Налив ей и всем остальным, он некоторое время не произносил ни слова.

– Уберите тарелку мисс Седли, – приказал он наконец. – Она не может есть этот суп, да и я не могу. Он никуда не годится. Уберите суп, Хикс, а ты, Джейн, завтра же прогони кухарку!

Сделав эти замечания насчет супа, мистер Осборн очень кратко высказался относительно рыбы, также в весьма свирепом и ядовитом тоне, и помянул недобрым словом Биллингсгетский рынок с решительностью, вполне достойной этого места; после чего он в полном молчании стал пить вино, принимая все более и более грозный вид, пока резкий стук в дверь не возвестил о прибытии Джорджа, отчего все несколько оживились.

Он не мог прийти раньше. Генерал Дагилет заставил его дожидаться в конногвардейских казармах. Все равно, супу или рыбы. Дайте что-нибудь. Ему совершенно безразлично. Чудесная баранина, да и все чудесно!

Радужное настроение молодого офицера представляло разительный контраст с суровостью его отца. И Джордж в течение всего обеда без умолку болтал, к полному восхищению всех, а особенно одной из присутствующих, называть которую нет надобности.

Как только молодые леди покончили с апельсинами и стаканом вина, которым обычно завершались унылые трапезы в доме мистера Осборна, был дан сигнал к отплытию, и дамы поднялись со своих мест и удалились в гостиную. Эмилия надеялась, что Джордж скоро присоединится к ним. Она принялась играть его любимые вальсы (лишь недавно ввезенные в Англию) на большом, одетом в кожаный чехол рояле с высокими резными ножками. Но эта маленькая уловка не привлекла Джорджа. Он оставался глух к призыву вальсов; звуки становились все нерешительнее и постепенно замирали. Огорченная музыкантша оставила наконец в покое огромный инструмент. И хотя три ее приятельницы исполнили несколько бравурных пьесок, представлявших самое свежее и блестящее пополнение их репертуара, Эмилия не слышала ни единой ноты и сидела задумавшись, предчувствуя сердцем какую-то беду. Нахмуренные брови старика Осборна, и обычно-то грозные, никогда еще так не страшили Эмилию. Его взгляд провожал ее до порога столовой, словно она была в чем-то виновата. Когда ей подали кофе, она вздрогнула, точно дворецкий, мистер Хикс, предложил ей чашу с ядом. Какая тайна скрывалась за всем этим? О женщины! Они возятся и нянчатся со своими предчувствиями и любовно носится с самыми мрачными мыслями, как матери с увечными детьми.

Угрюмый вид отца заронил некоторые опасения и в душу Джорджа Осборна. Если родитель так хмурит брови, если у него такой невероятно желчный вид, то как выжать из него деньги, в которых молодой офицер отчаянно нуждался? И Джордж пустился расхваливать родительское вино. Это был обычный способ умаслить старого джентльмена.

– Мы никогда не получали в Вест-Индии такой мадеры, как ваша, сэр. Полковник Хэвитоп вылакал три бутылки из тех, что вы послали мне прошлый раз.

– Правда? – сказал старый джентльмен. – Она обходится мне по восемь шиллингов за бутылку.

– Не возьмете ли вы шесть гиней за дюжину такой мадеры, сэр? – продолжал Джордж со смехом. – Один из самых великих людей в королевстве хотел бы приобрести такого винца.

– Да что ты? – проворчал старик. – Что ж, желаю ему удачи!

– Когда генерал Дагилет был в Чатеме, сэр, Хэвитоп давал завтрак в его честь и попросил меня ссудить ему несколько бутылок вашей мадеры. Генералу она страшно поправилась, и он пожелал приобрести для главнокомандующего целую бочку. Он правая рука его королевского высочества!

– Да, вино недурное! – заметили нахмуренные брови, и настроение их явственно улучшилось. Джордж собирался уже воспользоваться благоприятной минутой, чтобы поговорить о деньгах, когда отец, опять напустивший на себя важность, велел сыну, впрочем довольно сердечным тоном, позвонить, чтобы подали красного вина.

– Посмотрим, Джордж, уступит ли оно мадере, которая, конечно, к услугам его королевского высочества.

А пока мы будем распивать вино, я хочу поговорить с тобой об одном важном деле.

Эмилия, сидевшая наверху в тревожном ожидании, слышала звонок, требовавший красного вина. Невольно она подумала, что это какой-то зловещий звонок, предвещающий недоброе. Если вас постоянно томят предчувствия, то некоторые из них обязательно сбудутся, будьте уверены!

– Вот что мне хотелось бы знать, Джордж, – начал старый джентльмен, смакуя первые глотки вина. – Вот что мне хотелось бы знать: как у тебя и… гм… и у этой малышки наверху обстоят дела?

– Мне кажется, сэр, это нетрудно заметить, – сказал Джордж с самодовольной усмешкой. – Достаточно ясно, сэр… Какое чудесное вино!

– Что это значит – достаточно ясно, сэр?

– Черт возьми, сэр, не нажимайте на меня так энергически! Я человек скромный. Я… гм… не считаю себя покорителем сердец, но должен признаться, что она чертовски влюблена в меня!.. Всякий это заметит, если он не слепой.

– А ты сам?

– Да разве, сэр, вы не приказывали мне жениться на ней? А ведь я пай-мальчик! И разве наши родители не уладили этот вопрос в незапамятные времена?

– Нечего сказать, пай-мальчик! Вы думаете, я по слышал о ваших делах, сэр, с лордом Тарквином, с капитаном гвардии Кроули, достопочтенным мистером Дьюсэйсом и тому подобное? Берегитесь, сэр, берегитесь!

Старый джентльмен произносил эти аристократические имена с величайшим смаком. Где бы он ни встречал вельможу, он раболепствовал перед ним и величал его милордом с таким пылом, на какой способен только свободнорожденный бритт. Приезжая домой, он выискивал в Книге пэров биографию этого лица и поминал его на каждом третьем слове, хвастаясь сиятельным знакомством перед дочерьми. Он простирался перед ним ниц и грелся в его лучах, как неаполитанский нищий греется на солнце. Джордж встревожился, услышав перечисленные фамилии. Он испугался, не осведомлен ли отец о некоторых его делишках за карточным столом. Но старый моралист успокоил его, заявив невозмутимо:

– Ну, ладно, ладно! Молодые люди все одинаковы. Меня утешает, Джордж, что ты вращаешься в лучшем английском обществе… надеюсь, что это так, верю и надеюсь… мои средства дают тебе эту возможность.

– Благодарю вас, сэр, – сказал Джордж, сразу хватая быка за рога. – Но нельзя жить среди такой знати, не имея ни гроша в кармане. А мой кошелек – вот, взгляните, сэр! – И он поднял двумя пальцами подарочек, связанный Эмилией и содержавший в себе последний фунтовый билет из числа полученных от Доббина.

– Вы не будете нуждаться, сэр. Сын английского купца не будет нуждаться, сэр! Мои гинеи не хуже, чем у них, Джордж, мой мальчик! И я не трясусь над ними. Зайди к мистеру Чопперу, когда будешь завтра в Сити: у него найдется кое-что для тебя. Я не жалею денег, когда мне известно, что ты в хорошем обществе, потому что в хорошем обществе ты не свихнешься. Не думай, что во мне говорит гордость. Я рожден в скромной доле, но тебе больше повезло. Воспользуйся же своим положением, водись со знатной молодежью. Многим из них не под силу истратить шиллинг там, где ты можешь кинуть гинею, мой мальчик. А что касается розовых шляпок (тут из-под нависших бровей был брошен многозначительный, но не очень приятный взгляд) – что ж, мальчишки все одинаковы! Есть только одна вещь, которой я приказываю тебе избегать, а в случае непослушания не дам тебе больше ни шиллинга, клянусь богом! Это касается игры, сэр!

– Ну конечно, сэр! – сказал Джордж.

– Однако вернемся к вопросу об Эмилии. Почему бы тебе не жениться на какой-нибудь девице познатнее дочери биржевого маклера, Джордж? Вот что мне хотелось бы знать!

– Ведь это дело семейное, сэр, – сказал Джордж, пощелкивая орехи. – Вы с мистером Седли договорились о пашем браке чуть ли не сто лет тому назад!

– Так-то оно так, но времена меняются, сэр. Я не отрицаю, что Седли помог мне сколотить состояние, или, вернее сказать, направил мои способности и таланты по верному пути, вследствие чего я и завоевал то руководящее положение, которое, смею надеяться, я занимаю в торговле свечным салом и в Сити. Я доказал Седли свою признательность, и он подверг ее слишком серьезным испытаниям за последнее время, сэр, как это вам подтвердит, сэр, моя чековая книжка. Джордж! Скажу тебе по секрету: мне не нравится, как идут дела у мистера Седли. Мой главный конторщик, мистер Чоппер, придерживается того же мнения, а он человек опытный и знает биржу, как никто в Лондоне. «Халкер и Буллок» сторонятся Седли. Боюсь, что он промахнулся в своих расчетах. Говорят, будто судно «Jeune Emilie» [96] , захваченное американским капером «Меласса», принадлежало ему. Так и знай: пока я не буду уверен, что за Эмилией дают десять тысяч приданого, ты не женишься на ней. Не желаю вводить в свою семью дочь банкрота! Ну-ка, налей мне еще вина… или лучше позвони, чтобы подали кофе!

С этими словами мистер Осборн развернул вечернюю газету, и Джордж понял по этому намеку, что беседа кончена и папаша хочет немножко вздремнуть.

Он поспешил наверх к Эмилии в очень веселом расположении духа. Что заставило его быть в этот вечер таким внимательным к ней, чего уж давно не замечалось, так усердно занимать ее, быть таким нежным, таким блестящим собеседником? Великодушное ли его сердце прониклось теплотой в предвидении несчастья, или же мысль об утрате этого маленького сокровища заставила Джорджа ценить его больше?

Эмилия много дней потом жила впечатлениями этого счастливого вечера, вспоминала слова Джорджа, его взгляды, романсы, которые он пел, его позу, когда он склонялся над ней или же смотрел на нее издали. Ей казалось, что никогда еще ни один вечер в доме мистера Осборна не проходил так быстро. И впервые наша молодая девица едва не рассердилась, когда за нею раньше времени явился мистер Самбо с ее шалью.

На следующее утро Джордж зашел к Эмилии и нежно с нею распрощался, а затем поспешил в Сити, где посетил мистера Чоппера, главного конторщика отца, и получил от этого джентльмена документ, который и обменял у «Халкера и Буллока» на целую кучу денег. Когда Джордж входил в банкирскую контору, старый Джон Седли выходил из приемной банкира с очень мрачным видом, но крестник был слишком весело настроен, чтобы заметить угнетенное состояние достойного биржевого маклера или печальный взгляд, которым окинул его старый добряк. Молодой Буллок не выглянул из приемной с веселой улыбкой, чтобы проводить старика, как это бывало в прежние годы.

И когда широкие двери банкирского дома «Халкер, Буллок и Кo» закрылись за мистером Седли, кассир мистер Квил (чье человеколюбивое занятие состоит в том, чтобы выдавать хрустящие банковые билеты из ящика конторки и выбрасывать медной лопаточкой соверены) подмигнул мистеру Драйверу, конторщику, сидевшему справа от него. Мистер Драйвер подмигнул в ответ.

– Не выгорело, – шепнул мистер Драйвер.

– Да, дело дрянь! – сказал мистер Квил. – Как позволите уплатить вам, мистер Джордж Осборн?

Джордж живо рассовал по карманам кучу банковых билетов, и в тот же вечер в офицерском собрании он рассчитался с Доббином, вернув ему пятьдесят фунтов.

И в этот самый вечер Эмилия написала ему нежнейшее из своих длинных писем. Сердце ее было преисполнено любви, но все еще чуяло беду. «Почему мистер Осборн так мрачен? – спрашивала она. – Не вышло ли у них чего-нибудь с ее отцом? Бедный папа вернулся из Сити таким расстроенным, что все домашние за него в тревоге», – словом, целых четыре страницы любви, опасений, надежд и предчувствий.

– Бедняжка Эмми… милая моя маленькая Эмми! Как она влюблена в меня, – говорил Джордж, пробегая глазами ее послание. – Черт возьми, до чего же голова трещит от этого пунша!

В самом деле – бедняжка Эмми!

ГЛАВА XIV. Мисс Кроули у себя дома

Около того же времени к чрезвычайно уютному и благоустроенному дому на Парк-лейн подъехала дорожная коляска с ромбовидным гербом на дверцах, с недовольною особою женского пола, в зеленой вуали и локончиках, на заднем сиденье, и с величественным слугой на козлах – очевидно, доверенным лицом своих господ. Это был экипаж нашего друга мисс Кроули, возвращающийся из Хэмпшира. Стекла кареты были подняты; жирная болонка, чья морда и язык обычно высовывались в одно из окошек, покоилась на коленях недовольной особы. Когда экипаж остановился, из кареты был извлечен объемистый сверток шалей, – для чего оказалась необходимой помощь нескольких слуг и молодой леди, сопровождавшей эту груду одежды. Сверток содержал в себе мисс Кроули, которая была немедленно доставлена наверх и уложена в постель, в спальне, надлежащим образом протопленной для приема болящей. За доктором для мисс Кроули были разосланы гонцы. Врачи явились, посовещались, прописали лекарства и исчезли. Молодая спутница мисс Кроули по окончании консилиума вышла к ним, выслушала наставления, а затем употребила по назначению противогорячечные средства, прописанные учеными мужами.

На следующий день из Найтсбриджских казарм прискакал капитан лейб-гвардии Кроули. Его вороной взрыл копытами солому, разостланную перед домом страждущей тетушки. Капитан с большим участием расспросил о здоровье своей любезной родственницы. По-видимому, имелись основания для самых худших опасении: он нашел горничную мисс Кроули (недовольную особу женского пола) необычайно сердитой и удрученной; мисс Бригс, компаньонку тетушки, он застал всю в слезах, одиноко сидящей в гостиной. Мисс Бригс поспешила домой, услышав^ болезни своего любимого друга. Она хотела лететь к ее ложу, к тому ложу, которое она, Бригс, так часто оправляла в часы болезни. Но ее не допустили в апартаменты мисс Кроули. Какая-то чужая подавала ей лекарства, чужая из провинции, какая-то противная мисс… Тут слезы прервали речь компаньонки, и она спрятала свои оскорбленные чувства и свой бедный старенький красный носик в носовой платок.

Родон Кроули послал сердитую горничную доложить о его приезде, и новая компаньонка мисс Кроули, живо спустившаяся из спальни больной, протянула маленькую ручку капитану, предупредительно поспешившему ей навстречу, смерила презрительным взглядом растерявшуюся Бригс и, поманив за собой молодого гвардейца, увела его вниз, в пустынную теперь парадную столовую, видевшую в своих стенах столько званых обедов.

Здесь они беседовали вдвоем минут десять, обсуждая, несомненно, симптомы болезни старой хозяйки дома. К концу этой беседы резко зазвонил звонок в столовой, и на него немедленно отозвался мистер Боулс, величественный дворецкий мисс Кроули (который – разумеется, случайно – оказался у замочной скважины и простоял у двери в течение большей части разговора). Капитан вышел из дому, покручивая усы, и вскочил на своего вороного, рывшего копытами солому, к восхищению маленьких сорванцов, собравшихся на улице. Он взглянул на окна столовой, сдерживая лошадь, которая выкидывала курбеты и красиво приплясывала на месте. На одно мгновение в окне показалась молодая особа, но затем ее фигурка исчезла, – без сомнения, она удалилась наверх и опять приступила к выполнению трогательных обязанностей милосердия.

Кто же была эта молодая женщина, хотелось бы мне знать? Вечером в малой столовой был подан скромный обед на две персоны (тем временем миссис Феркин, горничная миледи, бросилась в опочивальню хозяйки и все хлопотала там, пока, за временной отлучкой самозванки, место оставалось свободным), и новая сиделка уселась с мисс Бригс за мирную трапезу.

Бригс от волнения не могла проглотить ни кусочка. Молодая особа с отменным изяществом разрезала курицу и так отчетливо попросила подливки из яиц, что бедная Бригс, перед которой находилась эта великолепная приправа, вздрогнула и после неудачных попыток удержать в руке непослушную соусную ложку снова впала в состояние истерики, разразившись рыданиями.

– Может быть, вы дадите мисс Бригс стакан вина? – обратилась молодая особа к мистеру Боулсу, величественному дворецкому.

Тот подал вино. Бригс машинально схватила стакан, судорожно проглотила вино, тихо постонала и принялась ковырять вилкой курицу.

– Мне кажется, мы обойдемся и без любезных услуг мистера Боулса, – заявила молодая особа с величайшей мягкостью. – Мистер Боулс, сделайте милость, мы позвоним, когда вы нам понадобитесь.

Боулс отправился вниз, где, между прочим, накинулся с самыми страшными ругательствами на ни в чем не повинного лакея, своего подчиненного.

– Какая жалость, что вы принимаете все это так близко к сердцу, мисс Бригс, – сказала молодая леди спокойным, чуть насмешливым тоном.

– Мой бесценный друг так болен и не же-е-е-е-лает видеть меня! – воскликнула мисс Бригс в неудержимом порыве горя.

– Она вовсе не так плоха. Утешьтесь, дорогая мисс Бригс. Она просто объелась, вот и все. Ей уже гораздо лучше. Скоро она выздоровеет. Она ослабела от банок и лекарств, но теперь ей станет легче. Прошу вас, утешьтесь и выпейте еще вина.

– Но почему же, почему она не хочет меня видеть? – захныкала мисс Бригс. – О Матильда, Матильда, после двадцатитрехлетней привязанности так-то ты платишь своей бедной, бедной Арабелле?

– Не проливайте столь обильных слез, бедная Арабелла, – заметила ее собеседница с легкой усмешкой. – Она не хочет вас видеть только потому, что вы будто бы не так хорошо за ней ухаживаете, как я. Мне же не доставляет никакого удовольствия просиживать без сна все ночи. Я хотела бы, чтобы вы меня заменили.

– Разве я не дежурила у этого дорогого ложа в течение многих лет? – возопила Арабелла. – А теперь…

– А теперь она предпочитает других. Знаете, у больных людей бывают подобные фантазии, и им приходится потакать. Когда она поправится, я уеду.

– Никогда, никогда! – воскликнула Арабелла, с остервенением вдыхая из флакона нюхательную соль.

– Никогда не поправится или я никогда не уеду? Что вы имеете в виду, мисс Бригс? – спросила ее собеседница с тем же вызывающим добродушием. – Вздор! Через две недели она будет здоровехонька, и я уеду к своим маленьким ученицам в Королевское Кроули и к их матери, которая больна гораздо серьезнее, чем наш друг. Вам нечего ревновать ее ко мне, дорогая моя мисс Бригс. Я бедная молоденькая девушка, без единого друга на свете и никому не делаю зла. Я не хочу оттеснить вас и лишить благосклонности мисс Кроули. Она позабудет меня через неделю после моего отъезда, а ее привязанность к вам создавалась годами. Пожалуйста, налейте мне немного вина, дорогая мисс Бригс, и давайте будем друзьями. Право, я нуждаюсь в друзьях!

В ответ на этот призыв миролюбивая и мягкосердечная Бригс безмолвно протянула сопернице руку, но с тем большей остротой почувствовала свою обиду и стала горько сетовать на непостоянство Матильды. Через полчаса, когда обед окончился, мисс Ребекка Шарп (потому что, как ни странно, таково было имя той, которую до сей поры мы изобретательно называли «молодой особой») отправилась снова наверх в покои своей пациентки и с самой изысканной вежливостью выпроводила оттуда бедную Феркин.

– Благодарю вас, миссис Феркин, так будет хорошо. Как чудесно вы все делаете! Я позвоню, когда понадобится.

– Благодарю вас! – И Феркин сошла вниз, охваченная бурой ревности, тем более опасной, что ей приходилось таить ее в своей груди.

Но эта ли буря распахнула дверь гостиной, когда горничная проходила по площадке первого этажа? Нет, дверь была тихонько приоткрыта рукою мисс Бригс. Бригс стояла на страже. Бригс ясно слышала, как скрипнули ступени лестницы, когда Феркин спускалась по ним, и как звенела ложка в кастрюльке из-под кашицы, которую несла женщина, в чьих услугах не нуждались.

– Ну, Феркин, – сказала Бригс, когда горничная вошла в комнату. – Ну, Джейн?

– Час от часу не легче, мисс Бригс, – ответила та, покачав головой.

– Разве ей не лучше?

– Она всего только один раз и заговорила со мной. Я спросила ее, не полегчало ли ей, и она велела мне попридержать мой глупый язык. Ох, мисс Бригс, никогда я не думала, что доживу до такого дня!

И чувства ее неудержимо хлынули наружу.

– Скажите, Феркин, что за особа эта мисс Шарп? Вот уж не думала я, когда предавалась святочному веселью в благородном доме моих близких друзей, преподобного Лайонеля Деламира и его любезной супруги, что мне придется увидеть, как чужой человек вытеснил меня из сердца моей любимой, все еще горячо любимой, Матильды!

Мисс Бригс, как можно судить по оборотам ее речи, отличалась склонностью к изящной литературе чувствительного толка и даже выпустила как-то в свет – по подписке – томик своих стихотворений «Трели соловья».

– Все они там с ума посходили от этой девицы, мисс Бригс, – отвечала Феркин. – Сэр Питт ни за что не хотел отпускать ее сюда, да не посмел отказать мисс Кроули. Миссис Бьют, пасторша, – еще того хуже: просто жить без нее не может! Капитан совсем от нее без ума. Мистер Кроули смертельно ее ревнует. С тех пор как мисс Кроули занемогла, она никого не хочет возле себя видеть, кроме мисс Шарп. А почему и отчего – не знаю. Скорей всего, она их всех околдовала!

Ребекка провела эту ночь в неусыпном бдении у постели мисс Кроулщ но на следующую ночь старая леди так спокойно спала, что Ребекке тоже удалось чудесно отдохнуть несколько часов, устроившись на диванчике, поставленном в ногах у ложа ее покровительницы. Очень скоро мисс Кроули настолько оправилась, что могла уже сидеть и от всей души хохотать над импровизацией Ребекки, с большим искусством изображавшей разобиженную мисс Бригс. Всхлипывания и причитания Бригс и ее манера прибегать к помощи носового платка передавались ею с таким совершенством, что мисс Кроули совсем развеселилась, к изумлению приехавших докторов, которые при малейших заболеваниях этой достойной светской дамы обычно находили ее в состоянии самого жалкого уныния и страха смерти.

Капитан Кроули заезжал ежедневно и получал от мисс Ребекки бюллетени о здоровье тетушки. Оно столь быстро улучшалось, что бедной Бригс было позволено повидаться со своей благодетельницей. Люди с нежным сердцем могут себе представить чувства этой сентиментальной особы и трогательный характер свидания.

Вскоре мисс Кроули стала чаще допускать к себе верную Бригс. Ребекке пришло в голову передразнивать почтенную даму в лицо с самым невинным видом и неподражаемой серьезностью, что придавало этим мимическим сценам двойную пикантность в глазах ее достойной приятельницы.

Причины, повлекшие за собой прискорбную болезнь мисс Кроули и ее отъезд из имения брата, были столь непоэтического свойства, что их едва ли удобно пояснить на страницах нашей благопристойной и чувствительной повести. В самом деле, можно ли сказать о деликатной особе женского пола, принадлежащей к лучшему обществу, что она объелась и опилась и что обильный ужин из горячих омаров в доме пастора послужил причиной заболевания, упорно приписываемого самой мисс Кроули исключительно действию сырой погоды? Припадок был такой острый, что Матильда – как выразился его преподобие – едва не «окочурилась». Памятуя о ее духовной, все семейство было охвачено лихорадкой ожидания, а Родон Кроули уже твердо рассчитывал, что к началу лондонского сезона у него будет, по крайней мере, сорок тысяч фунтов. Мистер Кроули прислал тетушке пачку тщательно подобранных брошюрок, дабы подготовить ее к переходу с Ярмарки Тщеславия и с Парк-лейн в лучший мир. Но какой-то сведущий саутгемптонский врач, приглашенный вовремя, одержал победу над омаром, чуть было не оказавшимся роковым для мисс Кроули, и влил в нее достаточно сил для возвращения в Лондон. Баронет не скрывал своей досады при таком обороте дел.

В то время как все ухаживали за мисс Кроули и гонцы из пасторского дома ежечасно привозили нежным родственникам вести о ее здоровье, в самом замке лежала тяжелобольная дама, на которую никто не обращал внимания, – леди Кроули. Добряк доктор только покачал головой, осмотрев больную (сэр Питт согласился на его визит, так как платить за него особо не приходилось), и леди Кроули предоставили тихонько угасать в ее одинокой спальне, уделяя ей не больше внимания, чем какой-нибудь сорной траве в парке.

Молодые девицы тоже оказались в небрежении, лишившись бесценных благ, приносимых им уроками гувернантки. Мисс Шарп была такой нежной сиделкой, что мисс Кроули соглашалась принимать лекарства не иначе как из ее рук. Феркин была низложена еще задолго до отъезда своей хозяйки из деревни; эта верная служанка по возвращении в Лондон нашла для себя горькое утешение в том, что мисс Бригс терзается темп же муками ревности и терпит такое же поношение, как и она, миссис Феркнн.

Капитан Родон получил продление отпуска по случаю болезни тетки и, послушный долгу, нес дежурство в ее доме. Он все время торчал у тетки в передней (больная лежала в парадной спальне, в которую можно было войти через маленькую голубую гостиную). Здесь он то и дело сталкивался с отцом; а если Родон тихонечко проходил по коридору, то можно было наперед знать, что дверь, за которой скрывается его отец, приотворится и в щель выглянет лицо старого джентльмена, похожее на морду гиены. Что заставило их так выслеживать друг друга? Несомненно, благородное соперничество: кто из них окажется внимательнее к дорогой страдалице, лежащей в парадной спальне. Ребекка выходила и утешала их обоих, вернее – то одного, то другого. Оба достойных джентльмена горели нетерпением узнать новости о больной из уст ее маленькой доверенной посланницы.

За обедом, к которому Ребекка спускалась на полчаса, она поддерживала мир между отцом и сыном, а потом исчезала на всю ночь. Тогда Родон уезжал верхом в 15-й полк, стоявший в Мадбери, и оставлял папашу в обществе мистера Хорокса и рома. Ребекка провела у одра мисс Кроули такие томительные две недели, какие только могут выпасть на долю смертного; но нервы у нее, как видно, были железные, и ее ничуть не изнуряли ни уход за больной, ни скука такого существования.

Лишь много, много времени спустя она позволила себе признаться, как тяжелы были ее обязанности; какой несносной пациенткой оказалась веселая старуха, какой она была капризницей и злючкой, какими страдала бессонницами, как боялась смерти; сколько долгих ночей лежала она, стеная, словно в безумном мучительном бреду, осаждаемая видениями того будущего мира, о котором и слышать не хотела, когда бывала в добром здравии. Представь себе, о прекрасная юная читательница, суетную, себялюбивую, противную, неблагодарную, неверующую старуху в корчах от боли и страха, да еще без парика! Представь ее себе и, пока ты еще не состарилась, научись молиться и любить!

Мисс Шарп с неистощимым терпением бодрствовала у этого неприглядного ложа. Ничто не ускользало от ее внимания, и, как мудрая управительница, она научилась извлекать пользу из всего решительно. В последующие дни она рассказывала множество забавных историй о болезни мисс Кроули, – историй, которые заставляли эту даму заливаться краской смущения под слоем искусственного румянца. Но за время ее болезни Ребекка ни разу не вышла из себя и всегда была начеку; засыпала легко, как человек с чистой совестью, и в любую минуту могла погрузиться в освежающее забытье. Да и по ее внешнему виду вы не заметили бы следов большой усталости. Правда, лицо у нее немного побледнело, а круги под глазами стали чуть темнее. Но когда бы мисс Шарп ни выходила из комнаты болящей, она всегда улыбалась, всегда была свежа и опрятна и так же мила в своем халатике и чепце, как в самом прелестном вечернем туалете.

Так думал капитан, – он бешено, до безумия влюбился в Ребекку. Зубчатая стрела любви пробила его толстую кожу. Шесть недель тесной близости и вынужденных встреч обрекли его на заклание. Его наперсницей каким-то образом оказалась тетушка-пасторша. Миссис Бьют сначала подняла племянника на смех – она заметила эту сумасбродную страсть – и стала его предостерегать, но кончила тем, что признала малютку Шарп самым умным, самым забавным, чудесным, добродушным, наивным и милым созданием во всей Англии. Однако Родону не следует шутить с ее чувствами: милая мисс Кроули никогда ему этого не простит. Ведь она тоже без ума от гувернанточки и любит эту Шарп, как дочь. Родон должен уехать, вернуться в свой полк, в гадкий Лондон, и не играть чувствами бедной простодушной девушки.

Много, много раз эта участливая дама, снисходя к отчаянному положению лейб-гвардейца, доставляла ему, как мы видели, случай встретиться с мисс Шарп в пасторском доме и проводить ее домой. Милостивые государыни, когда мужчина известного сорта влюблен, то хоть он и видит крючок и леску и весь тот снаряд, с помощью которого будет пойман, тем не менее он заглатывает приманку – он вынужден к ней подойти, он вынужден ее проглотить, – и вот его подсекают и вытаскивают на берег. Родон догадывался о намерении миссис Бьют поймать его Ребеккой, – он не отличался умом, но кой-какой опыт успел приобрести. Свет забрезжил в потемках его души – или так ему показалось – после одного его разговора с миссис Бьют.

– Попомни мое слово, Родон, – сказала она. – В один прекрасный день мисс Шарп будет твоей родственницей.

– Какой родственницей? Кузиной, э, миссис Бьют? Уж не Джеймс ли страдает но ней, а? – осведомился игривый офицер.

– Ищи ближе, – сказала миссис Бьют, сверкнув черными глазами.

– Не Питт ли? Ну нет, ему она не достанется. Подлец ее не стоит. К тому же у него расчеты на леди Джейн Шипшенкс.

– Вы, мужчины, ничего не замечаете. Эх ты, простак, слепец! Ежели что случится с леди Кроули, мисс Шарп станет твоей мачехой, так и знай.

Родон Кроули, эсквайр, протяжно свистнул в знак своего изумления при таком открытии. Отрицать это было трудно: явная склонность отца к мисс Шарп не ускользнула и от него. Проделки почтенного родителя были ему известны. Более бессовестного старого греховодника… фью-ю!.. И, не окончив фразы, он зашагал домой, покручивая усы и вполне уверенный, что им найден ключ к загадочному поведению миссис Бьют.

«Ну и ну, честное слово! – думал Родон. – До чего дошло! Эта баба хочет погубить бедную девочку для того, чтобы она не могла войти в семью в качестве леди Кроули!»

Встретившись с Ребеккой наедине, он с присущим ему изяществом пошутил над привязанностью к ней отца. Она гневно вскинула голову, взглянула ему прямо в лицо и сказала:

– Ну, хорошо, предположим, он привязался ко мне. Так ведь не только он один, не правда ли, капитан Кроули? Не думаете ли вы, что я боюсь его? Или вы полагаете, что я не сумею защитить свою честь? – заявила маленькая женщина с высокомерием королевы.

– О… а… почему же… я просто предостерегаю вас… будьте, знаете, осторожны… вот и все! – ответил растерявшийся усач.

– Вы намекаете на что-то неблаговидное? – сказала она, вспыхнув.

– О… черт… да что вы… мисс Ребекка, – защищался неповоротливый драгун.

– Уж не полагаете ли вы, что у меня нет чувства собственного достоинства только потому, что я бедна и одинока, или потому, что им не обладают богачи? Вы думаете, что если я гувернантка, так я лишена понятий, тех правил чести и хорошего воспитания, какие есть у вас, хэмпширских дворян? Я – Мопморанси. Чем, по-вашему, Монморанси хуже Кроули?

Когда мисс Шарп пребывала в волнении и ссылалась на свою родню со стороны матери, она всегда говорила с легким иностранным акцептом, который придавал особую прелесть ее чистому, звонкому голосу.

– Нет, – продолжала она, все больше воспламеняясь, – я могу перенести бедность, но не позор, пренебрежение, но не надругательство, да еще от кого – от вас!

Ее чувства вырвались наружу, и она залилась слезами.

– К черту, мисс Шарп… Ребекка… ей-богу… клянусь своей душой… я и за тысячу фунтов не стал бы… Погодите, Ребекка!..

Она ушла. В тот день она выезжала кататься с мисс Кроули. Это было еще до болезни последней. За обедом Ребекка была необычайно остроумна и весела, но не желала обращать ни малейшего внимания на все намеки, кивки, неловкие оправдания посрамленного, безумно влюбленного гвардейца. Такого рода стычки постоянно происходили во время этой маленькой войны – о них утомительно рассказывать, – и кончались они всегда одинаково: тяжелая кавалерия Кроули терпела поражения в изматывающих схватках с противником и, что ни день, обращалась в бегство.

Если бы баронет из Королевского Кроули не боялся упустить сестрино наследство, он никогда бы не позволил, чтобы его милые девочки лишались тех благ образования, которыми их наделяла бесценная воспитательница. Старый дом казался без нее опустевшим – столь полезной и приятной сумела сделать себя Ребекка. Письма сэра Питта не переписывались и не исправлялись; книги велись неаккуратно; все его домашние дела и многообразные проекты оставались в небрежении, с тех пор как уехал его маленький секретарь. Уже самый тон и орфография многочисленных писем, которые сэр Питт посылал Ребекке, умоляя ее и повелевая ей вернуться, показывали, сколь необходим ему этот личный секретарь. Чуть ли не каждый день приносил освобожденное от почтовых сборов письмо баронета к Ребекке с настоятельными просьбами вернуться или же с обращенными к мисс Кроули убедительными представлениями насчет печального положения дел с образованием его дочерей. Но мисс Кроули не удостаивала вниманием эти дипломатические ноты.

Мисс Бригс не получила формальной отставки, но ее положение в качестве компаньонки превратилось в пустую видимость и насмешку. Компанию ей в пустой гостиной составляла отныне жирная болонка да иной раз – в комнате экономки – недовольная Феркин. С другой стороны, хотя старая леди и слышать не хотела об отъезде Ребекки, однако та не занимала никакой определенной должности на Парк-лейн. Подобно многим состоятельным людям, мисс Кроули привыкла пользоваться услугами низших до тех пор, пока это было ей нужно, и, нимало не задумываясь, отпускала их от себя, едва эта надобность проходила. Некоторым богатым людям органически несвойственна благодарность, да и трудно ждать ее от них. Они принимают услуги людей неимущих как нечто должное. Но и у вас, бедные паразиты и смиренные блюдолизы, мало оснований жаловаться. В ваших дружеских чувствах к богачу столько же искренности, как и в его ответном к вам расположении. Вы любите деньги, а не самого человека! И если бы Крез и его слуга поменялись ролями, то ты отлично знаешь, о несчастный плут, в чью пользу расположило бы тебя твое подобострастие!

И я не уверен, что, несмотря на всю простоту, живость, кротость и неутомимую веселость Ребекки, хитрая лондонская старуха, на которую расточались все эти сокровища дружбы, не относилась с первых же дней с затаенной подозрительностью к своей нежной сиделке и приятельнице. Должно быть, в голове у мисс Кроули не раз мелькала мысль, что никто ничего не делает даром. Если она отдавала себе отчет в своих собственных чувствах по отношению к миру, то должна была знать цену чувствам этого мира по отношению к себе. Быть может, задумывалась она и над тем, что таков обычный удел людей – не иметь ни одного истинного друга, если сам никого не любишь.

Но пока Бекки была для нее очень нужна и полезна; поэтому она подарила ей два-три новых платья, старое ожерелье и шаль и выказывала свою дружбу тем, что перемывала с новой фавориткой косточки всем близким знакомым (можно ли найти более трогательное доказательство расположения?) и довольно неопределенно подумывала о каком-то великом благодеянии для Ребекки в будущем – не выдать ли ее замуж за аптекаря Клампа, или не устроить ли ее счастье каким-нибудь еще образом? В крайнем случае, когда Ребекка ей прискучит и начнется разгар лондонского сезона, ее можно будет отослать обратно в Королевское Кроули.

Когда мисс Кроули перешла на положение выздоравливающей и начала спускаться в гостиную, Бекки пела ей и всячески ее развлекала; когда же она настолько оправилась, что могла выезжать, Бекки сопровождала ее. И во время этих выездов какое из всех мест на свете могло привлечь мисс Кроули, преисполненную благодушия и чувства дружбы, как не дом Джона Седли, эсквайра, на Рассел-сквер в Блумсбери.

Мы знаем, что еще до этого события между обеими любящими подругами шла горячая переписка. Однако за короткий срок пребывания Ребекки в Хэмпшире вечная дружба молодых девиц (следует ли в том признаться?) значительно ослабела и так износилась и выдохлась с возрастом, что грозила окончательно захиреть. Да и не мудрено. Ведь каждая из них была занята собственными важными делами: Ребекке надо было думать о своем преуспеянии у нанимателей, а у Эмилии была своя всепоглощающая тема. Когда обе приятельницы встретились и бросились друг другу в объятия с пылкостью, отличающей молодых девиц при свидании, Ребекка разыграла свою роль с отменной стремительностью и энергией. Бедная же маленькая Эмми густо покраснела, целуя подругу, ибо ее мучило чувство, что она виновата перед нею в чем-то очень похожем на холодность.

Первая их встреча была весьма краткой. Эмилия как раз собиралась идти гулять. Мисс Кроули ждала внизу в коляске, и слуги ее дивились на эту часть города, где они очутились, и глазели на честного Самбо, черного лакея из Блумсбери, принимая его за одного из забавных туземцев этой местности. Но когда Эмилия вышла на улицу, прелестная, с ласковой своей улыбкой (ведь должна же была Ребекка представить ее своему другу; и мисс Кроули безумно хотелось взглянуть на нее, но только она была слишком тяжело больна, чтобы выйти из экипажа), когда, говорю я, Эмилия вышла на улицу, парк-лейнская ливрейная аристократия и вовсе растерялась, не будучи в состоянии понять, как подобное существо могло появиться на свет божий в Блумсберп. Мисс Кроули была положительно пленена нежным, зардевшимся от смущения личиком девушки, так робко и так грациозно приближавшейся к ней, чтобы засвидетельствовать уважение покровительнице своей подруги.

– Что за цвет лица, душенька! Какой милый голосок! – говорила мисс Кроули, когда их экипаж после этого краткого свидания покатил в западную часть города. – Милая моя Шарп, ваша юная подруга очаровательна. Привезите ее ко мне на Парк-лейн, слышите?

У мисс Кроули был отличный вкус. Ей нравилась естественность манер, а легкая робость только выгодно ее оттеняла. Она любила видеть около себя хорошенькие личики в такой же мере, как красивые картины и дорогой фарфор. В тот день она раз десять с восхищением отозвалась об Эмилии и упомянула о ней и при Родоие Кроули, когда тот, по чувству долга, прибыл разделить с тетушкой ее цыпленка.

Конечно, Ребекка не преминула сообщить, что Эмилия уже просватана… за поручика Осборна… ее давнишняя любовь!

– Не служит ли он в армейском полку? – спросил капитан Кроули и вспомнил не без труда – как оно и подобает гвардейцу – номер полка: – Не в *** ли?

Ребекка подтвердила, что, кажется, полк именно этот самый.

– Фамилия его капитана, – прибавила она, – Доббин.

– Неуклюжий, долговязый малый, – продолжал Кроули, – на всех натыкается? Я знаю его. А этот Осборн такой смазливый хлыщ с большими черными бакенбардами?

– Огромнейшими, – подтвердила Ребекка Шарп, – и он ими необычайно гордится, могу вас уверить.

Капитан Кроули довольно заржал в ответ. И так как дамы потребовали от него объяснений, он удовлетворил их любопытство, как только справился с овладевшим им приступом веселости.

– Он воображает, что умеет играть на бильярде, – сказал Родон. – Я обыграл его на двести фунтов в «Кокосовой Пальме». Никакой он не игрок. В тот день он все спустил бы, не уведи его вовремя приятель – капитан Доббин, чтоб ему провалиться!

– Родон, Роден, не будь таким гадким! – заметила мисс Кроули, придя в полный восторг.

– Но позвольте, сударыня, из всех армейских молокососов, которых я знавал, этот молодец, пожалуй, самый желторотый! Тарквин и Дьюсэйс вытягивают у него столько денег, сколько их душе угодно. Он готов продаться самому дьяволу, лишь бы его увидели в компании с лордами. Платит в Грпнвпче за их обеды, а они приводят с собой целую ораву гостей.

– И, надо думать, миленьких гостей!

– Совершенно верно, мисс Шарп! Как всегда, справедливо, мисс Шарп. Необычайно милых, хо-хо-хо! – И капитан хохотал все раскатистее и громче, очень довольный своей остротой.

– Родон, не будь таким противным! – воскликнула его тетка.

– Ну, что ж! Отец у него деляга: говорят, он чудовищно богат. К черту этих торгашей, их не мешает маленько распотрошить. Я еще не покончил счетов с Осборном, так и знайте, Хо-хо-хо!

– Фи, капитан Кроули! Надо предостеречь Эмилию. Муж – игрок!

– Ужаспо, не правда ли, а? – сказал капитан с превеликой важностью. И вдруг прибавил, словно осененный счастливой мыслью: – Ей-богу, сударыня, давайте пригласим его сюда!

– А его можно принимать в обществе? – осведомилась тетушка.

– Можно ли его принимать? Ну конечно! Вполне! Вы и не отличите его от других! – отвечал капитан Кроули. – Давайте пригласим его, когда вы понемногу возобновите свои приемы. Да и эту… как бишь это говорится… а, мисс Шарп?.. Ну, его пассию… Пусть и она приходит! Ей-богу, напишу ему записку и позову его. Посмотрим, умеет ли он играть в пикет так же хорошо, как и на бильярде. Где он живет, мисс Шарп?

Мисс Шарп сообщила капитану Кроули городской адрес Осборна, и через несколько дней после этого разговора Осборн получил написанное каракулями письмо капитана Родона с вложением пригласительной записочки от мисс Кроули.

Ребекка, в свою очередь, отправила приглашение милой Эмилии, и та немало обрадовалась, смею вас уверить, узнав, что Джордж будет в числе гостей. Эмилия провела все утро на Парк-лейн с дамами и была прекрасно ими принята. Ребекка обращалась с ней покровительственно и чуть свысока: ведь она была много умнее Эмилии, а ее кроткая и миролюбивая подруга всегда готова была уступить, если кому-нибудь припадала охота ею командовать; она выслушивала приказы Ребекки с полнейшей покорностью и смирением. Мисс Кроули тоже встретила ее необычайно милостиво. Она продолжала восторгаться маленькой Эмилией, говорила о ней вслух, не смущаясь ее присутствием, словно та была служанкой, куклой или картиной, и выражала свое восхищение с величайшей благосклонностью. Меня восхищает то восхищение, с каким знать взирает порой на обыкновенных смертных. Нет приятнее зрелища, чем то, когда обитатели Ярмарки проявляют снисходительность. Чрезмерное благоволение мисс Кроули, пожалуй, утомило их бедную гостью, и мне сдается, что из всех трех особ женского пола на Парк-лейн Эмилии больше всего понравилась честная мисс Бригс. Она сразу почувствовала к ней симпатию, как и вообще ко всем приниженным и кротким людям. Эмилия не была, как говорится, женщиной с запросами.

Джордж получил приглашение отобедать вместе с капитаном Кроули «en gar on» [97] .

Парадная карета Осборнов доставила его с Рассел-сквер на Парк-лейн. Надо сказать, что сестры Джорджа, которые не были приглашены, проявили величайшее равнодушие к такому пренебрежению, но все-таки отыскали в списке баронетов имя сэра Питта Кроули и прочитали все, что этот труд мог сообщить о семействе Кроули, его родословной, о Бинки, их родственниках и пр., и пр. Родон Кроули встретил Джорджа Осборна с чрезвычайным радушием и любезностью: расхвалил его игру на бильярде, осведомился, когда ему будет угодно получить реванш, интересовался полком Осборна и тут же предложил бы ему сыграть в пикет, если бы мисс Кроули решительно не запретила в своем доме всякую игру на интерес. Поэтому кошелек молодого офицера не был облегчен гостеприимным хозяином – по крайней мере, в этот день. Во всяком случае, они условились встретиться где-нибудь в ближайшее же время – взглянуть на лошадь, которую собирался продать Кроули, и испытать ее в Парке, а затем пообедать вместе и провести вечерок в веселой компании.

– Конечно, если вам не надо дежурить подле этой хорошенькой мисс Седли, – сказал Кроули, многозначительно подмигивая. – Впрочем, она чертовски мила, клянусь честью, Осборн! – соблаговолил он добавить. – Куча денег, я полагаю, а?

Осборн не собирался дежурить – он с удовольствием составит Кроули компанию. И когда они встретились на следующий день, капитан похвалил мастерскую езду своего нового приятеля – что мог сделать, не покривив душой, – и познакомил его с тремя или четырьмя молодыми людьми самого высшего круга, весьма польстив этим простоватому молодому офицеру.

– Кстати, как поживает маленькая мисс Шарп? – с фатовским видом осведомился Осборн у своего друга за стаканом вина. – Славная девчурка! Пришлась ли она вам ко двору в Королевском Кроули? Мисс Седли очень к ней благоволила прошлый год.

Капитан Кроули свирепо глянул на лейтенанта узенькими щелочками своих голубых глаз и все время наблюдал за ним, когда тот отправился наверх, чтобы возобновить знакомство с хорошенькой гувернанткой. Однако поведение ее должно было успокоить Родона, если бы в груди нашего лейб-гвардейца и шевельнулось нечто вроде ревности.

Когда молодые люди поднялись наверх, Осборн был представлен мисс Кроули, а затем направился к Ребекке с покровительственной небрежной развязностью; он намеревался быть ласковым и протежировать ей. Желая обойтись с ней, как с подругой Эмилии, он даже протянул ей левую руку со словами: «Ну, как поживаете, мисс Шарп?», ожидая, что она будет сражена такой честью.

Мисс Шарп подала ему свой правый указательный палец и кивнула с такой убийственной холодностью, что Родон Кроули, наблюдавший за ними из соседней комнаты, едва не прыснул, увидя полное поражение лейтенанта, – тот вздрогнул, осекся и в невероятном смущении соблаговолил наконец взять протянутый ему пальчик.

– Да она и самому дьяволу не даст спуску, ей-богу! – воскликнул в восторге капитан. А поручик для начала любезно осведомился у Ребекки, как ей нравится ее новое место.

– Мое место? – холодно произнесла мисс Шарп. – До чего же с вашей стороны мило напомнить мне об этом! Место довольно сносное, жалованье достаточно хорошее – не такое, пожалуй, высокое, как мисс Уирт получает у ваших сестриц на Рассел-сквер. А как они, кстати, поживают?.. Впрочем, мне не следовало бы об этом спрашивать.

– Почему же? – спросил озадаченный мистер Осборн.

– Да потому, что они никогда не удостаивали меня разговора или приглашения к себе, пока я гостила у Эмилии. Но мы, бедные гувернантки, как вам известно, привыкли к таким щелчкам.

– Дорогая мисс Шарп, что вы! – воскликнул Осборн.

– По крайней мере, в некоторых семействах, – продолжала Ребекка. – Впрочем, вы и представить себе не можете, какая иногда наблюдается разница. Мы не так богаты в Хэмпшире, как вы, счастливцы из Сити. Но зато я в семье джентльмена из хорошего старинного английского рода. Быть может, вы знаете, что отец сэра Питта отказался от звания пэра? И вы видите, как со мной обращаются. Мне тут очень хорошо. Право, у меня, пожалуй, отличное место. Но кап вы любезны, что справляетесь об этом!

Осборн был вне себя от бешенства. Маленькая гувернантка издевалась над ним до тех пор, пока наш юный британский лев не почувствовал себя крайне неловко. К тому же он не сумел проявить достаточного присутствия духа и найти какой-нибудь предлог, чтобы уклониться от этой в высшей степени усладительной беседы.

– Мне казалось, что раньше вам весьма даже нравились семейства из Сити, – сказал он надменно.

– Вы хотите сказать – в прошлом году, когда я только что выскочила из этой ужасной вульгарной школы? Конечно, нравились! Разве каждой девушке не приятно бывает приезжать домой на праздники? Да и могла ли я судить тогда? По, ах, мистер Осборн, эти полтора года научили меня смотреть на жизнь совершенно другими глазами! Полтора года, проведенных – простите меня, что я так говорю, – среди джентльменов… Что же касается милой Эмилии, то она, я согласна с вами, настоящее сокровище и будет одинаково мила в любом обществе. Ну вот, я вижу, вы начинаете приходить в хорошее расположение духа. Ах, уж эти чудаки из Сити! А мистер Джоз? Как поживает наш несравненный мистер Джозеф?

– Сдается мне, что несравненный мистер Джозеф был вам не так уж неприятен в прошлом году, – любезно отпарировал Осборн.

– Как это жестоко с вашей стороны! Ну, что ж, говоря entre nous [98] , сердце мое из-за него не разбилось. Однако, если бы он тогда попросил меня сделать то, на что вы намекаете своими взглядами (кстати, весьма выразительными и учтивыми), я не ответила бы ему «нет»!

Взгляд мистера Осборна, казалось, говорил: «В самом деле? Вы весьма бы его обязали!»

– Вы думаете, что для меня была бы большая честь породниться с вами? Быть невесткой Джорджа Осборна, эсквайра, сына Джона Осборна, эсквайра, сына… кто был ваш дедушка, мистер Осборн? Ну, не сердитесь! Вы не можете изменить свою родословную, а я не отрицаю, что могла бы выйти замуж за мистера Джо Седли. А что еще оставалось делать бедной девушке без гроша в кармане? Теперь вы знаете мой секрет. Как видите, я с вами откровенна. И если принять в расчет все эти обстоятельства, ваши намеки делают вам честь – очень любезно и вежливо с вашей стороны. Эмилия, милочка! Мы с мистером Осборном беседуем о твоем бедном брате Джозефе. Что, как он?

Таким образом, Джордж был разбит наголову. Нельзя сказать, чтобы Ребекка была права, но она с величайшей ловкостью повела дело так, что Осборн оказался кругом неправым. И он обратился в постыдное бегство, чувствуя, что, продлись эта беседа еще минуту, его поставили бы в дурацкое положение в присутствии Эмилии.

Хотя Ребекка и одержала над ним победу, но Джордж был выше низких сплетен или мести по отношению к женщине; он только не мог удержаться, чтобы не шепнуть на следующий день капитану Кроули кое-какие свои соображения относительно мисс Ребекки: она, мол, особа лукавая, опасная, отчаянная кокетка и т. д. Со всеми этими мнениями Родон, смеясь, согласился – и со всеми ими, без исключения, мисс Ребекка ознакомилась в тот же день, и они только подкрепили ее давнишнее отношение к мистеру Осборну. Женский инстинкт говорил ей, что это Джордж помешал успеху ее первой матримониальной затеи, и она питала к поручику соответствующие чувства.

– Я просто предостерегаю вас, – говорил Джордж Родону Кроули с многозначительным видом (он купил у Родона лошадь и проиграл ему после обеда несколько десятков гиней), – просто лишь предостерегаю. Я знаю женщин и советую вам держать ухо востро.

– Спасибо вам, мой милый, – ответил капитан, и взгляд его выражал особую благодарность. – Вы, как я вижу, малый не промах!

И Джордж ушел, в полном убеждении, что Кроули молодчина.

Он рассказал Эмилии обо всем, что сделал, и как он посоветовал Родону Кроули – чертовски хорошему, прямому малому – быть настороже и опасаться этой хитрой шельмы Ребекки.

– Кого опасаться? – изумилась Эмилия.

– Твоей приятельницы, гувернантки. Что ты так на меня смотришь?

– О Джордж! Что ты наделал! – воскликнула Эмилия.

Взор ее женских глаз, обостренный любовью, мгновенно обнаружил тайну, которой не видели ни мисс Кроули, ни бедная девственница Бригс, ни тем более глупые гляделки этого молодого, довольного собою и своими бакенбардами поручика Осборна.

Дело в том, что, когда Ребекка закутывала Эмилию в шали в одной из комнат верхнего этажа, нашим приятельницам удалось незаметно переглянуться и вступить в один из тех маленьких заговоров, которые составляют прелесть женской жизни. Эмилия вдруг подошла к Ребекке и, взяв обе ее руки в свои, проговорила:

– Ребекка, я все понимаю!

Ребекка поцеловала ее.

И больше ни звука не было произнесено обеими девушками об этом восхитительном секрете. Но ему суждено было очень скоро выплыть наружу.

Невдолге после описанных выше событий, когда мисс Ребекка Шарп все еще гостила на Парк-лейн в доме своей покровительницы, среди множества траурных гербов на Грейт-Гонт-стрит, которые всегда украшают этот мрачный квартал, можно было заметить некое прибавление семейства: теперь герб висел и на доме сэра Питта Кроули, но возвещал он не о кончине достойного баронета – это был женский траурный герб. Несколько лет тому назад он служил поминальной данью старухе матери сэра Питта, вдовствующей леди Кроули. Когда кончился срок его службы, траурный герб вышел в отставку и с тех пор отлеживался где-то в недрах дома. Теперь его снова извлекли на свет божий – в честь бедной Розы Досон. Сэр Питт опять овдовел. Геральдические знаки, красовавшиеся на щите рядом с собственным гербом сэра Питта, не имели, конечно, никакого отношения к бедняжке Розе. У нее не было своего герба. Но представленный здесь херувим годился для нее в такой же мере, как и для матери сэра Питта, а под херувимом, охраняемым справа и слева голубем и змеей рода Кроули, вилась надпись: «Resurgam» [99] . Гербы, траурные щиты и надпись «Resurgam» – какая благодарная тема для размышлений моралиста!

Только один молодой мистер Кроули навещал всеми забытое ложе. Она покинула этот мир, ободренная теми словами утешения, которые он оказался в состоянии ей преподать. На протяжении многих лет она видела ласку только от него; лишь его дружба хоть сколько-нибудь согревала эту слабую, одинокую душу. Ее сердце умерло гораздо раньше тела. Она продала его, чтобы стать женой сэра Питта Кроули. Матери и дочери повседневно совершают такие сделки на Ярмарке Тщеславия.

Когда леди Кроули скончалась, ее супруг обретался в Лондоне, поглощенный одним из своих бесчисленных проектов и занятый бесконечными тяжбами. Тем не менее он находил время частенько заглядывать на Парк-лейн и отправлять Ребекке массу писем, умоляя ее, предписывая, приказывая ей вернуться в деревню к своим юным ученицам, которые остались без всякого призора из-за болезни их матери. Но мисс Кроули и слышать не хотела об отъезде Ребекки. Хоть в Лондоне не было ни одной светской дамы, которая более хладнокровно покидала бы своих друзей, как только ей надоедало их общество, и хоть мало было дам, которым так скоро надоедали бы их друзья, – однако, пока ее прихоть длилась, привязанность ее не зияла предела, и старуха все еще с величайшей энергией цеплялась за Ребекку.

Известие о смерти леди Кроули вызвало в семейном кругу мисс Кроули не больше огорчения или толков, чем этого следовало ожидать.

– Придется, пожалуй, отложить прием, назначенный на третье, – сказала мисс Кроули. И прибавила, помолчав: – Надеюсь, у моего братца достанет приличия не жениться еще раз!

– То-то взбесится Питт, если старик снова женится! – заметил Родон с обычным уважением к своему старшему брату.

Ребекка ничего не сказала. По-видимому, она была поражена и опечалена больше всех. Она вышла из комнаты, прежде чем Родон уехал от них в тот день, но случайно они встретились внизу, когда племянник уезжал, распрощавшись с тетушкой, и между ними произошла какая-то беседа.

На следующее утро Ребекка, выглянув в окно, напугала мисс Кроули, мирно занятую чтением французского романа, тревожным восклицанием:

– Сударыня, сэр Питт приехал!

Вслед за этим сообщением раздался стук баронета в дверь.

– Дорогая моя, я не могу его видеть. Я не хочу его видеть. Передайте Боулсу, что меня нет дома, или ступайте вниз и скажите, что я чувствую себя очень плохо и никого не принимаю. Мои нервы сейчас положительно не в состоянии выносить моего братца! – вскричала мисс Кроули и снова принялась за чтение.

– Она очень больна и не может принять вас, сэр, – заявила Ребекка, сбежав вниз к сэру Питту, который уже собирался подняться.

– Тем лучше, – ответил сэр Питт, – мне нужно видеть вас, мисс Бекки. Пойдемте со мной в столовую. – И оба они прошли в эту комнату.

– Я хочу, чтобы вы вернулись в Королевское Кроули, мисс, – сказал баронет, устремив взор на Ребекку и снимая черные перчатки и шляпу, повязанную широкой креповой лентой. Взгляд его имел такое странное выражение в следил за Ребеккой с таким упорством, что мисс Шарп стало страшно.

– Я надеюсь скоро приехать, – промолвила она тихим голосом, – как только мисс Кроули станет лучше, я вернусь к… к милым девочкам.

– Вы говорите так все ли три месяца, Бекки, – возразил сэр Пихт, – а сами по-прежнему вешаетесь на шею моей сестре, которая отшвырнет вас, как старый башмак, когда вы ей прискучите! Говорю вам: вы мне нужны! Я уезжаю на похороны. Едете вы со мной? Да или нет?

– Я не смею… мне кажется… будет не совсем прилично… жить одной… с вами, сэр, – отвечала Бекки, по-видимому, в сильном волнении.

– Говорю вам, вы мне нужны, – сказал сэр Питт, барабаня пальцами по столу. – Я не могу обходиться без вас. Я не понимал этого до вашего отъезда. Все в доме идет кувырком! Он стал совсем другим. Все мои счета опять запутаны. Вы должны вернуться. Возвращайтесь! Дорогая Бекки, возвращайтесь!

– Вернуться… но в качестве кого, сэр? – задыхаясь, произнесла Ребекка.

– Возвращайтесь в качестве леди Кроули, если вам угодно, – сказал баронет, комкая в руках свою траурную шляпу. – Ну! Это вас удовлетворит? Возвращайтесь и будьте моей женой. Вы заслуживаете этого но своему уму. К черту происхождение! Вы такая же достойная леди, как и все другие, кого я знаю. В вашем мизинчике больше мозгов, чем у жены любого нашего баронета во всем графстве. Хотите ехать? Да или нет?

– О сэр Питт! – воскликнула Ребекка, взволнованная до глубины души.

– Скажите «да», Бекки, – продолжал сэр Питт. – Я старик, но еще крепок. Меня хватит еще лет на двадцать. Вы будете счастливы со мной, увидите! Можете делать, что вашей душе угодно. Тратьте денег, сколько хотите. И во всем решительно поступайте по-своему. Я выделю на ваше имя капитал. Я все устрою. Ну вот, глядите!

И старик упал на колени, уставившись на нее, как сатир.

Ребекка отшатнулась, являя своим видом картину изумления и ужаса. На протяжении нашего романа мы еще ни разу не видели, чтобы она теряла присутствие духа. Но теперь это произошло, и она заплакала самыми неподдельными слезами, какие когда-либо лились из ее глаз.

– О сэр Питт! – промолвила она. – О сэр… я… я уже замужем!

ГЛАВА XV, в которой на короткое время появляется супруг Ребекки

Всякому читателю, склонному к чувствительности (а других нам и не надобно), должна понравиться картина, которой закончился последний акт нашей маленькой драмы; ибо что может быть прекраснее образа Амура на коленях перед Психеей?

Но когда Амур услышал от Психеи ужасное сообщение, что она уже замужем, он поднялся с ковра, где стоял в униженной позе, и разразился восклицаниями, от которых бедная маленькая Психея, и без того повергнутая в ужас собственным признанием, пришла в полное расстройство чувств.

– Замужем? Вы шутите! – закричал баронет после первого взрыва ярости и изумления. – Вы смеетесь надо мной, Бекки! Да кому придет в голову жениться на вас, когда у вас гроша нет за душой?

– Замужем! Замужем! – повторила Ребекка, горько рыдая. Голос ее прерывался от волнения, носовой платочек был прижат к глазам, источающим потоки слез, и она бессильно прислонилась к каминной доске, подобная статуе скорби, способной растрогать самое зачерствелое сердце.

– О сэр Питт, дорогой сэр Питт, не сочтите меня неблагодарной, неспособной оценить вашу доброту. Только ваше благородство исторгло у меня мою тайну.

– К чертям благородство! – завопил сэр Питт. – За кем это вы замужем? Где вы поженились?

– Позвольте мне вернуться с вами в деревню, сэр. Позвольте мне ухаживать за вами так же преданно, как и раньше. Не разлучайте, не разлучайте меня с милым Королевским Кроули!

– Значит, молодчик вас бросил, так, что ли? – сказал баронет, начиная, как он воображал, понимать. – Ладно, Бекки! Возвращайтесь, если хотите. Что с возу упало, то пропало. Во всяком случае, я сделал вам предложение по всем правилам. Возвращайтесь ко мне гувернанткой, все равно – все будет по-вашему.

Ребекка протянула ему руку. Она рыдала так, что сердце у нее разрывалось. Локончики упали ей на лицо и рассыпались по мраморной каминной доске, на которую она уронила голову.

– Так, значит, негодяй удрал, а? – повторил сэр Питт, делая гнусную попытку утешить ее. – Ничего, Бекки, я позабочусь о вас.

– О сэр! С какой гордостью вернулась бы я в Королевское Кроули, чтобы взять на себя заботу о детях и о вас, как было прежде, когда вы говорили, что вам по сердцу услуги вашей маленькой Ребекки. Когда я подумаю о том, что вы мне только что предложили, сердце мое переполняется благодарностью – право, так. Я не могу быть вашей женой, сэр… позвольте же мне… позвольте мне быть вашей дочерью.

С этими словами Ребекка с трагическим видом в свою очередь упала на колени и, схватив корявую черную лапу сэра Питта и сжав ее в своих ручках (красивых, беленьких и мягких, как атлас), взглянула ему в лицо с выражением трогательной мольбы и доверия, как вдруг… как вдруг дверь распахнулась, и в комнату ворвалась мисс Кроули.

Мисс Феркин и мисс Бригс, чисто случайно оказавшиеся у дверей вскоре после того, как баронет с Ребеккой вошли в столовую, увидели – также чисто случайно приникнув к замочной скважине – старого джентльмена, распростертого перед гувернанткой, и услышали великодушное предложение, сделанное ей. Не успело оно вырваться из его уст, как миссис Феркин и мисс Бригс устремились вверх по лестнице, вихрем ворвались в гостиную, где мисс Кроули читала французский роман, и передали старой леди ошеломляющую весть: сэр Питт стоит на коленях и предлагает мисс Шарп вступить с ним в брак! И если вы подсчитаете, сколько времени занял вышеозначенный диалог и сколько времени понадобилось Бригс и Феркин, чтобы долететь до гостиной, а мисс Кроули – чтобы удивиться и выронить из рук томик Пиго-Лебрена, а затем спуститься вниз по лестнице, то вы увидите, что наша история излагается совершенно точно и что мисс Кроули должна была появиться именно в ту минуту, когда Ребекка приняла свою смиренную позу.

– На полу дама, а не джентльмен, – произнесла мисс Кроули с величайшим презрением во взоре и голосе. – Мне передали, что вы стояли на коленях, сэр Питт. Ну, станьте же еще раз и дайте мне посмотреть на такую чудесную парочку.

– Я благодарила сэра Питта Кроули, сударыня, – сказала Ребекка, вставая, – и говорила ему, что… что я никогда не стану леди Кроули.

– Отказала?! – воскликнула мисс Кроули, не веря своим ушам. Бригс и Феркин, вытаращив глаза и разинув рот, застыли в дверях.

– Да, отказала, – продолжала Ребекка скорбным голосом, полным слез.

– Возможно ли, что вы действительно сделали ей предложение, сэр Питт?! – вопросила старая леди.

– Да, сделал, – ответил баронет.

– И она отказала вам, как она говорит?

– Отказала! – подтвердил сэр Питт, и лицо его расплылось в довольную улыбку.

– По-видимому, это обстоятельство не сокрушило вашего сердца, – заметила мисс Кроули.

– Ни капельки, – отвечал сэр Питт с хладнокровием и благодушием, которые привели изумленную мисс Кроули в полное неистовство. Как! Старый джентльмен высокого звания падает на колени перед нищей гувернанткой и потом только хохочет, когда та отказывается выйти за него замуж; а эта самая нищая гувернантка отвергает баронета с четырьмя тысячами фунтов годового дохода! Тут была тайна, которою мисс Кроули не могла постигнуть и которая оставляла далеко позади замысловатые интриги любезного ей Пиго-Лебрена.

– Я рада, что вы считаете это забавным, братец, – продолжала она, ощупью пробираясь через дебри изумления.

– Ну и ну! – восхищался сэр Питт. – Кто бы мог подумать! Вот хитрый бесенок! Вот лисичка-то! – бормотал он про себя, хихикая от удовольствия.

– Что – кто мог бы подумать? – закричала мисс Кроули, топая ногой. – Что же, мисс Шарп, уж не дожидаетесь ли вы, когда разведется принц-регент, если считаете наше семейство мало для себя подходящим?

– Моя поза, – сказала Ребекка, – когда вы вошли сюда, сударыня, не показывает, чтобы я отнеслась без должного уважения к той чести, которую этот добрый… этот благородный человек соблаговолил оказать мне. Неужели вы думаете, что у меня нет сердца! Вы все полюбили меня и были так ласковы к бедной сироте, всеми покинутой девушке, и я этого не чувствую? О мои друзья! О мои благодетели! Неужто вся моя любовь, моя жизнь, мое чувство долга недостаточны, чтобы отплатить вам за ваше доверие? Неужто вы не хотите допустить во мне даже чувства благодарности, мисс Кроули? Это уж слишком!.. Сердце мое разрывается на части!.. – И она опустилась в кресло с видом такого отчаяния, что большинство присутствовавших было растрогано ее горем.

– Выйдете вы за меня замуж или нет, но только вы хорошая девочка, Бекки, и я ваш друг, запомните это, – заключил сэр Питт и, надев свою траурную шляпу, вышел из комнаты, к великому облегчению Ребекки. Ясно было, что ее тайна осталась не открытой для мисс Кроули, и Ребекка могла воспользоваться краткой передышкой.

Приложив платок к глазам и отмахнувшись от услуг честной Бригс, которая собиралась было последовать за ней наверх, она поднялась к себе в комнату. Тем временем Бригс и мисс Кроули, обе в состоянии величайшего возбуждения, принялись обсуждать странное событие; Феркин же, не менее взволнованная, нырнула в кухонные сферы, где разгласила о происшедшем всему тамошнему обществу, как мужскому, так и женскому. Эта новость так поразила миссис Феркин, что она сочла необходимым отписать о ней с вечерней же почтой, свидетельствуя «свое нижайшее почтение миссис Бьют Кроули и пасторскому семейству… а сэр Питт приезжал сюда и сделал предложение мисс Шарп, а она отказала ему, и все очень удивляются».

Обе дамы, усевшись в столовой (куда достойная мисс Бригс, к своему великому восхищению, была снова допущена для доверительного разговора со своей благодетельницей), не могли вдоволь надивиться предложению сэра Питта и отказу Ребекки. Бригс весьма проницательно намекнула, что тут обязательно должно быть какое-нибудь препятствие в виде прежней привязанности, иначе ни одна молодая здравомыслящая женщина не отвергла бы столь выгодного предложения.

– А вы сами, Бригс, приняли бы его, конечно? – любезно осведомилась мисс Кроули.

– Разве я не приобрела бы тогда права назваться сестрой мисс Кроули? – ответила Бригс с робкой уклопчивостью.

– А ведь, в сущности, из Бекки вышла бы прекрасная леди Кроули! – заметила мисс Кроули (растроганная отказом девушки, она проявляла терпимость и великодушие теперь, когда никто уже не требовал от нее жертв). – Она смышленая девушка (у нее больше ума в одном мизинчике, чем во всей вашей голове, бедная моя Бригс). Манеры у нее стали великолепные, после того как я их отшлифовала. Она – Монморанси, Бригс, а кровь все-таки сказывается, хоть я лично плюю на это. И она сумела бы поставить себя среди этих напыщенных, глупых хэмпширцев куда лучше, чем та несчастная дочь торговца железом.

Бригс, по своему обыкновению, поддакнула, и затем собеседницы стали обсуждать вопрос о предполагаемой «прежней привязанности».

– Вам, бедным одиноким созданиям, трудно обойтись без какого-нибудь дурацкого увлечения, – заметила мисс Кроули. – Да вот и вы, разве не были влюблены в учителя чистописания (не ревите, Бригс, вечно вы ревете, он от этого не воскреснет)? Я думаю, что несчастная Бекки тоже оказалась сентиментальной дурочкой… и какой-нибудь аптекарь, домоправитель, живописец, молодой викарий, вообще кто-нибудь в этом роде…

– Бедняжка, бедняжка! – сказала Бригс, мысленно возвращаясь на двадцать четыре года вспять, к чахоточному молодому учителю чистописания, чей русый локон и чьи письма, прекрасные в своей неразборчивости, она благоговейно хранила у себя наверху в старой конторке. – Бедняжка, бедняжка! – повторила Бригс. Снова она была восемнадцатилетней девушкой со свежими щечками, сидела в церкви во время вечерней службы, и оба они с чахоточным учителем чистописания пели дрожащими голосами псалмы по одному молитвеннику.

– После такого поступка Ребекки, – с энтузиазмом заявила мисс Кроули, – наше семейство обязано что-нибудь для нее сделать. Выведайте, кто ее предмет, Бригс. Я помогу ему обзавестись аптекою и стать на ноги. Или прикажу написать мой портрет. А то поговорю о нем с моим родственником епископом… И дам Ребекке приданое; мы сыграем свадьбу. Бригс, вы займетесь устройством завтрака и будете подружкой невесты.

Бригс объявила, что это будет восхитительно, клятвенно заверила, что ее дорогая мисс Кроули всегда была добра и великодушна, и побежала наверх, в спальню Ребекки, утешить ее и поболтать о предложении, об отказе и причинах последнего. А заодно намекнуть о благих намерениях мисс Кроули и выпытать, кто тот джентльмен, который завладел сердцем мисс Шарп.

Ребекка была очень ласкова, очень нежна и растрогана. Она отозвалась с благодарной горячностью на участливое отношение к ней Бригс, призналась, что у нее есть тайная привязанность, восхитительная тайна. (Какая жалость, что мисс Бригс не пробыла еще с полминутки у замочной скважины!) Может быть, Ребекка сказала бы и больше, но через пять минут после мисс Бригс в комнату Ребекки пожаловала сама мисс Кроули – неслыханная честь! Нетерпение ее одолело, она не в состоянии была дольше ждать свою медлительную посланницу. И вот она явилась самолично и приказала Бригс удалиться из комнаты. Похвалив благоразумие Ребекки, она осведомилась о подробностях свидания и предшествовавших обстоятельствах, приведших сэра Питта к столь неожиданному шагу. Ребекка сказала, что она уже давно имела случай заметить расположение, которым удостаивал ее сэр Питт (поскольку у него была привычка обнаруживать свои чувства весьма откровенным и непринужденным образом), но возраст баронета, его положение и склонности таковы, что они делают брак с ним совершенно немыслимым, не говоря уже о других причинах частного свойства, изложением коих ей не хотелось бы сейчас утруждать мисс Кроули. Да и вообще, может ли сколько-нибудь уважающая себя и порядочная женщина выслушивать признания вздыхателя в момент, когда еще не преданы земле останки его скончавшейся супруги?

– Вздор, моя милая, вы никогда бы ему не отказали, не будь тут замешан кто-то другой, – заявила мисс Кроули, сразу приступая к делу. – Расскажите мне про ваши причины частного свойства. Какие у вас причины частного свойства? Тут кто-то замешан. Кто же тронул ваше сердце?

Ребекка опустила глазки долу и призналась, что это так и есть.

– Вы отгадали верно, дорогая леди, – сказала она нежным, задушевным голосом. – Вас удивляет, что у бедного одинокого существа может быть привязанность, не правда ли? Но я никогда не слыхала, чтобы бедность ограждала от этого. Ах, если бы это было так!

– Мое дорогое дитя! – воскликнула мисс Кроули, всегда готовая впасть в сентиментальную слезливость. – Значит, наша страсть не встречает ответа? Неужели мы томимся втайне? Расскажите мне все и позвольте вас утешить.

– Ах, если бы вы могли меня утешить, дорогая леди! – ответила Ребекка тем же печальным голосом. – Право, право же, я нуждаюсь в утешении!

И она положила головку на плечо к мисс Кроули и заплакала так естественно, что старая леди, поневоле растрогавшись, обняла Ребекку почти с материнской нежностью, сказала ей много успокоительных слов, уверяя ее в своей любви и расположении, клялась, что привязана к ной, как к дочери, и сделает все, что только будет в ее власти, чтобы помочь ей.

– А теперь, моя дорогая, скажите, что он? Не брат ли этой хорошенькой мисс Седли? Вы упоминали о какой-то истории с ним. Я приглашу его сюда, моя дорогая, и он будет ваш, обязательно будет ваш.

– Не расспрашивайте меня сейчас, – сказала Ребекка. – Вы скоро все узнаете. Право, узнаете. Милая, добрая мисс Кроули! Дорогой мой друг, если я могу вас так называть!

– Конечно, можете, дитя мое, – отвечала старая леди, целуя ее.

– Сейчас я не в силах говорить, – прорыдала Ребекка, – я слишком несчастна. Но только любите меня всегда… Обещайте, что будете всегда меня любить! – И среди взаимных слез – ибо волнение младшей женщины передаюсь старшей – мисс Кроули торжественно дала такое обещание и покинула свою маленькую протеже, благословляя ее и восхищаясь ею, как чудным, бесхитростным, мягкосердечным, нежным, непостижимым созданием.

И вот Ребекка осталась одна, чтобы подумать о внезапных и удивительных событиях дня, о том, что произошло и что могло произойти. Какие же, по вашему мнению, были у мисс… – простите, у миссис Ребекки – причины частного свойства? Если несколькими страницами выше автор этой книги притязал на право заглядывать украдкой в спальню мисс Эмилии Седли. чтобы со всеведением романиста рассказать о нежных муках и страстях, обступивших ее невинное изголовье, то почему бы ему не объявить себя также и наперсником Ребекки, поверенным ее тайн и хранителем печати ее святая святых?

Так вот, Ребекка прежде всего дала волю искренним и горьким сожалениям о том, что счастье наконец-то постучалось к ней в дверь, а она была вынуждена от него отказаться. Эту естественную печаль, наверное, разделит с Ребеккой всякий здравомыслящий читатель. Какая добрая мать не пожалеет бедную бесприданницу, которая могла бы стать миледи и иметь свою долю в ежегодном доходе в четыре тысячи фунтов? Какая благовоспитанная леди из подвизающихся на Ярмарке Тщеславия не посочувствует трудолюбивой, умной, достойной всяческой похвалы девушке, получающей такое почетное, такое выгодное и соблазнительное предложение как раз тогда, когда уже вне ее власти принять его? Я уверен, что разочарование нашей приятельницы Бекки заслуживает всяческого сочувствия и обязательно его возбудит.

Помню, я как-то и сам был на Ярмарке, на званом вечере. Я заметил среди гостей старою мисс Тодди, обращавшую на себя внимание тем, как она лебезила и заискивала перед маленькой миссис Брифлес, женой адвоката, которая, правда, очень хорошего рода, но, как нам всем известно, бедна до того, что уж беднее и быть нельзя. В чем же заключается, спрашивал я себя, причина такого раболепия? Получил ли Брифлес место в суде графства или его жене досталось наследство? Мисс Тодди сама рассеяла мои недоумения с тон откровенностью, какая отличает ее во всем.

– Видите ли, – сказала она, – миссис Брифлес приходится внучкой сэру Джону Рэдхенду, который так заболел в Челтнеме, что не протянет и полугода. Папаша миссис Брифлес вступает в права наследства, а следовательно, как вы сами понимаете, она станет дочерью баронета.

И Тодди пригласила Брнфлеса с женой отобедать у нее на следующей же неделе.

Если одна возможность стать дочерью баронета может доставить даме столько почестей в свете, то как же мы должны уважать скорбь молодой женщины, утративший случай сделаться женой баронета! Кто мог думать, что леди Кроули так скоро умрет! «Она принадлежала к числу тех болезненных женщин, которые могут протянуть и добрый десяток лет, – размышляла про себя Ребекка. – А я могла бы стать миледи! Могла бы вертеть этим стариком, как мне заблагорассудится. Могла бы отблагодарить миссис Бьют за ее покровительство и мистера Питта за его несносную снисходительность. Я велела бы заново обставить и отделать городской дом. У меня был бы самый красивый экипаж во всем Лондоне и ложа в опере. И меня представили бы ко двору в ближайшем же сезоне…» Все это могло бы осуществиться, а теперь… теперь все было полно сомнений и неизвестности.

Однако Ребекка была слишком решительной и энергичной молодой особой, чтобы долго предаваться напрасной печали о непоправимом прошлом. А потому, посвятив ему надлежащую долю сожалений, она благоразумно обратила все свое внимание на будущее, которое в эту минуту было для нее много важнее, и занялась обзором своего положения и связанных с ним сомнений и надежд.

Прежде всего она замужем – это очень важное обстоятельство. Сэру Питту оно известно. Признание вырвалось у нее не потому, что она была застигнута врасплох, – скорее ее побудил к этому внезапно мелькнувший у нее расчет. Рано или поздно ей нужно будет открыться, так почему не сейчас? Тот, кто не считал для себя зазорным сделать ее своей супругой, не должен возражать против нее как против своей невестки. Но как отнесется к такому известию мисс Кроули – вот в чем вопрос. Некоторые опасения на этот счет у Ребекки были, но она помнила все то, что мисс Кроули говорила по этому поводу: открытое презрение старой леди к вопросу о происхождении; ее смелые либеральные взгляды; ее романтические наклонности; ее страстную привязанность к племяннику и неоднократно выраженные добрые чувства к самой Ребекке. Она так его любит, думалось Ребекке, что все ему простит. Она так привыкла ко мне, что без меня ей будет трудно, я в этом уверена. Когда все выяснится, произойдет сцена, будет истерика, страшная ссора, а затем наступит великое примирение. Во всяком случае, что пользы откладывать? Жребий брошен, и теперь ли, завтра ли – все равно. И вот, решив, что мисс Кроули нужно поставить обо всем в известность, молодая особа принялась размышлять о том, как сделать это получше. Встретить ли ей лицом к лицу бурю, которая обязательно разразится, или же обратиться в бегство и переждать, пока первый бешеный порыв не уляжется? В состоянии такого раздумья Ребекка написала следующее письмо:

...

«Мой бесценный друг!

Роковая минута, которую мы так часто предвидели в наших разговорах, наступила. Моя тайна известна – наполовину. Я думала и передумывала, пока не пришла к выводу, что настало время открыть все. Сэр Питт явился ко мне сегодня и сделал мне – что бы ты думал? – формальное предложение. Вот неожиданный пассаж! Бедная я, бедная! Могла бы стать леди Кроули. Как обрадовалась бы миссис Бьют, да и ma tante [100] если бы я заняла положение выше ее! Я могла бы стать кому-то маменькой, а не…

О, я трепещу, трепещу при мысли о том, что скоро все раскроется!

Сэр Питт знает теперь, что я замужем, но, видимо, не слишком огорчен, так как ему неизвестно, кто мой муж. Ma tante чуть ли не сердится, что я отказала ему. Но она – сама доброта и любезность – соблаговолила сказать, что я была бы хорошей женой сэру Питту, и клялась, что станет матерью для твоей маленькой Ребекки. Нужно ли нам опасаться чего-либо, кроме минутной вспышки гнева? Не думаю. Более того, я уверена, что нам ничто не грозит. Она так к тебе благоволит (гадкий, негодный ты сорванец!), что все простит тебе. А я положительно верю, что следующее место в ее сердце принадлежит мне и что без меня она будет просто несчастной. Милый друг! Что-то говорит мне, что мы победим. Ты оставишь свой противный полк, бросишь игру и скачки и станешь пай-мальчиком. Мы будем жить на Парк-лейн, и ma tante завещает нам все свои деньги.

Я постараюсь выйти завтра гулять в три часа в обычное место. Если мисс Б. будет сопровождать меня, приходи к обеду, принеси ответ и вложи в третий том проповедей Портиаса. Но, во всяком случае, приходи к своей

Р.

Мисс Элизе Стайлс. По адресу

мистера Барнета, седельщика,

Найтсбридж».

Я уверен, что не найдется ни одного читателя этой маленькой повести, у которого не хватило бы проницательности догадаться, что мисс Элиза Стайлс, заходившая за этими письмами к седельщику (по словам Ребекки, это была ее старая школьная подруга, с которой они за последнее время возобновили оживленную переписку), носила медные шпоры и густые вьющиеся усы и была, конечно, не кем иным, как капитаном Родоном Кроули.

ГЛАВА XVI. Письмо на подушечке дли булавок

Как они поженились, это ровно никого не касается. Что могло помешать совершеннолетнему капитану и девице, достигшей брачного возраста, выправить лицензию и обвенчаться в любой лондонской церкви? Всякий знает, что если женщина чего-нибудь захочет, то непременно поставит на своем. Мне думается, что в один прекрасный день, когда мисс Шарп отправилась на Рассел-сквер провести утро со своей милой подружкой мисс Эмилией Се дли, вы могли бы увидеть некую особу, весьма похожую на Ребекку, входящей в одну из церквей Сити в сопровождении джентльмена с нафабренными усами, который через четверть часа проводил свою даму до поджидавшей ее наемной кареты, – и что все это означало не что иное, как скромную свадьбу.

Да и кто из живущих станет отрицать безусловное право джентльмена жениться на ком угодно, судя по тому, что мы ежедневно наблюдаем? Сколько умных и ученых людей женились на своих кухарках! Разве сам лорд Элдон, рассудительнейший человек, не увез свою невесту тайком? Разве Ахилл и Аякс не были влюблены в своих служанок? И можем ли мы ждать от тяжеловесного драгуна, наделенного сильными желаниями и карликовым мозгом, никогда не умевшего владеть своими страстями, чтобы он внезапно взялся за ум и перестал любой ценой добиваться исполнения прихоти, которая засела ему в голову? Если бы люди заключали только благоразумные браки, какой урон это нанесло бы росту народонаселения на земле!

На мой взгляд, брак мистера Родона был, пожалуй, одним из самых честных поступков, какие нам придется отметить в той части биографии этого джентльмена, которая связана с настоящим повествованием. Никто не скажет, что недостойно человека увлечься женщиной или, увлекшись, жениться на ней. А удивление, восторг, страсть, безграничное доверие и безумное обожание, какими этот рослый воин мало-помалу начал проникаться к маленькой Ребекке, – все это чувства, которые – во всяком случае, по мнению дам – скорее делают ему честь. Когда Ребекка пела, каждая нота заставляла трепетать его ленивую душу и отдавалась в его грузном теле. Когда она говорила, он напрягал все силы своего ума, чтобы внимать и удивляться. Если она бывала в шутливом настроении, он долго иереварнвал ее шутки и лишь полчаса спустя, уже на улице, начинал громко хохотать над ними – к изумлению своего грума, сидевшего рядом с ним в тильбюри, или товарища, с которым он катался верхом на Роттен-роу.

Ее слова были для него вещаниями оракула, самый пустячный ее поступок носил отпечаток непогрешимой мудрости и такта. «Как она поет! Как рисует! – думал он. – Как она справилась с этой норовистой кобылой в Королевском Кроули!» И он говаривал Ребекке восхищенно:

– Ей-богу, Век, тебе бы быть главнокомандующим или архиепископом Кентерберийским, клянусь честью!

И разве это такой редкий случай? Разве мы не видим повседневно добродушных Геркулесов, держащихся за юбки Омфал, и огромных бородатых Самсонов, лежащих у ног Далил?

И вот, когда Бекки сообщила Родону, что великая минута наступила и пора действовать, он выразил такую же готовность слушаться ее приказа, с какою пустился бы со своим эскадроном в атаку по команде полковника.

Ему не понадобилось вкладывать письмо в третий том Портпаса. На следующий день Ребекка легко нашла способ отделаться от своей спутницы Бригс и встретиться со своим верным другом в «обычном месте». За ночь она все обдумала и сообщила Родону результат своих решений. Конечно, он был на все согласен, а также уверен, что все обстоит отлично, что ее предложение лучшее из всех возможных, что мисс Кроули обязательно смягчится со временем, или «утихомирится», как он выразился. Если бы Ребекка пришла к противоположному решению, он принял бы его также безоговорочно. «У тебя хватит ума на нас обоих, Бек, – говорил он, – ты наверняка выручишь нас из беды. Я не знаю никого, кто мог бы с тобой сравниться, а я на своем веку встречал немало пройдох». И с этим нежным признанием, в котором заключался его символ веры, уязвленный любовью драгун распростился с Ребеккой и отправился приводить в исполнение свою часть плана, который Ребекка составила для них обоих.

План этот состоял в найме скромной квартирки для капитана и миссис Кроули в Бромптоне или вообще по соседству с казармами. Дело в том, что Ребекка решила – и, по нашему мнению, весьма благоразумно – бежать. Родон был вне себя от счастья, он склонял ее к этому уже несколько недель. Со всем пылом любви помчался он нанимать квартиру и с такой готовностью согласился платить две гинеи в неделю, что квартирная хозяйка пожалела, что запросила мало. Он заказал фортепьяно, закупил пол-оранжереи цветов и кучу всяких вкусных вещей. Что же касается шалей, лайковых перчаток, шелковых чулок, золотых французских часиков, браслетов и духов, то он послал их на квартиру с расточительностью слепой любви и неограниченного кредита. Облегчив душу подобным излиянием щедрости, он отправился в клуб и там пообедал, с волнением ожидая великого часа.

События предыдущего дня – благородное поведение Ребекки, отклонившей столь выгодное предложение, тайное несчастье, тяготевшее над нею, кротость и безропотность, с какими она сносила превратности судьбы, – еще больше расположили к ней мисс Кроули. Такого рода события, как свадьба, отказ или предложение, всегда приводят в трепет женское население дома и пробуждают все истерические наклонности представительниц прекрасного пола. В качестве наблюдателя человеческой природы я регулярно посещаю в течение сезона светских свадеб церковь св. Георга, близ Ганновер-сквер. И хотя я никогда не видал, чтобы кто-либо из мужчин, друзей жениха, проливал слезы или чтобы приходские сторожа и церковнослужители проявляли хоть малейшие признаки расстройства чувств, но зато сплошь и рядом можно увидеть, как женщины, не имеющие никакого касательства к происходящему торжеству, – старые дамы, давно вышедшие из брачного возраста, дородные матроны средних лет, обремененные большим семейством, не говоря уж о хорошеньких молоденьких созданиях в розовых шляпках (они ожидают своего производства в высший чин и потому, естественно, интересуются церемонией), – так вот, говорю я, вы можете сплошь и рядом увидеть, как присутствующие женщины проливают слезы, рыдают, сморкаются, прячут лица в крошечные бесполезные носовые платочки, и все – и старухи, и молодые – вздыхают от глубины души. Когда мой друг, щеголь Джон Пимлико, вступал в брак с очаровательной леди Белгрейвией Грин-Паркер, все так волновались, что даже маленькая, перепачканная нюхательным табаком старушка, присматривавшая за церковными скамьями и проводившая меня на место, заливалась слезами. «А почему? – спросил я себя. – Ведь ее-то не выдают замуж».

Словом, после истории с сэром Питтом мисс Кроули и Бригс предавались безудержной оргии чувств, и Ребекка стала для них предметом нежнейшего интереса. В ее отсутствие мисс Кроули утешалась чтением самого сентиментального романа, какой только нашелся у нее в библиотеке. Малютка Шарп с ее тайными горестями стала героиней дня.

В тот вечер Ребекка пела слаще и беседовала занимательнее, чем когда-либо на Парк-лейн. Она обвилась вокруг сердца мисс Кроули. О предложении сэра Питта она вспоминала с шутками и улыбкой, высмеивая его как стариковскую блажь; когда же она сказала, что не хотела бы для себя никакого иного жребия, кроме возможности остаться навсегда со своей дорогой благодетельницей, глаза ее наполнились слезами, а сердце Бригс – горестным сознанием собственной ненужности.

– Дорогая моя крошка, – промолвила старая леди, – я не позволю вам тронуться с места еще много, много лет – можете в этом не сомневаться. О том, чтобы возвратиться к моему противному брату, после всего происшедшего не может быть и речи. Вы останетесь здесь со мною, а Бригс – Бригс часто выражала желание навестить родных. Бригс, теперь вы можете ехать куда угодно! Ну, а вам, моя дорогая, придется остаться и ухаживать за старухой.

Если бы Родон Кроули присутствовал здесь, а не сидел в клубе и не тянул в волнении красное вино, наша парочка могла бы броситься на колени перед старой девой, признаться ей во всем и в мгновение ока получить прощение. Но в таком счастливом исходе было отказано молодой чете – несомненно, для того, чтобы можно было написать наш роман, в котором будет рассказано о множестве изумительных приключений этих супругов – приключений, которые никогда не были бы ими пережиты, если бы им предстояло обитать под кровом удобного для них, но не интересного для читателя прощения мисс Кроули.

В доме на Парк-лейн под командой миссис Феркин состояла молодая девушка из Хэмпшира, которой вменялось в обязанность наряду с прочими ее делами стучать в дверь мисс Шарп и подавать кувшин горячей воды, так как Феркин скорее наложила бы на себя руки, чем стала оказывать подобные услуги незваной гостье. У этой девушки, выросшей в фамильном поместье, был брат в эскадроне капитана Кроули, и если бы все тайное вышло наружу, то, пожалуй, оказалось бы, что она осведомлена о многих делах, имеющих весьма близкое касательство к нашей истории. Во всяком случае, девушка приобрела себе желтую шаль, пару зеленых башмаков и голубую шляпу с красным пером на три гинеи, подаренные ей Ребеккой; а так как малютка Шарп вовсе не отличалась чрезмерной щедростью, то, надо полагать, Бетти Мартин получила эту взятку за оказанные ею услуги.

Наутро после предложения, сделанного сэром Питтом Кроули своей гувернантке, солнце встало, как обычно, и в обычный час Бетти Мартин, горничная, прислуживавшая наверху, постучала в дверь мисс Шарп.

Ответа не последовало, и Бетти постучала вторично. По-прежнему полная тишина. Тогда Бетти, но выпуская из рук кувшина с горячей водой, открыла дверь и вошла в комнату.

Беленькая постелька под кисейным пологом оставалась такой же аккуратной и прибранной, как и накануне, когда Бетти собственноручно помогала привести ее в порядок. Два чемоданчика, перевязанные веревками, стояли в одном углу комнаты, а на столе перед окном – на подушечке для булавок, на большой пухлой подушечке для булавок, с розовой подкладкой, просвечивавшей сквозь сетку, связанную, наподобие дамского ночного чепца, в диагональ, – лежало письмо. Вероятно, оно пролежало тут всю ночь.

Бетти подошла к нему на цыпочках, словно боялась разбудить его, обвела взглядом комнату с видом изумленным, но и довольным, взяла письмо с подушечки, ухмыляясь, повертела в руках и, наконец, понесла вниз, в комнату мисс Бригс.

Желал бы я знать, каким образом Бетти могла решить, что письмо адресовано мисс Бригс? Все обучение Бетти свелось к тому, что она посещала воскресную школу миссис Бьют Кроули, так что в писаных буквах она разбиралась не лучше, чем в древнееврейских текстах.

– О мисс Бригс! – воскликнула девушка. – О мисс! Наверное, что-нибудь случилось: в комнате мисс Шарп никого нет, на постели никто не спал, а сама она сбежала, вот только оставила вам это письмо, мисс!
– Что?! – закричала Бригс, роняя гребень и рассыпая но плечам жидкие пряди выцветших волос. – Побег? Мисс Шарп убежала? Что же это, что же это? – И, живо сломав аккуратную печать, она принялась, как говорится, пожирать глазами содержание письма, ей адресованного.

...

«Дорогая мисс Бригс, – писала беглянка, – столь нежное сердце, как ваше, отнесется с жалостью и сочувствием ко мне и простит меня. Обливаясь слезами и вознося к небу молитвы и благословения, покидаю я тот дом, где бедная сиротка всегда встречала ласку и любовь. Обязательства, стоящие даже выше обязательств перед моей благодетельницей, отзывают меня, Я иду, послушная велению долга, к мужу, Да, я замужем. Мой супруг приказывает мне следовать за ним в скромное жилище, которое мы зовем своим.

Дражайшая мисс Бригс, сообщите эту весть моему дорогому, моему возлюбленному другу и благодетельнице, – ваше доброе сердце подскажет вам, как это сделать. Скажите ей, что, прежде чем уйти, я оросила слезами ее дорогое изголовье – то изголовье, которое столь часто оправляла во время ее болезни… у которого мечтаю снова бодрствовать. О, с какой радостью я вернусь на дорогую мне Парк-лейн! Как трепещу в ожидании ответа, который решит мою судьбу! Когда сэр Питт соблаговолил предложить мае руку, оказав мне честь, которой я заслуживаю, по словам возлюбленной моей мисс Кроули (благословляю ее за то, что она сочла бедную сиротку достойной стать ее сестрой!), я призналась сэру Питту в том, что я замужем. Даже он простил меня. Но у меня не хватило смелости сказать ему все: что я не могу быть его женой – потому что я его дочь! Я связала свою жизнь с достойнейшим, благороднейшим человеком: Родон мисс Кроули – мой Родон, Это по его распоряжению я открываюсь теперь перед вами и следую за ним в наше скромное жилище, как последовала бы на край света. О мой добрый и ласковый друг, заступитесь перед любимой тетушкой моего Родона за него и за бедную девушку, к которой вся его благородная родия проявила такую ни с чем не сравнимую приязнь. Упросите мисс Кроули принять своих детей. Не могу ничего больше прибавить, по призываю тысячу благословений на всех в том милом доме, который я покидаю.

Ваша любящая и заранее благодарная Ребекка Кроули.

Полночь».

Не успела Бригс дочитать этот трогательный и захватывающий документ, восстанавливавший ее в положении первой наперсницы мисс Кроули, как в комнату вошла миссис Феркин.

– Приехала с почтовой каретой из Хэмпшира миссис Бьют Кроули и просит чаю. Не позаботитесь ли вы о завтраке, мисс?

К изумлению Феркин, мисс Бригс, запахнув полы своего капота, устремилась вниз к миссис Бьют с письмом, содержащим изумительную новость, причем жиденькая косичка ее растрепалась и развевалась сзади, а папильотки все еще гроздьями окаймляли ее чело.

– О миссис Феркин, – задыхаясь, доложила Бетти, – вот оказия! Мисс Шарп взяла да и сбежала с капитаном. Они удрали в Гретна-Грин.

Мы посвятили бы целую главу описанию чувств миссис Феркин, если бы пашу великосветскую музу не занимали в большей степени страсти, обуревавшие ее высокопоставленных хозяек.

Когда миссис Бьют Кроули, окоченевшая от ночного путешествия и гревшаяся у только что затопленного и весело потрескивающего камина в столовой, услышала от мисс Бригс о тайном браке, она заявила, что само провидение привело ее к такое время для оказания голубушке мисс Кроули поддержки в постигшем ее горе и что Ребекка – хитрая маленькая бестия, лично она никогда ни минуты в том не сомневалась. Что касается Родона, то для нее всегда было загадкой, как он сумел так ловко обойти старуху, ведь это пропащая душа, мот, распутник, – она, миссис Бьют, давно это говорила. Хорошо еще, что его мерзкий поступок откроет голубушке мисс Кроули глаза на истинный характер этого невозможного человека. Затем миссис Бьют с аппетитом напилась чаю с горячими гренками, а так как в доме оказалось теперь свободное помещение, то ей уже не надо было больше ютиться в Глостерской кофейной, куда доставила ее портсмутская почтовая карета, и она приказала лакею, состоявшему под началом у мистера Боулса, доставить ей оттуда ее чемоданы.

Мисс Кроули, надо вам сказать, не покидала своей комнаты почти до полудня – она пила по утрам шоколад в постели, пока Бекки Шарп читала ей «Морнинг пост», или как-нибудь иначе убивала время. Заговорщицы внизу условились между собой щадить чувства дорогой леди, пока она не появится в гостиной. Тем временем старухе доложили, что миссис Бьют Кроули прибыла с почтовой каретой из Хэмпшира, остановилась в «Глостере», шлет свой привет и любовь мисс Кроули и просит разрешения позавтракать с мисс Бригс. Прибытие миссис Бьют в другое время не вызвало бы особого восторга, но теперь оно было принято с удовольствием. Мисс Кроули радовалась возможности посудачить с невесткой о покойной леди Кроули, о предстоящих приготовлениях к похоронам и о внезапном предложении сэра Питта, сделанном Ребекке.

Лишь после того как старая леди погрузилась в свое обычное кресло в гостиной и между дамами произошел предварительный обмен приветствиями и расспросами, заговорщицы решили, что пора приступить к операции. Кто не восхищался искусными и деликатными маневрами, какими женщины «подготавливают» друзей к дурным новостям! Обе приятельницы мисс Кроули пустили в ход такую машинерию таинственности, прежде чем преподнести ей новость, что довели старуху до надлежащего градуса сомнений и тревоги.

– И она отказала сэру Питту, моя голубушка, голубушка мисс Кроули, потому что… мужайтесь, – говорила миссис Бьют, – потому что не могла поступить иначе.

– Конечно, тут были причины, – заметила мисс Кроули. – Она любит кого-то другого. Я так и сказала вчера Бригс.

– Любит кого-то другого! – произнесла, задыхаясь, Бригс. – О мой дорогой друг, она уже замужем!

– Уже замужем! – повторила миссис Бьют. Обе они сидели, стиснув руки и поглядывая то друг на друга, то на свою жертву.

– Пришлите ее ко мне, как только она вернется. Этакая негодница! Как же она посмела не рассказать мне? – воскликнула мисс Кроули.

– Она не скоро вернется. Приготовьтесь, дорогой друг: она ушла из дому надолго… она… она совсем ушла.

– Боже милосердный, а кто же будет мне варить шоколад? Пошлите за нею и доставьте ее обратно. Я желаю, чтобы она вернулась, – кипятилась старая леди.

– Она исчезла этой ночью, сударыня! – воскликнула миссис Бьют.

– Она оставила мне письмо, – добавила Бригс, – она вышла замуж за…

– Подготовьте ее, ради бога! Не мучайте ее, моя дорогая мисс Бригс.

– За кого она вышла замуж? – крикнула старая дева, приходя в бешенство.

– За… родственника…

– Она отказала сэру Питту, – закричала жертва. – Говорите же. Не доводите меня до сумасшествия!

– О сударыня!.. Подготовьте ее, мисс Бригс… она вышла замуж за Родона Кроули.

– Родон женился… на Ребекке… на гувернантке… на ничтож… Вон из моего дома, дура, идиотка! Бригс, вы – безмозглая старуха! Как вы осмелились! Это ваших рук дело… вы заставили Родона жениться, рассчитывая, что я лишу его наследства… Ото вы сделали, Марта! – истерически выкрикивала несчастная старуха.

– Я, сударыня, буду уговаривать члена такой фамилии жениться на дочери учителя рисования?

– Ее мать была Монморанси! – воскликнула старая леди, со всей мочи дергая за сонетку.

– Ее мать была балетной танцовщицей, да и сама она выступала на сцене или еще того хуже, – возразила миссис Бьют.

Мисс Кроули издала заключительный вопль и откинулась на спинку кресла в обмороке. Пришлось отнести се обратно в спальню, которую она только что покинула. Одни припадок следовал за другим. Послали за доктором – прибежал аптекарь. Миссис Бьют заняла пост сиделки у кровати больной.

– Ее родственники должны быть при ней, – заявила эта любезная женщина.

Не успели перенести старуху в ее спальню, как появилось новое лицо, которому тоже необходимо было преподнести эту новость, – сэр Питт.

– Где Бекки? – сказал он, входя в столовую. – Где ее пожитки? Она поедет со мной в Королевское Кроули.

– Разве вы не слышали умопомрачительной вести об ее утаенном от всех союзе? – спросила Бригс.

– А мне какое до него дело? – возразил сэр Питт. – Я знаю, что она замужем! Не все ли равно? Скажите ей, чтобы она сейчас же спускалась и не задерживала меня.

– А разве вы из осведомлены, сэр, – продолжала мисс Бригс, – что она покинула наш кров, к ужасу мисс Кроули, которую чуть не убила весть о браке ее с капитаном Родоном?

Когда сэр Питт Кроули услышал, что Ребекка вышла замуж за его сына, он разразился такой бешеной бранью, которую неудобно повторять здесь. Бедная Бригс, содрогаясь, выскочила из комнаты. Вместе с нею и мы закроем дверь за обезумевшим стариком, дошедшим до неистовства и потерявшим разум от ненависти и несбывшихся желаний.

День спустя, вернувшись в Королевское Кроули, он как сумасшедший ворвался в комнату, которую занимала Ребекка, растоптал ногами ее коробки и картонки и расшвырял ее бумаги, одежду и прочие пожитки. Мисс Хорокс, дочь дворецкого, завладела некоторыми вещами Бекки; другие достались девочкам, и они разыгрывали в них свои комедии. Это произошло через несколько дней после того, как их бедная мать отправилась в место своего последнего упокоения и была положена, никем не оплаканная и никому не нужная, в склеп, где лежали одни чужие.

– А вдруг старуха не угомонится? – говорит Родон своей маленькой жене, когда они сидели вдвоем в уютной бромптонской квартирке. Ребекка все утро пробовала новое фортепьяно. Новые перчатки пришлись ей удивительно впору; новые шали замечательно были ей к лицу; новые кольца блестели на ее маленьких ручках, и новые часы тикали у ее талии. – А вдруг она не утихомирится? А, Бекки?

– Тогда я сама устрою твою судьбу, – ответила она. И Далила потрепала Самсона по щеке.
– Нет того, что ты не могла бы сделать! – согласился он, целуя маленькую ручку. – Ей-богу. А пока едем в «Звезду и Подвязку» обедать, честное слово.

ГЛАВА XVII, о том, при каких обстоятельствах капитан Доббин приобрел фортепьяно

Если есть на Ярмарке Тщеславия выставка, на которую рука об руку приходят и Чувство и Сатира, где вы натыкаетесь на самые неожиданные контрасты, как смехотворные, так и печальные, где одинаково уместно и горячее сочувствие, и открытое, беспощадное осмеяние, – так это одно из тех публичных сборищ, объявления о коих пачками публикуются ежедневно на последней странице газеты «Таймс» и на коих с таким достоинством председательствовал покойный мистер Джордж Робинс. Мне думается, в Лондоне нет человека, который не побывал бы на этих сборищах, и каждый, кто чувствует в себе жилку моралиста, не может не задуматься с внезапным и странным холодком в душе о том, когда настанет и его черед и когда по иску Диогена или указанию судебного исполнителя аукционист пустит с молотка библиотеку покойного Эпикура, его мебель, посуду, гардероб и изысканные вина.

У любого из посетителей Ярмарки Тщеславия, будь он хоть самый черствый себялюбец, сердце сжимается от сострадания при виде этой неприглядной стороны похорон скончавшегося друга. Останки милорда Богача покоятся и семенном склепе; ваятели вырежут надпись на могильной плите, правдиво вещающую о его добродетелях и о скорби наследника, который уже распоряжается его добром. Какой гость, сидевший за столом Богача, пройдет без вздоха мимо знакомого дома, где в семь часов так весело загорались огни, где так гостеприимно распахивались парадные двери и подобострастные слуги звонко выкрикивали ваше имя от площадки к площадке, пока вы поднимались по удобной лестнице и пока оно не достигало того покоя, где радушный старый Богач приветствовал своих друзей! Сколько их у него было и с каким благородством он их принимал! Как остроумны бывали здесь люди и как они становились угрюмы, едва за ними закрывалась дверь! И сколь обходительны бывали здесь те, кто поносил и ненавидел друг друга во всяком ином месте. Он был чванлив, но при таком поваре чего не проглотишь! Он был, пожалуй, скучноват, но разве такое вино не оживляет всякой беседы? «Нужно раздобыть несколько бутылок его бургонского за любую цену!» – кричат безутешные друзья в его клубе. «Я приобрел эту табакерку на распродаже у старого Богача, – говорит Пинчер, пуская ее по рукам, – одна из метресс Людовика Пятнадцатого; миленькая вещица, не правда ли? Прелестная миниатюра!» И тут начинается разговор о том, как молодой Богач расточает отцовское состояние.

Но как, однако, изменился дом! Фасад испещрен объявлениями, на которых жирными прописными буквами перечисляется по статьям все выставленное на продажу. Из окна верхнего этажа свесился обрывок ковра; с полдюжины носильщиков толчется на грязном крыльце; сени кишат потрепанными личностями с восточной наружностью, которые суют вам в руки печатные карточки и предлагают за вас торговаться. Старухи и коллекционеры наводнили верхние комнаты, щупают пологи у кроватей, тычут пальцами в матрацы, взбивают перины и хлопают ящиками комодов. Предприимчивые молодые хозяйки вымеряют зеркала и драпировки, соображая, подойдут ли они к их новому обзаведению (Сноб будет потом несколько лет хвастать, что приобрел то-то или то-то на распродаже у Богача), а мистер Аукционист, восседая на большом обеденном столе красного дерева внизу в столовой и размахивая молоточком из слоновой кости, выхваливает свои товары, пуская в ход все доступные ему средства красноречия – энтузиазм, уговоры, призывы к разуму, отчаяние, – орет на своих помощников, подтрунивает над нерешительностью мистера Дэвидса, наседает на мистера Мосса, умоляет, командует, вопит – пока молоток не опускается с неумолимостью рока и мы не переходим к следующему номеру. О Богач, кто мог бы подумать, сидя за широчайшим столом, на котором сверкало серебро и столовое белье ослепительной белизны, что в один прекрасный день мы увидим на почетном месте такое блюдо, как орущий Аукционист!

Распродажа подходила к концу. Великолепная гостиная работы лучших мастеров, знаменитый ассортимент редких вин (все они приобретались по любой цене покупателем-знатоком, обладавшим отличным вкусом), богатейший фамильный серебряный сервиз были проданы в предшествующие дни. Некоторые из самых тонких вин (пользовавшихся большой славой среди любителей-соседей) были куплены дворецким нашего друга, Джона Осборна, эсквайра, с Рассел-сквер, для своего хозяина, знавшего их очень хорошо. Небольшая часть самых расхожих предметов из столового серебра досталась каким-то молодым маклерам. И вот, когда публику стали соблазнять всякой мелочью, восседавший на столе оратор принялся расхваливать достоинства портрета, который он хотел сбыть с рук какому-нибудь наивному покупателю: ото было уже далеко не то избранное и многочисленное общество, которое посещало аукцион в предшествовавшие дни.

– Номер триста шестьдесят девять! – надрывался Аукционист. – Портрет джентльмена на слоне. Кто даст больше за джентльмена на слоне? Поднимите картину повыше, Блоумен, и дайте публике полюбоваться на этот номер!

Какой-то долговязый бледный джентльмен в военном мундире, скромно сидевший у стола красного дерева, не мог удержаться от улыбки, когда этот ценный помер был предъявлен к осмотру мистером Блоуменом.

– Поверните-ка слона к капитану, Блоумен! Сколько мы предложим за слона, сэр?

Но капитан, весь залившись краской и совершенно сконфузившись, отвернулся. Аукционист тем временем продолжал, повергая его в еще большее смущение:

– Ну, скажем, двадцать гиней за это произведение искусства? Пятнадцать? Пять? Назовите вашу цену! Да ведь один джентльмен без слона стоит пять фунтов.

– Удивляюсь, как слон не свалится под ним, – заметил какой-то присяжный шутник. – Уж больно седок-то упитанный.

Это замечание (едущий на слоне был изображен весьма дородным мужчиной) вызвало дружный смех в зале.

– Не пытайтесь сбить цену этой редкостной вещи, мистер Мосс, – сказал мистер Аукционист, – пусть уважаемая публика хорошенько рассмотрит этот шедевр; поза благородного животного вполне отвечает натуре; джентльмен в нанковом жакете, с ружьем в руках, выезжает на охоту; вдали виднеется баньяновое дерево и пагода; перед нами, очевидно, какой-то примечательный уголок наших славных восточных владений. Сколько даете за этот номер? Прошу вас, джентльмены, не задерживайте меня здесь на целый день.

Кто-то дал пять шиллингов. Услыхав это, военный джентльмен взглянул в ту сторону, откуда исходило такое щедрое предложение, и увидел другого офицера, под руку с молодой дамой. Оба они, казалось, весьма забавлялись происходившей сценой; в конце концов картина пошла за полгинеи и досталась им. Заметив эту парочку, сидевший у стола еще больше прежнего удивился и сконфузился: голова его ушла в воротник и он отвернулся, как будто желая избежать неприятной встречи.

Мы не собираемся перечислять здесь все другие предметы, которые Аукционист имел честь предложить открытому соисканию в этот день, кроме лишь одной вещи: это было маленькое фортепьяно, доставленное вниз с верхнего этажа (большой рояль из гостиной был вывезен раньше). Молодая дама попробовала его быстрой и ловкой рукой (заставив офицера снова покраснеть и вздрогнуть), и когда настала очередь фортепьяно, агент дамы стал торговать его.

Но тут он встретил препятствие. Еврей, состоявший в роли адъютанта при офицере у стола, стал наддавать цену против еврея, нанятого покупщиками слона, и из-за маленького фортепьяно загорелась оживленная битва, которую Аукционист усиленно разжигал, подбодряя обоих противников.

Наконец, когда соревнование уже порядочно затянулось, капитан и дама, купившие слона, отказались от дальнейшей борьбы; молоток опустился, Аукционист объявил: «За мистером Льюисом, двадцать пять!» И таким образом шеф мистера Льюиса стал собственником маленького фортепьяно. Сделав это приобретение, он выпрямился в своем кресле с видом величайшего облегчения и в эту самую минуту был замечен своими неудачливыми соперниками. Дама сказала своему кавалеру:

– Слушай, Родон, ведь это капитан Доббин!
Вероятно, Бекки была недовольна новым фортепьяно, взятым для нее напрокат, или же хозяева инструмента потребовали его обратно, отказав в дальнейшем кредите; а может быть, ее особенное пристрастие к тому фортепьяно, которое она только что пыталась приобрести, объясняется воспоминаниями о давно минувших днях, когда она играла на нем в комнате нашей милой Эмилии Седли?
Ибо аукцион происходил в старом доме на Рассел-сквер, где мы провели несколько вечеров в начале этого повествования. Старый добряк Джон Седли разорился. Его имя было объявлено в списке неисправных должников на Лондонской бирже, а за этим последовали его банкротство и коммерческая смерть. Дворецкий мистера Осборна скупил часть знаменитого портвейна и перевез его в погреб по другую сторону сквера. Что же касается дюжины столовых серебряных ложек и вилок прекрасной работы, продававшихся на вес, и дюжины таких же десертных, то нашлось три молодых биржевых маклера (фирма «Дейл, Спигот и Дейл» на Треднидл-стрит), которые раньше вели дела со стариком и видели с его стороны много хорошего в те дни, когда он был так мил и любезен со всеми, с кем ему приходилось вести дела, – они-то и послали доброй миссис Седли эти жалкие обломки крушения, выразив тем свое уважение к ней. Что же касается фортепьяно, то, поскольку оно принадлежало Эмилии и та могла больно чувствовать его отсутствие и нуждаться в нем теперь, а капитан Уильям Доббин умел играть на нем так же, как танцевать на канате, нам остается предположить, что капитан приобрел его не для собственной надобности.

Словом, фортепьяно было в тот же вечер доставлено в крошечный домик на улице, идущей от Фулем-роуд, – на одной из тех лондонских улочек, которые носят такие изысканно-романтические названия (эту, в частности, именовали: Виллы св. Аделаиды, Анна-Мария-роуд, Вест) и где дома кажутся кукольными; где обитатели, выглядывающие из окон бельэтажа, должны, как представляется зрителю, сидеть, опустив ноги в гостиную нижнего этажа; где кусты в палисадниках круглый год цветут детскими передничками, красными носочками, чепчиками и т. и. (роlyandria polygynia); где до вас доносятся звуки разбитых клавикордов и женского пения; где пивные кружки висят на заборах, просушиваясь на солнышке; где по вечерам вы встретите конторщиков, устало бредущих из Сити. На одной из таких улиц и находилось жилище мистера Клепа, конторщика мистера Седли, и в этом убежище приклонил голову добрый старик с женой и дочерью, когда произошел крах.
Джоз Седли, когда известие о постигшем семью несчастье дошло до него, поступил так, как и следовало ожидать от человека с его характером. Он не поехал в Лондон, но написал матери, чтобы она обращалась к его агентам за любой суммой, какая ей потребуется, так что его добрые, удрученные горем старики родители могли на первых порах не страшиться бедности. Совершив это, Джоз продолжал жить по-прежнему в челтнемском пансионе. Он ездил кататься в своем кабриолете, пил красное вино, играл в вист, рассказывал о своих индийских похождениях, а ирландка-вдова по-прежнему утешала и улещала его. Денежный подарок Джоза, как ни нуждались в нем, не произвел на родителей большого впечатления; и я слышал, со слов Эмилии, что ее удрученный отец впервые поднял голову в тот день, когда был получен ящичек с ложками и вилками вместе с приветом от молодых маклеров; он разрыдался, как ребенок, и был растроган гораздо больше, чем даже его жена, которой было адресовано это подношение. Эдвард Дейл, младший компаньон фирмы, непосредственный исполнитель этого поручения, давно уже заглядывался на Эмилию и теперь воспользовался случаем, чтобы сделать ей предложение, невзирая ни на что. Женился он много позже, в 1820 году, на мисс Луизе Кате (дочери владельца фирмы «Хайем и Кате», видного хлеботорговца), взяв за нею крупный куш. Сейчас он великолепно устроен и живет припеваючи со своим многочисленным семейством в собственной элегантной вилле на Масуэл-Хилл. Однако воспоминание об этом добром малом не должно отвлекать нас от главной темы нашего рассказа.
Надеюсь, читатель составил себе слишком хорошее мнение о капитане и миссис Кроули, чтобы предположить, будто им могла прийти в голову мысль наведаться в столь отдаленный квартал, как Блумсбери, если бы они знали, что семейство, которое они решили осчастливить своим посещением, не только окончательно сошло со сцены, но и осталось без всяких средств и не могло уже пригодиться молодой чете. Ребекка была чрезвычайно поражена, когда увидела, что в уютном старом доме, где она была так обласкана, хозяйничают барышники и маклаки, а укромное достояние жившей в нем семьи отдано на поток и разграбление. Через месяц после своего бегства она вспомнила об Эмилии, и Родон с довольным ржанием выразил полнейшую готовность опять повидаться с молодым Джорджем Осборном.

– Он очень приятный знакомый, Бек, – заметил шутник. – Я охотно продал бы ему еще одну лошадь. И я с удовольствием сразился бы с ним на бильярде. В нашем положении он был бы нам, так сказать, весьма полезен, миссис Кроули. Ха-ха-ха! – Эти слова не следует понимать в том смысле, что у Родона Кроули было заранее обдуманное намерение обобрать мистера Осборна. Он только искал этим своей законной выгоды, которую на Ярмарке Тщеславия каждый гуляка-джентльмен считает должной данью со стороны своего ближнего.

Старуха тетка не слишком торопилась «угомониться». Прошел целый месяц. Мистер Боулс продолжал отказывать Родону в приеме; его слугам не удавалось получить доступ в дом на Парк-лейн; его письма возвращались нераспечатанными. Мисс Кроули ни разу не вышла из дому – она была нездорова, – и миссис Бьют все еще жила у нее и не оставляла ее ни на минуту. Это затянувшееся пребывание пасторши в Лондоне не предвещало молодым супругам ничего хорошего.

– Черт, я начинаю теперь понимать, почему она все сводила нас в Королевском Кроули, – сказал как-то Родон.

– Вот лукавая бабенка! – вырвалось у Ребекки.

– Ну что же! Я об этом не жалею, если ты не жалеешь! – воскликнул капитан, все еще страстно влюбленный в жену, которая вместо ответа наградила его поцелуем и, конечно, была немало удовлетворена великодушным признанием супруга.

«Если бы он не был так непроходимо глуп, – думала она, – я могла бы что-нибудь из него сделать». Но она никогда не давала ему заметить, какое составила себе о нем мнение: по-прежнему, с неиссякаемым терпением слушала его рассказы о конюшне и офицерском собрании, смеялась его шуткам, выказывала живейший интерес к Джоку Спатердашу, у которого пала упряжная лошадь, и к Бобу Мартингейлу, которого забрали в игорном доме, и к Тому Синкбарзу, который предполагал участвовать в скачках с препятствиями. Когда Родон возвращался домой, она была оживленна и счастлива; когда он собирался куда-нибудь, она сама торопила его; если же он оставался дома, она играла ему и пела, приготовляла для него вкусные напитки, заботилась об его обеде, грела ему туфли и баловала как мокла. Лучшие из женщин – лицемерки (я это слышал от своей бабушки). Мы и не знаем, как много они от нас скрывают; как они бдительны, когда кажутся нам простодушными и доверчивыми; как часто их ангельские улыбки, которые не стоят им никакого труда, оказываются просто-напросто ловушкой, чтобы подольститься к человеку, обойти его или обезоружить, – я говорю вовсе не о записных кокетках, но о наших примерных матронах, этих образцах женской добродетели. Кому не приходилось видеть, как жена скрывает от всех скудоумие дурака-мужа или успокаивает ярость своего не в меру расходившегося повелителя? Мы принимаем это любезное нам рабство как нечто должное и восхваляем за него женщину; мы называем это прелестное лицемерие правдой. Добрая жена и хозяйка – по необходимости лгунья. И супруг Корнелии был жертвой обмана так же, как и Потифар. – но только на другой манер.

Эти трогательные заботы превратили закоренелого повесу Родона Кроули в счастливого и покорного супруга. Его давно не видели ни в одном из злачных мест, которых он был завсегдатаем. Приятели справлялись о нем раза два в его клубах, но не особенно ощущали его отсутствие: в балаганах Ярмарки Тщеславия люди редко ощущают отсутствие того или другого из своей среды. Сторонящаяся общества, всегда улыбающаяся и приветливая жена, удобная квартирка, уютные обеды и непритязательные вечера – во всем этом было очарование новизны и тайны. Их брак еще не стал достоянием молвы; сообщение о нем еще не появилось в «Морнинг пост». Кредиторы Родона слетелись бы к ним толпой, если бы узнали о его женитьбе на бесприданнице. «Мои родные на меня не ополчатся», – говорила Ребекка с горьким смехом. И она соглашалась спокойно ждать, когда старая тетка примирится с их браком, и не требовала для себя места в обществе. Так жила она в Бромптоне, не видя никого или видясь лишь с теми немногими сослуживцами мужа, которые допускались в ее маленькую столовую. Все они были очарованы Ребеккой. Скромные обеды, смех, болтовня, а потом музыка восхищали всех, кто принимал участие в этих удовольствиях. Майору Мартингейлу никогда не пришло бы в голову спросить у них их брачное свидетельство. Капитан Сннкбарз был в полнейшем восторге от искусства Ребекки приготовлять пунш. А юный поручик Спатердаш (он необычайно пристрастился к игре в пикет, и потому Кроули частенько его приглашали) был явно и без промедления пленен миссис Кроули. Но осмотрительность и осторожность ни на минуту ее не покидали, а репутация отчаянного и ревнивого вояки, укрепившаяся за Кроули, была еще более надежной и верной защитой для его милой женушки.

В Лондоне есть немало высокородных и высокопоставленных джентльменов, никогда не посещавших дамские гостиные. Поэтому, хотя о женитьбе Родона Кроули, может быть, и говорили по всему графству, где, разумеется, миссис Бьют разгласила эту новость, но в Лондоне в ней сомневались или на нее не обращали внимания, а то и вовсе о ней не знали. Родон с комфортом жил в кредит. У него был огромный капитал, состоявший из долгов, а если тратить его с толком, такого капитала может хватить человеку на много-много лет. Некоторые светские жуиры умудряются жить на него во сто раз лучше, чем живут даже люди со свободными средствами. В самом деле, кто из лондонских жителей не мог бы указать десятка человек, пышно проезжающих мимо него, в то время как сам он идет пешком, – людей, которых балуют в свете и которых провожают до кареты поклоны лавочников; людей, которые не отказывают себе ни в чем и живут неизвестно на что. Мы видим, как Джек Мот гарцует в Парке или катит на своем рысаке по Пэл-Мэл; мы едим его обеды, подаваемые на изумительном серебре. «Откуда все это берется? – спрашиваем мы. – И чем это кончится?» – «Дорогой мой, – сказал как-то Джек, – у меня долги во всех европейских столицах». В один прекрасный день должен наступить конец, но пока Джек живет в свое удовольствие; всякому лестно пожать ему руку, все пропускают мимо ушей темные слушки, которые время от времени гуляют о нем в городе, и его называют добродушным, веселым и беспечным малым.

Увы, надо признаться, что Ребекка вышла замуж как раз за джентльмена такого сорта. Дом его был полная чаша, в нем было все, кроме наличных денег, в которых их menage [101] довольно скоро почувствовал острую нужду. И вот, читая однажды «Газету» и натолкнувшись на извещение, что «поручик Дж. Осборн, вследствие покупки им чина, производится в капитаны вместо Смита, который переводится в другой полк», Родон и высказал о поклоннике Эмилии то мнение, которое привело к визиту наших новобрачных на Рассел-сквер.

Когда Родон с женой, увидев капитана Доббина, поспешили к нему, чтобы расспросить о катастрофе, обрушившейся на старых знакомых Ребекки, нашего приятеля уже и след простыл, и кое-какие сведения им удалось собрать только от случайного носильщика, или старьевщика, попавшегося им на аукционе.

– Посмотри-ка на этих носатых, – сказала Бекки, весело усаживаясь в коляску с картиною под мышкой. – Точно коршуны на поле битвы.

– Не знаю. Никогда не бывал в сражении, моя дорогая. Спроси у Мартннгейла, он был в Испании адъютантом генерала Блейзиса.

– Он очень милый старичок, этот мистер Седли, – заметила Ребекка. – Право, мне жаль, что с ним случилась беда.

– Ну, у биржевых маклеров банкротство… они к этому, знаешь, привыкли, – заявил Родон, сгоняя муху, севшую на шею лошади.

– Как жаль, Родон, что нам нельзя приобрести что-нибудь из столового серебра, – мечтательно продолжала его супруга. – Двадцать пять гиней чудовищно дорого за это маленькое фортепьяно. Мы вместе покупали его у Бродвуда для Эмилии, когда она окончила школу. Оно стоило только тридцать пять.

– Этот… как его там… Осборн… теперь, пожалуй, даст тягу, раз семейство разорилось. Недурной афронт для твоей хорошенькой приятельницы. А, Бекки?
– Думаю, что она это переживет, – ответила Ребекка с улыбкой. И они покатили дальше, заговорив о чем-то другом.

ГЛАВА XVIII. Кто играл на фортепьяно, которое приобрел Доббин

Но вот наш рассказ неожиданно попадает в круг прославленных лиц и событий и соприкасается с историей. Когда орлы Наполеона Бонапарта, выскочки-корсиканца, вылетели из Прованса, куда они спустились после короткого пребывания на острове Эльбе, и потом, перелетая с колокольни на колокольню, достигли наконец собора Парижской богоматери, то вряд ли эти царственные птицы хотя бы краешком глаза приметили крошечный приход Блумсбери в Лондоне – такой тихий и безмятежный, что вы бы подумали, будто шум и хлопание их могучих крыльев никого там не встревожили.

«Наполеон высадился в Каннах». Это известие могло вызвать панику в Вене, спутать карты России, загнать Пруссию в угол, заставить Талейрана и Меттерниха переглянуться или озадачить князя Гарденберга и даже ныне здравствующего маркиза Лондондерри; но каким образом эта новость могла смутить покой молодой особы на Рассел-сквер, перед домом которой ночной сторож протяжно выкликал часы, когда она спала; молодой леди, которую, когда она гуляла по скверу, охраняли решетка и приходский сторож; которую, когда она выходила из дому всего лишь затем, чтобы купить ленточку на Саутгемптон-роу, сопровождал черномазый Самбо с огромною тростью; леди, о которой всегда заботились, которую одевали, укладывали в постель и оберегали многочисленные ангелы-хранители, как состоявшие, так и не состоявшие на жалованье? Bon Dieu, – скажу я, – разве не жестоко, что столкновение великих империй не может свершиться, не отразившись самым губительным образом на судьбе безобидной маленькой восемнадцатилетней девушки, воркующей или вышивающей кисейные воротнички у себя на Рассел-сквер? О нежный, простенький цветочек! Неужели грозный рев военной бури настигнет тебя здесь, хоть ты и приютился под защитою Холборна? Да, Наполеон делает свою последнюю ставку, и счастье бедной маленькой Эмми Седли каким-то образом вовлечено в общую игру.

В первую очередь этой роковой вестью было сметено благосостояние отца Эмми. Все спекуляции злосчастного старого джентльмена за последнее время терпели неудачу. В то время смелые коммерческие начинания рушились, купцы банкротились, государственные процентные бумаги падали, когда, по расчетам старика, им следовало бы повышаться. А впрочем, стоит ли вдаваться в подробности! Если успех наблюдается редко и достигается медленно, то каждому известно, как быстро и легко происходит разорение. Старик Седли ни с кем не делился своим горем. Казалось, все шло по-старому в его мирном и богатом доме: благодушная хозяйка, ничего не подозревая, проводила время в обычной хлопотливой праздности и несложных повседневных заботах; дочь, неизменно поглощенная одной – эгоистической и нежной – мыслью, не замечала ничего в окружающем мире, пока не произошел тот окончательный крах, под тяжестью которого пала вся эта достойная семья.

Однажды вечером миссис Седли писала приглашения на званый вечер. Осборны уже устроили таковой у себя, и миссис Седли не могла остаться в долгу. Джон Седли, вернувшийся из Сити очень поздно, молча сидел у камина, между тем как жена его оживленно болтала; Эмми поднялась к себе наверх, чем-то удрученная, почти больная.

– Она несчастлива, – говорила мать, – Джордж Осборн невнимателен к ней. Меня начинает раздражать поведение этих господ. Вот уже три недели, как девицы к нам глаз не кажут, и Джордж два раза приезжал в город, а к нам не заходил – Эдвард Дейл видел его в опере. Эдвард охотно женился бы на Эмилии, я уверена, да и капитан Доббин, по-моему, тоже не прочь, но у меня, откровенно говоря, сердце не лежит к этим военным. Подумаешь, каким денди стал Джордж! И эти его военные замашки! Надо показать некоторым людям, что мы не хуже их. Только подай надежду Эдварду Дейлу – и ты увидишь! Нам следует устроить у себя вечер, мистер Седли. Что же ты молчишь, Джон? Не назначить ли, скажем, вторник, через две недели? Почему ты не отвечаешь? Боже мой, Джон, что случилось?

Джон Седли поднялся с кресла навстречу жене, кинувшейся к нему. Он обнял ее и торопливо проговорил:

– Мы разорены, Мэри. Нам придется начинать сызнова, дорогая. Лучше, чтобы ты узнала все сразу.

Произнося эти слова, он дрожал всем телом и едва держался на ногах. Он думал, что это известие сразит его жену – жену, которая за всю жизнь не слышала от него резкого слова. Но хотя удар был для нее неожиданным, миссис Седли проявила большую душевную выдержку, чем се муж. Когда он бессильно упал в кресло, жена приняла на себя обязанности утешительницы. Она взяла его дрожащую руку, покрыла ее поцелуями и обвила ею свою шею; она называла его своим Джоном – своим милым Джоном, своим старичком, своим любимым старичком; она излила на него множество бессвязных слов любви и нежности. Ее кроткий голос и простодушные ласки довели это скорбное сердце до невыразимого восторга и грусти, подбодрили и успокоили исстрадавшегося старика.

Только один раз на протяжении долгой ночи, которую они провели, сидя вместе, когда бедный Седли излил перед ней душу, рассказав историю своих потерь и неудач, поведав об измене некоторых стариннейших друзей и о благородной доброте других, от кого он всего меньше этого ждал, – словом, принес полную повинную, – только в од ном случае его верная жена не сумела справиться со своим волнением.

– Боже мой, боже мой, это разобьет сердце Эмми! – сказала она.

Отец забыл о бедной девочке. Она лежала наверху без сна, чувствуя себя несчастной. Дома, среди друзей и нежных родителей, она была одинока. Много ли найдется людей, которым вы, читатель, могли бы все рассказать? Как возможна откровенность там, где нет сочувствия? Кто захочет излить душу перед теми, кто его не поймет? Именно так одинока была наша кроткая Эмилия. У нее не было никакой поверенной, с тех пор как ей было что поверять. Она не могла поделиться со старухой матерью своими сомнениями и заботами; будущие же сестры с каждым днем казались ей все более чужими. А у Эмми были дурные предчувствия и опасения, в которых она не смела признаться даже себе самой, хотя втайне терзалась ими.

Ее сердце упорствовало в убеждении, что Джордж Осборн достоин ее и верен ей, хотя она чувствовала, что это не так. Сколько раз она обращалась к нему, не встречая никакого отклика! Сколько у нее было случаев заподозрить его в эгоизме и равнодушии! Но она упрямо закрывала на это глаза. Кому могла рассказать бедная маленькая мученица о своей ежедневной борьбе и пытке? Сам герой Эмми слушал ее только в пол-уха. Она не решалась признаться, что человек, которого она любит, ниже ее, или подумать, что она поторопилась отдать ему свое сердце. Чистая, стыдливая, Эмилия была слишком скромна, слишком мягка, слишком правдива, слишком слаба, слишком женщина, чтобы, раз отдав, взять его обратно. Мы обращаемся, как турки, с чувствами наших женщин, да еще требуем, чтобы они признавали за нами такое право. Мы позволяем их телам разгуливать довольно свободно, их улыбки, локончики и розовые шляпки заменяют им покрывала и чадры. Но душу их дозволено видеть только одному-единственному мужчине, а они и рады повиноваться и соглашаются сидеть дома не хуже рабынь, прислуживая нам и выполняя всю черную работу.

В таком одиночестве и в таких мучениях пребывало это нежное сердечко, когда в марте, в лето от Рождества Христова 1815-е Наполеон высадился в Каннах. Людовик XVIII бежал, вся Европа пришла в смятение, государственные бумаги упали и старый Джон Седли разорился.

Мы не последуем за достойным маклером через все те пытки и испытания, через которые проходит всякий разоряющийся делец до наступления своей коммерческой смерти. Его несостоятельность огласили на бирже; он не появлялся у себя в конторе; векселя его были опротестованы; признание банкротства оформлено. Дом и обстановка на Рассел-сквер были описаны и проданы с молотка, и старика с семьей, как мы видели, выбросили на улицу, предоставив им искать себе приюта где угодно.

У Джона Седли не хватило мужества произвести смотр своим слугам, которые время от времени появлялись на наших страницах, но с которыми он теперь, по бедности, вынужден был расстаться. Всей этой почтенной челяди было выплачено жалованье с той точностью, какую обычно выказывают в таких случаях люди, задолжавшие большие суммы. Слуги с сожалением покидали хорошее место, но сердце их не разрывалось от горя при расставании с обожаемыми хозяином и хозяйкой. Горничная Эмилии не скупилась на соболезнования, но ушла, успокоившись на том, что устроится лучше в каком-нибудь более аристократическом квартале города. Черномазый Самбо в ослеплении, свойственном его профессии, решил открыть питейное заведение. Честная миссис Бленкинсоп, помнившая рождение Джоза и Эмилии, да и пору жениховства Джона Седли и его жены, пожелала остаться при них без содержания, так как скопила себе на службе у почтенной семьи кругленький капиталец; и потому она последовала за своими разоренными хозяевами в их новое скромное убежище, где еще некоторое время ухаживала за ними и ворчала на них, прежде чем уйти окончательно.

В пререканиях Седли с его кредиторами, которые начались теперь и до того истерзали униженного старика, что он за шесть недель состарился больше, чем за пятнадцать предшествовавших лет, – самым несговорчивым, самым упрямым противником оказался Джон Осборн, его старый друг и сосед, Джон Осборн, которому он помог выйти в люди, который был ему кругом обязан и сын которого должен был жениться на его дочери. Любого из этих обстоятельств было бы достаточно, чтобы объяснить жестокосердие Осборна.

Когда один человек чрезвычайно обязан другому, а потом с ним ссорится, то обыкновенное чувство порядочности заставляет его больше враждовать со своим бывшим другом и благодетелем, чем если бы это было совершенно постороннее лицо. Чтобы оправдать собственное жестокосердие и неблагодарность, вы обязаны представить своею противника злодеем. Дело не в том, что вы жестоки, эгоистичны и раздражены неудачей своей спекуляции – нет, нет, – это ваш компаньон вовлек вас в нее из самого низкого вероломства и из самых злостных побуждений. Хотя бы для того, чтоб быть последовательным, гонитель обязан доказывать, что потерпевший – негодяй, иначе он, гонитель, сам окажется подлецом.

К тому же, как общее правило (и это позволяет всем неумолимым кредиторам жить в ладу со своей совестью), человек, попавший в бедственное положение, редко бывает честен до конца, – во всяком случае, такова видимость. Банкроты всегда что-то утаивают; они преувеличивают свои шансы на удачу; они скрывают истинное положение вещей; они говорят, что их предприятие процветает, когда оно безнадежно; на краю банкротства они не перестают улыбаться (невеселая это улыбка); они готовы ухватиться за любой предлог для получения отсрочки или каких-нибудь денег, лишь бы отдалить, хотя бы на несколько дней, неизбежное разорение: «Ну и погибай, когда ты так бесчестен», – говорит кредитор, торжествуя, и на чем свет стоит ругает потерпевшего крушение. «Глупец, ну стоит ли хвататься за соломинку!» – говорит здравый смысл утопающему, «Негодяй, чего ты брыкаешься, не лучше ли примириться и упокоиться в «Газете», откуда уже нет возврата!» – говорит преуспеяние бедняге, который отчаянно барахтается в темной пучине. Кто не замечал, с какой готовностью ближайшие друзья и честнейшие люди подозревают и обвиняют друг друга в обмане, как только дело коснется денежных расчетов! Все так поступают. Мне думается, каждый из нас прав, а все остальные – мошенники.

Осборна, ко всему прочему, беспокоила и злила память о прежних благодеяниях старика Седли, а это всегда служит к усилению враждебности. Наконец – ему нужно было расстроить свадьбу своего сына и дочери Седли. А так как дело зашло действительно далеко и было затронуто счастье, а может быть, и репутация бедной девушки, то требовалось представить сильнейшие резоны для разрыва, и Джону Осборну нужно было доказать, что Джон Седли поистине гнусная личность.

И вот на собраниях кредиторов он держал себя с такой неприязнью и презрением по отношению к Седли, что едва не довел бедного банкрота до разрыва сердца. Он тотчас же запретил Джорджу всякое знакомство с Эмилией, угрожая сыну проклятием, если тот нарушит приказ, и всячески чернил невинную девушку, понося ее как низкую и лукавую интриганку. Как часто злоба и ненависть порождаются тем, что вам приходится клеветать на ненавистного человека и верить клевете, как мы уже говорили, единственно для того, чтобы быть последовательным.

Когда окончательный крах наступил, когда было возвещено о банкротстве, был покинут Рассел-сквер и заявлено, что между Эмилией и Джорджем все кончено – кончено все между нею и ее любовью, между нею и ее счастьем, между нею и ее верой в людей, – заявлено в форме грубого письма от Джона Осборна, сообщавшего в нескольких коротких строках, что в силу недостойного поведения ее отца все обязательства, связывавшие оба семейства, считаются расторгнутыми, – когда пришел этот неотвратимый приговор, он не поразил ее так сильно, как ожидали родители, вернее – мать (потому что сам Джон Седли был совершенно сражен крахом своих дел и ударом, нанесенным его чести). Эмилия приняла это известие очень спокойно и только сильно побледнела. Оно было лишь подтверждением мрачных предчувствий, уже давно появившихся у нее. Это было простое чтение приговора, вынесенного за преступление, в котором Эмилия была повинна с давних пор, – преступление, заключавшееся в том, что она полюбила неудачно, слишком горячо, вопреки рассудку. Своих мыслей она по-прежнему никому не высказывала. Едва ли она была несчастнее теперь, когда убедилась, что все со надежды рухнули, чем прежде, когда чувствовала сердцем беду, но не смела в этом признаться. Она переехала из большого дома в маленький, не замечая ничего или не ощущая никакой разницы; старалась как можно больше оставаться в своей комнатке, молча чахла и таяла день ото дня. Я не хочу сказать, что все особы женского пола таковы. Милая моя мисс Буллок, не думаю, чтобы ваше сердце от этого разбилось. Вы здравомыслящая молодая женщина, с надлежащими правилами. Не стану утверждать, что и мое сердце разбилось бы. Оно страдало, – однако, сознаюсь, все-таки выжило. Но есть души, которые так уж созданы – нежными, слабыми и хрупкими.

Всякий раз, когда старый Джон Седли задумывался о положении дел у Джорджа с Эмилией или заговаривал об этом, он проявлял почти такое же озлобление, как и сам мистер Осборн. Он осыпал бранью Осборна и его семью, называл их бессердечными, низкими и неблагодарными. Нет силы на земле, клялся он, которая понудила бы его выдать дочь за сына такого негодяя; он приказал Эмми изгнать Джорджа из своих помыслов и вернуть ему все подарки и письма, какие она когда-либо от него получила.

Она обещала исполнить это и пыталась повиноваться. Собрала две-три безделушки, достала письма из шкатулки, перечла их – словно не знала наизусть, – но расстаться с ними не могла, это было выше ее сил. И она спрятала их у себя на груди – так мать баюкает умершее дитя. Юная Эмилия чувствовала, что умрет или немедленно сойдет с ума, если у нее вырвут это последнее утешение. Как, бывало, она заливалась румянцем и как зажигались у нее глаза, когда приходили эти письма! Как она убегала к себе с бьющимся сердцем, чтобы прочесть их, когда никто ее не увидит! Если они бывали холодны, то с какой настойчивостью эта маленькая влюбленная сумасбродка старалась истолковать их в противоположном смысле! Если они бывали кратки или эгоистичны, сколько она находила извинений для писавшего их!

Над этими-то ничего не стоящими клочками бумаги она думала, думала без конца. Она переживала свою прошедшую жизнь – каждое письмо, казалось, воскрешало перед нею какое-нибудь событие прошлого. Как хорошо она помнила их все! Взгляды Джорджа, звук его голоса, его платье, что он говорил и как – эти реликвии и воспоминания об умершей любви были для Эмилии единственным, что осталось у нее на свете. Делом ее жизни стало стеречь труп Любви.

Какой желанной представлялась ей теперь смерть. «Тогда, – думала она, – я всегда буду с ним». Я не восхваляю поведения Эмилии и не собираюсь выставлять его в качестве образца для мисс Буллок. Мисс Буллок умеет управлять своими чувствами гораздо лучше, чем это бедное создание. Мисс Буллок никогда не скомпрометировала бы себя, как безрассудная Эмилия, которая отдала свою душу в бессрочный залог и отписала сердце в пожизненное владение, а взамен ничего не получила, кроме хрупкого обещания, вмиг разлетевшегося вдребезги и превратившегося в ничто. Затянувшаяся помолвка – это договор о товариществе, который одна сторона вольна выполнить или порвать, но который поглощает весь капитал другого участника.

Поэтому будьте осторожны, молодые девицы; будьте осмотрительны, когда связываете себя обещанием. Бойтесь любить чистосердечно; никогда не высказывайте всего, что чувствуете, или (еще того лучше) старайтесь поменьше чувствовать. Помните о последствиях, к которым приводят неуместная честность и прямота; и не доверяйте ни себе самим, ни кому другому. Выходите замуж так, как это делается во Франции, где подружками невесты и ее наперсницами являются адвокаты. Во всяком случае, никогда не обнаруживайте чувств, которые могут поставить вас в тягостное положение, и не давайте никаких обещаний, которые вы в нужную минуту не могли бы взять обратно. Вот способ преуспевать, пользоваться уважением и блистать добродетелями на Ярмарке Тщеславия.

Если бы Эмилия могла слышать все замечания по ее адресу, исходившие из того круга, откуда разорение отца только что изгнало ее, она увидела бы, в чем заключаются ее преступления и до какой степени она рисковала своей репутацией. Подобного преступного легкомыслия миссис Смит никогда не встречала, такую ужасную фамильярность миссис Броун всегда осуждала, и да послужит этот финал предостережением для ее собственных дочерей.

– Капитан Осборн, разумеется, не женится на дочери банкрота, – говорили обе мисс Доббин. – Достаточно того, что ее папаша их надул. Что же касается маленькой Эмилии, то ее сумасбродство положительно превосходит все…

– Что все? – взревел капитан Доббин. – Разве не были они помолвлены с самого детства? И разве это не тот же брак? Да смеет ли кто на земле произнести хоть слово против этой прекраснейшей, чистейшей, нежнейшей девушки, истинного ангела?

– Перестань, Уильям. Ну что ты распетушился? Мы ведь не мужчины, мы с тобой драться не можем, – уговаривала его мисс Джейн. – Да и что мы, собственно, такого сказали о мисс Седли? Только что поведение ее было от начала до конца чрезвычайно неблагоразумным, чтобы не сказать больше. А родители ее, конечно, вполне заслужили свое несчастье.

– А не сделать ли тебе самому предложение, Уильям, раз мисс Седли теперь свободна? – язвительно спросила мисс Энн. – Это было бы весьма подходящее родство. Ха-ха-ха!

– Мне жениться на ней? – горячо воскликнул Доббин, багрово краснея. – Если вы, мои милые, так швыряетесь своими привязанностями, то не думайте, что она на вас похожа. Смеяться и издеваться над этим ангелом! Она ведь вас не слышит, а к тому же бедная девушка так несчастна и одинока, что вполне заслуживает насмешек. Продолжай свои шуточки, Энн! Ты у нас известная острячка, все в восторге от твоих острот.

– Я должна еще раз напомнить тебе, что мы не в казарме, Уильям, – заметила мисс Энн.

– В казарме? Ей-богу, я очень хотел бы, чтобы кто-нибудь заговорил так в казарме, – воскликнул этот разбуженный британский лев. – Хотелось бы мне услышать, как кто-нибудь произнес бы хоть слово против нее, клянусь честью! Но мужчины не говорят таких вещей; это только женщины соберутся вместе и давай шипеть, гоготать и кудахтать. Ну, брось, Энн, не реви! Я только сказал, что вы обе гусыни, – добавил Уил Доббин, заметив, что красные глазки мисс Энн начинают, по обыкновению, увлажняться. – Ладно, вы не гусыни, вы павы, все что хотите, но только оставьте, пожалуйста, мисс Седли в покое.

«Это просто неслыханно, это такое ослепление – увлечься глупенькой девочкой, ничтожной кокеткой!» – в полном согласии думали мамаша и сестры Доббина. И они трепетали, как бы Эмилия не подцепила второго своего поклонника и капитана, раз ее помолвка с Осборном расстроилась. Питая подобные опасения, эти достойные молодые девушки судили, несомненно, по собственному опыту, вернее, на основании собственных представлений о добре и зле (потому что до сей поры у них не было еще случая ни выйти замуж, ни отказать жениху).

– Слава богу, маменька, что полку приказано выступить за границу, – говорили девицы. – Одной опасности наш братец, во всяком случае, избежал.

Так оно действительно и было; и, таким образом, на сцене появляется французский император и принимает участие в представлении домашней комедии Ярмарки Тщеславия, которую мы сейчас разыгрываем и которая никогда не была бы исполнена без вмешательства этого августейшего статиста. Это он погубил Бурбонов и мистера Джона Седли. Это его прибытие в столицу призвало всю Францию на его защиту и всю Европу на то, чтобы выгнать его вой. В то время как французский народ и армия клялись в верности, собравшись вокруг его орлов на Марсовом поле, четыре могущественные европейские рати двинулись на великую chasse a l\'aigle [102] , и одной из них была британская армия, в состав которой входили два наших героя – капитан Доббин и капитан Осборн.

Известие о бегстве Наполеона и его высадке было встречено доблестным ***полком с энтузиазмом, попятным всем, кто знает эту славную воинскую часть. Начиная с полковника и кончая самым скромным барабанщиком, все преисполнились надежд, честолюбивых стремлений и патриотической ярости и, как за личное одолжение, благодарили французского императора за то, что он явился смутить мир в Европе. Настало время, которого так долго ждал ***полк, – время показать товарищам по оружию, что он сумеет драться не хуже ветеранов испанской войны и что его доблесть и отвага не убиты Вест-Индией и желтой лихорадкой. Стабл и Спуни мечтали получить роту, не приобретая чипа покупкой. Супруга майора О\'Дауда надеялась еще до окончания кампании (в которой она решила принять участие) подписываться: «жена полковника О\'Дауда, кавалера ордена Бани». Оба наших друга (Доббин и Осборн) были взволнованы так же сильно, как и все прочие, и каждый по-своему – мистер Доббин очень спокойно, а мистер Осборн очень шумно и энергически – намеревался исполнить свой долг и добиться своей доли славы и отличий.

Волнение, охватившее страну и армию в связи с этим известием, было столь велико, что на личные дела не обращали внимания. Поэтому, вероятно, Джордж Осборн, только что произведенный, как извещала «Газета», в командиры роты, занятый приготовлениями к неизобежному походу и жаждавший дальнейшего повышения по службе, был не так уж сильно затронут другими событиями, хотя во всякое другое время они не оставили бы его холодным. Признаться, он был не слишком удручен катастрофой, постигшей доброго старого мистера Седли. В тот самый день, когда состоялось первое собрание кредиторов несчастного джентльмена, Джордж примерял свой новый мундир, удивительно ему шедший. Отец рассказал ему о злостном, мошенническом и бесстыдном поведении банкрота, напомнил о том, что уже и раньше говорил об Эмилии, что их отношения порваны навсегда, и тут же подарил сыну крупную сумму денег для уплаты за новый мундир и эполеты, в которых Джордж выглядел таким красавцем. Деньги всегда нужны были этому юному расточителю, и он взял их без лишних разговоров. Особняк Седли, где Джордж провел столько счастливых часов, был весь обклеен объявлениями, и, выйдя из дому и направляясь к «Старому Слотеру» (где он останавливался, приезжая в Лондон), он увидел, как они белеют в лунном сиянии. Итак, этот уютный дом закрыл свои двери за Эмилией и ее родителями; где-то они нашли себе пристанище? Мысль об их разорении сильно опечалила молодого Осборна, Весь вечер он сидел, угрюмый и мрачный, в общей зале у Слотера и, как было замечено его товарищами, много пил.

Некоторое время спустя туда заглянул Доббин и сделал приятелю замечание, но Джордж заявил, что пьет потому, что у него скверно на душе. Когда же Доббин пустился в непрошеные намеки и спросил многозначительно, нет ли чего новенького, молодой офицер отказался разговаривать на эту тему, признавшись, впрочем, что он чертовски расстроен и несчастлив.

Три дня спустя Доббин зашел к Осборну в казарму. Молодой капитан сидел, опустив голову на стол с разбросанными на нем бумагами, явно в состоянии полнейшего уныния.

– Она… она вернула мне вещицы, которые я ей дарил… какие-то проклятые безделушки. Вот, посмотри!

На столе лежал пакетик, надписанный хорошо знакомым почерком и адресованный капитану Джорджу Осборну, а кругом валялось несколько вещиц: кольцо, серебряный ножик, купленный Джорджем для Эмми на ярмарке, когда он был еще мальчиком, золотая цепочка и медальон с прядью волос.
– Все кончено, – произнес Осборн со стоном скорбного раскаяния. – Вот, посмотри, Уил, прочти, если хочешь. Он указал на письмецо в несколько строк:

...

«Папенька приказал мне вернуть вам эти подарки, сделанные в более счастливые дни, и я пишу вам в последний раз. Я думаю – нет, я знаю, – что вы чувствуете так же больно, как и я, удар, обрушившийся на нас. Но я сама возвращаю вам слово, ввиду его невыполнимости при нашем теперешнем несчастье. Я уверена, что вы тут ни при чем и не разделяете жестоких подозрений мистера Осборна – самого горького из того, что выпало на нашу долю. Прощайте! Прощайте! Молю бога, чтобы он дал мне силы перенести эту невзгоду, как и все другие, и благословлять вас всегда.

Э.

Я буду часто играть на фортепьяно – на вашем фортепьяно. Это так похоже на вас – прислать его мне».

У Доббина было на редкость доброе сердце. Вид страдающих детей и женщин всегда его расстраивал. Мысль об Эмилии, одинокой и тоскующей, терзала его безмерно. И он пришел в волнение, которое всякий, кому угодно, волен счесть недостойным мужчины. Он поклялся, что Эмилия ангел, с чем от всего сердца согласился Осборн. Джордж снова переживал всю историю их жизней, – он вновь видел перед собой Эмилию от раннего ее детства до последних дней, такую прекрасную, такую невинную, такую очаровательно простодушную, безыскусственно влюбленную и нежную.

Какое несчастье потерять все это; иметь – и не сохранить! Тысячи милых сердцу воспоминаний и видений толпой нахлынули на него – и всегда он видел ее доброй и прекрасной. И Джордж краснел от раскаяния и стыда, ибо воспоминания о собственном эгоизме и холодности были особенно мучительны рядом с этой совершенной чистотой. На время и слава и война – все было позабыто, и оба друга говорили только об Эмилии.

– Где они? – после долгой беседы и продолжительного молчания спросил Осборн, по правде сказать, немало удрученный мыслью, что он не предпринял ничего, чтобы узнать, куда Эмилия переехала. – Где они? В записке нет адреса.

Доббин знал. Он не только отослал фортепьяно, но и отправил миссис Седли письмо, испрашивая позволения навестить ее. И накануне, перед тем как отправиться в Чатем, он видел миссис Седли, а также и Эмилию; больше того: это Доббин привез с собой прощальное письмо Эмилии и пакетик, которые так растрогали его и Джорджа.

Добряк убедился, что миссис Седли страшно рада его приходу и очень взволнована прибытием фортепьяно, которое, по ее догадкам, было прислано Джорджем в знак его дружеского расположения. Капитан Доббин не стал разуверять почтенную даму; выслушав с большим сочувствием ее жалобную повесть, он вместе с ней скорбел о их потерях и лишениях и порицал жестокую неблагодарность мистера Осборна по отношению к своему бывшему благодетелю. Когда же она несколько облегчила переполненную душу и излила все свои горести, Доббин набрался смелости и попросил разрешения повидаться с Эмилией, которая, как всегда, сидела у себя наверху. Мать привела ее вниз, трепещущую от волнения.

Вид у нее был такой истомленный, а взгляд выражал такое красноречивое отчаяние, что честный Уильям Доббин испугался; на бледном застывшем личике девушки он прочел самые зловещие предзнаменования. Просидев минуту-другую в обществе капитана, Эмилия сунула ему в руку пакетик со словами:

– Передайте, пожалуйста, это капитану Осборну и… и… надеюсь, он здоров… и очень мило с вашей стороны, что вы зашли нас проведать… нам очень нравится наш новый дом! А я… я, пожалуй, пойду к себе, маменька, мне нездоровится.

С этими словами бедная девочка присела перед капитаном, улыбнулась и побрела к себе. Мать, уводя ее наверх, бросала через плечо на Доббина тревожные взгляды. Но добряк не нуждался в таком призыве. Он и сам горячо любил Эмилию. Невыразимая печаль, жалость и страх овладели им, и он удалился, чувствуя себя преступником.

Услышав, что его друг разыскал Эмилию, Осборн начал горячо и нетерпеливо расспрашивать о бедной девочке. Как она поживает? Что она говорила? Какой у нее вид? Товарищ взял его за руку и взглянул ему в лицо.

– Джордж, она умирает! – сказал Уильям Доббин и больше не в силах был вымолвить ни слова.

В домике, где семейство Седли нашло себе пристанище, сложила прислугой жизнерадостная девушка-ирландка. Не раз в течение этих дней веселая толстушка пыталась отвлечь внимание Эмилии от грустных мыслей и развеселить ее, но тщетно: Эмми была слишком удручена и не только не отвечала, но даже не замечала ее ласковых попыток.

Четыре часа спустя после беседы Доббина и Осборна добродушная девушка вбежала в комнату Эмилии, где та сидела, по обыкновению, одна и размышляла над письмами – своими маленькими сокровищами. Войдя с лукавым и радостным видом, служанка всячески старалась привлечь внимание Эмилии, но та не поднимала головы.

– Мисс Эмми! – окликнула наконец служанка.

– Иду, – отвечала Эмми, не оглядываясь.

– Вас спрашивают, – продолжала служанка. – Тут что-то… тут кто-то… словом, вот вам новое письмо… не читайте больше тех… старых.

И она подала ей письмо, которое Эмми взяла и стала читать.

...

«Я должен тебя видеть, – было написано в нем. – Милая моя Эмми, любовь моя… дорогая моя суженая, приди ко мне».

Джордж и мать Эмми стояли за дверью и ждали, когда она прочтет письмо.

ГЛАВА XIX. Мисс Кроули на попечении сиделки

Мы уже видели, что, как только какое-нибудь событие более или менее важное для семейства Кроули, становилось известным горничной, миссис Феркпн, эта особа считала себя обязанной сообщить о нем миссис Бьют Кроули в пасторский дом; и мы уже упоминали о том, с каким особенным дружеским расположением и приязнью относилась эта доброжелательная дама к доверенной служанке мисс Кроули. Такой же преданной дружбой дарила она и мисс Бригс, компаньонку, и приобрела ее ответную преданность тем, что не жалела никаких посулов и знаков внимания, которые так дешево обходятся и все же очень ценны и приятны для получающего их. В самом деле, всякий хороший хозяин и домоправитель должен знать, как дешевы и вместе с тем полезны такие средства и какой приятный вкус они придают даже самым постным блюдам. Что за враль и идиот сказал, будто «соловья баснями не кормят»? В обществе, как известно, басни считаются чем-то вроде универсального соуса, и нет такого куска, который они не помогли бы вам проглотить. Подобно тому как бессмертный Алексис Суайе приготовит вам за полушку чудесный суп, какого иной невежда-повар не сварил бы из многих фунтов овощей и говядины, так искусный художник может с помощью нескольких простых и приятных фраз достичь гораздо большего успеха, чем какой-нибудь пачкун, обладай он целым запасом благ, куда более существенных. Мало того, мы знаем, что блага существенные часто отягощают желудок, между тем как большинство людей способны переварить любое количество прекрасных слов и всегда с восторгом принимаются за новую порцию этого кушанья. Миссис Бьют так часто говорила Бригс и Феркин о своей горячей любви к ним и о тол, что она, на месте мисс Кроули, сделала бы для таких замечательных и таких верных друзей, что означенные дамы возымели к почтенной пасторше глубочайшее уважение и питали к ней такую благодарность и доверие, как если бы она уже осыпала их драгоценными знаками своего внимания.

С другой стороны, Родон Кроули, как и подобает такому себялюбивому и недалекому драгуну, никогда не старался улещать адъютантов своей тетушки и с полнейшей откровенностью выказывал обеим свое презрение – заставлял Феркин при случае стаскивать с себя сапоги, гонял ее в дождь с каким-нибудь унизительным поручением, а если когда и дарил ей гинею, то швырял деньги так, словно давал пощечину. А поскольку тетушка избрала Бригс мишенью для своих насмешек, то капитан следовал ее примеру и отпускал по адресу компаньонки шутки такого же деликатного свойства, как удар копытом его боевого коня. Между тем миссис Бьют советовалась с мисс Бригс по всем вопросам, требующим тонкого вкуса и суждения, восхищалась ее стихами и на тысячи ладов доказывала, как высоко она ее ценит. Поднося Феркин какой-нибудь грошовый подарок, она сопровождала его столькими комплиментами, что медные гроши превращались в золото в благодарном сердце горничной, которая, между прочим, не упускала из виду и будущее и весьма уверенно ждала каких-то баснословных выгод в тот день, когда миссис Бьют вступит во владение наследством.

На различие в поведении племянника и тетки почтительно предлагается обратить внимание каждому, кто впервые вступает в свет. Хвалите всех подряд, скажу я таким людям, бросьте чистоплюйство, говорите комплименты всякому в глаза – и за глаза, если у вас есть основание думать, что они дойдут по назначению. Никогда не упускайте случая сказать ласковое слово. Подобно тому как Колннгвуд не мог видеть ни одного пустого местечка у себя в имении, чтобы не вынуть из кармана желудь и не посадить его тут же, так и вы поступайте с комплиментами на протяжении всей вашей жизни. Желудь ничего не стоит, но из него может вырасти огромнейший дуб.

Словом, пока Родон Кроули процветал, ему повиновались лишь с угрюмой покорностью; когда же он впал в немилость, никто не желал ни помочь ему, ни пожалеть его. Зато, когда миссис Бьют приняла командование домом мисс Кроули, весь тамошний гарнизон с восторгом отдался под начало такой предводительницы, ожидая всяких наград и отличий от ее посулов, щедрости и ласковых слов.

Миссис Бьют Кроули была далека от мысли, что Родон признает себя побежденным с первого же раза и не сделает попытки снова овладеть потерянной позицией. Она считала Ребекку слишком ловкой, умной и отчаянной противницей, чтобы та могла покориться без борьбы, и заранее готовилась к сражению и была постоянно начеку в ожидании вылазки, подкопа или внезапной атаки.

Прежде всего, хотя город и был ею взят, могла ли она быть уверена в самой главной его обитательнице? Устоит ли мисс Кроули и не лелеет ли она в тайниках сердца желания встретить с распростертыми объятиями изгнанную соперницу? Старая леди была привязана к Родону и к Ребекке, которая ее развлекала. Миссис Бьют отдавала себе отчет в том, что никто из ее приверженцев не умеет быть приятен этой искушенной горожанке. «Пение моих девочек после этой противной гувернантки невыносимо слушать, это я отлично знаю, – чистосердечно признавалась себе жена пастора. – Старуха всегда отправлялась спать, когда Марта и Луиза разыгрывали свои дуэты. Неуклюжие манеры Джима и болтовня моего бедняги Бьюта о собаках да лошадях донельзя ей докучали. – Если я перевезу ее к себе домой, она со всеми нами переругается и сбежит, в этом нет ни малейшего сомнения, и, того гляди, опять попадет в лапы ужасному Родону и станет жертвой гадючки Шарп. Впрочем, сейчас, как я понимаю, она очень больна и в течение нескольких недель не сможет двинуться с места. Тем временем надо придумать какой-нибудь план для ее защиты от происков этих бессовестных людей».

Если бы мисс Кроули даже в самые благополучные ее минуты сказали, что она больна или что у нее плохой вид, перепуганная старуха послала бы за домашним врачом. Теперь же – после внезапного семейного происшествия, которое могло бы расшатать и более крепкие нервы, она и в самом деле чувствовала себя прескверно. Во всяком случае, миссис Бьют сочла своим долгом объявить и доктору, и аптекарю, и компаньонке, и прислуге, что мисс Кроули чуть ли не при смерти. Она приказала по колено устлать улицу соломой и снять с парадных дверей молоток, сдав его на хранение мистеру Боулсу. Она настояла на том, чтобы доктор заезжал дважды в день, и через каждые два часа пичкала свою пациентку лекарством. Когда кто-нибудь входил в комнату, она испускала такое зловещее «тсс!», что пугала бедную старуху, лежавшую в постели, и так бдительно оберегала ее покой, что больная не могла повернуть голову, не увидев устремленных на нее бисерных глазок миссис Бьют, которая прочно обосновалась в креслах у ее ложа. Глаза эти, казалось, светились в темноте (миссис Бьют держала занавески спущенными), когда она бесшумно двигалась по комнате, как кошка на бархатных лапках. Так мисс Кроули и лежала целыми днями – много дней подряд, – а миссис Бьют читала ей вслух душеспасительные книги и бодрствовала долгими, долгими ночами, прислушиваясь к протяжным крикам ночного сторожа да к потрескиванию ночника. В полночь – на сон грядущий – больную посещал вкрадчивый аптекарь, а затем ей предоставлялось смотреть на искрящиеся глазки миссис Бьют и на желтый отсвет, отбрасываемый тростниковой свечой на темный потолок. Сама Гигейя не выдержала бы такого режима, а тем более бедная старуха, жертва больных нервов. Мы уже говорили, что когда эта почтенная обитательница Ярмарки Тщеславия бывала в добром здравии и хорошем расположении духа, то придерживалась таких свободных взглядов насчет религии и морали, каким мог бы позавидовать сам мосье Вольтер; но когда она хворала, болезнь ее усугублялась ужаснейшим страхом смерти, и старая грешница малодушно ему поддавалась.

Поучения и благочестивые размышления у ложа страждущего, конечно, неуместны в беллетристике, и мы не собираемся (по примеру некоторых нынешних романистов) заманивать публику на проповедь, когда читатель платит деньги за то, чтобы посмотреть комедию. Но и без проповедей следует держать в памяти ту истину, что смех, суета и шумное веселье, которые Ярмарка Тщеславия выставляет напоказ, не всегда сопутствуют актеру в его частной жизни, и нередко им овладевают уныние и горькое раскаяние. Воспоминание о самых пышных банкетах едва ли способно подбодрить заболевшего прожигателя жизнп. Память о самых красивых платьях и блестящих победах в свете очень мало способна утешить отцветшую красавицу. Быть может, и государственные деятели в известные периоды своей жизни не испытывают большого удовольствия, вспоминая о самых замечательных своих триумфах. Ведь успехи и радости вчерашнего дня теряют свое значение, когда впереди забрезжит хорошо известное (хотя и неведомое) завтра, над которым всем нам рано или поздно придется задуматься. О братья по шутовскому наряду! Разве не бывает таких минут, когда нам тошно от зубоскальства и кувырканья, от звона погремушек и бубенцов на шутовском колпаке? И вот, дорогие друзья и спутники, моя приятная задача в том и состоит, чтобы прогуляться вместе с вами по Ярмарке для осмотра ее лавок и витрин, а потом вернуться домой и после блеска, шума и веселья, оставшись наедине с собою, почувствовать себя глубоко несчастным.

«Если бы у моего бедного мужа была голова на плечах, – думала миссис Бьют Кроули, – то при нынешних обстоятельствах как бы он мог быть полезен этой несчастной старой леди! Он мог бы заставить ее раскаяться в своем ужасном вольнодумстве; он мог бы понудить ее выполнить свой долг и окончательно разорвать с этим гнусным нечестивцем, опозорившим себя и свою семью; мог бы склонить ее воздать должное моим дорогим девочкам и обоим мальчикам, которые требуют, да и, несомненно, заслуживают всяческой помощи, какую только могут оказать им родственники».

И так как ненависть к пороку всегда есть шаг вперед на пути к добродетели, то миссис Бьют Кроули старалась внушить своей невестке должное отвращение к многообразным провинностям Родона Кроули, предъявив такой их перечень, которого, право же, было бы вполне достаточно, чтобы осудить целый полк молодых офицеров! Когда человек совершит дурной поступок, ни один моралист не указывает всему свету на его ошибку с большей готовностью, чем его собственные родичи. Так и миссис Бьют проявила самый родственный интерес к истории Родона, обнаружив необычайную осведомленность. Она собрала все подробности о его безобразной ссоре с капитаном Маркером, завершившейся тем, что Родон, виноватый во всем, застрелил капитана. Она знала, что несчастный лорд Довдейл, мать которого переехала в Оксфорд, чтобы руководить воспитанием юноши, и который до приезда в Лондон не прикасался к картам, попал в лапы к Родону в клубе «Кокосовой Пальмы», и этот гнусный соблазнитель и развратитель юношества напоил его до бесчувствия и обчистил на четыре тысячи фунтов. Она описывала в живейших подробностях страдания помещичьих семейств, разоренных Родоном: сыновей, ввергнутых в пучину бесчестия и нищеты, дочерей, обольщенных и доведенных до погибели. Она знала бедных торговцев, которых Родон обобрал до нитки, не брезгуя самыми низкими мошенническими проделками; знала, с каким возмутительным коварством он надувал великодушнейшую из теток и какой неблагодарностью и насмешками отплатил за все ее жертвы. Она сообщала эти сведения мисс Кроули постепенно, не щадя старухи, полагая это своей священной обязанностью христианки и матери семейства и не чувствуя ни малейших угрызении совести или сострадания к жертве, которую обрекал на заклание ее язык; наоборот, она, по всей вероятности, считала свой поступок весьма похвальным и кичилась той решительностью, с которой его совершала. Да, если требуется очернить человека, то уж, будьте уверены, никто не сделает этого лучше его родственников. А в отношении злополучного Родона Кроули должно признать, что и одной голой истины было бы достаточно, чтобы осудить его, а потому все клеветнические измышления друзей только доставляли им напрасные хлопоты.

Ребекке, на правах новой родственницы, также было уделено обширнейшее место в бескорыстных дознаниях миссис Бьют. Эта неутомимая правдоискательница (отдав строжайшее приказание не принимать гонцов или писем от Родона) взяла карету мисс Кроули и отправилась к своему старому другу мисс Пинкертон, в дом Минервы на Чизикской аллее, и, объявив ужасную весть об обольщении капитана Родона девицей Шарп, в свою очередь, узнала от мисс Пинкертон немало странных подробностей относительно рождения и детства экс-гувернантки. У друга лексикографа оказалась масса всяких интересных сведении. Лисе Джемайме было приказано принести все расписки и письма учителя рисования. Одно было из долгового отделения, другое умоляло об авансе, третье благодарило чизикских дам за их готовность приютить Ребекку. Последним документом, вышедшим из-под пера незадачливого художника, было письмо, в котором он, на смертном одре, поручал свою осиротевшую девочку покровительству мисс Пинкертон. Среди этой коллекции были также и детские письма Ребекки, умолявшей о помощи отцу или выражавшей свою признательность. Пожалуй, на Ярмарке Тщеславия нет лучших сатир, чем письма. Возьмите связку писем от человека, бывшего вашим закадычным другом лет десять тому назад – закадычным другом, которого вы сейчас ненавидите. Взгляните на пачку писем от вашей сестры: вы с ней души не чаяли друг в друге, пока не поссорились из-за наследства в двадцать фунтов! Достаньте детские каракули вашего сына – того самого, который впоследствии разбил вам сердце своей черствостью и непочтительностью; а то возьмите связку своих собственных писем, исполненных неудержимой страсти и бесконечной любви и возвращенных вам вашей невестой, когда она вышла замуж за набоба, – невестой, до которой вам теперь столько же дела, сколько до королевы Елизаветы. Клятвы, любовь, обещания, признания, благодарность – как забавно читать все это спустя некоторое время. На Ярмарке Тщеславия следовало бы издать закон, предписывающий уничтожение всякого письменного документа (кроме оплаченных счетов от торговцев) по истечении определенного, достаточно короткого промежутка времени. А всем этим шарлатанам и человеконенавистникам, публикующим о продаже вечных японских чернил, пожелаем провалиться в тартарары вместе с их злополучным изобретением! Лучшими чернилами на Ярмарке Тщеславия будут те, которые совершенно выцветают в два-три дня, оставляя бумагу чистой и белой, чтобы на ней можно было написать кому-нибудь другому.

От резиденции мисс Пинкертон неутомимая миссис Бьют прошла по следам Шарпа и его дочери до квартиры на Грик-стрит, где проживал покойный живописец и где на стенах гостиной до сих пор висели портреты хозяйки в белом атласе и ее супруга в медных пуговицах, написанные Шарпом в счет квартирной платы. Миссис Сток, женщина словоохотливая, сразу же рассказала все, что знала о мистере Шарпе: какой это был беспутный малый и какой добродушный весельчак; как за ним вечно охотились судебные исполнители и надоедливые заимодавцы; как он, к ужасу своей домохозяйки, жил с женой в свободном браке и обвенчался с ней лишь незадолго до ее смерти (впрочем, она всегда терпеть не могла эту женщину); какой забавной хитрой лисичкой была его дочка; как она потешала их своими шуточками и передразниванием, как бегала за джином в трактир и была известна во всех студиях квартала, – короче сказать, миссис Бьют собрала такой полный отчет о родственниках своей новой племянницы, а также о ее воспитании и поведении, который едва ли бы пришелся той по вкусу, узнай она, что о ней производится такое следствие.

Обо всем этом доскональном розыске было во всех подробностях доложено мисс Кроули. Миссис Родон Кроули – дочь балетной танцовщицы. Она и сама танцевала. Служила моделью художникам. Была воспитана, как и подобает дочери ее матери: пила джин вместе с отцом, и т. д., и т. и. Словом, это пропащая женщина, вышедшая замуж за пропащего человека. А мораль рассказа миссис Бьют была такова: эта милая парочка – отъявленные проходимцы, и ни одному приличному человеку не следует с ними знаться.
Таков был материал, собранный предусмотрительной миссис Бьют на Парк-лейн, – так сказать, провиант и боевые припасы на случай осады, которой, как она знала, мисс Кроули обязательно подвергнется со стороны Родона и его жены.
Но если в действиях миссис Бьют была допущена ошибка, то таковая заключалась в ее чрезмерной ретивости: она, пожалуй, перестаралась. Без сомнения, она пеклась о здоровье мисс Кроули гораздо больше, чем это было необходимо. И хотя старуха всецело отдалась в ее власть, последняя была столь тягостна и сурова, что жертва была склонна освободиться от нее при первом же удобном случае. Женщины-правительницы – украшение своего пола, – женщины, устраивающие все для всех и каждого, знающие гораздо лучше самих заинтересованных лиц, что для них полезно, иной раз не принимают в расчет возможности домашнего бунта или каких-либо других нежелательных последствий, проистекающих от превышения власти.

Вот и миссис Бьют, действуя, несомненно, с самыми лучшими намерениями, – она изнуряла себя до полусмерти, отказываясь от сна, обеда и чистого воздуха ради болящей невестки, – так далеко зашла в своих попечениях о здоровье старой дамы, что едва не вогнала ее в гроб. Как-то в разговоре с мистером Клампом. постоянным аптекарем мисс Кроули, она указала на принесенные ею жертвы и на их результат.

– Могу сказать, дорогой мой мистер Кламп. – говорила она, – я делаю все, чтобы поставить на ноги нашу драгоценную больную, чье сердце растерзал неблагодарный племянник. Я никогда не считаюсь ни с какими лишениями и готова на любые жертвы.

– Ваша преданность поистине изумительна, – отвечал мистер Кламп с низким поклоном, – но…

– Со времени своего приезда я, кажется, ни разу и глаз не сомкнула. Я готова поступиться сном, здоровьем, любыми удобствами, если этого требует долг. Когда у моего бедного Джеймса была оспа, разве я позволила какой-нибудь наемнице ухаживать за ним? Ни в коем случае!

– Вы поступили, как истинная мать, сударыня… как лучшая из матерей, но…

– Как мать семейства и жена английского священника, я смиренно верю, что держусь добрых правил, – произнесла миссис Бьют с несокрушимой твердостью духа, – и пока мое естество позволяет мне, никогда, никогда, мистер Кламп, не покину я поста, на который поставил меня долг. Другие могут разными огорчениями довести до одра болезни эту седую голову (тут миссис Бьют взмахнула рукой, указывая на одну из принадлежащих мисс Кроули накладок кофейного цвета, надетую на подставку в ее будуаре), но я никогда не покину ее. Ах, мистер Кламп! Я боюсь, я знаю, что это ложе нуждается в духовном утешении столько же, сколько и во врачебной помощи.

– Я хотел заметить, сударыня, – снова перебил ее Кламп кротко, но решительно, – я хотел заметить, когда вы стали выражать чувства, делающие вам честь, что, как мне кажется, вы понапрасну тревожитесь о нашем милом друге и жертвуете ради нее своим здоровьем слишком расточительно…

– Я жизни не пощажу для исполнения своего долга или ради любого родственника моего мужа, – прервала его миссис Бьют.

– Да, сударыня, если бы это было нужно. Но мы не желаем, чтобы миссис Бьют Кроули стала мученицей, – галантно промолвил Кламп. – Поверьте, доктор Сквилс и я – мы оба обсудили положение мисс Кроули с величайшим усердием и тщательностью. Мы находим, что у нее удрученное состояние духа, что она нервничает. Семейные события взволновали ее…

– Племянник доведет ее до гибели! – воскликнув миссис Кроули.

– …взволновали ее, а вы явились, как ангел-хранитель, сударыня, положительно, как ангел-хранитель, уверяю вас, чтобы облегчить ей бремя невзгод. Но доктор Сквилс и я – мы думаем, что наш любезный друг вовсе не в таком состоянии, которое вызывает необходимость пребывания в постели. Она в угнетенном состоянии духа, по затворничество только увеличивает угнетенность. Ей нужна перемена: свежий воздух и развлечения – это самые восхитительные средства, какие знает медицина, – сказал мистер Кламп, улыбаясь и показывая свои прекрасные зубы. – Убедите ее встать, сударыня, стащите ее с постели и заставьте воспрянуть духом, настаивайте на том, чтобы она предпринимала небольшие прогулки в экипаже. Они восстановят розы и на ваших щеках, если только я смею дать такой совет уважаемой миссис Бьют Кроули.

– Она может случайно увидеть своего ужасного племянника в Парке; мне говорили, что этот субъект катается там с бесстыжей соучастницей своих преступлений, – заметила миссис Бьют (выпустив кота из мешка), – и это нанесет ей такой удар, что нам придется опять уложить ее в постель. Пока я при ней, я не позволю ей выезжать. А что касается моего здоровья, то что мне до него! Я с радостью отдаю его, сэр. Я приношу эту жертву на алтарь семейного долга.

– Честное слово, сударыня, – объявил тут напрямик мистер Кламп, – я не отвечаю за ее жизнь, если она по-прежнему будет сидеть взаперти в этой темной комнате. Она так нервна, что мы можем потерять ее в любой день. И если вы желаете, чтобы капитан Кроули стал ее наследником, то предупреждаю вас откровенно, сударыня, вы делаете буквально все, чтобы угодить ему.

– Боже милостивый! Разве ее жизнь в опасности? – воскликнула миссис Бьют. – Почему, почему же, мистер Кламп, вы не сказали мне об этом раньше?

Накануне вечером, за бутылкой вина в доме сэра Лаппина Кроля, супруга которого собиралась подарить ему тринадцатое благословение неба, у мистера Клампа было совещание с доктором Сквилсом относительно мисс Кроули и ее болезни.

– Что за гарпия эта бабенка из Хэмпшира, Кламп! Зацапала в свои лапы старуху Тилли Кроули, – заметил Сквплс. – Отличная мадера, не правда ли!

– Что за дурак Родон Кроули, – ответил Кламп, – взял да и женился на гувернантке! Хотя в девчонке что-то есть.

– Зеленые глазки, прекрасный цвет лица, чудесная фигурка, хорошо развитая грудная клетка, – заметил Сквплс. – Что-то в ней есть… А Кроули и всегда был дурак, поверьте мне, Кламп.

– Еще бы не дурак, – согласился аптекарь.

– Конечно, старуха от него откажется, – сказал врач и после минутного молчания прибавил: – Надо думать, что, когда она умрет, наследникам достанется немало.

– Умрет? – подхватил Кламп с усмешкой. – Да предложи мне кто двести фунтов в год, я и то не пожелаю ей смерти.

– Эта хэмпширская баба доконает ее в два месяца, мой милый, если будет с ней еще возиться, – продолжал доктор Сквилс. – Женщина старая, охотница покушать, нервный субъект; начнется сердцебиение, давление на мозг, апоплексия – и готово. Поднимайте ее на ноги, Кламп, вывозите гулять – иначе плакали ваши двести фунтов в год – никто их вам тогда не предложит.

И вот на основании этого-то совета достойный аптекарь и поговорил с миссис Бьют Кроули так откровенно.

Захватив в свои руки старуху, одинокую, без близких людей, прикованную к постели, миссис Бьют не раз приставала к ней с разговорами о завещании. Но у мисс Кроули такие мрачные разговоры еще больше усиливали страх смерти. И миссис Бьют поняла, что надо сперва вернуть пациентке бодрое расположение духа и поправить ее здоровье, а тогда уж можно будет подумать о благочестивой цели, которую почтенная пасторша имела в виду. Но куда вывозить ее – вот новая головоломка! Единственным местом, где старуха, по всей вероятности, не встретилась бы с противным Родоном, была церковь, но миссис Бьют справедливо считала, что посещение церкви не очень развеселит мисс Кроули. «Надо будет съездить осмотреть замечательные окрестности Лондона, – решила миссис Бьют. – Я слышала, что во всем мире нет таких живописных уголков». И вот у нее пробудился внезапный интерес к Хэмстеду и Хорнси; она нашла, что и Далич по-своему очарователен, и, усадив свою жертву в карету, стала таскать ее по всем этим идиллическим местам, разнообразя их маленькие путешествия беседами о Родоне и его жене и рассказывая старой леди всевозможные истории, которые могли бы еще больше вооружить ее против этой нечестивой четы.

Пожалуй, миссис Бьют натянула струну чересчур уж туго. Хоть она и добилась того, что мисс Кроули и слышать не хотела о строптивом племяннике, но зато старуха возненавидела и свою мучительницу и втайне боялась ее, а потому жаждала от нее отделаться. Вскоре она решительно взбунтовалась против Хайгета и Хорнси. Ей хотелось прокатиться по Парку. Миссис Бьют знала, что они могут встретиться там с ненавистным ей Родоном, и была нрава. Однажды на круговой аллее показалась открытая коляска Родона. Ребекка сидела рядом с мужем. Во вражеском экипаже мисс Кроули занимала свое обычное место, имея слева от себя миссис Бьют, а напротив – пуделя и мисс Бригс. Момент был захватывающий, и у Ребекки сердце забилось быстрее при виде знакомого выезда. Едва оба экипажа поравнялись, она всплеснула руками и обратила к старой деве лицо, дышащее любовью и преданностью. Сам Родон вздрогнул, и щеки его под нафабренными усами покрылись густым румянцем. Однако в другом экипаже только старая Бригс почувствовала волнение и в превеликой растерянности уставилась на своих прежних друзей. Капор мисс Кроули был решительно обращен в сторону Серпентайна, а миссис Бьют в эту минуту как раз восторгалась пуделем, называя его милочкой, деткой, красавчиком. Оба экипажа продолжали путь в веренице других, каждый в свою сторону.

– Все пропало, ей-богу, – сказал Родон жене.

– Попробуй еще разок, Родон, – отвечала Ребекки. – Не удастся ли тебе сцепиться с ними колесами, милый?

У Родона не хватило смелости проделать такой маневр. Когда экипажи опять встретились, он только привстал в своей коляске и выжидательно поднес руку к шляпе, глядя на старуху во все глаза. На этот раз мисс Кроули не отвернулась; она и миссис Бьют взглянули племяннику прямо в лицо, словно не узнавая его. Родон с проклятием упал на сиденье и, выбравшись из вереницы экипажей, пустился во весь дух домой.
Это был блестящий и решительный триумф для миссис Бьют. Но она чувствовала опасность повторения подобных встреч, так как видела явное волнение мисс Кроули, и потому решила, что для здоровья ее дорогого друга необходимо оставить на время столицу, и весьма настоятельно рекомендовала Брайтон.

ГЛАВА XX, в которой капитан Доббин берет на себя роль вестника Гименея

Сам не зная как, капитан Уильям Доббин оказался главным зачинщиком, устроителем и распорядителем свадьбы Джорджа Осборна и Эмилии. Если бы не он, брак его друга не состоялся бы; капитан не мог не признаться в этом самому себе и горько улыбался при мысли, что именно ему на долю выпали заботы об этом брачном союзе. И хотя такое посредничество было, несомненно, самой тягостной задачей, какая могла ему представиться, однако, когда речь шла о долге, капитан Доббин доводил дело до конца без лишних слов и колебаний. Придя к неоспоримому выводу, что мисс Седли не снесет удара, если будет обманута своим суженым, он решил сделать все, чтобы сохранить ей жизнь.

Не стану вдаваться в мельчайшие подробности встречи между Джорджем и Эмилией, когда наш бравый капитан был приведен обратно к стопам (не лучше ли сказать – в объятия?) своей юной возлюбленной стараниями честного Уильяма, своего друга. И более холодное сердце, чем Джорджа, растаяло бы при виде этого милого личика, столь сильно изменившегося от горя и отчаяния, и при звуках нежного голоса и простых и ласковых слов, которые рассказали ему ее многострадальную повесть. И так как Эмилия не лишилась чувств, когда трепещущая мать привела к ней Осборна, а только склонила голову на плечо к возлюбленному и залилась сладостными, обильными и освежающими слезами, облегчавшими ей сердце, старая миссис Седли, также почувствовав величайшее облегчение, сочла за лучшее предоставить молодых людей самим себе. Поэтому она покинула Эмми, которая плакала, припав к руке Джорджа и смиренно ее целуя, как будто Осборн был ее верховым властелином и повелителем, а она, Эмилия, – кающейся грешницей, ожидающей милости и снисхождения.

Такое преклонение и нежная безропотная покорность необычайно растрогали Джорджа Осборна и польстили ему. В этом простом, смиренном, верном создании он видел преданную рабыню, и душа его втайне трепетала от сознания своего могущества. Он пожелал быть великодушным султаном, поднять до себя эту коленопреклоненную Эсфирь и сделать ее королевой. К тому же ее горе и красота растрогали его не меньше, чем покорность, поэтому он ободрил девушку и, так сказать, поднял ее и простил, Все надежды и чувства, увядавшие и иссыхавшие в ней, с тех пор как солнце ее затмилось, сразу ожили под его щедрыми лучами. Вы не узнали бы в сияющем личике Эмилии, покоившемся в тот вечер на подушке, ту самую девушку, которая лежала тут накануне такая измученная, безжизненная, такая равнодушная ко всему окружающему. Честная горничная-ирландка, восхищенная переменой, попросила разрешения поцеловать это личико, так внезапно порозовевшее. Эмилия, словно дитя, обвила руками шею девушки и поцеловала ее о г всего сердца. Да она и была почти что дитя. В эту ночь она и спала, как ребенок, глубоким здоровым сном, – а какой источник неописуемого счастья открылся ей, когда она проснулась при ярком свете утреннего солнца!

«Сегодня он опять будет здесь, – подумала Эмилия. – Нет человека благороднее и лучше». И, по правде сказать, Джордж считал себя одним из самых великодушных людей на свете и полагал, что приносит невероятную жертву, женясь на этом юном создании.

Пока Эмилия и Осборн проводили время наверху в восхитительном tete-a-tete, старая миссис Седли и капитан Доббин беседовали внизу о положении дел и о надеждах и будущем устройстве молодых людей. Миссис Седли, соединив влюбленных и оставив их крепко обнявшимися, с истинно женской логикой утверждала, что никакая сила не может склонить мистера Седли к согласию на брак его дочери с сыном человека, который так бесстыдно, так чудовищно обошелся с ним. И она начала пространно рассказывать о более счастливых днях и былом великолепии, когда Осборн жил очень скромно на Нью-роуд и жена его бывала предовольна, получая кое-какие обноски Джоза, которыми миссис Седли снабжала ее при рождении какого-нибудь из маленьких Осборнов. Дьявольская неблагодарность этого человека – она в том уверена – разбила сердце мистера Седли. Нет, никогда, никогда не согласится он на этот брак.

– Так, значит, им придется бежать, сударыня, – сказал Доббин, смеясь, – по примеру капитана Родона Кроули и приятельницы мисс Эмми, маленькой гувернантки.

– Да неужели? Вот никогда бы не подумала! – Миссис Седли пришла в необычайное волнение, услышав эту новость. Рассказать бы об этом Бленкинсоп: Бленкинсоп всегда относилась с недовернем к мисс Шарп. «Счастливо отделался Джоз!» – И она пустилась описывать хорошо нам знакомую историю любовных похождений Ребекки и коллектора Богли-Уолаха.

Впрочем, Доббин не так страшился гнева мистера Седли, как другого заинтересованного родителя, и признавался себе, что его весьма беспокоит и смущает поведение старого угрюмого тирана, коммерсанта с Рассел-сквер. «Ведь он решительно запретил этот брак, – размышлял Доббин, которому было известно, каким диким упорством отличался Осборн и как он всегда держался своего слова. – Единственным для Джорджа шансом на примирение, – рассуждал его друг, – было бы отличиться в предстоящей кампании. Если он умрет, за ним умрет и Эмилия. А если ему не удастся отличиться?.. Что ж, у него есть какие-то деньги от матери – их хватит на покупку майорского чина… А то придется ему бросить армию, уехать за море и попытать счастья где-нибудь на приисках Канады или грудью встретить трудности жизни где-нибудь в деревенской глуши». Сам Доббин с такой спутницей жизни не побоялся бы и Сибири. Странно сказать: этот бестолковый и в высшей степени неосмотрительный молодой человек ни на минуту не задумался над тем, что недостаток средств для содержания изящного экипажа и лошадей и отсутствие надлежащего дохода, который позволил бы его обладателям достойно принимать своих друзей, должны были бы явиться безусловным препятствием к союзу Джорджа и мисс Седли.

Все эти веские соображения заставили его прийти к выводу, что брак должен состояться как можно скорее. Как знать, уж не хотелось ли ему самому, чтобы со всем этим было раз навсегда покончено? Так иные, когда умирает близкий человек, торопятся с похоронами или, если решено расстаться, спешат с разлукой. Несомненно одно: мистер Доббин, взяв дело в свои руки, повел его с необычайным рвением. Он неотступно доказывал другу, что надо действовать твердо и решительно, уверял, что примирение с отцом не заставит себя ждать, пусть только в «Газете» будет с похвалой упомянуто имя Джорджа. Если понадобится, он сам отправится и к тому и к другому родителю и поговорит с ними. Во всяком случае, он молил Джорджа покончить с этим до приказа о выступлении полка в заграничный поход, которого ждали со дня на день.

Поглощенный этими матримониальными проектами, мистер Доббин с одобрения и согласия миссис Седли, не пожелавшей обсуждать этот вопрос со своим супругом, отправился на поиски Джона Седли в кофейню «Тапиока», обычное его теперь пристанище в Сити, где с закрытием его собственной конторы, с тех пор как на него обрушилась судьба, бедный разбитый старик ежедневно проводил время, – здесь он писал письма, получал письма, связывал их в какие-то таинственные пачки, которые постоянно торчали из карманов его сюртука. Я не знаю ничего более плачевного, чем деловитость, суетливость и таинственность разорившегося человека. Он показывает вам письма от богачей, он раскладывает перед вами эти затасканные, засаленные документы, говорящие о сочувствии и обещающие поддержку, и в глазах его светится тоскливый огонек: здесь все его надежды на восстановление доброго имени и благосостояния. Моего любезного читателя, без сомнения, не раз останавливал такой злосчастный неудачник. Он отводит вас куда-нибудь в уголок, вытаскивает из оттопырившегося кармана сюртука связку бумаг, развязывает ее и, взяв веревочку в зубы, отбирает излюбленные письма и раскладывает перед вами. Кому незнаком этот скорбный, беспокойный, полубезумный взгляд, устремленный на вас с выражением безнадежности?

Доббин в таком именно состоянии и застал Джона Седли, некогда жизнерадостного, цветущего и преуспевающего. Сюртук его, обычно такой щеголеватый и опрятный, побелел по швам, а на пуговицах сквозила медь. Лицо осунулось и было небрито; жабо и галстук повисли тряпкой над мешковатым жилетом. Бывало, в прежние времена, угощая приятеля в кофейне, Седли кричал и смеялся громче всех, и все лакеи суетились около него. А теперь просто больно было смотреть, как смиренно и вежливо разговаривал он в «Тапиоке» с Джоном, старым подслеповатым слугой в грязных чулках и стоптанных туфлях, на обязанности которого было подавать рюмки с облатками, оловянные чернильницы вместо оловянных кружек и клочки бумаги вместо сандвичей посетителям этого мрачного увеселительного заведения, где, кажется, ничего иного и не употреблялось. Что же касается Уильяма Доббина, которому мистер Седли частенько жертвовал монету-другую в дни его юности и над которым сотни раз подшучивал, то старый джентльмен очень робко и нерешительно протянул ему руку и назвал его «сэром». Под впечатлением этой робости и искательности бедного старика чувство стыда и раскаяния овладело Уильямом Доббином, словно он и сам был как-то повинен в неудачах, доведших Седли до такого унижения.

– Очень рад вас видеть, капитан Доббин, сэр, – произнес старик, несмело взглянув на посетителя (чья долговязая фигура и военная выправка вызвали искру какого-то оживления в подслеповатых глазах лакея, шмыгавшего взад-вперед в стоптанных бальных туфлях, и разбудили старуху в черном, дремавшую за стойкой, среди грязных надбитых кофейных чашек). – Как поживают достойные олдермен и миледи, ваша добрейшая матушка, сэр? – Произнося это «миледи», он оглянулся на лакея, словно желая сказать: «Слышите, Джон, у меня еще есть друзья, и к тому же особы знатные и почтенные». – Вы пожаловали ко мне по какому-нибудь делу, сэр? Мои молодые друзья, Дейл и Спигот, ведут за меня все дела, пока не будет готова моя новая контора. Ведь я здесь только временно, капитан. Чем мы можем служить вам, сэр? Не угодно ли чего-нибудь выпить или закусить?

Доббин в величайшем замешательстве стал отказываться, уверяя, что ничуть не голоден и не испытывает жажды. Дел у него никаких решительно нет, и он зашел только осведомиться о здоровье мистера Седли и пожать руку старому другу. И, безбожно кривя душой, капитан добавил:

– Матушка моя вполне здорова… то есть была очень нездорова и только ожидает первого ясного дня, чтобы выехать и посетить миссис Седли. Как поживает миссис Седли, сэр? Надеюсь, она в добром здоровье?

Тут он умолк, пораженный полнейшим несообразием своих слов, ибо день был такой ясный и солнце так ярко светило, как только это возможно в Кофин-Корте, где находится кофейня «Тапиока»; мистер Доббин также вспомнил, что видел миссис Седли всего час тому назад, когда подвез Осборна в Фулем на своем шарабане и оставил его там tete-a-tete с мисс Эмилией.

– Моя жена будет счастлива повидаться с миледи, – отвечал Седли, вытаскивая свои бумаги. – У меня тут очень любезное письмецо от вашего батюшки, сэр. Прошу вас передать ему от меня почтительнейший привет. Леди Доббин найдет нас в домике, который несколько меньше того, где мы привыкли принимать наших друзей. Но он уютен, а перемена воздуха полезна для моей дочери… она все хворала в городе… Вы помните маленькую Эмми, сэр?.. Да, она сильно прихварывала.

Взоры старого джентльмена блуждали, пока он говорил. Он думал о чем-то другом, перебирая в руках бумаги и теребя красный истертый шнурок.

– Вы человек военный, – продолжал он, – и я спрашиваю вас, Уил Доббин, мог ли кто рассчитывать на возвращение этого корсиканского злодея с Эльбы? Когда союзные монархи были здесь в прошлом году и мы задали им обед в Сити, сэр, и любовались на Храм Согласия, на фейерверки и китайский мост в Сент-Джеймском парке, мог ли какой разумный человек предположить, что мир на самом деле не заключен, хотя мы уже отслужили благодарственные молебны? Я спрашиваю вас, Уильям, мог ли я предполагать, что австрийский император – изменник, проклятый изменник, и ничего больше? Я говорю то, что есть: это подлый изменник и интриган, который только и думает, как бы вернуть своего зятя. И я утверждаю, что бегство Бонн с Эльбы – это не что иное, как заговор и хитрый обман, сэр, в котором замешана добрая половина европейских держав, – они спят и видят, как бы вызвать падение государственных бумаг и разорить нашу страну. Вот почему я здесь, Уильям. Вот почему мое имя пропечатали в «Газете». Я доверился русскому императору и принцу-регенту. Вот посмотрите. Вот мои бумаги. Вот какой был курс на государственные бумаги первого марта и что стоили французские пятипроцентные, когда я купил их на срок. А какой их курс теперь? Тут был сговор, сэр, иначе этот мерзавец никогда не удрал бы. Где был английский комиссар? Почему он позволил ему убежать? Его следовало бы расстрелять, сэр, – предать военно-полевому суду и расстрелять, ей-богу!

– Мы собираемся прогнать Бони, сэр, – сказал Доббин, встревоженный яростью старика: жилы вздулись у него на лбу, и он гневно барабанил кулаком по своим бумагам. – Мы собираемся прогнать его, сэр, – герцог уже в Бельгии, и мы со дня на день ждем приказа о выступлении.

– Не давайте ему пощады! Привезите нам голову негодяя, сэр! Пристрелите подлеца, сэр! – ревел Седли. – Я и сам пошел бы в армию, клянусь… Но я разбитый старик, разоренный этим проклятым негодяем… и шайкой воров и мошенников, наших же англичан, которых я сам вывел в люди, сэр, и которые катаются теперь в каретах, – добавил он дрогнувшим голосом.

Доббин был немало взволнован при виде этого некогда доброго старого друга, почти обезумевшего от горя и кипевшего старческой злобой. Пожалейте падшего джентльмена, вы все, для кого деньги и репутация – главнейшие блага. А ведь так оно и есть на Ярмарке Тщеславия.

– Да, – продолжал старик, – бывают же такие ехидны – ты их отогреваешь, а потом они жалят тебя. Бывают такие нищие – ты помогаешь им сесть на лошадь, а они же первые давят тебя. Вы знаете, на кого я намекаю. Уильям Доббин, мой мальчик. Я говорю об этом гордеце, об этом разбогатевшем негодяе с Рассел-сквер, которого я знавал без гроша в кармане. Молю бога и надеюсь, что еще увижу его таким же пищим, каким он был до того, как я ему помог.

– Я кое-что слышал об этом, сэр, от моего друга Джорджа, – заметил Доббин, стараясь поскорее подойти к цели. – Ссора между вами и его отцом крайне огорчила его, сэр. И я даже имею к вам поручение от Джорджа.

– А, так вот какое у вас дело! – крикнул старик, вскочив со своего места. – Что? Пожалуй, он еще шлет мне соболезнование? Так, что ли? Весьма любезно со стороны этого напыщенного нахала с его фатовскими замашками и вест-эндским чванством. Он, чего доброго, все еще шатается около моего дома. Если бы мой сын обладал храбростью настоящего мужчины, он пристрелил бы его. Это такой же негодяй, как и его отец. Не желаю, чтобы его имя упоминалось в моем доме. Проклинаю тот день, когда я позволил ему переступить мой порог. Я предпочту увидеть свою дочь мертвой, чем замужем за ним.

– Джордж не виноват в жестокости своего отца, сэр. Если ваша дочь любит его, то вы сами немало способствовали этому. Кто дал вам право надругаться над привязанностью двух молодых людей? Неужели ради своего каприза вы готовы сделать их несчастными?

– Запомните, это не его отец разрывает брак, – выкрикнул старый Седли. – Это я запрещаю! Его семья и моя расстались навеки. Я низко пал, но но настолько. Нет, нет! И вы так и скажите всему их отродью – сыну, отцу и сестрам, всем, всем!

– Я убежден, сэр, что у вас нет ни власти, ни права разлучать этих молодых людей, – отвечал Доббин тихим голосом. – И если вы не дадите дочери своего согласия, она никоим образом не должна считаться с вашей волей. Нет разумного оправдания тому, чтобы она умерла или влачила жалкое существование только из-за вашего упорства. По моему мнению, она уже так крепко связана брачным обязательством, как если бы оглашение их брака было сделано во всех лондонских церквах. И может ли быть лучший ответ на обвинения Осборна, – а ведь он вас действительно обвиняет, – чем просьба его сына позволить ему войти в вашу семью и жениться на вашей дочери?

Казалось, проблеск чего-то похожего на удовлетворение пробежал по лицу старого Седли, когда перед ним был выдвинут этот довод. Но он все еще продолжал твердить, что никогда не даст согласия на брак Эмилии с Джорджем.

– Придется обойтись без вашего согласия, – заявил, улыбаясь, Доббин и рассказал мистеру Седли, как давеча рассказывал миссис Седли, о побеге Ребекки с капитаном Кроули. Это, очевидно, позабавило старого джентльмена.

– Вы, господа капитаны, ужасный народ! – промолвил он, перевязывая свои бумаги, и на лице его показалось какое-то подобие улыбки, к изумлению только что вошедшего подслеповатого лакея, который еще не разу не видал подобного выражения лица у мистера Седли, с тех пор как тот повадился в эту унылую кофейню.

Мысль о нанесении своему врагу, Осборну, такого удара, видимо, смягчила старого джентльмена, и, когда их беседа закончилась, они с Доббином расстались добрыми друзьями.

– Сестры говорят, что у нее брильянты с голубиное яйцо, – смеясь, говорил Джордж. – Представляю, как они идут к ее цвету лица! Когда она увешается своими драгоценностями – должно быть, получается настоящая иллюминация. А ее черные волосы вьются, как у Самбо. Наверное, она продела себе в нос кольцо, когда ездила представляться ко двору… Ей бы в волосы пучок перьев – и это будет настоящая belle sauvage! [103]

Так Джордж, беседуя с Эмилией, потешался над наружностью молодой особы, с которой недавно познакомились его отец и сестры и которая была предметом величайшего поклонения для семейства на Рассел-сквер. Говорили, что у нее без счету всяких плантаций в Вест-Индии, куча денег в государственных бумагах и что имя ее отмечено тремя звездочками в списке акционеров Ост-Индской компании. У нее был дворец за Темзой и дом на Портленд-Плейс. Имя богатой вест-индской наследницы было упомянуто весьма лестно в «Морнинг пост». Миссис Хаггистон, вдова полковника Хаггистона, ее родственница, вывозила ее в свет и вела ее дом. Она только что вышла из школы, где заканчивала образование, и Джордж с сестрами встретился с нею на вечере в доме старого Халкера, на Девон-шир-Плеис («Халкер, Буллок и Кo» были постоянными лондонскими агентами ее семьи в Вест-Индии); обе мисс Осборн осыпали ее любезностями, и наследница принимала их авансы весьма добродушно. «Быть сиротой в ее положении и при ее деньгах – как это интересно!» – говорили девицы Осборн. Вернувшись с бала, они просто бредили новой подругой и без конца рассказывали о ней своей компаньонке мисс Уирт. Сестры сговорились с новой знакомой о постоянных встречах и на следующий же день взяли карету и поехали ее навестить. Миссис Хаггистон, вдова полковника Хаггистона и родственница лорда Бинки, беспрестанно о нем говорившая, неприятно поразила неискушенных девиц своим надменным видом и слишком большой склонностью вспоминать на каждом слове своих знатных родственников. Но сама Рода была выше всяких похвал – искреннейшее, милейшее, приятнейшее создание – правда, нуждающееся в легкой шлифовке, но зато уж такое безобидное. Девушки сразу стали называть друг друга по имени.

– Посмотрела бы ты на нее в придворном туалете, Эмми, – рассказывал Осборн, смеясь. – Она примчалась к сестрам показать его, перед тем как ехать представляться ко двору во всем параде. Вывозит ее миледи Бинки, родственница Хаггистон. Эта Хаггистон в родстве буквально со всеми. Брильянты у нее горели огнями, как Воксхолл в тот вечер, когда мы там были (помнишь Воксхолл, Эмми? И как Джоз распевал там своей душечке, м-милоч-чке?). Брильянты и бронза, дорогая, – подумай, какое чудесное сочетание. А в волосах – то есть в шерсти – белые перья. Серьги величиной с подсвечник, их прямо можно зажечь, ей-богу! А желтый атласный шлейф волочился за нею, словно хвост кометы.

– Сколько ей лет? – спросила Эмми, которой Джордж трещал про смуглолицую красотку в утро их примирения, – трещал так, как, наверно, не мог бы никто в мире.

– Да этой чернокожей принцессе, хотя она только что со школьной скамьи, должно быть, года двадцать два, двадцать три. А посмотрела бы ты на ее каракули! Полковница Хаггистон пишет за нее все письма, но как-то в минуту откровенности она сама вооружилась пером и написала моим сестрам. Она пишет вместо «атлас» – «атласт», а вместо «дворец» – «творец».

– Ах, это, наверное, мисс Суорц, наша пансионерка, та, что жила в отдельной комнате, – догадалась Эмми, вспомнив добродушную девочку-мулатку, которая так бурно сокрушалась, когда Эмилия покидала пансион мисс Пинкертон.

– Она, совершенно верно! – подхватил Джордж. – Отец ее был немецкий еврей, говорят – рабовладелец, имевший какое-то отношение к Каннибальским островам. Он «мер в прошлом году, и мисс Пинкертон завершила ее образование. Она может сыграть на фортепьяно две пьески, умеет петь три романса, может писать, когда рядом сидит миссис Хаггистон и исправляет ей ошибки. Джейн и Мария уже полюбили ее, как сестру.

– Жаль, что они меня не полюбили, – промолвила задумчиво Эмми. – Они всегда обходились со мной так холодно.

– Дорогое мое дитя, они полюбили бы тебя, если бы у тебя было двести тысяч фунтов, – отвечал Джордж. – Так уж они воспитаны. В нашем обществе поклоняются чистогану. Мы живем среди банкиров и крупных дельцов Сити, черт бы их всех побрал, и каждый, кто разговаривает с тобой, побрякивает в кармане гинеями. Таков этот осел Фред Буллок, который собирается жениться на Марии, таков Голдмор, директор Ост-Индской компании, таков Дипли, торговец салом, – это по нашей линии, – добавил Джордж с принужденным смехом и краснея. – Проклятие всей этой шайке пошляков и загребателей денег! Я засыпаю на их торжественных обедах. Я стыжусь дурацких парадных вечеров у моего отца. Я привык жить с джентльменами, с людьми светскими и благовоспитанными, Эмми, а не с кучкой торгашей, объедающихся черепаховым супом. Милочка, ты одна в нашем кругу настоящая леди и по наружности, и по речам, и по образу мыслей. И это потому, что ты ангел, и иначе быть не может. Не возражай! Ты у нас одна-единственная леди. Разве не говорила того же мисс Кроули, которая вращалась в лучших кругах Европы? А что касается Кроули, лейб-гвардейца, то, черт его побери, он славный малый. И мне он нравится тем, что женился на девушке, которую полюбил.

Эмилия тоже восхищалась мистером Кроули, и по той же причине. Она была уверена, что Ребекка будет с ним счастлива, и, смеясь, выражала надежду, что Джоз утешится. Наша парочка продолжала болтать, как в старые времена. К Эмилии вернулась ее прежняя вера в Джорджа, хоть она то и дело из милого кокетства поминала мисс Суорц и даже призналась – какая лицемерка! – что ее ужасно пугает, как бы Джордж не позабыл ее для этой наследницы, ради ее капиталов и угодий на Сент-Китсе. На самом деле она была слишком счастлива, чтобы испытывать какие-либо опасения, сомнения или предчувствия, и, видя опять рядом с собой Джорджа, не боялась никаких наследниц, никаких красавиц, да и вообще ничего на свете.

Капитан Доббин вернулся к молодым людям, преисполненный сочувствия к ним, – и на сердце у него потеплело, когда он увидел, как Эмилия опять расцвела, как она смеется, щебечет и распевает за фортепьяно старые знакомые романсы; исполнение их прервал звонок, возвещавший о приходе мистера Седли. Еще до его появления Джорджу было приказано ретироваться.
Если не считать первой приветственной улыбки – да и та была лицемерной, так как Эмилия сочла прибытие капитана Доббина несвоевременным, – мисс Седли ни разу не обратила внимания на Доббина в течение его визита. Но он был доволен уж тем, что видел Эмилию счастливой и сам содействовал этому счастью.

ГЛАВА XXI. Ссора из-за наследницы

Нетрудно воспылать любовью к молодой особе, наделенной такими достоинствами, как мисс Суорц. И вот в душу старого мистера Осборна вкралась великая честолюбивая мечта, и мисс Суорц призвана была ее осуществить. Он поощрял с величайшим, рвением и дружелюбием нежную приязнь своих дочерей к молодой наследнице и заявлял, что ему, как отцу, доставляет искреннейшее удовольствие видеть, что любовь его девочек избрала себе достойный предмет.

– В нашем скромном особняке на Рассел-сквер, моя дорогая, – говаривал он мисс Роде, – вы не найдете того великолепия и не встретите того круга, к которому привыкли в Вест-Энде. Мои дочери простые, бесхитростные девочки, но сердце у них золотое, и они питают к вам привязанность, которая делает им честь, – да, делает им честь. Я простой, обыкновенный скромный английский купец, честный, как могут засвидетельствовать мои почтенные друзья Халкер и Буллок, бывшие доверенные вашего покойного батюшки, царствие ему небесное. Вы найдете у нас дружную, простую, счастливую и – надеюсь, могу так сказать – почтенную семью; простой стол, простых людей, но горячий прием, дорогая моя мисс… Рода, – позвольте мне так вас называть, потому что сердце мое, право, полно горячей к вам приязни. Я человек откровенный, и вы мне нравитесь. Бокал шампанского! Хикс, шампанского мисс Суорц!

Нет никакого сомнения, что старик Осборн верил всему, что говорил, а его дочери совершенно искренне заявляли о своей любви к мисс Суорц. На Ярмарке Тщеславия люди, естественно, льнут к богачам. И если самый заурядный обыватель с умилением взирает на большое богатство (вызываю любого представителя пашей так называемой порядочной публики положа руку на сердце сказать, что понятие «богатство» не заключает в себе чего-то приятного ему и внушающего благоговение; да и вы сами, если вам шепнуть, что ваш сосед за столом – счастливый обладатель полумиллиона, – разве не будете разглядывать его с особым интересом?), если даже заурядный обыватель тает при виде богатства, то что уж говорить об испытанных людях света. Их чувства, можно сказать, рвутся наружу, чтобы приветствовать большие деньги, а сердце готово воспылать любовью к неотразимому обладателю оных. Я знаю многих почтенных особ, которые не считают себя вправе снизойти до дружбы с человеком, не имеющим известного веса или положения в обществе. Они дают волю своим чувствам только в подобающих случаях. И вот вам доказательство: большинство членов семьи Осборнов на протяжении пятнадцати лет не способно было проявить хоть сколько-нибудь сердечное отношение к Эмилии Седли, а к мисс Суорц они за один вечер воспылали такой любовью, которой только может пожелать самый восторженный поклонник дружбы с первого взгляда.

Какая это была бы партия для Джорджа (в полном единодушии заявляли сестры и мисс Уирт) и насколько же мисс Суорц лучше этой ничтожной Эмилии! Такой блестящий молодой человек, как Джордж, с его прекрасной внешностью и положением, с его дарованиями, был бы для нее самым подходящим мужем. Картины балов на Порт-ленд-Плейс, представлений ко двору, знакомства с доброй половиной пэров волновали воображение молодых девиц, и они только и говорили что о своей милой новой подруге, о Джордже да о его важных знакомых.

Старик Осборн тоже думал, что мулатка будет отличной партией для его сына. Джордж выйдет в отставку, пройдет в парламент, займет видное место и в высшем свете, и в государстве. Кровь у него вскипела радостным волнением от переизбытка верноподданнических чувств, и он уже видел, как имя Осборнов украшено дворянским титулом, пожалованным его сыну, и мечтал о том, что станет родоначальником славной линии баронетов. Он усиленно разнюхивал в Сити и на бирже, пока не разузнал все относительно состояния наследницы, порядка и способа размещения ее капиталов и местоположения принадлежащих ей недвижимостей.

Фред Буллок, один из его главных осведомителей, был бы не прочь и сам поторговаться за нее (как выразился наш юный банкир), но только он уже записал себе на приход Марию Осборн. Не имея возможности заполучить мисс Суорц в качестве жены, бескорыстный Фред весьма одобрял ее в качестве невестки. «Пусть Джордж вступает в игру и выигрывает ее, – таков был его совет. – Но только куй железо, пока горячо. Сейчас ее еще не знают в Лондоне, а через несколько недель явится из Вест-Энда какой-нибудь распроклятый молодчик с титулом и разоренным родовым поместьем и выставит за двери всех нас, дельцов из Сити, как это сделал в прошлом году лорд Фицруфус с мисс Грогрем, даром что она уже была просватана за Подера из фирмы «Подер и Браун». Чем скорее, тем лучше, мистер Осборн. Вот мое мнение», – советовал наш мудрец. Впрочем, когда мистер Осборн покинул приемную банка, мистер Буллок вспомнил Эмилию, какая она хорошенькая, как привязана к Джорджу Осборну, и потратил, по крайней мере, десять секунд своего драгоценного времени на сожаления о злой беде, обрушившейся на несчастную девушку.

Таким образом, в то время как благие намерения самого Джорджа Осборна и его добрый друг и гений Доббин влекли нашего повесу обратно к ногам Эмилии, родитель Джорджа и его сестры занимались устройством для него этой великолепной партии, ни на минуту не помышляя, что он может воспротивиться их плану.

Когда Осборн-старший, по его собственному выражению, изъяснялся «намеками», то даже самый заведомый тупица не мог понять его превратно. Так, спуская лакея с лестницы основательным пинком, он как бы давал ему понять, что в его услугах больше не нуждаются. Миссис Хаггистон он заявил со своей обычной прямотой и деликатностью, что выпишет ей чек на пять тысяч фунтов в тот самый день, когда его сын женится на ее подопечной. Это тоже был тонкий намек и чрезвычайно ловкий дипломатический ход. В конце концов он и Джорджу сделал соответствующий намек – то есть приказал ему жениться на мисс Суорц, и баста, – как приказал бы дворецкому откупорить бутылку вина или конторщику составить деловое письмо. Этот властный намек сильно смутил Джорджа. Он переживал первые восторги и сладость своего второго романа с Эмилией, невыразимо для него приятного. Контраст между манерами и внешностью Эмилии и наследницы делал самую мысль о союзе с последней смешной и ненавистной. Что толку в пышных экипажах и оперных ложах, думал он, если его увидят там в обществе черномазой прелестницы! Прибавьте ко всему, что Осборн-младшпй не уступал в упрямстве старшему: когда ему чего-либо хотелось, он был так же тверд в стремлении добиться своего и так же быстро приходил в ярость, когда бывал раздражен, как и его отец в свои наиболее грозные минуты.

В первый день, когда мистер Осборн сделал ему недвусмысленный намек, что он должен повергнуть свои чувства к ногам мисс Суорц, Джордж попытался оттянуть решение.

– Вам следовало бы подумать об этом раньше, сэр, – сказал он. – Сейчас ничего не сделаешь, когда мы каждую минуту ждем приказа выступать в заграничный поход. Подождите до моего возвращения, если только я вернусь. – И тут он стал доказывать, что время выбрано крайне неудачно, так как полк со дня на день может покинуть Англию; что те немногие дни и недели, которые ему еще остается пробыть дома, должны быть посвящены делам, а не ухаживаниям. Это успеется, когда он вернется домой в майорском чине. – А я обещаю вам, – сказал он с самоуверенным видом, – что так или иначе, но вы увидите в «Газете» имя Джорджа Осборна.

Ответ на это отца основывался на сведениях, полученных им в Сити; при малейшем промедлении вест-эндские молодчики обязательно зацапают наследницу. Если сын не женится на мисс Суорц сейчас, то, во всяком случае, может заручиться письменным ее обещанием, которое вступит в силу по его возвращении в Англию. А кроме того, человек, который может получать десять тысяч в год дома, должен быть дураком, чтобы рисковать своей жизнью за границей.

– Значит, вы хотите, чтобы я оказался трусом, сэр, а наше имя было опозорено ради денег мисс Суорц? – перебил его Джордж.

Это замечание озадачило старого джентльмена, но так как ему все-таки нужно было ответить сыну, а решение его было непреклонно, то он сказал:

– Вы будете обедать завтра у меня, сэр. И всякий раз, когда у нас бывает мисс Суорц, извольте быть дома, чтобы засвидетельствовать ей свое уважение. Если вам нужны деньги, обратитесь к мистеру Чопперу.

Таким образом, на пути Джорджа возникло новое препятствие, мешавшее его планам относительно Эмилии. И об этом у него с Доббином было не одно тайное совещание. Мы уже знаем мнение его друга насчет того, какой линии поведения ему следовало держаться. Что же касается Осборна, то, когда он задавался какой-нибудь целью, всякое новое препятствие, или скопление их, только усиливало его решимость.

Смуглолицый предмет заговора, составленного старейшинами клана Осборнов, – мисс Суорц – знать не знала всех планов, ее касавшихся (как ни странно, ее приятельница и наставница предпочла о них умолчать), и, принимая лесть молодых девиц за неподдельные чувства, да и обладая к тому же, как мы уже имели случай показать, горячей и необузданной натурой, отвечала на их любовь с чисто тропическим жаром. Хотя, признаться, были у мисс Суорц и другие, более личные мотивы, которые влекли ее в дом на Рассел-сквер. Короче говоря, она находила, что Джордж Осборн очаровательный молодой человек. Было что-то в повадке Джорджа, одновременно развязной и меланхолической, томной и пылкой, что заставляло угадывать в нем человека, обуреваемого страстями, скрывающего какие-то тайны и пережившего на своем веку много мучительного и опасного. Голос у него был звучный и проникновенный. Он мог сказать: «Какой чудный вечер!» – или предложить своей соседке мороженого таким печальным и задушевным тоном, точно сообщал ей о смерти ее матушки или собирался признаться в любви. Он оставлял далеко за флагом всех молодых щеголей отцовского круга и был героем среди этих людей третьего сорта. Кое-кто из них подшучивал над ним и ненавидел его. Другие, вроде Доббина, фанатически восторгались им. Так и сейчас его бакенбарды возымели свое действие и начали обвиваться вокруг сердца мисс Суорц.

Как только представлялся случай встретиться с Джорджем на Рассел-сквер, эта наивная простушка рвалась навестить своих дорогих девиц Осбори. Она безрассудно сорила деньгами, покупая новые платья, браслеты, шляпы и чудовищные перья. Она украшала свою особу с невероятным старанием, чтобы понравиться завоевателю, и выставляла напоказ все свои простенькие таланты, чтобы приобрести его благосклонность. Девицы с величайшей серьезностью умоляли ее немного помузицировать, и она с готовностью принималась петь три своих романса и играть две свои пьески столько раз, сколько ее о том просили, причем каждый раз все с большим и большим удовольствием. Во время этих усладительных развлечений ее покровительница и мисс Уирт сидели рядом, склонившись над «Книгой пэров» и сплетничая о знати.

На другой день после разговора с отцом Джордж, незадолго до обеда, сидел, небрежно развалясь на диване в гостиной, в очень милой и естественной меланхолической позе. Он побывал, по указанию отца, у мистера Чоппера в Сити (старый джентльмен хотя и давал сыну крупные суммы, но никогда не устанавливал ему определенного содержания, и награждал, только когда бывал в хорошем расположении духа). После этого он провел три часа в Фулеме с Эмилией, со своей дорогой маленькой Эмилией, а вернувшись домой, застал в гостиной сестер, разодетых в накрахмаленный муслин, обеих вдов, кудахтавших на заднем плане, и простушку Суорц в атласном платье излюбленного ею янтарного цвета, в браслетах, украшенных бирюзой, в бесчисленных кольцах, цветах и всевозможных финтифлюшках и побрякушках. Во всем этом убранстве она была так же элегантна, как трубочист в воскресный день.

После тщетных попыток вовлечь брата в разговор девушки затараторили о модах и последнем приеме во дворце. Джорджу вскоре стало тошно от их болтовни. Он сравнивал их поведение с поведением маленькой Эмми; их резкое визгливое кудахтанье – с мелодическими звуками ее нежного голоска; их позы, их локти, их накрахмаленные платья – с ее скромными мягкими движениями и застенчивой грацией. Бедняжка мисс Суорц сидела на том месте, которое прежде занимала Эмми. Ее покрытые драгоценностями руки лежали растопыренные на обтянутых желтым атласом коленях. Ее побрякушки и серьги сверкали, и она усиленно вращала глазами. Она утопала в самодовольстве и считала себя очаровательной. Сестры уверяли, будто никогда не видывали, чтобы к кому-нибудь так шел желтый атлас.

«Черт побери, – рассказывал потом Джордж Осборн своему закадычному другу, – она была похожа на китайского болванчпка, который только и делает, что скалит зубы да кивает головой. En-богу, Уил, я едва-едва сдержался, чтобы не запустить в нее диванной подушкой!» Однако он ничем не обнаруживал своих чувств.

Сестры заиграли «Битву под Прагой».

– Бросьте играть эту треклятую пьесу, – взревел Джордж со своего дивана. – Я от нее взбешусь. Сыграйте что-нибудь вы, мисс Суорц, пожалуйста. Спойте что хотите, но только не «Битву под Прагой».

– Не спеть ли мне «Синеокую Мэри» или арию из «Кабинета»? – предложила мисс Суорц.

– Спойте эту миленькую арию из «Кабинета»! – подхватили сестры.

– Уже слышали! – подал реплику с дивана наш мизантроп.

– Я могла бы спеть «Флюви дю Тахи», – продолжала мисс Суорц кротким голоском, – но только не знаю слова. – Это был самый свежий номер из репертуара достойной молодой особы.

– О, «Fleuve du Tage» [104] , – сказала мисс Мария, – у нас есть ноты. – И она отправилась за нужной тетрадью.

А ноты этого романса, весьма в то время популярного, были подарены молодым девицам одной их юной приятельницей, написавшей свое имя на обложке. Мисс Суорц, закончив песенку под аплодисменты Джорджа (ибо он вспомнил, что это был любимый романс Эмилип) и надеясь, что ее, быть может, попросят бисировать, сидела, перелистывая страницы нотной тетради, как вдруг взгляд ее упал на заголовок и она увидела надпись: «Эмилия Седли», выведенную в уголке.

– Боже! – воскликнула мисс Суорц, быстро повернувшись на фортепьянном табурете. – Неужели это моя Эмилия? Эмилия, которая училась в пансионе мисс Пинкертон в Хэммерсмите? Я знаю, это она. Это ее ноты… Расскажите мне о ней… где она?

– Не упоминайте этого имени, – поспешно сказала мисс Мария Осборн. – Ее семья себя опозорила. Отец ее обманул батюшку, и здесь, у нас, лучше о ней не вспоминать. – Так мисс Мария отомстила Джорджу за его грубое замечание о «Битве под Прагой».

– Вы подруга Эмилии? – воскликнул Джордж, вскакивая с места. – Да благословит вас бог за это, мисс Суорц! Не верьте тому, что говорят мои сестрицы. Ее-то уж, во всяком случае, не за что бранить. Она лучшая…

– Не смей говорить о ней, Джордж, – взвизгнула Джейн. – Папенька запрещает!

– Кто может мне запретить? Хочу и буду говорить о ней! – возразил Джордж. – Я говорю, что она лучшая, милейшая, добрейшая, прелестнейшая девушка во всей Англии. Обанкротился Седли или нет, но только мои сестры не стоят и мизинца Эмилии. Если вы ее любите, навестите ее, мисс Суорц. Ей нужны сейчас друзья. И повторяю: да благословит бог всякого, кто отнесется к ней по-дружески. Каждый, кто отзовется о ней хорошо, – друг мне! Всякий, кто скажет о ней дурное слово, – мой враг! Благодарю вас, мисс Суорц. – И он подошел к мулатке и пожал ей руку.

– Джордж! Джордж! – взмолилась одна из сестер.

– Заявляю, – яростно продолжал Джордж, – что буду благодарен каждому, кто любит Эмилию Сед… – Он остановился: старик Осборн стоял в комнате с помертвевшим от гнева лицом; глаза у него горели как раскаленные угли.

Хотя Джордж и замолк, не докончив фразы, все же кровь в нем вскипела, и сейчас его не испугали бы все поколения дома Осборнов. Мгновенно овладев собой, он ответил на гневный взгляд отца взглядом, столь откровенным по таившейся в нем решимости и вызову, что старший Осборн в свою очередь смутился и отвернулся. Он почувствовал, что ссора неизбежна.

– Миссис Хаггистон, позвольте мне проводить вас к столу, – сказал он. – Предложи руку мисс Суорц, Джордж. – И шествие тронулось.

– Мисс Суорц, я люблю Эмплию, и мы с ней помолвлены чуть ли не с детства, – заявил Осборн своей даме. И в течение всего обеда он болтал с таким оживлением, которое удивляло даже его самого, а отца заставило нервничать вдвойне, потому что битва должна была начаться, как только дамы выйдут из-за стола.

Разница между отцом и сыном заключалась в том, что, в то время как отец был в гневе раздражителен и лют, сын обладал гораздо большей выдержкой и отвагой и мог не только наступать, но и отражать наступление. Он тоже приготовился к решительной схватке с отцом, по это не помешало ему приступить к обеду с полнейшим хладнокровием и прекрасным аппетитом. Наоборот, старший Осборн нервничал и много пил. Он путался в разговоре со своими соседками; хладнокровие Джорджа только пуще его бесило, и он чуть не обезумел, когда Джордж, взмахнув салфеткой, с преувеличенным поклоном распахнул перед дамами двери из столовой, а затем, налив себе вина, принялся смаковать его, глядя отцу прямо в глаза и как будто говоря: «Господа гвардейцы, стреляйте первыми!» Старик тоже возобновил запас картечи, по когда он наливал себе вино, графин предательски зазвенел о стакан.

После продолжительной паузы, весь побагровев, с перекошенным лицом, он наконец начал:

– Как вы смели, сэр, упомянуть имя этой особы у меня в гостиной, да еще в присутствии мисс Суорц? Я вас спрашиваю, сэр, как вы посмели это сделать?

– Остановитесь, сэр, – сказал Джордж, – я не потерплю ни от кого таких слов, сэр. Выражение «как вы смели» неуместно по отношению к капитану английской армии.

– Я буду говорить своему сыну то, что захочу. Я могу оставить его без единого шиллинга, если захочу. Я могу превратить его в нищего, если захочу. Я буду говорить, что хочу! – воскликнул старик.

– Я джентльмен, хотя и ваш сын, сэр, – надменно отвечал Джордж. – Всякого рода сообщения, которые вы имеете мне сделать, или приказания, какие вам угодно будет мне отдать, я попросил бы излагать таким языком, к какому я привык.

Когда Джордж напускал на себя высокомерный тон, это всегда преисполняло родителя или великим трепетом, или великим раздражением. Старый Осборн втайне боялся своего сына, как джентльмена более высокой марки. Вероятно, моим читателям по собственному опыту, приобретенному на нашей Ярмарке Тщеславия, известно, что люди низменной души ни перед кем так не теряются, как перед истинным джентльменом.

– Мой отец не дал мне образования, какое получили вы, он не предоставил мне ни тех преимуществ, какие имелись у вас, ни тех денежных средств, какими вы располагаете. Если бы я вращался в том обществе, где некоторые господа бывали благодаря моим средствам, пожалуй, у моего сына не было бы никаких резонов, сэр, кичиться своим превосходством и своими вест-эндскими замашками (эти слова старик Осборн произнес самым язвительным тоном). Но в мое время не считалось достойным джентльмена оскорблять своего отца. Если бы я сделал что-либо подобное, мой отец спустил бы меня с лестницы, сэр!

– Я никак не оскорбил вас, сэр. Я сказал, что прошу вас помнить, что ваш сын такой же джентльмен, как и вы сами. Я очень хорошо знаю, что вы даете мне кучу денег, – продолжал Джордж (ощупывая пачку банковых билетов, полученных утром от мистера Чоппера). – Вы упоминаете об этом довольно часто, сэр. Незачем опасаться, что я это забуду!

– Я хочу, чтобы вы помнили и о другом, сэр! – отвечал отец. – Я хочу, чтобы вы запомнили, что в этом доме – пока вам желательно, капитан, оказывать ему честь своим присутствием – я хозяин и что это имя… что вы… что я…

– Что прикажете, сэр? – спросил Джордж с легкой усмешкой, наливая себе еще стакан красного вина.

– …! – выругался отец непечатным словом, – …чтоб имя этих Седли никогда здесь не произносилось, сэр!.. Ни одного имени из всей этой проклятой шайки, сэр!

– Это не я, сэр, упомянул имя мисс Седли. Мои сестры стали отзываться о ней дурно в разговоре с мисс Суорц. А я, клянусь, буду защищать ее где бы то ни было. При мне никто не посмеет пренебрежительно отзываться об этой девушке. Наше семейство уж и без того нанесло ей достаточно всяких обид и могло бы, я полагаю, вести себя приличнее теперь, когда она находится в унижении. Я застрелю всякого, кроме вас, кто скажет против нее хоть слово.

– Продолжайте, сэр, продолжайте, – произнес старый джентльмен: от гнева глаза его готовы были выскочить из орбит.

– Продолжать? Но о чем же, сэр? О том, как мы обошлись с этой девушкой, с этим ангелом? Кто твердил мне, чтобы я любил ее? Вы! Я мог бы выбирать и в другом месте, поискать, пожалуй, где-нибудь повыше, а не в вашем кругу, по я повиновался. А теперь, когда ее сердце стало моим, вы приказываете мне отшвырнуть его прочь и наказать ее, может быть, даже убить, – за чужие ошибки. Клянусь небом, это позор! – говорил Джордж, взвинчивая себя все больше и больше, с нарастающей горячностью и словно в каком-то экстазе. – Стыдно играть чувствами молодой девушки… такого ангела, как она. Эмилпя настолько выше всех, среди кого она живет, что могла бы возбудить зависть; но она так добра и кротка, что просто удивительно, как кто-то мог ее возненавидеть. Если я брошу ее, сэр, то, как по-вашему, забудет она меня?

– Я не желаю, сэр, выслушивать всякие сентиментальные благоглупости и чепуху! – закричал отец. – У меня в семье не будет браков с нищими. Если вам не терпится выбросить восемь тысяч годового дохода, которые только ждут знака вашего, чтобы свалиться вам в руки, поступайте как знаете. Но тогда, клянусь богом, забирайте свои пожитки и убирайтесь из этого дома на все четыре стороны! Ну, что же, сэр? Намерены вы поступить, как я вам приказываю, или нет? Спрашиваю в последний раз.

– Женюсь ли я на этой мулатке? – проговорил Джордж, поправляя свои воротнички. – Мне не нравится ее масть, сэр. Предложите ее негру, сэр, который подметает улицу у Флитского рынка. Я не собираюсь жениться на готтентотской Венере.
Мистер Осборн рванул шнурок звонка, которым обычно требовал дворецкого, когда надо было подать еще вина, и с почерневшим лицом приказал ему вызвать карету для капитана Осборна.
– Все кончено, – сказал страшно бледный Джордж, входя час спустя к Слотеру.

– Что случилось, мой мальчик? – спросил Доббин. Джордж рассказал, что произошло у него с отцом.
– Женюсь на ней завтра же! – воскликнул он. – С каждым днем, Доббин, я люблю ее все больше.

ГЛАВА XXII. Свадьба и начало медового месяца

Самый упорный и храбрый враг не может устоять против голода. Поэтому Осборн-старший был довольно спокоен насчет своего противника в сражении, которое мы только что описали, и с уверенностью ждал безоговорочной сдачи Джорджа, едва лишь у того выйдут припасы. Жаль, конечно, что молодой человек запасся провиантом в тот самый день, когда произошло сражение. Но, по мнению старика Осборна, такая передышка была только временной и могла лишь отсрочить капитуляцию Джорджа. В течение нескольких дней между отцом и сыном не было никакого общения. Первый сердился на такое молчание, но не тревожился, потому что знал, каким образом можно принажать на Джорджа (так он выражался), и только ждал результатов этой операции. Он сообщил сестрам Джорджа, чем кончился их спор, но приказал им не обращать на это внимания и встретить Джорджа по его возвращении, как будто ничего не произошло. Прибор для Джорджа ставился каждый день, как обычно, и, может быть, старый джентльмен ожидал сына даже с некоторым нетерпеньем. Однако Джордж не появлялся. О нем справлялись у Слотера, но там сказали, что он со своим другом, капитаном Доббшюм, выехал на города.

Как-то раз, в бурный, ненастный день в конце апреля – дождь так и хлестал по мостовой старинной улицы, где находилась кофейня Слотера, – в помещение этой кофейни вошел Джордж Осборн, очень осунувшийся и бледный, хотя одетый довольно щегольски – в синий сюртук с медными пуговицами и в нарядный желтый жилет по моде того времени. Там уже был его друг, капитан Доббин, тоже в синем сюртуке с медными пуговицами, расставшийся на сей раз с военным мундиром и серыми брюками, которые обычно облекали его долговязую фигуру.

Доббин провел в кофейне с час времени, если не больше. Он перебрал все газеты, но не мог ничего в них прочесть: он не меньше ста раз посмотрел на часы и столько же раз на улицу, где лил дождь и стучали деревянные галоши прохожих, отражавшихся в мокрых плитах тротуара; он отбивал зорю по столу; сгрыз себе ногти почти до живого мяса (он привык украшать таким способом свои огромные руки); пытался уравновесить чайную ложку на крышке молочника; опрокинул его, и т. д., и т. д. Словом, обнаруживал все признаки беспокойства и прибегал ко всем тем отчаянным попыткам развлечься, к которым обращаются люди, когда они очень встревожены, или смущены, или чего-то ждут.

Кое-кто из его товарищей, завсегдатаев кофейни, подшутил над великолепием его костюма и над его возбужденным видом. Один даже спросил, не собирается ли Доббин жениться. Доббин засмеялся и сказал, что, когда это событие произойдет, он пошлет этому своему знакомому (майору Уогстафу из инженерных войск) кусок пирога. Наконец появился Джордж Осборн, очень изящно одетый, но страшно бледный и взволнованный, как мы уже упоминали. Он вытер свое бледное лицо большим желтым шелковым платком, сильно надушенным, пожал руку Доббину, взглянул на часы и приказал лакею Джону подать кюрасо. С нервной торопливостью он проглотил две рюмки этого ликера. Доббин осведомился о его здоровье.

– Не мог заснуть ни на минуту до самого рассвета, Доб, – пожаловался он. – Адская головная боль и лихорадка. Встал в девять часов и отправился в турецкие бани. Знаешь, Доб, я чувствую себя совершенно также, как в то утро, в Квебеке, когда садился на Молнию перед скачкой.

– И я тоже, – отвечал Уильям. – Я черт знает как волновался в то утро, гораздо больше тебя. Помню, ты отлично позавтракал. Поешь и теперь чего-нибудь.

– Ты хороший парень, Уил. Я выпью за твое здоровье, дружище, и прощай тогда…

– Нет, нет! Двух рюмок достаточно, – перебил его Доббин. – Эй, Джон, уберите ликеры! Возьми кайенского перцу к цыпленку. Впрочем, торопись, нам уже пора быть на месте.

Было около половины двенадцатого, когда происходила эта короткая встреча и разговор между обоими капитанами. У подъезда их ждала карета, в которую слуга капитана Осборна уложил шкатулку и чемодан своего хозяина. Оба джентльмена поспешно добежали под зонтиком до экипажа, а лакей взгромоздился на козлы, проклиная дождь и мокрого кучера рядом с собой, от которого валил пар.

– Мы найдем у церкви экипаж получше, – заявит он, – хоть это утешение.

И карета покатила по Пикадилли, где Эпсли-Хаус и больница св. Георгия еще щеголяли красным одеянием, где горели масляные фонари, где Ахиллес еще не появился на свет божий; где еще не воздвигалась арка Пимлико и безобразное конное чудовище не подавляло ее и всю окрестность, – и, миновав Бромптон, подъехали к некоей церкви вблизи Фулем-роуд.

Здесь ожидала карета, запряженная четверкой, и рядом – парадный наемный экипаж. Из-за проливного дождя собралась лишь очень небольшая кучка зевак.

– Что за чертовщина! – воскликнул Джордж. – Ведь я заказал просто пару.

– Мой барин велел заложить четверку, – ответил слуга мистера Джозефа Седли, поджидавший их; он вместе с лакеем мистера Осборна проследовал за Джорджем и Уильямом в церковь, и оба ливрейных аристократа решили, что «свадьба совсем никудышная, нет ни завтрака, ни свадебных бантов».

– Ну, вот и вы, – сказал наш старый друг Джоз Седли, выходя им навстречу. – Ты опоздал на пять минут, милый Джордж. Что за погодка, а? Черт подери, точь-в-точь начало дождливого сезона в Бенгалии. Но ты увидишь, что моя карета непроницаема для дождя. Ну, идемте! Матушка с Эмми в ризнице.

Джоз Седли был великолепен. Он раздобрел еще больше. Воротничок его рубашки стал еще выше; лицо у него покраснело еще сильнее; брыжи пеной вздымались из-под пестрого жилета. Лакированная обувь тогда еще не была изобретена, но гессенские сапоги на его внушительных ногах сияли так, что их можно было принять за ту самую пару, перед которой брился джентльмен, изображенный на старинной картинке. А на светло-зеленом сюртуке Джоза красовался пышный свадебный бант, подобный огромной белой магнолии.

Словом, Джордж принял великое решение: он собирался жениться. Отсюда его бледность и взвинченность, его бессонная ночь и утреннее возбуждение. Многие мне признавались, что, проходя через это, они испытывали такие же точно чувства. Без сомнения, проделав эту церемонию три-четыре раза, вы к ней привыкнете, – но окунуться в первый раз – страшно, с этим согласится всякий.

Невеста была одета в коричневую шелковую ротонду (как потом сообщил мне капитан Доббин), а на голове у нее была соломенная шляпка с розовыми лентами. На шляпку была накинута вуаль из белых кружев шантильи – подарок невесте от мистера Джозефа Седли, ее брата. Капитан Доббин, в свою очередь, испросил позволения подарить ей золотые часы с цепочкой, которыми она и щеголяла, а мать подарила ей свою брильянтовую брошь, чуть ли не единственную драгоценность, которую ей удалось сохранить. Во время венчания миссис Седли сидела на скамье, заливаясь слезами, а ирландка-прислуга и миссис Клен, квартирная хозяйка, утешали ее. Старик Седли не пожелал присутствовать. Посаженым отцом был поэтому Джоз, а капитан Доббин выступал в роли шафера своего друга Джорджа.

В церкви не было никого, кроме церковнослужителей, небольшого числа участников брачной церемонии да их прислуги. Оба лакея сидели поодаль с презрительным видом. Дождь хлестал в окна. В перерывы службы был слышен его шум и рыдания старой миссис Седли. Голос пастора мрачным эхом отдавался от голых стен. Слова Осборна: «Да, обещаю», – прозвучали глубоким басом. Ответ Эмми, сорвавшийся с ее губок, шел прямо от сердца, но его едва ли кто-нибудь расслышал, кроме капитана Доббина.

Когда служба окончилась, Джоз Седли выступил вперед и поцеловал сестру в первый раз за много месяцев. От меланхолии Джорджа не осталось и следа, вид у него был гордый и сияющий.

– Теперь твоя очередь, Уильям, – сказал он, ласково кладя руку на плечо Доббина. Доббин подошел и прикоснулся губами к щечке Эмилии.

Затем они прошли в ризницу и расписались в церковной книге.

– Бог да благословит тебя, старый мой друг Доббин! – воскликнул Джордж, схватив друга за руку, и что-то очень похожее на слезы блеснуло в его глазах.

Уильям ответил лишь кивком. Сердце его было так переполнено, что он не мог сказать ни слова.

– Пиши сейчас же и приезжай как можно скорее, слышишь? – промолвил Осборн.

Миссис Седли с истерическими рыданиями распрощалась с дочерью, и новобрачные направились к карете.

– Прочь с дороги, чертенята! – цыкнул Джордж на промокших мальчишек, облепивших церковные двери. Дождь хлестал в лицо молодым, когда они шли к экипажу. Банты форейторов уныло болтались на их куртках, с которых струилась вода. Несколько ребятишек прокричали довольно печальное «ура», и карета тронулась, разбрызгивая грязь.

Уильям Доббин, стоя на паперти, провожал ее глазами, являя собой довольно-таки нелепую фигуру. Кучка зевак потешалась над ним. Но он не замечал ни их хохота, ни их самих.

– Поедем домой и закусим, Доббин, – раздался чей-то голос, пухлая рука легла ему на плечо, и честный малый очнулся от своих грез… Но душа у него не лежала к пиршеству с Джозом Седли. Он усадил плачущую миссис Седли вместе с ее спутницами и Джозом в карету и расстался с ними без всяких лишних слов. Эта карета тоже отъехала, и мальчишки опять прокричали ей вслед насмешливое напутствие.

– Вот вам, пострелята, – сказал Доббин и роздал им несколько медяков, а затем отправился восвояси один, под проливным дождем. Все кончено. Они повенчаны и счастливы, дай им этого бог! Никогда еще, со дня своего детства, он не чувствовал себя таким несчастным и одиноким. С болью в сердце он нетерпеливо ждал, когда пройдут первые несколько дней и он опять увидит Эмилию.

Дней через десять после только что описанной церемонии трое знакомых нам молодых людей наслаждались тем великолепным видом, какой Брайтон раскрывает перед путешественником: на стрельчатые окна с одной стороны и синее море – с другой. Иной раз восхищенный лондонец смотрит на океан, улыбающийся бесконечными морщинками ряби, испещренный белыми парусами, с сотнями кабинок для купания, лобзающих кайму его синей одежды.

А то, наоборот, какой-нибудь чудак, которого человеческая природа интересует больше, чем красивые виды, предпочитает обратить свои взоры на стрельчатые окна и на многообразную человеческую жизнь за ними. Из одного окна доносятся звуки фортепьяно, на котором молодая особа в локончиках упражняется по шести часов ежедневно, к великой радости своих соседей. У другого окна смазливая нянька Полли укачивает на руках мистера Омниума, в то время как у окна этажом ниже Джекоб, его папаша, завтракает креветками и пожирает страницы «Таймса». Вот там, еще дальше, девицы Лири выглядывают из окон, поджидая, когда по берегу промаршируют молодые артиллерийские офицеры. А там – делец из Сити, с видом заправского моряка и с подзорной трубой, похожей на пушку-шестифунтовку, наводит свой снаряд на море и следит за каждой купальной кабинкой, за каждой лодкой для катанья, за каждой рыбачьей лодкой, которая приближается к берегу или отходит от него, и т. д. Но разве у нас есть досуг заниматься описанием Брайтона: Брайтона – этого чистенького Неаполя с благовоспитанными лаццарони, Брайтона, который всегда выглядит блестящим, веселым и праздничным, словно куртка арлекина; Брайтона, который во времена нашего повествования отстоял от Лондона на семь часов, теперь отделен от него только сотней минут и может приблизиться к нему еще бог знает насколько, если только не явится Жуанвиль и не подвергнет его невзначай бомбардировке?

– Что за чертовски красивая девушка вот там, в квартире над модисткой! – обратился один из трех прогуливавшихся джентльменов к другому. – Честное слово, Кроули, вы заметили, как она мне подмигнула, когда я проходил мимо?

– Не разбивайте ей сердца, Джоз, плут вы этакий! – ответил другой. – Не играйте ее чувствами, этакий вы донжуан!

– Ах, полно! – сказал Джоз Седли, испытывая искреннее удовольствие и самым убийственным образом строй глазки горничной, о которой только что говорилось. В Брайтоне Джоз был еще великолепнее, чем на свадьбе своей сестры. На нем были роскошные жилеты, любой из коих мог бы послужить украшением записному франту. Фигуру его облекал сюртук военного образца, украшенный галуном, кисточками, черными пуговицами и шнурами. Последнее время он усвоил себе военную выправку и военные привычки. Он прогуливался со своими двумя друзьями офицерами, позвякивая шпорами, невероятно чванясь и бросая смертоубийственные взгляды на всех служанок, достойных погибнуть от его взоров.

– Что же мы станем делать, друзья, до возвращения дам? – спросил щеголь.

(Дамы поехали кататься в его коляске.)

– Давайте сыграем на бильярде, – предложит один из друзей – высокий, с нафабренными усами.

– Нет, к черту! Нет, капитан, – ответил Джоз, несколько встревоженный. – Сегодня никаких бильярдов, любезный мой Кроули! Достаточно вчерашнего дня!

– Вы очень хорошо играете, – заметил Кроули со смехом. – Как по-вашему, Осборн? Ведь он замечательно срезал пятерку, а?

– Феноменально! – подтвердил Осборн. – Джоз дьявольски играет на бильярде, да и во всем другом столь же силен! Жаль, что здесь нельзя поохотиться на тигра, а то бы мы уложили несколько штучек до обеда! (Смотри, какая идет хорошенькая девочка! Что за ножка, а, Джоз?) Расскажи-ка нам эту историю об охоте на тигра и как ты убил его в джунглях. Это изумительная история, Кроули! – Тут Джордж Осборн зевнул. – А здесь, надо сознаться, скучновато. Чем же мы займемся?

– Пойдемте посмотрим на лошадей, которых Спефлер привел с ярмарки в Льюисе, – предложил Кроули.

– А не пойти ли нам к Даттону поесть пирожного? – сказал проказник Джоз, испытывавший желание погнаться сразу за двумя зайцами. – Там у Даттона есть дьявольски хорошенькая девчонка!

– А не пойти ли нам встретить «Молнию»? Сейчас как раз время, – сказал Джордж. Это предложение одержало верх и над конюшнями и над пирожным, и молодые люди направились к конторе пассажирских карет, чтобы поглазеть на прибытие «Молнии».

По дороге они повстречались с экипажем – открытой коляской Джоза Седли, украшенной пышными гербами, – с тем самым великолепным экипажем, в котором Джоз обычно разъезжал по Челтнему, сложив на груди руки и в шляпе набекрень, величественный и одинокий, или же, в более счастливые дни, в компании дам.

Сейчас дам в экипаже было две: одна – миниатюрная, с рыжеватыми волосами, одетая по последней моде; другая – в коричневой шелковой ротонде и в соломенной шляпке с розовыми лептами, с румяным круглым счастливым личиком, на которое радостно было смотреть. Она остановила экипаж, когда тот приблизился к трем джентльменам, но после такого проявления самостоятельности смутилась и покраснела самым нелепым образом.

– Мы чудно прокатились, Джордж, – сказала она, – и мы… и мы так рады, что вернулись. А ты, Джозеф, пожалуйста, приходи с ним домой пораньше.

– Не вводите наших супругов в соблазн, мистер Сед-ли, гадкий, гадкий вы человек! – добавила Ребекка, грозя Джозу прехорошеньким пальчиком в изящной французской лайковой перчатке. – Никаких бильярдов, никакого курения, никаких шалостей!

– Дорогая моя миссис Кроули… что вы! Честное слово! – вот все, что мог в ответ произнести Джоз. Но зато ему удалось принять живописную позу: он стоял, склонив голову на плечо, глядя с веселой улыбкой снизу вверх на свою жертву и заложив за спину руку, опирающуюся на трость, а другой (на которой было брильянтовое кольцо) теребя свои брыжи и жилеты. Когда экипаж отъезжал, он послал дамам воздушный поцелуй рукою, украшенной брильянтом. Ах, как ему хотелось, чтобы весь Челтнем, весь Чауринги, вся Калькутта видели его в этой позе, когда он махал рукой такой красавице, находясь в общество такого знаменитого щеголя, как гвардеец Родон Кроули!

Наши юные новобрачные выбрали Брайтон местом своего пребывания на первые несколько дней после свадьбы. Сняв комнаты в Корабельной гостинице, они наслаждались полным комфортом и покоем, пока к ним не присоединился Джоз. Но он был не единственным, кого они здесь встретили. Возвращаясь как-то днем к себе в гостиницу после прогулки по берегу моря, они нежданно-негаданно столкнулись с Ребеккой и ее супругом. Все тотчас же узнатли друг друга. Ребекка кинулась в объятия своей драгоценнейшей подруги, Кроули и Осборн обменялись довольно сердечным рукопожатием; и Бекки за один день добилась того, что Джордж позабыл о краткой, но неприятной беседе, которая как-то произошла между ними.

– Помните, как мы встретились с вами в последний раз у мисс Кроули и я так грубо обошлась с вами, дорогой капитан Осборн? Мне показалось, что вы недостаточно внимательны к нашей дорогой Эмилии. Это-то меня и рассердило! И я была с вами дерзка, неприветлива, бестактна! Простите меня, пожалуйста!

Тут Ребекка протянула ему руку с такой прямотой, с такой подкупающей грацией, что Осборну лишь оставалось пожать эту руку. Смиренным и открытым признанием своей неправоты чего только не добьешься, сын мой! Я знавал одного джентльмена, весьма достойного участника Ярмарки Тщеславия, который нарочно чинил мелкие неприятности своим ближним, чтобы потом самым искренним и благородным образом просить у них прощенья. И что же? Мой друг Кроки Дил был повсюду любим и считался хоть и несколько несдержанным, но честнейшим малым. Так ц Джордж Осборн принял смирение Бекки за искренность.

У обеих молодых парочек нашлось много о чем поговорить друг с другом. Был дан подробный отчет об обеих свадьбах; жизненные планы обсуждались с величайшей откровенностью и взаимным интересом. О свадьбе Джорджа должен был сообщить его отцу капитан Доббин, друг новобрачного, и молодой Осборн порядком трепетал в ожидании результатов этого сообщения. Мисс Кроули, на которую возлагал надежды Родон, все еще выдерживала характер. Не имея возможности получить доступ в ее дом на Парк-лейн, любящие племянник и племянница последовали за нею в Брайтон, где их эмиссары вечно торчали у тетушкиных дверей.

– Посмотрели бы вы на тех друзей Родона, которые вечно торчат у наших дверей, – со смехом сказала Ребекка. – Тебе приходилось когда-нибудь видеть кредиторов, милочка? Или бейлифа и его помощника? Двое этих противных субъектов всю прошлую неделю дежурили напротив нас, у лавочки зеленщика, так что мы до воскресенья не могли выйти из дому. Если тетушка не смилостивится, то что же мы будем делать?

Родон с громким хохотом рассказал с десяток забавных анекдотов о своих кредиторах и об умелом и ловком обращении с ними Ребекки. Он клялся самым торжественным образом, что во всей Европе нет женщины, которая так умела бы заговаривать зубы кредиторам, как его жена. Ее практика началась немедленно после их свадьбы, и супруг нашел в своей жене бесценное сокровище. У них был самый широкий кредит, но и счетов к оплате было видимо-невидимо. Наличных же денег почти никогда не хватало, и супругам приходилось всячески изворачиваться. Быть может, эти денежные затруднения плохо отражались на состоянии духа Родона? Ничуть. Всякий на Ярмарке Тщеславия, вероятно, замечал, как отлично живут те, кто увяз по уши в долгах, как они ни в чем себе не откалывают, как они жизнерадостны и легкомысленны. У Родона с женой были лучшие комнаты в гостинице, хозяин, внося в столовую первое блюдо, низко кланялся им, как самым своим именитым постояльцам. Родон ругал обеды и вина с дерзостью, которой не мог бы превзойти ни один вельможа в стране. Долговременная привычка, благородная осанка, безукоризненная обувь и платье, прочно усвоенная надменность в обращении часто выручают человека не хуже крупного счета в банке.

Молодые супруги постоянно посещали друг друга в гостинице. После двух или трех встреч джентльмены сыграли как-то вечером в пикет, пока их жены сидели в сторонке, занимаясь болтовней. Такое времяпрепровождение, а также приезд Джоза Седли, который появился в Брайтоне в своей большой открытой коляске и не замедлил сыграть с капитаном Кроули несколько партий на бильярде, в известной степени пополнили кошелек Родона и обеспечили ему некоторый запас наличных денег, без коих даже величайшие умы иной раз обрекаются на бездействие.

Итак, наши три джентльмена отправились встречать карету «Молния». С точностью до одной минуты, переполненная пассажирами внутри и снаружи, словно подгоняемая знакомыми звуками почтового рожка, «Молния» стремительно пролетела по улице и подкатила к конторе.

– Смотрите-ка! Старина Доббин! – в восторге закричал Джордж, усмотрев на империале своего старого приятеля, которого он уже давно поджидал.

– Ну, как поживаешь, старина? Вот хорошо, что приехал! Эмми будет так рада! – сказал Осборн, горячо пожимая руку своему товарищу, как только тот спустился на землю. А затем добавил более тихим и взволнованным голосом: – Что нового? Был ты на Рассел-сквер? Что говорят отец? Расскажи мне обо всем.

Доббин был очень бледен и серьезен.

– Я видел твоего отца, – ответил он. – Как здоровье Эмилии… миссис Джордж? Я расскажу тебе все, но я привез одну, самую главную, новость, и она заключается в том, что…

– Ну же, выкладывай, старина! – воскликнул Джордж.

– Мы получили приказ выступать в Бельгию. Уходит вся армия… гвардия и все. У Хэвитопа разыгралась подагра, и он в бешенстве, что не может двинуться с места. Командование полком переходит к О\'Дауду, и мы отплываем из Чатема на будущей неделе.
Это известие громом разразилось над нашими влюбленными и заставило всех джентльменов очень серьезно задуматься.

ГЛАВА XXIII. Капитан Доббин вербует союзников

Что это за таинственный месмеризм, который присущ дружбе и под действием которого человек, обычно неповоротливый, холодный, робкий, становится сообразительным, деятельным и решительным ради чужого блага? Подобно тому как Алексис после нескольких пассов доктора Эллиотсона начинает презирать боль, читает затылком, видит на расстоянии многих миль, заглядывает в будущую неделю и совершает прочие чудеса, на которые он не способен в обычном состоянии, – точно так же мы видим и в повседневных делах, как под влиянием магнетизма дружбы скромник становится дерзким, лентяй – деятельным, застенчивый человек – самоуверенным, а человек вспыльчивый – осмотрительным и миролюбивым. С другой стороны, что заставляет законника отказываться от ведения собственного дела и обращаться за советом к ученому собрату? И что побуждает доктора, если он захворает, посылать за своим соперником, вместо того чтобы обследовать свой язык перед каминным зеркалом и написать самому себе рецепт за собственным письменным столом? Предлагаю ответить на эти вопросы рассудительным читателям, которые знают, какими мы бываем в одно и то же время легковерными и скептиками, уступчивыми и упрямыми, твердыми, когда речь идет о других, и нерешительными, когда дело касается нас самих. Во всяком случае, верно одно: наш друг Уильям Доббин, который обладал таким покладистым характером, что, если бы его родители нажали на него хорошенько, он, вероятно, пошел бы в кухню и женился бы на кухарке, и которому ради собственных интересов трудно было бы перейти через улицу, проявил такую энергию и рачительность в устройстве дел Джорджа Осборна, на какую не способен самый хитроумный эгоист, преследующий свои цели.

Пока наш друг Джордж и его молодая жена наслаждались первыми безоблачными днями своего медового месяца в Брайтоне, честный Уильям оставался в Лондоне в качестве полномочного представителя Джорджа, чтобы довершить деловую сторону их брака. На его обязанности было навещать старика Седли и его жену и поддерживать в отце Эмилии бодрость духа, затем теснее сблизить Джоза с зятем, дабы положение и достоинство коллектора Богли-Уолаха в какой-то мере искупили в глазах общества падение его отца и примирили с таким союзом старика Осборна: наконец ему предстояло сообщить последнему о браке сына таким образом, чтобы возможно меньше прогневить старого джентльмена.

И вот, прежде чем предстать перед главой дома Осборнов с означенной вестью, Доббин счел политичным обзавестись друзьями среди остальной части семейства и, если возможно, привлечь на свою сторону дам. «В душе они не могут сердиться, – думал он. – Никогда еще ни одна женщина не сердилась по-настоящему из-за романтического брака. Немножко пошумят, но потом непременно примирятся с братом. А затем мы втроем поведем атаку на старого мистера Осборна». И вот лукавый пехотный капитан, уподобясь Макиавелли, стал выискивать хитроумные способы или уловки, при помощи которых можно было бы осторожно и постепенно довести до сведения девиц Осборн тайну их брата.

Наводя кое-какие справки относительно приглашений, полученных матерью, он довольно скоро определил, кто из друзей миледи устраивает у себя приемы в этом сезоне и где он вероятнее всего может повстречаться с сестрами Осборн. И хотя к раутам и вечерним приемам он питал отвращение, какое, увы, наблюдается у многих разумных людей, однако на этот раз он проявил к ним большой интерес и вскоре выяснил, на каком из них должны были присутствовать девицы Осборн. Появившись на этом балу, он протанцевал несколько раз с обеими сестрами и был с ними до крайности любезен, а затем набрался храбрости и попросил старшую сестру мисс Осборн уделить ему для беседы несколько минут на следующее утро, так как он имеет сообщить ей, как он выразился, чрезвычайно интересную новость.

Что же заставило мисс Осборн отшатнуться, устремить на мгновение взор на капитана Доббина, а потом опустить глаза долу и задрожать, точно она готова была упасть без чувств в его объятия и не сделала этого лишь потому, что Доббин очень кстати наступил ей на ногу и тем вернул сей девице самообладание? Почему мисс Осборн так ужасно взволновалась, услышав просьбу Доббина? Этого мы никогда не узнаем. Но когда Доббин явился к ним на следующий день, то Марии не случилось в гостиной, а мисс Уирт ушла под предлогом позвать ее, так что капитан и мисс Джейн Осборн оказались вдвоем. Оба сидели так тихо, что было отчетливо слышно, как на камине тикают часы, украшенные жертвоприношением Ифигении.

– Какой чудесный был вчера бал, – начала наконец мисс Осборн, чтобы подбодрить гостя, – и как… и какие вы сделали успехи в танцах, капитан Доббин! Наверное, кто-нибудь обучал вас, – добавила она с милым лукавством.

– Вы посмотрели бы, как я танцую шотландский танец с супругой майора О\'Дауда из нашего полка или джигу… вы видели когда-нибудь джигу? Но, мне кажется, с вами всякий сумеет танцевать, мисс Осборн, ведь вы так отлично танцуете!

– А супруга майора молода и красива, капитан? – продолжала свой допрос прелестница, – Ах, как, должно быть, ужасно быть женой военного! Я удивляюсь, как это им хочется танцевать, да еще в такое страшное время, когда у нас война! О капитан Доббин, я трепещу при мысли о нашем дорогом Джордже и об опасностях, грозящих бедному солдату. А много у вас в полку женатых офицеров, капитан Доббин?

– Честное слово, это уж она чересчур в открытую играет, – пробормотала мисс Уирт. Но ее замечание было сделано как бы в скобках и не проникло сквозь щелку приоткрытой двери, у которой гувернантка произнесла его.

– Один из наших молодых офицеров только что женился, – ответил Доббин, подходя прямо к цели. – Это была очень старая привязанность, но молодые оба бедны, как церковные крысы!

– О, как восхитительно! – О, как романтично! – воскликнула мисс Осборн, когда капитан сказал: «старая привязанность» и «бедны».

Ее сочувствие придало ему храбрости.

– Лучший офицер из всей нашей полковой молодежи, – продолжал Доббин. – Храбрее и красивее его не найдется в армии. А какая у него очаровательная жена! Как бы она вам понравилась! Как вы ее полюбите, когда узнаете поближе, мисс Осборн!

Собеседница его подумала, что решительная минута настала и что волнение Доббина, внезапно им овладевшее и проявлявшееся в подергиваниях лица и в том, как он постукивал по полу своей огромной ногой и быстро расстегивал и застегивал пуговицы мундира и т. д…. – словом, повторяю, мисс Осборн подумала, что, когда капитан оправится от смущения, он выскажется до конца, и с нетерпением приготовилась слушать. Но тут часы с Ифигенией начали после предварительных конвульсий уныло отбивать двенадцать, и мисс Осборн показалось, что бой их затянется до часу, – так долго они звонили, по мнению взволнованной старой девы.

– Но я пришел сюда не за тем. чтобы говорить о браке… то есть об этом браке… то есть… нет, я хочу сказать… дорогая моя мисс Осборн, это касается нашего дорогого друга Джорджа, – запинаясь, промолвил Доббин.

– Джорджа? – повторила она таким разочарованным тоном, что Мария и мисс Уирт расхохотались, стоя за дверью, и даже сам Доббин – подумайте, какой сердцеед нашелся! – едва сдержал улыбку, ибо и ему было кое-что известно об истинном положении дел. Джордж частенько отпускал на этот счет милые шуточки и поддразнивал его: «Черт возьми, Уил, почему ты не женишься на старушке Джейн? Она охотно за тебя пойдет, если ты посватаешься. Ставлю пять против двух, что пойдет!»

– Да, Джорджа, – продолжал Доббин. – У него вышла какая-то неприятность с мистером Осборном. А я так его люблю… ведь вы знаете, мы были с ним как братья… и я надеюсь… я молю бога, чтобы ссора была улажена. Мы отправляемся в заграничный поход, мисс Осборн. Ждем приказа о выступлении со дня на день. Кто знает, что может случиться во время кампании! Не волнуйтесь, дорогая мисс Осборн! Но, во всяком случае, отцу с сыном нужно расстаться друзьями.

– Никакой ссоры не было, капитан Доббин, произошла лишь обычная размолвка с папой, – заявила мисс Осборн. – Мы со дня на день поджидаем возвращения Джорджа. Папа желал ему добра. Пусть только он вернется, и я уверена, что все отлично уладится. А милая Рода, хоть и уехала от нас в страшном, страшном гневе, простит его, я это знаю. Женщина, капитан, прощает даже слишком охотно!

– Такой ангел, как вы, конечно, простит, я в том уверен, – сказал мистер Доббин с адским коварством. – Но ни один мужчина не простит себе, если он причинит страдание женщине. Что бы вы почувствовали, если бы мужчина поступил с вами вероломно?

– Я погибла бы… Я выбросилась бы из окна… Я бы отравилась… Я бы зачахла… и умерла. Да, да, я бы умерла! – воскликнула мисс Осборн, которая, впрочем, пережила уже один или два романа, даже не помыслив о самоубийстве.

– Есть и другие, – продолжал Доббин, – наделенные таким же верным и нежным сердцем, как вы. Я говорю не о вест-индской наследнице, мисс Осборн, по о той девушке, которую полюбил Джордж и которая с самого своего детства росла с мыслью о нем одном. Я видел ее в бедности, когда сердце ее было разбито, но она не роптала, не жаловалась. Я говорю о мисс Седли. Дорогая мисс Осборн, можете ли вы, с вашим великодушным сердцем, сердиться на брата за то, что он остался ей верен? Простила ли бы ему его собственная совесть, если бы он ее бросил? Будьте ей другом… она всегда вас любила… Я пришел сюда по поручению Джорджа сообщить вам, что он почитает свои обязательства по отношению к ней своим священнейшим долгом, и буду умолять, чтобы, по крайней мере, вы были на его стороне.

Когда мистером Доббином овладевало сильное волнение, он мог после первых двух-трех смущенных слов говорить совершенно плавно. И было очевидно, что в данном случае его красноречие произвело известное впечатление на особу, к которой он обращался.

– Ну, знаете, – промолвила она, – все это… чрезвычайно странно… чрезвычайно прискорбно… совершенно необычайно… что скажет папа? Чтобы Джордж пренебрег такой великолепной партией, какая ему представлялась… Но, во всяком случае, он нашел отважного защитника в вашем лице, капитан Доббин. Впрочем, это ничему не поможет, – продолжала она, немного помолчав. – Я очень сочувствую бедной мисс Седли, от всей души… самым искренним образом, уверяю вас. Мы никогда не считали это хорошей партией, хотя всегда были ласковы к мисс Седли, когда она бывала у нас, – очень ласковы. Но папа ни за что не согласится, я это знаю. И всякая хорошо воспитанная молодая женщина, понимаете… со стойкими принципами… обязана… Джордж должен отказаться от нее, капитан Доббин, право же, должен.

– Значит, мужчина должен отказаться от любимой женщины как раз тогда, когда ее постигло несчастье? – воскликнул Доббин, протягивая руку. – Дорогая мисс Осборн! От вас ли я слышу такой совет? Нет, невозможно, вы должны отнестись к ней по-дружески. Он не может от нее отказаться. Неужели вы думаете, что мужчина отказался бы от вас, если бы вы были бедны?

Этот ловко заданный вопрос немало растрогал сердце мисс Джейн Осборн.

– Не знаю, капитан, следует ли нам, бедным девушкам, верить тому, что говорите вы, мужчины, – ответила она, – Нежное сердце женщины так склонно заблуждаться. Боюсь, что вы жестокие обманщики, – тут Доббин совершенно безошибочно почувствовал пожатие руки, протянутой ему девицей Осборн.

Он выпустил эту руку в некоторой тревоге.

– Обманщики? – произнес он. – Нет, дорогая мисс Осборн, не все мужчины таковы. Вот ваш брат – не обманщик. Джордж полюбил Эмилию Седли еще в то время, когда они были детьми. Никакое богатство в мире не заставило бы его жениться на другой женщине! Неужели он должен теперь ее покинуть? Неужели вы бы ему это посоветовали?

Что могла ответить мисс Джейн на такой вопрос, да еще имея в виду собственные цели? Ей было нечего отвечать, и потому она уклонилась от ответа, сказав:

– Ну что же! Если вы не обманщик, то, во всяком случае, большой романтик. – Капитан Уильям пропустил это замечание без возражений.

Наконец, решив после еще некоторых тонких намеков, что мисс Осборн достаточно подготовлена к восприятию известия в целом, он открыл своей собеседнице всю правду.

– Джордж не мог отказаться от Эмилии… Джордж женился на ней.

И тут он описал все известные нам обстоятельства, приведшие к браку; как бедная девушка наверняка бы умерла, если бы ее возлюбленный не сдержал своего слова, как старик Седли наотрез отказался дать согласие на брак и пришлось выправить лицензию; как Джоз Седли приезжал из Челтнема, чтобы быть посаженым отцом, как затем новобрачные поехали в Брайтон в экипаже Джоза, на четверке лошадей, чтобы провести там свой медовый месяц, и как Джордж рассчитывает на то, что его дорогие, милые сестры примирят его с отцом, – а они, наверное, это сделают, как женщины любящие и нежные. И затем, испросив разрешение (охотно данное) повидаться с мисс Осборн еще раз и справедливо полагая, что сообщенная им новость будет не позднее чем через пять минут рассказана другим двум дамам, капитан Доббин откланялся и покинул гостиную.

Едва он успел выйти из дому, как мисс Мария и мисс Уирт вихрем ворвались к мисс Осборн, которая и поведала им все подробности изумительной тайны. Нужно отдать им справедливость: ни та, ни другая сестра не были особенно разгневаны. В тайных браках есть что-то такое, на что не многие женщины могут серьезно сердиться. Эмилия даже выросла в их глазах благодаря отваге, которую она проявила, согласившись на подобный союз. Пока они обсуждали эту историю и трещали о ней, высказывая предположения о том, что сделает и что скажет папенька, раздался громкий стук в дверь, от которого заговорщицы вздрогнули, как от карающего удара грома. «Это, должно быть, папенька», – подумали они. Но это был не он. Это был только мистер Фредерик Буллок, приехавший, по уговору, из Сити, чтобы сопровождать девиц на выставку цветов.

Само собой разумеется, что этот джентльмен недолго пребывал в неведении относительно великой тайны. Но когда он ее услышал, на его лице отразилось изумление, далеко не похожее на сентиментальное сочувствие сестер Осборн. Мистер Буллок был человеком светским и младшим компаньоном богатой фирмы. Ему было известно, что такое деньги, и он знал им цену. Восхитительный трепет надежды сверкнул в его глазках и заставил его улыбнуться своей Марии – при мысли, что благодаря такой глупости со стороны мистера Джорджа мисс Мария поднялась теперь в ионе на тридцать тысяч фунтов, по сравнению с тем, что он рассчитывал получить за нею в приданое.

– Черт возьми, Джейн! – сказал он, поглядывая с некоторым интересом даже на старшую сестру. – Илз пожалеет, что пошел на попятный! Ведь вам теперь цена тысяч пятьдесят!

До этой минуты мысль о деньгах не приходила сестрам в голову; но Фред Буллок с изящной веселостью подшучивал над ними по этому поводу во время их предобеденной прогулки, и к тому времени, когда они, закончив утренний круг развлечений, возвращались обедать, обе девицы весьма выросли в собственных iлазах. Пусть мой уважаемый читатель не поднимает крика по поводу тако) о эгоизма и не считает его противоестественным. Не дальше как сегодня утром автор этой повести ехал в омнибусе из Ричмонда. Сидя на империале, он, пока меняли лошадей, обратил внимание на трех маленьких девочек, возившихся на дороге в луже, очень грязных, дружных и счастливых. К этим трем девочкам подбежала еще одна кротка. «Полли! – сообщила она. – Твоей сестре Пегги дали пенни». Тут все дети моментально вылезли из лужи и побежали подлизываться к Пегги. И когда омнибус трогался с места, я видел, как Пегги, сопровождаемая толпой ребятишек, с большим достоинством направлялась к лотку ближайшей торговки сластями.

ГЛАВА XXIV, в которой мистер Осборн снимает с полки семейную Библию

Подготовив таким образом сестер, Доббин поспешил в Сити выполнять вторую, более трудную часть принятой им на себя задачи. Мысль оказаться лицом к лицу со старым Осборном немало его тревожила, и он не раз уже подумывал о том, чтобы предоставить сестрам сообщить отцу тайну, которую, он был уверен, им не удастся долго скрывать. Но он обещал доложить Джорджу, как примет известие Осборн-старший. Поэтому, отправившись в Сити в отцовскую контору на Темз-стрит, он послал оттуда записку мистеру Осборну с просьбой уделить ему полчаса для разговора, касающегося дел его сына Джорджа. Посланный Доббина вернулся с ответом, что мистер Осборн велел кланяться и будет рад видеть капитана сейчас же; и Доббин незамедлительно отправился на свидание с ним.

Предвидя мучительное и бурное объяснение и внутренне поеживаясь от невольных укоров совести, капитан вошел в контору мистера Осборна нерешительной походкой, с самым мрачным видом. Когда он проходил через первую комнату, где властвовал мистер Чоппер, этот последний приветствовал его из-за своей конторки веселым поклоном, что еще больше расстроило Доббина. Мистер Чоппер подмигнул, кивнул головой и, указав пером на хозяйскую дверь, произнес: «Вы найдете патрона в отличном расположении духа!» – вложив в эти слова совершенно непонятную приветливость.

В довершение всего Осборн поднялся со своего места, крепко пожал руку капитану и промолвил: «Как поживаете, дорогой мой?» – с такой сердечностью, что посланник бедняги Джорджа почувствовал себя кругом виноватым. Рука его, словно мертвая, не ответила на крепкое пожатие старого джентльмена. Доббин чувствовал, что он был в большей или меньшей степени причиной всего происшедшего. Ведь это он убедил Джорджа вернуться к Эмилии; это он поощрял, одобрял и чуть ли не сам заключил тот брак, о котором явился теперь докладывать отцу Джорджа. А тот принимает его с приветливой улыбкой, похлопывает по плечу, называет «милым моим Доббином»! Да, посланцу Джорджа было от чего повесить голову.

Осборн был в полной уверенности, что Доббин явился сообщить ему о капитуляции его сына. Мистер Чоппер и его патрон беседовали о Джордже как раз в тот момент, когда прибыл посыльный от Доббина, и оба пришли к заключению, что Джордж решил принести повинную. Оба ожидали этого уже несколько дней. «И, боже ты мой, Чоппер, какую мы теперь сыграем свадьбу!» – сказал мистер Осборн своему клерку; он даже прищелкнул толстыми пальцами и, побрякивая гинеями и шиллингами в своем огромном кармане, устремил на подчиненного торжествующий взгляд.

Все так же гремя деньгами в обоих карманах, Осборн с веселым многозначительным видом поглядел из своего кресла и на Доббина, когда тот уселся напротив него, бледный и безмолвный. «Что за увалень, а еще армейский капитан, – подумал старик Осборн. – Удивительно, как это Джордж не научил его лучшим манерам!»

Наконец Доббин призвал всю свою храбрость и начал:

– Сэр, я привез вам весьма важное известие. Я был сегодня утром в казармах конной гвардии и узнал достоверно, что нашему полку будет приказано выступить в заграничный поход и отправиться в Бельгию в течение этой недели. А вам известно, сэр, что мы не вернемся домой без потасовки, которая может оказаться роковой для многих из нас.

Осборн стал серьезен.

– Я не сомневаюсь, что мой с… то есть ваш полк, сэр, исполнит свой долг, – произнес он.

– Французы очень сильны, сэр, – продолжал Доббин. – Русским и австрийцам понадобится много времени, чтобы подтянуть свои войска. Нам придется выдержать первый натиск, сэр, и – будьте покойны – Бонн позаботится о том, чтобы дело было жаркое!

– К чему вы это клоните, Доббин? – воскликнул его собеседник, беспокойно хмурясь. – Я полагаю, ни один британец не побоится каких-то треклятых французов, а?

– Я хочу лишь сказать, что перед тем как нам уходить и принимая во внимание огромный и несомненный риск, которому каждый из нас подвергается… если у вас с Джорджем произошла размолвка… было бы хорошо, сор, если бы… если бы вы пожали друг другу руки, не так ли? Случись с ним что-либо, вы, как мне думается, никогда не простите себе, что не помирились с сыном.

Произнося эти слова, бедный Уильям Доббин покраснел до корней волос и почувствовал себя гнусным предателем. Если бы не он, этого разлада, быть может, никогда бы не произошло. Почему нельзя было отложить брак Джорджа? Какая была надобность так торопить его? Доббин сознавал, что Джордж, во всяком случае, расстался бы с Эмилией без смертельной боли, Эмилия тоже могла бы оправиться от удара, причиненного ей потерей жениха. Это его, Доббина. совет привел к их браку и ко всему тому, что вытекало отсюда. Почему же это произошло? Потому, что он любил Эмилию так горячо, что не в силах был видеть ее несчастной? А может потому, что для него самою муки неизвестности были так невыносимы, что он рад был покончить с ними разом, – подобно тому, как мы, потеряв близкого человека, торопимся с похоронами или, в предвидении неизбежной разлуки с любимыми, не можем успокоиться, пока она не станет свершившимся фактом.

– Вы хороший малый, Уильям, – промолвил мистер Осборн более мягким тоном, – нам с Джорджем не следует расставаться в гневе, это так! Но послушайте меня. Я сделал для него столько, сколько не сделает для сына ни один отец. Ручаюсь вам, что он получал от меня втрое больше денег, чем вам когда-либо давал ваш батюшка! Но я не хвастаюсь этим. Как я трудился ради него, как работал, не жалея сил, об этом я говорить не буду. Спросите Чоппера. Спросите его самого. Спросите в лондонском Сити. И вот я предлагаю ему вступить в такой брак, каким может гордиться любой английский дворянин… Единственный раз в жизни я обратился к нему с просьбой – и он отказывает мне. Что же, разве я не прав? И разве это я затеял ссору? Чего же я ищу, как не его блага, ради которою я с самого его рождения тружусь, словно каторжник. Никто не может сказать, что во мне говорит какой-то эгоизм. Пусть он возвращается. Вот вам моя рука. Я говорю: все забыто и прощено! А о том. чтобы жениться теперь же, не может быть и речи. Пусть они с мисс Суорц помирятся, а пожениться могут потом, когда он вернется домой полковником, потому что он будет полковником, черт меня подери, обязательно будет, уж за деньгами дело не станет. Я рад, что вы его образумили. Я знаю, это сделали вы, Доббин! Вы л прежде не раз выручали его из беды. Пусть возвращается! Мы с ним поладим. Приходите-ка сегодня к нам на Рассел-сквер обедать – приходите оба. Прежний адрес, прежний час! Будет отличная оленина, и никаких неприятных разговоров.

Эти похвалы и доверие острой болью пронзили сердце Доббина. По мере того как разговор продолжался в таком тоне, капитан чувствовал себя все более и более виноватым.

– Сэр, – произнес он, – я боюсь, что вы себя обманываете. Я даже уверен, что это так. Джордж человек слишком возвышенных понятий, чтобы жениться на деньгах. В ответ на угрозу, что вы в случае неповиновения лишите его наследства, с его стороны может последовать только сопротивление.

– Черт возьми, сэр, какая же это угроза, – предложить ему ежегодный доход в восемь или десять тысяч фунтов? – заметил мистер Осборн все с тем же вызывающим добродушием. – Если бы мисс Суорц пожелала в супруги меня, я, черт подери, был бы к ее услугам! Я не обращаю особого внимания на оттенок кожи! – И старый джентльмен хитро подмигнул и разразился хриплым смехом.

– Вы забываете, сэр, о прежних обязательствах, принятых на себя капитаном Осборном, – сказал Доббин очень серьезно.

– Какие обязательства? На что вы, черт возьми, намекаете? Уж не хотите ли вы сказать, – продолжал мистер Осборн, вскипая гневом при внезапно осенившей его мысли, – уж не хотите ли вы сказать, что он такой треклятый болван, что все еще льнет к дочери этого старого мошенника и банкрота? Ведь не явились же вы сюда сообщить мне, что он хочет на ней жениться? Жениться на ней – еще чего! Чтобы мой сын и наследник женился на дочери нищего! Да черт бы его побрал, если он это сделает! Пусть тогда купит себе метлу и подметает улицы! Она всегда лезла к нему и строила ему глазки, я прекрасно помню. И, конечно же, по наущению старого пройдохи, ее папаши.

– Мистер Седли был вашим добрым другом, сэр, – перебил Доббин, с радостью чувствуя, что в нем тоже закипает гнев. – Было время, когда вы не называли его мошенником и негодяем. Этот брак – дело ваших рук! Джордж не имел права играть чувствами…

– Чувствами? – взревел старик Осборн. – Играть чувствами!.. Черт меня возьми, ведь это те же самые слова, которые произнес и мой джентльмен, когда важничал тут в четверг, две недели назад, и вел разговоры о британской армии с отцом, который породил его. Так это вы настроили его, а? Очень вам благодарен, господин капитан! Так это вы хотите ввести в мою семью нищих! Весьма вам признателен, капитан! Еще чего – жениться на ней! Ха-ха-ха! Да на что это ему? Ручаюсь вам – она и без этого мигом к нему прибежит!

– Сэр, – произнес Доббин с нескрываемой яростью, вскакивая на ноги, – я никому не позволю оскорблять эту молодую особу в моем присутствии, и меньше всего – вам!

– Ах, вот как! Вы, чего доброго, еще на дуэль меня вызовете? Подождите, дайте я позвоню, чтобы нам подали пистолеты! Мистер Джордж прислал вас сюда затем, чтобы вы оскорбляли его отца? Так, что ли? – кричал мистер Осборн, дергая сонетку.

– Мистер Осборн, – возразил Доббин дрожащим голосом, – это вы оскорбляете лучшее в мире создание. Вам следовало бы пощадить ее, сэр, ведь она… жена вашего сына!

И, произнеся эти слова, Доббин вышел, чувствуя, что не в силах больше разговаривать, а мистер Осборн откинулся на спинку своего кресла, устремив вслед уходившему безумный взор. Вошел клерк, послушный звонку. И не успел капитан выйти на улицу со двора, где помещалась контора мистера Осборна, как его догнал мистер Чоппер, совсем запыхавшийся и без шляпы.

– Ради бога, что случилось? – воскликнул мистер Чоппер, хватая капитана за фалды. – Хозяину дурно! Скажите, что сделал мистер Джордж?

– Он женился на мисс Седли пять дней тому назад, – отвечал Доббин. – Я был у него шафером, мистер Чоппер, а вы должны остаться ему другом.

Старый клерк покачал головой.

– Если вы принесли такие вести, капитан, значит, дело плохо! Хозяин никогда ему этого не простит.

Доббин попросил Чоппера сообщить ему о дальнейшем в гостиницу, где он остановился, и угрюмо зашагал в западную часть города, сильно взволнованный мыслями о прошедшем и о будущем.

Когда обитатели дома на Рассел-сквер собрались в этот вечер к обеду, они застали главу семьи на обычном месте, но выражение его лица было так мрачно, что домочадцы, хорошо знавшие это выражение, не смели рта раскрыть. Девицы и мистер Буллок, обедавший у них, поняли, что новость доведена до сведения мистера Осборна. Его грозный вид так подействовал на мистера Буллока, что тот затих и присмирел и только был необычайно предупредителен к мисс Марии, рядом с которой сидел, и к ее сестре, занимавшей председательское место.

Мисс Уирт, таким образом, сидела в одиночестве на своей стороне стола, между нею и мисс Джейн Осборн оставалось пустое место. Это было место Джорджа, когда он обедал дома, и для него, как мы говорили, всегда был приготовлен прибор на случай возвращения блудного сына. За время обеда ничто не нарушало тишину, если не считать редких, шепотом произнесенных замечаний улыбавшегося мистера Фредерика да звона посуды и серебра. Слуги бесшумно двигались вокруг стола, исполняя свои обязанности. Факельщики на похоронах – и те не отличаются таким мрачным видом, какой был у лакеев мистера Осборна! Оленина, на которую он приглашал Доббина, была разрезана стариком в полнейшем молчании, но кусок дичины, взятый им себе, убрали со стола почти нетронутым; зато пил он много, и дворецкий усердно наполнял его стакан.

Наконец, когда было подано последнее блюдо, глаза мистера Осборна, которые он поочередно устремлял на каждого, остановились на приборе, поставленном для Джорджа. Мистер Осборн указал на прибор левой рукой. Дочери глядели на него, не понимая или не желая понять этот знак, да и лакеи сперва его не поняли.

– Убрать этот прибор! – крикнул он наконец, вставая из-за стола, и, с проклятием оттолкнув кресло, удалился к себе.

Позади столовой была комната, известная в доме под названием кабинета. Это было святилище главы семейства. Сюда мистер Осборн обычно удалялся в воскресенье утром, когда ему не хотелось идти в церковь, и проводил здесь все утро, сидя в малиновом кожаном кресле и читая газету. Здесь стояли два-три стеклянных книжных шкафа с многотомными изданиями в прочных позолоченных переплетах: «Годичные ведомости», «Журнал для джентльменов», «Проповеди Блепра» и «Юм и Смоллет». Годами мистер Осборн не снимал с полок ни одного из этих томов, но никто из членов семейства никогда ни под каким видом не посмел бы до них дотронуться. Исключением являлись те редкие воскресные вечера, когда не устраивалось званых обедов. Большая Библия в красном переплете и молитвенник вынимались тогда из уголка, где они стояли рядом с «Книгой пэров», прислуга созывалась звонком в парадную гостиную, и Осборн читал своему семейству вечернюю службу неестественно громким и резким голосом. Никто в доме, ни чада, ни домочадцы, не входил в эту комнату без некоторого трепета. Здесь мистер Осборн проверял счета экономки и просматривал инвентарную книгу винного погреба, подаваемую дворецким. Отсюда ему была видна в глубине чистого, усыпанного гравием дворика задняя дверь конюшни, куда был проведен один из звонков. Кучер выходил в этот дворик, словно узник на казнь, и Осборн ругал его из окна кабинета. Четыре раза в год мисс Уирт являлась в эту комнату за своим жалованьем, а дочери мистера Осборна – за своими карманными деньгами. Джорджа, когда он был мальчиком, частенько драли в этой комнате, а мать сидела в это время на лестнице ни жива ни мертва, прислушиваясь к ударам плетки. Мальчик никогда не кричал, когда его пороли, а после наказания бедная женщина украдкой ласкала и целовала его и потихоньку давала ему денег.

Над камином висел семейный портрет, перенесенный сюда из столовой после смерти миссис Осборн: Джордж верхом на пони, старшая сестра подает ему букет цветов, а младшую мать держит за руку. Все с румяными щеками, большими красными ртами и глупо улыбаются друг другу, как принято изображать на семейных портретах. Мать лежала теперь в земле, давно всеми забытая: у сектор и у брата появились свои разнообразные интересы, и они стали совершенно чужими друг другу. Через несколько десятков лет, когда все изображенные на портрете состарились, какой горькой сатирой кажутся такие наивные хвастливые семейные портреты – вся эта комедия чувств и лживых улыбок, и невинности, столь застенчивой и столь самодовольной! Почетное место в столовой, освобожденное семейной группой, занял парадный портрет самого Осборна, его кресла и большой серебряной чернильницы.

Вот в этот-то кабинет и удалился теперь старик Осборн, к великому облегчению всего небольшого общества, которое он покинул. Когда слуги ушли, оставшиеся начали было беседовать оживленно, но вполголоса, а потом тихонько отправились наверх, причем мистер Булкок последовал за дамами, осторожно ступая в своих скрипучих башмаках. У него не хватило духу в одиночестве пить вино, да еще так близко от страшного старого джентльмена, сидевшего рядом, у себя в кабинете.

Уже давно стемнело, когда дворецкий, не получая никаких распоряжений, решился постучать в дверь и подать в кабинет восковые свечи и чай. Хозяин дома сидел в кресле, делая вид, будто читает газету, и когда слуга, поставив около него свечи и чайный прибор, удалился, Осборн поднялся и запер за ним дверь на ключ. На этот раз не оставалось никаких сомнений: все домочадцы поняли, что надвигается какая-то страшная катастрофа и что мистеру Джорджу несдобровать.

В большом полированном бюро красного дерева у мистера Осборна был ящик, отведенный для дел и бумаг его сына. Здесь хранились все документы, касавшиеся Джорджа, с тех самых пор, как он был ребенком: здесь были его тетрадки и альбомы для рисования с похвальными отзывами, с пометками учителей; здесь были его первые письма, написанные крупным круглым почерком, с поцелуями папеньке и маменьке и с просьбой о присылке пирогов. Не раз упоминался в них его дорогой крестный Седли. Проклятия срывались с помертвевших губ старика Осборна, и страшная ненависть и злоба закипали у него в груди, когда он, просматривая письма, встречал это имя. Все бумаги были занумерованы, надписаны и перевязаны красной тесьмой. На них значилось: «От Джорджи с просьбой о 5 шиллингах. 23 апреля 18..; ответ – 25 апреля». Или: «Джорджи: относительно пони, 13 октября», и так далее. В другом пакете были: «Счета доктора С.», «Счета портного Джорджи и за экипировку; векселя на меня, выданные Дж. Осборном-младшим», и т. д. Его письма из Вест-Индии;» письма его агента и газеты, в которых было напечатано о его производствах. Здесь же хранился детский хлыстик Джорджа, а в бумажке медальон с его локоном, который всегда носила его мать.

Несчастный провел много часов, перебирая эти реликвии и раздумывая над ними. Его самые честолюбивые мечты, самые заветные упования – все было здесь. Как он гордился своим мальчиком! Более красивого ребенка он не встречал. Все говорили, что он похож на сына настоящего аристократа. Одна из принцесс королевской крови заметила его на прогулке в садах Кью, поцеловала и спросила, как его зовут. Какой еще делец из Сити мог похвастаться таким сыном? Ни об одном принце так не заботились, как о нем. Его сын имел все, что можно было приобрести за деньги. Сам Осборн приезжал и дни актов в школу на четверке лошадей, со слугами в новых ливреях, и одарял новенькими шиллингами учеников, товарищей Джорджа. А когда он отправился с Джорджем на судно его полка, перед тем как юноша отплыл в Канаду, он задал офицерам такой обед, что на нем мог бы присутствовать сам герцог Йоркский. Разве он отказывался когда-либо платить по векселям, которые Джордж выдавал на него? Вот они, и все оплачены беспрекословно! Не у всякого генерала были такие лошади, на каких ездил Джордж! Он вспоминал сына в самые различные периоды жизни, и тот вставал перед его глазами то после обеда, когда приходил в столовую, смелый, как лорд, и отпивал из отцовской рюмки, сидя рядом с ним во главе стола; то верхом на пони в Брайтоне, когда он перескочил через изгородь и не отставал от взрослых охотников; то в день, когда он был представлен принцу-регенту на парадном выходе и весь Сент-Джеймский двор не мог похвастаться другим таким молодцом! И вот конец всему! Жениться на дочери банкрота, пренебречь сыновним долгом и богатством! Какое унижение и ярость, какое крушение честолюбивых надежд и любви, какую боль оскорбленного тщеславия и даже отцовской нежности познал теперь этот суетный старик!

Перебрав бумаги и посидев в задумчивости то над одной, то над другой, погруженный в горчайшую из всех беспомощных печалей – ту, с какой несчастные вспоминают о счастливых минувших временах, отец Джорджа вынул всю кипу документов из ящика, где он держал ее так долго, и запер в шкатулку, перевязав и запечатав своей печатью. Затем он открыл книжный шкаф и снял с полки большую красную Библию, о которой мы уже говорили, – пышно разукрашенную и редко раскрываемую книгу, сверкающую золотом. Ее фронтиспис изображал Авраама, приносящего в жертву Исаака. Здесь, на первом чистом листе, Осборн, согласно обычаю, записывал четким писарским почерком даты своего брака и смерти жены и дни рождения и имена своих детей: сперва шла Джейн, затем Джордж Седли Осборн, потом Мария Фрэнсис, и дни крещения каждого. Взяв перо, Осборн тщательно вычеркнул имя Джорджа, и когда листок совершенно высох, поставил книгу обратно на место, откуда взял ее. Затем вынул из другого ящика, где хранились его личные бумаги, какой-то документ и, перечтя его, скомкал, зажег от одной из свечей и не спускал с него глаз, пока тот не сгорел дотла на каминной решетке. Это было его духовное завещание. Когда оно сгорело, Осборн присел к столу и написал какое-то письмо, потом позвонил слуге и велел ему доставить утром по адресу. А утро уже наступило: когда старик поднимался к себе в спальню, весь дом был залит солнечным светом и среди свежей зеленой листвы Рассел-сквер распевали птицы.

Заботясь о том, чтобы умилостивить всех членов семейства мистера Осборна и их присных, и желая снискать Джорджу в час постигшей его невзгоды как можно больше друзей, Уильям Доббин, которому было известно, какое влияние оказывают на человеческую душу хороший обед и доброе вино, придя к себе в гостиницу, послал самое радушное приглашение Томасу Чопперу, эсквайру, прося этого джентльмена отобедать с ним на следующий день у Слотера. Письмо застало мистера Чоппера еще в Сити, и он немедленно написал ответ, гласивший, что «мистер Чоппер свидетельствует свое глубокое уважение капитану Доббину и будет иметь честь и удовольствие» и т. д. Приглашение и черновик ответа на него были показаны миссис Чоппер и его дочерям, как только старший клерк воротился вечером домой, в Семерстаун; и когда семейство уселось пить чай, то за столом только и было разговора, что о благородных офицерах и вест-эндских аристократах. Когда же девочки пошли спать, мистер и миссис Чоппер начали обсуждать странные события, происходящие в семействе хозяина. Никогда еще клерк не видел его таким взволнованным. Войдя к мистеру Осборну после ухода капитана Доб-бина, мистер Чоппер застал своего хозяина с почерневшим лицом и чуть ли не в обмороке. Старый конторщик был уверен, что между мистером Осборном и молодым капитаном произошла какая-то ужасная ссора. Чопперу было дано распоряжение составить выписку всех сумм, выплаченных капитану Осборну за последние три года. «И цифра получилась не маленькая», – заявил он, проникаясь еще большим уважением к своим хозяевам – и старому и молодому – за ту щедрость, с какой они сорили гинеями. Спор вышел как будто бы из-за мисс Седли. Миссис Чоппер клятвенно заверяла, что ей очень жаль бедную девушку: подумать только – потерять такого красивого молодого человека, как капитан! Мистер Чоппер не питал особого уважения к мисс Седли, как к дочери неудачливого спекулянта, и всегда-то платившего очень скудный дивиденд. Он уважал фирму Осборна превыше всех других в лондонском Сиги, и его надеждой и желанием было, чтобы капитан Джордж женился на дочери какого-нибудь аристократа. Клерк спал в эту ночь гораздо спокойнее своего принципала. А после раннего завтрака (который он съел с отменным аппетитом, хотя его скромная чаша жизни подслащалась только сахарным песком) приласкал детей, нарядился в лучшее свое платье и рубашку с брыжами и отправился в контору, пообещав восхищенной его видом жене не очень налегать вечером на портвейн капитана Доббина.

Когда мистер Осборн явился в свое обычное время в Сити, вид его поразил всех подчиненных, привыкших, по вполне понятным причинам, наблюдать за выражением хозяйского лица, – до того он был бледен и утомлен. В двенадцать часов мистер Хигс (адвокатская контора Хигс и Болтунигс на Бедфор-роу), явившийся по экстренному вызову, был проведен в кабинет мистера Осборна и беседовал с ним наедине свыше часа. Около часу дня мистер Чоппер получил записку, принесенную денщиком капитана Доббина, со вложением письма для мистера Осборна, которое клерк и передал по назначению, войдя в кабинет. Немного спустя туда снова были приглашены мистер Чоппер и мистер Берч, второй клерк, которым было предложено расписаться в качестве свидетелей на представленном им документе. «Я составил новое завещание», – сказал мистер Осборн, и вышеупомянутые джентльмены снабдили документ своими подписями. Совершилось это в полном молчании. У мистера Хигса был чрезвычайно серьезный вид, когда он вышел в помещение конторы; он строго поглядел на мистера Чоппера, но никаких объяснений не последовало. Было замечено, что мистер Осборн в тот день держал себя как-то особенно тихо и кротко, к великому изумлению тех, кто с самого утра ждал бури. Он никого не разносил, ни разу не выругался и рано оставил контору, а перед уходом еще раз вызвал к себе старшего клерка и, дав ему общие указания, спросил с видимой неохотой: не известно ли ему, в городе капитан Доббин или нет?

Чоппер ответил, что он, кажется, здесь. На самом деле это было прекрасно известно и тому и другому.

Осборн взял со стола письмо, адресованное этому офицеру, и, передав его клерку, попросил немедленно вручить Доббину в собственные руки.

– Теперь, Чоппер, – сказал он, берясь за шляпу и как-то странно глядя на клерка, – у меня будет легче на душе!

Ровно в два часа (несомненно, по предварительному уговору) явился мистер Фредерик Буллок, и они с мистером Осборном уехали вместе.

Командиром *** полка, в котором Доббин и Осборн командовали ротами, был старый генерал, проделавший свою первую кампанию в Квебеке под начальством Вульфа. Годы и болезни давно вывели его из строя, но он продолжал интересоваться полком, главой которого по-прежнему числился, и радушно приглашал кое-кого из своих молодых офицеров к столу, – гостеприимство, ныне, как мне кажется, отнюдь не распространенное среди его собратьев. Особенно любил старый генерал капитана Доббина. Доббин был начитан по своей части и мог беседовать о Фридрихе Великом, об императрице Терезии и об их воинах почти с таким же знанием дела, как и сам генерал, который был равнодушен к триумфам настоящего времени и все свои симпатии отдавал полководцам, прославившимся полвека тому назад. В то самое утро, когда мистер Осборн изменил свое духовное завещание, а мистер Чоппер надел лучшую свою рубашку с брыжами, генерал пригласил Доббина к себе позавтракать и за завтраком сообщил своему любимцу – дня за два до опубликования – о том, чего все ожидали: о приказе выступать в Бельгию. Приказ полку быть в готовности будет издан через день или два, а так как кораблей для перевозки войск вполне достаточно, то не пройдет и недели, как они будут уже на пути в Бельгию. В Чатеме полк пополнился новобранцами, и старый генерал выразил надежду, что полк, участвовавший в победоносном бою против Монкальма в Канаде и в разгроме мистера Вашингтона на Лонг-Айленде, сумеет показать себя и на нидерландских полях, бывших свидетелями многих кровопролитных сражений.

– Итак, мой добрый друг, если у вас есть какая-нибудь affaire la [105] , – сказал старый генерал, беря щепоточку табаку дрожащими старческими пальцами, и затем указывая на то место под robe de chambre [106] , где у него все еще слабо билось сердце, – если у вас есть какая-нибудь Филлида, которую надо утешить, или если вам нужно попрощаться с папенькой и мамонькой, или же составить завещание, – рекомендую вам заняться этим безотлагательно! – После чего генерал подал своему молодому другу палец для пожатия и добродушно кивнул ему головой в напудренном парике с косичкой. А когда дверь за Доббином закрылась, взялся за перо и написал poulet [107] (он кичился своим знанием французского языка) мадемуазель Аменаиде из Театра Его Величества.

Это известие заставило Доббина призадуматься. Он вспомнил о своих друзьях в Брайтоне и тут же устыдился, что Эмилия всегда занимала первое место в его думах (он думал о ней больше, чем об отце с матерью, о сестрах и служебном долге; всегда – и наяву, и во сне, и вообще в течение всего дня и ночи). Вернувшись к себе в гостиницу, он отправил мистеру Осборну коротенькую записку, доводя до его сведения о полученном известии, которое могло, как он надеялся, побудить отца к примирению с Джорджем.

Записка эта, отправленная с тем же посыльным, который отнес накануне приглашение Чопперу, немного встревожила достойного клерка. Она была адресована ему, и, вскрывая конверт, он трепетал при мысли, уж не откладывается ли, чего доброго, обед, на который он рассчитывал. У него сразу отлегло от сердца, когда он убедился, что для него самого в конверте было только напоминание. («Я буду ждать вас в половине шестого», – писал капитан Доббин.) Чоппер очень входил в интересы хозяйского семейства, – но que voulez-vous! [108] – парадный обед занимал его гораздо больше, чем чьи бы то ни было чужие дела.

Доббин был уполномочен генералом передать полученное сообщение всем офицерам полка, каких он мог увидеть во время своих скитаний по городу. Поэтому он рассказал новость прапорщику Стаблу, повстречавшись с ним у агента, и тот со свойственным ему воинственным пылом немедленно отправился покупать новую саблю у поставщика военного снаряжения. Там этот юноша, – который хотя и достиг всего лишь семнадцатилетнего возраста и ростом не превышал шестидесяти пяти дюймов, к тому же был хил от рождения и сильно расшатал свое здоровье неумеренным потреблением коньяка, но отличался несомненной отвагой и храбростью льва, – начал взвешивать в руке, пробовать сгибать и примерять оружие, с помощью которого он намеревался сеять смерть и ужас среди французов. Выкрикивая «га, га!» и с необычайной энергией притопывая маленькой ножкой, он сделал два-три выпада, наставляя острие на капитана Доббина, которых! со смехом парировал его удары своей бамбуковой тростью.

Мистер Стабл, как можно было судить но его росту и худобе, принадлежал к легкой инфантерии. Зато прапорщик Спуни, юноша рослый, состоял в гренадерской роте (капитана Доббина), и он тут же занялся примеркой новой медвежьей шапки, в которой имел свирепый не по возрасту вид. Затем оба юнца отправились к Слотеру и, заказав обед на славу, уселись писать письма родителям – письма, полные любви, сердечности, отваги и орфографических ошибок. Ах! Много сердец тревожно билось тогда по всей Англии! И во многих домах возносились к небу слезные материнские молитвы!

Увидев юного Стабла, трудившегося над письмом за одним из столиков в общей зале «Слотера», причем слезы так и капали у него с носа на бумагу (он думал о своей маменьке и о том, что, может быть, никогда ее больше не увидит), Доббин, собиравшийся написать письмо Джорджу Осборну, призадумался и закрыл конторку.

«К чему писать? – сказал он себе. – Пусть она безмятежно поспит эту ночь. Завтра утром я навещу своих родителей, а потом сам съезжу в Брайтон».

Он встал, подошел к Стаблу и, положив свою большую руку ему на плечо, подбодрил юного воина, сказав, что если он бросит пить коньяк, то станет хорошим солдатом, – так как всегда был благородным, сердечным малым. Глаза юного Стабла заблестели от этих слов, потому что Доббин пользовался большим уважением в полку, как лучший офицер и умнейший человек.

– Спасибо, Доббин, – ответил он, утирая глаза кулаками. – Я как раз и писал… как раз и писал ей, что брошу! Ах, сэр, она так меня любит!

Тут насосы опять заработали, и я не уверен, не замигали ли глаза и у мягкосердечного капитана.
Оба прапорщика, капитан и мистер Чоппер отобедали все вместе, за одним столом. Чоппер привез от мистера Осборна письмо, в котором тот в коротких словах свидетельствовал свое уважение капитану Доббину и просил его передать вложенный в письме пакет капитану Джорджу Осборну. Больше Чоппер ничего не знал. Правда, он описал вид мистера Осборна, рассказал об его свидании с адвокатом, дивился тому, что его патрон никого в тот день не обругал, и высказывал самые разнообразные предположения и догадки, особенно когда вкруговую пошло вино. Но с каждым стаканом его рассуждения становились все более туманными и под конец сделались совсем непонятными. Поздно вечером капитан Доббин усадил своего гостя в наемную карету, между тем как тот только икал и клялся, что будет… ик!.. до скончания веков… ик!.. другом капитану. Мы уже говорили, что капитан Доббин, прощаясь с мисс Осборн, попросил у нее разрешения посетить ее еще раз, и старая дева на следующий день поджидала его в течение нескольких часов. Может быть, если бы он пришел и обратился к ней с тем вопросом, на который она готова была ответить, – может быть, она объявила бы себя другом своего брата, и тогда могло бы произойти примирение Джорджа с разгневанным отцом. Но сколько она ни ждала, капитан так и не пришел. У него было достаточно собственных дел: надо было посетить и утешить родителей, пораньше занять место на империале кареты «Молния» и съездить к друзьям в Брайтон. Днем мисс Осборн слышала, как отец отдал приказ не пускать к нему на порог этого надоедливого прохвоста капитана Доббина. Таким образом, всем надеждам, какие мисс Осборн могла питать про себя, разом был положен конец. Явился мистер Фредерик Буллок и был особенно нежен с Марией и внимателен к убитому горем старому джентльмену. Ибо хотя мистер Осборн и говорил, что у него станет легче на душе, но, по-видимому, средства, к которым он обратился, чтобы обеспечить себе душевный покой, оказались недействительными, и события минувших двух дней явно потрясли его.

ГЛАВА XXV, в которой все главные действующие лица считают своевременным покинуть Брайтон

Когда Доббина привели к дамам в Корабельную гостиницу, он напустил на себя веселый и беспечный вид, который доказывал, что этот молодой офицер с каждым днем становится все более ловким лицемером. Он пытался скрыть свои личные чувства, вызванные, во-первых, видом миссис Джордж Осборн в ее новом положении, а во-вторых – страхом перед тем горем, какое ей, несомненно, доставит привезенная им печальная весть.

– Мое мнение таково, Джордж, – говорил он приятелю, – что не пройдет и трех недель, как французский император нагрянет на нас со всей своей конницей и пехотой и заставит герцога так поплясать, что в сравнении с этим испанская война покажется детской забавой. Но не надо, по-моему, говорить об этом миссис Осборн. В конце концов нам, может быть, совсем не придется драться и наше пребывание в Бельгии сведется просто к военной оккупации. Многие так думают, Брюссель переполнен светской знатью и модницами. – И между приятелями было решено представить Эмилии задачи британской армии в Бельгии именно в таком безобидном свете.

Подготовив этот заговор, лицемер Доббин весьма весело приветствовал миссис Джордж Осборн, попытался отпустить ей два-три комплимента по поводу ее нового положения замужней дамы (впрочем, комплименты эти были чрезвычайно робки и неуклюжи), а затем стал распространяться насчет Брайтона, морского воздуха, местных развлечений, красот дороги и достоинств кареты «Молния» и лошадей – да так оживленно, что Эмилия ровно ничего не понимала, а Ребекка от души забавлялась, наблюдая за капитаном, как, впрочем, она наблюдала за всяким, с кем только сталкивалась.

Маленькая Эмилия, нужно в том признаться, была невысокого мнения о друге своего супруга, капитане Доббине. Он пришепетывал, был некрасив, неотесан, чрезвычайно неуклюж и неловок. Она любила его за привязанность к мужу (конечно, заслуга тут невелика!) и считала, что Джордж очень великодушен и мил, раз удостаивает дружбой своего собрата по полку. Джордж частенько передразнивал в ее присутствии шепелявую речь Доббина и его забавные манеры, хотя, нужно отдать ему справедливость, всегда отзывался с похвалой о замечательных качествах своего друга. В дни недолгого своего триумфа Эмилия, будучи едва знакома с честным Уильямом, мало ценила его, и он отлично знал, какого она о нем мнения, и покорно с этим мирился. Пришло время, когда она узнала его лучше и переменилась к нему, но до этого было еще далеко.

Что же касается Ребекки, то не успел капитан Доббин пробыть и двух часов в их обществе, как она разгадала его тайну. Доббин ей не нравился, и она втайне его побаивалась. Да и сам он тоже не очень был к ней расположен: он был так честен, что ее уловки и ужимки на него не действовали, и он с инстинктивным отвращением сторонился ее. А так как Ребекка, подобно всем представительницам прекрасного пола, не чужда была зависти, то она еще больше невзлюбила Доббина за его обожание Эмилии. Тем не менее она была с ним очень почтительна и приветлива. Друг Осборнов! Друг дорогих ее благодетелей! Она клялась, что всегда будет искренне его любить. Она отлично помнит его по тому вечеру в Воксхолле, сказала она лукаво Эмилии и немножко поиздевалась над ним, когда обе дамы удалились переодеваться к обеду. Родон Кроули не обратил на Доббина почти никакого внимания, считая его добродушным простофилей и неотесанным купеческим сынком. Джоз покровительствовал ему с большим достоинством.

Когда Джордж и Доббин остались вдвоем в номере капитана, тот вынул из своей дорожной шкатулки письмо, которое мистер Осборн поручил ему передать сыну.

– Это не отцовский почерк, – сказал Джордж с тревогой. Так оно и оказалось. Письмо было от поверенного мистера Осборна и гласило следующее:

...

«Бедфорд-роу, мая 7, 1815 г.

Сэр, я уполномочен мистером Осборном уведомить вас, что он остается при решении, высказанном ранее вам лично, и что вследствие брака, который вам угодно было заключить, он отныне перестает считать вас членом своего семейства. Это решение окончательно и отмене не подлежит.

Хотя денежные средства, истраченные на вас до наступления вашего совершеннолетия, равно как и векселя, которые вы за последние годы столь щедро выдавали на вашего батюшку, далеко превышают по общему итогу ту сумму, на каковую вы вправе притязать (она составляет третью часть состояния вашей матушки, покойной миссис Осборн, перешедшего после ее кончины к вам, к мисс Джейн Осборн и к мисс Марии Фрэнсис Осборн), однако я уполномочен мистером Осборном заявить вам, что он отказывается от всяких претензий на ваше имущество, и сумма в две тысячи фунтов, в четырехпроцентных бумагах, по курсу дня (то есть принадлежащая вам третья часть суммы в шесть тысяч фунтов) будет уплачена вам или вашим представителям под вашу расписку

вашим покорным слугой

С. Хигсом.

P. S. Мистер Осборн просит меня заявить вам раз навсегда, что он заранее отказывается получать какие бы то ни было сообщения, письма или извещения от вас по сему предмету или но любому иному».

– Хорошо же ты уладил это дело! – сказал Джордж, свирепо глядя на Уильяма Доббина. – Вот, посмотри-ка! – И он бросил ему отцовское письмо. – Нищий, черт побери, а все из-за моей распроклятой чувствительности! Почему нельзя было подождать? Вполне возможно, что я погибну на войне, и что будет хорошего для Эмми, если она останется вдовой нищего? Все это ты наделал! Не мог успокоиться, пока не заставил меня жениться и не разорил! На какого дьявола мне две тысячи фунтов? Их не хватит и на два года! Я уже за то время, что мы здесь, продул Кроули сто сорок фунтов в карты и на бильярде. Нечего сказать, умеешь ты устраивать чужие дела!

– Нельзя отрицать, что положение трудное, – спокойно отвечал Доббин, прочтя письмо. – И, как ты говоришь, я отчасти тому причиной. Но есть люди, которые были бы не прочь поменяться с тобой, – добавил он с горькой усмешкой. – Сам подумай, много ли у нас в полку капитанов, имеющих две тысячи фунтов про черный день? Ты должен жить на жалованье, пока твой отец не смягчится, а если ты умрешь, то оставишь жене сто фунтов годового дохода.

– Неужели ты воображаешь, что человек с моими привычками в состоянии жить на жалованье и на какую-то сотню фунтов в год? – воскликнул Джордж в сердцах. – Надо быть дураком, чтобы так говорить, Доббин! Как мне, черт подери, поддерживать свое положение в свете на такие жалкие гроши? Я не могу изменить своих привычек! Я должен жить с удобствами! Я вскормлен не на овсянке, как Мак-Виртер, и не на картошке, как старый О\'Дауд. Может, ты хочешь, чтобы моя жена занялась стиркой на солдат или ездила за полком в обозном фургоне?

– Ну, ладно, ладно, – сказал Доббин, по-прежнему добродушно. – Мы раздобудем для нее экипаж и получше! Но не забывай, милый мой Джордж, что ты сейчас всего лишь свергнутый с трона принц, и наберись спокойствия на то время, пока бушует буря. Она скоро пронесется. Пусть только твое имя будет упомянуто в «Газете», и я ручаюсь, что отец смилостивится к тебе.

– Упомянуто в «Газете»? – повторил Джордж. – А в каком отделе? В списке убитых и раненых, да еще, чего доброго, в самом начале его?

– Брось! Не оплакивай себя раньше времени, – заметил Доббин. – А если что-нибудь и случится, то ты знаешь, Джордж, что у меня кое-что есть, я жениться не собираюсь и не забуду своего крестника в духовном завещании, – прибавил он с улыбкой.

Спор их, как и десятки подобных разговоров между Осборном и его другом, закончился тем, что Джордж объявил, что на Доббина нельзя долго сердиться, и великодушно простил ему обиды, которые сам же нанес без всякого к тому основания.

– Послушай-ка, Бекки, – закричал Родон Кроули из своей туалетной комнаты жене, наряжавшейся к ободу у себя в спальне.

– Что? – раздался в ответ звонкий голос Бекки. Она гляделась через плечо в зеркало. С обнаженными плечами, в прелестном белом платье с небольшим ожерельем и голубым поясом, она являла собою образ юной невинности и девического счастья.

– Как по-твоему, что будет делать миссис Осборн, когда Осборн уйдет с полком? – спросил Кроули, входя в комнату; он исполнял на своей макушке дуэт двумя огромными головными щетками и с восхищением поглядывал из-под свисающих волос на свою хорошенькую жену.

– Наверно, выплачет себе глаза, – отвечала Бекки. – Она уже раз пять принималась хныкать при одном упоминании об этом, когда мы были вдвоем.

– А тебе, видно, решительно все равно, – сказал Родон, задетый за живое бесчувственностью своей жены.

– Ах ты, гадкий! Да разве ты не знаешь, что я намерена ехать с тобой? – воскликнула Беккн. – Кроме того, ты совсем другое дело! Ты идешь адъютантом. генерала Тафто. Мы не состоим в строевых войсках! – сказала миссис Кроули, вздергивая головку с таким видом, что супруг пришел в восторг и, нагнувшись, поцеловал ее.

– Родон, голубчик… как ты думаешь… не лучше ли будет получить эти деньги с Купидона до его отъезда? – продолжала Бекки, прикалывая сногсшибательный бантик. Она прозвала Джорджа Осборна Купидоном. Она десятки раз говорила ему о его красивой наружности. Она ласково поглядывала на него за экарте по вечерам, когда он забегал к Родону на полчасика перед сном.

Она часто называла Джорджа ужасным ветреником и грозилась рассказать Эмми о его времяпрепровождении и дурных сумасбродных привычках. Она подавала ему сигары и подносила огонь: ей был хорошо известен эффект этого маневра, так как в былые дни она испробовала его на Родоне Кроули. Джордж считал ее веселой, остроумной, лукавой, distmguee, восхитительной. Во время прогулок и обедов Векки. разумеется, совершенно затмевала бедную Эмми, которая робко сидела, не произнося ни слова, пока ее супруг и миссис Кроули оживленно болтали, а капитан Кроули и Джоз (вскоре присоединившийся к новобрачным) в молчании поглощали еду.

В душе у Эмми шевелилось предчувствие чего-то недоброго со стороны подруги. Остроумие Ребекки, ее веселый нрав и таланты смущали ее и вызывали тягостную тревогу. Они женаты всего лишь неделю, а Джордж уже скучает с ней и жаждет другого общества! Она трепетала за будущее. «Какой я буду ему спутницей, – думала она, – ему, такому умному и блестящему, когда сама я такая незаметная и глупенькая! Как было благородно с его стороны жениться на мне – отречься от всего и снизойти до меня. Мне следовало бы отказать ему. но у меня не хватило духу. Мне следовало бы остаться дома и ухаживать за бедным папой!» Она впервые вспомнила о своем небрежении к родителям (у бедняжки были, конечно, некоторые основания обвинять себя в этом) и покраснела от стыда. «О, я поступила очень гадко, – думала она, – я показала себя эгоисткой, когда забыла о них в их горе… когда заставила Джорджа жениться на мне. Я знаю, что недостойна его… Знаю, что он был бы счастлив и без меня… и все же… но ведь я старалась, старалась от него отказаться».

Тяжело, когда такие мысли и признания тревожат молодую жену в первую же неделю после свадьбы. Но так оно было, и накануне приезда Доббина, в чудный, залитый лунным светом майский вечер, такой теплый и благоуханный, что все окна были открыты на балкон, с которого Джордж и миссис Кроули любовались спокойной ширью океана, пока Родон и Джоз были заняты в комнате игрою в триктрак, – Эмилия сидела в большом кресле, всеми забытая, и, глядя на обе эти группы, чувствовала отчаяние и угрызения совести, которые тяжким гнетом ложились на эту нежную одинокую душу. Всего неделя, а вот до чего дошло! Будущее, если бы она заглянула в него, представилось бы ей поистине мрачным. Но Эмми была слишком робка, если можно так выразиться, чтобы заглядывать туда и пускаться в плавание по этому безбрежному морю одной, без указчика и защитника. Я знаю, что мисс Смит невысокого о ней мнения. Но, дорогая моя мисс Смит, много ли найдется женщин, одаренных вашей изумительной твердостью духа?

– Что за чудесная ночь, как ярко светит месяц! – сказал Джордж, попыхивая сигарой и пуская дым к небесам.

– Как восхитительно пахнут сигары на открытом воздухе! Я обожаю их аромат! Кто бы мог подумать, что луна отстоит от земли на двести тридцать шесть тысяч восемьсот сорок семь миль, – прибавила Бекки, с улыбкой поглядывая на ночное светило. – Разве я не умница, что еще помню это? Да, да, мы все это учили в пансионе мисс Пинкертон. Как спокойно море, и воздух совсем прозрачный. Право же, я, кажется, могу разглядеть французский берег! – И взор ее блестящих зеленых глаз устремился вдаль, пронзая ночной мрак, словно она действительно что-то видела вдали. – Знаете, что я собираюсь сделать в одно прекрасное утро? – продолжала она. – Я убедилась, что плаваю великолепно, и вот как-нибудь, когда компаньонка моей тетки Кроули… знаете, эта старушка Бригс, – вы ведь помните ее?., такая особа с крючковатым носом, с длинными космами! – когда Бригс отправится купаться, я нырну к ней под кабинку и буду добиваться примирения в воде. Что, разве плохо придумано?

Джордж расхохотался при мысли о таком подводном свидании.

– Что у вас там? – крикнул им Родон, встряхивая стаканчик с костями. Эмилия же ни с того ни с сего расплакалась и быстро ушла к себе в комнату, где могла проливать слезы без помехи.

Нашей истории суждено в этой главе то возвращаться вспять, то забегать вперед самым беспорядочным образом; доведя рассказ до завтрашнего дня, мы будем вынуждены немедленно обратиться ко вчерашнему, чтобы читатель ничего не упустил из нашего повествования. Подобно тому как на приемах у ее величества кареты послов и высших сановников без промедления отъезжают от подъезда, между тем как дамам капитана Джонса приходится долго ждать свой наемный экипаж; подобно тому как в приемной министра финансов человек десять просителей терпеливо ждут своей очереди и их вызывают на аудиенцию одного за другим, по вдруг в комнату входит депутат парламента от Ирландии или еще какая-нибудь важная особа и направляется прямо в кабинет товарища министра буквально но головам присутствующих: точно так же и романисту приходится в развитии повествования быть не только справедливым, но и пристрастным. Он обязан рассказать обо всем, вплоть до мелочей, но важным событиям мелочи должны уступать дорогу. И, разумеется, обстоятельство, которое привело Доббина в Брайтон, – то есть получение гвардией и линейной пехотой приказа о выступлении в Бельгию и сосредоточение всех союзных армии в этой стране под командованием его светлости герцога Веллингтона, – такое замечательное обстоятельство, говорю я, имело все права и преимущества перед остальными, меньшими по своему значению происшествиями, из коих главным образом и слагается наша повесть. Отсюда и произошли некоторый беспорядок и путаница, впрочем, вполне извинительные и допустимые. И сейчас мы продвинулись во времени за пределы XXII главы лишь настолько, чтобы развести наших действующих лиц по их комнатам переодеваться к обеду, который состоялся в день приезда Доббина в обычный час.

Джордж или был слишком мягкосердечен, или же чересчур увлекся завязыванием шейного платка, чтобы сразу сообщить Эмилии известие, привезенное ему из Лондона товарищем. Когда же он вошел к ней в комнату с письмом поверенного в руке, вид у него был такой торжественный и важный, что жена его, всегда готовая ждать беды, решила, что произошло нечто ужасное, и, подбежав к супругу, стала умолять своего миленького Джорджа рассказать ей все решительно. Получен приказ выступать за границу? На будущей неделе ждут сражения? Сердце ее чуяло, что так и будет!

Миленький Джордж уклонился от вопроса о заграничном походе и, покачав меланхолически головой, сказал:

– Нет, Эмми, дело не в этом. Не о себе я забочусь, а о тебе! Я получил дурные известия. Отец отказывается от всяких сношений со мной, он порвал с нами и обрек нас на бедность. Я-то легко могу с этим примириться, но ты, моя дорогая, как ты это перенесешь? Читай!

И он дал ей письмо.

Эмилия с нежной тревогой во взоре выслушала своего благородного героя, выражавшего ей столь великодушные чувства, и, присев на кровать, стала читать письмо, которое Джордж подал ей с торжественным трагическим видом. Но по мере того как она читала, лицо ее прояснялось. Как мы уже имели случай упоминать, мысль разделить бедность и лишения с любимым человеком отнюдь не пугает женщину, наделенную горячим сердцем. Маленькой Эмилии такая перспектива даже была приятна. Но потом она, как всегда, устыдилась, что почувствовала себя счастливой в такой неподходящий момент, и, подавив свою радость, сдержанно проговорила:

– Ах, Джордж, у тебя, должно быть, сердце обливается кровью при мысли о разлуке с отцом!

– Ну конечно! – ответил Джордж с выражением муки на лице.

– Но он не будет долго сердиться на тебя, – продолжала она. – Разве на тебя можно сердиться! Он должен будет простить тебя, мой дорогой, мой милый муж! Иначе я никогда себе этого не прощу.

– Меня беспокоит не мое несчастье, бедняжка моя Эмми, а твое, – сказал Джордж. – Что мне бедность! И к тому же, хоть я и не хочу хвастаться, но думаю, что у меня достаточно талантов, чтобы пробить себе дорогу в жизни.

– Разумеется! – перебила его жена и подумала, что война скоро кончится и Джорджа сейчас же произведут в генералы.

– Да, я пробью себе дорогу не хуже всякого другого, – продолжал Осборн. – Но ты, дорогая моя девочка? Как я перенесу, что ты лишена удобств и положения в обществе, на которые вправе рассчитывать моя жена? Моя девочка – в казармах; жена солдата, да еще в походе, где она подвергается всевозможным неприятностям и лишениям. Вот что разрывает мне сердце!

Эмми, совершенно успокоенная мыслью, что только это и тревожит ее мужа, взяла его за руку и с сияющим лицом стала напевать куплет из популярной песенки «Старая лестница в Уоппинге», в которой героиня, упрекнув своего Тома в холодности, обещает «и штаны ему штопать, и грог подавать», если он останется ей верен, будет с ней ласков и не бросит ее.

– Кроме того, – промолвила она, помолчав, с таким прелестным и счастливым видом, какого можно пожелать всякой молодой женщине, – две тысячи фунтов – это же целая куча денег! Разве нет, Джордж?

Джордж посмеялся ее наивности. Вскоре они сошли вниз к обеду, причем Эмилия, держа мужа под руку, продолжала напевать «Старую лестницу в Уоппинге», и на душе у нее было легче, чем все эти последние дни.

Таким образом, состоявшийся наконец обед против ожидания прошел весело и оживленно. Предвкушение похода отвлекало Джорджа от мрачных мыслей о суровом отцовском приговоре. Доббин по-прежнему балагурил без умолку. Он забавлял общество рассказами о жизни армии в Бельгии, где только и делают, что задают fetes [109] , веселятся и модничают. Затем, преследуя какие-то свои особые цели, наш ловкий капитан принялся описывать, как супруга майора, миссис О\'Дауд, укладывала свой собственный гардероб и гардероб мужа и как его лучшие эполеты были засунуты в чайницу, а ее знаменитый желтый тюрбан с райской птицей, завернутый в бумагу, был заперт в жестяной футляр из-под майоровой треуголки. Можно себе представить, какой эффект произведет этот тюрбан при дворе французского короля в Генте или же на парадных офицерских балах в Брюсселе!

– В Генте? В Брюсселе? – воскликнула Эмилия, внезапно вздрогнув. – Разве получен приказ выступать, Джордж? Разве полк уже выступает?

Выражение ужаса пробежало по ее нежному улыбающемуся личику, и она невольно прижалась к Джорджу.

– Не бойся, дорогая! – промолвил он снисходительно. – Переезд займет всего двенадцать часов. Это совсем не страшно. Ты тоже поедешь, Эмми!

– Я-то непременно поеду, – заявила Бекки. – Ведь я сама почти офицер штаба. Генерал Тафто большой мой поклонник, не правда ли, Родон?

Родон расхохотался своим громоподобным смехом. Уильям Доббин покраснел до корней волос.

– Она не может ехать, – сказал он. «Подумайте об опасности», – хотел он добавить. Но разве не старался он доказать всеми своими речами, что никакой опасности нет? Он окончательно смешался и замолчал.

– Я должна ехать, и поеду! – с жаром воскликнула Эмми. И Джордж, одобрив ее решительность, потрепал ее по щеке, спросил всех присутствующих за столом, видели ли они когда-нибудь такую задорную женушку, и согласился на то, чтобы она его сопровождала.

– Мы попросим миссис О\'Дауд опекать тебя! – обещал он.

Какое ей было дело до всего остального, раз ее муж будет с нею? Казалось, им удалось отодвинуть разлуку. Да, впереди их ждала война и опасность, но могли пройти месяцы, прежде чем война и опасность надвинутся вплотную. Во всяком случае, это была отсрочка, и робкая маленькая Эмилия чувствовала себя почти такой же счастливой, как если бы война вовсе не предстояла. Даже у Доббина отлегло от сердца. Ведь для него возможность видеть Эмилню составляла величайшую радость и надежду его жизни, и он уже думал про себя, как он будет охранять ее и беречь. «Будь она моей женой, я не позволил бы ей ехать», – подумал он. Но ее владыкой был Джордж, и Доббин не считал себя вправе отговаривать товарища.

Обняв подругу за талию, Ребекка наконец увела ее от обеденного стола, за которым было обсуждено столько важных дел, а мужчины, оставшись одни в весьма приподнятом настроении, стали распивать вино и вести веселые разговоры.

Еще за обедом Родон получил от жены интимную записочку, и хотя он сейчас же скомкал ее и сжег на свечке, нам удалось прочесть ее, стоя позади Ребекки. «Великая новость! – писала она. – Миссис Бьют уехала. Получи у Купидона деньги сегодня же, так как завтра он, по всей вероятности, уедет. Не забудь об этом. Р.».

И вот, когда мужчины собрались перейти к дамам пить кофе, Родон тронул Осборна за локоть и сказал ему ласково:

– Осборн, голубчик! Если вас не затруднит, я побеспокою вас насчет той безделицы!

Джорджа это очень даже затрудняло, но тем не менее он вручил Родону в счет долга порядочный куш банковыми билетами, которые достал из бумажника, а на остающуюся сумму выдал вексель на своих агентов сроком через неделю.

Когда этот вопрос был улажен, Джордж, Джоз и Доббин, закурив сигары, стали держать военный совет и договорились, что на следующий день всем нужно ехать в Лондон в открытой коляске Джоза. Джоз, вероятно, предпочел бы остаться в Брайтоне до отъезда Родона Кроули, но Доббин и Джордж уломали его, и он согласился отвезти всех в Лондон и велел запрячь четверку, как подобало его достоинству. На этой четверке они и отправились в путь на следующий день, после раннего завтрака. Эмилия поднялась спозаранку и очень живо и ловко уложила свои маленькие чемоданы, между тем как Джордж лежал в постели, скорбя о том, что у его жены нет горничной, которая могла бы ей помочь. Эмилия же только радовалась, что может сама справиться с этим делом. Смутная неприязнь по отношению к Ребекке переполняла ее; и хотя они расцеловались на прощанье самым нежнейшим образом, однако нам известно, что такое ревность, а миссис Эмилия обладала и этой добродетелью в числе других, свойственных ее полу.

Нам следует вспомнить, что, кроме этих лиц, посетивших Брайтон и теперь уехавших, там находился и еще кое-кто из наших старых знакомых, а именно мисс Кроули и ее свита. Хотя Родон с супругой проживали всего в нескольких шагах от квартиры, которую занимала немощная мисс Кроули, однако двери ее оставались закрытыми для них так же неумолимо, как в свое время в Лондоне. Пока миссис Бьют Кроули была подле своей невестки, она принимала все меры к тому, чтобы ее возлюбленная Матильда не подвергалась волнениям, вызываемым встречами с племянником. Когда старая дева отправлялась кататься, верная миссис Быот сопровождала ее в коляске. Когда мисс Кроули выносили в портшезе подышать чистым воздухом, миссис Бьют шла рядом с одной стороны, а честная Бригс охраняла другой фланг. И если им случалось встретить Родона и его жену, то, несмотря на то, что он всякий раз угодливо снимал шляпу, компания мисс Кроули проходила мимо него с таким холодным и убийственным безразличием, что Родон начал впадать в отчаяние.

– Мы могли бы с таким же успехом остаться в Лондоне, – говаривал капитан Кроули с удрученным видом.

– Удобная гостиница в Брайтоне лучше долгового отделения на Чансери-лейн, – отвечала его жена, обладавшая более жизнерадостным характером. – Вспомни двух адъютантов мистера Мозеса, помощника шерифа, которые целую неделю дежурили около нашей квартиры. Наши здешние друзья не блещут умом, мой милый Родон, но мистер Джоз и капитан Купидон все же лучше, чем агенты мистера Мозеса!

– Удивляюсь, как это исполнительные листы не прислали сюда вслед за мною, – продолжал Родон все так же уныло.

– Когда их пришлют, мы сумеем ускользнуть от них, – ответила отважная маленькая Бекки и затем указала своему супругу на великое удобство и выгоду встречи с Джо-зом и Осборном, в результате которой Родон весьма своевременно получил небольшую толику наличных денег.

– Их едва хватит для уплаты по счету гостиницы! – проворчал гвардеец.

– А зачем нам платить? – возразила супруга, у которой на все был готов ответ.

Через лакея Родона, который по-прежнему поддерживал знакомство с мужской половиной прислуги мисс Кроули и был уполномочен при всяком удобном случае ставить ее кучеру выпивку, каждый шаг старой мисс Кроули был отлично известен нашей молодой чете. Ребекке пришла в голову счастливая мысль заболеть, и она пригласила того же аптекаря, который пользовал старую деву, так что, в общем, супруги были осведомлены неплохо. К тому же Бригс, хоть и вынужденная занять враждебную позицию, не питала злобы R Родону и его жене. По доброте сердечной она не умела долго таить обиду, и теперь, когда причина ревности отпала, ее неприязнь к Ребекке тоже исчезла, и она помнила только ее неизменно ласковые слова и веселый нрав. Не говоря уж о том, что и она сама, и горничная миссис Феркин, и все домочадцы мисс Кроули втайне стонали под игом торжествующего тирана – миссис Бьют.

Как нередко бывает, эта хорошая, но не в меру властная женщина хватила через край и немилосердно злоупотребляла своими преимуществами. За несколько недель она довела больную до такого безропотного послушания, что несчастная всецело подчинилась распоряжениям невестки и даже не смела жаловаться на свою рабскую зависимость ни Бригс, ни Феркин. Миссис Бьют с неукоснительной аккуратностью отмеряла стаканы вина, которые мисс Кроули ежедневно дозволялось выпивать, к великому неудовольствию Феркин и дворецкого, лишенных теперь возможности распорядиться даже бутылкой хереса. Она решала, в каком количестве и в каком порядке давать мисс Кроули печенку, цыплят и сладкое. Ночью ли, днем ли, утром ли – она подавала больной отвратительные лекарства, прописанные доктором, и та глотала их так безропотно и смиренно, что Феркин говорила: «Бедная моя хозяйка принимает лекарство покорно, что твой ягненок!» Она предписывала катанье в коляске или же прогулки в портшезе – одним словом, скрутила выздоравливающую старую леди так, как и подобает распорядительной, заботливой, высоконравственной женщине. Если ее пациентка делала слабые попытки сопротивляться и просила дать ей лишний кусочек за обедом или немножко меньше лекарства, сиделка грозила ей немедленной смертью, и мисс Кроули тотчас же сдавалась. «Совсем загрустила, бедняжка, – жаловалась Феркин компаньонке, – за три недели ни разу не назвала меня дурой!» В конце концов миссис Бьют решила уволить честную горничную, а также толстого дворецкого мистера Боулса и самое Бригс и выписать своих дочерей из пасторского дома, с тем чтобы потом перевезти дорогую страдалицу в Королевское Кроули, – как вдруг произошел прискорбный случай, вынудивший миссис Бьют отказаться от ее приятных обязанностей. Преподобный Бьют Кроули, ее супруг, возвращаясь как-то вечером домой, упал с лошади и сломал себе ключицу. У него началась лихорадка, появились признаки воспаления, и миссис Бьют пришлось оставить Сассекс и отбыть в Хэмпшир. Она пообещала вернуться к своему дражайшему другу, как только поправится Бьют, и уехала, оставив строгие наказы всему дому насчет ухода за хозяйкой. Но едва она заняла свое место в саутгемптонской карете, в доме мисс Кроули все вздохнули свободно и ощутили такую радость, какой не знали уже в течение многих недель. В тот же день мисс Кроули пропустила дневной прием лекарства; в тот же день, позже, Боулс откупорил особую бутылку хереса для себя и миссис Феркин; и в тот же вечер мисс Кроули и мисс Бригс разрешили себе партию в пикет вместо чтения одной из проповедей Портиаса. Произошло то же, что в старинной детской сказочке: палка позабыла бить собаку, и все мирно и счастливо вернулись к прерванным делам.

Два-три раза в неделю, в очень ранний утренний час, мисс Бригс имела обыкновение уходить к морю, занимать кабинку и плескаться в воде в фланелевом купальном костюме и клеенчатом чепце. Ребекке, как мы знаем, было известно это обстоятельство, и хотя она не выполнила своей угрозы нырнуть под кабинку и застигнуть Бригс врасплох, под священной сенью тента, однако решила атаковать компаньонку, когда та выйдет на берег, освеженная купаньем, набравшись новых сил и, вероятно, в хорошем расположении духа.

Поэтому, поднявшись наутро очень рано, Бекки принесла в гостиную, выходившую на море, подзорную трубу и навела ее на ряд кабинок. Она увидела, как Бригс показалась, вошла в купальню и погрузилась в морские волны. Бекки очутилась на берегу как раз в ту минуту, когда нимфа, на поиски которой она явилась, ступила на прибрежную гальку. Это была премилая картина: берег, лица купальщиц, длинный ряд утесов и зданий – все алело и сверкало в сиянии солнца. Выйдя из кабинки, Бригс увидела Ребекку, которая ласково, нежно улыбалась и протягивала ей свою хорошенькую белую ручку. Что оставалось Бригс, как не принять это приветствие?

– Мисс Ш… Миссис Кроули! – сказала она.

Миссис Кроули схватила ее руку, прижала к своему сердцу и, поддавшись внезапному порыву, обняла мисс Бригс и страстно ее поцеловала.

– Дорогой, дорогой друг! – произнесла она с таким неподдельным чувством, что мисс Бригс, разумеется, сейчас же растаяла, и даже служанка при купальне размякла.

Ребекка без труда завязала с Бригс долгий восхити тельный интимный разговор. Все, что произошло, начиная с того утра, когда Бекки внезапно покинула дом мисс Кроули на Парк-лейн. и кончая долгожданным отъездом миссис Бьют, – все это мисс Бригс изложила обстоятельно и с чувством. Все признаки болезни мисс Кроули и мельчайшие подробности относительно ее состояния и лечения были описаны с той полнотой и точностью, которыми упиваются женщины. Разве дамам надоедает когда-нибудь болтать друг с другом о своих недомоганиях и докторах? Бригс это никогда не надоедало, а Ребекка слушала ее без устали. Какое счастье, что милой, доброй Бригс, что верной, бесценной Феркин было позволено оставаться с их благодетельницей во все время ее болезни! Да благословит ее небо! Правда, она, Ребекка, как будто бы нарушила свой долг по отношению к мисс Кроули, но разве не была ее вина естественной и извинительной? Разве могла она отказать человеку, завладевшему ее сердцем? В ответ на такой вопрос сентиментальная Бригс могла лишь возвести очи к небу, испустить сочувственный вздох, вспомнить, что она тоже много лет тому назад подарила кому-то свою привязанность, и согласиться, что Ребекка вовсе уж не такая преступница.

– Могу ли я когда-нибудь позабыть ту, которая так пригрела одинокую сиротку? Нет, – говорила Ребекка, – хоть она и оттолкнула меня, я никогда не перестану ее любить, я посвящу служению ей всю свою жизнь! Милая моя мисс Бригс, я люблю и обожаю мисс Кроули больше всех женщин в мире, как свою благодетельницу и как обожаемую родственницу моего Родона. А после нее я люблю всех тех, кто предан ей! Я никогда не стала бы обращаться с верными друзьями мисс Кроули так, как поступала эта противная интриганка миссис Бьют. Родон, – продолжала Ребекка, – у которого такое нежное сердце, хотя по своим манерам и виду он и может показаться грубым и равнодушным, – Родон сотни раз говорил со слезами на глазах, что он благословляет небо за то, что у его дражайшей тетушки есть две такие изумительные сиделки, как преданная Феркин и несравненная мисс Бригс. Если же, как он весьма опасается, махинации этой ужасной миссис Бьют приведут к тому, что от одра мисс Кроули будут изгнаны все, кого она любит, и бедная леди останется во власти этих гарпий из пасторского дома, то Ребекка просит ее (мисс Бригс) помнить, что собственный дом Ребекки, при всей его скромности, будет всегда для нее открыт.

– Дорогой друг, – воскликнула она страстно, – иные сердца не забывают благодеяний; не все женщины похожи на миссис Бьют Кроули! Впрочем, мне ли на нее жаловаться, – прибавила Ребекка, – хоть я и была орудием и жертвой ее козней, но разве не ей я обязана моим дорогим Родоном?

И Ребекка разоблачила перед мисс Бригс все поведение миссис Бьют в Королевском Кроули, которое вначале было для нее загадкой, но достаточно объяснилось впоследствии, когда вспыхнула взаимная любовь, которую миссис Бьют поощряла всеми правдами и неправдами, когда двое невинных молодых людей угодили в сети, расставленные им супругой пастора, полюбили друг друга, поженились и оказались обездоленными благодаря ее хитрым проискам.

Все это было совершенно верно, и Бригс с полной ясностью поняла, что миссис Бьют сама подстроила брак Родона и Ребекки. Но хотя последняя и оказалась невинной жертвой, однако мисс Бригс не могла скрыть от нее своего опасения, что привязанность мисс Кроули безнадежно Ребеккой утрачена и старая леди никогда не простит племяннику столь неблагоразумного брака.

На этот счет у Ребекки имелось свое собственное мнение, и она по-прежнему не теряла мужества. Если мисс Кроули не простит их сейчас, то, возможно, смилостивится в будущем. Даже и сейчас между Родоном и титулом баронета стоит только хилый, болезненный Питт Кроули. Случись с ним что-нибудь, и все будет хорошо! Так или иначе, но для нее уже было удовлетворением раскрыть все козни миссис Бьют и как следует о ней позлословить. Это могло оказаться полезным и для Родона. И Ребекка, проболтав добрый час со своим вновь обретенным другом, покинула мисс Бригс, нежно заверив ее в своем уважении и любви и не сомневаясь, что происшедший между ними разговор будет в самом скором времени передан мисс Кроули. Между тем Ребекке пора было возвращаться в гостиницу, где все вчерашнее общество собралось за прощальным завтраком. Ребекка и Эмилия распрощались очень нежно, как подобает двум женщинам, преданным друг другу, словно сестры; и Ребекка, неоднократно прибегнув к помощи носового платка, расцеловав подругу так, точно они расставались навеки, и намахавшись из окна платочком (кстати сказать, совершенно сухим) вслед отъезжавшей карете, вернулась к столу. Уплетая креветки с большим аппетитом, если принять во внимание ее волнение, она рассказала Родону, что произошло во время ее утренней прогулки между нею и Бригс. Исполненная самых радужных надежд, она и в нем пробудила надежду. Ей почти всегда удавалось передать мужу все свои мысли, как грустные, так и радостные.

– Теперь, мой милый, будьте любезны присесть к тому столу и написать письмецо мисс Кроули, в котором сообщите ей, что вы хороший мальчик, и все такое.
И Родон сел за стол и сразу написал:

...

«Брайтон, четверг.

Дорогая тетушка!..»

Но на этом воображение доблестного офицера иссякло. Он только грыз кончик пера, заглядывая в лицо жене. Та невольно рассмеялась при виде его жалобной физиономии и, заложив руки за спину, стала расхаживать по комнате, диктуя письмо, которое Родон записал с ее слов.

...

– «Перед тем как покинуть отчизну и выступить в поход, который, может быть, окажется роковым…»

– Что? – удивился Родон, но, уловив все же юмор этой фразы, тотчас же записал ее, ухмыляясь.

...

– «…который, очень может быть, окажется роковым, я прибыл сюда…»

– Почему бы не сказать: «приехал сюда», Бекки? «Приехал сюда» – тоже будет правильно, – прервал ее драгун.

...

– «…я прибыл сюда, – твердо повторила Бекки, топнув ножкой, – чтобы сказать прости своему самому дорогому и давнишнему другу. Умоляю вас разрешить мне, до того, как я уеду, быть может, навсегда, еще раз пожать ту руку, которая в течение всей моей жизни расточала мне одни только благодеяния».

– Благодеяния, – отозвался эхом Родон, выводя это слово, в полном изумлении от своего умения сочинять письма.

...

– «Я прошу вас об одном: простимся друзьями. Я разделяю гордость, присущую моему семейству, хотя и не во всем. Я женился на дочери художника и не стыжусь этого союза…»

– Ни капельки, вот уж нисколько, разрази меня гром! – воскликнул Родон.

– Ах ты, старый глупыш, – сказала Ребекка, ущипнув мужа за ухо, и заглянула ему через плечо: не наделал ли он ошибок в правописании. – «Умоляю» не пишется через «а», но «давнишний» – пишется!

И Родон переправил эти слова, преклоняясь перед глубокими познаниями своей маленькой хозяйки.

...

– «Я думал, что вы были осведомлены о моей привязанности. – продолжала Ребекка. – Я знал, что миссис Бьют Кроули всячески укрепляла и поощряла ее. Но я никого не упрекаю. Я женился на бедной девушке и не жалею об этом. Оставляйте ваше состояние, милая тетя, кому захотите. Я никогда не посетую на то, как вы им распорядитесь. Поверьте, что я люблю вас, а не ваши деньги. Я желал бы помириться с вами, прежде чем покину Англию. Позвольте мне повидать вас до моего отъезда. Пройдет несколько недель, несколько месяцеви, быть может, будет уже поздно. Меня убивает мысль, что придется покинуть родп-ну, не услыхав от вас ласкового прощального привета».

– В таком письме она не узнает моего слога, – заметила Бекки. – Я нарочно придумывала фразы покороче и поэнергичнее.

И письмо было отправлено тетушке, в конверте, адресованием мисс Бригс.

Старая мисс Кроули рассмеялась, когда Бригс с большой таинственностью вручила ей это простодушное и искреннее послание.

– Теперь, когда миссис Бьют уехала, можно и почитать, что он пишет, – сказала она. – Прочтите мне, Бригс.

Когда Бригс закончила чтение, ее покровительница расхохоталась еще веселее.

– Как вы не понимаете, дуреха вы этакая, – сказала она Бригс, которую письмо, казалось, растрогало своей искренностью, – как вы не понимаете, что сам Родон не написал тут ни единого слова! Он в жизни не писал мне ничего, кроме просьб о деньгах, и все его письма перемазаны, полны ошибок и отличаются дурным слогом. Это им вертит эта маленькая змея-гувернантка! («Все они одинаковы, – подумала про себя мисс Кроули. – Все они жаждут моей смерти и зарятся на мои деньги!») Я ничего не имею против свидания с Родоном, – прибавила она, немного помолчав, тоном полнейшего равнодушия. – Пожать ему руку или нет – мне все равно. Если только не будет никакой сцены, то почему бы нам и не встретиться? Пожалуйста. Но человеческое терпение имеет свои границы. И потому запомните, моя дорогая: я почтительно отказываюсь принимать миссис Родон… что другое, а это мне не по силам.

И мисс Бригс пришлось удовольствоваться тем, что ее хлопоты увенчались успехом лишь наполовину. Торопясь свести старуху с племянником, она решила предупредить Родона, чтобы он поджидал тетушку на Утесе, когда мисс Кроули отправится в своем портшезе подышать воздухом.

Там они и встретились. Не знаю, дрогнуло ли у мисс Кроули сердце при виде ее прежнего любимца, но она протянула ему два пальца с таким веселым и добродушным видом, словно они встречались всего лишь накануне. Что же касается Родона, то он покраснел, как кумач, и чуть не оторвал мисс Бригс руку, так обрадовала и смутила его эта встреча. Быть может, его взволновали корыстные чувства, а быть может, и любовь; может быть, он был тронут той переменой, которую произвела в его тетушке болезнь.

– Старуха всегда меня баловала, – рассказывал он потом жене, – и мне, понимаешь, стало как-то неловко и все такое. Я шел рядом с этим, как это называется… и дошел до самых ее дверей, а там Боулс вышел, чтобы помочь ей войти в дом. И мне тоже страшно хотелось зайти, но только…

– И ты не зашел, Родон! – взвизгнула его жена.

– Нет, моя дорогая! Хочешь верь, хочешь нет, но когда до этого дошло, я испугался!

– Дурак! Ты должен был войти и уже никогда не уходить! – воскликнула Ребекка.

– Не ругай меня, – угрюмо проговорил гвардеец. – Может быть, я и дурак, Бекки, но тебе не следовало бы так говорить. – Взгляд, который он метнул на жену, свидетельствовал о неподдельном гневе и не сулил ничего хорошего.

– Ну, полно, полно, голубчик! – сказала Ребекка, стараясь успокоить своего разгневанного повелителя. – Но завтра ты опять ее подстереги и уж зайди к ней обязательно, – даже если она тебя не пригласит. – На что Родон ответил, что поступит, как ему заблагорассудится, и будет весьма признателен, если она станет выражаться повежливее. Затем оскорбленный супруг удалился и провел все утро в бильярдной – мрачный, надутый и молчаливый.

Но не успел закончиться этот вечер, как Родону пришлось, по обыкновению, отдать должное высшей мудрости и дальновидности своей жены, ибо ее предчувствия относительно последствий допущенной им ошибки подтвердились самым печальным образом. Мисс Кроули, несомненно, взволновалась, встретившись с племянником и пожав ему руку после столь длительного разрыва. Она долго размышляла об этой встрече.

– Родон очень потолстел и постарел, Бригс, – сказала она компаньонке. – Нос у него стал красный, и весь он ужасно погрубел. Женитьба на этой женщине безнадежно его опошлила. Миссис Бьют уверяла меня, что оба они выпивают. И я не сомневаюсь, что так оно и есть. Да! От него разило джином. Я это заметила. А вы?

Тщетно Бригс возражала, что миссис Бьют обо всех отзывается плохо; и если ей, Бригс, дозволено высказать свое скромное мнение, так ведь и сама миссис Бьют…

– Хитрая интриганка? Да, это правда, и она обо всех говорит только дурное, но я уверена, что та женщина спаивает Род она. Все эти люди низкого происхождения…

– Он был очень растроган, когда увидел вас, сударыня, – сказала компаньонка, – и если вы вспомните, что он отправляется на поле брани…

– Сколько он посулил вам, Бригс? – вскричала старая дева, взвинчивая себя до нервного исступления. – Ну вот, а теперь вы, конечно, разреветесь! Ненавижу сцены! За что только меня всегда расстраивают? Ступайте плакать к себе в комнату, а ко мне пришлите Феркин… Нет, стоите! Садитесь за стол, высморкайтесь, перестаньте реветь и напишите письмо капитану Кроули!

Беддая Бригс послушно уселась за бювар, испещренный следами твердого, уверенного, быстрого почерка последнего секретаря старой девы – миссис Бьют Кроули.

– Начните так: «Дорогой мистер Кроули». или нот: «Дорогой сэр», – этак будет лучше, и напишите, что мисс Кроули… нет, доктор мисс Кроули, мистер Кример, поручил вам сообщить, что здоровье мое в таком состоянии, что сильное волнение может мне быть опасно, и потому я вынуждена отказаться от всяких семейных переговоров и каких бы то ни было свиданий. Затем поблагодарите его за приезд в Брайтон и так далее и попросите не оставаться здесь дольше из-за меня. И еще, мисс Бригс, можете добавить, что я желаю ему bon voyage [110] и что, если он потрудится зайти к моим поверенным на Грейз-инн-сквер. он найдет там для себя весточку. Да, это все. И это заставит его уехать из Брайтона.

Доброжелательная Бригс с величайшим удовольствием записала последнюю фразу.

– Захватить меня врасплох, чуть только уехала миссис Бьют! – возмущалась старуха. – Полнейшее неприличие! Бригс, дорогая моя, напишите миссис Кроули, чтобы она не трудилась приезжать. Да, да. Может не трудиться… нечего ей приезжать… Я не хочу быть рабой в собственном доме… не хочу, чтобы меня морили голодом и пичкали отравой. Все они хотят убить меня… все… все! – И одинокая старуха истерически разрыдалась.

Последняя сцена плачевной комедии, которую она играла на подмостках Ярмарки Тщеславия, быстро приближалась. Пестрые фонарики гасли один за другим, и гем-пый занавес готов был опуститься.

Заключительная фраза письма, отсылавшая Родона к поверенному мисс Кроули в Лондоне и так охотно написанная мисс Бригс, несколько утешила драгуна и его супругу в их горе, вызванном отказом старой девы в примирении, и произвела то именно действие, на которое и была рассчитана, – то есть заставила Родона весьма поспешно выехать в Лондон.

Проигрышами Джоза и банковыми билетами Джорджа Осборна он уплатил по счету в гостинице, владелец которой, должно быть, и по сей день не знает, как легко он мог лишиться этих денег. Дело в том, что Ребекка, подобно генералу, который перед битвой отсылает свой обоз в тыл, предусмотрительно уложила наиболее ценные вещи и отослала их с почтовой каретой, под охраной лакея Осборнов, которому было поручено доставить в Лондон сундуки своих господ. Родон с супругой вернулись в город на следующий день в той же карете.

– Мне жаль, что я не повидал старушку перед отъездом, – сказал Родон. – Она так осунулась, так изменилась, что, наверно, долго не протянет. Интересно, какой же чек я получу у Уокси? Фунтов двести… наверное, не меньше двухсот… ты как думаешь, Бекки?

Памятуя частые визиты адъютантов мидлсекского шерифа, Родон с женой не вернулись к себе на квартиру в Бромптоне, а остановились в гостинице. Ребекке представился случай увидать этих джентльменов на следующий день рано утром, по дороге к дому старой миссис Седли в Фулеме, куда она отправилась навестить свою милочку Эмилию и брайтонских друзей. Однако все они уже выехали в Чатем, а оттуда в Харидж, чтобы отплыть с полком в Бельгию, – дома была только старушка миссис Седли, одинокая и плачущая.

Когда Ребекка вернулась к себе в гостиницу, ее муж успел уже побывать в Грейз-инне и узнать свою судьбу.

– Черт подери, Бекки, – крикнул он в бешенстве, – она дала мне всего двадцать фунтов!
Над ними жестоко подшутили, но шутка была так хороша, что Бекки громко рассмеялась, глядя на расстроенную физиономию Родона.

ГЛАВА XXVI. Между Лондоном и Чатемом

Покинув Брайтон, наш друг Джордж, как и подобало знатной особе, путешествующей в коляске четверкой, важно подкатил к прекрасной гостинице на Кэвендиш-сквер, где для этого джентельмена и его молодой жены был уже приготовлен ряд великолепных комнат и превосходно сервированный стол, окруженный полдюжиной безмолвных черных слуг. Джордж принимал Джоза и Доббина с видом вельможи, а робкая Эмилия в первый раз сидела на месте хозяйки «за своим собственным столом», по выражению Джорджа.

Джордж браковал вино и третировал слуг совсем по-королевски; Джоз с громадным наслаждением поглощал суп из черепахи. Суп разливал Доббин, потому что хозяйка, перед которой стояла миска, была так неопытна, что собиралась налить мистеру Седли супу, забыв положить в него столь лакомого черепашьего жиру.

Великолепие пира и апартаментов, в которых он происходил, встревожило мистера Доббина, и после обеда, когда Джоз уснул в большом кресле, он попробовал образумить своего друга. Но напрасно он восставал против черепахи и шампанского, уместных разве что на столе архиепископа.

– Я привык путешествовать, как джентльмен, – возразил Джордж, – и моя жена, черт возьми, будет путешествовать, как леди. Пока у меня есть хоть грош в кармане, она ни в чем не будет нуждаться, – сказал наш благородный джентльмен, вполне довольный своим великодушием. И Доббин отступился и не стал его убеждать, что для Эмилии счастье заключается не в супе из черепахи.

Вскоре после обеда Эмилия робко выразила желание съездить навестить свою мать в Фулеме, на что Джордж, немного поворчав, дал разрешение. Она побежала в огромную спальню, посреди которой стояла огромная, как катафалк, кровать («на ней спала сестра императора Александра, когда сюда приезжали союзные монархи»), и с чрезвычайной поспешностью и радостью надела шляпку и шаль. Когда она вернулась в столовую, Джордж все еще пил красное вино и не обнаружил ни малейшего желания двинуться с места.

– Разве ты со мной не поедешь, милый? – спросила она.

Нет, у «милого» были в этот вечер «дела». Его лакей наймет ей карету и проводит ее. Карета подкатила к подъезду гостиницы, и Эмилия, сделав Джорджу несколько разочарованный реверанс и напрасно взглянув раза два ему в лицо, печально спустилась вниз по большой лестнице. Капитан Доббин последовал за нею, усадил ее и проводил взглядом отъехавший экипаж. Даже лакей постыдился назвать кучеру адрес, пока его могли услышать гостиничные слуги, и обещал дать нужные указания дорогой.

Доббин пошел пешком на свою старую квартиру у Слотера, вероятно, думая о том, как восхитительно было бы сидеть в этой наемной карете рядом с миссис Осборн. У Джорджа, очевидно, быта другие вкусы: выпив достаточное количество вина, он отправился в театр смотреть Кипа в роли Шейлока. (Капитан Осборн был записной театрал и сам успешно исполнял комические роли в гарнизонных спектаклях.) Джоз проспал до позднего вечера и проснулся лишь оттого, что слуга с некоторым шумом убирал со стола графины, опоражнивая те, в которых еще что-то плескалось; была вызвана еще одна карета, и тучного героя отвезли домой, прямо в постель.

Можете быть уверены, что, как только карета подкатила к маленькой садовой калитке, миссис Седли выбежала из дому навстречу плачущей и дрожащей Эмилии и прижала ее к сердцу с пылкой материнской нежностью. Старый мистер Клен, работавший без сюртука в своем садике, смущенно скрылся. Молодая ирландка-прислуга выскочила из кухни и с улыбкой приветствовала гостью. Эмилия едва могла дойти до дверей и подняться по лестнице в гостиную своих родителей.

Если читатель обладает хотя бы малейшей чувствительностью, он легко себе представит, как раскрылись все шлюзы и как мать с дочерью плакали, обнимаясь в этом святилище. Да и когда женщины не плачут – в каких радостных, печальных или каких-нибудь иных случаях жизни? А уж после такого события, как свадьба, мать и дочь, конечно, имеют полное право дать волю своей чувствительности; это так сладостно и так облегчает! Я знал женщин, которые целовались и плакали по случаю свадьбы, даже будучи заклятыми врагами. Насколько же они больше волнуются, если любят друг друга! Добрые матери вторично выходят замуж на свадьбах своих дочерей. Относительно же дальнейших событий – кто не знает, какими сверхматеринскими чувствами наделены все бабушки? В самом деле, пока женщина не сделается бабушкой, она часто не знает даже, что значит быть матерью. Не будем же мешать Эмилии и ее матери, которые шепчутся и охают, смеются и плачут в сумерках гостиной. Старый мистер Седли так и поступил. Он-то не догадался, кто был в карете, которая подъехала к их дому. Он не выбежал навстречу своей дочери, хотя горячо расцеловал ее, когда она вошла в комнату (где он был, по обыкновению, занят своими бумагами, счетами и документами), и, посидев немного с матерью и дочерью, благоразумно предоставил маленькую гостиную в их полное распоряжение.

Лакей Джорджа высокомерно взирал на мистера Клепа, в одном жилете поливавшего розы. Однако перед мистером Седли он снисходительно снял шляпу. Старик расспрашивал его о своем зяте, о карете Джоза, о том, брал ли тот своих лошадей в Брайтон, о коварном предателе Бонапарте и о войне, пока из дома не вышла девушка-ирландка с закуской и бутылкой вина. Тогда старый джентльмен угостил лакея и вдобавок дал ему золотую монету, которую лакей сунул в карман со смешанным чувством удивления и презрения.

– За здоровье вашего хозяина и хозяйки, Троттер, – сказал мистер Седли, – а вот на это выпейте за свое собственное здоровье, Троттер, когда вернетесь домой.

Всего лишь девять дней прошло с тех пор, как Эмилия покинула это смиренное жилище, а как далеко казалось то время, когда она простилась с ним! Какая пропасть легла между нею и этой прошлой жизнью! Теперь она могла оглянуться назад и словно со стороны увидеть молоденькую девушку, всецело поглощенную любовью и отвечавшую на родительскую нежность нельзя сказать чтобы неблагодарностью, но равнодушием, в то время как все ее помыслы были сосредоточены на одной желанной цели. Воспоминание о тех днях, еще таких недавних, но уже ушедших так далеко, пробудило в ней чувство стыда, и вид добрых родителей наполнил ее раскаянием. Приз был выигран, небесное блаженство достигнуто, – так неужели же победителя по-прежнему терзали сомнения и неудовлетворенность? Когда герои и героиня переступают брачный порог, романист обычно опускает занавес, как будто драма уже доиграна, как будто кончились сомнения и жизненная борьба, как будто супругам, поселившимся в новой, брачной стране, цветущей и радостной, остается только, обнявшись, спокойно шествовать к старости, наслаждаясь счастьем и полным довольством. А между тем наша маленькая Эмилия, едва ступив на берег этой новой страны, уже с тревогой оглядывалась назад, на покинутых друзей, посылавших ей прощальный привет с другого, далекого берега.

В честь приезда новобрачной мать сочла нужным приготовить праздничное угощение, а потому после первых же излияний оставила на минуту миссис Джордж Осборн и побежала в подвальный этаж, в своего рода кухню-гостиную (где обитали мистер и миссис Клеи и куда по вечерам, закончив мытье посуды и сняв папильотки, приходила посидеть служанка мисс Фленниган); там она занялась приготовлением чая с разными вкусными вещами. У каждого есть свои способы выражать нежные чувства: миссис Седли казалось, что горячая сдобная булочка и апельсинное варенье на хрустальном блюдечке будут сейчас особенно приятны Эмилии.

Пока внизу приготовлялись эти лакомства, Эмилия, покинув гостиную, поднялась вверх по лестнице и, сама не зная как, очутилась в комнатке, в которой жила до замужества, в том самом кресле, где она провела так много горьких часов. Она упала в кресло, как в объятия старого друга, и задумалась о минувшей неделе и о прежней своей жизни. Уже теперь печально и растерянно оглядываться назад, всегда томиться о чем-то и, достигнув желанного, испытать больше сомнений и скорби, чем радости, – вот что суждено было этой бедняжке, этой смиренной страннице, заблудившейся в огромной, шумной толпе на Ярмарке Тщеславия.

Так она сидела у себя в комнате, любовно воскрешая в мыслях образ Джорджа, перед которым преклонялась до замужества. Сознавала ли она, насколько отличался Джордж, каким он был в действительности, от великолепного юного героя, которого она боготворила? Должно пройти много-много лет, – да и человек должен быть уж очень плох, – чтобы гордость и тщеславие женщины позволили ей сознаться в этом. Затем перед мысленным взором Эмилии появились веселые зеленые глаза и неотразимая улыбка Ребекки, и ей стало страшно. Так просидела она еще несколько времени, предаваясь обычным грустным мыслям о своей судьбе, – такая же печальная и безучастная, какой застала ее простодушная прислуга-ирландка в тот день, когда принесла письмо Джорджа, в котором он снова просил ее стать его женой.

Эмилия посмотрела на белую постельку, где она спала всего несколько дней назад, и подумала, как было бы хорошо поспать в ней эту ночь и, проснувшись утром, как прежде, увидеть мать, склоненную над ней с улыбкой. Затем она с ужасом вспомнила громадный парчовый катафалк в большой торжественной спальне, ожидавший ее в роскошной гостинице на Кэвендиш-сквер. Милая белая постелька! Сколько долгих ночей проплакала она на ее подушках! Как она отчаивалась, как мечтала умереть! Но теперь разве не исполнились все ее желания и разве ее возлюбленный, соединиться с которым она уже потеряла надежду, не принадлежит ей навеки? Добрая мама! Как нежно и терпеливо дежурила она у этого изголовья! Эмилия подошла и опустилась на колени около постели. И эта болезненно-робкая, по кроткая и любящая душа пыталась найти утешение в том, в чем – нужно сознаться – она его редко искала. До сих пор ее религией была любовь; а теперь опечаленное, раненое, разочарованное сердце ощутило потребность в ином утешителе.

Имеем ли мы право повторять или подслушивать ее молитвы? Нет, друзья мои, это тайна, и нельзя разглашать ее на Ярмарке Тщеславия, о которой пишется наша повесть.

Однако следует сказать, что, когда Эмилию позвали наконец к чаю, наша юная леди чувствовала себя гораздо бодрее; она уже не приходила в отчаяние, не оплакивала свою судьбу, не думала о холодности Джорджа или о глазах Ребекки. Она сошла вниз, расцеловала отца и мать, поговорила со стариком и даже развеселила его. Потом уселась за фортепьяно, купленное для нее Доббином, и пропела отцу все его любимые старые песенки. Чай она нашла превосходным и расхвалила изысканный вкус, с каким варенье разложено по блюдечкам. Решив сделать всех счастливыми, она и сама почувствовала себя счастливой и вечером крепко заснула в своем огромном катафалке, а проснулась, улыбаясь, лишь тогда, когда Джордж вернулся из театра.

На следующий день у Джорджа было гораздо более важное «дело», чем смотреть мистера Кина в роли Шейлока. Тотчас по прибытии в Лондон он написал поверенным своего отца, милостиво сообщая о своем намерении увидеться с ними на следующий день. Счета в гостинице, а также проигрыши на бильярде и в карты капитану Кроули почти истощили кошелек молодого человека. Прежде чем отправиться в путешествие, его следовало пополнить, а у Джорджа не было других путей, как тронуть капитал в две тысячи фунтов стерлингов, который поверенным было поручено выплатить ему. В глубине души Джордж был уверен, что отец скоро смягчится. Какой родитель мог устоять против такого совершенства, как он? Если же не удастся смягчить отца своими прошлыми заслугами, то Джордж решил так необычайно отличиться в предстоящей кампании, что старый джентльмен должен будет уступить. А если нет? Ну что ж – перед ним открыт весь мир. Может быть, ему начнет везти в карты, да и двух тысяч хватит надолго.

И вот он снова отправил Эмилию в карете к ее матери со строгим распоряжением и carte blanche обеим дамам закупить все необходимое для такой леди, как миссис Джордж Осборн, отправляющейся в заграничное путешествие. У них был на это всего один день, и можно себе представить, как оживленно они его провели. Разъезжая в карете, как в былые времена, торопясь от портнихи в магазин белья, провожаемая за порог раболепными приказчиками и услужливыми владельцами, миссис Седли словно воскресла и впервые со времени их разорения чувствовала себя по-настоящему счастливой. Да и самой миссис Эмилии не было чуждо удовольствие ездить по магазинам, торговаться, рассматривать и покупать красивые вещи. (Какой мужчина, пусть даже наиболее философски настроенный, даст два пенса за женщину, которая выше этого?) Исполняя приказания мужа, Эмилия сама наслаждалась и накупила гору дамских нарядов, обнаружив большой вкус и требовательность, как уверяли в один голос приказчики.

Что касается предстоящей войны, то миссис Осборн не очень ее боялась. Бонапарт, конечно, будет разбит почти без боя. Из Маргета ежедневно отходили суда, переполненные знатными джентльменами и леди, ехавшими в Брюссель и Гент. Люди отправлялись не столько на войну, сколько на увеселительную прогулку. Газеты глумились над недостойным выскочкой и проходимцем. Да разве этот жалкий корсиканец мог противостоять европейским армиям и гению бессмертного Веллингтона! Эмилия относилась к Бонапарту с полным презрением. Нечего и говорить, что это нежное и кроткое создание заимствовало свои взгляды от окружающих, в своей преданности она была слишком скромна, чтобы мыслить самостоятельно. В общем, она и миссис Седли провели восхитительный день в модных лавках, и Эмилия с большим увлечением и с большим успехом дебютировала в лондонском элегантном мире.

Между тем Джордж, в фуражке набекрень, расправив плечи, с дерзким, воинственным видом отбыл на Бедфорд-роу и гордо вошел в контору поверенного, как будто был властителем всех бледнолицых клерков, работавших в ней. Он приказал известить мистера Хигса, что его ожидает капитан Осборн, причем говорил таким покровительственным и высокомерным тоном, как будто этот штафирка-адвокат, который был втрое умнее его, в пятьдесят раз богаче и в тысячу раз опытнее, являлся просто жалким подчиненным, обязанным немедленно бросить все дела, чтобы услужить капитану. Он но заметил презрительного смешка, пробежавшего по комнате от старшего клерка к практикантам, от практикантов к оборванным писцам и бледным посыльным в слишком узких куртках. Джордж сидел, постукивая тростью по сапогу и думая о том, какие они все жалкие твари. А жалкие твари были отлично осведомлены обо всех его делах. Они толковали о них с другими клерками, сидя по вечерам в трактирах за пинтой пива. Господи! Чего только не знают лондонские поверенные и их клерки! Ничто не скроется от их любопытства, и они, оставаясь в тени, на самом деле управляют пашей столицей.

Может быть, входя в кабинет мистера Хигса, Джордж ожидал, что этот джентльмен передаст ему поручение от отца, какие-нибудь условия для мировой сделки. Может быть, он хотел, чтобы его холодность и высокомерное обращение были приняты за энергию и решительность. Но, как бы там ни было, поверенный встретил его таким ледяным равнодушием, что надменные замашки Джорджа потеряли всякий смысл. Когда он вошел в комнату мистера Хигса, поверенный сделал вид, что занят составлением какого-то документа.

– Прошу садиться, сэр, – сказал он, – я через минуту займусь вашим дельцем. Мистер По, достаньте, пожалуйста, нужные бумаги! – И он снова погрузился в писание.

По принес бумаги; его принципал исчислил стоимость облигаций в две тысячи фунтов стерлингов по курсу дня и спросил капитана Осборна, желает ли он получить свои деньги в виде чека на банк или же даст распоряжение о покупке на эту сумму ценных бумаг.

– Одного из душеприказчиков покойной миссис Осборн нет сейчас в городе, – промолвил он равнодушно, – но мой клиент готов идти навстречу вашим желаниям и окончить дело как можно скорее.

– Дайте мне чек, сэр, – ответил угрюмо капитан. – К черту шиллинги и полупенсы, сэр! – добавил он, когда адвокат начал точно вычислять сумму чека; и, льстя себя надеждой, что этим великодушным жестом он пристыдил старого чудака, Джордж гордо вышел из комнаты с бумагой в кармане.

– Через два года этот молодец будет в долговой тюрьме, – заметил мистер Хигс мистеру По.

– А вы не думаете, сэр, что мистер Осборн смягчится?

– Вы еще спросите, не смягчится ли гранитная колонна! – отвечал мистер Хигс.

– Этот далеко пойдет, – сказал клерк. – Он женат всего неделю, а я видел, как вчера после спектакля он вместе с другими офицерами подсаживал в карету миссис Хайфлайер.

Тут доложили о другом клиенте, и мистер Джордж Осборн исчез из памяти этих почтенных джентльменов.

Чек был выдан на контору наших знакомых Халкера и Буллока на Ломбард-стрит, куда Джордж и направил путь, все еще воображая, что делает дело, и где получил свои деньги. Когда Джордж вошел в контору, Фредерик Бул-лок, эсквайр, склонив желтое лицо над бухгалтерской книгой, давал указания писавшему в ней что-то скромному клерку. Едва он увидел капитана, его желтое лицо приняло еще более восковой оттенок, и он виновато проскользнул в заднюю комнату. Джордж так жадно рассматривал полученные деньги (у него еще никогда не бывало в руках такой большой суммы), что не заметил ни мертвенно-бледной физиономии поклонника своей сестры, ни его поспешного бегства.

Фред Буллок, ежедневно обедавший теперь на Рассел-сквер, описал старику Осборну визит и поведение его сына.

– Он явился с нахальным видом, – закончил Фредерик, – и забрал все до последнего шиллинга. Надолго ли хватит такому молодцу нескольких сот фунтов стерлингов?
Осборн выругался и заявил, что ему дела нет до того, скоро ли его сын растратит деньги. Но Джордж в общем остался доволен тем, как устроил свои дела. Весь его багаж и обмундирование были быстро собраны, и он с щедростью лорда оплатил покупки Эмилии чеками на своих агентов.

ГЛАВА XXVII, в которой Эмилия прибывает в свой полк

Когда щегольская коляска Джоза подкатила к подъезду гостиницы в Чатеме, первое, что заметила Эмилия, было радостное лицо капитана Доббина, который уже целый час прогуливался по улице в ожидании приезда друзей. Капитан, в мундире с нашивками, в малиновом поясе и при сабле, имел такую воинственную осанку, что толстяк Джоз начал гордиться знакомством с ним и приветствовал капитана с сердечностью, которая сильно отличалась от его обращения в Брайтоне или на Бонд-стрит.

Рядом с капитаном стоял прапорщик Стабл; как только коляска приблизилась к гостинице, у него вырвалось восклицание: «Ох, какая красавица!» – выражавшее чрезвычайное одобрение выбору мистера Осборна. И действительно, Эмилия, одетая в свою свадебную ротонду и шляпку с розовыми лентами, разрумянившаяся от быстрой езды на чистом воздухе, была так прелестна и свежа, что вполне оправдывала комплимент прапорщика. Доббин мысленно готов был расцеловать Стабла. Помогая Эмилии выйти из экипажа, Стабл заметил, какую прелестную ручку она подала ему и какая очаровательная ножка легко ступила на землю. Он густо покраснел и сделал самый изящный поклон, на какой только был способен. Эмилия, заметив номер *** полка, вышитый на его фуражке, вспыхнула и отвечала, с своей стороны, улыбкой и реверансом, что окончательно сгубило прапорщика. Доббин с этого дня сделался особенно ласков к мистеру Стаблу и вызывал его на разговоры об Эмилии, когда они вместе гуляли или навещали друг друга. Среди всей славной молодежи *** полка вошло в моду восхищаться миссис Осборн и обожать ее. Ее безыскусственные манеры и скромное, приветливое обращение завоевали их простые сердца; трудно описать всю ее скромность и очарование. Но кто из вас не наблюдал этих качеств в женщинах и не наделял их бездной и других достоинств, хотя единственное, что вы слышали от такой особы, было, что она уже приглашена на следующую кадриль или что сегодня очень жарко? Джордж, и без того всегда и во всем первый в полку, еще больше поднялся во мнении полковой молодежи: он проявил благородство, женившись на бесприданнице, и к тому же выбрал себе прелестную спутницу жизни.

В гостиной, куда вошли паши путники, Эмилия, к своему удивлению, нашла письмо, адресованное супруге капитана Осборна. Это была треугольная записочка на розовой бумаге, щедро запечатанная голубым сургучом с оттиском голубка и оливковой ветви и надписанная крупным, хотя и неуверенным женским почерком.

– Это каракули Пегги О\'Дауд, – сказал, смеясь, Джордж. – Узнаю письмо по сургучным кляксам! – Действительно, это была записка от жены майора О\'Дауда, просившей миссис Осборн доставить ей удовольствие провести у нее этот вечер в дружеском кругу.

– Обязательно пойди, – сказал Джордж. – Там ты познакомишься со всем полком. О\'Дауд командует нашим полком, а Пегги командует О\'Даудом.

Но не успели они посмеяться над письмом миссис О\'Дауд, как дверь распахнулась, и в комнату вошла полная и живая леди в амазонке в сопровождении двух «наших» офицеров.

– Я была просто не в состоянии дождаться вечера. Джордж, милый друг, познакомьте меня с вашей женой! Сударыня, я счастлива познакомиться с вами и представить вам моего мужа, майора О\'Дауда. – И веселая леди в амазонке горячо пожала руку Эмилии, которая сразу догадалась, что перед нею та самая особа, над которой так часто посмеивался Джордж.

– Вы, конечно, не раз слышали обо мне от вашего мужа, – оживленно сказала леди.

– Не раз слышали о ней, – как эхо, отозвался ее муж, майор.

Эмилия с улыбкой отвечала, что она действительно слышала о ней.

– И, конечно, он говорил вам обо мне всякие гадости, – продолжала миссис О\'Дауд, прибавив, что «этот Джордж – негодный человек».

– В этом я готов поручиться, – сказал майор с таким хитрым видом, что Джордж расхохотался. Но тут миссис О\'Дауд, взмахнув стеком, велела майору замолчать, а затем попросила представить ее миссис Осборн по всей форме.

– Дорогая моя, – произнес Джордж торжественно, – это мой добрый, хороший и чудесный друг Орилия Маргарита, иначе Пегги…

– Истинная правда, – вставил майор.

– Иначе Пегги, супруга майора нашего полка, Майкла О\'Дауда, и дочь Фицджералда Берсфорда де Бурго Мелони рода Гленмелони, в графстве Килдэр.

– И Мериан-сквер в Дублине, – добавила леди со спокойным достоинством.

– И Мериан-сквер, конечно, – пролепетал майор.

– Там вы и начали ухаживать за мной, мой милый майор, – сказала леди, и майор согласился с этим, как соглашался со всем, что говорила его супруга.

Майор О\'Дауд, служивший своему королю во всех уголках земли и за каждое повышение по службе плативший более чем равноценными ратными подвигами, был очень скромный, молчаливый, застенчивый и мягкий человек, во всем послушный жене, как мальчик на побегушках. В офицерской столовой он сидел молча и много пил. Напившись, он также молча плелся домой. Говорил он только затем, чтобы со всеми во всем соглашаться. Таким образом, он безмятежно и легко проходил свой жизненный путь. Жгучее солнце Индии ни разу не заставило его разгорячиться, его спокойствия не могла поколебать даже вал-херенская лихорадка. Он шел на батарею так же невозмутимо, как к обеденному столу; с одинаковым удовольствием и аппетитом ел черепаховый суп и конину. У него была старушка мать, миссис О\'Дауд из О\'Даудстауна, которую он всегда во всем слушался, за исключением тех двух случаев, когда бежал из дому, чтобы поступить в солдаты, и когда решил жениться на этой ужасной Пегги Мелони.

Пегги была одной из пяти дочерей и одиннадцати чад благородного дома Гленмелони. Ее муж хотя и приходился ей родственником, но с материнской стороны и потому не обладал неоценимым преимуществом принадлежать к семейству Мелони, которое она считала самым аристократическим в мире. Проведя девять сезонов в Дублине и два в Бате и Челтнеме и не найдя там себе спутника жизни, мисс Мелони приказала своему кузену жениться на ней, когда ей было уже около тридцати трех лет, и честный малый послушался и увез ее в Вест-Индию командовать дамами *** полка, в который он только что был переведен.

Не успела миссис О\'Дауд провести и получаса в обществе Эмилии (впрочем, это бывало и во всяком другом обществе), как уже выложила своему новому другу все подробности своего рождения и родословной.

– Дорогая моя, – сказала она добродушно, – когда-то мне очень хотелось, чтобы Джордж стал моим братом, – моя сестра Глорвина прекрасно подошла бы ему. Но что прошло, то прошло. Он оказался уже помолвлен с вами, так что вместо брата я нашла сестру, и я так и буду смотреть на вас и любить вас, как члена семьи. Честное слово, у вас такое прелестное доброе личико и обращение, что, я уверена, мы сойдемся, и вы будете украшением нашей полковой семьи.

– Конечно, будет, – одобрительно подтвердил О\'Дауд. И Эмилия была немало удивлена и благодарна, неожиданно обретя столь многочисленных родственников.

– Мы все здесь добрые товарищи, – продолжала супруга майора. – Нет другого полка в армии, где бы вы нашли такое дружное общество или такое уютное офицерское собрание. У нас нет ни ссор, ни дрязг, ни злословия, ни сплетен. Мы все любим друг друга.

– Особенно миссис Медженис, – сказал, смеясь, Джордж.

– С женой капитана Медженнса мы помирились, хотя она обращается со мной так, что есть от чего поседеть раньше времени.

– А ты-то купила себе такую великолепную черную накладку! – воскликнул майор.

– Мик. придержи язык, противный! Эти мужья вечно во все вмешиваются, дорогая миссис Осборн. А что касается моего Мика, я часто говорю ему, чтобы он открывал рот, только когда отдает команду да когда ест или пьет. Когда мы останемся одни, я расскажу вам про наш полк и предостерегу вас кой от чего. Теперь познакомьте меня с вашим братом; он бравый кавалер и напоминает мне моего кузена Дена Мелони (Мелони из рода Белимелопи, моя дорогая, – знаете, того, что женился на Офелии Скулли из Устрис-Тауна, кузине лорда Поллуди). Мистер Седли, я счастлива познакомиться с вами. Надеюсь, вы обедаете сегодня в офицерском собрании? (Не забудь этого чертова доктора, Мпк, и, ради бога, не напивайся до вечера.)

– Сегодня стопятпдесятый полк дает нам прощальный обед, моя дорогая. – возразил майор. – Впрочем, мы достанем билет для мистера Седли.

– Бегите, Симпл (это прапорщик Симпл нашею полка, дорогая Эмилия, я забыла вам его представить), бегите скорей к полковнику Тэвишу, передайте ему поклон от миссис О\'Дауд и скажите, что капитан Осборн привез своего шурина и приведет его в столовую стопятидесятого полка точно к пяти часам, а мы с вами, милочка, если вам угодно, слегка закусим здесь.

Прежде чем миссис О\'Дауд закончила свою речь, юный прапорщик уже мчался вниз по лестнице исполнять поручение.

– Дисциплина – душа армии! Мы пойдем выполнять свой долг, а миссис О\'Дауд останется и просветит тебя, Эмми, – сказал капитан Осборн. Затем они с Доббином заняли места на флангах майора и вышли с ним, перемигиваясь через его голову.

И вот, оставшись вдвоем с повой приятельницей, стремительная миссис О\'Дауд с места выложила ей такое количество сведений, какого ни одна бедная маленькая женщина не в силах была бы удержать в памяти. Она рассказала тысячу подробностей о той многочисленной семье, членом которой оказалась изумленная Эмилия.

– Миссис Хэвитон, жена полковника, умерла на Ямайке от желтой лихорадки и от разбитого сердца, а все потому, что этот ужасный старик полковник, у которого и голова-то лысая, как пушечное ядро, строил там глазки одной мулатке. Миссис Медженис – добрая женщина, хотя и без образования, только язык у нее как у дьявола и за вистом она готова надуть родную мать. Жена капитана Кирка таращит свои рачьи глаза при одном упоминании о честной семейной игре в карты (тогда как мой отец – уж на что был набожный человек – и мой дядя, декан Мелони, и наш кузен, епископ, каждый вечер резались в мушку или вист). Впрочем, ни одна из них на этот раз не едет с нашим полком, – добавила миссис О\'Дауд. – Фанни Медженис остается с матерью, а та у нее торгует углем и картофелем, кажется, в Излингтон-Тауне под Лондоном, хотя сама Фанни всегда хвастает кораблями своего отца и даже показывает их нам, когда они поднимаются вверх по реке. Миссис Кирк со своими ребятами поселится здесь, на площади Вифезды, чтобы быть поближе к своему любимому проповеднику, доктору Рэмшорну. Миссис Банни в интересном положении, – впрочем, это ее обычное состояние, ведь она уже подарила поручику семерых. А жена прапорщика Поски, которая приехала к нам за два месяца до вас, моя дорогая, уже раз двадцать так ссорилась с Томом Поски, что их было слышно на всю казарму (говорят, дело у них дошло до битья посуды, и Том так и не мог объяснить, почему у него синяк под глазом); теперь она возвращается к своей матери, которая держит в Ричмонде пансион для девиц, – и поделом ей за то, что сбежала из дому. А вы где получили образование, дорогая? Я воспитывалась у мадам Фленахан, Илиссус-Гров, Бутерс-Таун, возле Дублина, и на меня не жалели издержек. Правильному парижскому произношению нас обучала маркиза, а гимнастике – генерал-майор французской службы.

В этой нескладной семье ошеломленная Эмилия сразу оказалась желанной дочерью, с миссис О\'Дауд в качестве старшей сестры. За чаем она была представлена остальным родственницам, и так как была тиха, добродушна и не слишком красива, то и произвела на них самое выгодное впечатление. Однако, когда приехали офицеры с обеда, который давал 150-й полк, они стали так восхищаться Эмилией, что ее сестры, конечно, тут же начали находить в ней недостатки.

– Надеюсь, Осборн успел перебеситься, – сказала миссис Медженнс миссис Банпп.

– Если верно, что раскаявшийся повеса – лучший из мужей, то она будет вполне счастлива с Джорджем, – заметила миссис О\'Дауд, обращаясь к Поски, которая теряла теперь в полку положение новобрачной и досадовала на Эмилию, занявшую ее место. Что касается миссис Кирк, то, как ученица доктора Рэмшорна, она задала Эмилии два-три богословских вопроса, чтобы выяснить, пробудилась ли ее душа, истинная ли она христианка и т. д.; убедившись из простодушных ответов миссис Осборн, что та пребывает еще в полной тьме, она сунула ей в руки три грошовые книжонки с картинками, а именно: «Вопль в пустыне», «Прачка Уондсуортской общины» и «Лучший штык английского солдата», призванные пробудить ее, прежде чем она уснет, ибо миссис Кирк умоляла Эмилию прочитать их в тот же вечер на сон грядущий.

Зато мужчины все, как один, столпились вокруг хорошенькой жены своего товарища и ухаживали за ней с истинно армейской галантностью. Этот маленький триумф воодушевил Эмилию, глаза ее блестели, как звезды. Джордж гордился успехом жены и любовался тем, как живо и грациозно, хотя наивно и несколько робко, она принимает ухаживания мужчин и отвечает на их комплименты. А он в своем мундире – насколько он был красивее всех остальных! Она чувствовала, что он с нежностью следит за нею, и вся сияла от удовольствия.

«Я буду ласкова со всеми его друзьями, – решила она. – Я буду любить всех, как люблю его. Я буду стараться всегда быть веселой и довольной и создам ему счастливый дом».

Действительно, весь полк принял Эмилию с восторгом. Капитаны одобряли ее, поручики расхваливали, прапорщики ею восторгались. Старый доктор Катлер отпустил одну или две шутки, но, так как они были профессионального характера, повторять их не стоит; а Кудахт, его помощник, доктор медицины Эдинбургского университета, удостоил ее экзамена по литературе, проверив ее знания на своих трех излюбленных французских цитатах. Юный Стабл, переходя от одного к другому, шептал: «Ну, разве она не прелесть?» – и не спускал с нее глаз, пока не подали пунш.

Что касается капитана Доббина, то он почти не говорил с нею в этот вечер. Зато он и капитан Портер из 150-го полка отвезли в гостиницу Джоза, который совсем раскис, после того как дважды с большим успехом рассказал об охоте на тигров – в офицерском собрании и на вечере у миссис О\'Дауд, принимавшей гостей в своем тюрбане с райской птицей. Сдав чиновника на руки его слуге, Доббин стал прохаживаться около подъезда гостиницы, покуривая сигару. Между тем Джордж заботливо укутал жену шалью и увел ее от миссис О\'Дауд после многочисленных рукопожатий юных офицеров, которые проводили ее до экипажа и прокричали ей вслед «ура». Эмилия, выходя из коляски, протянула Доббину ручку и с улыбкой попеняла ему за то, что он так мало обращал на нее внимания весь этот вечер.

Капитан продолжал губить свое здоровье, – он курил еще долго после того, как гостиница и улица погрузились в сон. Он видел, как погас свет в окнах гостиной Джорджа и зажегся рядом, в спальне. Только под утро он вернулся к себе в казарму. С реки уже доносился шум и приветственные крики – там шла погрузка судов, готовившихся к отплытию вниз по Темзе.

ГЛАВА XXVIII, в которой Эмилия вторгается в Нидерланды

Офицеры должны были отплыть со своим полком на транспортных судах, предоставленных правительством его величества; и спустя два дня после прощального пира в апартаментах миссис О\'Дауд транспортные суда под конвоем военных взяли курс на Остенде, под громкие приветствия со всех ост-индских судов, находившихся на реке, и воинских частей, собравшихся на берегу; оркестр играл «Боже, храни короля!», офицеры махали шапками, матросы исправно кричали «ура». Галантный Джоз выразил согласие эскортировать свою сестру и майоршу, и так как большая часть их пожитков, включая и знаменитый тюрбан с райской птицею, была отправлена с полковым обозом, обе наши героини налегке поехали в Рамсгет, откуда ходили пакетботы, и на одном из них быстро переправились в Остенде.

Новая пора, наступавшая в жизни Джоза, была так богата событиями, что она послужила ему темой для разговоров на много последующих лет; даже охота на тигров отступила на задний план перед его более волнующими рассказами о великой ватерлооской кампании. Как только он решил сопровождать свою сестру за границу, все заметили, что он перестал брить верхнюю губу. В Чатеме он с большим усердием посещал военные парады и ученья. Он со всем вниманием слушал рассказы своих собратьев-офицеров (как впоследствии он иногда называл их) и старался запомнить возможно большее количество имен видных военных, в каковых занятиях ему оказала неоценимую помощь добрая миссис О\'Дауд. В тот день, когда они наконец сели на судно «Прекрасная Роза», которое должно было доставить их к месту назначения, он появился в расшитой шнурами венгерке, в парусиновых брюках и в фуражке, украшенной нарядным золотым галуном. Так как Джоз вез с собой свою коляску и доверительно сообщал всем на корабле, что едет в армию герцога Веллингтона, все принимали его за какую-то важную персону – за интендантского генерала или, по меньшей мере, за правительственного курьера.

Во время переезда он сильно страдал от качки; дамы тоже все время лежали. Однако Эмилия сразу ожила, как только их пакетбот прибыл в Остенде и она увидела перевозившие ее полк транспортные суда, которые вошли в гавань почти в одно время с «Прекрасной Розой». Джоз, совсем обессиленный, отправился в гостиницу, а капитан Доббин, проводив дам, занялся вызволением с судна и из таможни коляски и багажа, – мистер Джоз оказался теперь без слуги, потому что лакей Осборна и его собственный избалованный камердинер сговорились в Чатеме и решительно отказались ехать за море. Этот бунт, вспыхнувший совершенно неожиданно и в самый последний день, так смутил мистера Седли-младшего, что он уже готов был остаться в Англии, но капитан Доббин (который, по словам Джоза, стал проявлять чрезмерный интерес к его делам) пробрал его и высмеял – зря, мол, он в таком случае отпустил усы! – ив конце концов уговорил-таки отправиться в путь. Вместо хорошо упитанных и вышколенных лондонских слуг, умевших говорить только по-английски, Доббин раздобыл для Джоза и его дам маленького смуглого слугу-бельгийца, который не умел выражать свои мысли ни на одном языке, но благодаря своей расторопности и тому обстоятельству, что неизменно величал мистера Седли «милордом», быстро снискал расположение этого джентльмена. Времена в Остенде переменились: из англичан, которые приезжают туда теперь, очень немногие похожи на лордов или ведут себя, как подобает представителям нашей наследственной аристократии. Большая часть их имеет потрепанный вид, ходит в грязноватом белье, увлекается бильярдом и коньяком, курит дешевые сигары и посещает второразрядные кухмистерские.

Зато каждый англичанин из армии герцога Веллингтона, как правило, за все платил щедрой рукой. Воспоминание об этом обстоятельстве, без сомнения, приятно нации лавочников. Для страны, где торговлю чтят превыше всего, нашествие такой армии покупателей и возможность кормить столь кредитоспособных воинов оказалось поистине благом. Ибо страна, которую они явились защищать, не отличалась воинственностью. В течение долгих лет она предоставляла другим сражаться на ее полях. Когда автор этой повести ездил в Бельгию, чтобы обозреть своим орлиным взором ватерлооское поле, он спросил у кондуктора дилижанса, осанистого человека, имевшего вид заправского ветерана, участвовал ли он в этом сражении, и услышал в ответ:

– Pas si bete! [111]

Такой ответ и такие чувства не свойственны ни одному французу. Зато наш форейтор был виконт, сын какого-то обанкротившегося генерала Империи, и охотно принимал дорогой подачки в виде грошовой кружки пива. Мораль, конечно, весьма поучительная.

Эта плоская, цветущая, мирная страна никогда не казалась такой богатой и благоденствующей, как в начале лета 1815 года, когда на ее зеленых полях и в тихих городах запестрели сотни красных мундиров, а по широким дорогам покатили вереницы нарядных английских экипажей; когда большие суда, скользящие по каналам мимо тучных пастбищ и причудливых живописных старых деревень и старинных замков, скрывающихся между вековыми деревьями, были переполнены богатыми путешественниками-англичанами; когда солдат, заходивший в деревенский кабачок, не только пил, но и платил за выпитое; а Доналд – стрелок шотландского полка [112] , квартировавший на фламандской ферме, – укачивал в люльке ребенка, пока Жан и Жанет работали на сенокосе. Так как наши художники питают сейчас склонность к военным сюжетам, я предлагаю им эту тему как наглядную иллюстрацию принципов «честной английской войны». Все имело такой блестящий и безобидный вид, словно это был парад в Хайд-парке. А между тем Наполеон, притаившись за щитом пограничных крепостей, подготовлял нападение, которое должно было ввергнуть этих мирных людей в пучину ярости и крови и для многих из них окончиться гибелью.

Однако все так безусловно полагались на главнокомандующего (ибо несокрушимая вера, которую герцог Веллингтон внушал английской нации, не уступала пылкому обожанию, с каким французы одно время взирали на Наполеона), страна, казалось, так основательно подготовилась к обороне, и на крайний случай под рукой имелась такая надежная помощь, что тревоги не было и в помине, и наши путешественники, из коих двое, естественно, должны были отличаться большой робостью, чувствовали себя, подобно прочим многочисленным английским туристам, вполне спокойно. Славный полк, с многими офицерами которого мы познакомились, был доставлен по каналам в Брюгге и Гент, чтобы оттуда двинуться сухопутным маршем на Брюссель.

Джоз сопровождал наших дам на пассажирских судах – на тех судах, роскошь и удобство которых, вероятно, помнят все, кто прежде путешествовал по Фландрии. Поили и кормили на этих медлительных, но комфортабельных судах так обильно и вкусно, что сложилась даже легенда об одном английском путешественнике, который приехал в Бельгию на неделю и после первой же поездки по каналу пришел в такой восторг от местной кухни, что не переставая плавал между Гентом и Брюгге, пока не были изобретены железные дороги, а тогда, совершив последний рейс вместе со своим судном, бросился в воду и утонул. Джозу не была суждена подобного рода смерть, но наслаждался он безмерно, и миссис О\'Дауд уверяла, что для полного счастья ему недостает только ее сестры Глорвины. Он целый день сидел на палубе и потягивал фламандское пиво, то и дело призывая своего слугу Исидора и галантно беседуя с дамами.

Храбрость его была безгранична.

– Чтобы Бони напал на нас! – восклицал он. – Голубушка моя Эмми, не бойся, бедняжка! Опасности никакой! Союзники будут в Париже через два месяца, поверь мне. Клянусь, я сведу тебя тогда пообедать в Пале-Рояль. Триста тысяч русских вступают сейчас во Францию через Майнц-на-Рейне – триста тысяч, говорю я, под командой Витгенштейна и Барклая де Толли, моя милая! Ты ничего не понимаешь в военных делах, дорогая! А я понимаю и говорю тебе, что никакая пехота во Франции не устоит против русской пехоты, а из генералов Бонн ни один и в подметки не годится Витгенштейну. Затем есть еще австрийцы, их пятьсот тысяч, не меньше, и находятся они в настоящее время в десяти переходах от границы, под предводительством Шварценберга и принца Карла. Потом еще пруссаки под командой храброго фельдмаршала. Укажите мне другого такого начальника кавалерии – теперь, когда нет Мюрата! А, миссис О\'Дауд? Как вы думаете, стоит ли нашей малютке бояться? Есть ли основания трусить, Исидор? А, сэр? Принесите мне еще пива!

Миссис О\'Дауд отвечала, что ее Глорвина не боится никого, а тем более французов, и, выпив залпом стакан пива, подмигнула, давая этим понять, что напиток ей нравится.

Находясь постоянно под огнем неприятеля или, другими словами, часто встречаясь с дамами Челтнема и Вата, наш друг чиновник утратил значительную долю своей прежней робости и бывал необычайно разговорчив, особенно когда подкреплялся спиртными напитками. В полку его любили, потому что он щедро угощал молодых офицеров и забавлял всех своими военными замашками. И подобно тому как один известный в армии полк брал во все походы козла и пускал его во главе колонны, а другой передвигался под предводительством оленя, так и ***полк, по утверждению Джорджа, не упускавшего случая посмеяться над шурином, шел в поход со своим слоном.

Со времени знакомства Эмилии с полком Джордж начал стыдиться некоторых членов того общества, в которое он вынужден был ее ввести, и решил, как он сказал Доббину (чем, надо полагать, доставил тому большую радость), перевестись в скором времени в лучший полк, чтобы жена его не общалась с этими вульгарными женщинами. Однако эта вульгарная склонность стыдиться того или иного общества гораздо более свойственна мужчинам, чем женщинам (исключая, конечно, великосветских дам, которым она очень и очень присуща), и миссис Эмилия, простая и искренняя, не знала этого ложного стыда, который ее муж называл утонченностью. Так, капитан Осборн мучительно страдал, когда его жена находилась в обществе миссис О\'Дауд, носившей шляпу с петушиными перьями, а на животе большие часы с репетицией, которые она заставляла звонить при всяком удобном случае, рассказывая о том, как ей подарил их отец, когда она садилась в карету после свадьбы; Эмилия же только забавлялась эксцентричностью простодушной леди и нисколько не стыдилась ее общества.

Во время этого путешествия, которое с тех пор старался совершить почти каждый англичанин среднего круга, можно было бы встретить более образованных спутников, но едва ли хоть один из них мог превзойти занимательностью жену майора О\'Дауда.

– Вы все хвалите эти суда, дорогая! А посмотрели бы вы на наши суда между Дублином и Беллинесло. Вот там действительно быстро путешествуют! Л какой прекрасный там скот. Мой отец получил золотую медаль (сам его превосходительство отведал ломтик мяса и сказал, что в жизни не едал лучшего) за такую телку, какой в этой стране нипочем не увидишь.

А Джоз со вздохом сознался, что такой жирной и сочной говядины, как в Англии, не найдется нигде на свете.

– За исключением Ирландии, откуда к вам привозят отборное мясо, – сказала жена майора, продолжая, как это нередко бывает с патриотами ее нации, делать сравнения в пользу своей страны. Когда речь зашла о сравнительных достоинствах рынков Брюгге и Дублина, майорша дала волю своему презрению.

– Вы, может быть, объясните мне, что означает у них эта старая каланча в конце рыночной площади? – говорила она с такой едкой иронией, что от нее могла бы рухнуть эта старая башня.

Брюгге был полон английскими солдатами. Английский рожок будил наших путников по утрам; вечером они ложились спать под звуки английских флейт и барабанов. Вся страна, как и вся Европа, была под ружьем, приближалось величайшее историческое событие, а честная Пегги О\'Дауд, которой это так же касалось, как и всякого другого, продолжала болтать о Белинафеде, о лошадях и конюшнях Гленмелони и о том, какое там пьют вино; Джоз Седли прерывал ее замечаниями о карри и рисе в Думдуме, а Эмилия думала о муже и о том, как лучше выразить ему свою любовь, словно важнее этого не было на свете вопросов.

Люди, склонные отложить в сторону учебник истории и размышлять о том, что произошло бы в мире, если бы в силу роковых обстоятельств не произошло того, что в действительности имело место (занятие в высшей степени увлекательное, интересное и плодотворное!), – эти люди, несомненно, поражалитсь тому, какое исключительно неудачное время выбрал Наполеон, чтобы вернуться с Эльбы и пустить своих орлов лететь от бухты Сен-Жуан к собору Парижской богоматери. Наши историки говорят нам, что союзные силы были, по счастью, в боевой готовности и в любой момент могли быть брошены на императора, вернувшегося с Эльбы. У августейших торгашей, собравшихся в Вене и перекраивавших европейские государства по своему усмотрению, было столько причин для ссор, что армии, победившие Наполеона, легко могли бы перегрызться между собой, если бы не вернулся предмет их общей ненависти и страха. Один монарх держал армию наготове, потому что он выторговал себе Польшу и решил удержать ее; другой забрал половину Саксонии и не был склонен выпустить из рук свое приобретение; Италия являлась предметом забот для третьего. Каждый возмущался жадностью другого, и если бы корсиканец дождался в своем плену, пока все эти господа не передерутся между собой, он мог бы беспрепятственно занять французский трон. Но что бы тогда сталось с нашей повестью и со всеми нашими друзьями? Что сталось бы с морем, если бы испарились все его капли?

Между тем жизнь шла своим чередом, и по-прежнему люди искали удовольствий, как будто этому не предвиделось конца и как будто впереди не было неприятеля. Когда наши путешественники приехали в Брюссель, где был расквартирован их полк, – что все считали большой удачей, – они оказались в одной из самых веселых и блестящих маленьких столиц Европы, где балаганы Ярмарки Тщеславия манили взор самой соблазнительной роскошью. Здесь велась расточительная игра, здесь танцевали до упаду; пиры здесь приводили в восторг даже такого гурмана, как Джоз; здесь был театр, где пленительная Каталани восхищала слушателей своим пением; очаровательные прогулки верхом в обществе блестящих военных; чудесный старинный город с причудливой архитектурой и оригинальные костюмы – предмет удивления и восторгов маленькой Эмилии, которая никогда не бывала за границей. Поселившись в прекрасной квартире, за которую платили Джоз и Осборн – последний не стеснялся расходами и был полон нежного внимания к жене – миссис Эмилия в течение двух недель, что еще длился ее медовый месяц, была так довольна и счастлива, как дай бог всякой юной новобрачной, совершающей свадебное путешествие.

Каждый день этого счастливого времени всем приносил что-нибудь новое и приятное. То нужно было осмотреть церковь или картинную галерею, то предстояла прогулка или посещение оперы. Полковые оркестры гремели с утра до ночи. Знатнейшие особы Англии прогуливались по парку. Это был нескончаемый военный праздник. Джордж, каждый вечер вывозивший жену в свет, был, как всегда, вполне доволен собой и клялся, что становится настоящим семьянином. Ехать куда-нибудь с ним! Уже это одно заставляло сердечко Эмилии радостно биться! Ее письма домой к матери в то время были полны восторга и благодарности. Муж заставляет ее покупать кружева, наряды, драгоценности, всевозможные безделушки. О, это самый лучший, самый добрый, самый великодушный из мужчин!

Джордж глядел на лордов и леди, наводнявших город и появлявшихся во всех общественный местах, и его истинно британская душа ликовала. Здесь эти знатные люди сбрасывали с себя самодовольную надменность ц заносчивость, которые нередко отличают их на родине, и, появляясь повсюду, снисходили до общения с простыми смертными. Однажды на вечере у командующего той дивизией, к которой принадлежал полк Джорджа, последний удостоился чести танцевать с леди Бланш Тислвуд, дочерью лорда Бейрэкрса; он сбился с ног, доставая мороженое и прохладительные напитки для благородной леди и ее матери, и, растолкав слуг, сам вызвал карету леди Бейракрс. Дома он так хвастался знакомством с графиней, что его собственный отец не мог бы превзойти его.

На следующий же день он явился к этим дамам с визитом, сопровождал их верхом, когда они катались в парке, пригласил всю семью на обед в ресторан и был в совершенном восторге, когда они приняли приглашение. Старый Бейракрс, который не отличался большой гордостью, но зато имел отличный аппетит, пошел бы ради обеда куда угодно.

– Надеюсь, там не будет никаких других дам, кроме нас, – сказала леди Бейракрс, размышляя об этом приглашении, принятом слишком поспешно.

– Помилосердствуйте, мама! Не думаете же вы, что он приведет свою жену? – взвизгнула леди Бланш, которая накануне вечером часами кружилась в объятиях Джорджа в только что вошедшем в моду вальсе. – Эти мужчины еще терпимы, но их женщины…

– У него жена, – он только что женился, – говорят, прехорошенькая, – заметил старый граф.

– Ну что ж, моя милая Бланш, – промолвила мать, – если папа хочет ехать, поедем и мы; но, конечно, нам нет никакой необходимости поддерживать с ними знакомство в Англии.

Итак, решив не узнавать своего нового знакомого на Бонд-стрит, эти знатные особы отправились к нему обедать в Брюсселе и, милостиво позволив ему заплатить за угощение, проявили свое достоинство в том, что презрительно косились на его жену и не обменялись с ней ни словом. В таких проявлениях собственного достоинства высокорожденная британская леди не имеет себе равных. Наблюдать обращение знатной леди с другою, ниже стоящею женщиной – очень поучительное занятие для философски настроенного посетителя Ярмарки Тщеславия.

Это пиршество, на которое бедный Джордж истратил немало денег, было самым печальным развлечением Эмилии за весь их медовый месяц. Она послала домой матери жалобный отчет об этом празднике: написала о том, как графиня не удостаивала ее ответом, как леди Бланш рассматривала ее в лорнет и в какое бешенство пришел капитан Доббин от их поведения; как милорд, когда все встали из-за стола, попросил показать ему счет и заявил, что обед был никудышный и стоил чертовски дорого. Однако, хотя Эмилия рассказала в своем письме и про грубость гостей, и про то, как ей было тяжело и неловко, тем не менее старая миссис Седли была весьма довольна и болтала о приятельнице Эмми, графине Бейракрс, с таким усердием, что слухи о том, как Джордж угощал пэров и графинь, дошли даже до ушей мистера Осборна в Сити.

Те, кто знает теперешнего генерал-лейтенанта, сэра Джорджа Тафто, кавалера ордена Бани, и видели, как он, подбитый ватой и в корсете, почти каждый день во время сезона важно семенит по Пэл-Мэл в своих лакированных сапожках на высоких каблуках, заглядывая под шляпки проходящим женщинам, или гарцует на чудесном гнедом, строя глазки проезжающим в экипажах по Парку, – те, кто видел теперешнего сэра Джорджа Тафто, едва ли узнают в нем храброго офицера, отличившегося в Испании и при Ватерлоо. Теперь у него густые вьющиеся каштановые волосы и черные брови, а бакенбарды темно-лилового цвета. В 1815 году у него были светлые волосы и большая плешь; фигура у него была полнее, теперь же он сильно похудел. Когда ему было около семидесяти лет (сейчас ему под восемьдесят), его редкие и совсем белые волосы внезапно стали густыми, темными и вьющимися, а бакенбарды и брови приняли теперешний оттенок. Злые языки говорят, что его грудь подбита ватой, а его волосы – парик, так как они никогда не отрастают. Том Тафто, с отцом которого генерал рассорился много лет назад, говорил, будто mademoiselle де Жезей из Французского театра выдрала волосы его дедушке за кулисами; но Том известный злопыхатель и завистник, а парик генерала не имеет никакого отношения к нашему рассказу.

Как-то раз, когда некоторые наши друзья из *** полка бродили по цветочному рынку Брюсселя после осмотра ратуши, которая, по словам миссис О\'Дауд, оказалась далеко не такой большой и красивой, как гленмелонский замок ее отца, к рынку подъехал какой-то офицер высокого чина в сопровождении ординарца и, спешившись, выбрал самый прекрасный букет, какой только можно себе вообразить. Затеи эти чудесные цветы были завернуты в бумагу, офицер снова вскочил на коня, препоручив букет ухмыляющемуся ординарцу, и поехал прочь с важным и самодовольным видом.

– Посмотрели бы вы, какие цветы у нас в Гленмелони! – говорила миссис О\'Дауд. – У моего отца три садовника-шотландца и девять помощников. Оранжереи занимают целый акр, ананасы родятся каждое лето, как горох. Виноградные грозди у нас весят по шести фунтов каждая, а цветы магнолии, говоря по чести и совести, величиной с чайник.

Доббин, никогда не задиравший миссис О\'Дауд, что с восторгом проделывал негодный Осборн (к ужасу Эмилии, умолявшей его пощадить жену майора), отскочил вдруг в сторону, фыркая и захлебываясь, а потом, удалившись на безопасную дистанцию, разразился громким, пронзительным хохотом, к изумлению рыночной толпы.

– Чего этот верзила раскудахтался? – заметила миссис О\'Дауд. – Или у него кровь из носу пошла? Он всегда говорит, что у него кровь носом идет, – этак из него вся кровь должна была бы вылиться. Разве магнолии у нас не с чайник величиной, О\'Дауд?

– Совершенно верно, и даже больше, – подтвердил майор.

В это-то время беседа и была прервана появлением офицера, купившего букет.

– Ох, хороша лошадь, черт побери! Кто это такой? – спросил Джордж.

– Если бы вы видели Моласа, лошадь моего брата Моллоя Мелони, которая выиграла приз в Каррахе!.. – воскликнула жена майора и собиралась продолжать свою семейную хронику, но муж прервал ее словами:

– Да это генерал Тафто, который командует *** кавалернйскои дивизией, – и затем прибавил спокойно: – Мы с ним оба были ранены в ногу при Талавере.

– После этого вы и получили повышение по службе, – смеясь, добавил Джордж. – Генерал Тафто! Значит, дорогая, и Кроули приехали.
У Эмилии упало сердце – она сама не знала почему. Солнце словно светило уже не так ярко, и высокие старинные фронтоны и крыши сразу потеряли свою живописность, хотя закат был великолепен и вообще это был одни из самых чудных дней конца мая.

ГЛАВА XXIX. Брюссель

Мистер Джоз нанял пару лошадей для своей открытой коляски и благодаря им и своему изящному лондонскому экипажу имел вполне приличный вид во время своих прогулок по Брюсселю. Джордж купил себе верховую лошадь и вместе с капитаном Доббином часто сопровождал коляску, в которой Джоз с сестрой ежедневно ездили кататься. В этот день они выехали в парк на свою обычную прогулку, и там предположение Джорджа о прибытии Родона Кроули и его жены подтвердилось. Среди маленькой кавалькады, сплошь состоявшей из английских офицеров в высоких чипах, они увидели Ребекку в очаровательной, плотно облегавшей ее амазонке, верхом на прекрасной арабской лошадке, на которой она ездила превосходно (это искусство она приобрела в Королевском Кроули, где баронет, мистер Питт и сам Родон давали ей уроки); рядом с ней ехал доблестный генерал Тафто.

– Да это сам герцог! – закричала миссис О\'Дауд Джозу, который тут же покраснел, как пион. – А это, на гнедом, лорд Аксбридж. Какой у него бравый вид! Мой брат Моллой Мелони похож на него как две капли воды.

Ребекка но подъехала к коляске; но, заметив сидевшую в ней Эмилию, приветствовала ее нежными словами и улыбкой, послала ей воздушный поцелуй, игриво помахала ручкой в сторону экипажа, а затем продолжала беседу с генералом Тафто. Генерал спросил:

– Кто этот толстый офицер в фуражке с золотым галуном?

И Ребекка ответила, что это «один офицер Ост-Индской армии».

Зато Родон Кроули, отделившись от своей компании, подъехал к ним, сердечно пожал руку Эмилии, сказал Джозу: «Как живете, приятель?» – и так уставился на миссис О\'Дауд и на ее черные петушьи перья, что той подумалось, уж не покорила ли она его сердце.

Джордж и Доббин, нагнавшие в это время коляску, отдали честь высокопоставленным особам, среди которых Осборн сразу заметил миссис Кроули. Он увидел, как Родон, фамильярно склонившись к его коляске, разговаривал с Эмилией, и так обрадовался, что ответил на сердечное приветствие адыотанта с несколько даже излишней горячностью. Родон и Доббин обменялись сугубо сдержанными поклонами.

Кроули рассказал Джорджу, что они остановились с генералом Тафто в «Hotel dn Pare», и Джордж взял со своего друга обещание в самом скором времени посетить их.

– Страшно жалею, что не встретился с вами три дня назад, – сказал Джордж. – Я давал обед в ресторане… было очень мило. Лорд Бейракрс, графиня и леди Бланш были так добры, что отобедали с нами. Жаль, что вас не было.

Сообщив таким образом старому знакомому о своих притязаниях на звание светского человека, Джордж расстался с Родоном, который поскакал по аллее вслед за блестящей кавалькадой, в то время как Джордж и Доббин заняли места по обе стороны экипажа Эмилии.

– Ну не красавец ли герцог! – заметила миссис О\'Дауд. – Вы знаете, Уэлсли и Мелони в родстве. Но у меня, конечно, и в мыслях нет представиться его светлости, разве что он сам вспомнит о наших родственных узах.

– Он замечательный вопи, – сказал Джоз, чувствуя себя гораздо свободнее теперь, когда велнкий человек уехал. – Что может сравниться с победой при Саламанке? А, Доббин? Но где он научился своему искусству? В Индии, мой милый! Джунгли – отличная школа для полководца, заметьте это. Я ведь тоже с ним знаком, миссис О\'Дауд; на одном балу в Думдуме мы оба танцевали с мисс Катлер, дочерью Катлера, который в артиллерии… чертовски хорошенькая девушка!

Появление высоких особ служило им темой для разговора во время всей прогулки, и за обедом, и позже, до самого того часа, когда все собрались ехать в оперу.

Казалось, они и не уезжали из старой Англии. Театр был переполнен знакомыми английскими лицами и туалетами того сорта, какими издавна славятся англичанки. Миссис О\'Дауд занимала среди них не последнее место: на лбу у нее вился кокетливый локон, а ее убор из ирландских алмазов и желтых самоцветов затмевал, по ее мнению, все драгоценности, какие были в театре. Ее присутствие было пыткой для Осборна, но она неизменно появлялась на всех сборищах, где бывали ее молодые друзья. Ей и в голову не приходило, что они не жаждут ее общества.

– Она была полезна тебе, дорогая, – сказал Джордж жене, которую он мог с более спокойной совестью оставлять одну в обществе жены майора. – Но как приятно, что приехала Ребекка: теперь ты будешь проводить время с нею, и мы можем отделаться от этой несносной ирландки.

Эмилия не ответила ни да ни нет, – и как нам знать, о чем она подумала?

Общий вид брюссельского оперного театра не произвел на миссис О\'Дауд сильного впечатления, так как театр на Фишембл-стрит в Дублине был гораздо красивее, да и французская музыка, по ее мнению, не могла сравниться с мелодиями ее родной страны. Эти и другие наблюдения она громко высказывала своим друзьям, самодовольно обмахиваясь большим скрипучим веером.

– Родон, дорогой мой, кто эта поразительная женщина рядом с Эмилией? – спросила сидевшая в противоположной ложе дама (наедине она почти всегда была вежлива со своим мужем, а на людях – неизменно нежна). – Видишь, вон то существо в тюрбане с какой-то желтой штукой, в красном атласном платье и с огромными часами?

– Рядом с хорошенькой женщиной в белом? – спросил сидевший возле нее джентльмен средних лет с орденами в петлице, в нескольких жилетах и с туго накрахмаленным белым галстуком.

– Хорошенькая женщина в белом? Это Эмилия, генерал… Вы всегда замечаете всех хорошеньких женщин, негодный вы человек!

– Только одну, клянусь! – воскликнул восхищенный генерал, а дама слегка ударила его большим букетом, который держала в руке.

– А ведь это он, – сказала миссис О\'Дауд, – и букет тот самый, который он купил тогда на рынке.

Когда Ребекка, поймав взгляд подруги, проделала свой маленький маневр с воздушным поцелуем, миссис О\'Дауд, приняв приветствие на свой счет, ответила на него такой грациозной улыбкой, что несчастный Доббин фыркнул и выскочил из ложи.

По окончании действия Джордж сразу же отправился засвидетельствовать свое почтение Ребекке. В коридоре он встретил Кроули, с которым обменялся замечаниями относительно событий последних двух недель.

– Ну что, мой чек оказался в порядке? – спросил Джордж с многозначительным видом.

– В полном порядке, мой милый, – отвечал Родон. – Рад буду дать вам отыграться. Как панаша, смилостивился?

– Еще нет, – сказал Джордж, – но к тому идет; да у меня есть и свои деньги, полученные от матери. А тетушка ваша смягчилась?

– Подарила мне двадцать фунтов, проклятая старая скряга!.. Когда же мы увидимся? Генерал во вторник не обедает дома. Может быть, вы приедете во вторник?.. Да, заставьте вы Седли сбрить усы. Какого черта нужны штатскому усы и эта дурацкая венгерка? Ну, а затем до свидания. Постарайтесь быть во вторник. – И Родон двинулся прочь с двумя молодыми франтоватыми джентльменами, которые, так же как и он, состояли в штабе генерала.

Джордж остался не очень доволен приглашением на обед как раз в тот день, когда генерала не будет дома.

– Я зайду засвидетельствовать свое почтение вашей жене, – сказал он, на что Родон ответил:

– Гм… Если хотите. – Вид у него при этом был весьма мрачный, а оба юных офицера лукаво переглянулись. Джордж попрощался с ним и гордо проследовал по коридору к ложе генерала, номер которой он заранее себе заметил.

– Entrez [113] . – раздался звонкий голосок, и наш друг предстал перед Ребеккой. Та мигом вскочила, захлопала в ладоши и протянула Джорджу обе руки, так рада была она его видеть. Генерал с орденами в петлице грозно посмотрел на него, словно хотел сказать: «Кто вы такой, черт вас возьми?»

– Дорогой капитан Джордж! – воскликнула Ребекка в упоении. – Вот мило, что вы зашли! А мы тут с генералом скучали tete-a-tete. Генерал, это капитан Джордж, о котором я вам рассказывала.

– Да? – проговорил генерал с едва заметным поклоном. – Какого полка, капитан Джордж?

Джордж назвал *** полк и горько пожалел, что не служит в каком-нибудь блестящем кавалерийском корпусе.

– Вы, кажется, недавно из Вест-Индии? В последней кампании не участвовали? Здесь расквартированы, капитан Джордж? – продолжал генерал с убийственной надменностью.

– Вовсе не капитан Джордж, глупый вы человек! Капитан Осбори, – перебила его Ребекка.

Генерал хмуро поглядывал то на капитана, то на Ребекку.

– Капитан Осборн, да? Родственник Осборнов из Л.?

– У нас один герб, – ответил Джордж. И это действительно было так: пятнадцать лет назад мистер Осборн, посоветовавшись с одним знатоком геральдики с Лонг-Акра, выбрал себе в «Книге пэров» герб Осборнов из Л. и украсил им свою карету. Генерал ничего не ответил на это заявление; он взял подзорную трубку – биноклей в то время еще не было – и сделал вид, что рассматривает зрительную залу. Но Ребекка отлично видела, что его не вооруженный трубкой глаз смотрит в ее сторону и бросает на нее и на Джорджа свирепые взгляды. Она удвоила свою приветливость.

– Как поживает дорогая Эмилия? Впрочем, нечего и спрашивать, – она так прелестна! А кто эта добродушная на вид особа рядом с нею: ваша пассия? О вы, негодные мужчины! А вон мистер Седли кушает мороженое, и с каким наслаждением! Генерал, почему у нас нет мороженого?

– Прикажете пойти и принести вам? – спросил генерал, едва сдерживая бешенство.

– Позвольте мне пойти, прошу вас, – сказал Джордж.

– Нет, я хочу сама зайти в ложу к Эмилии. Дорогая, милая девочка! Дайте мне вашу руку, капитан Джордж! – И, кивнув головой генералу, Ребекка легкой походкой вышла в коридор. Очутившись с Джорджем наедине, она взглянула на него лукаво, словно хотела сказать: «Вы видите, каково положение дел и как я его дурачу». Но Джордж не понял этого, занятый своими собственными планами и погруженный в самодовольное созерцание своей неотразимости.

Проклятия, которыми вполголоса разразился генерал, как только Ребекка и ее похититель его покинули, были так выразительны, что, наверно, ни один наборщик не решился бы их набрать, хотя бы они и были написаны. Они вырвались у генерала прямо из сердца, – уму непостижимо, как человеческое сердце способно порождать подобные чувства и по мере надобности выбрасывать из себя такой огромный запас страсти и бешенства, ненависти и гнева!

Кроткие глаза Эмилии тоже были с беспокойством устремлены на парочку, поведение которой так раздосадовало ревнивого генерала. Однако Ребекка, войдя в ложу, бросилась к своей приятельнице с самыми бурными выражениями радости, несмотря на то, что это происходило в публичном месте; она обнимала свою милую подругу ил виду у всего театра и главным образом на виду у подзорной трубки генерала, наведенной теперь на ложу Осборнов. С Джоном миссис Родон поздоровалась также очень приветливо, а от большой брошки миссис О\'Дауд и ее чудесных ирландских алмазов пришла в восторг и по хотела верить, что они не прибыли прямым путем из Голконды. Она суетилась, болтала, вертелась и кривлялась, улыбалась одному и кокетничала с другим, и все это на виду у ревнивой подзорной трубки, направленной на нее с противоположной стороны залы. А когда начался балет (в котором ни одна танцовщица не проявила столь совершенного искусства пантомимы и не могла сравняться с нею ужимками), она удалилась к себе, на этот раз опираясь на руку капитана Доббина. Нет, нет, Джорджа она ни за что не возьмет с собой: он должен остаться со своей дорогой, прелестной маленькой Эмилией.

– Что за ломака эта женщина, – шепнул честный Доббин Джорджу, вернувшись из ложи Ребекки, куда он проводил ее в полнейшем молчании и с мрачным видом могильщика. – Корчится, извивается, точно змея. Разве ты не видел, Джордж, что все время, пока она была здесь, она просто разыгрывала комедию для того генерала напротив?

– Ломака? Разыгрывала комедию? Глупости! Она самая очаровательная женщина в Англии, – отвечал Джордж, показывая свои белые зубы и покручивая надушенные усы. – Ты совершенно не светский человек, Доббин. Посмотри-ка на нее сейчас, она уже успела заговорить Тафто. Видишь, как он смеется? Господи, что у нее за плечи! Эмми, почему у тебя нет букета? У всех дам букеты.

– Так почему же вы ей не купили? – заметила миссис О\'Дауд. Эмилия и Уильям Доббин были благодарны ей за это своевременное замечание. Но обе дамы заметно притихли. Эмилия была подавлена блеском, живостью и светским разговором своей соперницы. Даже миссис О\'Дауд словно воды в рот набрала после блестящего появления Бекки и за весь вечер не сказала больше ни слова о своем Гленмелони.

– Когда ты наконец бросишь игру, Джордж? Ведь ты уже мне обещал сотни раз! – сказал Доббин своему приятелю несколько дней спустя после вечера, проведенного в опере.

– А когда ты бросишь свои нравоучения? – последовал ответ. – И чего ты, черт возьми, беспокоишься? Играем мы по маленькой. Вчера я выиграл. Не думаешь же ты, что Кроули плутует. При честной игре в конце концов всегда одно на одно выходит.

– Но едва ли он сможет заплатить тебе, если проиграет. – сказал Доббин.

Однако его совет имел такой же успех, как и все вообще советы. Осборн и Кроули встречались теперь постоянно. Генерал Тафто почти всегда обедал вне дома. Джорджа радушно принимали в апартаментах, занимаемых адьютантом и его супругой (и расположенных очень близко к покоям генерала).

Поведение Эмилии, когда они с Джорджем явились в гости к Кроули и его жене, чуть не вызвало первой ссоры между супругами. Джордж сильно разбранил жену за ее явную неохоту идти к ним и за высокомерное и гордое обращение с миссис Кроули, ее старой подругой. Эмилия не сказала ни слова в ответ, но во время второго визита, который они отдали миссис Родов, она, чувствуя на себе взгляд мужа и Ребекки, испытующе смотревшей на нее, держалась еще более неловко и застенчиво, чем в первый раз.

Ребекка, конечно, была сама любезность и словно не замечала холодности подруги.

– Эмми как будто загордилась с тех пор, как имя ее отца попало в… со времени неудач мистера Седли, – сказала Ребекка, участливо смягчая свои слова ради Джорджа. – Когда мы были в Брайтоне, мне казалось, что она делала мне честь ревновать вас ко мне; а теперь она, вероятно, считает неприличным, что Родон, я и генерал живем в одном доме. Но, дорогой мой, как бы мы при наших средствах могли жить здесь без друга, который делил бы с нами расходы? Или вы думаете, что Родон не в состоянии позаботиться о моей чести? Но все же я очень обязана Эмми, очень обязана, – добавила миссис Родон.

– Ну, какая там ревность! – отвечал Джордж. – Все женщины ревнивы…

– И все мужчины также. Разве вы не ревновала меня к генералу Тафто, а генерал к вам в тот вечер в опере? Ведь он готов был съесть меня за то, что я пошла с вами навестить вашу глупенькую жену, как будто мне есть дело до нее или до вас, – продолжала миссис Кроули, дерзко тряхнув головой. – Хотите остаться пообедать? Мой драгун обедает у главнокомандующего. Важные, волнующие новости. Говорят, французы перешли границу. Мы здесь пообедаем с вами спокойно.

Джордж принял приглашение, хотя жене его немного нездоровилось. Не прошло и шести недель, как они поженились, а другая женщина уже глумилась над нею, и он не сердился на это. Он не сердился даже на себя, этот добродушный малый.

«Конечно, это безобразие, – признавался он самому себе. – Но, черт возьми, если хорошенькая женщина вешается вам на шею, что же остается делать? Я довольно-таки смел с женщинами», – часто говорил он, улыбаясь и многозначительно кивая Стаблу, Спуни и другим товарищам в офицерском собрании, которые уважали его за это удальство. После военных побед победы любовные с давних времен служили источником гордости для мужчин на Ярмарке Тщеславия, иначе почему бы школьники хвастались своими амурными делами, а Дон-Жуан приобрел такую популярность?

Итак, мистер Осборн, твердо убежденный, что он неотразим и создан для того, чтобы побеждать женщин, не пытался противиться своей судьбе, а покорно подчинялся ей. Но так как Эмми не возмущалась и не мучила его ревностью, а только молча страдала, Джордж воображал, что она не подозревает того, о чем все его знакомые были отлично осведомлены, а именно, что он отчаянно волочится за миссис Кроули. Он катался с нею верхом, когда она бывала свободна. Он врал Эмилии про какие-то дела на службе (каковым небылицам она нисколько не верила) и, оставив ее одну или с братом, проводил вечера в обществе Кроули, проигрывая мужу деньги и теша себя мыслью, что жена изнывает от любви к нему. Весьма вероятно, что эти двое никогда прямо не сговаривались, что она будет завлекать юного джентльмена, а он – обыгрывать этого джентльмена в карты, – но они прекрасно понимали друг друга, и Родон добродушно позволял Осборну бывать у них сколько душе угодно.
Джордж был так занят своими новыми друзьями, что они с Уильямом Доббином проводили вместе далеко не так много времени, как раньше. Джордж избегал его и в обществе и в полку, – как мы уже видели, он недолюбливал нравоучения, которыми был не прочь угостить его старшин приятель. Пусть некоторые поступки Джорджа и серьезно огорчали капитана Доббина, но какая польза была убеждать Осборна, что, несмотря на его пышные усы и высокое мнение о своей опытности, он еще мальчишка и что Родон сделал его своей жертвой, как многих других, и, выжав из него все возможное, отшвырнет от себя с презрением? Джордж его не слушал; и так как Доббин, заходя к Осборнам, имел мало случаен встречаться со своим старым другом, то они избегли многих тягостных и бесполезных разговоров. Таким образом, наш друг Джордж без помехи развлекался на Ярмарке Тщеславия.
Никогда еще со времени Дария не было у армии такого блестящего обоза, как тот, что в 1815 году сопровождал армию герцога Веллингтона в Нидерландах и в сплошных танцах и пиршествах довел ее, можно сказать, до самого поля сражения. Бал, который дала некая благородная герцогиня в Брюсселе 15 июня вышеупомянутого года, вошел в историю. Приготовления к нему взбудоражили весь город, и я слышал от некоторых леди, живших в то время в Брюсселе, что дамы говорили о нем и интересовались им куда больше, чем наступлением неприятеля. Билеты на этот бал доставали ценою таких стараний, просьб и интриг, какие под стать только английским леди, жаждущим встретиться с высшей знатью своей страны.

Джоз и миссис О\'Дауд, страстно мечтавшие попасть на этот бал, напрасно старались достать билеты; зато некоторым нашим друзьям повезло. Так, например, Джордж, благодаря влиянию лорда Бейракрса и как бы в отплату за обед в ресторане, получил пригласительный билет на имя капитана и миссис Осборн, каковое обстоятельство заставило его чрезвычайно возгордиться. Доббин пользовался покровительством генерала, командовавшего дивизией, к которой принадлежал его полк, поэтому, явившись как-то к миссис Осборн, он, смеясь, показал ей такое же приглашение, чем вызвал зависть Джоза и удивление Джорджа: как, черт возьми, Доббину удалось пролезть в общество? Мистер и миссис Родон тоже, разумеется, были приглашены – как друзья генерала, командующего кавалерийской бригадой.

В назначенный вечер Джордж, заказавший для Эмилии новое платье и всевозможные украшения, повез ее на знаменитый бал, где она не знала ни единой души. Разыскав леди Бепракрс, – которая даже не удостоила его поклоном, считая, что пригласительного билета для него вполне достаточно, – и усадив Эмилию на стул, он предоставил ее собственным попечениям, считая, что поступил весьма похвально, так как купил ей новое платье и привез на бал, где она вольна была развлекаться, как ей захочется. Ее размышления были не из приятных, и никто, кроме честного Доббина, их не нарушал.

Итак, великосветский дебют Эмилии оказался весьма неудачным (ее муж отметил это с глухим раздражением), но зато для миссис Родон Кроули этот вечер был сплошным триумфом. Она приехала очень поздно: лицо ее сняло, платье было совершенством; среди собравшихся знатных особ и под направленными на нее лорнетами Ребекка казалась столь же хладнокровной и спокойной, как в прежнее время, когда водила в церковь воспитанниц мисс Пинкертон. С многими из мужчин она уже была знакома, и денди тотчас окружили ее. Что касается дам, то они шептались между собой о том, что Родон похитил ее из монастыря и что она сродни фамилии Монморанси. Она так прекрасно говорила по-французски, что эти сведения казались правдоподобными, и все соглашались, что манеры ее прелестны и что она distinguee. Пятьдесят кавалеров зараз толпились около нее, прося оказать честь танцевать с ними. Но она отвечала, что уже приглашена и намерена танцевать очень мало. Она направилась прямо к тому месту, где сидела Эмми, никем не замечаемая и глубоко несчастная. Чтобы доконать бедняжку, миссис Родон бросилась к ней, восторженно приветствуя свою дорогую Эмилию, и сейчас же начала ей покровительствовать. Она разбранила платье подруги и ее прическу, подивилась, как она могла быть так chaussee [114] , и обещала прислать ей на следующее утро свою corsetiere [115] . Она уверяла, что бал восхитительный, что тут собрались все, кого все знают, а таких, кого никто не знает, лишь очень, очень мало. За какие-нибудь две недели, после трех званых обедов, эта молодая особа как нельзя лучше усвоила светский жаргон; и только по ее прекрасному французскому выговору можно было догадаться, что она не родилась аристократкой.

Джордж, оставивший Эмми на стуле при входе в залу, не замедлил к ней вернуться, когда Ребекка осчастливила ее своим вниманием. Бекки как раз читала миссис Осборн нотацию по поводу безумств ее мужа.

– Ради бога, милочка, не давай ему играть, – говорила она, – иначе он себя погубит. Он и Родон каждый вечер играют в карты, а ведь ты знаешь, у него мало денег, и Родон вытянет из него все до последнего шиллинга, если он не образумится. Отчего ты не запретишь ему, беспечное ты существо! Отчего ты не приходишь к нам по вечерам, вместо того чтобы скучать дома в обществе этого капитана Доббина? Согласна, что он tres aimable [116] , но разве может нравиться мужчина с такими громадными ногами? Вот у твоего мужа ноги – прелесть! А, да вот и он! Где вы были, негодный? Эмми тут без вас все глаза выплакала. Вы пришли пригласить меня на кадриль?

Она положила рядом с Эмилией шаль и букет и упорхнула танцевать с Джорджем. Только женщины умеют так ранить. Их маленькие стрелы отравлены ядом, который причиняет в тысячу раз больше боли, чем грубое мужское оружие. Наша бедная Эмми не умела ни ненавидеть, ни язвить – как ей было защищаться от своего безжалостного врага?

Джордж танцевал с Ребеккой два или три раза. Эмилия едва ли знала точно, сколько. Она сидела никем не замечаемая, в своем уголке, и только Родон подошел и довольно беспомощно попытался занять ее разговором; да позднее капитан Доббин, набравшись храбрости, принес ей прохладительного питья и сел около нее. Ему не хотелось спрашивать, почему она так печальна, но она сама, стараясь объяснить слезы, навертывавшиеся ей на глаза, сказала, что ее расстроила миссис Кроули, сообщившая ей, что Джордж много играет.

– Удивительное дело: когда человек увлечется картами, он позволяет обманывать себя самым явным плутам, – сказал Доббин; и Эмми согласилась: – Да, правда! – но думала она совсем о другом, и вовсе не потеря денег огорчала ее.

Наконец Джордж вернулся за шалью и цветами Ребекки. Она собиралась уезжать и даже не снизошла до того, чтобы подойти проститься с Эмилией. Бедная девочка ни слова не сказала мужу и только еще больше поникла головкой. Доббин в это время был отозван к своему другу, генералу дивизии, и о чем-то говорил с ним вполголоса, а потому не видел этого. Джордж удалился с букетом в руках, но когда он передавал его владелице, в нем лежала записка, свернувшаяся, словно змея, посреди цветов. Ребекка сразу заметила ее. Она давно привыкла иметь дело с записками. Ребекка взяла цветы. Когда взгляды их встретились, Джордж понял, что она знает о содержимом букета. Муж торопил ее, по-видимому, слишком погруженный в свои мысли, чтобы заметить немой разговор между его женой и приятелем. Да и замечать было, в сущности, нечего. Ребекка подала Джорджу руку, бросив на него один из своих быстрых многозначительных взглядов, сделала реверанс и удалилась из залы. Джордж, склоненный над ее рукой, ничего не ответил на замечание Кроули, он даже не слышал его, так был взволнован и возбужден своей победой, – и, не сказав ни слова, дал им уйти.

Эмилия видела лишь первую часть сцены с букетом. Конечно, было естественно, что Джордж пришел по поручению Ребекки за ее талью и цветами, за последние дни она почти привыкла к таким вещам. Но сейчас это переполнило чашу.

– Уильям, – сказала она, невольно цепляясь за Доббина, который снова был около нее, – вы такой добрый. Мне… мне нехорошо. Проводите меня домой.

Она не заметила, что назвала его по имени, как называл его Джордж. Доббин поспешно ушел с ней. Жила она поблизости; они пешком протискались через толпу, которая на улице была как будто еще гуще, чем в бальной зале.

Джордж несколько раз сердился на жену, когда, возвращаясь поздно домой, находил ее не в постели, поэтому Эмилия сразу же легла; но, хотя она не уснула, она не слышала непрерывного шума, гама и топота копыт на улице, – другие тревоги не давали ей покоя.

Между тем Осборн, в радостном возбуждении, подошел к карточному столу и начал безрассудно понтировать. Он все время выигрывал.

– Сегодня мне во всем везет, – сказал он. Но даже счастье в игре не могло успокоить его, и спустя некоторое время он вскочил, сунул в карман свой выигрыш и пошел к буфету, где выпил залпом несколько бокалов вина.

Здесь-то и нашел его Доббин в ту минуту, когда он, уже сильно навеселе, громко хохоча, рассказывал какую-то историю. У Доббина, уже давно бродившего между карточными столами в поисках своего друга, вид был настолько же бледный и серьезный, насколько Джордж был весел и разгорячен.

– Алло! Доб! Поди сюда, и выпьем, старина Доб! У герцога замечательное вино! Налейте-ка мне еще, сэр. – И он протянул дрожавший в его руке бокал.

– Уходи отсюда. Джордж! – промолвил Доббин все так же серьезно. – Не пей больше!

– Не пить? Да что может быть лучше! Выпей и ты, старина, ты что-то уж очень бледен. Твое здоровье!

Доббин подошел ближе и что-то прошептал ему. Джордж вздрогнул, дико прокричал «ура!» и, осушив бокал, стукнул им по столу. Затем он быстро вышел под руку с другом.

– Неприятель перешел Самбру, – вот что сказал ему Уильям, – и наш левый фланг уже введен в дело. Идем… Мы выступаем через три часа.

Джордж вышел на улицу, весь дрожа под впечатлением этого известии, столь давно ожидаемого и все же столь неожиданного. Что были теперь любовь и интриги? Быстро шагая домой, он думал о тысяче вещей, но только не об этом – он думал о своей прошлой жизни и надеждах на будущее, о жене, о ребенке, с которым он, возможно, должен расстаться, не увидев его. О, если бы он не совершил того, что совершил в эту ночь! Если бы мог, по крайней мере, с чистой совестью проститься с нежным невинным созданием, любовь которого он так мало ценил!

Он думал о своей короткой супружеской жизни. В эти несколько недель он сильно растратил свой маленький капитал. Как безумен и расточителен он был! Если с ним случится несчастье, что он оставит жене? Как он недостоин ее! Зачем он женился? Он не годится для семейной жизни. Зачем он не послушался отца, который ни в чем ему не отказывал? Надежда, раскаяние, честолюбие, нежность и эгоистические сожаления переполняли его сердце. Он сел и стал писать отцу, вспоминая то, что уже писал однажды, когда ему предстояло драться на дуэли. Полосы зари слабо окрасили небо, когда он кончил свое прощальное письмо. Он запечатал его и поцеловал конверт. Он подумал, что напрасно оскорбил своего великодушного отца, вспомнил тысячи благодеяний, которые оказал ему суровый старик.

Еще раньше, едва вернувшись домой, Джордж заглянул в спальню Эмилии; она лежала тихо, с закрытыми глазами; он рад был, что она уснула. Его денщик уже был занят приготовлениями к походу; он понял сделанный ему знак не шуметь, и все приготовления были очень быстро и бесшумно окончены «Разбудить ли Эмилию, – думал Джордж, – или оставить записку ее брату, прося сообщить ей страшную весть?» Он пошел снова взглянуть на нее.

Она не спала, когда Джордж в первый раз входил в ее комнату, но не открывала глаз, чтобы даже этим не попрекнуть его. Но уже одно то, что он вернулся с бала так скоро после нее, успокоило ее робкое сердечко, и, повернувшись в его сторону, когда он осторожно выходил из комнаты, она задремала. Теперь Джордж вошел еще осторожнее и снова посмотрел на нее. При слабом свете ночника ему видно было ее нежное, бледное личико; покрасневшие веки с длинными ресницами были сомкнуты, круглая белая рука лежала поверх одеяла. Милосердный боже! Как она чиста, как хороша и как одинока! А он – какой он эгоист, грубый и бесчувственный! Охваченный жгучим стыдом, он стоял в ногах кровати и смотрел на спящую. Как он осмеливается, кто он такой, чтобы молиться за такое невинное создание? Бог да благословит ее! Он подошел к кровати, посмотрел на ручку, слабую, тихо лежавшую ручку, и бесшумно склонился над подушкой к кроткому, бледному личику.

Две прекрасные руки нежно обвились вокруг его шеи.
– Я не сплю, Джордж, – проговорила бедняжка с рыданием, от которого готово было разорваться ее сердечко, прижавшееся теперь так близко к его сердцу. Она проснулась, но для чего? В эту минуту с плацдарма громко прозвучал рожок, подхваченный затем по всему городу; и от грохота барабанов пехоты и визга шотландских волынок весь город проснулся.

ГЛАВА XXX. «Я милую покинул…»

Мы не претендуем на то, чтобы нас зачислили в ряды авторов военных романов. Наше место среди невоюющих. Когда палубы очищены для военных действий, мы спускаемся вниз и покорно ждем. Мы только мешали бы нашим храбрым товарищам, сражающимся у нас над головой. Поэтому мы не последуем за *** полком дальше городских ворот и, предоставив майору О\'Дауду выполнять свой воинский долг, вернемся к его супруге, к дамам и обозу.

Майор и его жена, как мы уже говорили, не были приглашены на бал, на котором в прошлой главе присутствовали другие наши знакомые; поэтому они имели гораздо больше времени для здорового отдыха в постели, чем те, кто желал не только исполнять свой долг, но и веселиться.

– Помяни мое слово, милая Пегги, – заметил майор, мирно натягивая на уши ночной колпак, – что через день-другой здесь начнутся такие пляски, каких многие из этих плясунов в жизни не видывали.

Ему было гораздо приятнее улечься в постель после мирно выпитого стакана вина, чем идти куда-нибудь развлекаться. Пегги со своей стороны была бы рада щегольнуть на балу своим тюрбаном с райской птицей, но известия, принесенные мужем, настроили ее очень серьезно.

– Хорошо бы ты разбудила меня за полчаса до того, как протрубят сбор, – сказал майор жене. – Разбуди меня в половине второго, Пегги, милая, и посмотри, чтобы вещи были готовы. Может быть, я не вернусь к утреннему завтраку, миссис О\'Дауд. – С этими словами, означавшими, что полк может выступить уже на следующее утро, майор замолчал и уснул.

Миссис О\'Дауд, в папильотках и ночной кофточке, чувствовала, что, как хорошая хозяйка, она при создавшихся обстоятельствах должна действовать, а не спать.

– Успею выспаться, когда Мик уйдет, – решила она и принялась упаковывать его походную сумку, почистила плащ, фуражку и остальное снаряжение и все развесила и разложила по местам. В карманы плаща она засунула некоторый, удобный в походе, запас провизии и плетеную фляжку, или так называемый «карманный пистолет», содержавший около пинты крепкого коньяку, который она и майор весьма одобряли. Как только стрелки ее «репетитора» показали половину второго, а их механизм пробил роковой час (звук этот, по утверждению миссис О\'Дауд, был точь-в-точь как у соборного колокола), она разбудила мужа и приготовила ему чашку самого вкусного кофе, какой можно было найти в это утро в Брюсселе. И кто станет отрицать, что все эти приготовления достойной леди так же доказывали ее любовь, как слезы и истерики более чувствительных женщин, и что чашка кофе, выпитая в компании с женой, пока по всему городу рожки трубят сбор и бьют барабаны, не в пример полезнее и более к месту, чем пустые излияния чувств? Поэтому майор явился на плац опрятно одетый, свежий и бодрый, и его чисто выбритое румяное лицо вселяло мужество в каждого солдата. Все офицеры отдавали честь жене майора, когда полк проходил мимо балкона, на котором стояла эта славная женщина, приветливо махая им рукой; и можно смело сказать, что вовсе не отсутствие храбрости, а скорее женская стыдливость и чувство приличия помешали ей самолично повести в бой доблестный *** полк.

По воскресеньям и в других торжественных случаях миссис О\'Дауд имела обыкновение с отменной серьезностью читать что-нибудь из огромного тома проповедей своего дядюшки-декана. Эти проповеди послужили ей большим утешением на корабле, когда они возвращались из Вест-Индии и чуть не потерпели крушения. После отбытия полка она обратилась к этой же книге, чтобы найти пищу для размышлений; вероятно, она не очень много понимала из того, что читала, и мысли ее бродили далеко, но лечь спать, когда тут же на подушке лежал ночной колпак бедного Мика, было невозможно. Так всегда бывает на свете. Джек и Доналд идут на ратные подвиги, с ранцем за плечами, весело шагая под звуки песни «Я милую покинул…», а «милая» остается дома и страдает – у нее-то есть время и думать, и грустить, и вспоминать.

Зная, как бесполезны сожаления и как чувствительность только делает людей более несчастными, миссис Ребекка мудро решила не давать воли своему горю и перенесла разлуку с супругом со спартанским мужеством. Сам Родон был гораздо более растроган при прощании, чем стойкая маленькая женщина, с которой он расставался. Она подчинила себе эту грубую, жесткую натуру. Родон любил, обожал жену, безмерно восхищался ею. Во всю свою жизнь он не знал такого счастья, какое в эти последние несколько месяцев дала ему Ребекка. Все его прежние удовольствия: скачки, офицерские обеды, охота и карты, все прежние развлечения и ухаживания за модистками и танцовщицами и тому подобные легкие победы нескладного военного Адониса казались ему скучными и пресными по сравнению с законными супружескими радостями, какими он наслаждался я последнее время, Она всегда умела развлечь его, и он находил свой дом и общество жены в тысячу раз более интересным, чем любое другое место или общество, какое ему приходилось видеть. Он проклинал свои прошлые безумства и скорбел о своих огромных долгах, которые оставались непреодолимым препятствием для светских успехов его жены. Часто во время ночных бесед с Ребеккой он вздыхал по этому поводу, хотя раньше, когда был холост, долги нисколько его не беспокоили. Он сам этому поражался.

– Черт побери, – говорил он (иногда, может быть, употребляя и более сильное выражение из своего несложного лексикона), – пока я не был женат, мне дела не было, под каким векселем я подписывал свое имя, лишь бы Мозес согласился ждать или Леви – дать отсрочку. Но с тех пор как женился, я. честное слово, не прикасаюсь к гербовой бумаге, кроме, конечно, тех случаев, когда переписываю старые векселя.

Ребекка всегда умела рассеять его грусть.

– Ах ты, глупенький! – говорила она. – Ведь еще есть надежда на тетушку. А если она подведет нас, разве не останется того, что вы называете «Газетою»? Или, постой, если умрет дядя Бьют, у меня есть еще один план. Приход всегда достается младшему сыну, – почему бы тебе не бросить армию и не пойти в священники?

При мысли о таком превращении Родон разразился хохотом; раскаты громового драгунского голоса разнеслись в полночь по всей гостинице. Генерал Тафто слышал их в своей квартире, этажом выше. Ребекка на другой день с большим одушевлением изобразила всю сцену, к огромному удовольствию генерала, и даже сочинила первую проповедь Родона.

Но все это было уже в прошлом. Когда пришло известие, что кампания началась и войска выступают в поход, Родон стал так серьезен, что Бекки принялась высмеивать его и даже несколько задела его гвардейские чувства.

– Надеюсь, ты не думаешь, Бекки, что я трушу? – сказал он с дрожью в голосе. – Но я – отличная мишень, и если пуля меня уложит, я оставлю после себя одно, а может быть, и два существа, которых я хотел бы обеспечить, так как это я вовлек их в беду. Здесь нет ничего смешного, миссис Кроули.

Ребекка ласками и нежными словами постаралась успокоить обиженного супруга. Злые насмешки вырывались у нее лишь в тех случаях, когда живость и чувство юмора брали верх в этой богатой натуре (что, впрочем, бывало довольно часто), но она умела быстро придать своему лицу выражение святой невинности.

– О милый! – воскликнула она. – Неужели ты думаешь, что у меня нет сердца? – И, быстро смахнув что-то с глаз, она с улыбкой заглянула в лицо мужу.

– Ну, так вот, – сказал он, – если меня убьют, посмотрим, с чем ты останешься. Мне здесь порядочно повезло, и вот тебе двести тридцать фунтов. У меня еще припасено в кармане десять наполеондоров. Мне этого вполне достаточно, потому что генерал за все платит по-княжески. Если меня убьют, я тебе, по крайней мере, ничего не буду стоить… Не плачь, малютка: я еще, может быть, останусь жив, назло тебе. Лошадей я с собой не возьму, ни ту, ни другую, – я поеду на генеральском вороном, так будет дешевле; я говорил ему, что мой конь захромал. Если я не вернусь, ты за эту пару лошадей кое-что выручишь. Григ вчера еще предлагал мне девяносто за кобылу, прежде чем пришли эти проклятые известия, а я был так глуп, что не хотел ее отдать меньше чем за сотню. За Снегиря всегда можно взять хорошую цену, но только лучше продай его здесь, а то у барышников слишком много моих векселей, так что не стоит везти его в Англию. За маленькую кобылу, которую тебе подарил генерал, тоже можно кое-что выручить; хорошо еще, что здесь нет проклятых счетов за содержание лошадей, как в Лондоне, – добавил Родон со смехом. – Вот этот дорожный несессер стоил мне двести фунтов, – то есть я задолжал за него двести; а золотые пробки и флаконы должны стоить тридцать – сорок фунтов. Будьте добры продать его, сударыня, а также мои булавки, кольца, часы с цепочкой и прочие вещи. Они стоят немало денег. Я знаю, мисс Кроули заплатила за часы с цепочкой сто фунтов. Черт возьми! Флаконы с золотыми пробками! Жалею теперь, что не купил их побольше. Эдвардс навязывал мне серебряную машинку для снимания сапог, и я мог еще прихватить несессер с серебряной грелкой и серебряный сервиз. Ну, да что поделаешь, Бекки, обойдемся тем, что у нас есть.

Отдавая таким образом прощальные распоряжения, капитан Кроули, который до последнего времени, когда любовь овладела драгуном, редко думал о ком-нибудь, кроме самого себя, теперь перебирал свои небогатые пожитки, стараясь сообразить, что можно превратить в деньги для обеспечения жены на тот случай, если с ним что-нибудь произойдет. Ему доставляло удовольствие записывать карандашом, крупным ученическим почерком, различные предметы своего движимого имущества, которые можно было бы продать с выгодой для его будущей вдовы, например:

«Моя мантоновская двустволка, скажем, – 40 гиней; мой плащ для верховой езды, подбитый собольим мехом, – 50 фунтов; мои дуэльные пистолеты в ящике розового дерева (те, из которых я застрелил капитана Маркера) – 20 фунтов; мои седельные сумки и попона; то же самое системы Лори…» и т. д. И хозяйкой всего этого имущества он оставлял Ребекку.

Верный своему плану экономии, капитан надел самый старый, поношенный мундир и эполеты, оставив более новые на сохранение своей жене (или, может быть, вдове). И этот прославленный в Виндзоре и в Хайд-парке денди отправился в поход, одетый скромно, словно сержант, и чуть ли не с молитвой за женщину, которую он покидал. Он поднял ее на руки и с минуту держал в объятиях, крепко прижимая к бурно бьющемуся сердцу. Потом, весь красный, с затуманенным взглядом, опустил ее наземь и оставил одну. Он ехал рядом со своим генералом и молча курил сигару, пока они догоняли бригаду, выступившую раньше. И только когда они отъехали несколько миль от города, он перестал крутить усы и прервал молчание.

Ребекка, как мы уже говорили, благоразумно решила не давать воли бесполезной скорби при разлуке с мужем. Она помахала ему рукой и с минуту еще постояла у окна после того, как он скрылся из виду. Соборные башни и остроконечные крыши причудливых старинных домов только что начали краснеть в лучах восходящего солнца. В эту ночь Ребекке не пришлось отдохнуть. Она все еще была в своем нарядном бальном платье; ее светлые локоны немного развились и обвисли, а под глазами легли темные круги от бессонной ночи.

– Какой у меня ужасный вид, – сказала она, рассматривая себя в зеркале, – и как бледнит меня розовый цвет! Она сняла с себя розовое платье, и при этом из-за корсажа выпала записка; Ребекка с улыбкой подняла ее и заперла в шкатулку. Затем поставила свой букет в стакан с водой, улеглась в постель и сладко заснула.

В городе царила тишина, когда в десять часов утра она проснулась и выпила кофе, который очень подкрепил и успокоил ее после всех тревог и огорчений.

Позавтракав, она возобновила расчеты, которые простодушный Родон производил минувшей ночью, и обсудила свое положение. В случае несчастья она, принимая в соображение все обстоятельства, была довольно хорошо обеспечена. У нее были свои драгоценности и наряды, в добавление к тем, которые ей оставил муж. (Мы уже описывали и восхваляли щедрость, проявленную Родоном тотчас же после женитьбы.) Генерал, ее раб и обожатель, преподнес ей, помимо арабской кобылы, множество красивых подарков в виде кашемировых шалей, купленных на распродаже имущества вдовы обанкротившегося французского генерала, и многочисленных вещиц из ювелирных магазинов, свидетельствовавших о вкусе и богатстве обожателя. Что касается «тикалок», как бедный Родон называл часы, то они тикали во всех углах ее комнат. Как-то раз вечером Ребекка мимоходом упомянула, что часы, которые ей подарил Родон, английского изделия и идут плохо, – и на следующее же утро ей были присланы прелестные часики фирмы Леруа, с цепочкой и крышкой, украшенной бирюзой, и еще одни – с маркой «Брегет», усыпанные жемчугом и размером не больше полукроны. Одни купил ей генерал Тафто, а другие галантно преподнес капитан Осборн. У миссис Осборн не было часов, хотя, нужно отдать справедливость Джорджу, если бы она попросила, он тотчас купил бы их ей; что же касается почтенной миссис Тафто, у нее в Англии были старинные часы, доставшиеся ей от матери, и они-то, пожалуй, могли бы заменить ту серебряную грелку, о которой упоминал Родон. Если бы фирма «Хоуэл и Джеймс» опубликовала список покупателей, которым она продавала различные драгоценности, как удивились бы многие семейства; а если бы все эти украшения попали к законным женам и дочерям джентльменов, какое обилие их скопилось бы в благороднейших домах Ярмарки Тщеславия!

Вычислив стоимость всех этик ценностей, миссис Ребекка убедилась, не без острого чувства торжества и удовлетворения, что в случае чего она может для начала рассчитывать по меньшей мере на шестьсот – семьсот фунтов. Она провела все утро самым приятным образом, разбирая, приводя в порядок, рассматривая и запирая под замок свое имущество. Среди записок в бумажнике Родона она нашла чек на двадцать фунтов на банкира Осборна. Это заставило ее вспомнить о миссис Осборн.

– Пойду разменяю чек, – сказала она, – а потом навещу бедняжку Эмми.

Пусть это роман без героя, но мы претендуем, по крайней мере, на то, что у нас есть героиня. Ни один мужчина в британской армии, выступавший в поход, даже сам великий герцог, не мог быть хладнокровнее среди всех опасностей и затруднений, чем эта неунывающая маленькая адъютантша.

У нас есть и еще один знакомый, который не принял участия в военных действиях и поведение и чувства которого мы поэтому имеем право знать. Это наш друг, экс-коллектор Богли-Уолаха, покой которого, как и всех других, был в это раннее утро нарушен звуками военных рожков. Так как он был большой любитель поспать и понежиться в постели, то, вероятно, спал бы, как всегда, до полудня, несмотря на все барабаны, рожки и волынки британской армии, если бы сон его не был прорван, и притом не капитаном Джорджем Осборном, который жил с ним в одной квартире и, как всегда, был слишком поглощен собственными делами или горем от разлуки с женой, чтобы попрощаться со своим спящим шурином, – нет, не Джордж встал между сном и Джозом Седли, а капитан Доббин, который явился и поднял его, выразив желание пожать ему на прощание руку.

– Очень любезно с вашей стороны, – сказал Джоз, зевая и мысленно посылая капитана к черту.

– Я… я не хотел, видите ли, уехать, не простившись с вами, – проговорил бессвязно Доббин, – потому что, видите ли, кое-кто из нас, возможно, не вернется, и мне хотелось бы проститься… и все такое, видите ли…

– Что вы хотите сказать? – спросил Джоз, протирая глаза.

Капитан не расслышал – он и не смотрел на толстого джентльмена в ночном колпаке, к которому, по его словам, относился с таким теплым участием. Лицемер старательно прислушивался и смотрел в сторону апартаментов Джорджа, крупно шагая по комнате, опрокидывая стулья, барабаня пальцами, грызя ногти и обнаруживая другие признаки сильного внутреннего волнения.

Джоз всегда был неважного мнения о капитане, а теперь начал предполагать, что и храбрость его несколько сомнительна.

– Чем я могу вам быть полезен, Доббин? – спросил он насмешливым тоном.

– Вот чем, – ответил капитан, подходя к его кровати. – Через четверть часа мы выступаем, Седли, и, может быть, ни я, ни Джордж не вернемся. Помните же, что вы не должны двигаться из этого города, пока не убедитесь, как обстоят дела. Вы должны оставаться здесь, оберегать свою сестру, успокаивать ее, заботиться о ней. Если что-нибудь случится с Джорджем, помните – у нее никого нет на свете, кроме вас. Если армии придется плохо, вы обязаны доставить ее благополучно в Англию; и вы должны обещать мне под честным словом, что не покинете ее. Я верю, что вы иначе не поступите: что касается денег, вы всегда были достаточно щедры. Кстати, вам не нужно денег? Я хочу сказать, хватит у вас золота, чтобы уехать в Англию в случае несчастья?

– Сэр, – величественно заявил Джоз, – когда мне нужны деньги, я знаю, куда обратиться. Что касается сестры, вам нечего указывать мне, как я должен себя вести.

– Вы говорите как мужественный человек, Джоз, – сказал капитан добродушно, – и я рад, что Джордж может оставить жену в таких надежных руках. Значит, я могу передать ему ваше честное слово, что в случае крайности вы не оставите ее?

– Конечно, конечно, – отвечал мистер Джоз, щедрость которого в отношении денег Доббин оценил правильно.

– Ив случае поражения вы увезете ее невредимой из Брюсселя?

– Поражения? Черт побери, сэр, этого не может быть! Не старайтесь запугать меня, – закричал из-под одеяла герой. Доббин почувствовал облегчение, когда Джоз так решительно признал свои обязанности по отношению к сестре.

«По крайней мере, – думал капитан, – у нее будет безопасное убежище, на случай если произойдет самое худшее».

Если капитан Доббин рассчитывал для собственного успокоения и удовольствия повидать еще раз Эмилию, прежде чем их полк выступит в поход, то он был наказан по заслугам за такой непростительный эгоизм. Дверь из спальни Джоза вела в гостиную, общую для всей семьи, и против этой двери была дверь в комнату Эмилии. Рожки разбудили всех, и теперь не к чему уже было скрывать правду. Денщик Джорджа укладывал вещи в гостиной. Осборн то и дело выходил из смежной спальни, бросая денщику те предметы, которые могли пригодиться ему в походе. И Доббину представилась-таки возможность, на которую он надеялся, – еще раз увидеть лицо Эмилии. Но что это было за лицо! Такое бледное, растерянное и полное отчаяния, что память о нем преследовала его потом, как сознание тяжкой вины, а вид его возбудил в нем невыразимую тоску и жалость.

Эмилия была в белом утреннем капоте, волосы ее рассыпались по плечам, большие глаза потускнели и были устремлены в одну точку. Желая помочь в сборах и показать, что в такую серьезную минуту и она может быть полезна, Эмилия вынула из ящика офицерский шарф Джорджа и ходила взад и вперед за мужем с шарфом в руках, молча глядя, как он укладывается. Вот она вышла из комнаты и стала, прислонившись к стене и прижимая к груди шарф, на котором тяжелая красная бахрома алела, как кровь. Наш благородный капитан, взглянув на нее, почувствовал в сердце боль и раскаяние. «Милосердный боже! – подумал он. – И такое горе я осмелился подглядеть!» И нечем было помочь, нечем облегчить это безмолвное отчаяние. Он стоял с минуту и смотрел на нее, бессильный и терзаемый жалостью, как отец смотрит на своего страдающего ребенка.

Наконец Джордж взял Эмми за руку и увел ее в спальню, откуда через минуту вышел уже один. Прощание свершилось – он ушел.

«Слава богу, кончено, – подумал Джордж, спускаясь через три ступеньки по лестнице и придерживая саблю. Он быстро побежал к сборному пункту, где строился полк и куда спешили солдаты и офицеры из своих квартир. Кровь стучала у него в висках, щеки пылали: начиналась великая игра – война, и он был одним из ее участников. Какой вихрь сомнений, надежд и восторга! Как много поставлено на карту! Что были в сравнении с этим все азартные игры, в которые он когда-то играл! Он с детства увлекался всеми состязаниями, требовавшими смелости и ловкости. Он был чемпионом и в школе и в полку, всегда ему рукоплескали; на крикетном поле и на гарнизонных скачках – всюду он одерживал сотни побед, и всюду, где бы он ни появлялся, и женщины и мужчины любовались им и завидовали ему. Какие качества в мужчине нравятся больше, чем физическое превосходство, ловкость, отвага? Сила и мужество с давних времен служили темой для песен и баллад; со времен осады Трои и до наших дней поэзия всегда выбирала своим героем воина. Не потому ли, что люди – трусы в душе, они так восхищаются храбростью и считают, что воинская доблесть больше всех других качеств заслуживает похвал и поклонения?

Итак, заслышав волнующий боевой призыв, Джордж вырвался из нежных объятий не без чувства стыда, что дал себя задержать (хотя у его жены едва ли хватило бы на это сил). Такое же горячее нетерпение испытывали все его товарищи, уже знакомые нам, – от бравого майора, который вел полк в поход, до маленького прапорщика Стабла, который должен был нести в этот день знамя.

Солнце только что стало всходить, когда войска выступили из города. Это было великолепное зрелище: впереди колонны шел оркестр, играя полковой марш, затем ехал командующий полком майор О\'Дауд верхом на своем крепыше Пираме; за ним шли гренадеры во главе со своим капитаном; в центре развевались знамена, которые несли прапорщики; затем шел Джордж впереди своей роты. Он поднял голову, улыбнулся Эмплпи и прошел дальше; и вскоре даже звуки музыки замерли вдали.

ГЛАВА XXXI, в которой Джоз Седли заботится о своей сестре

Таким образом, все старшие офицеры были призваны к исполнению своего долга, и Джоз Седли остался во главе маленького гарнизона в Брюсселе, в состав которого входили больная Эмилия, слуга-бельгиец Исидор и девушка-прислуга. Хотя Джоз был расстроен и покой его был нарушен вторжением Доббина и всеми событиями этого утра, тем не менее он оставался в постели, ворочаясь без сна с боку на бок, пока не подошел его обычный час вставания. Солнце поднялось уже высоко, и наши доблестные друзья *** полка отшагали немало миль, прежде чем наш чиновник вышел к завтраку в своем цветастом халате.

Отсутствие шурина не очень огорчало Джоза. Может быть, он был даже доволен, что Осборн уехал, потому что в присутствии Джорджа он играл весьма второстепенную роль в доме и Осборн ни капельки не скрывал своего пренебрежения к толстяку штатскому. Но Эмми всегда была добра и внимательна к брату. Она заботилась об его удобствах, наблюдала за приготовлением его любимых блюд, гуляла или каталась с ним (для этого представлялось много, слишком много случаев. – ибо где был в это время Джордж?). Кроткое личико Эмилии заставляло ее брата умерять свой гнев, а мужа – прекращать насмешки. Несколько раз она робко упрекала Джорджа за его отношение к брату, но тот с обычной своей резкостью обрывал эти разговоры.

– Я человек прямой, – говорил он, – и то, что чувствую, то и показываю, как должен делать всякий честный человек. Какого черта ты хочешь, дорогая, чтобы я почтительно относился к такому дураку, как твой братец?

Итак, Джоз был рад отсутствию Джорджа. Штатская шляпа последнего и перчатки, оставленные на буфете, и мысль, что владелец их далеко, доставили Джозу какое-то смутное чувство торжества.

«Сегодня, – думал Джоз, – он уже не будет меня злить своим фатоватым видом и наглостью».

– Унесите шляпу капитана в переднюю, – сказал он слуге Исидору.

– Может быть, она ему больше не понадобится, – отвечал лакей, хитро взглянув на своего господина. Он тоже ненавидел Джорджа, – тот проявлял в обхождении с ним истинно английскую грубость.

– И спросите мадам, придет ли она к завтраку, – важно сказал мистер Седли, спохватившись, что заговорил со слугой о своем нерасположении к Джорджу. Хотя, надо правду сказать, он уже не раз бранил шурина в присутствии слуги.

Увы! Мадам не может прийти к завтраку и приготовить les tartines [117] , которые любит мистер Джоз. Мадам слишком больна, она с самого отъезда мужа находится в ужасном состоянии, – так доложила ее bonne [118] . Джоз выразил свое сочувствие тем, что налил ей огромную чашку чаю (это был его способ проявлять братскую нежность), и сделал даже больше: он не только послал ей завтрак, но стал придумывать, какие деликатесы будут ей всего приятнее к обеду.

Лакей Исидор мрачно наблюдал за тем, как денщик Осборна собирал своего капитана в дорогу, – прежде всего потому, что он ненавидел мистера Осборна, который обращался с ним, как и со всеми нижестоящими, очень высокомерно (слуги на континенте не мирятся с той грубостью, какую покорно терпят наши более благонравные английские слуги), а кроме того, ему было обидно, что столько добра уплывает у него из рук, чтобы попасть в руки других людей, когда англичане оконфузятся. Относительно этого конфуза он, как и многие другие в Брюсселе и во всей Бельгии, не сомневался нисколько. Почти все были уверены, что император отрежет прусскую армию от английской, уничтожит одну вслед за другой и не позже как через три дня вступит в Брюссель. Тогда все имущество его теперешних хозяев, которые будут убиты, или обратятся в бегство, или попадут в плен, законным образом перейдет в собственность мосье Исидора.

Помогая Джозу в утомительном и сложном ежедневном туалете, его верный слуга соображал, как он поступит с теми самыми предметами, с помощью которых он украшал особу своего господина. Эти серебряные флаконы с духами и туалетные безделушки пойдут в подарок одной девице, в которую он был влюблен; английский бритвенный прибор и булавку с большим рубином он оставит себе: она будет так красиво выделяться на тонкого полотна сорочке с брыжами. А в этой сорочке, да еще в фуражке, обшитой золотым галуном, в венгерке, отделанной шнурами, которую нетрудно перешить по его фигуре, с тростью капитана, украшенной золотым набалдашником, с большим двойным кольцом с рубинами, которое он затем даст переделать в пару восхитительных сережек, он будет настоящим Адонисом и легко победит мадемуазель Реи.

«Как эти запонки пойдут мне! – думал он, застегивая манжеты на пухлых запястьях мистера Седли. – Я давно мечтаю о запонках. А капитанские сапоги с медными шпорами, что стоят в соседней комнате, – parbleu! [119] – какой эффект они произведут на Allee Verte! [120] ".

Итак, пока мосье Исидор своими бренными перстами придерживал нос господина и брил ему нижнюю часть лица, воображение уносило его на Зеленую аллею, где он в венгерке со шнурами разгуливал в обществе мадемуазель Рен: он мысленно бродил в тени деревьев по берегам канала, рассматривал проплывающие мимо баржи, или освежался кружкой фаро на скамейке пивной по дороге в Лакен.

Мистер Джоз Седли, к счастью для своего спокойствия, не подозревал, что происходило в голове его слуги, так же как почтенный читатель и я не знаем того, что думают о нас Джон или Мэри, которым мы платим жалованье. Что думают слуги о своих господах?.. Если бы мы знали, что думают о нас наши близкие друзья и дорогие родственники, жизнь потеряла бы всякое очарование и мы все время пребывали бы в невыносимом унынии и страхе. Итак, слуга Джоза намечал себе жертву, подобно тому как один из поваров мистера Пейнтера на Ледихолл-стрит украшает ничего не подозревающую черепаху карточкой, на которой написано: «Суп на завтра».

Служанка Эмилии была настроена далеко не так эгоистически. Мало кто из подчиненных этого милого, доброго создания не платил ей обычной дани привязанности и любви за ее кротость и доброту. И действительно, кухарка Полина утешила свою хозяйку гораздо лучше, чем кто-либо из тех, кого она видела в это злосчастное утро. Когда она заметила, что Эмилия, молчащая, неподвижная и измученная, уже несколько часов сидит у окна, откуда она следила за исчезавшими вдали последними штыками уходившей колонны, эта честная женщина взяла Эмилию за руку и сказала:

– Tenez, madame, est-ce qu\'il n\'est pas aussi a l\'armee mon homme a moi? [121]

После чего она разразилась слезами, а Эмилия, упав к ней в объятия, тоже расплакалась, и обе стали жалеть и утешать друг друга.

Много раз в это утро слуга мистера Джоза Исидор бегал в город, к воротам отелей и домов, расположенных вокруг парка, где жило больше всего англичан, и там, толкаясь среди других слуг, курьеров и лакеев, собирал все новости и приносил домой бюллетени для осведомления своего хозяина. Почти все эти джентльмены были в душе приверженцами императора и имели собственное мнение относительно скорого окончания войны. Прокламация Наполеона, выпущенная в Авене, широко распространялась по Брюсселю. «Солдаты! – гласила она. – Настала годовщина Маренго и Фридланда, которые дважды уже решали судьбы Европы. Мы были тогда слишком великодушны, как и после Аустерлица и Ваграма. Мы поверили клятвам и обещаниям государей и оставили их на тронах. Так встретим же их снова лицом к лицу! Разве мы или они стали другими? Солдаты! Эти самые пруссаки, которые так дерзки сейчас, под Иеной шли на нас трое против одного, а под Монмирайлем шестеро против одного. Те из вас, кто был в плену в Англии, могут рассказать своим товарищам об ужасах английских понтонов. Безумцы! Случайный успех ослепил их. Но если они вступят во Францию, они найдут там только могилу!» А приверженцы Франции предсказывали еще более скорое истребление врагов императора, и все кругом соглашались, что пруссаки и англичане вернутся во Францию не иначе как пленниками в хвосте победоносной армии.

Таковы были известия, собранные в течение дня, и они не могли не оказать своего действия на мистера Седли. Ему донесли, что герцог Веллингтон выехал в армию, авангард которой французы сильно потрепали накануне вечером.

– Потрепали? Вздор! – сказал Джоз, мужество которого за завтраком всегда возрастало. – Герцог выехал в армию, чтобы разбить императора, как он раньше разбивал всех его генералов.

– Его бумаги сожжены, имущество вывезено, а квартира очищается для герцога Далматского, – отвечал Исидор. – Я знаю это от его собственного дворецкого. Люди милорда герцога Ричмонда уже укладываются. Его светлость бежал, а герцогиня ожидает только, пока уложат серебро, чтобы присоединиться к французскому королю в Остенде.

– Французский король в Генте, – возразил Джоз, притворяясь, что не верит вздорным слухам.

– Он вчера ночью бежал в Брюгге, а сегодня отплывает в Остенде. Герцог Беррийский взят в плен. Тем, кто хочет уцелеть, лучше уезжать поскорее, потому что завтра откроют плотины, – и как тогда бежать, раз вся страна будет под водой?

– Чепуха, сэр! Мы можем выставить втрое против того, сэр, что выставит Бонн! – запальчиво воскликнул мистер Седли. – Австрийцы и русские подходят. Он должен быть сокрушен и будет сокрушен! – заявил Джоз, ударяя рукой по столу.

– Пруссаков было трое против одного при Иене, а он в одну неделю взял всю их армию и королевство. Под Монмирайлем их было шестеро против одного, а он рассеял их, как овец. Австрийская-то армия наступает, но ведет ее императрица и Римский король. А русские? Русские отступят. Англичанам не будет пощады, – все помнят, как они жестоко обращались с нашими героями на своих проклятых понтонах. Взгляните, здесь все напечатано черным по белому. Вот прокламация его величества, императора и короля, – сказал новоявленный приверженец Наполеона, не считавший более нужным скрывать свои чувства, и, вынув из кармана прокламацию, грубо сунул ее в лицо своему господину, – он уже смотрел на расшитую шнурами венгерку и другие ценности как на свою добычу.

Джоз не был серьезно напуган, но все же уверенность его поколебалась.

– Дайте мне пальто и фуражку, сэр, – сказал он, – и следуйте за мной. Я сам пойду и узнаю, насколько верны ваши рассказы.

Исидор пришел в бешенство, увидав, что Джоз надевает венгерку.

– Милорду лучше не надевать военного мундира, – заметил он, – французы поклялись не давать пощады ни одному английскому солдату.

– Молчать! Слышите! – воскликнул Джоз и все еще с решительным видом и с непобедимой твердостью сунул руку в рукав. За совершением этого геройского поступка его и застала миссис Родон Кроули, которая как раз явилась навестить Эмилию и, не позвонив, вошла в прихожую.

Ребекка была одета, как всегда, очень изящно и красиво; спокойный сон после отъезда Родона освежил ее; приятно было смотреть на ее розовые щечки и улыбку, когда у всех в городе в этот день лица выражали тревогу и горе. Она стала смеяться над положением, в котором застала Джоза, и над судорожными усилиями, с какими дородный джентльмен старался влезть в расшитую куртку.

– Вы собираетесь в армию, мистер Джозеф? – спросила она. – Неужели никто не останется в Брюсселе, чтобы защитить нас, бедных женщин?

Джозу наконец удалось влезть в венгерку, и он пошел навстречу своей прекрасной посетительнице, весь красный и бормоча извинения. Как она чувствует себя после всех событий сегодняшнего утра, после вчерашнего бала?

Monsieur Исидор исчез в соседней спальне, унося с собой цветастый халат.

– Как мило с вашей стороны справляться об этом, – сказала она, обеими ручками пожимая его руку. – До чего же у вас хладнокровный и спокойный вид, когда все так напуганы!.. Как поживает наша маленькая Эмми? Расставание, вероятно, было ужасно, ужасно?

– Ужасно! – подтвердил Джоз.

– Вы, мужчины, можете все перенести, – продолжала леди. – Разлука или опасность – вам все нипочем. Признавайтесь-ка, ведь вы собирались уехать в армию и бросить нас на произвол судьбы? Я знаю, что собирались, – что-то говорит мне об этом. Я так испугалась, когда эта мысль пришла мне в голову (ведь я иногда думаю о вас, когда остаюсь одна, мистер Джозеф), что немедленно бросилась просить, умолять вас не уезжать.

Эти слова можно было бы истолковать так: «Дорогой сэр, если с армией произойдет несчастье и придется отступать, у вас очень удобный экипаж, в котором я надеюсь получить местечко». Я не знаю, в каком смысле понял ее слова Джоз, но он был глубоко обижен невниманием к нему этой леди за все время их пребывания в Брюсселе. Его не представили ни одному из знатных знакомых Родона Кроули; его почти не приглашали на вечера к Ребекке, ибо он был слишком робок, чтобы играть по крупной, и его присутствие одинаково стесняло и Джорджа и Родона, которые, вероятно, предпочитали развлекаться без свидетелей.

«Вот как, – подумал Джоз, – теперь, когда я ей нужен, она приходит ко мне. Когда около нее никого больше нет, она вспомнила о старом Джозефе Седли!» Но, несмотря на эти сомнения, он был польщен словами Ребекки о его храбрости.

Он сильно покраснел и принял еще более важный вид.

– Мне хотелось бы посмотреть военные действия, – сказал он. – Каждому мало-мальски смелому человеку это было бы интересно. В Индии я кое-что видел, но не в таких больших размерах.

– Вы, мужчины, все готовы принести в жертву ради удовольствия, – заметила Ребекка. – Капитан Кроули простился со мною сегодня утром такой веселый, точно он отправлялся на охоту. Что ему за дело, что вам всем за дело до страданий и мук бедной покинутой женщины? («Господи, неужели этот ленивый толстый обжора действительно думал отправиться на войну?») Ах, дорогой мистер Седли! Я пришла искать у вас успокоения, утешения. Все утро я провела на коленях; я трепещу при мысли о той ужасной опасности, которой подвергаются наши мужья, друзья, наши храбрые войска и союзники. Я пришла искать убежища – и что же? – последний оставшийся у меня друг тоже собирается ринуться в эту ужасную битву!

– Сударыня, – отвечал Джоз, начиная смягчаться, – не тревожьтесь. Я только сказал, что мне хотелось бы там быть, – какой британец не хотел бы этого? Но мой долг удерживает меня здесь: я не могу, бросить это бедное создание, – и он указал пальцем на дверь комнаты, где была Эмилия.

– Добрый, великодушный брат! – сказала Ребекка, поднося платок к глазам и вдыхая одеколон, которым он был надушен. – Я была к вам несправедлива – у вас есть сердце. Я думала, что у вас его нет.

– О, клянусь честью! – воскликнул Джоз, и рука его невольно потянулась к левой стороне груди, – вы ко мне несправедливы, да, несправедливы… дорогая миссис Кроули!

– Да, теперь я вижу, что ваше сердце предано вашей сестре. Но я помню, как два года тому назад… по отношению ко мне… оно было так вероломно! – промолвила Ребекка и на минуту устремила взгляд на Джоза, а затем отвернулась к окну.

Джоз страшно покраснел. Тот орган, в отсутствии которого упрекала его Ребекка, усиленно забился. Он вспомнил дни, когда бежал от нее, и страсть, которая вспыхнула в нем однажды, – дни, когда он катал ее в своем экипаже, когда она вязала ему зеленый кошелек, когда он сидел очарованный и смотрел на ее белые плечи и блестящие глаза.

– Я знаю, что вы считаете меня неблагодарной, – продолжала Ребекка тихим, дрожащим голосом, отходя от окна и снова взглядывая на Джоза. – Ваша холодность, ваше нежелание замечать меня, ваше поведение за последнее время и сейчас, когда я вошла в комнату, – все это служит тому доказательством. Но разве у меня не было основания избегать вас? Пусть ваше сердце само ответит на этот вопрос. Или вы думаете, что мой муж был расположен принимать вас? Единственные недобрые слова, которые я слышала от него (я должна отдать в этом справедливость капитану Кроули), были из-за вас… И это были жестокие – да, жестокие слова!

– Господи! Да что же я сделал? – спросил Джоз, трепеща от смущения и удовольствия. – Что же я сделал, чтобы… чтобы…

– Разве ревность – ничто? – продолжала Ребекка. – Он мучил меня из-за вас. Но что бы ни было когда-то… теперь мое сердце всецело принадлежит ему. Я чиста перед ним. Не так ли, мистер Седли?

С дрожью восторга Джоз взирал на жертву своих чар. Несколько ловких слов, нежных многозначительных взглядов – и сердце его воспламенилось вновь, а горькие подозрения были забыты. Разве со времен Соломона женщины не дурачили и не побеждали лестью даже и более умных мужчин, чем Джоз?

«Ну, теперь, если даже случится самое худшее, – подумала Бекки, – отъезд мне обеспечен и я получу удобное место в его коляске».

Неизвестно, к каким изъявлениям любви и преданности привели бы мистера Джозефа его мятежные страсти, если бы в эту минуту не вошел его слуга Исидор, чтобы навести в комнате порядок. Джоз, только что собиравшийся выпалить признание, чуть не подавился чувствами, которые вынужден был сдержать. Ребекка, со своей стороны, решила, что ей пора идти утешать свою драгоценную Эмилию.

– Au revoir [122] , – сказала она, посылая воздушный поцелуй мистеру Джозу, и тихонько постучала к его сестре. Когда она вошла туда и затворила за собой дверь, Джоа бессильно опустился в кресло и стал дико озираться, вздыхать и пыхтеть.

– Этот сюртук очень узок милорду, – заявил Исидор, все еще не спуская глаз с вожделенных шнуров. Но «милорд» не слушал: мысли его были далеко. Он то вспыхивал, мысленно созерцая очаровательную Ребекку, то виновато ежился, представляя себе ревнивого Родона Кроули с закрученными зловещими усами и его страшные заряженные дуэльные пистолеты.

Появление Ребекки поразило Эмилию ужасом и заставило отшатнуться. Оно вернуло ее к действительности и к воспоминаниям о вчерашнем вечере. В своем страхе о будущем она забыла Ребекку, ревность – все, кроме того, что Джордж уехал и находится в опасности. Пока эта оборотистая особа бесцеремонно не зашла к ней, не нарушила чар, не приоткрыла двери, мы не смели входить в эту печальную комнату. Сколько времени бедняжка простояла на коленях! Сколько часов провела она здесь в безмолвных молитвах и горьком унынии! Военные хроникеры, которые дают блестящие описания сражений и побед, едва ли расскажут нам об этом. Это слишком низменная сторона пышного зрелища, – и вы не услышите ни плача вдов, ни рыдания матери среди криков и ликования громкого победного хора. А между тем когда они не плакали – смиренные страдалицы с разбитым сердцем, чьи жалобы тонули в оглушительном громе победы?

После первого мгновения ужаса, охватившего Эмилию, когда перед ней сверкнули зеленые глаза Ребекки и та, шумя шелковыми юбками и блестящими украшениями, бросилась с протянутыми руками, чтобы обнять ее, – чувство гнева взяло верх, смертельно-бледное лицо ее вспыхнуло, и она ответила на взгляд Ребекки таким твердым взглядом, что соперница ее удивилась и даже немного оробела.

– Дорогая моя, тебе очень нехорошо, – сказала она, протягивая руку Эмилии. – Что с тобой? Я не могу быть спокойна, пока не узнаю, как ты себя чувствуешь.

Эмилия отдернула руку. Еще никогда в жизни эта кроткая душа не отказывалась верить или отвечать на проявление участия или любви. Но теперь она отдернула руку и вся задрожала.

– Зачем ты здесь, Ребекка? – спросила она, по-прежнему глядя на гостью своими большими печальными глазами. Та смутилась от этого взгляда.

«Вероятно, она видела, как он передал мне письмо на балу», – подумала Ребекка.

– Не волнуйся, дорогая Эмилия, – сказала она, опустив глаза. – Я пришла только узнать, не могу ли я… хорошо ли ты себя чувствуешь?

– А ты себя как чувствуешь? – сказала Эмилия. – Думается мне, что хорошо. Ты ведь не любишь своего мужа. Если бы любила, ты не пришла бы сюда. Скажи, Ребекка, что я сделала тебе, кроме добра?

– Конечно, ничего, Эмилия, – отвечала та, не поднимая головы.

– Когда ты была бедна, кто тебя приголубил? Разве я не была тебе сестрой? Ты видела нас в более счастливые дни, прежде чем он женился на мне. Я была тогда всем для него, иначе разве он отказался бы от состояния и от семьи, чтобы сделать меня счастливой? Зачем же ты становишься между много и моей любовью? Кто послал тебя, чтобы разделить тех, кого соединил бог, и отнять у меня сердце моего дорогого, моего любимого мужа? Неужели ты думаешь, что ты можешь его любить так, как люблю я? Его любовь для меня – все. Ты знала это, и ты хотела отнять его у меня. Стыдно, Ребекка! Злая, дурная женщина! Вероломный друг и вероломная жена!

– Эмилия, перед богом клянусь, я ни в чем не виновата перед своим мужем, – сказала Ребекка, отворачиваясь.

– А передо мной тоже не виновата, Ребекка? Тебе не удалось, но ты старалась. Спроси свое сердце – не так ли это?

«Она ничего не знает», – подумала Ребекка.

– Он вернулся ко мне. Я знала, что он вернется. Я знала, что никакая лесть, никакая ложь не отвратит его от меня надолго! Я знала, что он вернется! Я столько молилась об этом.

Бедняжка проговорила эти слова с такой стремительностью и воодушевлением, что Ребекка не нашлась, что ответить.

– Что я тебе сделала? – продолжала Эмилия уже более жалобным тоном. – За что ты старалась отнять у меня мужа? Ведь он мой всего только шесть недель. Ты могла бы пощадить меня, Ребекка, хотя бы на это время. Но в первые же дни после нашей свадьбы ты явилась и все испортила. Теперь он уехал, и ты пришла посмотреть, как я несчастна? – продолжала она. – Ты достаточно мучила меня последние две недели, пощадила бы хоть сегодня.

– Я… я… никогда не приходила сюда, – перебила Ребекка и некстати сказала правду.

– Верно, сюда ты не приходила, ты заманивала его к себе. Может быть, ты и сегодня пришла отнять его у меня? – продолжала Эмилия, словно в бреду. – Он был здесь, а теперь его нет. На этой самой кушетке, здесь, он сидел. Не прикасайся к ней! Здесь мы сидели и разговаривали. Я сидела у него на коленях и обнимала его, и мы читали «Отче наш». Да, он был здесь. И они пришли и увели его, но он обещал мне вернуться.

– И он вернется, дорогая, – сказала Ребекка, невольно тронутая.

– Посмотри, – продолжала Эмилия, – вот его шарф. Не правда ли, какой красивый цвет? – И, подняв бахрому, она поцеловала ее. Она еще утром обвязала его себе вокруг талии. Теперь она, по-видимому, забыла свой гнев, свою ревность и даже самое присутствие соперницы. Она молча подошла к кровати и с просветленным лицом стала гладить подушку Джорджа.

Ребекка, тоже молча, вышла из комнаты.

– Ну, как Эмилия? – спросил Джоз, который по-прежнему сидел в кресле.

– Ее нельзя оставлять одну, – отвечала Ребекка. – Мне кажется, ей очень нехорошо! – И она удалилась с весьма серьезным лицом, отвергнув просьбы Джоза остаться и разделить с ним ранний обед, который он заказал.

В сущности, Ребекка была женщина не злая и услужливая, а Эмилию она, пожалуй, даже любила. Упреки подруги были скорее лестны Ребекке, как жалобы побежденной. Встретив миссис О\'Дауд, которую проповеди декана нисколько на этот раз не утешили и которая уныло бродила по парку, Ребекка подошла к ней, несколько удивив этим майоршу, не привыкшую к таким знакам внимания со стороны миссис Родон Кроули. Услышав, что бедняжка миссис Осборн находится в отчаянном состоянии и почти лишилась от горя рассудка, добрая ирландка тотчас же решила навестить свою любимицу и постараться ее утешить.

– У меня и своих забот достаточно, – важно заметила миссис О\'Дауд, – и я думала, что бедняжка Эмилия не очень нуждается сегодня в обществе. Но если ей так плохо, как вы говорите, а вы не можете остаться с ней, хотя так всегда ее любили, я, конечно, попробую ей чем-нибудь помочь. До свидания, сударыня.

С этими словами обладательница «репетитора» тряхнула головой и зашагала прочь от миссис Кроули, общества которой она нисколько не искала.

Бекки с улыбкой на устах смотрела ей вслед. Она была очень чувствительна ко всему смешному, и парфянский взгляд, брошенный через плечо удалявшейся миссис О\'Дауд, почти рассеял тяжелое состояние духа миссис Кроули.

«Мое почтение, сударыня, очень рада, что вы так веселы, – подумала Пегги. – Уж вы-то, во всяком случае, не выплачете себе глаз от горя». И она быстрыми шагами направилась к квартире миссис Осборн.

Бедняжка все еще стояла возле кровати, где Ребекка оставила ее; она почти обезумела от горя. Жена майора, женщина более твердая духом, приложила все старания, чтобы утешить свою юную приятельницу.

– Надо крепиться, милая Эмилия, – сказала она. – А то вдруг вы расхвораетесь к тому времени, когда ваш муж пошлет за вами после победы. Ведь вы не единственная женщина, которая находится сегодня в руках божьих.

– Я знаю. Знаю, что я дурная и слабохарактерная, – ответила Эмилия. Она отлично сознавала свою собственную слабость. Присутствие ее более решительного друга подействовало на нее ободряюще. В обществе миссис О\'Дауд ей сразу стало лучше. Они долго пробыли вместе; сердца их следовали все дальше и дальше за ушедшей колонной. Ужасные сомнения и тоска, молитвы, страх и невыразимое горе сопровождали полк. Это была дань, которую платили войне женщины. Война всех одинаково облагает данью: мужчины расплачиваются кровью, женщины – слезами.

В половине третьего произошло событие, чрезвычайно важное в повседневной жизни мистера Джозефа: подали обед. Воины могут сражаться и погибать, но он должен обедать. Он вошел в комнату Эмилии, чтобы уговорить ее поесть.

– Ты только попробуй, – сказал Джоз. – Суп очень хороший. Пожалуйста, попробуй, Эмми, – и он поцеловал ей руку. Он уже много лет не делал этого, за исключением того дня, когда она выходила замуж.

– Ты очень добр и ласков, Джозеф, – ответила Эмилия. – И все добры ко мне; только, пожалуйста, позволь мне сегодня остаться у себя в комнате.

Зато майорше О\'Дауд аромат супа показался очень привлекательным, и она решила составить компанию мистеру Джозу. Они вдвоем уселись за стол.

– Господь да благословит эту пищу, – произнесла торжественно жена майора. Она думала о своем честном Мике, как он едет верхом во главе полка. – У бедных наших мужей будет сегодня плохой обед, – сказала она со вздохом, а потом, как истинный философ, принялась за еду.

Настроение Джоза поднималось по мере того, как он ел. Он пожелал выпить за здоровье полка или под любым иным предлогом разрешить себе бокал шампанского.

– Выпьем за О\'Дауда и за доблестный *** полк, – сказал он. галантно кланяясь своей гостье. – Что вы скажете на это, миссис О\'Дауд? Исидор, наполните бокал миссис О\'Дауд.

Но Исидор внезапно вздрогнул, а жена майора выронила нож и вилку. Окна комнаты были раскрыты и обращены на юг, и оттуда донесся глухой, отдаленный гул, прокатившийся над освещенными солнцем крышами.

– Что это? – спросил Джоз. – Почему вы не наливаете, бездельник?

– C\'est le feu! [123] – ответил Исидор, выбегая на балкон.
– Спаси нас господи! Это пушки! – воскликнула миссис О\'Дауд и бросилась к окну. Сотни бледных, встревоженных лиц выглядывали из других окон. И скоро чуть ли не все население города высыпало на улицу.

ГЛАВА XXXII, в которой Джоз обращается в бегство, а война подходит к концу

Мы, жители мирного Лондона, никогда не видали и, бог даст, никогда не увидим такой ужасной суматохи и тревоги, какая царила в Брюсселе. Толпы народа устремились к Намюрским воротам, откуда доносился гул, а многие выезжали и дальше на гладкое шоссе, чтобы как можно раньше получить известия из армии. Все расспрашивали друг друга о новостях, и даже знатные английские лорды и леди снисходили до того, что разговаривали с незнакомыми людьми. Сторонники французов, обезумев от восторга, предсказывали победу императору. Купцы закрывали свои лавки и выходили на улицу, увеличивая разноголосый хор тревожных и торжествующих криков. Женщины бежали к церквам и заполняли часовни, преклоняли колени и молились на каменных плитах и ступенях. А пушки вдали грохотали не смолкая. Вскоре экипажи с путешественниками стали поспешно покидать город через Гентскую заставу. Предсказания приверженцев Франции начинали сбываться.

– Он отрезал одну армию от другой, – говорили кругом.

– Он идет прямо на Брюссель; он разобьет англичан и к вечеру будет здесь.

– Он разобьет англичан, – кричал Исидор своему хозяину, – и к вечеру будет здесь!

Исидор выбегал на улицу и снова вбегал в дом, каждый раз возвращаясь с новыми подробностями бедствия. Лицо Джоза бледнело все больше и больше: тревога овладевала толстяком. Сколько он ни пил шампанского, оно не прибавляло ему храбрости. Еще до того, как село солнце, нервозность его достигла такой степени, что у его друга Исидора сердце радовалось, на него глядя, – теперь-то венгерка со шнурами от него не уйдет!

Женщины все это время отсутствовали. Послушав с минуту пальбу, супруга майора вспомнила о своей приятельнице, находившейся в соседней комнате, и побежала туда, чтобы побыть с Эмилией и по возможности утешить ее. Мысль, что она должна поддержать это кроткое, беспомощное создание, еще усилила прирожденную храбрость честной ирландки. Она провела около пяти часов возле Эмилии, то уговаривая ее, то развлекая оживленным разговором, по чаще храня молчание и мысленно воссылая к небу горячие мольбы.

– Я все время держала ее за руку, – говорила потом мужественная леди, – пока не село солнце и не прекратилась пальба.

Полина, la bonne, стояла на коленях в ближайшей церкви, молясь за son homme a elle [124] .

Когда грохот канонады смолк, миссис О\'Дауд вышла из комнаты Эмилии в гостиную, где Джоз сидел перед двумя пустыми бутылками. От храбрости его не осталось и следа. Раз или два он пробовал заглянуть в спальню сестры с встревоженным видом, словно собираясь что-то сказать, но супруга майора все сидела на своем месте, и он уходил, так и не облегчив душу. Джоз стыдился сказать ей, что хочет бежать. Но когда она появилась в столовой, где он сидел в сумерках в невеселом обществе пустых бутылок от шампанского, он решил открыть ей свое намерение.

– Миссис О\'Дауд, – сказал он, – не будете ли вы добры помочь Эмилии собраться?

– Вы хотите взять ее на прогулку? – спросила жена майора. – Помилуйте, она слишком слаба!

– Я… я приказал приготовить экипаж, – ответил он, – и… и почтовых лошадей. Исидор пошел за ними, – продолжал Джоз.

– Что это вы затеяли кататься на ночь глядя? – возразила дама. – Разве не лучше ей полежать в постели? Я только что уложила ее.

– Поднимите ее, – сказал Джоз, – она должна встать, слышите! – И он энергически топнул ногой. – Повторяю, лошади заказаны. Все кончено, и…

– И что? – спросила миссис О\'Дауд.

– …я еду в Гент, – заявил Джоз. – Все уезжают; место найдется и для вас. Мы уезжаем через полчаса.

Жена майора посмотрела на него с безграничным презрением.

– Я не двинусь с места, пока О\'Дауд не пришлет мне маршрута, – сказала она. – Вы можете ехать, если хотите, мистер Седли, но, смею вас уверить, мы с Эмилией останемся здесь.

– Она поедет! – воскликнул Джоз, снова топнув ногой.

Миссис О\'Дауд, подбоченясь, стала перед дверью спальни.

– Вы что, хотите отвезти ее к матери, – спросила она, – или сами хотите ехать к маменьке, мистер Седли? До свидания, желаю вам приятного путешествия. Bon voyage, как у них тут говорится; и послушайте моего совета: сбрейте усы, не то они вас доведут до беды.

– А, черт! – завопил Джоз вне себя от гнева, страха и унижения. В это время вошел Исидор и с самого порога тоже стал чертыхаться.

– Pas de chevaux, sacrebleu! [125] – прошипел разъяренный слуга.

Все лошади были в разгоне. Не только Джозеф поддался в этот день панике в Брюсселе.

Но страху Джоза, и без того огромному и мучительному, суждено было за ночь дойти до крайних пределов. Как было уже упомянуто, Полина, la bonne, имела son homme a elle в рядах армии, высланной против императора Наполеона. Ее поклонник был бельгийский гусар и уроженец Брюсселя. Войска этой нации прославились в ту войну чем угодно, только не храбростью, а молодой Ван-Кутсум, обожатель Полины, был слишком хорошим солдатом, чтобы ослушаться приказа своего полковника бежать с поля сражения. Когда гарнизон стоял в Брюсселе, молодой Регул (он родился в революционные времена) с большим комфортом проводил почти все свободное время у Полины на кухне. Несколько дней тому назад он простился со своей рыдающей возлюбленной и отправился в поход, набив себе карманы и сумку множеством вкусных вещей из ее кладовой.

И вот теперь для полка Регула кампания была окончена. Этот полк входил в состав дивизии под начальством наследного принца Оранского, и, если судить по длине усов и сабель и по богатству обмундирования и экипировки, Регул и его товарищи представляли собой самый доблестный отряд, какому когда-либо трубили сбор военные трубы.

Когда Ней ринулся на авангард союзных войск, штурмуя одну позицию за другой, пока прибытие главных сил британской армии из Брюсселя не изменило хода сражения при Катр-Бра, бельгийские гусары, среди которых находился и Регул, проявили величайшую расторопность в отступлении перед французами – их последовательно выбивали с одной позиции на другую, которую они занимали с необыкновенным проворством. Отход их задержало лишь наступление британской армии с тыла. Таким образом, они вынуждены были остановиться, и неприятельская кавалерия (кровожадное упорство которой заслуживает самого сурового порицания) получила наконец возможность войти в соприкосновение с храбрыми бельгийцами; но те предпочли встретиться с англичанами, а не с французами и, повернув коней, поскакали сквозь английские полки, наступавшие сзади, и рассеялись во всех направлениях. Их полк перестал существовать; его нигде не было, не было даже штаба. Регул опомнился, когда уже скакал верхом за много миль от места сражения, совершенно один. И где ему было искать убежища, как не на кухне, в объятиях верной Полины, в которых он и раньше так часто находил утешение?

Около десяти часов на крыльце того дома, где, по континентальному обычаю, Осборны занимали один этаж, раздалось бряцанье сабли. Затем послышался стук в кухонную дверь, и Полина, только что вернувшаяся из церкви, чуть не упала в обморок, когда, открыв дверь, увидела перед собой своего измученного гусара. Он был бледен, как полночный драгун, явившийся тревожить Лепору. Полина непременно бы завизжала, но так как ее крик мог привлечь хозяев и выдать ее друга, она сдержалась и, введя своего героя в кухню, стала угощать его пивом и отборными кусками от обеда, к которому Джоз так и не притронулся. Гусар доказал, что он не привидение, уничтожив громадное количество мяса и пива, и тут же, с полным ртом, поведал страшную повесть.

Полк его выказал чудеса храбрости и некоторое время сдерживал натиск всей французской армии. Но под конец они были смяты, как и все британские части. Ней уничтожает полк за полком. Бельгийцы тщетно пытались помешать избиению англичан. Брауншвейгцы разбиты и бежали, их герцог убит. Это поистине une debacle [126] . Регул старался в потоках пива утопить свое горе по поводу поражения. Исидор, зашедший в кухню, услышал этот разговор и кинулся сообщить о нем своему хозяину.

– Все кончено! – закричал он Джозу. – Милорд герцог взят в плен, герцог Брауншвейгский убит, британская армия обращена в бегство; спасся только один человек, и он сейчас сидит на кухне. Подите послушайте его.

Джоз, шатаясь, вошел в кухню, где Регул все еще сидел на кухонном столе, крепко присосавшись к кружке пива. Собрав все свои знания французского языка, который он, скажем прямо, безбожно коверкал, Джоз упросил гусара рассказать ему снова всю историю. Бедствия увеличивались по мере того, как Регул рассказывал. Он один во всем его полку не остался на поле сражения. Он видел, как пал герцог Брауншвейгский, как бежали черные гусары, как шотландцы были сметены артиллерийским огнем.

– А *** полк? – задыхаясь, спросил Джоз.

– Изрублен в куски, – отвечал гусар; а Полина, услыхав это, воскликнула:

– О моя госпожа, ma bonne petite dame! [127] – И ее крики и причитания разнеслись по всему дому.

Вне себя от ужаса, мистер Седли не знал, как и где искать спасения. Он ринулся из кухни назад в гостиную и бросил умоляющий взгляд на дверь Эмилии, которую миссис О\'Дауд захлопнула и заперла на ключ перед самым его носом. Вспомнив, с каким презрением она отнеслась к нему, он прислушался и подождал некоторое время около двери, а затем отошел от нее и решил выйти на улицу, в первый раз за этот день. Схватив свечу, он начал искать свою фуражку с золотым позументом, которую нашел на обычном месте, на подзеркальнике в передней, где привык кокетничать, взбивая волосы на висках и надвигая шляпу слегка набекрень, прежде чем показаться людям. Такова сила привычки, что, несмотря на владевший им ужас, Джоз машинально стал взбивать волосы и прилаживать фуражку. Затем он с изумлением поглядел на свое бледное лицо и особенно на усы, пышно разросшиеся за семь недель, истекших с их появления на свет.

«А ведь меня и правда примут за военного», – подумал он, вспомнив слова Исидора о том, какая судьба уготована всей британской армии в случае поражения. Пошатываясь, он вернулся в спальню и стал неистово дергать звонок, призывая прислугу.

Исидор явился на этот призыв и остолбенел: Джоз сидел в кресле, его шейные платки были сорваны, воротник отогнут, обе руки подняты к горлу.

– Coupez-moi, Исидор! – кричал он. – Vite! Coupez-moi! [128]

В первый момент Исидор подумал, что Джоз сошел с ума и просит, чтобы ему перерезали горло.

– Les moustaches! – задыхался Джоз. – Les moustaches… coupy, rasy, vite! [129]

Так он изъяснялся по-французски – бегло, но отнюдь не безупречно.

Исидор вмиг уничтожил усы бритвой и с невыразимым восхищением услышал приказание своего хозяина подать ему шляпу и штатский сюртук.

– Ne porly ploo… habit militaire… bonny… bonny a voo, prenny dehors [130] , – пролепетал Джоз.

Наконец-то венгерка и фуражка были собственностью Исидора!

Сделав этот подарок, Джоз выбрал из своего запаса одежды простой черный сюртук и жилет, повязал на шею широкий белый платок и надел мягкую касторовую шляпу. Если бы он мог раздобыть широкополую шляпу, он надел бы ее. Но он и без того был похож на толстого, цветущего пастора англиканской церкви.

– Venny maintenong, – продолжал Джоз, – sweevy… ally… party… dang la roo [131] . – С этими словами он кубарем скатился вниз по лестнице и выбежал на улицу.

Хотя Регул клялся, что из всего его полка и чуть ли не из всей союзной армии он единственный не был искрошен Неем в куски, заявление это было, по-видимому, неверно, и еще немало предполагаемых жертв спаслось от бойни. Десятки товарищей Регула вернулись в Брюссель, и, так как все они сознались, что бежали, в городе быстро распространился слух о полном поражении союзников. Прибытие французов ожидалось с часу на час, паника продолжалась, и всюду шли приготовления к бегству.

«Нет лошадей, – с ужасом думал Джоз. Он сто раз заставил Исидора спросить у разных лиц, нельзя ли купить или нанять у них лошадей, и при каждом отрицательном ответе сердце его сжималось все мучительнее. Что же, уйти пешком? Но на такой поступок его не мог склонить даже страх.

Почти все гостиницы, занятые англичанами в Брюсселе, выходили в парк, и Джоз нерешительно бродил по этому кварталу в толпе других людей, охваченных, как и он, страхом и любопытством. Он видел семейства, которым повезло больше, чем ему, – они раздобыли себе лошадей и с грохотом выезжали из города. Другие же, как и он сам, несмотря ни на какие взятки или просьбы, не могли достать себе необходимые средства передвижения. Среди этих незадачливых беглецов Джоз заметил леди Бейракрс с дочерью: они сидели в своем экипаже в воротах гостиницы, все их имущество было погружено, и единственным препятствием к их отъезду было то же отсутствие движущей силы, которое приковало к месту и Джоза.

Ребекка Кроули занимала помещение в той же гостинице, и у нее установились самые холодные отношения с дамами семейства Бейракрс. Миледи Бейракрс делала вид, что не замечает миссис Кроули, когда они встречались на лестнице, и везде, где упоминалось ее имя, неизменно плохо отзывалась о своей соседке. Графиню шокировала слишком близкая дружба генерала Тафто с женой его адъютанта. Леди Бланш избегала Ребекки, как зачумленной. Только сам граф тайком поддерживал с нею знакомство, когда оказывался вне юрисдикции своих дам.

Теперь Ребекка могла отомстить этим дерзким врагам. В гостинице стало известно, что капитан Кроули оставил своих лошадей, и, когда началась паника, леди Бейракрс снизошла до того, что послала горничную к жене капитана с приветом от ее милости и с поручением узнать, сколько стоят лошади миссис Кроули. Миссис Кроули ответила запиской, где свидетельствовала свое почтение и заявляла, что не привыкла заключать сделки с горничными.

Этот короткий ответ заставил графа самолично посетить апартаменты Бекки. Но и он добился не большего успеха.

– Посылать ко мне горничную! – гневно кричала миссис Кроули. – Может быть, миледи еще прикажет мне оседлать лошадей? Кто желает бежать из Брюсселя, леди Бейракрс или ее femme de chambre? – И это был весь ответ, который граф принес своей супруге.

Чего не сделаешь в крайности! После неудачи второго посланца графиня сама отправилась к миссис Кроули. Она умоляла Бекки назначить цену; она даже пригласила Бекки в Бейракрс-Хаус, если та даст ей возможность туда вернуться. Миссис Кроули только усмехнулась.

– Я не желаю, чтобы мне прислуживали судебные исполнители в ливреях, – заявила она, – да вы, вероятно, никогда и не вернетесь, по крайней мере, с брильянтами. Они останутся французам. Французы будут здесь через два часа, а я к тому времени уже проеду полдороги до Гента. Нет, я не продам вам лошадей даже за два самых крупных брильянта, которые ваша милость надевала на бал.

Леди Бейракрс задрожала от ярости и страха. Брильянты были зашиты у нее в платье и в подкладке сюртука милорда, а часть их спрятана в его сапогах.

– Мои брильянты у банкира, бесстыжая вы особа! И лошадей я добуду! – сказала она.

Ребекка рассмеялась ей в лицо. Взбешенная графиня сошла во двор и уселась в карету: ее горничная, курьер и супруг еще раз были разосланы по всему городу отыскивать лошадей, – и плохо пришлось тому из них, кто вернулся последним! Ее милость решила уехать тотчас же, как только откуда-нибудь достанут лошадей, – все равно, с супругом или без него.

Ребекка с удовольствием глядела из окна на графиню, сидевшую в экипаже без лошадей; устремив на нее взгляд, она громко выражала свое сочувствие по поводу затруднительного положения, в которое попала ее милость.

– Не найти лошадей! – говорила она. – И это в то время, когда все брильянты зашиты в подушках кареты! Какая богатая добыча достанется французам, когда они придут сюда! Я имею в виду карету и брильянты, а не миледи.

Все это она вслух сообщала хозяину гостиницы, слугам, постояльцам и бесчисленным зевакам, толпившимся во дворе. Леди Бейракрс готова была застрелить ее из окна кареты.

Наслаждаясь унижением своего врага, Ребекка заметила Джоза, который тотчас направился к ней, как только ее увидел. Его изменившееся, испуганное жирное лицо сразу выдало ей его тайну. Он также хотел бежать и искал способа осуществить свое желание.

«Вот кто купит моих лошадей, – подумала Ребекка, – а я уеду на своей кобыле». Джоз подошел к ней и в сотый раз в течение этого часа задал вопрос: не знает ли она, где можно достать лошадей?

– Что это, и вы хотите бежать? – сказала со смехом Ребекка. – А я-то думала, что вы защитник всех женщин, мистер Седли.

– Я… я… не военный человек, – пробормотал он, задыхаясь.

– А Эмилия?.. Кто будет охранять вашу бедную сестричку? – продолжала Ребекка. – Неужели вы решаетесь ее покинуть?

– Какую пользу я могу ей принести в случае… в случае, если придет неприятель? – возразил Джоз. – Женщин они пощадят, но мой слуга сказал, что мужчинам они поклялись не давать пощады… мерзавцы!

– Ужасно! – воскликнула Ребекка, наслаждаясь его растерянностью.

– Да я и не хочу покидать ее, – продолжал заботливый брат. – Она не будет покинута. Для нее найдется место в моем экипаже, и для вас так же, дорогая миссис Кроули, если вы пожелаете ехать… и если мы достанем лошадей! – вздохнул он.

– У меня есть пара лошадей, которую я могу продать, – сказала Ребекка.

Джоз чуть не бросился ей на шею.

– Выкатывайте коляску, Исидор! – закричал он. – Мы нашли… мы нашли лошадей.

– Мои лошади никогда не ходили в упряжи, – прибавила миссис Кроули. – Снегирь разобьет экипаж вдребезги, если вы его запряжете.

– А под седлом он смирен? – спросил чиновник.

– Смирен, как ягненок, и быстр, как заяц, – ответила Ребекка.

– Как вы думаете, выдержит он мой вес? – продолжал Джоз.

Он уже видел себя мысленно на лошади, совершенно забыв о бедной Эмилии. Да и какой любитель лошадей мог бы устоять перед подобным соблазном!

Ребекка в ответ пригласила его к себе в комнату, куда он последовал за нею, задыхаясь от нетерпения заключить сделку. Едва ли какие-нибудь другие полчаса в жизни Джоза стоили ему столько денег. Ребекка, исчислив стоимостью своего товара в соответствии с нетерпением покупателя и с нехваткой оного товара на рынке, заломила за лошадей такую цену, что даже Джоз отшатнулся. Она продаст обеих или вовсе не будет продавать, заявила она решительно. Родон запретил их отдавать за меньшую цену, чем она назначила. Лорд Бейракрс с удовольствием даст ей эти деньги; и при всей ее любви и уважении к семейству Седли, дорогой мистер Джозеф должен понять, что бедным людям тоже надо жить, – словом, никто на свете не мог бы быть любезнее и в то же время более твердо стоять на своем.

Как и следовало ожидать, Джоз кончил тем, что согласился. Сумма, которую он должен был заплатить, была так велика, что ему пришлось просить отсрочки, так велика, что представляла для Ребекки целое маленькое состояние, и она быстро высчитала, что с этой суммой и с тем, что она выручит от продажи имущества Родона, да еще с ее вдовьей пенсией, в случае если муж будет убит, она окажется вполне обеспеченной и может твердо глядеть в лицо своей вдовьей доле.

Раз или два в этот день она и сама подумывала об отъезде. Но рассудок подсказывал более здравое решение.

«Предположим, французы придут, – думала Бекки, – что они могут сделать бедной офицерской вдове? Ведь времена осад и разграбления городов миновали. Нас спокойно отпустят по домам, или я смогу недурно жить за границей на свой скромный доход».

Между тем Джоз и Исидор отправились в конюшню посмотреть купленных лошадей. Джоз приказал немедленно оседлать их: он уедет сейчас же, в эту же ночь. И он оставил слугу седлать лошадей, а сам пошел домой собираться. Отъезд нужно держать в тайне; он пройдет в свою спальню с заднего хода. Ему не хотелось встречаться с миссис О\'Дауд и Эмилией и сообщать им, что он задумал бежать.

Пока совершалась сделка Джоза с Ребеккой, пока осматривали лошадей, прошла добрая половина ночи. Но, хотя полночь давно миновала, город не успокоился: все были на ногах, в домах горели огни, около дверей толпился народ, на улицах не прекращалась суматоха. Самые разноречивые слухи передавались из уст в уста: одни утверждали, что пруссаки разбиты; другие говорили, что атакованы и побеждены англичане; третьи – что англичане твердо удерживают свои позиции. Последний слух передавался все упорнее. Французы не появлялись. Отставшие солдаты приходили из армии, принося все более и более благоприятные вести. Наконец в Брюссель прибыл адъютант с донесением коменданту, который тотчас расклеил по городу афиши, сообщавшие об успехах союзников у Катр-Бра и о том, что французы под командой Нея отброшены после шестичасового боя. Адъютант, вероятно, прибыл в то время, когда Ребекка и Джоз совершали свою сделку или когда последний осматривал свою покупку. Когда Джоз вернулся к себе, многочисленные обитатели дома толпились у крыльца, обсуждая последние новости: не было никакого сомнения в их достоверности. И Джоз отправился наверх сообщить приятное известие дамам, бывшим на его попечении. Он не счел нужным сообщить им ни о том, что собирался их покинуть, ни о том, как он купил лошадей и какую цену заплатил за них.

Победа или поражение было, однако, делом второстепенным для тех, чьи мысли целиком были заняты судьбою любимых. Эмилия, услышав о победе, еще более взволновалась. Она готова была сейчас же ехать в армию и слезно умоляла брата проводить ее туда. Ее страхи и сомнения достигли высшей степени. Бедняжка, в течение нескольких часов бывшая словно в столбняке, теперь металась как безумная, – поистине жалкое зрелище! Ни один мужчина, жестоко раненный в пятнадцати милях от города, на поле битвы, где полегло столько храбрых, – ни один мужчина не страдал больше, чем она, – бедная, невинная жертва войны. Джоз не мог вынести ее страданий. Он оставил сестру на попечении ее более мужественной подруги и снова спустился на крыльцо, где толпа все стояла, разговаривая и ожидая новостей.

Уже совсем рассвело, а толпа не расходилась, и с поля сражения начали прибывать новые известия, доставленные самими участниками трагедии. В город одна за другой въезжали телеги, нагруженные ранеными; из них неслись душераздирающие стоны, и измученные лица печально выглядывали из соломы. Джоз Седли с мучительным любопытством устремил взгляд на одну из этих повозок, – стоны, доносившиеся из нее, были ужасны; усталые лошади с трудом тащили телегу.

– Стой! Стой! – раздался из соломы слабый голос, и телега остановилась около дома мистера Седли.

– Это он! Я знаю, это Джордж! – закричала Эмилия и бросилась на балкон, бледная как смерть, с развевающимися волосами. Однако это был не Джордж, но то, что ближе всего было с ним связано, – известия о нем.

Это был бедный Том Стабл, двадцать четыре часа тому назад так доблестно выступивший из Брюсселя, неся полковое знамя, которое он мужественно защищал на поле битвы. Французский улан ранил юного прапорщика в ногу пикой; падая, он крепко прижал к себе знамя. По окончании сражения бедному мальчику нашлось место в повозке, и он был доставлен обратно в Брюссель.

– Мистер Седли! Мистер Седли! – чуть слышно звал он, и Джоз, испуганный, подошел на его зов. Он сначала не мог узнать, кто его зовет. Маленький Том Стабл протянул из повозки свою горячую, слабую руку.

– Меня примут здесь, – проговорил он. – Осборн и… и Доббин говорили, что меня примут… Дайте этому человеку два наполеондора. Мама вам отдаст.

Во время долгих мучительных часов, проведенных и телеге, мысли юноши уносились в дом его отца-священника, который он покинул всего несколько месяцев назад, и в бреду он временами забывал о своих страданиях.

Дом был велик, обитатели его добры: все раненые из этой повозки были перенесены в комнаты и размещены по кроватям. Юного прапорщика внесли наверх, в помещение Осборнов. Эмилия и жена майора кинулись к нему, как только узнали его с балкона. Можете представить себе чувства обеих женщин, когда им сказали, что сражение окончено и что их мужья живы. С каким безмолвным восторгом Эмилия бросилась на шею своей доброй подруге и обняла ее и в каком страстном порыве она упала на колени и благодарила всевышнего за спасение ее мужа!

Нашей молоденькой леди, в ее лихорадочном, нервном состоянии, никакой врач не мог бы прописать более целебного лекарства, чем то, которое послал ей случай. Она и миссис О\'Дауд неустанно дежурили у постели раненого юноши, который тяжко страдал. Обязанности, возложенные на нее судьбой, не давали Эмилии времени размышлять о своих личных тревогах или предаваться, как она имела обыкновение, страхам и мрачным предчувствиям. Юноши просто и без прикрас рассказал им о событиях дня и подвигах наших друзей из доблестного *** полка. Они сильно пострадали. Они потеряли много офицеров и солдат. Во время атаки под майором была убита лошадь, и все думали, что он погиб и что Доббину придется, по старшинству, заменить его; и только после атаки, при возвращении на старые позиции, нашли майора, который сидел на трупе Пирама и подкреплялся из своей походной фляжки. Капитан Осборн сразил французского улана, ранившего прапорщика в ногу. (Эмилия так побледнела при этом сообщении, что миссис О\'Дауд велела рассказчику замолчать.) А капитан Доббин в конце дня, хотя сам был ранен, взял юношу на руки и отнес его к врачу, а оттуда на повозку, которая должна была отвезти его в Брюссель. Это Доббин обещал вознице два золотых, если тот доставит раненого в город, к дому мистера Седли, и скажет жене капитана Осборна, что сражение окончено и что муж ее цел и невредим.

– А право, у этого Уильяма Доббина предоброе сердце, – сказала миссис О\'Дауд, – хотя он всегда насмехается надо мной.

Юный Стабл клялся, что другого такого офицера нет в армии, и не переставал хвалить старшего капитана, его скромность, доброту и его удивительное хладнокровие на поле битвы. К этим его словам Эмилия отнеслась рассеянно, – она слушала внимательно лишь тогда, когда речь заходила о Джордже, а когда имя его не упоминалось, она думала о нем.

В заботах о раненом прапорщике и в мыслях о чудесном спасении Джорджа второй день тянулся для Эмилии не так томительно долго. Для нее во всей армии существовал только один человек; и пока он был невредим, ход военных действий, надо признаться, мало интересовал ее. Известия, которые Джоз приносил с улицы, лишь смутно доходили до ее ушей, хотя этих известий было достаточно, чтобы встревожить нашего робкого джентльмена и многих других в Брюсселе. Конечно, французы отброшены, но отброшены после трудного, жестокого боя, в котором к тому же участвовала только одна французская дивизия. Император с главными силами находится около Линьи, где он наголову разбил пруссаков, и теперь может бросить все свои войска против союзников. Герцог Веллингтон отступает к столице и под ее стенами, вероятно, даст большое сражение, исход которого более чем сомнителен. Все, на что он может рассчитывать, это двадцать тысяч английских солдат, потому что немецкие войска состоят из плохо обученных ополченцев, а бельгийцы весьма ненадежны. И с этой горстью его светлость должен противостоять ста пятидесяти тысячам, которые вторглись в Бельгию под командой Наполеона. Наполеона! Какой полководец, как бы знаменит и искусен он ни был, может устоять в борьбе с ним? Джоз думал обо всем этом и трепетал. Так же чувствовали себя и другие жители Брюсселя, ибо все знали, что сражение предыдущего дня было только прелюдией к неизбежной решительной битве. Одна из армий, действовавших против императора, уже рассеяна. Немногочисленный отряд англичан, который попытается оказать ему сопротивление, погибнет на своем посту, и победитель по трупам павших войдет в город. Горе тем, кого он там застанет! Уже были сочинены приветственные адреса, должностные лица втайне собирались для совещаний, готовились помещения и кроились трехцветные флаги и победные эмблемы, чтобы приветствовать прибытие его величества императора и короля.

Бегство жителей все продолжалось, одно семейство за другим, разыскав экипаж и лошадей, покидало город. Когда Джоз 17 июня явился в гостиницу к Ребекке, он увидал, что большая карета Бейракрсов уехала наконец со двора: граф каким-то образом раздобыл пару лошадей без помощи миссис Кроули и катил теперь по дороге в Гент. Людовик Желанный в этом же городе упаковывал свой porte-manteau [132] . Казалось, злая судьба никогда не устанет преследовать этого незадачливого изгнанника.

Джоз чувствовал, что вчерашняя передышка была только временной и что ему, конечно, скоро пригодятся его дорого купленные лошади. Весь этот день его терзания были ужасны. Пока между Брюсселем и Наполеоном стояла английская армия, не было необходимости в немедленном бегстве, но все-таки Джоз перевел своих лошадей из отдаленной конюшни в другую, во дворе его дома, чтобы они были у него на глазах и не подвергались опасности похищения. Исидор зорко следил за дверью конюшни и держал лошадей оседланными, чтобы можно было выехать в любую минуту. Он ждал этой минуты с великим нетерпением.

После приема, который Ребекка встретила накануне, у нее не было желания навещать свою дорогую Эмилию. Она подрезала стебли у букета, который преподнес ей Джордж, сменила в стакане воду и перечла записку, которую получила от него.

– Бедняжка, – сказала она, вертя в руках записку, – как бы я могла сразить ее этим! И из-за такого ничтожества она разбивает себе сердце, – ведь он дурак, самодовольный фат, и даже не любит ее. Мой бедный, добрый Родон в десять раз лучше! – И она принялась думать о том, что ей делать, если… если что-либо случится с бедным, добрым Родоном, и какое счастье, что он оставил ей лошадей.

Ближе к вечеру миссис Кроули, не без гнева наблюдавшая отъезд Бейракрсов, вспомнила о мерах предосторожности, принятых графиней, и сама занялась рукоделием. Она зашила большую часть своих драгоценностей, векселей и банковых билетов в платье и теперь была готова ко всему – бежать, если она это найдет нужным, или остаться и приветствовать победителя, будь то англичанин или француз. И я не уверен, что она в эту ночь не мечтала сделаться герцогиней и Madame la Marechale [133] , в то время как Родон на Мон-Сен-Жанском биваке, завернувшись в плащ, под проливным дождем, только и думал, что об оставшейся в городе малютке-жене.
Следующий день был воскресенье. Миссис О\'Дауд с удовлетворением убедилась, что после короткого ночного отдыха оба ее пациента чувствуют себя лучше. Сама она спала в большом кресле в комнате Эмилии, готовая вскочить по первому же зову, если ее бедной подруге или раненому прапорщику понадобится помощь. Когда наступило утро, эта неутомимая женщина отправилась в дом, где они с майором стояли на квартире, и тщательно принарядилась, как и подобало в праздничный день. И весьма вероятно, что, пока миссис О\'Дауд оставалась одна в той комнате, где спал ее супруг и где его ночной колпак все еще лежал на подушке, а трость стояла в углу, – горячая молитва вознеслась к небесам о спасении храброго солдата Майкла О\'Дауда.

Когда она вернулась, она принесла с собой молитвенник и знаменитый том проповедей дядюшки-декана, который неизменно читала каждое воскресенье, быть может, не все понимая и далеко не все правильно произнося, – потому что декан был человек ученый и любил длинные латинские слова, – но с большой важностью, с выражением и в общем довольно точно. «Как часто мой Мик слушал эти проповеди, – думала она, – когда я читала их в каюте во время штиля!» Теперь она решила познакомить с ним паству, состоявшую из Эмилии и раненого прапорщика. Такое же богослужение совершалось в этот день и час в двадцати тысячах церквей, и миллионы англичан на коленях молили отца небесного о защите.

Они не слышали грохота, который встревожил нашу маленькую паству в Брюсселе. Гораздо громче, чем те пугают, что взволновали их два дня назад, сейчас – когда миссис О\'Дауд своим звучным голосом читала воскресную проповедь – загремели орудия Ватерлоо.

Джоз, услышав эти зловещие раскаты, решил, что он не в силах больше терпеть такие ужасы и сейчас же уедет. Он влетел в комнату больного, где трое наших друзей только что прервали свои благочестивые занятия, и обратился со страстным призывом к Эмилии.

– Я не могу больше этого выносить, Эмми, – воскликнул он, – и не хочу! Ты должна ехать со мной. Я купил для тебя лошадь, – не спрашивай, сколько это стоило, – и ты должна сейчас же одеться и ехать со мною. Ты сядешь позади Исидора.

– Господи помилуй, мистер Седли, да вы действительно трус! – сказала миссис О\'Дауд, отложив книгу.

– Я говорю – едем, Эмилия! – продолжал Джоз. – Не слушай ты ее! Зачем нам оставаться здесь и ждать, чтобы нас зарезали французы?

– А как же *** полк, дружище? – спросил со своей постели Стабл, раненый герой. – И… и вы ведь не бросите меня здесь, миссис О\'Дауд?

– Нет, мой милый, – отвечала она, подходя к кровати и целуя юношу. – Ничего плохого с вами не будет, пока я возле вас. А я не двинусь с места, пока не получу приказа от Мика. И хороша бы я была, если бы уселась в седло позади такого молодца!

Представив себе эту картину, раненый рассмеялся, и даже Эмилия улыбнулась.

– Я и не приглашаю ее! – закричал Джоз. – Я прошу не эту… эту… ирландку, а тебя, Эмилия. В последний раз – поедешь ты или нет?

– Без моего мужа, Джозеф? – сказала Эмилия, удивленно взглянув на него и подавая руку жене майора. Терпение Джоза истощилось.

– Тогда прощайте! – воскликнул он, яростно потрясая кулаком, и вышел, хлопнув дверью. На этот раз он действительно отдал приказ к отъезду и сел на лошадь. Миссис О\'Дауд услышала стук копыт, когда всадники выезжали из ворот, и, выглянув в окно, сделала несколько презрительных замечаний по адресу бедного Джозефа, который ехал по улице, сопровождаемый Исидором в фуражке с галуном. Лошади, застоявшиеся за несколько последних дней, горячились и не слушались повода. Джоз, робкий и неуклюжий наездник, выглядел в седле отнюдь не авантажно.

– Эмилия, дорогая, посмотрите, он собирается въехать в окно! Такого слона в посудной лавке я никогда еще не видела!

Вскоре оба всадника исчезли в конце улицы, в направлении Гентской дороги. Миссис О\'Дауд преследовала их огнем насмешек, пока они не скрылись из виду.

Весь этот день, с утра и до позднего вечера, не переставая грохотали пушки. Было уже темно, когда канонада вдруг прекратилась.

Все мы читали о том, что произошло в этот день. Рассказ этот постоянно на устах каждого англичанина, и мы с вами, бывшие детьми во времена знаменательной битвы, никогда не устаем слушать и повторять историю нашей славной победы. Память о ней до сих пор жжет сердца миллионам соотечественников тех храбрецов, которые в тот день потерпели поражение. Они только и ждут, как бы отомстить за унижение своей родины. И если новая война окончится для них победой и они, в свою очередь, возликуют, а нам достанется проклятое наследие ненависти и злобы, то не будет конца тому, что зовется славой и позором, не будет конца резне – удачной то для одной, то для другой стороны – между двумя отважными нациями. Пройдут столетия, а мы, французы и англичане, будем по-прежнему бахвалиться и убивать друг друга, следуя самим дьяволом написанному кодексу чести.

Все наши друзья геройски сражались в этой великой битве. Весь долгий день, пока женщины молились в десяти милях от поля боя, английская пехота стойко отражала яростные атаки французской конницы. Неприятельская артиллерия, грохот которой быт слышен в Брюсселе, косила ряды англичан, по когда одни падали, другие, уцелевшие, смыкались еще крепче. К вечеру бешенство французских атак, всякий раз встречавших столь же бешеное сопротивление, стало ослабевать, – либо внимание французов отвлекли другие враги, либо они готовились к последнему натиску. Вот он наконец начался; колонны императорской гвардии двинулись на плато Сен-Жан, чтобы одним ударом смести англичан с высот, которые они, несмотря ни на что, удерживали весь день; словно не слыша грома артиллерии, низвергавшей смерть с английских позиций, темная колонна, колыхаясь, подступала все ближе. Казалось, она вот-вот перехлестнет через гребень, но тут она внезапно дрогнула и заколебалась. Потом остановилась, но все еще грудью к выстрелам. И тут английские войска ринулись вперед со своих позиций, откуда неприятелю так и не удалось их выбить, и гвардия повернулась и бежала.

В Брюсселе уже не слышно было пальбы – преследование продолжалось на много миль дальше. Мрак опустился на поле сражения и на город; Эмилия молилась за Джорджа, а он лежал ничком – мертвый, с простреленным сердцем.

ГЛАВА XXXIII, в которой родственники мисс Кроули весьма озабочены ее судьбой

Пока отличившаяся во Фландрии армия движется к французским пограничным крепостям, с тем чтобы, заняв их, вступить во Францию, пусть любезный читатель вспомнит, что в Англии мирно проживает немало людей, которые имеют отношение к нашей повести и требуют внимания летописца.

Во время этих битв и ужасов старая мисс Кроули жила в Брайтоне, очень умеренно волнуясь по поводу великих событий. Несомненно, однако, что эти великие события придавали некоторый интерес ежедневной печати, и Бригс читала ей вслух «Газету», в которой, между прочим, на почетном месте упоминалось имя Родона Кроули и его производство в чин полковника.

– Какая жалость, что молодой человек сделал такой непоправимый шаг в жизни! – заметила его тетка. – При его чине и отличиях он мог бы жениться на дочери какого-нибудь пивовара, хотя бы на мисс Грейнс, и взять приданое в четверть миллиона, или породниться с лучшими семьями Англии. Со временем он унаследовал бы мои деньги – или, может быть, его дети, – я не спешу умирать, мисс Бригс, хотя вы, может быть, и спешите отделаться от меня… А вместо этого ему суждено оставаться нищим, с женой-танцовщицей!..

– Неужели, дорогая мисс Кроули, вы не бросите сострадательного взора на героя-солдата, чье имя занесено в летописи отечественной славы? – воскликнула мисс Бригс, которая была чрезвычайно возбуждена событиями при Ватерлоо и любила выражаться романтически, когда представлялся случай. – Разве капитан, то есть полковник, как я могу его теперь называть, не совершил подвигов, которые прославили имя Кроули?

– Бригс, вы дура, – ответила мисс Кроули. – Полковник Кроули втоптал имя Кроули в грязь, мисс Бригс. Жениться на дочери учителя рисования! Жениться на dame de compagnie (потому что она ведь была лишь компаньонкой, Бригс, только и всего; она была тем же, что и вы, только моложе – и гораздо красивее и умнее!). Хотелось бы мне знать, были вы сообщницей этой отъявленной негодяйки, которая околдовала его и которою вы всегда так восхищались? Да, скорей всего вы были ее сообщницей. Но, уверяю вас, вы будете разочарованы моим завещанием… Будьте столь любезны написать мистеру Уокси и сообщить ему, что я желаю его немедленно видеть.

Мисс Кроули имела теперь обыкновение чуть не каждый день писать своему поверенному мистеру Уокси, потому что все прежние распоряжения относительно ее имущества были отменены и она была в большом затруднении, как распорядиться своими деньгами.

Старая дева, однако, значительно поправилась, что видно было по тому, как часто и как зло она стала издеваться над мисс Бригс; все эти нападки бедная компаньонка сносила с кротостью и трусливым смирением, наполовину великодушным, наполовину лицемерным, – словом, с рабской покорностью, которую вынуждены проявлять женщины ее склада в ее положении. Кому не приходилось видеть, как женщина тиранит женщину? Разве мучения, которые приходится выносить мужчинам, могут сравниться с теми ежедневными колкостями, презрительными и жестокими, какими донимают несчастных женщин деспоты в юбках? Бедные жертвы!.. Но мы отклонились от нашей темы. Мы хотели сказать, что мисс Кроули бывала всегда особенно раздражительна и несносна, когда начинала поправляться после болезни; так, говорят, и раны болят всего больше, когда начинают заживать.

Во время выздоровления мисс Кроули единственной жертвой, которая допускалась к больной, была мисс Бригс, но родичи, оставаясь в отдалении, не забывали своей дорогой родственницы и старались поддерживать память о себе многочисленными подарками, знаками внимания и любезными записочками.

Прежде всего мы должны упомянуть о ее племяннике Родоне Кроули. Несколько недель спустя после славной Ватерлооской битвы и после того как «Газета» известила о храбрости и о производстве в высший чин этого доблестного офицера, дьеппское почтовое судно привезло в Брайтон, в адрес мисс Кроули, ящик с подарками и почтительное письмо от ее племянника-полковника. В ящике была пара французских эполет, крест Почетного легиона и рукоять сабли – трофеи с поля сражения. В письме с большим юмором рассказывалось, что сабля эта принадлежала одному офицеру гвардии, который клялся, что «гвардия умирает, но не сдается», и через минуту после этого был взят в плен простым солдатом; солдат сломал саблю француза прикладом своего мушкета, после чего ею завладел Родон. Что касается креста и эполет, то они достались ему от полковника французской кавалерии, который пат от его руки во время битвы. И Родон Кроули не мог найти лучшего назначения для этих трофеев, как послать их своему любимому старому другу. Разрешит ли она писать ей из Парижа, куда направляется армия? Он мог бы сообщить ей интересные новости из столицы и сведения о некоторых ее друзьях, бывших эмигрантах, которым она оказала так много благодеяний во время их бедствий.

Старая дева велела Бригс ответить полковнику любезным письмом, поздравить его и поощрить к продолжению корреспонденции. Его первое письмо было так живо и занимательно, что она с удовольствием будет ждать дальнейших.

– Конечно, я знаю, – объясняла она мисс Бригс, – что Родон столь же не способен написать такое отличное письмо, как и вы, моя бедная Бригс, и что каждое слово ему продиктовала эта умная маленькая негодяйка Ребекка, – но почему бы моему племяннику не позабавить меня? Так пусть считает, что я отношусь к нему благосклонно.

Догадывалась ли она, что Бекки не только написала письмо, но собрала и послала трофеи, которые купила за несколько франков у одного из бесчисленных разносчиков, немедленно начавших торговлю реликвиями войны? Романист, который все знает, знает, конечно, и это. Как бы то ни было, любезный ответ мисс Кроули очень подбодрил наших друзей, Родона и его супругу: тетушка явно смягчилась, значит, можно надеяться на лучшее. Они продолжали развлекать ее восхитительными письмами из Парижа, куда, как и писал Родон, они имели счастье проследовать в рядах победоносной армии.

К жене пастора, которая уехала лечить сломанную ключицу своего мужа в пасторский дом Королевского Кроули, старая дева была далеко не так милостива. Миссис Бьют, бодрая, шумливая, настойчивая и властная женщина, совершила роковую ошибку в отношении своей золовки. Она не только угнетала ее и всех ее домашних – она надоела мисс Кроули; будь у бедной мисс Бригс хоть капля характера, она была бы осчастливлена поручением, данным ей благодетельницей, – написать миссис Бьют Кроули и сообщить ей, что здоровье мисс Кроули значительно улучшилось с тех пор, как миссис Бьют оставила ее, и чтобы последняя ни в коем случае не трудилась и не покидала своей семьи ради мисс Кроули. Такое торжество над дамой, которая обращалась с мисс Бригс весьма высокомерно и жестоко, обрадовало бы многих женщин; но надо сказать правду: мисс Бригс была женщина без всякого характера, и как только ее врагиня оказалась в немилости, она почувствовала к ней сострадание.

«Как я была глупа, – думала миссис Бьют (и вполне основательно), – что намекнула о своем приезде в этом дурацком письме, которое мы послали мисс Кроули вместе с цесарками! Я должна была бы, не говоря ни слова, приехать к этой бедной, милой, выжившей из ума старушке и вырвать ее из рук простофили Бригс и этой хищницы, femme de chambre. Ах, Бьют, Бьют, зачем только ты сломал себе ключицу!»

Зачем, в самом деле? Мы видели, как миссис Бьют, имея в руках все козыри, разыграла свои карты чересчур тонко. Одно время она оказалась полной хозяйкой в доме мисс Кроули, но, как только ее рабам представился случай взбунтоваться, была бесповоротно оттуда изгнана. Однако сама она и ее домашние считали, что она стала жертвой ужасающего эгоизма и измены и что ее самоотверженное служение мисс Кроули встретило самую черную неблагодарность. Повышение Родона по службе и почетное упоминание его имени в «Газете» также обеспокоило эту добрую христианку. Не смягчится ли к нему тетка теперь, когда он стал полковником и кавалером ордена Бани? И не войдет ли снова в милость эта ненавистная Ребекка? Жена пастора написала для своего мужа проповедь о суетности военной славы и процветании нечестивых, которую достойный пастор прочел прочувствованным голосом, не поняв в ней ни слова. Одним из его слушателей был Питт Кроули, – Питт, пришедший со своими двумя сводными сестрами в церковь, куда старого баронета нельзя было теперь заманить никакими средствами.

После отъезда Бекки Шарп этот старый несчестивец к великому негодованию всего графства и безмолвному ужасу сына всецело предался своим порочным наклонностям. Ленты на чепце мисс Хорокс стали роскошнее, чем когда-либо. Все добродетельные семьи с опаской сторонились замка и его владельца. Сэр Питт пьянствовал в домах своих арендаторов, а в базарные дни распивал ром вместе с фермерами в Мадбери и в соседних местах. Он ездил с мисс Хорокс в Саутгемптон в семейной карете четверкой, и все население графства (не говоря уже о пребывающем в постоянном страхе сыне баронета) с недели на неделю ожидало, что в местной газете появится объявление о его женитьбе на этой девице. Поистине, мистеру Кроули приходилось нелегко. Его красноречие на миссионерских собраниях и других религиозных сборищах в округе, где он обыкновенно председательствовал и говорил часами, было теперь парализовано, ибо, начиная свою речь, он читал в глазах слушателей: «Это сын старого греховодника сэра Питта, который сейчас скорее всего пьянствует где-нибудь в соседнем трактире». А однажды, когда он говорил о царе Тимбукту, пребывающем во мраке невежества, и о многочисленных женах, также пребывающих во тьме, какой-то еретик спросил из толпы: «А сколько их в Королевском Кроули, друг-святоша?» Эта неуместная реплика вызвала переполох среди устроителей собрания, и речь мистера Питта позорно провалилась. Что же касается двух дочерей баронета, то они бы совсем одичали (потому что сэр Питт поклялся, что ни одна гувернантка не переступит его порог), если бы мистер Кроули угрозами не заставил старого джентльмена послать их в школу.

Но каковы бы ни были разногласия между родственниками, дорогие племянники и племянницы мисс Кроули, как мы уже говорили, были единодушны в любви к ней и в выражении знаков своего внимания. Миссис Бьют послала ей цесарок и замечательную цветную капусту, а также премиленький кошелек и подушечку для булавок – работу ее дорогих девочек, которые просили милую тетеньку сохранить для них хотя бы крошечное местечко в ее памяти, а мистер Питт посылал персики, виноград и оленину. Эти знаки привязанности обычно доставлялись мисс Кроули в Брайтон саутгемптонской каретой; а иногда она привозила и самого мистера Питта, потому что разногласия с сэром Питтом заставляли мистера Кроули часто покидать дом, да и, кроме того, Брайтон имел для него особую притягательную силу в лице леди Джейн Шипшенкс, о помолвке которой с мистером Кроули уже упоминалось в нашем рассказе. Эта леди и ее сестра жили в Брайтоне со своей матерью, графиней Саутдаун, женщиной решительной и весьма уважаемой серьезными людьми.

Следует сказать несколько слов о миледи и ее благородном семействе, связанном узами родства, настоящего и будущего, с семейством Кроули. Про главу семейства Саутдаунов, Клемента Уильяма, четвертого графа Саутдауна, мало что можно сказать, кроме того, что он вошел в парламент (в качестве лорда Вулзи) под покровительством мистера Уилберфорса и некоторое время оправдывал рекомендацию своего политического крестного и считался безусловно дельным молодым человеком. Но нет слов, чтобы передать чувства его почтенной матери, когда она, очень скоро после смерти своего благородного супруга, узнала, что ее сын состоит членом многих светских клубов и весьма сильно проигрался у Уотьера и в «Кокосовой Пальме», что он занимает деньги под будущее наследство и уже сильно пощипал семейное состояние, что он правит четверкой и пропадает на скачках и, наконец, что у него в опере постоянная ложа, куда он приглашает весьма сомнительную холостую компанию. Упоминание его имени в обществе вдовствующей графини теперь всегда сопровождалось тяжелыми вздохами.

Леди Эмили была на много лет старше своего брата и занимала почетное место в мире серьезных людей как автор восхитительных брошюр, уже упоминавшихся здесь, многочисленных гимнов и других трудов духовного содержания. Зрелая дева, имевшая лишь смутные представления о браке, почти все свои чувства сосредоточила на любви к чернокожим. Если не ошибаюсь, именно ей мы обязаны прекрасной поэмой:

Далекий тропический остров

Молитвы мои осеняют,

Там синее небо смеется,

А черные люди рыдают…

Она переписывалась с духовными лицами в большинстве наших ост– и вест-индских владений и втайне была неравнодушна к преподобному Сайласу Хорнблоуэру, которого дикари на Полинезийских островах изукрасили татуировкой.

Что касается леди Джейн, к которой, как было уже сказано, питал нежные чувства мистер Питт Кроули, то это была милая, застенчивая, робкая и молчаливая девушка. Несмотря на чудовищные грехи брата, она все еще оплакивала его и стыдилась, что до сих пор его любит. Она посылала ему нацарапанные наспех записочки, которые тайком относила на почту. Единственная страшная тайна, тяготившая ее душу, состояла в том, что она вместе со старой ключницей однажды навестила украдкой Саутдауна на его холостой квартире в Олбепи, где застала его – своего погибшего, но милого брата! – с сигарой во рту, перед бутылкой кюрасо. Она восхищалась сестрой, она обожала мать, она считала мистера Кроули самым интересным и одаренным человеком после Саутдауна, этого падшего ангела. Ее мать и сестра – эти поистине выдающиеся женщины – руководили ею и относились к ней с тем жалостливым снисхождением, на которое выдающиеся женщины так щедры. Мать выбирала для нее платья, книги, шляпки и мысли. Она ездила верхом, или играла на фортепьяно, или занималась каким-либо другим видом полезной гимнастики, в зависимости от того, что находила нужным леди Саутдаун; и та до двадцати шести лет водила бы свою дочь в передничках, если бы их не пришлось снять, когда леди Джейн представлялась королеве Шарлотте.

Узнав, что эти леди приехали в свой брайтонский дом, мистер Кроули первое время посещал только их одних, довольствуясь тем, что завозил в дом тетки визитную карточку и скромно осведомлялся о здоровье больной у мистера Боулса или у младшего лакея. Встретив однажды мисс Бригс, возвращавшуюся из библиотеки с целым грузом романов под мышкой, мистер Кроули покраснел, что было для него совершенно необычно, остановился и пожал руку компаньонке мисс Кроули. Он познакомил мисс Бригс со своей спутницей – леди Джейн Шишпенкс, говоря:

– Леди Джейн, позвольте мне представить вам мисс Бригс, самого доброго друга и преданную компаньонку моей тетушки. Впрочем, вы уже знаете ее как автора прелестных «Трелей соловья», вызвавших у вас такое восхищение.

Леди Джейн тоже покраснела, протягивая свою нежную ручку мисс Бригс, проговорила что-то несвязное, но очень любезное о своей мамаше и высказала намерение навестить мисс Кроули и удовольствие по поводу предстоящего знакомства с друзьями и родственниками мистера Кроули. Прощаясь, она посмотрела на мисс Бригс кроткими глазами голубки, а Питт Кроули отвесил ей глубокий, почтительный поклон, какой он обычно отвешивал ее высочеству герцогине Пумперникель, когда состоял атташе при ее дворе.

О, ловкий дипломат и ученик макиавеллического Бинки! Он сам дал леди Джейн томик юношеских стихов бедной Бригс: вспомнив, что он видел их в Королевском Кроули, с посвящением поэтессы покойной жене его отца, он прихватил этот томик с собой в Брайтон, прочитал его дорогой в саутгемптонской карете и сделал пометки карандашом, прежде чем вручить его кроткой леди Джейн.

И не кто иной, как он изложил перед леди Саутдаун огромные преимущества, которые могут проистечь из сближения ее семьи с мисс Кроули, – преимущества как мирского, так и духовного свойства, говорил он, ибо мисс Кроули была в ту минуту совершенно одинока. Чудовищное мотовство и женитьба его брата Родона отвратили тетушку от этого пропащего молодого человека. Алчный деспотизм и скупость миссис Бьют Кроули заставили ее возмутиться против непомерных требований со стороны этой ветви семейства; и хотя он сам всю жизнь воздерживался от того, чтобы искать дружбы мисс Кроули, – быть может, из ложной гордости, – теперь он считал, что следует принять все возможные меры как для спасения ее души от гибели, так и для того, чтобы состояние ее досталось ему, главе дома Кроули.

Как женщина решительная, леди Саутдаун вполне согласилась с обоими предложениями своего будущего зятя и пожелала безотлагательно заняться обращением мисс Кроули. У себя дома, в Саутдауне и Троттерморкасле, эта рослая, суровая поборница истины разъезжала по окрестностям в коляске в сопровождении гайдуков, разбрасывала пакеты религиозных брошюр среди поселян и арендаторов и предписывала Гэферу Джонсу обратиться в истинную веру совершенно так же, как предписала бы Гуди Хиксу принять джемсов порошок, – без возражений, без промедления, без благословения церкви. Лорд Саутдаун, ее покойный супруг, робкий эпилептик, привык поддакивать всему, что думала или делала его Матильда. Как бы ни менялась ее собственная вера (а на нее оказывали влияние бесконечные учителя-диссиденты всех толков), она, нимало не колеблясь, приказывала всем своим арендаторам и слугам верить одинаково с нею. Таким образом, принимала ли она преподобного Сондерса Мак-Нитра, шотландского богослова, или преподобного Луку Уотерса, умеренного уэслианца, или преподобного Джайлса Джоулса, сапожника-иллюмината, который сам себя рукоположил в священники, как Наполеон сам короновал себя императором, – все домочадцы, дети и арендаторы леди Саутдаун должны были вместе с ее милостью становиться на колени и говорить «аминь» после молитвы любого из этих учителей. Во время таких упражнений старому Саутдауну, ввиду его болезненного состояния, разрешалось сидеть у себя в комнате, пить пунш и слушать чтение газет. Леди Джейн, любимая дочь старого графа, ухаживала за ним и была ему искренне предана. Что касается леди Эмили, автора «Прачки Финчлейской общины», то ее проповеди о загробных карах (именно в этот период, потом она изменила свои убеждения) были так грозны, что до смерти запугивали робкого старого джентльмена – ее отца, и доктора утверждали, что его припадки всегда следовали непосредственно за проповедями леди Эмили.

– Я, конечно, навещу ее, – сказала леди Саутдаун в ответ на просьбы pretendu [134] ее дочери, мистера Питта Кроули. – Какой доктор лечит вашу тетушку?

Мистер Кроули назвал мистера Примера.

– В высшей степени опасный и невежественный врач, мой дорогой Питт! Всевышний избрал меня своим орудием, чтобы изгнать его из многих домов, хотя в одном или двух случаях я опоздала. Я не могла спасти бедного генерала Гландерса, который умирал по милости этого невежественного человека – умирал! Он немного поправился от поджерсовских пилюль, которые я ему дала, но – увы! – было слишком поздно. Зато смерть его была прекрасна! Он ушел от нас в лучший мир… Ваша тетушка, мой дорогой Питт, должна расстаться с Кримером.

Питт выразил свое полное согласие. Он тоже испытал на себе энергию своей благородной родственницы и будущей тещи. Ему пришлось перепробовать Сондерса Мак-Нитра, Луку Уотерса, Джайлса Джоулса, пилюли Поджерса, эликсир Поки – словом, все духовные и телесные лекарства миледи. Он никогда не уходил от нее иначе, как почтительно унося с собой груду ее шарлатанских брошюр и снадобий. О мои дорогие собратья и спутники – товарищи по Ярмарке Тщеславия! Кто из вас не знаком с такими благожелательными деспотами и не страдал от них! Напрасно вы будете говорить им: «Сударыня, помилосердствуйте, ведь в прошлом году я по вашему указанию принимал лекарство Поджерса и уверовал в него. Зачем же, скажите, зачем я буду от него отказываться и принимать пилюли Роджерса?» Ничто не поможет: упорная проповед-ница, если не убедит вас доводами, зальется слезами, и в конце концов протестующая жертва глотает пилюли и говорит: «Ну, ладно, ладно, пусть будет Роджерс!»

– А что касается ее души, – продолжала миледи, – то тут нельзя терять времени. Раз ее лечит Кример, она может умереть в любой день, – и в каком состоянии, мой дорогой Питт, в каком ужасном состоянии! Я сейчас же пошлю к ней преподобного мистера Айронса… Джейн, напиши записочку в третьем лице его преподобию Бартоломью Айронсу и проси его доставить мне удовольствие пожаловать ко мне на чашку чая в половине седьмого. Он мастер пробуждать грешные души, и он должен повидаться с мисс Кроули сегодня же, прежде чем она ляжет спать. Эмили, дорогая, приготовь связочку брошюр для мисс Кроули. Положи туда: «Голос из пламени», «Иерихонскую трубу» и «Разбитые котлы с мясом, или Обращенный каннибал».

– И «Прачку Финчлейской общины», мама, – сказала леди Эмили. – Лучше начать с чего-нибудь успокоительного.

– Погодите, дорогие леди, – сказал дипломат Питт. – При всем моем уважении к мнению моей дорогой и уважаемой леди Саутдаун, я думаю, что еще слишком рано предлагать мисс Кроули такие серьезные темы. Вспомните, как она больна и как непривычны для нее размышления, связанные с загробным блаженством.

– Тем более нужно начать по возможности скорее, Питт, – сказала леди Эмили, поднимаясь с места уже с шестью книжечками в руках.

– Если вы начнете так решительно, вы отпугнете ее. Я слишком хорошо знаю суетную натуру тетушки и уверен, что всякая чересчур энергичная попытка ее обращения приведет к самым плачевным результатам для этой несчастной леди. Вы только испугаете ее и наскучите ей. Весьма вероятно, что она выкинет все книги и откажется от знакомства с теми, кто их прислал.

– Вы, Питт, такой же суетный человек, как и мисс Кроули, – сказала леди Эмили и выбежала из комнаты со своими книжками.

– Мне нечего говорить вам, дорогая леди Саутдаун, – продолжал Питт тихим голосом, словно и не слышал этого вводного замечания, – насколько роковым может оказаться недостаток осторожности и такта для тех надежд, которые мы питаем в отношении имущества моей тети. Вспомните, у нее семьдесят тысяч фунтов; подумайте о ее возрасте, ее нервозности и слабом здоровье. Я знаю, что она уничтожила завещание, написанное в пользу моего брата, полковника Кроули. Только лаской, а не запугиванием можем мы повести эту раненую душу по истинному пути, и, я думаю, вы согласитесь со мной, что… что…

– Конечно, конечно, – сказала леди Саутдаун. – Джейн, дорогая моя, можешь не посылать записку мистеру Айронсу. Если ее здоровье так слабо, что рассуждения только утомят ее, мы подождем, пока ей станет лучше. Я завтра же навещу мисс Кроули.

– И осмелюсь заметить, моя милая леди, – сказал Питт кротким голосом, – лучше вам не брать с собой нашу дорогую Эмили, – она слишком восторженна; лучше, если вас будет сопровождать наша милая и дорогая леди Джейн.

– Ну конечно, Эмили может испортить все дело, – сказала леди Саутдаун и на этот раз согласилась отступить от своей обычной практики, которая, как мы говорили, заключалась в том, что, прежде чем наброситься на очередную жертву, которую она собиралась прибрать к рукам, она обстреливала ее градом брошюр (так же, как у французов атаке предшествовала бешеная канонада). Повторяем, леди Саутдаун – щадя здоровье больной, или заботясь о конечном спасении ее души, или ради ее денег – согласилась потерпеть.

На следующий день огромная семейная карета Саутдаунов с графской короной и ромбовидным гербом на дверцах (на зеленом щите Саутдаунов три прыгающих ягненка, наискось – золотая перевязь с чернью и тремя червлеными табакерками – эмблема дома Бинки) торжественно подкатила к дому мисс Кроули, и высокий солидный лакей передал мистеру Боулсу визитные карточки ее милости для мисс Кроули и еще одну – для мисс Бригс. В тот же вечер леди Эмили, помирившись на компромиссе, прислала на имя мисс Бригс и для ее личного потребления объемистый пакет, содержавший экземпляры «Прачки» и еще пять-шесть брошюр умеренного и нежного действия, а кроме того, несколько других, более сильно действующих – «Хлебные крошки из кладовой», «Огонь и полымя» и «Ливрея греха» – в людскую, для прислуги.

ГЛАВА XXXIV. Трубка Джеймса Кроули вышвырнута в окно

Любезность мистера Кроули и ласковое обхождение леди Джейн сильно польстили мисс Бригс, и, когда старой мисс Кроули подали визитные карточки семьи Саутдаунов, она нашла возможность замолвить доброе слово за невесту Питта. Карточка графини, оставленная лично для нее, Бригс, доставила немало радости бедной, одинокой компаньонке.

– Не понимаю, о чем думала леди Саутдаун, оставляя карточку для вас, Бригс, – сказала вольнолюбивая мисс Кроули, на что компаньонка кротко отвечала, что, «она надеется, нет ничего плохого в том, что знатная леди оказала внимание бедной дворянке». Она спрятала карточку в свою рабочую шкатулку среди самых дорогих своих сокровищ. Мисс Бригс рассказала также, как она встретила накануне мистера Кроули, гулявшего со своей кузиной, с которой он давно обручен, какая она добрая и милая и как скромно – если не сказать просто – эта леди была одета; весь ее костюм, начиная со шляпки и кончая башмачками, она описала и оценила с чисто женской точностью.

Мисс Кроули позволила Бригс болтать и не спешила прерывать ее. Здоровье старой леди поправлялось, и она уже начала тосковать по людям. Мистер Кример, ее врач, и слышать не хотел о ее возвращении к прежнему рассеянному образу жизни в Лондоне. Старая дева была рада найти какое-нибудь общество в Брайтоне, и на следующий же день не только было отправлено письмо с выражением благодарности за внимание, но Питт Кроули был любезно приглашен навестить тетку. Он явился с леди Саутдаун и ее дочерью. Вдовствующая леди ни слова не сказала о состоянии души мисс Кроули, но говорила с большим тактом о погоде, о войне и о падении этого чудовища Бонапарта, а больше всего о докторах-шарлатанах и о великих достоинствах доктора Поджерса, которому она в ту пору покровительствовала.

Во время этого визита Питт Кроули сделал ловкий ход, – такой ход, который показывал, что, если бы его дипломатическая карьера не была загублена в самом начале, он мог бы многого достигнуть на этом поприще. Когда вдовствующая графиня Саутдаун стала поносить корсиканского выскочку, что было в то время в моде, доказывая, что он чудовище, запятнанное всеми возможными преступлениями, что он трус и тиран, недостойный того, чтобы жить, что гибель его была предрешена и т. д., Питт Кроули вдруг стал на защиту этого «избранника судьбы». Он описал первого консула, каким видел его в Париже во время Амьенского мира, когда он, Питт Кроули, имел удовольствие познакомиться с великим и достойным мистером Фоксом, государственным мужем, которым – как сильно он сам, Питт Кроули, ни расходится с ним во взглядах – невозможно не восхищаться и который всегда был высокого мнения об императоре Наполеоне. Далее он с негодованием отозвался о вероломстве союзников по отношению к свергнутому императору, который, великодушно отдавшись на их милость, был обречен на жестокое и позорное изгнание, в то время как Франция оказалась во власти новых тиранов – шайки фанатичных католиков.

Такая ортодоксальная ненависть к католической ереси спасла Питти Кроули от гнева леди Саутдаун, а его восхищение Фоксом и Наполеоном чрезвычайно возвысило его в глазах мисс Кроули. (О ее дружбе с покойным английским сановником уже упоминалось.) Верная сторонница вигов, мисс Кроули в течение всей войны была в оппозиции; и хотя можно с уверенностью сказать, что печальный конец императора не слишком сильно взволновал старую леди, а плохое обращение с ним не лишило ее сна, все же похвала Питта обоим ее кумирам нашла отклик в сердце тетушки и очень содействовала тому, чтобы расположить ее в пользу племянника.

– А вы что об этом думаете, дорогая? – спросила мисс Кроули юную леди, которая с первого взгляда понравилась ей, как всегда нравились хорошенькие и скромные молодые особы; хотя нужно признаться, что ее симпатии остывали так же быстро, как и возникали.

Леди Джейн сильно покраснела и сказала, что «она ничего не понимает в политике и предоставляет судить о ней людям более умным, чем она; и хотя мама, без сомнения, права, но и мистер Кроули говорил прекрасно». Когда гостьи стали прощаться, мисс Кроули выразила надежду, что «леди Саутдаун будет так добра отпускать к ней иногда леди Джейн, когда та будет свободна, чтобы утешить бедную больную и одинокую старуху». Обещание было любезно дано, и дамы расстались очень дружески.

– Не пускай ко мне больше леди Саутдаун, Питт, – сказала старая леди. – Она глупая и напыщенная, как и вся родня твоей матери; я их всегда терпеть не могла. Но эту прелестную маленькую Джейн приводи когда хочешь.

Питт обещал. Он не сказал графине Саутдаун, какое мнение его тетка составила об ее милости, и та, напротив, думала, что произвела на мисс Кроули самое приятное и величественное впечатление.

И вот леди Джейн, которая всегда готова была утешать болящих и, пожалуй, даже радовалась возможности время от времени избавляться от мрачных разглагольствований преподобного Бартоломью Айронса и от общества скучных приживальщиков, пресмыкавшихся у ног напыщенной графини, ее матери, – леди Джейн сделалась частой гостьей в доме мисс Кроули, сопровождала ее на прогулки и коротала с нею вечера. Она была по природе так добра и мягка, что даже Феркин не ревновала к ней, а безответной Бригс казалось, что ее покровительница обращается с нею не так жестоко в присутствии доброй леди Джейн. С этой юной леди мисс Кроули держала себя премило. Она рассказывала ей бесконечные истории о своей молодости, причем совсем в другом тоне, чем в свое время – маленькой безбожнице Ребекке, потому что в невинности леди Джейн было что-то такое, что делало неуместными легкомысленные разговоры, и мисс Кроули была слишком хорошо воспитана, чтобы оскорбить такую чистоту. Сама юная леди ни от кого не видела ласки, за исключением этой старой девы, своего отца и брата; и она отвечала на engoument [135] мисс Кроули неподдельной нежностью и дружбой.

В осенние вечера (когда Ребекка, самая веселая среди веселых победителей, блистала в Париже, а наша Эмилия, милая, сраженная горем Эмилия, – ах, где-то была она теперь?) леди Джейн сидела в гостиной мисс Кроули и нежно пела ей в сумерках свои простые песенки и гимны, пока солнце заходило, а море с шумом разбивалось о берег. Когда песенка кончалась, старая дева переставала дремать и просила леди Джейн спеть что-нибудь еще. Что касается Бригс и количества счастливых слез, пролитых ею, пока она сидела тут же, делая вид, что вяжет, и смотрела на великолепный океан, темневший за окном, и на небесные огни, ярко разгоравшиеся вверху, – кто, скажите, может измерить счастье и умиление Бригс?

Питт тем временем сидел в столовой с брошюрой о хлебных законах или с миссионерским отчетом и отдыхал, как подобает и романтическим и неромантическим мужчинам после обеда. Он тянул мадеру; строил воздушные замки; думал о том, какой он молодец; чувствовал, что влюблен в Джейн более, чем когда-либо за все эти семь лет, в течение которых они были женихом и невестой и в течение которых Питт не ощущал ни малейшего нетерпения; а после мадеры надолго засыпал. Когда наступало время пить кофе, мистер Боулс с шумом входил в столовую и, застав сквайра Питта в темноте, погруженного в брошюры, приглашал его наверх.

– Мне так хотелось бы, моя дорогая, найти кого-нибудь, кто сыграл бы со мной в пикет, – сказала мисс Кроули однажды вечером, когда названный слуга появился в комнате со свечами и кофе. – Бедная Бригс играет не лучше совы; она так глупа! – Старая дева не упускала случая обидеть мисс Бригс в присутствии слуг. – Мне кажется, я бы лучше засыпала после игры.

Леди Джейн зарделась, так что покраснели даже ее ушки и тонкие пальчики; и когда мистер Боулс вышел из комнаты и дверь за ним плотно закрылась, она сказала:

– Мисс Кроули, я умею немножко играть. Я часто играла… с бедным дорогим папа.

– Идите сюда и поцелуйте меня! Идите и сейчас же поцелуйте меня, милая, добрая малютка! – в восторге воскликнула мисс Кроули. И за этим живописным и мирным занятием мистер Питт застал старую и молодую леди, когда поднялся наверх с брошюрой в руках. Бедная леди Джейн, как она краснела весь вечер!

Нечего и говорить, что ухищрения мистера Питта Кроули не ускользнули от внимания его дорогих родственников из пасторского дома в Королевском Кроули. Хэмпшир и Сассекс находятся очень близко друг от друга, и у миссис Бьют были в Сассексе друзья, которые заботливо извещали ее обо всем – и даже больше, чем обо всем, – что происходило в доме мисс Кроули в Брайтоне. Питт бывал там все чаще. Он месяцами не показывался у себя в замке, где его отвратительный отец целиком посвятил себя рому и мерзкому обществу Хороксов. Успехи Питта приводили семью пастора в ярость, и миссис Бьют больше чем когда-либо сожалела (хотя не сознавалась в этом) об ужасной ошибке, которую она совершила, так оскорбив мисс Бригс и обнаружив такое высокомерие и скупость в обращении с Боулсом и Феркин, что среди домашних мисс Кроули не было никого, кто сообщил бы ей о том, что там делалось.

– И все это из-за ключицы Бьюта, – уверяла она. – Не сломай он ключицы, я ни за что бы оттуда не уехала. Я жертва долга и твоей, Бьют, несносной и неуместной для священника страсти к охоте.

– При чем тут охота? Глупости! Это ты, Марта, нагнала на нее страху, – возразил пастор. – Ты умная женщина, Марта, но у тебя дьявольский характер, и очень уж ты прижимиста.

– Тебя бы давно прижали в тюрьме, Бьют, если бы я не берегла твоих денег.

– Это я знаю, моя милая, – добродушно сказал пастор. – Ты умная женщина, но действуешь слишком уж круто. И благочестивый муж утешился объемистой рюмкой портвейна.

– И какого дьявола нашла она в этом простофиле Питте Кроули? – продолжал пастор. – Ведь он последний трус. Я помню, как Родон – вот это настоящий мужчина, черт его возьми! – гонял его хлыстом вокруг конюшни, как какой-нибудь волчок, и Питт с ревом бежал домой к мамаше. Ха-ха! Любой из моих мальчиков одолеет его одной рукой. Джим говорит, что его до сих пор вспоминают в Оксфорде как «Мисс Кроули», этакий простофиля… знаешь, что, Марта… – продолжал его преподобие после паузы.

– Что? – спросила Марта, кусая ногти.

– Отчего бы нам не послать Джима в Брайтон? Может, он как-нибудь обойдет старуху. Он ведь скоро кончает университет. Он всего два раза проваливался на экзаменах – как и я, – но у него большие преимущества – Оксфорд, университетское образование… Он знаком там с лучшими ребятами. Гребет в восьмерке своего колледжа. Красивый малый… Черт возьми, сударыня, напустим его на старуху и скажем ему, чтобы отдул Питта, если тот будет что-нибудь говорить, ха-ха-ха!

– Джим, конечно, может съездить навестить ее, – согласилась хозяйка дома и добавила со вздохом: – Если бы нам удалось пристроить к ней хотя бы одну из девочек; но она их терпеть не может, потому что они некрасивы.

Пока мать говорила, эти несчастные образованные девицы, расположившись рядом в гостиной, деревянными пальцами барабанили на фортепьяно какую-то сложную музыкальную пьесу; целый день они или были заняты музыкой, или сидели с дощечкой за спиной, или зубрили географию и историю. Но какая польза от всего этого на Ярмарке Тщеславия, если девица низкоросла, бедна, некрасива и у нее дурной цвет лица? Единственный, на кого миссис Бьют могла рассчитывать, чтобы сбыть с рук одну из дочерей, был младший приходский священник!

В это время в гостиную вошел вернувшийся из конюшни Джим с коротенькой трубкой, заткнутой за ремешок клеенчатой фуражки, и заговорил с отцом о сент-леджерских скачках. Разговор между пастором и его женой прервался.

Миссис Бьют не ждала ничего особенно хорошего от посольства своего сына Джеймса и проводила его в путь просто с горя. Да и юноша, после того как ему сказали, в чем будет состоять его миссия, также не ожидал от нее особенного удовольствия или выгоды; но он скоро утешился мыслью, что, может быть, старая дева преподнесет ему хорошенький сувенир, который даст ему возможность расплатиться с наиболее срочными долгами к началу предстоящего семестра, и потому беспрекословно занял место в саутгемптонской карете и в тот же вечер благополучно прибыл в Брайтон со своим чемоданом, любимым бульдогом Таузером и большой корзиной разных разностей с фермы и огорода: от любящего пасторского семейства – дорогой мисс Кроули. Решив, что слишком поздно беспокоить больную леди в первый же день приезда, он остановился в гостинице и отправился к мисс Кроули только в середине следующего дня.

Джеймс Кроули, когда тетушка видела его в последний раз, был долговязым мальчишкой, в том неблагодарном возрасте, когда голос срывается с неземного дисканта на неестественный бас, а лицо нередко цветет украшениями, от которых рекомендуется в качестве лекарства «Калидор» Роленда; когда мальчики украдкой бреются ножницами сестер, а вид других молодых женщин повергает их в неизъяснимый страх, когда большие руки и ноги торчат из слишком коротких рукавов и штанин; когда присутствие этих юношей после обеда пугает дам, шепчущихся в сумерках в гостиной, и несносно для мужчин за обеденным столом, которые перед лицом этой неуклюжей невинности должны удерживаться от свободной беседы и приятного обмена остротами; когда после второго стакана папаша говорит: «Джек, мой мальчик, поди посмотри, какова погода», – и юноша, радуясь, что можно уйти, но досадуя, что он еще не настоящий мужчина, покидает неоконченный банкет. Джеймс тогда был нескладным подростком, а теперь стал молодым человеком, получившим все преимущества университетского образования и отмеченным тем неоценимым лоском, который приобретается благодаря жизни среди золотой молодежи, долгам, временному исключению из университета и провалам на экзаменах.

Так или иначе, он был красивым юношей, когда явился представиться своей тетушке в Брайтоне, а красивая наружность всегда вызывала расположение капризной старой девы. Неловкость мальчика и способность постоянно краснеть усиливали это расположение: ей нравились эти здоровые признаки неиспорченности в молодом человеке.

Он заявил, что «приехал сюда на несколько дней повидаться с товарищем по колледжу и… и… засвидетельствовать вам, сударыня, свое почтение и почтение отца с матерью, которые надеются, что вы в добром здоровье».

Питт находился у мисс Кроули, когда доложили о юноше, и очень смутился при упоминании его имени. Старая леди с присущим ей чувством юмора наслаждалась замешательством своего корректного племянника. Она с большим интересом расспросила обо всем пасторском семействе и добавила, что хочет навестить их. Она принялась в лицо расхваливать мальчика, сказала, что он вырос и похорошел, и пожалела, что его сестры не так красивы. Узнав, что он остановился в гостинице, она не захотела об этом и слышать и просила мистера Боулса немедленно послать за вещами мистера Джеймса Кроули.

– Да, будьте добры, Боулс, – закончила она милостиво, – заплатите по счету мистера Джеймса.

Она бросила на Питта такой лукавый и торжествующий взгляд, что дипломат чуть не задохнулся от зависти. Как ни старался он расположить к себе тетку, она ни разу еще не приглашала его к себе погостить, а тут появился какой-то молокосос – и сразу стал желанным гостем.

– Прошу прощения, сэр, – сказал Боулс, выступая вперед с глубоким поклоном, – в каком отеле Томас должен взять ваш багаж?

– О черт! – воскликнул юный Джеймс и вскочил, явно чем-то встревоженный. – Я сам пойду.

– Куда? – спросила мисс Кроули.

– В трактир «Под гербом Тома Крибба», – ответил Джеймс, густо краснея.

Услыхав это название, мисс Кроули расхохоталась. Мистер Боулс, как старый слуга семьи, фыркнул, но тут же подавил свою веселость; дипломат только улыбнулся.

– Я… я не знал, – добавил Джеймс, опустив глаза. – Я здесь в первый раз; это кучер присоветовал мне. – Юный лжец! На самом деле Джеймс Кроули познакомился накануне в саутгемптонской карете с «Любимцем Татбери», который ехал в Брайтон на состязание с «Ротингдинским Бойцом», и, восхищенный беседой с «Любимцем», провел вечер в обществе этого ученого мужа и его друзей в упомянутом трактире.

– Я… я лучше пойду и расплачусь сам, – продолжал Джеймс. – Вы не беспокойтесь, сударыня, – прибавил он великодушно.

Эта деликатность еще больше развеселила тетку.

– Ступайте и оплатите счет, Боулс, – промолвила она, махнув рукой, – и принесите его мне! – Бедная леди: она не ведала, что творила!

– Там… там собачка, – сказал Джеймс с ужасно виноватым видом. – Лучше я сам схожу за ней. Она кусает лакеев за икры.

При таком заявлении все общество разразилось хохотом, – даже Бригс и леди Джейн, которые сидели молча во время разговора мисс Кроули с ее племянником; а Боулс, не говоря пи слова, вышел из комнаты.

Мисс Кроули, желая уязвить своего старшего племянника, продолжала оказывать милостивое внимание юному оксфордцу. Раз начав, она расточала ему любезности и похвалы без всякой меры. Питту она сказала, что он может прийти к обеду, а Джеймса взяла с собой на прогулку и торжественно возила его взад и вперед по скалистому берегу, усадив на скамеечку коляски. Во время прогулки она удостоила его любезной беседы, цитировала сбитому с толку юноше итальянские и французские стихи, утверждала, что он отличный студент и она вполне уверена в том, что он получит золотую медаль и кончит первым по математике.

– Ха-ха-ха! – засмеялся Джеймс, ободренный этими комплиментами. – Первый по математике? Это из другой оперы!

– Как так из другой оперы, дитя мое? – сказала леди.

– Первых по математике отличают в Кембридже, а не в Оксфорде, – ответил Джеймс с видом знатока. Он пустился бы, вероятно, и в дальнейшие объяснения, если бы на дороге не показался шарабан, запряженный сытой лошадкой; в нем сидели в белых фланелевых костюмах с перламутровыми пуговицами его друзья – «Любимец Татбери» и «Ротингдинский Боец», а с ними трое их знакомых джентльменов; и все они приветствовали бедного Джеймса, сидевшего в коляске. Эта встреча удручающе подействовала на пылкого юношу, и в продолжение всей остальной прогулки от него нельзя было ничего добиться, кроме «да» и «нет».

По возвращении домой он обнаружил, что спальня ему приготовлена и чемодан доставлен; он также мог бы заметить на лице мистера Боулса, провожавшего его в отведенную ему комнату, выражение строгости, удивления и сострадания. Но он меньше всего думал о мистере Боулсе. Он оплакивал ужасное положение, в котором оказался, – в доме, полном старух, болтающих по-французски и по-итальянски и декламирующих ему стихи.

– Вот влопался-то, честное слово! – мысленно восклицал скромный юноша, который терялся, когда с ним заговаривала даже самая приветливая особа женского пола – даже мисс Бригс, а между тем мог бы превзойти самого бойкого лодочника на Ифлийских шлюзах по части жаргонного красноречия.

К обеду Джеймс явился, задыхаясь в туго затянутом шейном платке, и удостоился чести вести вниз в столовую леди Джейн, в то время как Бригс и мистер Кроули следом за ними вели старую леди со всем ее набором шалей, свертков и подушек. Половину времени за обедом Бригс занималась тем, что ухаживала за больной и резала курицу для жирной болонки. Джеймс говорил мало, но считал своей обязанностью угощать дам вином; сам он не отставал от мистера Кроули и осушил большую часть бутылки шампанского, которую мистеру Боулсу было приказано подать в честь гостя. Когда дамы удалились и кузены остались вдвоем, экс-дипломат Питт сделался очень общительным и дружелюбным. Он расспрашивал Джеймса о занятиях в колледже, о его видах на будущее, желал ему всяческих успехов – словом, был откровенен и мил. Язык у Джеймса развязался под влиянием портвейна, и он рассказал кузену о своей жизни, о своих планах, о своих долгах, о неудачах на экзамене, о ссорах с начальством в колледже, все время подливая из бутылок, стоящих перед ним, и беззаботно мешая портвейн с мадерой.

– Главная радость для тетушки, – говорил мистер Кроули, наполняя свой стакан, – чтобы гости в ее доме делали все, что им нравится. Это храм свободы, Джеймс, и ты доставишь тетке самое большое удовольствие, если будешь поступать, как тебе нравится, и требовать себе все, что захочешь. Я знаю, все вы в деревне смеетесь надо мной за то, что я тори. Мисс Кроули достаточно либеральна, чтобы допускать всякие убеждения. Она республиканка по своим принципам и презирает титулы и чины.

– Почему же вы собираетесь жениться на дочери графа? – спросил Джеймс.

– Дорогой мой, не забудь, что леди Джейн не виновата в том, что она знатного рода, – дипломатично ответил Питт. – Она не может изменить свое происхождение. А кроме того, ты ведь знаешь, что я тори.

– О, что касается этого, – сказал Джеймс, – ничто не может сравниться с породой. Нет, черт возьми, ничто! Я-то не радикал, я понимаю, что значит быть джентльменом, черт подери! Возьмите хотя бы молодцов на гребных гонках! Или боксеров! Или собак-крысоловов! Кто всегда побеждает? Тот, у кого порода лучше. Принесите-ка еще портвейну, старина Боулс, пока я выдую этот графин до конца! Да, о чем бишь я говорил?

– Мне кажется, ты говорил о собаках-крысоловах, – кротко заметил Питт, подавая ему графин, который он обещал «выдуть до конца».

– О ловле крыс, разве? Ну, а как вы сами, Питт, вы спортсмен? Хотите вы увидеть собаку, которая здорово душит крыс? Если хотите, пойдемте со мной к Тому Кордюрою на Касл-стрит, и я покажу вам такого бультерьера!.. Фу, какой я дурак! – закричал Джеймс, разражаясь хохотом над своей собственной глупостью. – Вам-то какое дело до собак и крыс! Все это чепуха! Вы, пожалуй, не отличите собаку от утки!

– Это верно. Кстати, – продолжал Питт все более ласково, – ты вот говорил о породе и о тех преимуществах, которые дает дворянское происхождение… А вот и новая бутылка!

– Порода – великая вещь, – сказал Джеймс, жадно глотая портвейн, – да, порода – это все, сэр, и в лошадях, и в собаках, и в людях. Вот в последний семестр, как раз перед тем, как я был временно исключен из университета… то есть, я хочу сказать, перед тем, как я захворал корью, ха-ха! – я и Рингвуд из колледжа Крайст-Черч. Боб Рингвуд, сын лорда Сппкбара, сидели за пивом в «Колоколе» близ Блейнгейм-Парка, когда лодочник из Бенбери предложил любому из нас сразиться с ним за кружку пунша. Я не мог: у меня рука была на перевязи; не мог даже сбросить сюртук. Проклятая кобыла упала вместе со мной за два дня до этого – когда я ездил в Эбингдон, – и я думал, рука у меня сломана… Да, сэр, я не мог с ним сразиться, а Боб сразу же – сюртук долой! Три минуты он обрабатывал бенберийца и покончил с ним в четыре раунда. Как он свалился, сэр! А почему так вышло? Порода, сэр, все порода!

– Ты ничего не пьешь, Джеймс, – сказал бывший атташе. – В мое время в Оксфорде мы, видно, умели пить лучше, чем теперяшняя молодежь.

– Ну, ну! – сказал Джеймс, поднося к носу палец и подмигивая кузену пьяными глазами. – Без шуток, старина, нечего меня испытывать! Вы хотите меня загонять, но это не пройдет! In vino veritas [136] , старина, Mars, Bacchus, Apollo virorum [137] , а? Хотелось бы мне, чтобы тетушка послала этого вина родителю… шикарное вино!

– А ты попроси ее, – надоумил его Макиавелли, – а пока не теряй времени. Помнишь, что говорит поэт: «Nunc vino pellite curas, Cras ingens iterabimus aequor» [138] , – и, процитировав эти слова с видом парламентского оратора, поклонник Бахуса жестом заправского пьяницы влил в себя крошечный глоточек вина.

Когда в пасторском доме откупоривали после обеда бутылку портвейна, юные леди получали по рюмочке смородиновки, миссис Бьют выпивала рюмочку портвейна, а честный Джеймс обычно две; и так как отец хмурил брови, если он покушался на третью, то добрый малый большей частью воздерживался и снисходил до смородиновки или до джина с водой тайком на конюшне, где он наслаждался обществом кучера и своей трубки. В Оксфорде количество вина не было ограничено, зато качество его было очень низкое; когда же, как в доме его тетки, были налицо и количество и качество, Джеймс умел показать, что может воздать им должное, и едва ли нуждался в поощрениях кузена, чтобы осушить вторую бутылку, принесенную мистером Боулсом.

Но как только настало время для кофе и возвращения дам, перед которыми Джеймс трепетал, приятная откровенность покинула юного джентльмена, и, погрузившись в свою обычную мрачную застенчивость, он ограничивался весь вечер лишь словами «да» и «нет», хмуро смотрел на леди Джейн и опрокинул чашку кофе.

Однако если он не разговаривал, то зевал самым жалким образом, и его присутствие внесло уныние в скромное вечернее времяпрепровождение: мисс Кроули и леди Джейн за пикетом, а мисс Бригс за работой чувствовали устремленные на них осовелые глаза и испытывали неловкость под этим пьяным взглядом.

– Он, кажется, очень молчаливый, робкий и застенчивый юноша, – заметила мисс Кроули Питту.

– Он более разговорчив в мужском обществе, чем с дамами, – сухо отвечал Макиавелли, может быть, несколько разочарованный тем, что портвейн не развязал язык Джеймсу.

Первую половину следующего утра Джеймс провел за письмом к матери, в котором дал ей самый благоприятный отчет о приеме, оказанном ему у мисс Кроули. Но – ах! – он и не подозревал, сколько огорчений принесет ему наступающий день и как кратковременно будет его торжество! Джеймс позабыл об одном обстоятельстве, – пустячном, но роковом обстоятельстве, которое имело место в трактире «Под Гербом Крибба» в вечер накануне посещения им дома тетушки. Произошло всего лишь следующее: Джим всегда отличался великодушным нравом, а когда бывал навеселе, то делался особенно гостеприимным. В тот вечер, угощая «Любимца Татбери» и «Ротингдинского Бойца» вместе с их друзьями, он два или три раза заказывал джин, – так что в итоге мистеру Джеймсу Кроули было поставлено в счет не меньше восемнадцати стаканов этого напитка по восемь пенсов за стакан. Конечно, не сумма этих восьмипенсовиков, но количество выпитого джина оказалось роковым для репутации бедного Джеймса, когда дворецкий его тетушки, мистер Боулс, отправился, по приказу своей госпожи, уплатить по счету юного джентльмена. Хозяин гостиницы, боясь, как бы не отказались совсем уплатить, торжественно клялся, что молодой джентльмен сам поглотил все указанное в счете спиртное. В конце концов Боулс заплатил по счету, а вернувшись домой, показал его Феркин, которая пришла в ужас и отнесла счет к мисс Бригс (как главному счетоводу), которая в свою очередь сочла своим долгом упомянуть об этом обстоятельстве свой покровительнице мисс Кроули.

Если бы Джеймс выпил дюжины бутылок кларета, старая дева могла бы ему простить. Мистер Фоке и мистер Шеридан пили кларет. Джентльмены вообще пьют кларет. Но восемнадцать стаканов джина, выпитых с боксерами в гнусном кабаке, – это было отвратительное преступление, которое не так-то легко простить. Все, как назло, обернулось против юноши: он явился домой, пропитанный запахом конюшни, где навещал своего бульдога Таузера, а когда он вывел пса погулять, то встретил мисс Кроули с ее толстой бленгеймской болонкой, и Таузер разорвал бы несчастную собачку, если бы она с визгом не бросилась под защиту мисс Бригс, между тем как жестокий хозяин бульдога стоял подле, хохоча над этой бесчеловечной травлей.

В этот же день застенчивость изменила злополучному юноше. За обедом он был оживлен и развязен ж отпустил несколько шуток по адресу Питта Кроули; он опять пил много вина, как и накануне, и, перебравшись в гостиную, начал развлекать дам отборными оксфордскими анекдотами. Он расписывал достоинства боксеров Молине и Сэма Голландца, игриво предлагал леди Джейн держать пари за «Любимца Татбери» против ротингдинца или наоборот – как ей угодно, и под конец предложил кузену Питту Кроули помериться с ним силами в перчатках или без перчаток.

– Еще скажите спасибо, любезный, что я предоставил вам выбирать, – сказал он с громким хохотом, хлопнув Питта по плечу. – Мне и отец советовал с вами не церемониться, – он сам готов на меня поставить. Ха-ха-ха!

С этими словами обаятельный юноша хитро подмигнул бедной мисс Бригс и шутливо указал большим пальцем через плечо на Питта Кроули.

Питту, может, быть, не слишком это нравилось, но в общем он был скорее доволен. Бедный Джеймс истощил наконец свой запас веселости и, когда старая леди собралась уходить, прошел, шатаясь, через комнату со свечой в руке и с нежнейшей пьяной улыбкой попытался расцеловать старушку. Потом он и сам отправился наверх, в свою спальню, вполне довольный собой и с приятной уверенностью, что тетушкины деньги будут оставлены ему лично, предпочтительно перед его отцом и остальными членами семьи.

Казалось бы, теперь, когда он очутился в своей комнате, он уже никак не мог еще больше испортить дело. Но злополучный юноша нашел для этого средство. Луна так ярко сияла над морем и Джеймс, привлеченный к окну романтическим видом небес и океана, подумал, что недурно было бы любоваться всей этой красотой, покуривая трубку. Никто не услышит запаха табака, решил он, если отворить окно и высунуть голову с трубкой на свежий воздух. Так он и сделал. Но, возбужденный вином, бедный Джеймс совсем забыл, что дверь его комнаты открыта, а между тем легкий бриз, дувший в окно и образовавший приятный сквозняк, понес вниз по лестнице облака табачного дыма, которые, сохранив весь свой аромат, достигли мисс Кроули и мисс Бригс.

Трубка довершила дело, – семейство Бьюта Кроули так и не узнало, сколько тысяч фунтов она им стоила! Феркин ринулась вниз по лестнице к Боулсу, который в это время громким замогильным голосом читал своему адъютанту «Огонь и полымя». Феркин сообщила ему ужасную тайну с таким перепуганным видом, что в первую минуту мистер Боулс и его помощник подумали, что в доме грабители и Феркин, вероятно, увидела чьи-нибудь ноги, торчащие из-под кровати мисс Кроули. Однако, едва узнав, что случилось, дворецкий опрометью бросился вверх по лестнице, вбежал в комнату ничего не подозревавшего Джима и крикнул ему сдавленным от волнения голосом:

– Мистер Джеймс! Ради бога, сэр, бросьте трубку! О мистер Джеймс, что вы наделали! – добавил он с чувством, вышвыривая трубку в окно. – Что вы наделали, сэр: мисс Кроули не выносит табака!
– Так пускай она и не курит, – ответил Джеймс с безумным и неуместным смехом, считая весь эпизод превосходной шуткой. Однако на следующее утро настроение его сильно изменилось, когда помощник мистера Боулса, производивший манипуляции над сапогами гостя и приносивший ему горячую воду для бритья той бороды, появление которой мистер Джеймс так страстно призывал, подал ему в постель записку, написанную рукой мисс Бригс.

«Дорогой сэр, – писала она, – мисс Кроули провела чрезвычайно беспокойную ночь из-за того, что дом ее осквернен табачным дымом. Мисс Кроули приказала мне передать вам ее сожаление, что она по причине нездоровья не может повидаться с вами до вашего ухода, а главное – что убедила вас покинуть трактир, где вы, как она уверена, с гораздо большим удобством проведете те дни, которые вам еще осталось пробыть в Брайтоне».

На том и кончилась карьера достойного Джеймса как кандидата на милость тетушки. Он, сам того не зная, действительно сделал то, что угрожал сделать: он сразился с кузеном Питтом – и потерпел поражение.

Где же между тем находился тот, кто когда-то был первым фаворитом в этих скачках за деньгами? Бекки и Родон, как мы видели, соединились после Ватерлоо и проводили зиму 1815 года в Париже, среди блеска и шумного веселья. Ребекка была очень экономна, и денег, которые бедный Джоз Седли заплатил за ее лошадей, вполне хватило на то, чтобы их маленькое хозяйство продержалось, по крайней мере, в течение года; и не пришлось обращать в деньги ни «мои пистолеты, те, из которых я застрелил капитана Маркера», ни золотой несессер, ни плащ, подбитый собольим мехом. Бекки сделала себе из него шубку, в которой каталась по Булонскому лесу, вызывая всеобщее восхищение. Если бы вы видели сцену, происшедшую между нею и ее восхищенным супругом, к которому она приехала после того, как армия вступила в Камбре! Она распорола свое платье и вынула оттуда часы, безделушки, банковые билеты, чеки и драгоценности, которые запрятала в стеганую подкладку в то время, как замышляла бегство из Брюсселя. Тафто был в восторге, а Родон хохотал от восхищения и клялся, что все это, ей-богу, интереснее всякого театрального представления. А ее неподражаемо веселый рассказ о том, как она надула Джоза, привел Родона прямо-таки в сумасшедший восторг. Он верил в свою жену так же, как французские солдаты верили в Наполеона. В Париже она пользовалась бешеным успехом. Все французские дамы признали ее очаровательной. Она в совершенстве говорила на их языке. Она сразу же усвоила их грацию, их живость, их манеры. Супруг ее был, конечно, глуп, но все англичане глупы, а к тому же в Париже глупый муж – всегда довод в пользу жены. Он был наследником богатой и spirituelle [139] мисс Кроули, чей дом был открыт для стольких французских дворян во время эмиграции. Теперь они принимали жену полковника в своих особняках.

...

«Почему бы, – писала одна знатная леди мисс Кроули, которая в трудные дни после революции, не торгуясь, купила у нее кружева и безделушки, – почему бы нашей дорогой мисс не приехать к своему племяннику и племяннице и к преданным друзьям? Весь свет без ума от очаровательной жены полковника и ее espiegle [140] красоты. Да, мы видим в ней грацию, очарование и ум нашего дорогого друга мисс Кроули! Вчера в Тюильри ее заметил король, и мы все завидовали вниманию, которое оказал ей Monsieur [141] . Если бы вы могли видеть, как досадовала некая глупая миледи Бейракрс (орлиный нос, ток и перья которой всегда торчат над головами всего общества), когда герцогиня Ангулемская, августейшая дочь и друг королей, выразила особое желание быть представленной миссис Кроули, как вашей дорогой дочери и protegee, и благодарила ее от имени Франции за все благодеяния, оказанные вами нашим несчастным изгнанникам! Она бывает на всех собраниях, на всех балах – да, она бывает на балах, но не танцует. И все же как интересна и мила эта прелестная женщина, которая скоро станет матерью! Поклонников у нее без числа. А послушать, как она говорит о вас, своей благодетельнице, своей матери, – даже злодей прослезился бы. Как она вас любит! Как мы все любим нашу добрейшую, нашу уважаемую мисс Кроули!»

Есть основания опасаться, что это письмо знатной парижанки не помогло миссис Бекки завоевать расположение ее добрейшей, ее уважаемой родственницы. Напротив, бешенство старой девы не знало границ, когда ей стало известно об успехах Ребекки и о том, как она дерзко воспользовалась именем мисс Кроули, чтобы получить доступ в парижское общество. Слишком потрясенная и душой и телом, чтобы написать письмо по-французски, она продиктовала Бригс яростный ответ на своем родном языке, где начисто отрекалась от миссис Родон Кроули и предостерегала общество от козней этой хитрой и опасной особы. Но так как герцогиня X. провела в Англии всего лишь двадцать лет, она не понимала по-английски ни слова и удовольствовалась тем, что при следующей встрече известила миссис Родон Кроули о получении от chere Mees [142] очаровательного письма, полного благосклонных отзывов о миссис Кроули, после чего та стала серьезно надеяться, что старая дева смягчится.

Тем временем не было англичанки веселее и обаятельнее ее; вечерние приемы, которые она устраивала, были маленькими европейскими конгрессами: пруссаки и казаки, испанцы и англичане – весь свет был в Париже в эту памятную зиму. При виде того, сколько орденов и лент собиралось в скромном салоне Ребекки, воя Бейкер-стрит побледнела бы от зависти. Прославленные воины верхом сопровождали экипаж Бекки в Булонском лесу или толпились в ее скромной маленькой ложе в опере. Родон пребывал в отличнейшем состоянии духа. В Париже пока еще не было надоедливых кредиторов; каждый день избранное общество собиралось у Бери или Бовилье, игра шла вовсю, и Родону везло. Тафто, правда, был не в духе: миссис Тафто по собственному побуждению прибыла в Париж; кроме этого contretemps [143] , множество генералов толпилось теперь вокруг кресла Бекки, и когда она ехала в театр, она могла выбирать из десятка присланных ей букетов. Леди Бейракрс и подобные ей столпы английского общества, глупые и безупречные, переживали муки ада при виде успеха этой маленькой выскочки Бекки, ядовитые шутки которой больно ранили их целомудренные сердца. Но все мужчины были на ее стороне. Она воевала с женщинами с неукротимой храбростью, а они могли сплетничать о ней только на своем родном языке.

И так, в празднествах, развлечениях и довольстве, проводила зиму 1815–1816 года миссис Родон Кроули, которая столь легко освоилась с жизнью высшего общества, точно ее предки целые столетия вращались в свете. Благодаря своему уму, талантам и энергии она действительно заслужила почетное место на Ярмарке Тщеславия. Ранней весной 1816 года в газете «Галиньяни», в одном из занимательнейших ее столбцов, было помещено следующее сообщение: «26 марта супруга полковника лейб-гвардии Зеленого полка Кроули разрешилась от бремени сыном и наследником».

Известие об этом событии было перепечатано в лондонских газетах, откуда мисс Бригс и вычитала его для сведения мисс Кроули за завтраком в Брайтоне. Эта новость, хотя и не была неожиданной, вызвала перелом в делах семейства Кроули. Ярость старой девы дошла до высшей точки; она тотчас послала за своим племянником Питтом и за леди Саутдаун с Брансуик-сквер и потребовала немедленного бракосочетания, которое оба семейства так долго откладывали. При этом она объявила, что намерена выдавать молодой чете ежегодно тысячу фунтов в продолжение всей своей жизни, а по окончании оной завещает большую часть имущества племяннику и дорогой племяннице, леди Джейн Кроули. Уокси явился, чтобы официально закрепить эти распоряжения. Лорд Саутдаун был у сестры посаженым отцом; венчание совершал епископ, а не преподобный Бартоломью Айронс, чю очень обидело этого самозванного прелата.

После свадьбы Питту хотелось предпринять свадебное путешествие, как и подобало людям в их положении, но привязанность старой леди к леди Джейн так сильно возросла, что, как она прямо в том призналась, она не могла расстаться со своей любимицей. Поэтому Питт и его жена переехали к мисс Кроули и поселились у нее; и к великой досаде бедного мистера Питта, который считал очень несправедливым, что ему приходится выносить, с одной стороны, капризы тетки, а с другой – тещи, леди Саутдаун, жившая в соседнем доме, властвовала теперь над всем семейством: над Питтом, леди Джейн, мисс Кроули, Бригс, Боулсом, Феркин и всеми вообще. Она безжалостно пичкала их своими брошюрами и лекарствами, дала отставку Кримеру и водворила Роджерса – и вскоре лишила мисс Кроули какой бы то ни было власти. Бедняжка так присмирела, что даже перестала изводить Бригс и с каждым днем все с большей нежностью и страхом привязывалась к племяннице. Мир тебе, добрая и эгоистичная, великодушная, суетная старая язычница! Мы больше тебя не увидим. Будем надеяться, что леди Джейн нежно поддерживала ее и вывела своей любящей рукой из суеты и шума Ярмарки Тщеславия.

ГЛАВА XXXV. Вдова и мать

Известия о битвах при Катр-Бра и Ватерлоо пришли в Англию одновременно. «Газета» первая опубликовала эти славные донесения, и всю страну охватил трепет торжества и ужаса. Затем последовали подробности: извещения о победах сменил нескончаемый список раненых и убитых. Кто в силах описать, с каким страхом разворачивались и читались эти списки! Вообразите, как встречали в каждой деревушке, чуть ли не в каждом уголке всех трех королевств великую весть о битвах во Фландрии; вообразите чувства ликования и благодарности, чувства неутешного горя и безысходного отчаяния, когда люди прочли эти списки и стало известно, жив или погиб близкий друг или родственник. Всякий, кто возьмет на себя труд просмотреть эти газеты того времени, даже теперь вчуже почувствует этот трепет ожидания. Списки потерь печатались изо дня в день; вы останавливались посредине, как в рассказе, продолжение которого обещано в следующем номере. Подумайте только, с каким волнением ждали ежедневно этих листков по мере их выхода из печати! И если такой интерес возбуждали они в нашей стране – к битве, в которой участвовало лишь двадцать тысяч наших соотечественников, то подумайте о состоянии всей Европы в течение двадцати лет, предшествовавших этой битве, – там люди сражались не тысячами, а миллионами, и каждый из них, поразив врага, жестоко ранил чье-нибудь невинное сердце далеко от поля боя.

Известие, которое принесла знаменитая «Газета» семейству Осборнов, страшным ударом поразило обеих сестер и их отца. Но если девицы открыто предавались безудержной скорби, то тем горше было мрачному старику нести тяжесть своего несчастья. Он старался убедить себя, что это возмездие строптивцу за ослушание, и не смел сознаться, что он и сам потрясен суровостью приговора и тем, что его проклятие так скоро сбылось. Иногда он содрогался от ужаса, как будто и вправду был виновником постигшей сына кары. Раньше еще оставались какие-то возможности для примирения: жена Джорджа могла умереть или сам он мог прийти и сказать: «Отец, прости, я виноват». Но теперь уже не было надежды. Его сын стоял на другом краю бездны, не спуская с отца грустного взора. Старик вспомнил, что видел однажды эти глаза – во время горячки, когда все думали, что юноша умирает, а он лежал на своей постели безмолвный, с устремленным куда-то скорбным взглядом. Милосердный боже! Как отец цеплялся тогда за доктора и с какой тоскливой тревогой внимал ему! Какая тяжесть свалилась с его сердца, когда после кризиса мальчик стал поправляться и в глазах его, обращенных на отца, снова затеплилось сознание! А теперь не могло быть никаких надежд ни на поправку, ни на примирение, а главное – никогда уже не услышит он тех смиренных слов, которые одни могли бы смягчить оскорбленное тщеславие отца и успокоить его отравленную яростью кровь. И трудно сказать, что больше терзало гордое сердце старика: то, что его сын находился за пределами прощения, или то, что сам он никогда не услышит той мольбы о прощении, которой так жаждала его гордость.

Однако, каковы бы ни были его чувства, суровый старик ни с кем не делился ими. Он никогда не произносил имени сына при дочерях, но приказал старшей одеть всю женскую прислугу в траур и пожелал, чтобы все слуги мужского пола тоже облеклись в черное. Приемы и развлечения были, конечно, отменены. Будущему зятю ничего не говорилось о свадьбе, и хотя день ее был уже давно назначен, один вид мистера Осборна удерживал мистера Буллока от расспросов или каких-либо попыток ускорить приготовления. Он порой шептался об этом с дамами в гостиной, куда отец никогда не заходил, проводя все время у себя в кабинете. Вся парадная половина дома была закрыта на время траура.

Недели через три после 18 июня старый знакомый мистера Осборна, сэр Уильям Доббин, явился на Рассел-сквер, очень бледный и взволнованный, и настоял на том, чтобы быть допущенным к главе семьи. Войдя в комнату и сказав несколько слов, которых не поняли ни сам говоривший, ни хозяин дома, посетитель достал письмо, запечатанное большой красной печатью.

– Мой сын, майор Доббин, – заявил олдермен с волнением, – прислал мне письмо с одним офицером *** полка, сегодня приехавшим в город. В письме моего сына было письмо к вам, Осборн. – Олдермен положил запечатанный пакет на стол, и Осборн минуту или две молча смотрел на посетителя. Взгляд этот испугал посланца, он виновато посмотрел на убитого горем человека и поспешил уйти, не добавив ни слова.

Письмо было написано знакомым смелым почерком Джорджа. Это было то самое письмо, которое он написал на рассвете 16 июня, перед тем как проститься с Эмилией. На большой красной печати был оттиснут фальшивый герб с девизом «Pax in bello» [144] заимствованный Осборном из «Книги пэров» и принадлежавший герцогскому дому, на родство с которым притязал тщеславный старик. Рука, подписавшая письмо, никогда уже не будет держать ни пера, ни меча. Самая печать, которой оно было запечатано, была похищена у Джорджа, когда он мертвый лежал на поле сражения. Отец не знал этого; он сидел и смотрел на конверт в немом ужасе, а когда поднялся, чтобы взять его в руки, едва не упал.

Были ли вы когда-нибудь в ссоре с близким другом? Какое мучение и какой укор для вас его письма, написанные в пору любви и доверия! Какое тяжкое страдание – задуматься над этими горячими излияниями умершего чувства! Какой лживой эпитафией звучат они над трупом любви! Какие это мрачные, жестокие комментарии к Жизни и Тщеславию! Большинство из нас получало или писало такие письма пачками. Это позорные тайны, которые мы храним и которых боимся. Осборн долго сидел, весь дрожа, над посланием умершего сына.

В письме бедного молодого офицера было сказано немного. Он был слишком горд, чтобы обнаружить нежность, которую чувствовал в сердце. Он только писал, что накануне большого сражения хочет проститься с отцом, и заклинал его оказать покровительство жене и, может быть, ребенку, которых он оставляет после себя. Он с раскаянием признавался, что вследствие своей расточительности и беспорядочности уже растратил большую часть маленького материнского капитала. Он благодарил отца за его прежнее великодушие и обещал – что бы ни сулил ему завтрашний день, жизнь или смерть на поле битвы, – не опозорить имени Джорджа Осборна.

Свойственная англичанину гордость, быть может, некоторое чувство неловкости не позволяли ему сказать больше. Отец не мог видеть, как он поцеловал адрес на конверте. Мистер Осборн уронил листок с горькой, смертельной мукой неудовлетворенной любви и мщения. Его сын был все еще любим и не прощен.

Однако месяца два спустя, когда обе леди были с отцом в церкви, они обратили внимание на то, что он сел не на свое обычное место, с которого любил слушать службы, а на противоположную сторону и что со своей скамьи он смотрит на стену над их головой. Это заставило молодых женщин также посмотреть в направлении, куда были устремлены мрачные взоры отца. И они увидели на стене затейливо разукрашенную мемориальную доску, на которой была изображена Британия, плачущая над урной; сломанный меч и спящий лев указывали, что доска эта водружена в честь павшего воина. Скульпторы того времени были очень изобретательны по части таких погребальных эмблем, в чем вы можете и сейчас убедиться при взгляде на стены собора св. Павла, которые покрыты сотнями этих хвастливых языческих аллегорий. В течение первых пятнадцати лет нашего столетия на них был постоянный спрос.

Под мемориальной доской красовался пресловутый пышный герб Осборнов; надпись гласила:

...

«Памяти Джорджа Осборна-младшего, эсквайра, покойного капитана его величества *** пехотного полка. Пал 18 июня 1815 года, 28 лет от роду, сражаясь за короля и отечество в славной битве при Ватерлоо. Duke et decorum est pro patria mori!» [145]

Вид этой плиты так подействовал сестрам на нервы, что мисс Мария была вынуждена покинуть церковь. Молящиеся почтительно расступились перед рыдающими девушками, одетыми в глубокий траур, и с сочувствием смотрели на сурового старика отца, сидевшего против мемориальной доски.

– Простит ли он миссис Джордж? – говорили девушки между собой, как только прошел первый взрыв горя. Среди знакомых, которым было известно о разрыве между отцом и сыном из-за женитьбы последнего, тоже много говорилось о возможности примирения с молодой вдовой. Джентльмены даже держали об этом пари и на Рассел-сквер и в Сити.

Если сестры испытывали некоторое беспокойство относительно возможного признания Эмилии полноправным членом семьи, то это беспокойство еще увеличилось, когда в конце осени отец объявил, что уезжает за границу. Он не сказал куда, но дочери сразу сообразили, что путь его лежит в Бельгию; знали они и то, что вдова Джорджа все еще находится в Брюсселе, так как довольно аккуратно получали известия о бедной Эмилии от леди Доббин и ее дочерей. Наш честный капитан был повышен в чине, заняв место погибшего на поле битвы второго майора полка, а храбрый О\'Дауд, который отличился в этом сражении, как и во многих других боях, где он имел возможность выказать хладнокровие и доблесть, был произведен в полковники и пожалован орденом Бани.

Очень многие из доблестного *** полка, особенно пострадавшего во время двухдневного сражения, осенью находились еще в Брюсселе, где залечивали свои раны. В течение многих месяцев после великих битв город представлял собой обширный военный госпиталь. А как только солдаты и офицеры начали поправляться, сады и общественные увеселительные места наполнились увечными воинами, молодыми и старыми, которые, только что избегнув смерти, предавались игре, развлечениям и любовным интригам, как и все на Ярмарке Тщеславия. Мистер Осборн без труда нашел людей *** полка. Он отлично знал их форму, привык следить за производствами и перемещениями в полку и любил говорить о нем и его офицерах, как будто сам служил в нем. На другой же день по приезде в Брюссель, выйдя из отеля, расположенного против парка, он увидел солдата в хорошо знакомой форме, отдыхавшего под деревом на каменной скамье, и, подойдя к нему, с трепетом уселся возле выздоравливающего воина.

– Вы не из роты капитана Осборна? – спросил он и, помолчав, прибавил: – Это был мой сын, сэр!

Солдат оказался не из роты капитана, но здоровой рукой он с грустью и почтением прикоснулся к фуражке, приветствуя удрученного и расстроенного джентльмена, который обратился к нему с вопросом.

– Во всей армии не нашлось бы офицера лучше и храбрее, – сказал честный служака. – Сержант его роты (теперь ею командует капитан Реймонд) еще в городе. Он только что поправился от ранения в плечо. Если ваша честь пожелает, вы можете повидать его, и он расскажет все, что вам угодно знать о… о подвигах *** полка. Но ваша честь, конечно, уже видели майора Доббина, близкого друга храброго капитана, и миссис Осборн, которая тоже здесь и которая, как слышно, была очень плоха. Говорят, она была не в себе недель шесть или даже больше. Но вашей чести это все, вероятно, уже известно, прошу прощения! – добавил солдат.

Осборн положил гинею в руку доброго малого и сказал, что он получит еще одну, если приведет сержанта в «Hotel du Pare». Это обещание возымело действие, и желаемый человек очень скоро явился к мистеру Осборну. Первый солдат рассказал товарищам о том, какой мистер Осборн щедрый и великодушный джентльмен, после чего они отправились кутить всей компанией и изрядно повеселились, налегая на выпивку и закуску, пока не растранжирили до последней полушки деньги, доставшиеся им от удрученного старика отца.

В обществе сержанта, только что оправившегося после ранения, мистер Осборн предпринял поездку в Ватерлоо и Катр-Бра – поездку, которую совершали тогда тысячи его соотечественников. Он взял сержанта в свою карету, и по его указаниям они объездили оба поля сражения. Он видел то место дороги, откуда шестнадцатого числа полк двинулся в бой, и склон, с которого он сбросил французскую кавалерию, теснившую отступающих бельгийцев. Вот здесь благородный капитан сразил французского офицера, который схватился с юным прапорщиком из-за знамени, выпавшего из рук сраженного знаменосца. По этой вот дороге они отступали на следующий день, а вот здесь, вдоль этого вала, полк расположился на бивак под дождем в ночь на семнадцатое. Дальше была позиция, которую они заняли и удерживали целый день, причем снова и снова перестраивались, чтобы встретить атаку неприятельской конницы, или ложились под прикрытие вала, спасаясь от бешеной французской канонады. И как раз на этом склоне, когда к вечеру была отбита последняя атака и английские войска двинуты в наступление, капитан с криком «ура!» бросился вниз, размахивая саблей, и тут же упал, сраженный вражеской пулей.

– Это майор Доббин увез тело капитана в Брюссель, – промолвил тихо сержант, – и там похоронил его, как известно вашей чести.

Пока сержант рассказывал свою историю, крестьяне и другие охотники за реликвиями с поля битвы кричали вокруг них, предлагая купить на память о сражении кресты, орлы, эполеты и разбитые кирасы.

Осмотрев арену последних подвигов сына, Осборн распростился с сержантом и щедро наградил его. Место погребения он посетил уже раньше, сейчас же по прибытии в Брюссель. Тело Джорджа покоилось на живописном Лекенском кладбище вблизи города. Когда-то вместе с веселой компанией капитан посетил это кладбище и беспечно выразил желание, чтобы тут была его могила. Здесь-то друг и похоронил его, в неосвященном углу сада, отделенном невысокой изгородью от храмов и мавзолеев, от цветочных насаждений и кустов, под которыми покоились умершие католического исповедания. Старику Осборну показалось оскорбительным, что для его сына, английского джентльмена, капитана славной британской армии, не нашлось места в земле, где лежат какие-то иностранцы. Трудно сказать, сколько тщеславия таится в наших самых горячих чувствах к ближним и как эгоистична наша любовь! Старик Осборн не раздумывал над смешанной природой своих ощущений и над тем, как боролись в нем отцовское чувство и эгоизм. Он твердо верил, что все, что он делает, правильно, что во всех случаях жизни он должен поступать по-своему, и, подобно жалу осы или змеи, его злобная, ядовитая ненависть обрушивалась на все, что стояло на его дороге. Он и ненавистью своей гордился. Всегда быть правым, всегда идти напролом, ни в чем не сомневаясь, – разве не с помощью этих великих качеств тупость управляет миром?

На закате, приближаясь к городским воротам после своей поездки в Ватерлоо, мистер Осборн встретил другую открытую коляску, в которой сидели две дамы и джентльмен, а рядом ехал верхом офицер. Осборн отшатнулся, и сидевший рядом с ним сержант с удивлением посмотрел на своего спутника, отдавая честь офицеру, который машинально ответил на приветствие. В коляске была Эмилия рядом с хромым юным прапорщиком, а напротив сидела миссис О\'Дауд, ее верный друг. Да, это была Эмилия, но как не похожа она была на ту свежую и миловидную девушку, которую помнил Осборн! Лицо у нее осунулось и побледнело, прекрасные каштановые волосы были разделены прямым пробором под вдовьим чепцом. Бедное дитя! Ее глаза неподвижно смотрели вперед, но ничего не видели. Она в упор посмотрела на Осборна, когда их экипажи поравнялись, но не узнала его. Он также не узнал ее, пока не увидел Доббина, сопровождавшего верхом коляску, и тогда только сообразил, кто это. Он ненавидел ее. Он даже не подозревал, что так сильно ее ненавидит, пока не встретил ее. Когда экипаж проехал, он уставился на изумленного сержанта с таким вызовом и злобою в глазах, словно говорил: «Как вы смеете смотреть на меня? Будьте вы прокляты! Да, я ненавижу ее! Это она разбила мои надежды, растоптала мою гордость».

– Скажите этому мерзавцу, чтобы ехал быстрее! – приказал он лакею, сидевшему на козлах.

Но минуту спустя раздался стук копыт по мостовой, и коляску Осборна нагнал Доббин. Мысли честного Уильяма были где-то далеко, когда их экипажи встретились, и только проехав несколько шагов, он понял, что то был Осборн. Доббин обернулся, чтобы посмотреть, произвела ли эта встреча какое-нибудь впечатление на Эмилию, но бедняжка по-прежнему ничего не замечала вокруг. Тогда Уильям, обычно сопровождавший ее во время прогулок, вынул часы и, сославшись на дело, о котором вдруг вспомнил, отъехал прочь. Эмилия не видела и этого; глаза ее были устремлены на незатейливый пейзаж, на темневший в отдалении лес, по направлению к которому ушел от нее Джордж со своим полком.

– Мистер Осборн! Мистер Осборн! – крикнул Доббин, подъезжая к экипажу и протягивая руку.

Осборн не потрудился ответить на приветствие и только раздраженно приказал слуге ехать дальше. Доббин положил руку на край коляски.

– Я должен поговорить с вами, сэр, – сказал он, – у меня есть к вам поручение.

– От этой женщины? – злобно выговорил Осборн.

– Нет, – отозвался Доббин, – от вашего сына.

При этих словах Осборн откинулся в угол коляски, и Доббин, пропустив экипаж вперед, в молчании последовал за ним через весь город, до самой гостиницы, где остановился Осборн. Затем он поднялся вслед за Осборном в его комнаты. Джордж часто бывал здесь: это было то самое помещение, которое во время своего пребывания в Брюсселе занимали супруги Кроули.

– Пожалуйста, если у вас поручение ко мне, капитан Доббин… или, виноват, мне следовало сказать – майор Доббин… поскольку истинные храбрецы умерли и вы заняли их место… – промолвил мистер Осборн тем саркастическим тоном, который он иногда напускал на себя.

– Да, истинные храбрецы умерли, – отвечал Доббин. – И я хочу поговорить с вами об одном из них.

– Будьте кратки, сэр, – сказал Осборн и, ругнувшись про себя, мрачно взглянул на посетителя.

– Я пришел к вам в качестве его ближайшего друга и исполнителя его последней воли, – продолжал майор. – Он оставил завещание, перед тем как идти в бой. Известно ли вам, как ограничены были его средства и в каком стесненном положении находится вдова?

– Я не знаю никакой вдовы, сэр, – заявил Осборн, – пусть она возвращается к своему отцу.

Но джентльмен, к которому он обращался, решил не терять самообладания и, пропустив это замечание мимо ушей, продолжал:

– Знаете ли вы, сэр, в каком положении находится миссис Осборн? Ее жизнь и рассудок были в опасности. Бог весть, поправится ли она. Правда, некоторая надежда есть, и вот об этом-то я и пришел поговорить с вами. Она скоро будет матерью. Проклянете ли вы ребенка за грехи отца или простите ребенка в память бедного Джорджа?

Осборн разразился в ответ напыщенной речью, в которой самовосхваления чередовались с проклятиями. С одной стороны, он старался оправдать свое поведение перед собственной совестью, а с другой – преувеличивал непокорность Джорджа. Ни один отец в Англии не обращался с сыном более великодушно, и это не помешало неблагодарному восстать против отца. Он умер, не раскаявшись, – пусть же на него падут последствия непокорности и безрассудства. Что касается самого мистера Осборна, то его слово свято: он поклялся никогда не говорить с этой женщиной и не признавать ее женой своего сына.

– Это вы и передайте ей, – закончил он с проклятием, – и на этом я буду стоять до гробовой доски!

Итак, надежды не было. Вдова должна жить на свои ничтожные средства или на ту помощь, какую ей окажет Джоз.

«Я мог бы передать ей эти слова, но она не обратит на них внимания», – подумал опечаленный Доббин. Мысли бедняжки со времени постигшего ее удара витали далеко, и, угнетенная горем, она была одинаково равнодушна к добру и к злу. Так же равнодушно она относилась к дружбе и ласке – безучастно принимала их и снова погружалась в свое горе.

Целый год прошел после только что описанной беседы. Первые месяцы этого года Эмилия провела в таком глубоком и безутешном горе, что даже мы, наблюдающие и описывающие каждое движение этого слабого и нежного сердца, должны отступить перед его страданиями. Молча обойдем мы это ложе скорби, прикроем осторожно дверь темной комнаты, где томится несчастная, как это делали добрые люди, ухаживавшие за нею в течение первых месяцев ее страданий и не покидавшие ее, пока, наконец, небеса не послали ей утешение. И вот наступил день, принесший трепетный восторг и изумление, когда бедная овдовевшая девочка прижала к своей груди ребенка, – ребенка с глазами покойного Джорджа, крошку сына, прекрасного, как херувим! Каким чудом был его первый крик! Как она плакала и смеялась, склонясь над ним! Как пробудились вновь любовь, надежды и молитва в груди, к которой прижался малютка! Она была спасена. Доктора, лечившие ее и опасавшиеся за ее жизнь и рассудок, с беспокойством ждали этой минуты, прежде чем поручиться за благополучный исход. Те, кто постоянно находился при ней в эти долгие месяцы сомнений и страха, были вознаграждены, когда увидели, что ее глаза опять засияли нежностью.

Одним из них был наш друг Доббин. Это он привез Эмилию обратно в Англию, в дом ее матери, когда миссис О\'Дауд, получив настоятельное предписание от мужа-полковника, вынуждена была покинуть свою подопечную. Видеть, как Доббин носит на руках ребенка, и слышать торжествующий смех Эмилии, которая опасливо следит за ними, доставило бы удовольствие всякому, в ком теплится хотя бы искра юмора. Уильям был крестным отцом ребенка и выказал недюжинную изобретательность, покупая для своего маленького крестника стаканчики, ложки, рожки и коралловые кольца – точить зубки.
О том, как мать, жившая только им одним, кормила и пеленала младенца, как она отстраняла всех нянек и на позволяла ничьей руке, кроме своей, его касаться и считала, что оказывает величайшую милость его крестному отцу, Доббину, позволяя ему иногда понянчить ребенка, – обо всем этом мы не будем здесь распространяться. Вся ее жизнь была сплошная материнская ласка. Она окутывала слабое, беспомощное существо своей любовью и обожанием. Ребенок высасывал самую жизнь из ее груди. По ночам, одна в своей спаленке, Эмилия испытывала тайные и бурные восторги материнской любви, какие господь в своей неизреченной милости дарует женщине, радости, недоступные разуму и в то же время его превышающие, – чудесное слепое обожание, знакомое только женскому сердцу. Уильям Доббин размышлял о переживаниях Эмилии и наблюдал движения ее души. А так как любовь помогала ему угадывать почти все чувства, волновавшие его сердце, он убеждался – увы! с роковой очевидностью, – что для него там нет места. Но, зная это, он не жаловался и не роптал на судьбу.

Мне думается, отец и мать Эмилии понимали майора и были даже не прочь поощрить его. Ведь Доббин приезжал ежедневно и сидел подолгу с ними, или с Эмилией, или с почтенным домохозяином мистером Кленом и его семьей. Он почти каждый день привозил всем подарки то под тем, то под другим предлогом, и хозяйская дочка, любимица Эмилии, прозвала его «майор Пряник». Эта маленькая девочка обычно исполняла роль церемониймейстера, докладывая о его приходе миссис Осборн. Однажды она встретила «майора Пряника» со смехом: он прибыл в Фулем в кебе и, сойдя, достал из него деревянную лошадку, барабан, трубу и другие солдатские принадлежности для маленького Джорджи, которому едва исполнилось шесть месяцев и для которого эти подарки были явно преждевременными.

Ребенок только что уснул.

– Тсс! – прошептала Эмилия, вероятно, досадуя на скрипевшие сапоги майора. Она протянула ему руку и улыбнулась, так как Уильям не мог пожать ее, пока не освободился от своих покупок.

– Ступай-ка вниз, крошка Мэри! – обратился он к девочке. – Мне нужно поговорить с миссис Осборн.

Эмилия посмотрела на него удивленно и положила сына в постельку.

– Я пришел проститься с вами, Эмилия, – сказал он, ласково беря ее худенькую ручку.

– Проститься? Куда же вы уезжаете? – спросила она с улыбкой.

– Направляйте письма моим агентам, – отвечал он, – они будут пересылать их дальше. Ведь вы будете писать мне? Я уезжаю надолго.

– Я буду писать вам о Джорджи, – сказала Эмилия. – Милый Уильям, как вы были добры к нему и ко мне!.. Взгляните на него! Правда, он похож на ангелочка?

Розовые пальчики машинально схватили палец честного солдата, и Эмилия с явной материнской радостью заглянула ему в лицо. Самый суровый взор не мог бы ранить Доббина больнее, чем этот ласковый взгляд, отнимавший у него всякую надежду. Он склонился над ребенком и матерью. С минуту он не мог говорить и, только собрав все свои силы, заставил себя произнести:

– Храни вас бог!

– Храни вас бог! – ответила Эмилия и, подняв к нему лицо, поцеловала его. – Тсс! Не разбудите Джорджи, – добавила она, когда Доббин тяжелыми шагами направился к двери. Она не слышала шума колес отъезжавшего кеба: она смотрела на ребенка, который улыбался во сне.

ГЛАВА XXXVI. Как можно жить – и жить припеваючи – неизвестно на что

Пожалуй, на нашей Ярмарке Тщеславия не найдется человека, столь мало наблюдательного, чтобы не задуматься иногда над образом жизни своих знакомых, или столь милосердного, чтобы не удивляться тому, как его соседи, Джонс или Смит, умудряются сводить концы с концами. При всем моем уважении, например, к семейству Джен-кинсов (я обедаю у них два-три раза в году), я не могу не сознаться, что появление их в Парке в открытой коляске, в сопровождении рослых лакеев, всегда будет для меня необъяснимой загадкой. Хоть я и знаю, что экипаж берется напрокат и вся прислуга у Дженкинсов живет на своих харчах, все же три человека и экипаж составляют годовой расход по меньшей мере в шестьсот фунтов. А тут еще их великолепные обеды, содержание двух сыновей в Итоне, дорогая гувернантка и учителя для девочек, осенняя поездка за границу или в Истберн и Уортинг, ежегодный бал с ужином от Гантера (который, кстати сказать, поставляет Дженкинсам большинство их парадных обедов, что мне хорошо известно, так как я был приглашен на один из них, когда понадобилось заполнить пустое место, и сразу заметил, что эти трапезы несравнимы с обычными обедами Дженкинсов для более скромных гостей), – кто, повторяю я, несмотря на самые доброжелательные чувства, не задастся вопросом: как Джепкинсы выходят из положения? В самом деле, кто такой Дженкинс? Мы все знаем, что это чиновник по ведомству Сургуча и Тесьмы с жалованьем в тысячу двести фунтов в год. Может быть, у его жены есть состояние? Какое там! Урожденная мисс Флинт – одна из одиннадцати детей мелкого помещика в Бакингемшире. Все, что она получает от своей семьи, – это индейка к Рождеству, и за это ей приходится содержать двух или трех своих сестер в глухое время года и оказывать гостеприимство братьям, когда они приезжают в столицу. Вы спросите, как Дженкинс справляется при таком бюджете? И я тоже спрашиваю, как должен спросить каждый из его друзей: как все это до сих пор сходит ему с рук и как он мог (к всеобщему удивлению) вернуться в прошлом году из Булони?

«Я» введено здесь для олицетворения света вообще, это – миссис Гранди в личном кругу каждого уважаемого читателя, которому, несомненно, знакомы семейства, живущие неизвестно на что. Я не сомневаюсь, что все мы выпили немало стаканов вина на обедах у гостеприимного хозяина, удивляясь в душе, как он, черт побери, заплатил за него!

Три или четыре года спустя после приезда из Парижа, когда Родон Кроули с женой водворились в очень маленьком уютном домике на Керзон-стрит, в Мэйфэре, едва ли нашелся бы хоть один человек среди многочисленных друзей, посещавших их, который не задавал бы себе такого же вопроса применительно к этой интересной паре. Романист – как о том уже говорилось – знает все; и поскольку я могу рассказать уважаемой публике, как Кроули и его жена умудрялись жить на несуществующие доходы, то да будет мне позволено просить газеты, имеющие обыкновение заимствовать выдержки из всякого рода периодических изданий, не перепечатывать нижеприведенные точные выкладки и данные, ибо мне, как исследователю, впервые открывшему их ценою некоторых ощутительных издержек, принадлежит преимущественное право на все проистекающие отсюда льготы и выгоды.

«Сын мой, – сказал бы я, если бы судьба благословила меня сыном, – ты можешь путем постоянного общения с человеком и при некоторой доле пытливости узнать, каким образом ему удается жить – и жить припеваючи – неизвестно на что. Но лучше не сближаться с подобными джентльменами и довольствоваться сведениями из вторых рук, как ты делаешь, пользуясь логарифмами: ибо вычислить их самому, поверь, окажется для тебя чересчур накладным».

Итак, Кроули с женой, не имея никакого дохода, жили в Париже счастливо и безбедно в течение двух или трех лет, о которых мы можем рассказать лишь очень кратко. В этот период Родон покинул гвардию и продал свой патент. И когда мы снова встречаемся с ним, усы и чин полковника, обозначенный на визитной карточке, – это все, что осталось от его военного звания.

Мы уже упоминали, что Ребекка вскоре после своего прибытия в Париж заняла видное место в столичном обществе и была радушно встречена но многих домах воспрянувшей духом французской аристократии. Англичане из высшего света, проживавшие в Париже, также были к ней очень внимательны – к негодованию своих жен, которые терпеть не могли этой выскочки. В течение нескольких месяцев салоны Сен-Жерменского предместья, в которых она утвердилась, и блеск нового двора, где она встречала радушный прием, кружили голову миссис Кроули и, пожалуй, несколько опьянили ее, – и в период этого восторженного состояния она даже склонна была третировать некоторых друзей, преимущественно молодых военных, составлявших постоянное общество ее супруга.

Полковник, в свою очередь, зевал среди герцогинь и важных придворных дам. Старухи, игравшие в экарте, поднимали такой шум из-за каждой пятифранковой монеты, что Родон считал потерею времени садиться с ними за карточный стол. Остроумия их разговоров он не мог оценить, так как не знал их языка. «И что за охота жене, – думал он, – из вечера в вечер делать реверансы всем этим принцессам?» Вскоре он предоставил Ребекке выезжать одной, а сам предался обычным своим развлечениям, проводя время среди добрых друзей, подобранных по собственному вкусу.

Когда мы говорим о джентльмене, что он живет роскошно неизвестно на что, мы употребляем слово «неизвестно» для обозначения чего-то неизвестного нам, желая дать понять, что мы не знаем, из каких источников наш джентльмен покрывает свои расходы. Что касается нашего приятеля полковника, то мы знаем, что у него была большая склонность ко всякого рода азартным играм, и так как ему приходилось постоянно иметь дело с картами, костями и кием, естественно предположить, что он приобрел гораздо большую ловкость в обращении с этими предметами, чем люди, берущиеся за них только от случая к случаю. Искусное владение бильярдным кием подобно владению карандашом, флейтой или рапирой: сразу овладеть такого рода орудием невозможно, и только благодаря повторным упражнениям и настойчивости, в соединении с природными способностями, человеку удается достичь совершенства в пользовании ими. Так, Кроули из блестящего любителя бильярдной игры превратился в законченного артиста. Как у великого полководца, его гений возрастал вместе с опасностью, и когда счастье явно не благоприятствовало ему и против него уже держали пари, он с поразительным искусством и смелостью делал вдруг несколько ловких ударов, изменявших ход игры, и выходил в конце концов победителем – к удивлению всех, то есть тех, кто незнаком был с его методой. Те же, кто знал его, с большой осторожностью ставили против человека, обладавшего такими неожиданными ресурсами и блестящим, непобедимым мастерством.

В карточной игре он был так же искусен, хотя в начале вечера постоянно проигрывал, понтируя столь небрежно и делая такие промахи, что вводил в заблуждение новичков. Но когда после нескольких мелких проигрышей он делался энергичнее и осторожнее, все замечали, что игра Кроули совершенно меняется, и тут уж можно было с уверенностью сказать, что он разобьет противника в пух, прежде чем закончится вечер. И действительно, очень немногие могли похвалиться, что им удавалось его обыграть.

Его успехи были настолько постоянны, что неудивительно, если завистники и побежденные иногда отзывались о нем со злобой. И как французы говорили о герцоге Веллингтоне, который никогда не терпел поражений, что только счастливое стечение обстоятельств доставляет ему победу, но все же допускали, что он сплутовал при Ватерлоо и лишь потому выиграл последнюю ставку, – так и в Англии, в штаб-квартире игроков, давно уже намекали на то, что неизменные успехи полковника Кроули объясняются, возможно, нечистой игрой.

Хотя к услугам игроков в Париже были Фраскатти и Салон, но мания игры распространилась столь широко, что игорных домов не хватало для удовлетворения общей потребности, и игра велась в частных домах с таким усердием, как будто не было публичных мест для утоления этой страсти. На очаровательных маленьких reunions [146] у Кроули по вечерам тоже предавались этому роковому развлечению, к большой досаде добродушной маленькой миссис Кроули. Она говорила о страсти своего мужа к игре с крайним недовольством и жаловалась на это всем, кто посещал ее вечера. Она умоляла молодых людей никогда не прикасаться к игральным костям, а когда юный Грин из стрелкового полка проиграл очень значительную сумму, Ребекка провела целую ночь в слезах, как рассказывала ее горничная этому несчастному молодому джентльмену, и буквально валялась у мужа в ногах, умоляя его простить долг и сжечь вексель. Но как мог он это сделать? Он сам проиграл столько же Блекстону из гусарского полка и графу Понтеру из ганноверской кавалерии. Грину можно дать отсрочку, но платить… конечно, заплатить он должен. Говорить о том, чтобы сжечь расписку, – это просто детская болтовня.

И другие офицеры – большей частью молодые, потому что вокруг миссис Кроули собиралась обычно молодежь, – уходили с этих вечеров с вытянутыми лицами, оставив более или менее значительные суммы за ее карточными столами. Ее дом стал приобретать печальную славу, и опытные игроки предупреждали менее опытных об опасности. Полковник О\'Дауд *** полка, входившего в состав оккупационных войск в Париже, предостерег таким образом поручика Спуни того же полка. В «Cafe de Paris» между обедавшими там упомянутым пехотным полковником и его супругой, с одной стороны, и полковником Кроули и миссис Кроули – с другой, произошла ссора, наделавшая много шуму. Обе дамы участвовали в стычке. Миссис О\'Дауд щелкнула пальцами перед носом миссис Кроули и назвала ее мужа «форменным шулером». Полковник Кроули вызвал полковника О\'Дауда, кавалера ордена Бани, на дуэль. Главнокомандующий, услыхав о ссоре, пригласил к себе полковника Кроули, который уже готовил пистолеты – те самые, из которых он когда-то застрелил капитана Маркера, – и так убедительно побеседовал с ним, что дуэль не состоялась. Если бы Ребекка не упала на колени перед генералом Тафто, Кроули был бы отправлен в Англию. В течение нескольких недель после этого он играл только со штатскими.

Но, несмотря на неоспоримое искусство Родона и его неизменные успехи, Ребекка, поразмыслив, пришла к выводу, что их положение непрочно и что, хотя они почти никому не платят, их маленький капитал грозит в один прекрасный день обратиться в нуль.

– Карточная игра, дорогой мой, – говорила она, – хороша как дополнение к доходу, но не как доход сам по себе. Рано или поздно людям надоест играть, и что же тогда лам делать?

Родону пришлось с ней согласиться. Он уже не раз замечал, что после нескольких приятных ужинов в их доме джентльменам и в самом деле надоедала игра с ним, и, несмотря на чары Ребекки, они не торопились повторить свое посещение.

Жизнь в Париже текла легко и приятно, по, в сущности, это была праздная забава и пустое развлечение, и Ребекка решила, что пора ей серьезно заняться судьбою мужа у себя на родине: необходимо было найти ему место или исхлопотать для него должность в Англии или в колониях. И она решила вернуться домой, как только для них будет расчищен путь. Для начала она заставила Кроули продать патент и выйти в отставку на пенсию. Его обязанности как адъютанта генерала Тафто прекратились еще раньше. Ребекка повсюду высмеивала Тафто – его тупей (который он соорудил себе по приезде в Париж), корсет, фальшивые зубы, а больше всего – его поползновения слыть сердцеедом и нелепое тщеславие, заставлявшее его видеть чуть ли не в каждой женщине, к которой он приближался, свою жертву. Теперь генерал перенес все свое внимание – букеты, обеды в ресторанах, ложи в опере и безделушки – на миссис Брент, густобровую жену комиссара Брента. Бедная миссис Тафто не стала от этого счастливее и все так же проводила долгие вечера одна со своими дочерьми, зная, что ее генерал, завитой и надушенный, простоит весь спектакль за креслом миссис Брент. Конечно, у Бекки немедленно оказалась на его месте дюжина других поклонников, и ей было нетрудно своим остроумием уничтожить соперницу. Но, как мы уже говорили, эта праздная светская жизнь утомила ее. Ложи в театрах и обеды в ресторанах наскучили ей; из букетов нельзя было делать запасов на будущее, и она не могла жить на безделушки, кружевные носовые платки и лайковые перчатки. Ребекка чувствовала тщету удовольствий и стремилась к более существенным благам.

Как раз в это время пришло известие, которое мгновенно распространилось среди многочисленных кредиторов полковника в Париже и немало их успокоило: мисс Кроули, его богатая тетка, от которой он ожидает огромного наследства, при смерти; полковник должен спешить к одру умирающей. Миссис Кроули с ребенком останется в Париже, пока муж не приедет за ними. Родон отправился в Кале, куда и прибыл благополучно. Можно было думать, что оттуда он поедет в Дувр, но вместо того он взял место в дилижансе, направлявшемся в Дюнкерк, а там прямехонько проехал в Брюссель, куда его давно тянуло. Дело в том, что в Лондоне у него было еще больше долгов, чем в Париже, и он предпочитал обеим шумным столицам тихий бельгийский городок.

Тетка умерла. Миссис Кроули заказала глубокий траур для себя и для маленького Родона. Полковник был занят устройством дел о наследстве. Они могли теперь снять в гостинице комнаты в бельэтаже взамен маленьких антресолей, которые до сих пор занимали. Миссис Кроули и хозяин отеля устроили совещание по поводу новых драпировок и дружески пререкались о коврах. Наконец все было улажено – кроме денежного счета. Ребекка уехала в одной из карет отеля; с нею отбыли ее француженка-няня и сын. Любезный хозяин и хозяйка гостиницы на прощание улыбались ей, стоя у подъезда. Генерал Тафто неистовствовал, когда узнал, что Ребекка уехала, а миссис Брент неистовствовала оттого, что он неистовствует. Поручик Спуни был поражен в самое сердце. Хозяин стал готовить свои лучшие комнаты к возвращению прелестной маленькой женщины и ее супруга. Он увязал и тщательно хранил сундуки, которые она поручила его заботам. Мадам Кроули умоляла беречь их как зеницу ока. Однако, когда впоследствии они были вскрыты, в них не оказалось ничего особенно ценного.

Прежде чем присоединиться к мужу в бельгийской столице, миссис Кроули предприняла поездку в Англию, а своего маленького сына оставила на континенте, на попечении его французской няни.

Разлука матери с ребенком не причинила больших огорчений ни той, ни другой стороне. По правде говоря, Ребекка уделяла не слишком много внимания юному джентльмену с самого его рождения. По милому обычаю французских матерей, она поместила его в деревне в окрестностях Парижа, у кормилицы, где маленький Родон благополучно провел первые месяцы своей жизни среди многочисленных молочных братьев, бегавших в деревянных башмаках. Отец нередко приезжал навещать его, и родительское сердце Родона-старшего радовалось при виде загорелого чумазого мальчугана, который весело визжал, делая из песка пирожки под наблюдением своей кормилицы, жены садовника.

Ребекка не очень-то стремилась видеть своего сына и наследника: однажды он испортил ей новую ротонду прелестного жемчужно-ceporo цвета. Материнским ласкам малыш предпочитал ласки нянюшки, и когда наконец ему пришлось покинуть свою веселую кормилицу и почти родительницу, он долго и громко плакал и утешился только тогда, когда мать обещала, что он вернется к кормилице на следующий же день. Да и доброй крестьянке, которая, вероятно, также огорчилась разлукой, было сказано, что ребенок вскоре вернется к ней, и некоторое время она с нетерпением его ждала…

В сущности, наши друзья были, можно сказать, первыми из той стаи дерзких английских авантюристов, которые позднее наводнили континент, промышляя во всех европейских столицах. В те счастливые 1817–1818 годы уважение к богатству и достоинству англичан еще не было поколеблено. В то время они, как я слышал, еще не научились торговаться при покупках с той настойчивостью, которая отличает их теперь. Большие города Европы не были еще открыты для деятельности наших предприимчивых плутов. Если в настоящее время едва ли найдется город во Франции или в Италии, где бы вы не встретили наших благородных соотечественников, ведущих себя с тем беспечным чванством и наглостью, которые от нас неотъемлемы, надувающих хозяев отелей, сбывающих доверчивым банкирам фальшивые чеки, похищающих у каретников их экипажи, у ювелиров – драгоценности, у легкомысленных путешественников – деньги за карточным столом… и даже книги из общественных библиотек, – то тридцать лет назад за нами еще не установилась столь прочная репутация: любому «английскому милорду», путешествующему в собственном экипаже, повсюду оказывали кредит, и благородные джентльмены не столько обманывали, сколько сами оказывались обманутыми.

Хозяин гостиницы, где жили супруги Кроули во время своего пребывания в Париже, убедился, что понес значительные убытки, лишь когда с их отъезда прошло уже несколько недель – лишь после того, как к нему несколько раз заходила мадам Марабу, модистка, со счетом за вещи, которые она поставляла мадам Кроули, и не менее шести раз наведывался мосье Дидло из Буль-д\'Ор в Пале-Рояле узнать, не вернулась ли очаровательная миледи, которая покупала у него часы и браслеты. Оказалось, что даже бедной жене садовника, выкормившей ребенка миледи, только за первые шесть месяцев были оплачены молоко и материнская ласка, которые она щедро отдавала веселому и здоровому маленькому Родону. Повторяем, даже кормилице не было заплачено: Кроули слишком спешили, чтобы помнить о таком незначительном долге. Что же касается хозяина гостиницы, то он до конца своей жизни нещадно ругал всю английскую нацию и расспрашивал проезжающих, не знают ли они некоего полковника, лорда Кроули, avec sa femme – une petit dame, tres spirituelle [147] .

– Ah, monsieur, – добавлял он, – ils m\'ont affreu-sement vole [148] .

Грустно было слушать, как жалобно он расписывал свое несчастье.

Цель путешествия Ребекки в Лондон заключалась в том, чтобы добиться полюбовного соглашения с многочисленными кредиторами Родона и, предложив им по девяти пенсов или по шиллингу за фунт, дать мужу возможность вернуться на родину. Мы не будем здесь входить в рассмотрение тех шагов, которые она предприняла для совершения этой трудной сделки. Доказав кредиторам с полной убедительностью, что сумма, которую она уполномочена им предложить, составляет весь наличный капитал ее мужа, уверив их, что полковник Кроули предпочтет постоянное пребывание на континенте жизни с непогашенными долгами у себя на родине и что у него не предвидится никаких денег из других источников и, стало быть, им нечего надеяться на лучшие условия, Ребекка добилась того, что кредиторы полковника единодушно согласились на ее предложение, и она таким образом за тысячу пятьсот фунтов наличными разделалась с долгами на сумму вдесятеро большую.

Миссис Кроули не пользовалась услугами юристов при заключении этой сделки: вопрос был настолько ясен – хотите – берите, не хотите – не надо, как она справедливо заметила, – что она предоставила поверенным кредиторов самим уладить дело. И мистер Льюис, представитель мистера Дэвидса с Ред-Лайон-сквер, и мистер Мос, действующий за мистера Монассе с Кэрситор-стрит (это были главные кредиторы полковника), наговорили его жене комплиментов, поздравили ее с блестящим ведением дела и заявили, что она побьет любого профессионала.

Ребекка приняла эти комплименты с подобающей скромностью; в невзрачную квартирку, где она остановилась, она велела подать бутылку хереса и пирог с изюмом, угостила поверенных своих врагов, на прощание сердечно пожала им руки и отправилась на континент к мужу и сыну, дабы сообщить первому радостное известие о его освобождении. Что касается сына, то он в отсутствие матери был в полном небрежении у мадемуазель Женевьев, их французской няни, по той простой причине, что эта молодая женщина увлеклась солдатом из гарнизона Кале и забывала в его обществе о своих обязанностях. Маленький Родон едва не утонул у самого берега, где Женевьев оставила его, отлучившись, а потом потеряла.

Итак, полковник и миссис «Кроули прибыли в Лондон, и здесь на Керзон-стрит, Мэйфэр, они действительно показали высокое искусство, которым должен обладать тот, кто хочет жить упомянутым образом.

ГЛАВА XXXVII. Продолжение предыдущей

Прежде всего, и это в высшей степени важно, мы должны рассказать, как можно снимать дом, не внося при этом арендной платы. Некоторые особняки сдаются без мебели, и тогда, если у вас есть кредит у господ Гиллоу или Бантинг, вы можете великолепно убрать и отделать свой дом по собственному вкусу; другие сдаются с мебелью, что гораздо удобнее и проще для большинства нанимателей. Кроули с женой предпочли снять для себя именно такой особняк.

До вступления мистера Боулса в должность дворецкого у мисс Кроули домом и погребом этой леди на Парк-лейн заведовал мистер Реглс, – он родился в Королевском Кроули и был младшим сыном одного из тамошних садовников. Благодаря примерному поведению, красивой внешности, стройным икрам и важной осанке Реглс попал из кухни, где чистил ножи, на запятки кареты, а оттуда в буфетную. Прослужив немало лет в доме мисс Кроули, где он получал хорошее жалованье, имел обильные побочные доходы и полную возможность делать сбережения, мистер Реглс объявил о своем намерении вступить в брак с кухаркой, служившей раньше у мисс Кроули, а теперь существовавшей на вполне почтенные доходы от катка для белья и от маленькой зеленной, которую она держала по соседству. По правде говоря, союз этот был заключен уже несколько лет назад, но держался в таком секрете, что известие о женитьбе мистера Реглса было впервые принесено мисс Кроули мальчиком и девочкой, семи и восьми лет, постоянное пребывание которых на кухне привлекло внимание мисс Бригс.

Тогда мистер Реглс вынужден был уйти в отставку и лично вступил в управление маленькой зеленной. Он прибавил к прежним товарам молоко и сливки, яйца и отличную деревенскую свинину, довольствуясь продажей этих простых сельских продуктов, тогда как другие отставные дворецкие открывали трактиры и торговали спиртными напитками. У него были связи среди дворецких соседних домов и имелась уютная комната за лавкой, где они с миссис Реглс принимали своих собратьев, а потому молоко, сливки и яйца предприимчивой четы имели хороший сбыт, и доходы их все росли. Год за годом они тихо и скромно наживали денежки, и наконец, когда уютный и хорошо обставленный на холостую ногу дом под э 201 на Керзон-стрит, бывшая резиденция достопочтенного Фредерика Дьюсэйса, уехавшего за границу, пошел с молотка со всей богатой и удобной мебелью, право аренды и обстановку приобрел не кто иной, как Чарльз Реглс. Правда, некоторую толику денег ему пришлось занять, и под довольно высокие проценты, у собрата-дворецкого, но большую часть он выложил из своего кармана, и миссис Реглс с немалой гордостью укладывалась спать на резное ложе красного дерева с шелковыми занавесями, созерцая перед собой огромное трюмо и гардероб, в который можно было бы поместить ее, Реглса и все их потомство.

Конечно, они не собирались оставаться в таком роскошном помещении. Реглс приобрел право аренды, чтобы пересдавать дом от себя, и как только нашелся съемщик, опять удалился в свою зеленную; но ему доставляло огромное удовольствие, выйдя из лавочки, прогуливаться по Керзон-стрит и любоваться этим владением – собственным домом с геранями на окнах и с резным бронзовым молотком. Лакей, зазевавшийся у подъезда, с почтением кланялся ему; повар забирал у него зелень и называл его «господин владелец». И если бы Реглс захотел, он мог бы знать все, что делается у его жильцов, и какие блюда подаются у них к обеду.

Это был добрый человек, добрый и счастливый. Дом приносил ему столь значительный годовой доход, что он решил дать своим детям первоклассное образование, а потому, невзирая на издержки, поместил Чарльза в пансион доктора Порки в Шугеркейн-Лодже, а маленькую Матильду – к мисс Пековер, Лорентайнум-Хаус, в Клепеме.

Реглс любил и можно даже сказать боготворил семейство Кроули, этот источник всего его благосостояния. В уютной комнате за лавкой висел вырезанный из бумаги силуэт его бывшей хозяйки и рисунок ее работы, изображавший сторожку привратника в Королевском Кроули, а единственным добавлением, какое он внес в убранство дома на Керзон-стрит, была гравюра, на коей представлено было Королевское Кроули в Хэмпшире, резиденция сэра Уолпола Кроули, баронета; последний восседал на золотой колеснице, запряженной шестью белыми конями, бегущими вдоль озера, где плавали лебеди и разъезжали лодки с дамами в кринолинах и музыкантами в париках. Реглс и в самом деле думал, что на всем свете нет другого такого дворца и такой знатной фамилии.

Когда Родон с женой вернулись в Лондон, дом Реглса случайно оказался свободным. Полковник хорошо знал и помещение и его владельца: последний постоянно поддерживал связь с семьей Кроули, потому что помогал мистеру Боулсу, когда его хозяйка принимала гостей. И старик не только сдал дом полковнику, но также исполнял у него обязанности дворецкого во время больших приемов. Миссис Реглс хозяйничала на кухне и посылала наверх такие обеды, которые одобрила бы сама мисс Кроули.

Вот каким способом Кроули сняли дом, не заплатив ни гроша, ибо, хотя Реглсу приходилось уплачивать сборы и налоги, проценты по закладной собрату-дворецкому, взносы по страхованию своей жизни и за детей в школу, а также тратиться на съестные припасы и напитки, как для собственного потребления, так – одно время – и для семьи полковника, и хотя бедняга совершенно разорился от такого ведения дел и дети его оказались выброшенными на улицу, а сам он доведен был до Флитской тюрьмы, – но ведь должен же кто-то платить за джентльменов, которые живут неизвестно на что, – и вот несчастному Реглсу пришлось возмещать все нехватки в хозяйстве полковника Кроули.

Интересно было бы знать, сколько семейств ограблено и доведено до разорения великими надувалами вроде Кроули? Сколько знатных вельмож грабят мелких торговцев, снисходят до того, что обманывают своих бедных слуг, отнимая у них последние деньги и плутуя из-за нескольких шиллингов? Когда мы читаем, что такой-то благородный дворянин выехал на континент, а у другого благородного дворянина наложен арест на имущество, и что тот или другой задолжали шесть-семь миллионов, то такие банкроты предстают перед нами в апофеозе славы, и мы даже проникаемся уважением к жертвам столь трагических обстоятельств. Но кто пожалеет бедного цирюльника, который напрасно ждет уплаты за то, что пудрил головы ливрейным лакеям; или бедного плотника, сооружающего на свои средства павильоны и всякие другие затейливые штуковины для dejeuner [149] миледи; или беднягу портного, который по особой милости управляющего получил заказ и заложил все, что мог, чтобы изготовить ливреи, по поводу которых милорд, в виде особенной чести, самолично с ним совещался? Когда рушится знатный дом, эти несчастные бесславно погибают под его обломками. Недаром в старых легендах говорится, что прежде чем человек сам отправится к дьяволу, он спровадит туда немало других человеческих душ.

Родон и его жена оказывали самое широкое покровительство всем торговцам и поставщикам мисс Кроули, которые теперь предлагали им свои услуги. Охотников находилось немало, особенно из тех, кто победнее. Удивительно, с какой неутомимостью прачка из Тутинга каждую субботу прикатывала свою тележку и подавала счета, из недели в неделю остававшиеся неоплаченными. Зелень поставлял сам мистер Реглс. Счет за портер для прислуги из трактира «Военная Удача» являл собою подлинный курьез в хронике питейного дела. Слугам постоянно задерживали жалованье, и потому в их интересах было оставаться в доме. В сущности, не платили никому – ни слесарю, чинившему замок, ни стекольщику, вставлявшему стекла, ни каретнику, отдававшему внаем экипаж, ни груму, правившему этим экипажем, ни мяснику, привозившему баранину, ни лавочнику, поставлявшему уголь, на котором она жарилась, ни кухарке, готовившей ее, ни слугам, которые ее ели. И вот таким-то образом, мне кажется, люди умудряются жить в роскоши, не имея никакого дохода.

В маленьких городах такие вещи не могут пройти незаметно: там мы знаем, сколько молока берут наши соседи и какое мясо или птица подается у них за столом. Вполне возможно, что в э 200 и э 202 по Керзон-стрит было известно, что делается в доме, расположенном между ними, так как слуги общались между собой через дворовую ограду. Но ни Кроули, ни его жена, ни их гости знать не хотели ни э 200, ни э 202. Когда вы приходили в э 201, вас встречали очень радушно, ласковой улыбкой и хорошим обедом, и хозяин с хозяйкой приветливо жали вам руку, как будто чувствовали себя неоспоримыми владельцами трех-четырех тысяч годового дохода. Да так оно и было, – только они располагали не деньгами, а продуктами и чужим трудом. Если они и не платили за баранину, она все-таки у них была, и если они не давали золота в обмен на вино, то откуда нам было это знать? Нигде не подавали к столу лучшего вина, чем у честного Родона, и нигде не было таких веселых и изящно сервированных обедов. Его маленькие гостиные были самыми скромными и уютными комнатами, какие только можно вообразить. Ребекка украсила их с величайшим вкусом безделушками, привезенными из Парижа. А когда она садилась за фортепьяно и с беззаботной душой распевала романсы, гостю казалось, что он попал в домашний рай; и он готов был согласиться, что если муж несколько глуповат, то жена очаровательна, а их обеды – самые приятные на свете.

Остроумие, ловкость и смелость Ребекки быстро создали ей популярность в известных лондонских кругах. Около дверей ее дома часто останавливались солидные экипажи, из которых выходили очень важные люди. В Парке ее коляску всегда видели окруженной самой знатной молодежью. В маленькой ложе третьего яруса Оперы всегда виднелось множество голов, сменявшихся, как в калейдоскопе. Но нужно сознаться, что дамы держались от Ребекки в стороне и их двери были наглухо закрыты для нашей маленькой авантюристки.

Что касается мира светских женщин и их обычаев, то автор может говорить о них, конечно, только понаслышке. Мужчине так же трудно проникнуть в этот мир или понять его тайны, как догадаться, о чем беседуют дамы, когда они удаляются наверх после обеда. И только путем настойчивых расспросов удается получить кое-какое представление об этих тайнах. Проявляя подобную любознательность, всякий гуляющий по тротуарам Пэл-Мэл или посещающий столичные клубы узнает, как из личного опыта, так и из рассказов знакомых, с которыми он играет на бильярде или завтракает, кое-что о высшем лондонском обществе, – а именно, что, подобно тому как есть мужчины (вроде Родона Кроули, о положении которого мы только что упоминали), представляющиеся важными особами лицам, не знающим света, или неопытным новичкам, еще не осмотревшимся в Парке и постоянно встречающим озртченных джентльменов в обществе самой знатной молодежи, точно так же есть и леди, которых можно назвать любимицами мужчин, поскольку они пользуются успехом решительно у всех джентльменов, хотя и не вызывают никакого доверия и уважения у их жен. Такова, например, миссис Файрбрейс, леди с прекрасными белокурыми локонами, которую вы каждый день можете видеть в Хайд-парке, окруженную самыми знатными и прославленными денди нашей страны. Другая такая леди – миссис Роквуд, о вечерах которой постоянно пишут великосветские газеты, ибо у нее обедают посланники и вельможи. Да и многих других дам можно было бы назвать, если бы они имели отношение к нашей повести. Но в то время как скромные люди, далекие от светской жизни, или провинциалы, тяготеющие к высшему кругу, любуются в общественных местах на этих дам в их мишурном блеске или завидуют им издалека, лица более осведомленные могли бы сообщить, что у этих особ, которым так завидуют, не больше шансов войти в так называемое «общество», чем у какой-нибудь мелкопоместной помещицы в Сомерсетшире, читающей о них в «Морнинг пост». Людям, живущим в Лондоне, известна эта печальная истина. Сколько раз вам приходилось слышать, как безжалостно исключаются из «общества» многие леди, казалось бы, занимающие высокое положение и богатые. Их отчаянные попытки проникнуть в этот круг, унижения, которым они под– ^3 вергаются, оскорбления, которые терпят, ставят в тупик всякого, кто изучает род человеческий или женскую его половину; это стремление невзирая ни на что попасть в высший свет могло бы послужить благодарной темой для писателя, обладающего умом, досугом и превосходным знанием родного языка, необходимым для того, чтобы написать такую повесть.

Те немногие дамы, с которыми миссис Кроули встречалась за границей, теперь, когда она вернулась в Англию, не только не пожелали бывать у нее в доме, но при встрече намеренно не узнавали ее. Удивления достойно, как все светские леди вдруг забыли ее лицо, и, конечно, самой Ребекке было не очень-то приятно в этом убедиться. Когда леди Бейракрс встретила ее в фойе оперы, она собрала вокруг себя дочерей, как будто они могли заразиться от одного прикосновения Бекки, и, отступив на шаг или на два и устремив пристальный взгляд на своего маленького врага, заслонила их своей грудью. Но не так-то легко было смутить Ребекку; для этого требовался поистине разящий взгляд, а не то тупое оружие, какое представляли собой тусклые, холодные гляделки старухи Бейракрс. Когда леди де ля Моль, часто скакавшая верхом вместе с Бекки в Брюсселе, встретила открытую коляску миссис Кроули в Хайд-парке, ее милость вдруг ослепла и оказалась решительно не способна узнать свою прежнюю приятельницу. Даже миссис Бленкинсоп, жена банкира, отвернулась от нее в церкви. Теперь Бекки регулярно посещала церковь; и назидательное это было зрелище – как она появлялась там вместе с Родоном, который нес два больших с золотым обрезом молитвенника, и затем покорно высиживала всю службу.

Вначале Родона сильно задевали оскорбления, которые наносились его жене. Он хмурился и приходил в неистовство, грозился вызвать на дуэль мужей и братьев этих дерзких женщин, которые отказывали в должном уважении его жене, – и только ее строжайшие приказания и просьбы удерживали его в границах приличия.

– Не можешь же ты ввести меня в общество выстрелами! – говорила она добродушно. – Вспомни, дорогой мой, ведь я как-никак была гувернанткой, а ты, мой бедный глупый муженек, пользуешься незавидной репутацией – тут и долги, и игра, и другие пороки. Со временем у нас будет сколько угодно друзей, а пока изволь быть хорошим мальчиком и слушаться своей наставницы во всем. Когда мы узнали, что тетка почти все завещала Питту с супругою, – помнишь, в какое ты пришел бешенство? Ты готов был раструбить об этом по всему Парижу, и если бы я тебя не удержала, где бы ты был сейчас? В долговой тюрьме Сент-Пелажи, а не в Лондоне, в чудесном, благоустроенном доме. Ты был в таком неистовстве, что способен был убить брата, злой ты Каин. Ну и что бы вышло, если бы ты продолжал сердиться? Сколько бы ты ни злился, это не вернет нам тетушкиных денег, – так не лучше ли быть в дружбе с семейством твоего брата, чем во вражде, как эти дураки Бьюты. Когда твой отец умрет, Королевское Кроули будет для нас удобным пристанищем на зиму. Если мы вконец разоримся, ты будешь разрезать жаркое за обедом и присматривать за конюшнями, а я буду гувернанткой у детей леди Джейн… Разоримся? Глупости! Я еще найду для тебя хорошее местечко; а может случиться, что Питт со своим сынком умрут, и мы станем – сэр Родон и миледи. Пока есть жизнь, есть и надежда, мой милый, и я еще намерена сделать из тебя человека. Кто продал твоих лошадей? Кто уплатил твои долги?

Родон должен был сознаться, что всем этим он обязан своей жене, и обещал и впредь полагаться на ее мудрое руководство.

И в самом деле, когда мисс Кроули переселилась в лучший мир и деньги, за которыми так усердно охотились все ее родичи, в конце концов попали в руки Питта, Бьют Кроули, узнав, что ему оставлено всего лишь пять тысяч фунтов вместо двадцати, на которые он рассчитывал, пришел в такое бешенство, что с дикой бранью накинулся на племянника, и вражда, никогда не затихавшая между ними, привела к форменному разрыву. Напротив того, поведение Родона Кроули, получившего по духовной всего сто фунтов, изумило его брата и восхитило невестку, которая была доброжелательно настроена ко всем родственникам мужа. Родон написал брату откровенное, бодрое и веселое письмо из Парижа. Он знает, писал он, что из-за своей женитьбы лишился расположения тетки; и хотя крайне огорчен тем, что она отнеслась к нему так безжалостно, но все же рад, что деньги останутся во владении их семейства. Он сердечно поздравлял брата с удачей, посылал свой нежный привет сестре и выражал надежду, что она отнесется благосклонно к миссис Кроули. Письмо заканчивалось собственноручной припиской этой леди: она просила присоединить ее поздравления к поздравлениям мужа. Она всегда будет помнить доброту мистера Кроули, который обласкал ее в те далекие дни, когда она была беззащитной сиротой, воспитательницей его маленьких сестер, благополучие которых до сих пор близко ее сердцу. Она желала ему счастья в семейной жизни и просила разрешения передать привет леди Джейн (о доброте которой много слышала). Далее она выражала надежду, что ей будет позволено когда-нибудь представить дяде и тете своего маленького сына, и просила отнестись к нему доброжелательно и оказать ему покровительство.

Питт Кроули принял письмо очень милостиво, – более милостиво, чем принимала мисс Кроули прежние письма Ребекки, переписанные рукой Родона. Что касается леди Джейн, то она была очарована письмом и ожидала, что муж сейчас же разделит наследство тетки на две равные части и одну отошлет брату в Париж.

Однако, к удивлению миледи, Питт воздержался от посылки брату чека на тридцать тысяч фунтов. Но он обещал оказать брату поддержку, как только тот приедет в Англию и захочет ею воспользоваться, и, поблагодарив миссис Кроули за ее доброе мнение о нем и о леди Джейн, любезно выразил готовность быть полезным при случае ее маленькому сыну.

Таким образом, между братьями состоялось почти полное примирение. Когда Ребекка приехала в Лондон, Питта с супругой не было в городе. Она не раз проезжала мимо старого подъезда на Парк-лейн, чтобы узнать, вступили ли они во владение домом мисс Кроули. Но новые владельцы еще не появлялись, и только от Реглса она кое-что о них узнавала: все слуги мисс Кроули были отпущены с приличным вознаграждением; мистер Питт приезжал в Лондон только один раз, – он на несколько дней остановился в доме, совещался со своими поверенными и продал все французские романы мисс Кроули букинисту с Бонд-стрит.

У Бекки были собственные причины желать прибытия новой родственницы. «Когда леди Джейн приедет, – думала она, – она введет меня в лондонское общество; а что касается дам… ну, дамы сами начнут приглашать меня, когда увидят, что мужчинам со мной интересно».

Для всякой леди в подобном положении принадлежностью, столь же необходимой, как коляска или букет, является компаньонка. До чего же трогательно, что нежные эти создания, которые не могут жить без привязанности, нанимают себе в подруги какую-нибудь на редкость бесцветную особу, с которой и становятся неразлучны. Вид этой неизбежной спутницы в выцветшем платье, сидящей в глубине ложи, позади своей дорогой приятельницы, или занимающей скамеечку в коляске, обычно настраивает меня на философический лад; это столь же приятное напоминание, как череп, фигурировавший на пирах египетских бонвиванов, – странное сардоническое memento [150] Ярмарки Тщеславия! Что и говорить: даже такая разбитная, наглая, бессовестная и бессердечная красавица, как миссис Файрбрейс, отец которой умер, не снеся ее позора; даже прелестная смелая мисс Вампир, которая возьмет верхом барьер не хуже любого мужчины в Англии и сама правит парою серых в Парке (а мать ее до сих пор держит мелочную лавочку в Бате), – даже эти женщины, такие дерзкие, что им, кажется, сам черт не брат, и те не решаются показываться в обществе без компаньонки. Их любящие сердца просто зачахли бы без такой привязанности! И вы иначе не встретите их в публичном месте, как в сопровождении жалкой фигуры в перекрашенном шелковом платье, сидящей где-нибудь поблизости в укромном уголке.

– Родон, – сказала Бекки как-то раз поздно вечером, когда компания джентльменов сидела в ее гостиной (мужчины приезжали к ним заканчивать вечер, и она угощала их кофе и мороженым, лучшим в Лондоне), – я хочу завести овчарку.

– Что? – спросил Родон, подняв голову от стола, за которым он играл в экарте.

– Овчарку? – отозвался юный лорд Саутдаун. – Милая моя миссис Кроули, что за фантазия? Почему бы вам не завести датского дога? Я знаю одного – огромного, ростом с жирафу, честное слово. Его, пожалуй, можно будет впрячь в вашу коляску. Или персидскую борзую (мой ход, с вашего разрешения), или крошечного мопсика, который вполне уместится в одну из табакерок лорда Стайна. У одного человека в Бэйсуотере я видел мопса с таким носом, что вы могли бы (записываю короля и хожу)… что вы могли бы вешать на него вашу шляпу.

– Записываю взятку, – деловито произнес Родон. Он обыкновенно весь отдавался игре и вмешивался в разговор, только когда речь заходила о лошадях или о пари.

– И зачем это вам понадобилась овчарка? – продолжал веселый маленький Саутдаун.

– Я имею в виду моральную овчарку, – сказала Бекки, смеясь и поглядывая на лорда Стайна.

– Это что еще за дьявол? – спросил его милость.

– Собаку, которая охраняла бы меня от волков, – продолжала Ребекка, – компаньонку.

– Бедная невинная овечка, вам действительно нужна овчарка, – сказал маркиз и, выставив вперед подбородок, с отвратительной улыбкой уставился на Ребекку.

Именитый лорд Стайн стоял около камина, прихлебывая кофе. Огонь весело пылал и потрескивал за решеткой. На камине горело штук двадцать свечей во всевозможных причудливых канделябрах, золоченых, бронзовых и фарфоровых. Они восхитительно освещали Ребекку, которая сидела на софе, обитой пестрой материей. Ребекка была в розовом платье, свежем, как роза; ее безупречно белые руки и плечи сверкали из-под тонкого газового шарфа, которым они были полуприкрыты; волосы спускались локонами на шею; маленькая ножка выглядывала из-под упругих шуршащих складок шелка, – прелестная маленькая ножка в прелестной крошечной туфельке и тончайшем шелковом чулке.

Свечи освещали и блестящую лысину лорда Стайна в венчике рыжих волос. У него были густые косматые брови и живые, налитые кровью глаза, окруженные сетью морщинок. Нижняя челюсть выдавалась вперед, и, когда он смеялся, два белых торчащих клыка хищно поблескивали. В этот день он обедал с особами королевской семьи, и потому на нем был орден Подвязки и лента. Его милость был низенький человек, широкогрудый и кривоногий, но он очень гордился изяществом своей ступни и лодыжки и постоянно поглаживал свое колено, украшенное орденом Подвязки.

– Значит, пастуха недостаточно, чтобы охранять овечку? – спросил он.

– Пастух слишком любит играть в карты и ходить по клубам, – ответила, смеясь, Бекки.

– Боже мой, что за распутный Коридои! – сказал милорд. – Только свирели не хватает.

– Бью тройкой, – произнес Родон за карточным столом.

– Послушайте-ка вашего Мелибея, – проворчал благородный маркиз. – Какое в самом деле буколическое занятие: он стрижет барашка, невинного барашка. Черт возьми, какое белоснежное руно!

Глаза Ребекки сверкнули презрительной насмешкой.

– Но, милорд, – сказала она, – вы тоже рыцарь этого ордена.

На шее у милорда и вправду была цепь ордена Золотого руна – дар испанских государей, вернувшихся на свой престол.

Лорд Стайн в молодости слыл отчаянным бретером и удачливым игроком. Однажды он два дня и две ночи просидел за игрой с мистером Фоксом. Он обыгрывал многих августейших особ Англии, и говорили, что даже свой титул маркиза он выиграл за карточным столом. Но достойный лорд не терпел намеков на эти грехи молодости. Ребекка заметила, что его густые брови угрожающе сдвинулись.

Она встала с софы, подошла к нему и с легким реверансом взяла у него чашку.

– Да, – проговорила она, – мне нужна сторожевая собака. Но на вас она лаять не будет.

И, перейдя в соседнюю гостиную, она села за рояль и запела французские песенки таким очаровательно звонким голоском, что смягчившийся лорд быстро последовал за нею, и видно было, как он, склонившись над Ребеккой, в такт кивал головой.

Между тем Родон и его приятель продолжали играть в экарте, пока им наконец не надоело это занятие. Полковник выиграл; но хотя он выигрывал часто и помногу, вечера, подобные этому, повторявшиеся несколько раз в неделю, – когда его жена была предметом общего поклонения, а он сидел в стороне и молчал, не принимая участия в беседе, ибо ни слова не понимал в их шутках, намеках и аллегориях, – такие вечера доставляли отставному драгуну мало радости.

– Как поживает супруг миссис Кроули? – приветствовал его лорд Стайн при встречах.
И правда, таково было теперь положение Родона. Он больше не был полковником Кроули, – он был супругом миссис Кроули.
Если до сих пор ничего не было сказано о маленьком Родоне, то лишь по той причине, что его сослали на чердак, и он только иногда в поисках общества сползал вниз в кухню. Мать почти не обращала на него внимания. Все дни ребенок проводил с француженкой-бонной, пока та оставалась в семье мистера Кроули, а когда она ушла, над малышом, плакавшим ночью в кроватке, сжалилась одна из горничных: она взяла его из опустевшей детской к себе на чердак и там утешала, как могла.

Ребекка, милорд Стайн и еще один-два гостя сидели как-то после оперы в гостиной за чаем, когда над их головами раздался плач.

– Это мой херувим горюет о своей няне, – сказала Ребекка, но не двинулась с места посмотреть, что с ребенком.

– Вы лучше не ходите к нему, а не то еще расстроите себе нервы, – сардонически заметил лорд Стайн.

– Пустое! – ответила она, слегка покраснев. – Он наплачется и заснет.

И они снова заговорили об опере.

Однако Родон, выскользнув украдкой из гостиной, пошел взглянуть на своего сына и наследника и, только убедившись, что верная Долли занялась ребенком, вернулся к обществу. Туалетная комната полковника помещалась в той же горней области, и там он потихоньку встречался с мальчиком. Каждое утро, когда полковник брился, у них происходили свидания: Родон-младший взбирался на сундук подле отца и с неизменным увлечением следил за операцией бритья. Они с отцом были большие приятели. Родон-старший приносил ему сласти, утаенные от собственного десерта, и прятал их в старом футляре для эполет, и ребенок ликовал, разыскав сокровище, – смеялся, но не громко, потому что маменька внизу спала и ее нельзя было беспокоить: она ложилась очень поздно и редко вставала раньше полудня.

Родон покупал сыну много книжек с картинками и завалил его детскую игрушками. Стены ее были все покрыты картинками, которые отец приобретал на наличные деньги и приклеивал собственноручно. Когда миссис Кроули освобождала его от обязанности сопровождать ее в Парк, он приходил к сыну и проводил с ним по нескольку часов; мальчик, усевшись к нему на грудь, дергал его за длинные усы, как будто это были вожжи, и неутомимо прыгал и скакал вокруг него. Комната была довольно низкая, и однажды, когда ребенку не было еще пяти лет, отец, высоко подбросив его, так сильно стукнул бедного малыша головой о потолок, что, перепугавшись, чуть не выронил его из рук. Родон-младший уже приготовился громко заплакать – удар был так силен, что вполне оправдывал это намерение, – но только что он скривил рожицу, как отец зашикал на него: «Ради бога, Роди, не разбуди маму!» И ребенок, очень серьезно и жалобно посмотрев на отца, закусил губы, сжал кулачки и не издал ни звука. Родон рассказывал об этом в клубах, за обедом в офицерском собрании и всем и каждому в городе.

– Ей-богу, сэр, – говорил он, – что за мальчишка у меня растет! Такой молодчина! Я чуть не прошиб его головенкой потолок, ей-богу, а он и не заплакал, боялся обеспокоить мать.

Иногда – раз или два в неделю – Ребекка поднималась в верхние покои, где жил ребенок. Она приходила, словно ожившая картинка из модного журнала, мило улыбаясь, в прелестном новом платье, изящных перчатках и башмачках. Изумительные шарфы, кружева и драгоценности украшали ее. У нее всегда была новая шляпка, отделанная неувядающими цветами или великолепными страусовыми перьями, кудрявыми и нежными, как лепестки камелии. Она покровительственно кивала мальчугану, который отрывался от обеда или от раскрашивания солдатиков на картинках. Когда она уходила, в детской еще долго носился запах розы или какое-нибудь другое волшебное благоухание. В глазах ребенка мать была неземным существом – гораздо выше отца… выше всего мира, – ей можно было только поклоняться издали. Кататься с матерью в экипаже казалось ему священнодействием: он сидел на скамеечке, не осмеливаясь произнести ни слова, и только глядел во все глаза на пышно разодетую принцессу, сидевшую против него. Джентльмены, гарцующие на великолепных конях, подъезжали к экипажу и, улыбаясь, разговаривали с нею. Как блестели ее глаза, когда эти кавалеры приближались! Как грациозно она помахивала им ручкой, когда они проезжали мимо! В таких случаях на мальчика надевали новенький красный костюмчик; для дома годился и старый, коричневого полотна. Изредка, когда мать уезжала и горничная Долли убирала ее постель, он входил в спальню. Ему эта комната казалась раем, волшебным царством роскоши и чудес. В гардеробе висели чудесные платья – розовые, голубые и разноцветные. Вот отделанная серебром шкатулка с драгоценностями и таинственная бронзовая рука на туалете, сверкающая сотнями колец. А вот трюмо – чудо искусства, – где он мог видеть свое удивленное личико и отражение Долли (странно измененное и витающее на потолке), когда она взбивала и разглаживала подушки на постели. Бедный, одинокий, заброшенный мальчуган!

Мать – это имя божества в устах и в сердце ребенка, а этот малыш боготворил камень!

Родон Кроули, при всем своем беспутстве, обладал некоторым душевным благородством и еще был способен на любовь к женщине и любовь к ребенку. К Родону-младшему он питал тайную нежность, которая не ускользнула от Ребекки, хотя она никогда не говорила об этом мужу. Это не раздражало ее – она была слишком добродушна, – но только увеличивало ее презрение к нему. Он сам стыдился своих родительских чувств, скрывал их от жены и, только когда бывал наедине с мальчиком, давал им волю.
По утрам они вместе гуляли; сначала заходили в конюшни, а оттуда направлялись в Парк. Юный лорд Саутдаун – добрейший человек, способный отдать последнее и считавший своим главным занятием в жизни приобретение всяких безделушек, которые он потом раздавал направо и налево, – подарил мальчику крошечного пони, немногим больше крупной крысы, как говорил сам даривший, и на этого вороного шотландского пони рослый отец маленького Родона с восторгом сажал сынишку и ходил рядом с ним по Парку. Ему доставляло удовольствие видеть старые казармы и старых товарищей-гвардейцев в Найтсбридже, – он вспоминал теперь холостую жизнь с чем-то вроде сожаления. Старые кавалеристы также были рады повидаться с прежним сослуживцем и понянчить маленького полковника. Полковнику Кроули приятно было обедать в собрании вместе с собратьями-офицерами.

– Черт возьми, я недостаточно умен для нее… я знаю это! Она не заметит моего отсутствия, – говаривал он.

И он был прав: жена действительно не замечала его отсутствия.

Ребекка очень любила своего мужа. Она всегда была добродушна и ласкова с ним и лишь умеренно выказывала ему свое презрение, – может быть, он и нравился ей оттого, что был глуп. Он был ее старшим слугой и метрдотелем, ходил по ее поручениям, беспрекословно слушался ее приказаний, безропотно катался с нею в коляске, отвозил ее в Оперу, а сам развлекался в клубе, пока шло представление, и возвращался за нею точно в надлежащее время. Он жалел, что она недостаточно ласкова к мальчику, но мирился и с этим.

– Черт возьми, она ведь, знаете ли, такая умница, – пояснял он, – а я неученый человек и все такое, знаете…

Как мы уже говорили, чтобы выигрывать в карты и на бильярде, не требуется большой мудрости, а на другие таланты Родон и не претендовал.

Когда в доме появилась компаньонка, его домашние обязанности значительно облегчились. Жена даже поощряла его обедать вне дома и освободила от обязанности провожать ее в Оперу.

– Нечего тебе нынче вечером сидеть и томиться дома: ты будешь скучать, милый, – говорила она. – У меня соберется несколько человек, которые будут тебя только раздражать. Я бы их не приглашала, но, ты ведь знаешь, это для твоей же пользы. А теперь, когда у меня есть овчарка, ты можешь за меня не бояться.

«Овчарка-компаньонка! У Бекки Шарп – компаньонка! Разве не смешно?» – думала про себя миссис Кроули. Эта мысль очень забавляла ее.

Однажды утром, в воскресенье, когда Родон Кроули, его сынишка и пони совершали обычную прогулку в Парке, они встретили давнишнего знакомого и сослуживца полковника – капрала Клинка, который дружески беседовал с каким-то старым джентльменом, державшим на коленях мальчугана такого же возраста, как и маленький Родон. Мальчуган схватил висевшую на груди капрала медаль в намять битвы при Ватерлоо и с восхищением рассматривал ее.

– Здравия желаю, ваша честь, – сказал Клинк в ответ на приветствие полковника: «Здорово, Клинк!» – Этот юный джентльмен – ровесник маленькому полковнику, сэр, – продолжал капрал.

– Его отец тоже сражался при Ватерлоо, – добавил старый джентльмен, державший мальчика на коленях, – верно, Джорджи?

– Да, – подтвердил Джорджи. Он и мальчуган, сидевший верхом на пони, пристально и важно рассматривали друг друга, как это бывает между детьми.

– В пехоте, – сказал Клинк покровительственным тоном.

– Он был капитаном *** полка, – продолжал не без гордости старый джентльмен. – Капитан Джордж Осборн, сэр. Может быть, вы его знали? Он пал смертью храбрых, сэр, сражаясь против корсиканского тирана.

Полковник Кроули вспыхнул.

– Я знал его очень хорошо, сэр, – сказал он, – и его жену, его славную женушку, сэр. Как она поживает?

– Это моя дочь, сэр, – отвечал старый джентльмен, спустив с рук мальчика и торжественно вынимая визитную карточку, которую и протянул полковнику. На ней стояло:

«Мистер Седли, доверенный агент компании «Черный алмаз, беззольный уголь». Угольная верфь, Темз-стрит и коттеджи Анна-Мария, Фулем-роуд».

Маленький Джорджи подошел и стал рассматривать шотландского пони.

– Хочешь прокатиться? – спросил Родон-младший с высоты своего седла.

– Хочу, – отвечал Джорджи.

Полковник, смотревший на него с некоторым интересом, поднял его и посадил на пони, позади Родона-младшего.

– Держись за него, Джорджи, – сказал он, – обхвати моего мальчугана за пояс; его зовут Родон!

И оба мальчика засмеялись.

– Пожалуй, во всем Парке не найдется более красивой пары, – заметил добродушный капрал.
И полковник, капрал и мистер Седли с зонтиком в руке пошли рядом с детьми.

ГЛАВА XXXVIII. Семья в крайне стесненных обстоятельствах

Предположим, что маленький Джордж Осборн от Найтсбриджа проехал до Фулема, – остановимся же и мы в этом пригороде и посмотрим, как поживают наши друзья, которых мы там оставили. Как чувствует себя миссис Эмилия после ватерлооской катастрофы? Жива ли она, здорова ли? Что стало с майором Доббином, чей кеб постоянно маячил около ее дома? Есть ли какие-нибудь известия о коллекторе Богли-Уолаха? Относительно последнего нам известно следующее: Наш достойный друг, толстяк Джозеф Седли, вскоре после счастливого своего спасения возвратился в Индию. Кончился ли срок его отпуска, или же он опасался встречи со свидетелями своего бегства из Брюсселя, но, так или иначе, он вернулся к своим обязанностям в Бенгалии очень скоро после водворения Наполеона на острове Святой Елены, где нашему коллектору даже довелось увидеть бывшего императора. Если бы вы послушали, что говорил мистер Седли на корабле, вы решили бы, что это не первая его встреча с корсиканцем и что сей штатский основательно посчитался с французским полководцем на плато Сен-Жан. Он рассказывал тысячу анекдотов о знаменитых баталиях, он знал расположение каждого полка и понесенные им потери. Он не отрицал, что сам причастен к этим победам, – что был вместе с армией и доставлял депеши герцогу Веллингтону. Он судил обо всем, что герцог делал или говорил в любой момент исторической битвы, с таким знанием всех поступков и чувств его милости, что всякому становилось ясно: этот человек делил лавры победителя и не разлучался с ним в течение всего того дня, хотя имя его, как лица невоенного, и не упоминалось в опубликованных документах. Вполне возможно, что со временем Джоз и сам этому поверил. Во всяком случае, в течение некоторого времени он гремел на всю Калькутту и даже получил прозвище «Седли Ватерлооского», каковое и оставалось за ним во все время его пребывания в Бенгалии.

Векселя, которые Джоз выдал при покупке злополучных лошадей, были беспрекословно оплачены им и его агентами. Он никому и словом не заикнулся об этой сделке, и никто не знал достоверно, что случилось с его лошадьми и как он отделался от них и от Исидора, своего слуги-бельгийца; последнего видели осенью 1815 года в Валансьене, где он продавал серую в яблоках лошадь, очень похожую на ту, на которой ускакал Джоз.

Лондонским агентам Джоза было дано распоряжение выплачивать ежегодно сто двадцать фунтов его родителям в Фулеме. Это была главная поддержка для старой четы, потому что спекуляции, предпринятые мистером Седли после его банкротства, никоим образом не могли восстановить его разрушенное благосостояние. Он пытался торговать вином, углем, был агентом по распространению лотерейных билетов и т. д., и т. и. Взявшись за что-нибудь новое, он немедленно рассылал проспекты друзьям, заказывал новую медную дощечку на дверь и важно заявлял, что он еще поправит свои дела. Но фортуна окончательно отвернулась от слабого, разбитого старика. Один за другим друзья покидали его – им надоедало покупать у него дорогой уголь и плохое вино, – и, когда он с утра тащился в Сити, только жена его еще воображала, что он вершит там какие-то дела. К концу дня старик тихонько брел обратно и вечера проводил в трактире, в маленьком местном клубе, где разглагольствовал о государственных финансах. Стоило послушать, с каким знанием дела он толковал про миллионы, про лаж и дисконт и про то, что делают Ротшильд и братья Беринги. Он с такой легкостью бросался огромными цифрами, что завсегдатаи клуба (аптекарь, гробовщик, подрядчик плотничных и строительных работ, псаломщик, который заглядывал сюда украдкой, и наш старый знакомый – мистер Клен) проникались к нему уважением.

– Я знавал лучшие дни, сэр, – не упускал он случая сказать каждому посетителю. – Мой сын сейчас занимает высокий служебный пост в Ремгандже, в Бенгальском округе, и получает четыре тысячи рупий в месяц. Моя дочь могла бы стать полковницей хоть сию минуту, если бы только захотела. Я могу завтра же выдать вексель на моего сына на две тысячи фунтов, и Александер без всяких отсчитает мне денежки. Но, заметьте, сэр, я слишком горд для этого. Седли всегда были горды.

И вы и я, дорогой читатель, можем оказаться в таком положении: разве мало наших друзей доходило до этого? Счастье может изменить вам, силы могут вас оставить, ваше место на подмостках займут другие актеры, помоложе и поискуснее, и вы окажетесь на мели. При встрече с вами знакомые постараются перейти на другую сторону или, что еще хуже, сострадательно протянут вам два пальца, и вы будете знать, что, едва пройдя мимо, приятель начнет рассказывать: «Бедняга, каких глупостей он наделал и какие возможности упустил!..» И все же собственный выезд и три тысячи годовых – это не предел благополучия на земле и не высшая награда небес. Если шарлатаны столь же часто преуспевают, как и терпят крах, если шуты благоденствуют, а негодяи пользуются милостями фортуны и vice versa, так что на долю каждого приходятся и удачи и неудачи, как это бывает и с самыми способными и честными среди нас, то, право же, брат мой, дары и развлечения Ярмарки Тщеславия не слишком многого стоят, и вероятно… Впрочем, мы уклонились от нашей темы.

Когда бы миссис Седли была женщиной энергической и не захотела сидеть сложа руки после разорения мужа, она могла бы снять большой дом и взять нахлебников. Придавленный судьбой, Седли отлично играл бы роль мужа хозяйки меблированных комнат – роль своего рода принца-супруга, номинального хозяина и господина, – резал бы жаркое за общим столом, исполнял бы должность домоправителя и смиренного мужа своей жены, восседающей на неприглядном хозяйском троне. Я видел людей неглупых и с хорошим образованием, которые когда-то много обещали, удивляя всех своей энергией, которые в молодости задавали пиры помещикам и держали охоту, а теперь покорно нарезают баранину для старых сварливых ведьм и делают вид, что занимают за их унылым столом почетное место. Но миссис Седли, как мы сказали, не обладала достаточной силой духа, чтобы хлопотать ради «немногих избранных пансионеров, желающих поселиться в приятном музыкальном семействе», как гласят подобного рода объявления в «Таймсе». Она успокоилась на том, что оказалась на мели, куда ее выбросила фортуна; и, как видите, песня старой четы была спета.

Я не думаю, чтобы они были несчастны. Может быть, они были даже несколько более горды в своем падении, чем во времена процветания. Миссис Седли всегда оставалась важной особой в глазах своей домохозяйки, миссис Клеп, к которой она часто спускалась вниз и с которой проводила долгие часы в ее опрятной кухне. Чепцы и ленты Бетти Фленниган, горничной-ирландки, ее нахальство, лень, чудовищная расточительность, с какой она сжигала на кухне свечи, истребляла чай и сахар и т. д., занимали и развлекали старую леди почти столько же, сколько поведение ее прежней челяди, когда у нее были и Самбо, и кучер, и грум, и мальчишка-посыльный, и экономка с целой армией женской прислуги, – об этом добрая леди вспоминала сотни раз на дню. А кроме Бетти Фленниган, миссис Седли наблюдала еще за всеми служанками в околотке. Она знала, аккуратно ли платит каждый наниматель за свой домик или задерживает плату. Она отступала в сторону, когда мимо нее проходила актриса миссис Ружемон со своим сомнительным семейством. Она задирала голову, когда миссис Песлер, аптекарша, проезжала мимо в одноконном тарантасе своего супруга, служившем ему для объезда больных. Она вела беседы с зеленщиком относительно грошовой брюквы для мистера Седли, следила за молочником и за мальчишкой из булочной и наведывалась к мяснику, которому, вероятно, доставляло меньше хлопот продать сотню туш другим хозяйкам, чем один бараний бок придирчивой миссис Седли; она вела счет картофелю, который подавался к жаркому в праздничные дни, и по воскресеньям, одетая в лучшее свое платье, дважды посещала церковь, а по вечерам читала «Проповеди Блейра».

По воскресным же дням – так как в будни «дела» мешали такому развлечению – мистер Седли любил совершать с маленьким Джорджи прогулки в соседние парки и в Кенсингтонский сад, смотреть на солдат или кормить уток. Джорджи был неравнодушен к красным мундирам, и дедушка рассказывал ему, каким храбрым воином был его отец, и знакомил мальчика с сержантами и другими военными, грудь которых была украшена ватерлооскими медалями и которым старый джентльмен торжественно представлял внука как сына капитана *** полка Осборна, геройски погибшего в славный день 18 июня. Старик иной раз угощал отставного служивого стаканом портера, а главное – обнаружил пагубную склонность закармливать Джорджи яблоками и имбирными пряниками, явно во вред его здоровью, так что Эмилия даже объявила, что не будет отпускать Джорджи с дедушкой, если тот не пообещает ей не давать ребенку ни пирожных, ни леденцов, ни вообще каких-либо лакомств, приобретаемых с лотков.

Что касается миссис Седли, то между ней и дочерью установилась из-за мальчика некоторая холодность и тщательно скрываемая ревность. Однажды вечером, когда Джорджи был еще младенцем, Эмилия, сидевшая с работой в их маленькой гостиной и не заметившая, что старая леди вышла из комнаты, внезапно услышала крик ребенка, который до того спокойно спал. Бросившись в спальню, она увидала, что миссис Седли с помощью чайной ложки тайком вливает в рот ребенку эликсир Даффи. При виде такого посягательства на ее материнские права, Эмилия, добрейшая и кротчайшая из смертных, вся затрепетала от гнева. Щеки ее, обычно бледные, вспыхнули и стали такими же красными, какими они были у нее в двенадцать лет. Она вырвала ребенка из рук матери и схватила со стола склянку, чем немало разгневала старую леди, которая с изумлением смотрела на нее, держа в руке злополучную чайную ложку.

– Я не хочу, чтобы малютку отравляли, маменька! – закричала со сверкающими глазами Эмми и швырнула склянку в камин, а потом обхватила ребенка обеими руками и принялась укачивать его.

– Отравляли, Эмилия? – сказала старая леди. – И ты смеешь это говорить мне?!

– Ребенок не будет принимать никаких лекарств, кроме тех, которые присылает для него мистер Песлер; он уверял меня, что эликсир Даффи – это отрава.

– Ах, вот как! Значит, ты считаешь меня убийцей, – отвечала миссис Седли. – Так-то ты разговариваешь с матерью! Судьба достаточно насмеялась надо мною; я низко пала в жизни: когда-то я держала карету, а теперь хожу пешком. Но я до сих пор не знала, что я – убийца, спасибо тебе за такую новость!

– Маменька, – воскликнула бедная Эмилия, уже готовая расплакаться, – не сердитесь!.. У меня и в мыслях не было, что вы желаете вреда ребенку, я только сказала…

– Ну да, милочка… ты только сказала, что я – убийца; но в таком случае пусть меня лучше отправят в тюрьму. Хотя не отравила же я тебя, когда ты была малюткой, а дала тебе самое лучшее воспитание и самых дорогих учителей, каких только можно достать за деньги. Я пятерых выкормила, хотя троих и схоронила; и самая моя ненаглядная доченька, из-за которой я ночей недосыпала, когда у нее резались зубки, и во время крупа, и кори, и коклюша, и для которой нанимала француженок, – поди сосчитай, сколько это стоило, – а потом еще и в пансион ее послала для усовершенствования, – ведь сама-то я ничего такого не видала, когда была девочкой, а почитала же отца с матерью, чтобы бог продлил дни мои на земле и чтобы, по крайней мере, приносить пользу, а не дуться целыми днями в своей комнате да разыгрывать из себя важную леди, – и вот эта дочь говорит мне, что я убийца!.. Миссис Осборн, – продолжала она, – желаю вам, чтобы вы не пригрели змею на своей груди – вот о чем будут мои молитвы!

– Маменька! Маменька! – кричала ошеломленная Эмилия, и ребенок у нее на руках вторил ей отчаянным плачем.

– Убийца! Надо же такое сказать! Стань на колени, Эмилия, и моли бога, чтобы он очистил твое злое, неблагодарное сердце, и да простит он тебя, как я прощаю.

С этими словами миссис Седли выбежала из комнаты, еще раз проговорив сквозь зубы: «Отрава!» – и тем закончив свое материнское благословение.

До самой смерти миссис Седли эта размолвка между нею и дочерью так и не забылась. Ссора дала старшей даме бесчисленные преимущества, которыми она не упускала случая пользоваться с чисто женской изобретательностью и упорством. Началось с тою, что в течение нескольких недель она почти не разговаривала с Эмилией. Она предупреждала прислугу, чтобы та не прикасалась к ребенку, так как миссис Осборн будет недовольна. Она просила дочь прийти и удостовериться, что в кушанья, которые ежедневно приготовлялись для маленького Джорджи, не подмешано яду. Когда соседи спрашивали о здоровье мальчика, она отсылала их к миссис Осборн. Сама она, видите ли, не осмеливается спросить о его здоровье. Она не позволяет себе прикоснуться к ребенку (хотя это ее внук и она в нем души не чает), так как не умеет обращаться с детьми и может причинить ему вред. А когда ребенка навещал мистер Песлер, она принимала доктора с таким саркастическим и презрительным видом, какого, по его словам, не напускала на себя даже сама леди Тпслвуд, которую он имел честь пользовать, – хотя со старой миссис Седли он не брал платы за лечение. Очень возможно, что Эмми, го своей стороны, тоже ревновала ребенка. Да и какая мать не ревнует к тем, кто нянчится с, ее детьми и может запять первое место в сердце ее сыночка? Достоверно только то, что, когда кто-нибудь возился с ее малюткой, она начинала беспокоиться и не давала ни миссис Клен, ни прислуге одевать его или ухаживать за ним, как не позволяла им вытирать пыль с миниатюры Джорджа, висевшей над ее кроваткой, той самой кроваткой, с которою она рассталась, когда ушла к мужу, и к которой теперь вернулась на много долгих безмолвных, полных слез, но все же счастливых лет.

В этой комнате была вся любовь Эмилии, все самое дорогое в ее жизни. Здесь она пестовала своего мальчика и ухаживала за ним во время всех его болезней с неизменным страстным рвением. В нем как бы возродился старший Джордж, только в улучшенном виде, словно он вернулся с небес. Сотней неуловимых интонаций, взглядов, движений ребенок так напоминал отца, что сердце вдовы трепетало, когда она прижимала к себе малютку. Джорджи часто спрашивал мать, отчего она плачет. Оттого, что он так похож на отца, отвечала она чистосердечно. Она постоянно рассказывала ему о покойном отце и говорила о своей любви к нему, – с невинным, непонимающим ребенком она была откровеннее, чем в свое время с самим Джорджем или какой-нибудь близкой подругой юности. С родителями она никогда не говорила на эту тему: она стеснялась раскрывать перед ними свое сердце. Вряд ли маленький Джордж понимал ее лучше, чем поняли бы они, но ему и только ему доверяла Эмилия свои сердечные тайны. Самая радость этой женщины походила на грусть или была так нежна, что единственным ее выражением становились слезы. Чувства Эмилии были так неуловимы, так робки, что, пожалуй, лучше не говорить о них в книге. Доктор Песлер (теперь популярнейший дамский врач, – он разъезжает в шикарной темно-зеленой карете, ждет скорого производства в дворянское достоинство и имеет собственной дом на Манчестер-сквер) рассказывал мне, что горе Эмилии, когда пришлось отнимать ребенка от груди, способно было растрогать сердце Ирода. В те времена доктор был еще очень мягкосердечен, и его жена и тогда, и еще долго спустя смертельно ревновала его к миссис Эмилии.

Быть может, докторша имела серьезные основания для ревности: почти все женщины, составлявшие кружок знакомых миссис Осборн, разделяли с нею это чувство и сердились на восхищение, с каким относились к Эмилии представители другого пола, ибо почти все мужчины, которые знакомились с нею ближе, поклонялись ей, хотя, без сомнения, не могли бы сказать, за что именно. Она не была ни блестящей женщиной, ни остроумной, ни слишком умной, ни исключительно красивой. Но где бы она ни появлялась, она трогала и очаровывала всех мужчин так же неизменно, как пробуждала презрение и недоверие в лицах своего пола. Я думаю, что главное ее очарование заключалось в беспомощности, в кроткой покорности и нежности; казалось, она обращалась ко всем мужчинам, с которыми встречалась, с просьбою об участии и покровительстве. Мы уже видели, как в полковом собрании – хотя ей были известны лишь немногие товарищи Джорджа – все юные офицеры готовы были обнажить мечи, чтобы сразиться за нее. Точно так же в маленьком домике в Фулеме и в тесном кружке навещавших его друзей она всем нравилась и во всех возбуждала интерес. Будь она самой миссис Манго из знаменитой фирмы «Манго, Банан и Кo» на улице Кратед-Фрайерс, – великолепно!) обладательницей виллы в Фулеме, дававшей здесь свои летние dejeuners, на которые съезжались герцоги и графы; миссис Манго, разъезжавшей по приходу с гайдуками в роскошных желтых ливреях и на паре гнедых, каких не найдется и в королевских кенсингтонских конюшнях, – повторяю, будь она самою миссис Манго или женою ее сына, леди Мэри Манго (дочерью графа Каслмоулди, которая соблаговолила выйти замуж за главу фирмы), то и тогда все соседние торговцы не могли бы оказывать ей больше почета, чем они оказывали кроткой молодой вдове, когда она проходила мимо их дверей или делала свои скромные покупки в их лавках.

И не только сам доктор, мистер Песлер, по и его молодой помощник, мистер Липтон, лечивший горничных и мелких торговцев – его всегда можно было застать читающим «Таймс» в докторской приемной, – открыто объявил себя рабом миссис Осборн. Этот видный из себя молодой джентльмен встречал в доме миссис Седли даже более радушный прием, чем его патрон, и если с Джорджи случалось что-нибудь, он забегал проведать мальчугана по два-три раза в день, даже и не думая о гонораре. Он извлекал из аптекарских ящиков мятные лепешки, тамаринд и другие снадобья для маленького Джорджи и составлял сиропы и микстуры такой удивительной сладости, что ребенку даже нравилось болеть. Они с Песлером целых две ночи просидели около мальчика в ту памятную страшную неделю, когда Джорджи заболел корью и когда, глядя на ужас матери, можно было подумать, что ни один человек на земле никогда не болел такой болезнью. Для кого еще стати бы они это делать? Разве просиживали они все ночи у знатных соседей, когда Ральф Плантагенет, Гвендолина и Гуиневер Манго хворали той же самой детской болезнью? И разве сидели они около маленькой Мэри Клен, дочери домохозяина, которая заразилась корью от Джорджи? Надо прямо сказать – нет, не сидели. Они преспокойно спали – во всяком случае, мысли о Мэри не тревожили их по ночам, – объявив, что корь у нее в легкой форме и пройдет без всякого лечения, и с полнейшим равнодушием, просто порядка ради, прислали девочке микстуры с добавлением хины, когда она уже стала поправляться.

Далее, жил напротив миссис Осборн скромный французский шевалье, преподававший свой родной язык в соседних школах. Вечерами можно было слышать, как он разыгрывал на разбитой скрипке старинные гавоты и менуэты. Когда этот учтивый старичок, носивший пудреный парик и никогда не пропускавший воскресной службы в хэммерсмитской монастырской часовне, – словом, ни в каком отношении, ни по образу мыслей, ни поведением, ни манерами, не похожий на своих диких бородатых соплеменников, которые и посейчас клянут коварный Альбион и косятся на вас поверх своих сигар, проходя по Риджент-стрит, – когда старый шевалье де Талопруж говорил о миссис Осборн, он сначала втягивал понюшку табаку, потом грациозным движением руки стряхивал приставшие к платью крошки, собирал все пальцы пучочком, подносил к губам и, поцеловав, распускал их, восклицая: «Ah! la divine creature!» [151] Он клялся и заявлял во всеуслышание, что, когда Эмилия гуляет по бромптонским улицам, под ее ногами вырастают в изобилии цветы. Он называл маленькою Джорджи Купидоном и спрашивал у него новости о его маме Венере; он говорил изумленной Бетти Фленниган, что она одна из граций и любимая прислужница Reine des Amours [152] .

Еще много можно было бы привести примеров так легко приобретенной и невольной популярности. Разве мистер Бинни, кроткий и любезный младший священник местной церкви, куда ходила семья Седли, не навещал усердно вдову, не качал на коленях ее мальчика и не предлагал учить его латыни, к негодованию старой девы, своей сестры, которая вела его хозяйство?

– В ней ничего нет, Билби, – уверяла ею эта леди. – Когда она приходит к нам пить чай, от нее за весь вечер слова не услышишь. Это просто слабонервная дамочка! Я уверена, что у нее нет сердца. Только ее смазливое личико и привлекает вас, мужчин. У мисс Гритс, при ее пяти тысячах фунтов дохода да при ее надеждах на будущее, гораздо больше характера, и она гораздо милее, на мой вкус; будь она чуть покрасивее, я знаю, ты счел бы ее совершенством.

Возможно, что мисс Бинни была в известной степени нрава: хорошенькое личико всегда возбуждает симпатию мужчин – этих неисправимых вертопрахов. Женщина может обладать умом и целомудрием Минервы, но мы не обратим на нее внимания, если она некрасива. Каких безумств мы не совершаем ради пары блестящих глазок! Какая глупость, произнесенная алыми губками и нежным голоском, не покажется нам приятной! И вот дамы, с присущим им чувством справедливости, решают: раз женщина красива – значит глупа. О дамы, дамы, сколько найдется среди вас и некрасивых и неумных!

Все, что мы могли сообщить о жизни нашей героини, принадлежит к числу самых тривиальных событий. Ее повесть не изобилует чудесами, как, без сомнения, уже заметил любезный читатель; и если бы она вела дневник всех происшествии за семь лет со времени рождения сына, в нем мало нашлось бы событий, более замечательных, чем корь, о которой мы уже говорили на предыдущих страницах. Впрочем, однажды, к великому ее изумлению, преподобный мистер Бинни, только что упомянутый, попросил ее переменить фамилию Осборн на его собственную. На что она, вся вспыхнув, со слезами в голосе и на глазах: поблагодарила его за честь и выразила признательность за все его внимание и к ней, и к ее бедному мальчику, по заявила, что никогда, никогда не в состоянии будет думать ни о ком… ни о ком, кроме мужа, которого она потеряла.

Двадцать пятого апреля и 18 июня – в день свадьбы и в день смерти мужа – она совсем не выходила из своей комнаты, посвящая эти дни (не говоря уже о бесконечных часах одиноких ночных размышлений, когда малютка-сын спал рядом с ней в своей колыбели) памяти ушедшего друга. Днем она была более деятельна: учила Джорджи читать, писать и немного рисовать; читала книги, с тем чтобы потом рассказывать оттуда малышу разные истории. По мере того как под влиянием окружающего мира раскрывались его глаза и пробуждался ум, она учила ребенка, насколько позволяло ей ее разумение, познавать творца вселенной. Каждое утро и каждый вечер мать и сын (в великом и трогательном единении, которое, я думаю, умилит всякого, кто это видел или сам пережил) – мать и се мальчик молились отцу небесному: мать вкладывала в молитву всю свою кроткую душу, а ребенок лепетал за нею слова, которые она произносила. И каждый раз они молили бога благословить дорогого папеньку, как будто он был жив и находился тут же с ними.

Много часов каждый день уходило у нее на то, чтобы умывать и одевать юного джентльмена, водить его на прогулку перед завтраком и уходом дедушки «по делам», шить для него самые удивительные и хитроумные костюмчики, для каковой цели бережливая вдова перекраивала и переделывала каждый пригодный лоскут из нарядов, составлявших ее гардероб во времена замужества, ибо сама миссис Осборн (к большому огорчению ее матери, любившей наряжаться, особенно с тех пор как они разорились) всегда носила черные платья и соломенную шляпку с черной лептой. Остальное время она посвящала матери и старику отцу. Она не поленилась научиться игре в крибедж и часто играла со старым джентльменом в те вечера, когда он не ходил в клуб, она пела, когда ему хотелось ее послушать; и это было хорошим знаком, потому что под музыку старик неизменно впадал в сладкий сон. Она переписывала ему бесчисленные записки, планы, письма и проспекты. Большинство прежних знакомых старого джентльмена получили уведомления, написанные ее рукой, о том, что он сделался агентом компании «Черный алмаз, беззольный уголь» и готов снабжать друзей и публику самым лучшим углем по столько-то шиллингов за челдрон [153] . Ему оставалось только подписать замысловатым росчерком эти проспекты и дрожащим канцелярским почерком написать адреса. Одна из этих бумаг была отправлена майору Доббину в *** полк, через господ Кокса и Гринвуда; но майор был в это время в Мадрасе и, следовательно, не имел особой надобности в угле. Однако он узнал руку, которою был написан проспект. Господи боже! чего бы он не отдал, чтобы держать эту ручку в своей! Пришел и второй проспект, извещавший майора, что «Седли и Кo» учредили в Опорто, Бордо и Сен-Мари агентства, которые имеют возможность предложить друзьям и публике самый лучший и изысканный выбор портвейна, хереса и красных вин по умеренным ценам и на особо выгодных условиях. Основываясь на этом извещении, Доббин насел на губернатора, главнокомандующего, на судей, на полковых товарищей и всех, кого только знал из начальствующих лиц, и послал фирме «Седли и Кo» столько заказов на вина, что привел в полное изумление мистера Седли и мистера Клепа, который и составлял всю «Кo» в названном предприятии. Но за этим взрывом удачи, под влиянием которого бедный старик уже собирался строить дом в Сити, обзавестись целым полком клерков, собственной пристанью и агентами во всех уголках земного шара, других заказов не последовало. Очевидно, старый джентльмен утратил прежний тонкий вкус к винам: на майора Доббина посыпались жалобы из всех офицерских столовых за скверные напитки, которые были выписаны по его рекомендации. В конце концов он скупил обратно огромное количество вин и продал с аукциона, с огромным для себя убытком. Что касается бывшего коллектора, получившего в это время место в управлении государственными сборами в Калькутте, то он был взбешен, когда почта принесла ему пачку этих вакхических проспектов с приватной припиской отца, извещавшей Джоза, что ого родитель рассчитывает на него в этом предприятии и посылает ему партию отборных вин, указанных в накладной, а также выданные им от имени сына векселя на эту сумму – на покрытие расходов. Джоз, которому, кажется, легче было бы стерпеть, что его отца, отца Джоза Седли, члена управления государственными сборами, считают Джеком Кетчем, нежели виноторговцем, выклянчивающим заказы, с возмущением отказался от векселей и написал старому джентльмену сердитое письмо, предлагая на будущее оставить его в покое. Опротестованные векселя пришли обратно, и «Седли и Кo» вынуждены были оплатить их доходами от мадрасской операции, а частью и сбережениями Эмми.

Кроме пенсии в пятьдесят фунтов в год, у нее, по заявлению душеприказчика ее мужа, была еще сумма в пятьсот фунтов, находившаяся в момент смерти Осборна на руках у агентов; эту сумму опекун Джорджа, Доббин, предлагал поместить из восьми годовых процентов в одну индийскую контору. Мистер Седли, подозревавший майора в каких-то неблаговидных расчетах на эти деньги, был категорически против предложенного плана. Он отправился к агентам, чтобы лично протестовать против такого помещения упомянутого капитала. Там он узнал, к своему изумлению, что никто им не доверял такой суммы, что все оставшиеся после покойного капитана средства не превышают ста фунтов, а названные пятьсот фунтов, по-видимому, составляют особую сумму, о которой известно только майору Доббину. Окончательно убедившись, что дело нечисто, старик Седли начал преследовать майора. Как самый близкий дочери человек, он потребовал отчета относительно средств покойного капитана. Доббин замялся, покраснел и стал давать невразумительные ответы. Это подтверждало подозрение старика, что он имеет дело с мошенником. Величественным тоном высказал он этому офицеру «всю правду в глаза», как он выразился, то есть попросту выразил убеждение, что майор незаконно присвоил деньги его покойного зятя.

Тут Доббин вышел из терпения, и если бы его обвинитель не был так стар и жалок, между обоими джентльменами, сидевшими за столиком кофейни Слотера, где происходило их объяснение, непременно вспыхнула бы ссора.

– Поднимемтесь ко мне, сэр, – пробормотал майор с сердцем, – я настаиваю на том, чтобы вы поднялись ко мне, и я покажу вам, кто оказался пострадавшей стороной: бедный Джордж или я.

И он потащил старика к себе в номер и достал из конторки счета и пачку долговых обязательств, выданных Осборном, который, надо отдать ему справедливость, охотно выдавал такие обязательства.

– Джордж оплатил свои векселя при отъезде из Англии, но, когда он пал в сражении, у него не осталось и сотни фунтов. Я и еще два товарища-офицера из своих сбережений собрали небольшую сумму, а вы осмеливаетесь говорить, что мы стараемся обобрать вдову и сироту.

Седли был очень сконфужен и притих, хотя в действительности Уильям Доббин изрядно насочинил старому джентльмену: это были его деньги, полностью все пятьсот фунтов, он на свои средства похоронил друга и оплатил все расходы, связанные с его смертью и с переездом несчастной Эмилии.

Об этих издержках старый Осборн ни разу не дал себе труда подумать, да и никто из родственников Эмилии не вспомнил об этом, не говоря уж о ней самой. Вполне доверяя майору Доббину как бухгалтеру, она не вникала в его несколько запутанные расчеты и понятия не имела, как много она ему должна.

Два-три раза в год, верная своему обещанию, она писала ему письма в Мадрас, – письма, целиком наполненные маленьким Джорджи. Как дорожил Уильям этими письмами! Каждый раз, когда Эмилия писала ему, он отвечал ей, но по собственному почину никогда не писал. Зато он посылал ей и крестнику бесчисленные напоминания о себе. Так он заказал и выслал ей целый набор шарфов и великолепные китайские шахматы из слоновой кости. Пешками были зеленые и белые человечки с настоящими мечами и щитами, конями – всадники, а турами – башни на спинах слонов.

– Даже у миссис Манго шахматы далеко не такие роскошные, – заметил мистер Песлер.

Шахматы привели Джорджи в восхищение, и он в первом своем письме печатными буквами благодарил крестного за подарок. Доббин присылал также консервированные фрукты и маринады; когда юный джентльмен тайком отведал последних, достав их из буфета, он чуть не задохнулся, и решил, что это наказание за воровство: так они сожгли ему горло. Эмми с юмором описала майору это происшествие. Доббина обрадовало в ее письме то, что состояние духа у нее стало бодрее и что она уже может смеяться. Он прислал ей две шали: белую – для нес самой, и черную с пальмовыми листьями – для ее матери, а также дна теплых зимних красных шарфа для старого мистер? Седли и Джорджа. Шали стоили по меньшей мере по пятидесяти гнней каждая, как определила миссис Седли. Она надевала свою и церковь, и знакомые дамы поздравляли ее с роскошной обновкой. Белая шаль Эмми очень украшала ее скромное черное платье.

– Какая жалость, что она и слышать о нем не хочет, – сетовала миссис Седли, обращаясь к миссис Клеи и к другим своим приятельницам в Бромптоне. – Джоз никогда не присылал нам таких подарков, он жалеет для нас денег. Майор, очевидно, но уши влюблен, но, как только я намекну ей об этом, она краснеет, начинает плакать, уходит к себе и сидит там со своей миниатюрой. Мне тошно смотреть на эту миниатюру. Желала бы я, чтобы мы никогда не встречались с этими противными, заносчивыми Осборнами.

Среди таких скромных событий и в таком скромном кругу протекало раннее детство Джорджа. Мальчик рос хрупким, чувствительным, изнеженным, властным по отношению к своей кроткой матери, которую он любил со страстной нежностью. Он командовал и всеми прочими членами своего маленького мирка. По мере того как он становился старше, взрослые удивлялись его высокомерным замашкам и полному сходству с отцом. Он приставал к ним с вопросами, как всегда делают пытливые дети, и, пораженный глубиной его замечаний и наблюдении, дедушка надоел всем в клубе рассказами о гениальности и учености мальчика. Бабушку мальчик принимал с добродушным безразличием. Тесный кружок его близких считал, что такого умницы еще не было на свете, и Джорджи, унаследовавший самомнение отца, думал, вероятно, что они не ошибаются.

Когда ему было около шести лет, Доббин вступил с ним в оживленную переписку. Майор спрашивал, собирается ли Джорджи поступать в школу, и выражал надежду, что он займет там достойное место, – или он предпочитает иметь хорошего учителя дома? А когда пришло время начинать учение, его крестный и опекун деликатно предложил взять на себя все издержки по воспитанию Джорджи, так как они будут тяжелы для скудных средств матери. Словом, майор всегда думал об Эмилии и ее маленьком сыне и приказал своим поверенным доставлять мальчику книжки с картинками, краски, парты и всевозможные пособия для занятий и развлечений.

За три дня до того, как Джорджу исполнилось шесть лет, какой-то джентльмен в сопровождении слуги подъехал на двуколке к дому мистера Седли и пожелал видеть мистера Джорджа Осборна. Это был мистер Булей, военный портной с Кондит-стрит, который явился по поручению майора, чтобы снять мерку с юного джентльмена и сшить ему суконный костюм. Он имел честь шить на капитана, отца юного джентльмена.

Иногда – и, без сомнения, также по желанию майора – его сестры, девицы Доббин, заезжали в фамильном экипаже, чтобы пригласить Эмилию и мальчика покататься. Покровительство и любезность этих леди стесняли Эмилию, но она переносила это довольно кротко, потому что была по натуре уступчива; к тому же прогулка в роскошном экипаже доставляла маленькому Джорджу огромное удовольствие. Иногда девицы просили отпустить к ним ребенка на целый день, и он всегда с радостью ездил к ним, в их прекрасный дом с большим садом на Денмарк-Хилле, где в теплицах вызревал прекрасный виноград, а на шпалерах – персики.

Однажды девицы Доббин любезно явились к Эмилии с новостями, которые, они уверены, доставят ей удовольствие… нечто очень интересное, касающееся их дорогого Уильяма.

– Что такое? Не возвращается ли он домой? – спросила Эмилия, и в глазах ее блеснула радость.

О нет, совсем не то, – но у них есть основание думать, что милый Уильям скоро женится… на родственнице близкого друга Эмилии, мисс Глорвине О\'Дауд, сестре сэра Майкла О\'Дауда, приехавшей в гости к леди О\'Дауд в Мадрас… на очень красивой и воспитанной девушке, как все говорят.

Эмилия только сказала: «О!» Какое в самом деле приятное известие. Правда, она и мысли не допускает, что Глорвина похожа на ее старую знакомую, женщину редкой доброты… но… но, право, она очень рада. И под влиянием какого-то необъяснимого побуждения она схватила в объятия маленького Джорджа и расцеловала его с чрезвычайной нежностью. Когда она отпустила мальчика, ее глаза были влажны и она не произнесла и двух слов во время всей прогулки… хотя, право же, была очень, очень рада!

ГЛАВА XXXIX. Глава циническая

Но вернемся ненадолго к нашим старым хэмпширским знакомым, чьи надежды на то, что они унаследуют имущество своей богатой родственницы, оказались так прискорбно обмануты. Для Бьюта Кроули, рассчитывавшего на тридцать тысяч фунтов, было тяжелым ударом получить всего лишь пять. Из этой суммы, после того как были уплачены его собственные долги и долги его сына Джима, учившегося в колледже, остался совершеннейший пустяк на приданое его четырем некрасивым дочерям. Миссис Бьют так никогда и не узнала, вернее – никогда не пожелала признаться себе в том, насколько ее собственное тиранство способствовало разорению мужа. Она клялась и уверяла, что сделала все, что только может сделать женщина. Разве ее вина, что она не обладает искусством низкопоклонничества, как ее лицемерный племянник Питт Кроули? Она желает ему того счастья, какое он заслужил своими бесчестными происками.

– По крайней мере, деньги останутся в семье, – соизволила она заметить. – Питт ни за что не истратит их, будьте покойны, потому что большего скряги не найти во всей Англии, и он так же гадок, но только в другом роде, как и его расточительный братец, этот распутник Родон.

Таким образом, миссис Бьют после первого взрыва ярости и разочарования начала приспосабливаться, как могла, к изменившимся обстоятельствам, то есть принялась усердно наводить экономию и урезывать расходы. Она учила дочерей стойко переносить бедность и изобретала тысячи остроумнейших способов скрывать ее или не допускать до порога. С энергией, достойной всяческой похвалы, она возила их на вечера и на общественные собрания и даже в пасторском доме принимала гостей гораздо чаще, радушнее и любезнее, чем раньше, когда ей улыбалась надежда унаследовать состояние дорогой мисс Кроули. Никто не мог бы заподозрить по внешнему виду, что семья обманулась в своих ожиданиях, или, судя по ее частым появлениям в обществе, догадаться, насколько они стеснены в средствах и даже недоедают дома. Ее дочери гораздо лучше наряжались, чем раньше. Они появлялись на всех вечерах в Винчестере и Саутгемптоне, добирались даже до Кауза, чтобы попасть на балы и празднества по случаю скачек и гребных гонок, и их карета с лошадьми, выпряженными прямо из плуга, постоянно была в разгоне, пока, наконец, чуть ли не все кругом поверили, что каждой из четырех сестер досталось состояние от тетки, имя которой произносилось в семье не иначе как с уважением и трогательной благодарностью. Я не знаю более распространенной лжи на Ярмарке Тщеславия, и всего замечательнее, что люди уважают себя за такое лицемерие и, обманывая других относительно размеров своих средств, видят в этом чуть ли не добродетель.

Миссис Бьют, конечно, считала себя одной из самых добродетельных женщин Англии, и вид ее счастливой семьи был для посторонних назидательным зрелищем. Девицы были так веселы, так любезны, так хорошо воспитаны, так скромны. Марта прелестно рисовала цветы и снабжала своими произведениями половину благотворительных базаров в графстве; Эмма была настоящим соловьем графства, и ее стихи в «Хэмпширском телеграфе» служили украшением его отдела поэзии; Фанни и Матильда пели дуэты, а мамаша аккомпанировала им на фортепьяно, между тем как две другие сестры, обнявшись, самозабвенно слушали. Никто не знал, как бедные девочки зубрили эти дуэты у себя дома, никто не видел, как мамаша муштровала их часами. Одним словом, миссис Бьют сносила с веселым лицом превратности судьбы и соблюдала внешние приличия самым добродетельным образом.

Миссис Бьют делала все, что могла сделать хорошая и почтенная мать. Она приглашала к себе яхтсменов из Саутгемптона, священников из Винчестерского собора и офицеров из местных казарм. Во время судебных сессий она пыталась заманить к себе молодых судейских и поощряла Джима приводить домой товарищей, с которыми он участвовал в охоте. Чего не сделает мать для блага своих возлюбленных чад!

Понятно, что между такой женщиной и ее деверем, ужасным баронетом из замка, не могло быть ничего общего. Разрыв между братьями был полный. Да и никто из соседей теперь знать не хотел сэра Питта, ибо старый баронет стал позором для всего графства. Его отвращение к порядочному обществу усиливалось с каждым годом, и с тех пор как Питт и леди Джейн после свадьбы сочли своим долгом нанести ему визит, ворота его замка не отворялись ни для одного господского экипажа.

Это был неудачный, ужасный визит, о котором в семье вспоминали потом не иначе как с содроганием. Питт, сам не свой от стыда, просил жену никогда не упоминать о нем, и только через миссис Бьют, которая по-прежнему знала все, что делалось в замке, стали известны подробности приема, оказанного сэром Питтом сыну и невестке.

Пока они ехали по аллее парка в своей чистенькой, нарядной карете, Питт с негодованием и ужасом заметил большие вырубки между деревьев – его деревьев, – которые старый баронет рубил совершенно безбожно. Вид у парка был заброшенный и унылый. Проезжие дороги содержались дурно, и нарядный экипаж тащился по грязи и проваливался в глубокие лужи. Большая площадка перед террасой почернела и затянулась мхом; нарядные когда-то цветочные клумбы поросли сорной травой и заглохли. Почти по всему фасаду дома ставни были наглухо закрыты; засов у входной двери был отодвинут только после целого ряда звонков, и когда Хорокс ввел наконец наследника Королевского Кроули и его молодую жену в жилище предков, какое-то существо в лентах промелькнуло по почернелой дубовой лестнице и исчезло в верхних покоях. Он проводил их в так называемую «библиотеку» сэра Питта. и чем больше Питт и леди Джейн приближались к этой части здания, тем сильнее ощущали запах табачного дыма.

– Сэр Питт не совсем здоров, – виноватым тоном сказал Хорокс и намекнул на то, что его хозяин страдает прострелом.

Библиотека выходила окнами на главную аллею. Сэр Питт, стоя у открытого окна, орал на форейтора и слугу Питта, собиравшихся извлечь багаж из кареты.

– Не смейте тащить их сюда! – кричал он, указывая на чемоданы трубкой, которую держал в руке. – Это только утрений визит, Такер, олух ты этакий! Господи! Отчего это у правой задней лошади такие трещины на бабках? Неужто не нашлось никого в «Голове Короля», чтобы их смазать?.. Ну, как поживаешь, Питт? Как поживаете, милочка? Приехали навестить старика – так, что ли? Ба, да у вас премилая мордочка! Вы не похожи на эту старую ведьму, свою мамашу. Идите сюда, будьте умницей и поцелуйте старого Питта.

Эти нежности смутили невестку, да и кого не смутят ласки небритого старого джентльмена, насквозь пропитанного табаком! Но она вспомнила, что ее брат, Саутдаун, тоже носит усы и курит сигары, и приняла эти знаки расположения как нечто должное.

– Питт потолстел, – сказал баронет после этих изъявлений родственных чувств. – Читает он вам длинные проповеди? Сотый псалом, вечерний гимн – а, Питт?.. Принесите рюмку мальвазии и бисквитов для леди Джейн, Хорокс! Болван, да не стойте тут, выкатив глаза, как жирный боров!.. Я не приглашаю вас погостить у меня, милочка: вы здесь соскучитесь, да и нам с Питтом это было бы ни к чему. Я человек старый, и у меня свои слабости: трубка, триктрак по вечерам…

– Я умею играть в триктрак, сэр, – ответила, смеясь, леди Джейн. – Я играла с папа и с мисс Кроули. Не правда ли, мистер Кроули?

– Леди Джейн умеет играть в игру, к которой вы чувствуете такое пристрастие, сэр, – произнес надменно Питт.

– Ну, для этого не стоит оставаться. Нет, нет, отправляйтесь-ка лучше назад в Мадбери и осчастливьте миссис Ринсер; или поезжайте обедать к Бьюту. Он будет в восторге от вашего приезда, могу вас уверить: ведь он вам так обязан за то, что вы заполучили все старухины деньги! Ха-ха! Часть из них пойдет на ремонт замка, когда меня не будет на свете.

– Я заметил, сэр, – сказал Питт, повышая голос, – что ваши люди рубят лес.

– Да, да, погода прекрасная и как раз подходящая по времени года, – отвечал сэр Питт, внезапно оглохнув. – Я старею, Питт. Да и тебе, впрочем, недалеко уже до пятидесяти. Он хорошо сохранился, моя милочка леди Джейн, не правда ли? А все трезвость, набожность и нравственная жизнь. Взгляните на меня, мне уже скоро восемь десятков стукнет. Ха-ха! – И он засмеялся, затем взял понюшку табаку, подмигнул невестке и, ущипнул ее за руку.

Питт снова перевел разговор на лес, но баронет, как и в первый раз, тотчас оглох.

– Стар я, что и говорить, и весь этот год жестоко мучаюсь от прострела. Но я рад, что вы приехали, невестушка. Мне нравится ваше личико. В нем нет никакого сходства с этими противными скуластыми Бинки. Я подарю вам кое-что хорошенькое, что вы можете надеть ко двору.

И он потащился через комнаты к шкафу, откуда извлек старинную шкатулку с драгоценностями.

– Возьмите это, милочка! – сказал он. – Это принадлежало моей матери, а потом первой леди Кроули. Прекрасный жемчуг… я не стал дарить его дочери железоторговца. Нет, нет! Берите и спрячьте поскорей, – сказал он, сунув невестке футляр и поспешно захлопывая дверцу шкафа в тот момент, когда в комнату вошел Хорокс с подносом и угощением.

– Что вы подарили жене Питта? – спросило существо в лентах, когда Питт и леди Джейн уехали. Это была мисс Хорокс. дочь дворецкого, виновница пересудов, распространившихся по всему графству, – особа, почти самовластно царствовавшая в Королевском Кроули.

Возвышение и успех вышеозначенных Лент был отмечен с негодованием всей семьей и всем графством. Ленты завели свой текущий счет в отделении сберегательной кассы в Мадбери: Ленты ездили в церковь, завладев всецело экипажем и лошадкой, которые раньше были в распоряжении замковой челяди. Многие слуги были отпущены по ее желанию. Садовник-шотландец, еще остававшийся в доме, – он гордился своими теплицами и шпалерами и действительно получал недурной доход от сада, который он арендовал и урожай с которого продавал в Саутгемптоне, – застал в одно ясное солнечное утро Ленты за истреблением персиков около южной стены; когда он стал упрекать ее за это покушение на его собственность, он был награжден пощечиной. И вот садовнику, его жене-шотландке и их шотландским ребятишкам – единственным почтенным обитателям Королевского Кроули – пришлось выехать со всеми своими пожитками; покинутые роскошные сады постепенно глохли и дичали, а цветочные клумбы заросли сорной травою. В розарии бедной леди Кроули царила мерзость запустения. Только двое или трое слуг дрожали еще в мрачной людской. Опустевшие конюшни и службы были заколочены и уже наполовину развалились. Сэр Питт жил уединенно и каждый вечер пьянствовал с Хороксом – своим дворецким (или управляющим, как последний теперь себя называл) – и потерявшими стыд и совесть Лентами. Давно прошли те времена, когда она ездила в Мадбери в тележке и величала всех мелких торговцев «сэр». Может быть, от стыда или от отвращения к соседям, но только старый циник из Королевского Кроули теперь почти совсем не выходил за ворота парка. Он заочно ссорился со своими поверенными и письменно прижимал арендаторов, проводя все дни за корреспонденцией. Стряпчие и приставы, которым нужно было с ним повидаться, могли попасть к нему только через посредство Лент; и она принимала их у двери в комнату экономки, находившуюся около черного хода.

Дела баронета запутывались с каждым днем, затруднения его росли и множились.

Нетрудно представить себе ужас Питта Кроули, когда до этого образцового и корректного джентльмена дошли слухи о старческом слабоумии его отца. Он постоянно трепетал, что Ленты будут объявлены его второй законной мачехой. После первого и последнего визита новобрачных имя отца никогда не упоминалось в приличном и элегантном семействе Питта. Это была позорная семейная тайна, и все молча и с ужасом обходили ее. Графиня Саутдаун, правда, проезжая в карете, забрасывала в привратницкую парка свои самые красноречивые брошюры – брошюры, от которых у всякого нормального человека волосы становились дыбом, – да миссис Бьют в пасторском доме каждую ночь высматривала из окна, нет ли красного зарева над вязами, скрывающими замок, не горит ли усадьба. Сэр Дж. Уопшот и сэр X. Фадлстон, старые друзья дома, не пожелали сидеть на одной скамье с сэром Питтом во время квартальной сессии суда, и в Саутгемптоне, на Хай-стрит, величественно отвернулись от него, когда этот отщепенец протянул им грязные старческие руки. Но это мало задело его: он сунул руки в карманы и разразился хохотом, влезая обратно в свою карету, запряженную четверней; и точно так же хохотал он над брошюрами леди Саутдаун, хохотал над сыновьями, над всем светом и даже над Лентами, когда они сердились, что бывало нередко.

Мисс Хорокс водворилась в Королевском Кроули в качестве экономки и правила всеми домочадцами сурово и величественно. Слугам было приказано величать ее «мэм»» или «мадам», а одна маленькая горничная, желавшая к ней подслужиться, называла ее не иначе как «миледи», не встречая возражений со стороны грозной домоправительницы.

– Бывали леди лучше меня, а бывали и хуже. Эстер, – отвечала мисс Хорокс на это обращение своей фаворитки. Так она управляла, держа в трепете всех, за исключением отца, хотя и с ним обращалась надменно, требуя, чтобы он не забывался в присутствии будущей супруги баронета. Она и в самом деле с огромным удовольствием репетировала эту лестную роль, к восторгу сэра Питта, который потешался над ее ужимками и гримасами и часами хохотал, глядя, как она важничает и подражает светскому обхождению. Он уверял, что это лучше всякого театра – смотреть, как она разыгрывает благородную даму. Однажды он даже заставил ее надеть придворное платье первой леди Кроули и, поклявшись, что оно удивительно к ней идет (с чем мисс Хорокс вполне согласилась), грозил, что сию же минуту повезет ее ко двору в карете четверней. Она рылась в гардеробах обеих покойных леди и перекраивала и переделывала оставшиеся наряды по своей фигуре и по своему вкусу. Ей очень хотелось завладеть также драгоценностями и безделушками, по старый баронет запер их в шкаф, и она ни лаской, ни лестью не могла выманить у него ключи. Установлено, что спустя некоторое время после отъезда этой особы из Королевского Кроули была найдена принадлежавшая ей тетрадь, из которой видно, какие она прилагала старания, чтобы научиться писать, а главное – подписывать собственное имя в качестве леди Кроули, леди Бетси Хорокс, леди Элизабет Кроули и т. д. Хотя добрые люди из пасторскою дома никогда не заходили в замок и чуждались ужасного, выжившего из ума старика, его владельца, однако они точно знали все, что там делается, и со дня на день ожидали катастрофы, на которую уповала и мисс Хорокс. Но завистливая судьба обманула ее надежды, лишив заслуженной награды столь беспорочную любовь и добродетель.

Однажды баронет застал «ее милость», как он шутливо называл ее, восседающей в гостиной за старым расстроенным фортепьяно, к которому никто не прикасался с тех пор, как Бекки Шарп играла на нем кадрили. Она сидела в самой торжественной позе и во все горло завывала, подражая тому, что ей когда-то доводилось слышать. Маленькая горничная, желавшая выслужиться, стояла возле хозяйки и, в полном восторге от ее исполнения, кивала головой и восклицала: «Господи, мэм, как прекрасно!» – совершенно так же, как это проделывают элегантные льстецы в великосветской гостиной.

Увидев эту картину, баронет, по обыкновению, смеялся до упаду. В течение вечера он раз десять описывал ее Хороксу, к величайшему неудовольствию мисс Хорокс он барабанил по столу, как будто по клавишам музыкального инструмента, и завывал, подражая ее манере петь. Он клялся, что такой чудный голос надо обработать, и заявил, что наймет ей учителей пения, в чем она не нашла ничего смешного. Сэр Питт был очень в духе в тот вечер и выпил со своим приятелем дворецким непозволительное количество рома. Было очень поздно, когда верный друг и слуга отвел его в спальню.

Через полчаса в доме вдруг поднялся страшный переполох. В окнах старого пустынного замка, где только две-три комнаты были заняты его владельцем, замелькали огни. Мальчик верхом поскакал в Мадбери за доктором. А еще через час (и по этому мы можем судить, какие тесные отношения поддерживала превосходная миссис Бьют Кроули с господским домом) эта леди, в капоре и деревянных калошах, преподобный Бьют Кроули и его сын Джеймс Кроули дружно устремились к замку и, пробежав парком, вошли в дом через открытую парадную дверь.

Миновав сени и маленькую дубовую гостиную, где на столе стояли три стакана и пустая бутылка из-под рому, они проникли в кабинет сэра Питта и там застали ошалевшую мисс Хорокс в ее преступных лентах, – она подбирала ключи из связки к шкафчикам и конторке. Она выронила их с криком ужаса, когда глаза маленькой миссис Бьют сверкнули на нее из-под черного капора.

– Посмотрите-ка сюда, Джеймс и мистер Кроули! – завопила миссис Бьют, указывая на черноглазую преступницу, стоявшую перед ней в полной растерянности.

– Он сам мне их дал, сам мне их дал! – кричала она.

– Сам дал тебе, мерзкая тварь! – надрывалась миссис Бьют. – Будьте свидетелем, мистер Кроули, что мы застали эту негодную женщину на месте преступления, ворующей имущество вашего брата. Ее повесят, я всегда это говорила!

Мисс Хорокс в смертельном страхе бросилась на колени, заливаясь слезами. Но, как всем известно, ни одна поистине добрая женщина не торопится прощать, и унижение врага наполняет ее душу ликованием.

– Позвони в колокольчик, Джеймс! – сказала миссис Бьют. – Звони, пока не сбегутся люди.

Трое или четверо слуг, остававшихся в старом пустом замке, явились на этот голосистый и настойчивый зов.

– Посадите злодейку под замок, – приказала миссис Бьют, – мы поймали ее, когда она грабила сэра Питта. Мистер Кроули, вы составите указ о ее задержании… а вы, Бедоуз, отвезете ее утром в Саутгемптонскую тюрьму.

– Но, милая, – возразил судья и пастор, – ведь она только…

– Нет ли здесь ручных кандалов? – продолжала миссис Бьют, топая деревянными калошами. – Надо надеть ей наручники! Где негодный отец этой твари?

– Он дал их мне! – продолжала кричать бедная Бетси. – Разве нет, Эстер? Ты сама видела, как сэр Питт… ты знаешь, что он дал мне… уже давно, на другой день после мадберийской ярмарки; они мне не нужны. Берите их, если думаете, что они не мои!

Тут бедная злоумышленница вытащила из кармана пару больших, украшенных поддельными камнями башмачных пряжек, которые давно вызывали ее восхищение и которые она только что присвоила, достав их из книжного шкафа, где они хранились.

– Как вы смеете так безбожно врать, Бетси? – сказала Эстер, маленькая горничная, ее недавняя фаворитка. – И кому? – доброй, любезнейшей мадам Кроули и его преподобию! (Она присела.) Вы можете обыскать все мои ящики, мэм, сделайте одолжение, вот мои ключи; я честная девушка, хотя и дочь бедных родителей и воспитывалась в работном доме; и не сойти мне с этого места, если вы найдете у меня хоть один кусочек кружева или шелковый чулок из всего того, что вы натаскали.

– Давай ключи, негодяйка! – прошипела добродетельная маленькая леди в капоре.

– А вот и свеча, мэм; и если угодно, мэм, я могу вам показать ее комнату, мэм, и шкаф в комнате экономки, где у нее куча вещей, мэм! – кричала усердная маленькая Эстер, все время приседая.

– Сделай одолжение, придержи язык! Я отлично знаю комнату, которую занимает эта тварь. Миссис Браун, будьте добры пойти вместе со мной, а вы, Бедоуз, не спускайте глаз с этой женщины, – сказала миссис Бьют, схватив свечу. – Мистер Кроули, вы бы лучше отправились наверх и посмотрели, не убивают ли там вашего несчастного брата. – И капор в сопровождении миссис Браун отправился в комнату, которую, как миссис Бьют справедливо заметила, она отлично знала.

Пастор пошел наверх и нашел там доктора из Мадбери и перепуганного Хорокса, склонившихся над креслом сэра Питта Кроули. Они пробовали пустить ему кровь.

Рано утром к мистеру Питту Кроули был послан нарочный от жены пастора, которая приняла на себя командование всем домом и всю ночь сторожила старого баронета. До некоторой степени он был возвращен к жизни; но языка он лишился, хотя, по-видимому, всех узнавал. Решительная миссис Бьют ни на шаг не отходила от его постели. Казалось, эта маленькая женщина нимало не нуждалась во сне: она ни разу не сомкнула своих черных горящих глаз, хотя даже доктор храпел, сидя в кресле. Хорокс попытался было утвердить свою власть и поухаживать за хозяином, но миссис Бьют назвала его старым пьяницей и запретила ему показываться в доме, иначе он будет сослан на каторгу, так же как его негодяйка дочь.

Устрашенный ее угрозами, он скрылся вниз, в дубовую гостиную, где находился мистер Джеймс; последний, исследовав бутылку и убедившись, что в ней нет ничего, велел мистеру Хороксу достать еще бутылку рому, которую тот и принес вместе с чистыми стаканами. Пастор и его сын уселись перед нею. приказав Хороксу сейчас же сдать ключи и больше не показываться.
Окончательно спасовав перед такой твердостью, Хорокс сдал ключи и вместе с дочерью улизнул под покровом ночи, отрекшись от власти над Королевском Кроули.

ГЛАВА XL, в которой Бекки признана членом семьи

Наследник старого баронета прибыл в замок, лишь только узнал о катастрофе, и с этою времени, можно сказать, воцарился в Королевском Кроули. Ибо, хотя сэр Питт прожил еще несколько месяцев, к нему уже не возвращалось полностью ни сознание, ни способность речи, так что управление имением перешло в руки старшего сына. Питт нашел дела родителя в весьма беспорядочном состоянии. Сэр Питт все время то прикупал, то закладывал землю; он состоял в сношениях с десятками деловых люден и с каждым из них ссорился: ссорился и заводил тяжбы со своими арендаторами, заводил тяжбы со стряпчими, с компаниями но эксплуатации копей и доков, совладельцем которых он был, и со всеми, с кем только имел дело. Распутать все эти кляузы и очистить имение было задачей, достойной аккуратного и настойчивого пумнерникельского дипломата, и он принялся за работу с необычайным усердием. Вся его семья переселилась в Королевское Кроули, куда прибыла, конечно, и леди Саутдаун; она под носом у пастора принялась за обращение его прихожан и, к негодованию и досаде миссис Бьют, привезла с собой все свое неправоверное духовенство. Сэр Питт не успел запродать право на бенефицию с церковного прихода Королевского Кроули, и ее милость предложила, когда срок кончится, взять его под свое попечение и водворить в пасторском доме кого-нибуль из своих молодых proteges, на каковое предложение Питт дипломатически промолчал.

Намерения миссис Бьют относительно мисс Хорокс не были приведены в исполнение, и Бетси не попала в Саутгемптонскую тюрьму. Она покинула замок вместе с отцом, и последний вступил во владение деревенским трактиром «Герб Кроули», который получил в аренду от сэра Пита. Таким же образом бывший дворецкий оказался обладателем клочка земли, что давало ему голос в избирательном округе. Другим голосом располагал пастор, и ими, да еще четырьмя людьми ограничивалось число избирателей, посылавших в парламент двух членов от Королевского Кроули.

Между дамами из пасторского дома и замка внешне установились вежливые отношения – по крайней мере, между младшим поколением, потому что миссис Бьют и леди Саутдаун никогда не могли встречаться без баталий и постепенно совсем перестали видеться. Когда обитательницы пасторского дома навещали родственников в замке, ее милость оставалась у себя в комнате, и, быть может, даже мистер Пихт был не слишком этим недоволен. Он верил, что фамилия Бинки – самая знатная, умная и влиятельная на свете, и перед «ее милостью», то есть своей тещей, ходил по струнке; но иногда он чувствовал, что леди Саутдаун слишком уж им командует. Если вас считают молодым, это, без сомнения, лестно, но когда вам сорок шесть лет и вас третируют, как мальчишку, вам недолго и обидеться. Леди Джейн – та во всем подчинялась матери. Она только позволяла себе тайно любить своих детей, и, но счастью для нее, нескончаемые дела леди Саутдаун – совещания с духовными лицами ц переписка со всеми миссионерами Африки, Азии и Австралии – отнимали у досточтимой графини так много времени, что она могла посвящать внучке, маленькой Матильде, и внуку, мистеру Питту Кроули, лишь считанные минуты. Последний был слабым ребенком, и только большими дозами каломели леди Саутдаун удавалось поддерживать его жизнь.

Что касается сэра Питта, то он был удален в те самые апартаменты, где когда-то угасла леди Кроули, и здесь мисс Эстер, горничная, так стремившаяся выслужиться, усердно и заботливо присматривала за ним. Какая любовь, какая верность, какая преданность могут сравниться с любовью, преданностью и верностью сиделок с хорошим жалованьем? Они оправляют подушки и варят кашу; они, чуть что, вскакивают по ночам; они переносят жалобы и воркотню больного; они видят яркое солнце за окном и не стремятся выйти на улицу; они спят, приткнувшись на стуле, и обедают в полном одиночестве; они проводят длинные-длинные вечера, ничего не делая и только следя за углями в камине и за питьем больного, закипающим в кастрюльке; они целую неделю читают еженедельный журнал, а «Строгий призыв Лоу» и «Долг человека» доставляют им чтение на год. И мы еще выговариваем им, когда их родные навещают их в воскресенье и приносят им немножко джину в корзинке с бельем. О милые дамы, какой мужчина, пусть даже самый любящий, выдержит такую муку – ухаживать в течение целого года за предметом своей страсти! А сиделка возится с вами за какие-нибудь десять фунтов в три месяца, и мы еще считаем, что платим ей слишком много. По крайней мере, мистер Кроули изрядно ворчал, когда платил половину этого мисс Эстер, неусыпно ухаживавшей за его отцом.

В солнечные дни старого джентльмена выкатывали в кресле на террасу – в том самом кресле, которым пользовалась мисс Кроули в Брайтоне и которое было привезено сюда вместе с имуществом леди Саутдаун. Леди Джейн шла рядом с креслом старика, она явно была его любимицей – он усердно кивал ей головой и улыбался, когда она входила, а когда удалялась, испускал нечленораздельные жалобные стоны. Как только дверь за нею закрывалась, он начинал плакать и рыдать. В ответ на это лицо и манеры Эстер, чрезвычайно кроткой и ласковой в присутствии молодой леди, сразу же менялись, и она строила гримасы, грозила кулаком, кричала: «Замолчи, старый болван!» – и откатывала кресло больного от огня, на который он любил смотреть. Тогда он начинал плакать еще сильнее – ибо после семидесяти с лишним лет хитрости, надувательства, пьянства, интриг, греха и эгоизма теперь остался только хныкающий старый идиот, которого укладывали в постель и поднимали, умывали и кормили, как малого ребенка.

Наконец наступил день, когда обязанности сиделки окончились. Рано утром к Питту Кроули, сидевшему над расходными книгами управляющего и дворецкого, постучались, и перед ним предстала Эстер, доложившая с низким реверансом:

– С вашего позволения, сэр Питт, сэр Питт скончался нынче утром, сэр Питт. Я поджаривала ему гренки, сэр Питт, к его кашке, сэр Питт, которую он кушал каждое утро ровно в шесть часов, сэр Питт, и… и мне показалось… я услышала словно стон, сэр Питт… и… и… и… – Она опять сделала реверанс.

Отчего бледное лицо Питта багрово вспыхнуло? Не от того ли, что он сделался наконец сэром Питтом с местом в парламенте и с возможными почестями впереди? «Теперь я очищу имение от долгов», – подумал он и быстро прикинул в уме, какова задолженность поместья и во что обойдется привести его в порядок. До сих пор он боялся пускать в ход тетушкины деньги, думая, что сэр Питт может поправиться, и тогда его затраты пропали бы даром.

Все шторы в замке и в пасторском доме были спущены; колокол уныло гудел, и алтарь был задрапирован черным. Вьют Кроули не пошел на собрание по поводу скачек, а спокойно пообедал в Фадлстоне, где за портвейном поговорили об его покойном брате и о молодом сэре Питте. Мисс Бетси, которая тем временем вышла замуж за шорника в Мадбери, поплакала. Домашний доктор приехал выразить почтительное соболезнование и осведомиться о здоровье уважаемых леди. О смерти этой толковали в Мадбери и в «Гербе Кроули». Хозяин трактира помирился с пастором, который, как говорили, теперь захаживал в заведение мистера Хорокса отведать его легкого пива.

– Не написать ли мне вашему брату…или вы напишете сами? – спросила леди Джейн своего мужа, сэра Питта.

– Конечно, я сам напишу, – ответил сэр Питт, – и приглашу его на похороны: этого требует приличие…

– А… а… миссис Родон? – робко продолжала леди Джейн.

– Джейн! – сказала леди Саутдаун. – Как ты можешь даже думать об этом?

– Конечно, необходимо пригласить и миссис Родон, – произнес решительно Питт.

– Пока я в доме, этого не будет! – заявила леди Саутдаун.

– Я прошу вашу милость вспомнить, что глава этого дома – я, – сказал сэр Питт. – Пожалуйста, леди Джейн, напишите письмо миссис Родон Кроули и просите ее приехать по случаю печального события.

– Джейн! Я запрещаю тебе прикасаться к бумаге! – воскликнула графиня.

– Мне кажется, что глава дома – я, – повторил сэр Питт, – и как я ни сожалею о всяком обстоятельстве, которое может заставить вашу милость покинуть этот дом, я все же, с вашего разрешения, буду управлять им так, как считаю нужным.

Леди Саутдаун величественно поднялась, как миссис Сиддонс в роли леди Макбет, и приказала запрягать свою карету: если сын и дочь выгоняют ее из дома, она скроет свою скорбь где-нибудь в уединении и будет молить бота о том, чтобы он вразумил их.

– Мы вовсе не выгоняем вас из дому, мама, – умоляюще сказала робкая леди Джейн.

– Вы приглашаете сюда такое общество, с которым добрая христианка не может встречаться. Я уезжаю завтра утром!

– Сделайте одолжение, пишите под мою диктовку, Джейн, – заявил сэр Питт, вставая и принимая повелительную позу, как на «Портрете джентльмена» с последней выставки. – Начинайте: «Королевское Кроули, четырнадцатое сентября тысяча восемьсот двадцать второго года. Дорогой брат…»

Услыхав эти решительные и ужасные слова, леди Макбет, которая ждала какого-нибудь признака слабости или колебания со стороны зятя, с испуганным видом покинула библиотеку. Леди Джейн посмотрела на мужа, как будто хотела пойти за матерью и успокоить ее, но Питт запретил жене двигаться с места.

– Она не уедет, – сказал он. – Она сдала свой дом в Брайтоне и истратила свой полугодовой доход. Графиня не может жить в гостинице, ото неприлично. Я долго ждал случая, чтобы сделать такой… такой решительный шаг, моя дорогая: ведь вы понимаете, что в доме может быть только один глава. А теперь, с вашего позволения, будем продолжать: «Дорогой брат! Печальное известие, которое я считаю своим долгом сообщить всем членам семьи, не явилось для нас неожиданностью…»

Словом, Питт, воцарившись в замке и благодаря удаче – или благодаря своим заслугам, как он думал, – прибрав к рукам почти все состояние, на которое рассчитывали и другие родственники, решил обращаться с ними ласково и великодушно и возродить Королевское Кроули к новой жизни. Ему льстило считать себя главою семьн. Ои предполагал воспользоваться обширным влиянием, которое скоро должен был приобрести в графстве благодаря своим выдающимся талантам и положению, чтобы найти брату хорошее место и прилично пристроить кузин. А может быть, он чувствовал легкие укоры совести, когда думал о том, что он – владелец всего богатства, на которое все они возлагали надежды. За три-четыре дня царствования тон Питта изменился и его планы вполне утвердились: он решил управлять честно и справедливо, низложить леди Саутдаун и быть по возможности в дружеских отношениях со всеми своими кровными родственниками.

Итак, он диктовал письмо брату Родону – торжественное и хорошо обдуманное письмо, содержавшее глубокие замечания и составленное в напыщенных; выражениях, поразивших его простодушного маленького секретаря.

«Каким оратором он будет, – думала она, – когда войдет в палату общин (об этом и о тирании леди Саутдаун Питт иногда намекал жене, лежа в постели). Как он умен и добр, какой гений мой муж! А я-то тогда считала его холодным. Нет, он добрый и гениальный!»

Дело в том, что Питт Кроули знал каждое слово этого письма наизусть, изучив его всесторонне и хлубоко, словно дипломатическую тайну, еще задолго до того, как нашел нужным продиктовать его изумленной жене.

И вот письмо с широкой черной каймой и печатью было отправлено сэром Питтом Кроули брату полковнику в Лондон. Родон Кроули не слишком обрадовался, получив его.

«Что толку нам ехать в эту дыру? – подумал он. – Я не в состоянии оставаться с Питтом вдвоем после обеда, а лошади туда и обратно обойдутся нам фунтов в двадцать».

Родон поднялся в спальню жены, как делал во всех затруднительных случаях, и отнес ей письмо вместе с шоколадом, который сам приготовлял и подавал ей по утрам. Он поставил поднос с завтраком и письмом на туалетный стол, перед которым Бекки расчесывала свои золотистые волосы. Ребекка взяла послание с траурной каймой, прочитала и, размахивая письмом над головой, вскочила с криком «ур-ра!»

– Ура? – спросил Родон, удивленно глядя на маленькую фигурку, прыгавшую по комнате в фланелевом капоте и с развевающимися спутанными рыжеватыми локонами. – Он нам ничего не оставил, Бекки! Я получил свою долю, когда достиг совершеннолетия.

– Ты никогда не будешь совершеннолетним, глупыш! – ответила Бекки. – Беги сейчас же к мадам Бргонуа, ведь мне необходим траур. Да добудь и повяжи креп вокруг шляпы и купи себе черный жилет, у тебя ведь, кажется, нет черного. Вели прислать все это завтра, чтобы мы могли выехать в четверг.

– Неужели ты думаешь ехать? – не выдержал он.

– Конечно, думаю! Я думаю, что леди Джейн представит меня в будущем году ко двору! Я думаю, что твой брат устроит тебе место в парламенте, милый ты мой дурачок! Я думаю, что ты и он будете голосовать за лорда Стайна и что ты сделаешься министром по ирландским делам, или губернатором Вест-Индии, или казначеем, или консулом, или чем-нибудь в этом роде!

– Почтовые лошади обойдутся нам дьявольски дорого, – ворчал Родон.

– Мы можем поехать в карете Саутдауна, она, верно, будет представлять его на похоронах, ведь он родственник. Ах нет, лучше нам ехать в почтовой карете. Это им больше понравится. Это будет скромнее…

– Роди, конечно, едет? – спросил полковник.

– Ни в коем случае: зачем платить за лишнее место. Он слишком велик, чтобы втиснуть его между нами. Пускай остается здесь, в детской; Бригс может сшить ему черный костюмчик. Ну, ступай и сделай все, о чем я просила. Да скажи своему лакею Спарксу, что старый сэр Питт скончался и что ты кое-что получишь, когда все устроится. Он передаст это Реглсу, пусть хоть это утешит беднягу, а то он все пристает с деньгами. – И Бекки принялась за свой шоколад.

Когда вечером явился преданный лорд Стайн, он застал Бекки с ее компаньонкою, которою была не кто иная, как наша Бригс. Они были очень заняты – пороли, вымеряли, кроили и прилаживали всевозможные черные лоскутки, какие нашлись в доме.

– Мы с мисс Бригс погружены в скорбь и уныние по случаю кончины нашего папа, – заявила Ребекка. – Сэр Питт Кроули скончался, милорд! Мы все утро рвали на себе волосы, а теперь рвем старые платья.

– О Ребекка, как можно!.. – только и выговорила Бригс, закатывая глаза.

– О Ребекка, как можно!.. – эхом отозвался милорд. – Итак, старый негодяй умер? Он мог бы быть пэром, если бы лучше разыграл свои карты. Мистер Питт чуть было не произвел его в пэры, но покойник всегда не вовремя изменял своей партии… Старый Силен!..

– Я могла бы быть вдовой Силена, – сказала Ребекка. – Помните, мисс Бригс, как вы подглядывали в дверь и увидели сэра Питта на коленях передо мною?
Мисс Бригс, наша старая знакомая, сильно покраснела при этом воспоминании и была рада, когда лорд Стейн попросил ее спуститься вниз и приготовить для него чашку чаю.
Бригс и была той сторожевой собакой, которую завела Ребекка для охраны своей невинности и доброго имени. Мисс Кроули оставила ей небольшую ренту. Она охотно согласилась бы жить в семье Кроули, при леди Джейн, которая была добра к ней – как и ко всем, впрочем, – но леди Саутдаун уволила бедную Бригс так поспешно, как только позволяли приличия, и мистер Питт (считавший себя обиженным неуместной щедростью покойной родственницы по отношению к особе, которая была преданной слугой мисс Кроули всего лишь двадцать лет) не возражал против этого распоряжения вдовствующей леди. Боулс и Феркин также получили свою долю наследства и отставку; они поженились и, по обычаю людей их положения, открыли меблированные комнаты.

Бригс попробовала жить с родственниками в провинции, но вскоре отказалась от этой попытки, так как привыкла к лучшему обществу. Родственники, мелкие торговцы в захолустном городке, ссорились из-за ее сорока фунтов ежегодного дохода не менее ожесточенно и еще более откровенно, чем родственники мисс Кроули из-за ее наследства. Брат Бригс, шапочник и владелец бакалейной лавки, радикал, называл сестру аристократкой, кичащейся своим богатством, за то, что она не хотела вложить часть своего капитала в товар для его лавки. Она бы, вероятно, и сделала это, если бы не ее сестра, жена сапожника-диссидента, которая была не в ладах с шапочником и бакалейщиком, посещавшим другую церковь, и которая доказала ей, что брат их на краю банкротства, и на этом основании временно завладела Бригс. Диссидент-сапожник хотел, чтобы мисс Бригс на свои средства отправила его сына в колледж и сделала из него джентльмена. Оба семейства вытянули у нее большую часть ее сбережений; и, сопровождаемая проклятиями обеих сторон, она в конце концов бежала в Лондон, решив слова искать рабства, ибо находила его менее обременительным, чем свобода. Поместив в газетах объявление, что «Благородная дама с приятными манерами, вращавшаяся в лучшем обществе, ищет…» и т. д., она поселилась у мистера Боулса на Хафмун-стрит и стала ждать результатов.

Случай столкнул ее с Ребеккой. Нарядная коляска миссис Родон мчалась по улице как раз в тот день, когда усталая мисс Бригс добралась до дверей миссис Боулс после утомительной прогулки в контору газеты «Таймс» в Сити, куда она ходила, чтобы в шестой раз поместить свое объявление. Ребекка, сама правившая, сразу узнала благородную даму с приятными манерами; а поскольку Бекки, как нам известно, отличалась добродушием и питала уважение к Бригс, то она остановила лошадей у подъезда, передала вожжи груму и, выскочив из коляски, схватила Бригс за обе руки, прежде чем дама с приятными манерами очнулась от потрясения при виде старого друга.

Бригс расплакалась, а Бекки расхохоталась и расцеловала благородную даму, как только они вошли в прихожую, оттуда они проследовали в гостиную миссис Боулг, с красными полушерстяными занавесями и зеркалом в круглой раме, с верхушки которой скованный орел устремлял взгляд на оборотную сторону билетика в окне, извещавшего, что: «Сдаются комнаты».

Бригс рассказала всю свою историю, прерывая рассказ теми непрошеными всхлипываниями и восклицаниями удивления, с какими чувствительные натуры всегда приветствуют старых знакомых, увидев их на улице; ибо хотя люди встречают друг друга каждый день, некоторые смотрят на эти встречи, как на чудо, а женщины, даже когда они не любят друг друга, начинают плакать, вспоминая и сожалея о том времени, когда они последний раз поссорились. Словом, Бригс рассказала Бекки всю свою историю, а Бекки с присущей си безыскусственностью и искренностью сообщила приятельнице о своей жизни.

Мисс Боулс, урожденная Феркин, стоя в прихожей, мрачно прислушивалась к истерическим всхлипываниям и хихиканью, которые доносились из гостиной. Бекки никогда не была ее любимицей. Водворившись в Лондоне, супруги часто навещали своих прежних друзей Реглсов и, слушая их рассказы, не могли одобрить menage [154] полковника.

– Я бы не стал им доверять, Рег, голубчик, – говорил Боулс.

Поэтому и жена его, когда миссис Родон вышла из гостиной, приветствовала последнюю очень кислым реверансом, и пальцы ее напоминали сосиски – так они были безжизненны и холодны, – когда она протянула их миссис Родон, которая непременно захотела пожать руку отставной горничной. Бекки покатила дальше в сторону Пикадилли, нежно улыбаясь и кивая мисс Бригс, а та, высунувшись из окна рядом с билетиком о сдаче комнат, так же кивала ей; через минуту Бекки видели уже в Парке в обществе нескольких молодых денди, гарцевавших вокруг ее экипажа.

Узнав о положении приятельницы и о том, что она получила достаточное наследство от мисс Кроули, так что жалованье не имело для нее большого значения, Бекки быстро составила насчет нее маленький хозяйственный план. Бригс была как раз такой компаньонкой, в какой нуждалась Бекки, и она пригласила старую знакомую к обеду на тот же вечер, чтобы показать ей свое сокровище, малютку Родона.

Миссис Боулс предостерегала свою жилицу, чтобы та не ввергалась в логовище льва.

– Вы будете раскаиваться, мисс Бригс, попомните мои слова: это так же верно, как то, что меня зовут Боулс.
И Бригс обещала быть очень осторожной. В результате этой осторожности мисс Бригс уже на следующей неделе переселилась к миссис Родон, и не прошло шести месяцев, как она ссудила Родону Кроули шестьсот фунтов стерлингов.

ГЛАВА XLI, в которой Бекки вновь посещает замок предков

Когда траурное платье было готово и сэр Питт Кроули извещен о приезде брата, полковник Кроули с женой взяли два места в той самой старой карете, в которой Ребекка ехала с покойным баронетом, когда девять лет назад впервые пустилась в свет. Как ясно помнился ей постоялый двор и слуга, которому она не дала на чан, и вкрадчивый кембриджский студент, который укутал ее тогда своим плащом! Родон занял наружное место и с удовольствием взялся бы править, но этого не позволял траур. Он вознаградил себя тем, что сел рядом с кучером и все время беседовал с ним о лошадях, о состоянии дороги, о содержателях постоялых дворов и лошадей для кареты, в которой он так часто ездил, когда они с Питтом были детьми и учились в Итоне. В Мадбери их ожидал экипаж с парой лошадей и кучером в трауре.

– Это тот же самый старый рыдван, Родон, – заметила Ребекка, садясь в экипаж. – Обивка сильно источена молью… а вот и пятно, из-за которого сэр Питт (ага! – железоторговец Досон закрыл свое заведение)… из-за которого, помнишь, сэр Питт поднял такой скандал. А ведь это он сам разбил бутылку вишневки, за которой мы ездили в Саутгемптон для твоей тетушки. Как время-то летит! Неужели это Полли Толбойс, – та рослая девушка, видишь, что стоит у ворот вместе с матерью? Я помню ее маленьким невзрачным сорванцом, она, бывало, полола дорожки в саду.

– Славная девушка! – сказал Родон, приложив два пальца к полоске крепа на шляпе в ответ на приветствия из коттеджа. Бекки ласково кланялась и улыбалась, узнавая то тут, то там знакомые лица. Эти встречи и приветствия были ей невыразимо приятны: ей казалось, что она уже не самозванка, а по праву возвращается в дом своих предков. Родон, напротив, притих и казался подавленным. Какие воспоминания о детстве и детской невинности проносились у него в голове? Какие смутные упреки, сомнения и стыд его тревожили?

– Твои сестры уже, должно быть, взрослые барышни, – сказала Ребекка, пожалуй, впервые вспомнив о девочках с тех пор, как рассталась с ними.

– Не знаю, право, – ответил полковник. – Эге, вот и старая матушка Лок! Как поживаете, миссис Лок? Вы, верно, помните меня? Мистер Родон, э? Черт возьми, как эти старухи живучи! Ей уже тогда лет сто было, когда я был мальчишкой.

Они как раз въезжали в ворота парка, которые сторожила старая миссис Лок. Ребекка непременно захотела пожать ей руку, когда та открыла им скрипучие железные ворота и экипаж проехал между двумя столбами, обросшими мхом и увенчанными змеей и голубкой.

– Отец изрядно вырубил парк, – сказал Родон, озираясь по сторонам, и надолго замолчал; замолчала и Бекки. Оба были несколько взволнованы и думали о прошлом. Он – об Итоне, о матери, которую помнил сдержанной, печальной женщиной, и об умершей сестре, которую страстно любил; о том, как он колачивал Питта, и о маленьком Роди, оставленном дома. А Ребекка думала о собственной юности, о ревниво оберегаемых тайнах тех рано омраченных дней, о первом вступлении в жизнь через эти самые ворота, о мисс Пинкертон, о Джозе и Эмилии.

Посыпанная гравием аллея и терраса теперь содержались чисто. Над главным подъездом повешен был большой, писанный красками траурный герб, и две весьма торжественные и высокие фигуры в черном широко распахнули обе половинки дверей, едва экипаж остановился у знакомых ступенек. Родон покраснел, а Бекки немного побледнела, когда они под руку проходили через старинные сени. Бекки стиснула руку мужа, входя в дубовую гостиную, где их встретили сэр Питт с женой. Сэр Питт был весь в черном, леди Джейн тоже в черном, а миледи Саутдаун в огромном черном головном уборе из стекляруса и перьев, которые развевались над головою ее милости, словно балдахин над катафалком.

Сэр Питт был прав, утверждая, что она не уедет. Она довольствовалась тем, что хранила гробовое молчание в обществе Питта и его бунтовщицы-жены и пугала детей в детской зловещей мрачностью своего обращения. Только очень слабый кивок головного убора и перьев приветствовал Родона и его жену, когда эти блудные дети вернулись в лоно семьи.

Сказать по правде, эта холодность не слишком их огорчила; в ту минуту ее милость была для них особою второстепенного значения, больше всего они были озабочены тем, какой прием им окажут царствующий брат и невестка. Питт, слегка покраснев, выступил вперед и пожал брату руку, потом приветствовал Ребекку рукопожатием и очень низким поклоном. Но леди Джейн схватила обе руки невестки и нежно ее поцеловала. Такой прием вызвал слезы на глазах нашей маленькой авантюристки, хотя она, как мы знаем, очень редко носила это украшение. Безыскусственная доброта и доверие леди Джейн тронули и обрадовали Ребекку; а Родон, ободренный этим проявлением чувств со стороны невестки, закрутил усы и просил разрешения приветствовать леди Джейн поцелуем, отчего ее милость залилась румянцем.

– Чертовски миленькая женщина эта леди Джейн, – таков был его отзыв, когда он остался наедине с женой. – Питт растолстел, но держит себя хорошо.

– Тем более, что это ему недорого стоит, – заметила Ребекка и согласилась с замечанием мужа, что «теща – старое пугало, а сестры – довольно миловидные девушки».

Они обе были вызваны из школы, чтобы присутствовать на похоронах. По-видимому, сэр Питт Кроули для поддержания достоинства дома и фамилии счел необходимым собрать как можно больше народу, одетого в черное. Все слуги и служанки в доме, старухи из богадельни, у которых сэр Питт-старший обманом удерживал большую часть того, что им полагалось, семья псаломщика и все приближенные, как замка, так и пасторского дома, облачились в траур; к ним следует еще прибавить десятка два факельщиков с плерезами на рукавах и шляпах, – во время обряда погребения они представляли внушительное зрелище. Но все это немые персонажи в пашей драме, и так как им не предстоит ни действовать, ни говорить, то им и отведено здесь очень мало места.

В разговоре с золовками Ребекка не делала попыток забыть свое прежнее положение гувернантки, а, напротив, добродушно и откровенно упоминала о нем, расспрашивала с большой серьезностью об их занятиях и клялась, что всегда помнила своих маленьких учениц и очень хотела узнать, как им живется. Можно было действительно поверить, что, расставшись со своими воспитанницами, она только о них и думала. Во всяком случае, ей удалось убедить в этом как самое леди Кроули, так и ее молоденьких золовок.

– Она ничуть не изменилась за эти восемь лет, – сказала мисс Розалинда своей сестре мисс Вайолет, когда они одевались к обеду.

– Эти рыжие женщины всегда выглядят удивительно молодо, – отвечала та.

– У нее волосы гораздо темнее, чем были; наверно, она их красит, – прибавила мисс Розалинда. – И вообще она пополнела и похорошела, – продолжала мисс Розалинда, которая имела расположение к полноте.

– По крайней мере, она не важничает и помнит, что когда-то была у нас гувернанткой, – сказала мисс Вайолет, намекая на то, что все гувернантки должны помнить свое место, и начисто забывая, что сама она была внучкою не только сэра Уолпола Кроули, но и мистера Досона из Мадбери и таким образом имела на щите своего герба ведерко с углем. На Ярмарке Тщеславия можно каждый день встретить милейших людей, которые отличаются такой же короткой памятью.

– Наверно, неправду говорят кузины, будто ее мать была танцовщицей.

– Человек не виноват в своем происхождении, – отвечала Розалинда, обнаруживая редкое свободомыслие. – И я согласна с братом, что, раз она вошла в нашу семью, мы должны относиться к ней с уважением. А тетушке Бьют следовало бы помолчать: сама она мечтает выдать Кэт за молодого Хупера, виноторговца, и велела ему непременно самому приходить за заказами.

– Интересно, уедет леди Саутдаун или нет? Она готова съесть миссис Родон, – заметила Вайолет.

– Вот было бы кстати: мне не пришлось бы читать «Прачку Финчлейской общины», – заявила Розалинда. Беседуя таким образом и нарочно минуя коридор, в конце которого в комнате с затворенными дверями стоял гроб, окруженный неугасимыми свечами и охраняемый двумя плакальщиками, обе девицы спустились вниз к семейному столу, куда их призывал обеденный колокол.

Леди Джейн тем временем повела Ребекку в предназначенные для нее комнаты, которые, как и весь остальной дом, приняли гораздо более нарядный и уютный вид с тех пор, как Питт стал у кормила власти, и здесь, убедившись, что скромные чемоданы миссис Родон принесены и поставлены в спальне и в смежном будуаре, помогла ей снять изящную траурную шляпу и накидку и спросила, не может ли она еще чем-нибудь быть ей полезна.

– Чего мне хотелось бы больше всего, – сказала Ребекка, – это пойти в детскую посмотреть ваших милых крошек.

Обе леди очень ласково посмотрели друг на друга и рука об руку отправились в детскую.

Бекки пришла в восторг от маленькой Матильды, которой не было еще четырех лет, и объявила ее самой очаровательной малюткой на свете, а мальчика – двухлетнего малыша, бледного, большеголового, с сонными глазами – она признала совершенным чудом по росту, уму и красоте.

– Мне хотелось бы, чтобы мама меньше пичкала его лекарствами, – со вздохом заметила леди Джейн. – Я часто думаю, что без этого все мы были бы здоровее.

Затем леди Джейн и ее новообретенный друг вступили в одну из тех конфиденциальных медицинских бесед о детях, к которым, как мне известно, питают пристрастие все матери да и большинство женщин вообще. Пятьдесят лет назад, когда пишущий эти строки был любознательным мальчиком, вынужденным после обеда удаляться из столовой вместе с дамами, разговоры их, помнится, главным образом касались всяких недугов. Недавно, беседуя об этом с двумя-тремя знакомыми дамами, я пришел к убеждению, что времена ничуть не изменились. Пусть мои прекрасные читательницы сами проверят это нынче же вечером, когда покинут после десерта столовую и перейдут священнодействовать в гостиную. Итак, через полчаса Бекки и леди Джейн сделались близкими друзьями, а вечером миледи сообщила сэру Питту, что она считает свою новую невестку доброй, прямодушной, искренней и отзывчивой молодой женщиной.

Завоевав, таким образом, без большого труда расположение дочери, неутомимая маленькая женщина взялась за величественную леди Саутдаун. Едва Ребекка очутилась наедине с ее милостью, как засыпала ее вопросами о детской и сообщила, что ее собственный мальчуган был спасен – буквально спасен! – неограниченными приемами каломели, когда от дорогого малютки отказались все парижские врачи. Тут же упомянула она о том, как часто ей приходилось слышать о леди Саутдаун от превосходного человека, преподобного Лоренса Грилса, священника церкви в Мэйфэре, которую она посещает; о том, как сильно ее взгляды изменились под влиянием тяжелых обстоятельств и несчастий и как горячо она надеется, что ее прошлая жизнь, потраченная на светские удовольствия и заблуждения, не помешает ей подумать серьезно о жизни будущей. Она рассказала, сколь многим в прошлом была обязана религиозным наставлениям мистера Кроули, коснулась попутно «Прачки Финчлейской общины», которую прочла с огромной для себя пользой, и осведомилась о леди Эмили, талантливой авторше этого произведения, ныне леди Эмили Хорнблоуэр, проживавшей в Кейптауне, где ее супруг имел большие надежды сделаться епископом Кафрарии.

Она окончательно утвердилась в расположении леди Саутдаун, когда после похорон, почувствовав себя расстроенной и больной, обратилась к ее милости за медицинским советом, и вдовствующая леди не только дала этот совет, но самолично, в ночном одеянии и более чем когда-либо похожая на леди Макбет, явилась в комнату Бекки с пачкой излюбленных брошюр и с лекарством собственного приготовления, которое и предложила своей пациентке выпить.

Бекки сначала взялась за брошюры и, листая их с большим интересом, завела с вдовствующей леди увлекательную беседу о содержании их и о спасении своей души, в тайной надежде, что это избавит от врачевания ее тело. Но когда религиозные предметы были исчерпаны, леди Макбет не покидала комнаты Бекки до тех пор, пока не была опорожнена чаша с целебным питьем; и бедная миссис Родон должна была с видом величайшей благодарности проглотить лекарство под бдительным оком неумолимой старухи, которая только тогда решилась оставить свою жертву, благословив ее на сон грядущий.

Это благословение не очень-то утешило миссис Родон, и муж, войдя, нашел ее в довольно жалком состоянии. Когда же Бекки с неподражаемым юмором – хотя на этот раз она смеялась над собой – описала все происшествие, в котором она сделалась жертвой леди Саутдаун, Родон, по своему обыкновению, разразился громким хохотом. Лорд Стайн и сын леди Саутдаун в Лондоне тоже немало смеялись над этой историей, ибо, когда Родон с женой вернулись в свой дом в Мэйфэре, Бекки изобразила перед ними всю сцену в лицах. Нарядившись в ночной капот и чепец, она произнесла с весьма серьезным видом длинную проповедь о достоинствах лекарства, которое она заставляла принимать мнимую больную, и проявила при этом такое бесподобное искусство подражания, что можно было думать, будто гнусавит сама графиня.

– Покажите нам леди Саутдаун с ее зельем! – восклицали гости в маленькой гостиной Бекки в Мэйфэре. Впервые в своей жизни вдовствующая графиня Саутдаун служила поводом для веселого оживления в обществе.

Сэр Питт помнил те знаки почитания и уважения, которые Ребекка оказывала ему в прежние дни, и потому был милостиво к ней расположен. Женитьба, хотя и необдуманная, значительно исправила Родона, – это было видно из того, как изменились привычки и поведение полковника, – и разве не был этот брачный союз удачею для самого Питта? Хитрый дипломат посмеивался про себя, сознавая, что именно оплошности брата он обязан своим богатством, и понимая, что у него меньше, чем у кого бы то ни было, оснований ею возмущаться. Эту благожелательность только укрепляли в нем поведение Ребекки, ее обращение и разговоры.

Она удвоила свою почтительность, которая и раньше так очаровывала его и побуждала проявлять ораторские способности, удивлявшие его самого, ибо, хотя он и всегда был высокого мнения о своих талантах, славословия Ребекки еще укрепляли в нем эту веру. Своей невестка Ребекка с полной убедительностью доказала, что миссис Бьют Кроули сама устроила их брак, а потом сделала его предметом своего злословия. Только жадность миссис Бьют, надеявшейся получить все состояние мисс Кроули и лишить Родона расположения тетки, была причиною и источником всех отвратительных сплетен, которые распускались про бедняжку Бекки.

– Она добилась того, что мы сделались нищими, – говорила Ребекка с видом ангельской кротости, – но как я могу сердиться на женщину, которая дала мне одного из лучших на свете мужей? И разве ее собственная жадность не оказалась достаточно наказанной крушенном всех ее надежд и потерей состояния, на которое она так сильно рассчитывала? Мы бедны! – восклицала она. – Ах, милая леди Джейн, что значит для нас бедность! Я с детства привыкла к ней и часто думаю, как хорошо, что деньги мисс Кроули пошли на восстановление блеска благородной семьи, быть членом которой для меня такая честь. Я уверена, что сэр Питт употребит их куда лучше, чем Родон.

Конечно, все эти разговоры преданная жена передавала сэру Питту, и это настолько усилило приятное впечатление, произведенное Ребеккой, что на третий день после похорон, когда семья собралась за обедом, сэр Питт Кроули, разрезавший кур, сидя во главе стола, сказал, обращаясь к миссис Родон:

– Гм! Ребекка, разрешите положить вам крылышко? – и при этом обращении глаза маленькой женщины засверкали от удовольствия.

И все время, пока Ребекка была увлечена своими мыслями и планами, а Питт Кроули занимался приготовлениями к церемониалу похорон и устройством различных других дел, связанных с его будущим величием и успехами; пока леди Джейн возилась в детской, насколько ей позволяла мамаша, а солнце всходило и закатывалось и колокол на башенных часах замка призывал, как обычно, к обеду и к молитве, – тело умершего владельца Королевского Кроули покоилось в комнате, которую он занимал при жизни, безотлучно охраняемое приглашенными для этой цели профессиональными лицами. Несколько женщин, три-четыре служащих от гробовщика, лучшие, каких только мог предоставить Саутгемптон, в полном трауре и с приличествующей случаю бесшумной и скорбной повадкой, по очереди дежурили у гроба, а после дежурства собирались в комнате экономки, где потихоньку играли в карты и пили пиво.

Члены семьи и слуги держались в стороне от мрачного места, где останки благородного потомка древнего рода рыцарей и джентльменов дожидались последнего упокоения в фамильном склепе. Никто не оплакивал его, кроме разве бедной женщины, которая надеялась стать женой и вдовой сэра Питта и которая сбежала с позором из замка, где едва не сделалась признанной правительницею. Кроме нее да еще старого пойнтера, предмета нежной привязанности старика в пору его слабоумия, у сэра Питта не было ни одного друга, который мог бы пожалеть о нем, ибо за всю свою жизнь он не сделал ни малейшей попытки приобрести друзей. Если бы лучший и добрейший из нас, покинув землю, мог снова навестить ее, я думаю, что он или она (при условии, что какие-нибудь чувства, распространенные на Ярмарке Тщеславия, существуют и в том мире, куда мы все направимся) испытали бы сильное огорчение, убедившись, как скоро утешились оставшиеся в живых! Так и сэр Питт был забыт, подобно добрейшим и лучшим из нас… только на несколько недель раньше.

Те, кто хочет, может последовать за останками умершего до самой могилы, куда они были отнесены в назначенный день с подобающими почестями. Их сопровождали: родственники в черных каретах, с носовыми платками, прижатыми к носу в ожидании слез, которые так и не появлялись; гробовщик и его факельщики с глубокой скорбью на лицах; избранные арендаторы с выражением подобострастного сочувствия к новому владельцу по случаю понесенной им утраты; приходский священник с неизменными словами «об отошедшем от нас дорогом брате». Траурный кортеж замыкали кареты соседних дворян, тащившиеся со скоростью трех миль в час, пустые, но внушавшие зрителям благоговейную печаль. Пока мы еще не расстались с телом умершего, мы разыгрываем над ним комедию Тщеславия, обставляя ее богатой бутафорией и пышными церемониями. Мы укладываем его в обитый бархатом гроб, забиваем золочеными гвоздями и в довершение всего возлагаем на могилу камень с лживой надписью. Помощник Бьюта, франтоватый молодой священник, окончивший Оксфорд, и сэр Питт Кроули вместе составили подобающую латинскую эпитафию для покойного баронета; франтоватый священник произнес классическую проповедь, призывая оставшихся в живых не предаваться горю и предупреждая их в самых почтительных выражениях, что в свое время и им предстоит пройти в мрачные и таинственные врата, которые только что закрылись за останками их дорогого брата. Затем арендаторы вскочили на коней, а часть осталась подкрепиться в трактире «Герб Кроули». После завтрака, который был предложен кучерам в людской замка, помещичьи экипажи разъехались по домам. Факельщики собрали веревки, покров, бархат, страусовые перья и прочий реквизит, взгромоздились на катафалк и укатили в Саутгемптон. И как только лошади, миновав ворота, пустились рысью по большой дороге, лица факельщиков приняли обычное выражение, а вскоре стайки их тут и там усеяли чернильными пятнами крылечки трактиров, и оловянные кружки в их руках ярко заблестели на солнце. Больничное кресло сэра Питта было отправлено в сарай, где хранились садовые инструменты. Старый пойнтер первое время принимался изредка выть – и это было единственное проявление горя в замке, которым сэр Питт Кроули управлял почти шестьдесят лет.

Так как в имении водилось много дичи, а охота на куропаток как бы входит в обязанность английского джентльмена с наклонностью к государственной деятельности, то, лишь только прошло первое потрясение от горя, сэр Питт Кроули, в белой шляпе с черными плерезами, начал понемногу выезжать и принимать участие в названном развлечении. Вид скошенных полей и плантаций, составлявших теперь его собственность, доставлял ему немало тайных радостей. Иногда в избытке смирения он не брал с собой иного оружия, как мирную бамбуковую трость, предоставляя Родону и егерям палить из ружей. Деньги и земли Питта производили на брата сильное впечатление. Не имевший ни пенни за душой, полковник был преисполнен подобострастия к главе семьи и уже больше не презирал «мокрой курицы Питта». Сочувственно выслушивал он планы старшего брата о посадках и осушении болот, давал советы относительно конюшен и рогатого скота, ездил в Мадбери осматривать верховую лошадь, которая, по его мнению, должна была подойти для леди Джейн, предлагал объездить ее и т. д. Мятежный драгун совсем присмирел, стушевался и сделался вполне приличным младшим братом.

Он получал из Лондона постоянные бюллетени от мисс Бригс об оставленном там маленьком Родоне; мальчик и сам присылал известия о себе. «Я жив-здоров, – писал он. – Надеюсь, что и ты жив-здоров. Надеюсь, что и мама здорова. Пони жив-здоров. Грэй берет меня кататься в Парк. Я научился скакать галопом. Я встретил того мальчика, с которым катался верхом. Он заплакал, когда поскакал. А я не плачу».

Родон читал эти письма брату и леди Джейн, которая приходила от них в восторг. Баронет обещал платить за мальчика в школу, а его добросердечная жена дала Ребекке банковый билет с просьбой купить подарок от нее маленькому племяннику.

День проходил за днем; дамы в замке проводили время в тихих занятиях и развлечениях, какими обычно довольствуются женщины, живя в деревне. Колокол созывал их к молитве и к столу. Каждое утро после завтрака молодые девицы упражнялись на фортепьяно, и Ребекка давала им советы и указания. Затем они надевали башмаки на толстой подошве и гуляли в парке и в роще или, выйдя за ограду, в деревню, заходили в коттеджи и раздавали больным лекарства и брошюры леди Саутдаун. Сама леди Саутдаун выезжала в фаэтоне; Ребекка в этих случаях занимала место рядом с вдовствующей леди и с глубоким интересом слушала ее назидательные речи. По вечерам она пела Генделя и Гайдна и начала вязать большую шаль из шерсти, как будто родилась для таких занятий и как будто ей предстояло продолжать их, пока она не сойдет в могилу в преклонных летах, оставив после себя безутешных родственников и большое количество процентных бумаг, – как будто не было ни забот, ни назойливых кредиторов, ни интриг, уловок и бедности, карауливших за воротами парка, чтобы вцепиться в нее, как только она высунет нос наружу.

«Не велика хитрость быть женой помещика, – думала Ребекка. – Пожалуй, и я была бы хорошей женщиной, имей я пять тысяч фунтов в год. И я могла бы возиться в детской и считать абрикосы на шпалерах. И я могла бы поливать растения в оранжереях и обрывать сухие листья на герани. Я расспрашивала бы старух об их ревматизмах и заказывала бы на полкроны супу для бедных. Подумаешь, какая потеря при пяти-то тысячах в год! Я даже могла бы ездить за десять миль обедать к соседям и одеваться по моде позапрошлого года. Могла бы ходить в церковь и не засыпать во время службы или, наоборот, дремала бы под защитой занавесей, сидя на фамильной скамье и опустив вуаль, – стоило бы только попрактиковаться. Я могла бы со всеми расплачиваться наличными – для этого нужно лишь иметь деньги. А здешние чудотворцы этим и гордятся. Они смотрят с сожалением на нас, несчастных грешников, не имеющих ни гроша. Они гордятся тем, что дают нашим детям банковый билет в пять фунтов, а нас презирают за то, что у нас нет его».
Кто знает, быть может, Ребекка и была права в своих рассуждениях, и только деньгами и случаем определяется разница между нею и честной женщиной! Если принять во внимание силу соблазна, кто может сказать о себе, что он лучше своего ближнего? Пусть спокойное, обеспеченное положение и но делает человека честным, оно, во всяком случае, помогает ему сохранить честность. Какой-нибудь олдермен, возвращающийся с обеда, где его угощали черепаховым супом, не вылезет из экипажа, чтобы украсть баранью ногу; но заставьте его поголодать – и посмотрите, не стащит ли он ковригу хлеба. Так утешала себя Бекки, соразмеряя шансы и оценивая распределение добра и зла в этом мире.
Старые любимые места, знакомые ноля и леса, рощи, пруды и сад, комнаты старого дома, где некогда она провела целых два года, – все это Бекки обошла опять. Здесь она была молода, или сравнительно молода, – потому что она уже не помнила, когда была действительно молодой, – но она помнила свои мысли и чувства семилетней давности и сравнивала их с теперешними, когда она уже видела свет, общалась со знатными людьми и высоко поднялась по сравнению со своим первоначальным скромным положением.

«Я добилась этого, потому что у меня есть голова на плечах, – думала Бекки, – и потому, что мир состоит из дураков. Я не могла бы теперь вернуться назад и якшаться с людьми, с которыми встречалась в студии отца. Ко мне приезжают лорды со звездами и орденами Подвязки вместо бедных артистов с табачными крошками в кармане. У меня муж – джентльмен, у меня невестка – графская дочь, и я живу в том самом доме, где несколько лет тому назад мое положение мало чем отличалось от положения прислуги. Но лучше ли я обеспечена теперь, чем когда была дочерью бедного художника и выпрашивала чай и сахар в ближайшей лавочке? Если бы я вышла замуж за Фрэнсиса, который так любил меня, я и то не была бы бедное, чем сейчас. Ах, с каким удовольствием я променяла бы свое положение в обществе и все мои связи на кругленький капиталец в трехпроцентных бумагах!»

Вот каким образом воспринимала Бекки тщету человеческих дел, и вот в какой надежной пристани она мечтала бросить якорь.

Может быть, ей и приходило в голову, что, если бы она была честной и скромной женщиной, выполняла свои обязанности и шла в жизни прямым путем, она была бы сейчас не дальше от того счастья, к которому пробиралась окольными тропами. Но как дети в Королевском Кроули обходили ту комнату, где лежало тело их отца, так и Бекки, если эти мысли и возникали у нее, обходила их стороной. Она избегала и презирала их, предпочитая следовать другим путем, сойти с которого представлялось ей уже невозможным. Мне лично кажется, что угрызения совести – наименее действенное из моральных чувств человека: если они и пробуждаются, подавить их легче всего, а некоторым они и вовсе не знакомы. Мы расстраиваемся, когда нас уличают, или при мысли о стыде и наказании; но само по себе чувство вины отравляет жизнь лишь очень немногим на Ярмарке Тщеславия.

Итак, Ребекка за время своего пребывания в Королевском Кроули приобрела столько друзей среди служителей мамоны, сколько было в ее власти. Леди Джейн и ее супруг простились с нею с самыми теплыми изъявлениями чувств. Они возлагали надежду на скорую встречу в Лондоне, когда фамильный дом на Гонт-стрит будет отремонтирован и отделан заново. Леди Саутдаун снабдила Ребекку небольшой аптечкой и послала через нее преподобному Лоренсу Грилсу письмо, в котором просила этого джентльмена спасти «подательницу сего» от вечного огня. Питт проводил их в карете четверкой до Мадбери, послав вперед на повозке их багаж вместе с запасом дичи.

– Как рады вы будете опять увидеть вашего милого мальчика! – сказала леди Джейн Кроули, прощаясь с родственницей.

– О да, так рада! – простонала Ребекка, закатывая свои зеленые глаза. Она была безмерно счастлива покинуть Королевское Кроули, но уезжать ей не хотелось. Правда, здесь можно пропасть от тоски, но все-таки воздух гораздо чище, чем тот, которым она привыкла дышать. Обитатели замка скучны, но каждый по-своему относился к ной хорошо.

«Это все результат длительного обладания трехпроцентными бумагами», – говорила себе Бекки и, вероятно, была права.
Как бы то ни было, лондонские фонари весело сияли, когда почтовая карета въехала на Пикаднлли; на Керзон-стрит Бригс жарко растопила камин, и маленький Родон не ложился спать, чтобы самому встретить папу и маму.

ГЛАВА XLII, в которой речь идет о семье Осборнов

Много лет прошло с тех пор, как мы виделись с нашим почтенным другом, старым мистером Осборном с Рассел-сквер, и нельзя сказать, чтобы за это время он чувствовал себя счастливейшим из смертных. Произошли события, которые не способствовали улучшению его характера. Далеко не всегда удавалось ему поставить на своем, а всякое противодействие столь разумному желанию воспринималось этим джентльменом как личное оскорбление, и сделалось для него тем более несносным, когда подагра, старость, одиночество и горечь многих разочарований сообща придавили его своей тяжестью. После смерти сына его густые темные волосы начали быстро седеть; лицо стало еще краснее; руки дрожали все сильнее, когда он наливал себе стакан портвейна. Он превратил жизнь своих конторщиков в Сити в сущий ад, да и домашним его жилось не легче. Я сомневаюсь, чтобы Ребекка, которая молила бога о процентных бумагах, променяла свою бедность вместе с отчаянным азартом и взлетами и падениями своей жизни на деньги Осборна и на беспросветный мрак, окружавший его. Он сделал предложение мисс Суорц, но был отвергнут кликою этой леди, которая выдала ее замуж за молодого отпрыска древнего шотландского рода. В сущности, Осборн не постоял бы за тем, чтобы жениться даже на женщине самого низкого звания, и потом отчаянно изводил бы ее, но, как на грех, ни одной такой подходящей особы ему не подвернулось, и потому он тиранил дома свою незамужнюю дочь. У мисс Осборн был чудесный экипаж и прекрасные лошади, она сидела во главе стола, уставленного превосходнейшим серебром; у нее была своя чековая книжка, образцовый ливрейный лакей, сопровождавший ее во время прогулок, и неограниченный всюду кредит; в лавках, где она забирала товар, ее встречали с поклонами – словом, она пользовалась всеми преимуществами богатой наследницы, но жизнь у нее была жалкая. Маленькие сиротки из приюта, метельщицы на перекрестках, самая бедная судомойка в людской были счастливицами в сравнении с этой несчастной, теперь уже немолодой девицей.

Фредерик Буллок, эсквайр, из фирмы «Буллок, Халкер и Кo», женился-таки на Марии Осборн, но только после длительных торгов и брюзжания со стороны сего взыскательного джентльмена. Когда Джордж умер и был исключен из завещания отца, Фредерик настаивал, чтобы половина состояния старого коммерсанта была закреплена за Марией, и очень долго отказывался «ударить по рукам» (по собственному выражению этого джентльмена) на каких-либо иных условиях. Осборн указывал, что Фред согласился взять его дочь с приданым в двадцать тысяч и что он не считает нужным брать на себя дополнительные обязательства. Фред может получить то, что ему полагается, или отказаться, а тогда пусть убирается к черту! Фред, у которого зубы разгорелись, когда Джордж был лишен наследства, считал, что старый коммерсант бессовестно его обманул, и некоторое время делал вид, будто намерен вовсе отказаться от женитьбы. Осборн закрыл свой текущий счет у «Буллока и Халкера», ходил на биржу с хлыстом, клянясь, что огреет по спине одного негодяя, не называя его, однако, по имени, и вообще вел себя со свойственной ему свирепостью. Джейн Осборн выражала сочувствие своей сестре Марии по поводу этой семейной распри.

– Я говорила тебе, Мария, что он любит твои деньги, а не тебя, – утешала она сестру.

– Во всяком случае, он выбрал меня и мои деньги, а не тебя и твои деньги, – отвечала Мария, вскидывая голову.

Однако разрыв был только временный. Отец Фреда и старшие компаньоны фирмы советовали ему, в расчете на будущий раздел состояния, взять Марию даже с двадцатью тысячами приданого, половина которого выплачивалась сейчас, а половина – после смерти мистера Осборна. Итак, Фред «пошел на попятный» (опять же по его собственному выражению) и послал старого Халкера к Осборну с мировой. Это все его отец, уверял теперь Фред, это он не хотел свадьбы и чинил ему всякие затруднения, а сам он очень желает сохранить в силе их прежний уговор. Извинения жениха были угрюмо приняты мистером Осборном. Халкер и Буллок были известными фамилиями среди аристократии Сити и имели связи даже среди «вест-эндской знати». Старику было приятно, что он сможет говорить: «Мой сын, сэр, из фирмы «Буллок, Халкер и Кo», сэр; кузина моей дочери, сэр, леди Мэри Манго, дочь достопочтенного графа Каслмоулди». Воображение уже наполняло его дом знатными гостями. Поэтому он простил молодого Буллока и согласился на свадьбу.

Это было пышное празднество. Родные жениха устроили завтрак у себя, так как они жили около церкви св. Георга, Ганновер-сквер, где происходило венчание. Была приглашена «вест-эндская знать», и многие из них расписались в книге. Тут были мистер Манго и леди Мэри Манго, а юные Гвендолина и Гуиневер Манго были подружками невесты; полковник Бледайер гвардейского полка (старший сын фирмы «Братья Бледайер» на Минсинг-лейн), кузен жениха, с достопочтенной миссис Бледайер; достопочтенный Джордж Боултер, сын лорда Леванта, с супругой, урожденной мисс Манго; лорд-виконт Каслтоддн; достопочтенный Джеймс Мак-Мул и миссис Мак-Мул (урожденная мисс Суорц) и целый сонм знати, породнившейся с Ломбард-стрит и в значительной степени способствовавшей облагораживанию Корнхилла.

У молодой четы был дом близ Баркли-сквер и небольшая вилла в Роухемптоне, среди местной колонии банкиров. Дамы в семье Фреда считали, что он сделал мезальянс: хотя дед Буллоков воспитывался в приюте, но они через своих мужей породнились с лучшими представителями английской аристократии. И Марии пришлось, чтобы возместить недостаток происхождения, держаться особенно гордо и проявлять сугубую осторожность в составлении списка гостей; она чувствовала, что и отец с сестрою теперь не подходящая для нее компания.

Было бы нелепо предполагать, что она совершенно порвет со стариком, у которого можно было выцарапать еще несколько десятков тысяч. Фред Буллок никогда не допустил бы этого. Но она была еще молода и не умела скрывать свои чувства; и так как она приглашала своего папа и сестру на вечера третьего сорта, обращалась с ними очень холодно, когда они приходили, а сама избегала Рассел-сквер и бестактно просила отца покинуть эту ужасную вульгарную местность, то всем этим легкомысленно и опрометчиво поставила под сомнение свои шансы на получение наследства, – словом, так испортила дело, что его не могла поправить даже дипломатия Фреда.

– Так, значит, Рассел-сквер недостаточно хорош для миссис Марии, а? – говорил старый джентльмен, с шумом поднимая стекла в карете, когда они с дочерью ехали однажды вечером домой после обеда у миссис Фредерик Буллок. – Так она приглашает отца и сестру на другой день после своих званых обедов (черт меня возьми, если эти блюда или «онтри» [155] , как она их называет, не подавались у них вчера!) вместе с купчишками из Сити и какими-то писаками, а графов, графинь и всех «достопочтенных» приберегает для себя? Достопочтенные! Черт бы побрал этих достопочтенных! Я простой английский купец, а могу купить всех этих нищих собак оптом и в розницу. Лорды, подумаешь! На одном из ее суарэ я видел, как один из них разговаривал с каким-то жалкой фитюлькой, с проходимцем-скрипачом, на которого я и смотреть не стал бы. Значит, они не желают приезжать на Рассел-сквер, так, что ли? Голову прозакладываю, что у меня найдется стакан лучшего вина, и заплачено за него больше, и что я могу выставить более роскошный серебряный сервиз и подать на стол лучший обед, чем им когда-либо приходилось видеть на своих столах, – низкопоклонные льстецы, самонадеянные дураки! Джеймс, гони во весь дух! Я хочу поскорее к себе, на Рассел-сквер, ха! ха! ха! – И он_ откинулся в угол кареты с бешеным хохотом. Такими рассуждениями о своих заслугах и достоинстве старик нередко утешал себя.

Джейн Осборн оставалось только согласиться с этим мнением относительно поведения сестры. И когда у миссис Фредерик родился первенец – Фредерик-Август-Говард-Стенли-Девере Буллок, – старый Осборн, приглашенный быть крестным отцом, ограничился тем, что послал младенцу золотой стаканчик и в нем двадцать гиней для кормилицы.

– Ручаюсь, что никто из ваших лордов не даст больше, – сказал он и отказался присутствовать при обряде.

Однако великолепие подарка произвело большое впечатление в семье Буллоков. Мария решила, что отец ею очень доволен, а Фредерик стал ожидать всяческих благ для своего маленького сына и наследника.

Можно себе представить, какие мучения испытывала мисс Осборн в своем одиночестве на Рассел-сквер, читая «Морнинг пост», где имя ее сестры постоянно встречалось в отделе «Великосветских собраний» и где она имела возможность прочесть описание туалета миссис Ф. Буллок, которая была представлена ко двору своей родственницей, леди Фредерик Буллок. В собственной жизни Джейн, как мы говорили, не было места такому величию. Это была ужасная жизнь! Она вставала рано в темные зимние утра, чтобы приготовить завтрак старому хмурому отцу, который разнес бы весь дом, если бы чай ему не был готов к половине девятого. Она молча сидела напротив него, прислушиваясь к шипению чайника и трепеща все время, пока отец читал газету и поглощал свою обычную порцию булочек к чаю. В половине десятого он вставал и отправлялся в Сити, и до обеда она была почти свободна – могла идти на кухню и браниться с прислугою; могла выезжать, заходить в магазины, где приказчики были с ней чрезвычайно почтительны, или завозить визитные карточки, свои и отца, в большие мрачные респектабельные дома друзей из Сити; или сидеть одна на диване в огромной гостиной – в ожидании визитеров, склонившись над каким-нибудь бесконечным вязанием из шерсти и слушая, как часы с жертвоприношением Ифигении гулко и заунывно отсчитывают в мрачной комнате часы и минуты. Большое зеркало над камином и большое трюмо, стоявшее против него, в другом конце обширной гостиной, бесконечно множили, отражаясь друг в друге, чехол из сурового полотна, который покрывал свисавшую с потолка люстру; эти серые мешки терялись вдали в бесконечной перспективе, и комната, где сидела мисс Осборн, казалась центром целой системы гостиных. Когда она снимала кожаный чехол с фортепьяно и решалась взять на нем несколько аккордов, они звучали жалобной грустью, пробуждая в доме унылое эхо. Портрет Джорджа был вынесен в чуланчик на чердаке, и хотя воспоминание о Джордже продолжало жить в их сердцах и отец с дочерью оба инстинктивно знали, когда другой думает о нем, имя когда-то любимого храброго сына не упоминалось в доме.

В пять часов мистер Осборн возвращался к обеду, который проходил у них в полном молчании (редко нарушаемом, за исключением тех случаев, когда он бранился и бесновался, если какое-нибудь блюдо было ему не по вкусу); два раза в месяц у них обедало угрюмое общество знакомых Осборна – люди его возраста и положения: старый доктор Гали с женою с Блумсбери-сквер; старый мистер Фраузер, адвокат с Бедфорд-роу, важная персона, вращавшаяся в силу своих профессиональных обязанностей в кругах «вест-эндской знати»; старый полковник Ливермор, когда-то служивший в бомбейской армии, и миссис Ливер-мор с Аппер-Бедфорд-Плейс; адвокат мистер Тоффи и миссис Тоффи, а иногда и старый судья сэр Томас Коффин и леди Коффин с Бедфорд-сквер. Сэр Томас был известен суровостью своих приговоров, и, когда он обедал у Осборна, к столу подавался особый темно-красный портвейн.

Все эти и подобные им господа, в свою очередь, давали напыщенному коммерсанту с Рассел-сквер такие же напыщенные обеды. Выпив вино, они поднимались наверх и торжественно играли в вист, а в половине одиннадцатого за ними приезжали их экипажи. Многие богатые люди, которым мы, бедняки, имеем привычку завидовать, постоянно ведут описанный образ жизни. Джейн Осборн почти не встречала в доме отца мужчин моложе шестидесяти лет, и, пожалуй, единственный холостяк, появлявшийся у них, был мистер Сморк, знаменитый дамский доктор.

Я не могу сказать, чтобы монотонность этого ужасного существования ничем не нарушалась. Дело в том, что в жизни бедной Джейн была тайна, воспоминание о которой заставляло отца беситься и хмуриться еще больше, чем его характер, гордость и неумеренность в еде. Эта тайна была связана с мисс Уирт, у которой был кузен художник, некий мистер Сми, впоследствии прославленный портретист, член Королевской академии; было время, когда он довольствовался тем, что давал уроки рисования светским дамам. Теперь мистер Сми забыл, где находится Рассел-сквер, но в 1818 году он с удовольствием посещал его, давая уроки мисс Осборн.

Сми (ученик Шарпа с Фрит-стрит, этого беспутного, беспорядочного человека, неудачника в личной жизни, но одаренного и сведущего художника) был, как мы сказали, кузеном мисс Уирт, и она познакомила его с мисс Осборн, рука и сердце которой после нескольких неудачных романов были абсолютно свободны. Он воспылал нежностью к этой леди и, по-видимому, зажег такие же чувства в ее груди. Мисс Уирт была поверенной их тайны. Не знаю, покидала ли она комнату, где учитель и ученица рисовали, чтобы дать им возможность обменяться клятвами и признаниями, чему так мешает присутствие посторонних лиц; не знаю, надеялась ли она, что ее кузен в случае женитьбы на дочери богатого коммерсанта уделит ой часть богатства, которое она помогла ему приобрести, – достоверно только то, что мистер Осборн, проведав каким-то образом об этом, верну, к я неожиданно из Сити и вошел в гостиную с бамбуковой тростью в руке, застал там учителя, ученицу и компаньонку, трясущихся и бледных, и выгнал учителя из дома, клянясь, что переломает ему все кости, а через полчаса уволил мисс Уирт: он сбросил с лестницы ее чемоданы, растоптал картонки и грозил ей вслед кулаком, пока наемная карета отъезжала от дома.

Джейн Осборн несколько дней не выходила из спальни. Ей не позволили больше держать компаньонку. Отец поклялся, что она не получит ни шиллинга, если выйдет замуж без его согласия. А так как ему необходима была женщина для ведения хозяйства, он вовсе не желал, чтобы она выходила замуж. Таким образом, ей пришлось отказаться от всяких планов насчет устройства своих сердечных дел. Пока жив был ее папа, она была обречена на образ жизни, только что описанный, и должна была довольствоваться положением старой девы. У Марии между тем, что ни год, появлялись дети, каждый раз все с более звучными именами, и связь между сестрами становилась все слабее.

– Джейн и я вращаемся в совершенно различных сферах, – говорила миссис Буллок. – Но, конечно, я смотрю на нее как на сестру.

Это значит… Впрочем, что это может значить, когда леди говорит, что она смотрит на Джейк как на сестру?

Мы уже говорили, что девицы Доббин жили с отцом в прекрасном доме на Денмарк-Хилле, где были чудесные теплицы с виноградом и персиковые деревья, восхищавшие маленького Джорджа Осборна. Сестры Доббин, которые часто ездили в Бромптон навещать нашу дорогую Эмилию, заезжали иногда с визитом и к своей старой знакомой, мисс Осборн, на Рассел-сквер. Я думаю, что они оказывали внимание миссис Джордж не иначе как по требованию брата, служившего майором в Индии (к которому отец их питал огромное уважение); потому что майор, как крестный отец и опекун маленького сына Эмилии, все еще надеялся, что дед ребенка, может быть, смягчится и признает внука в память сына. Сестры Доббин держали мисс Осборн в курсе дел Эмилии. Они рассказывали ей, как она живет с отцом и матерью, как Они бедны, и упорно отказывались понять, что могли находить в этом ничтожестве мужчины, да еще такие, как их брат и дорогой капитан Осборн. Она все такая же размазня и кривляка, но сын ее действительно очаровательнейшее создание, – ибо сердца всех женщин тают перед маленькими детьми, и даже самая кислая старая дева бывает приветлива с ними.

Однажды, после долгих просьб со стороны девиц Доббин, Эмилия позволила маленькому Джорджу поехать с ними на Денмарк-Хилл и провести там весь день, а сама просидела большую часть этого дня над письмом к майору в Индию. Она поздравила его со счастливой вестью, которую его сестры ей сообщили. Она молилась о его благополучии и о благополучии невесты, которую он избрал. Она благодарила его за тысячи, тысячи услуг и доказательств его неизменной дружбы к ней в ее горе. Она сообщала ему последние новости о маленьком Джорджи и о том, что как раз сегодня он поехал на целый день к его сестрам за город. Она густо подчеркивала отдельные места и подписалась: «Ваш любящий друг Эмилия Осборн». Она забыла послать привет леди О\'Дауд, чего раньше с ней никогда не бывало, и не назвала Глорвину по имени, а только невестою майора (подчеркнув это слово), на которую она призывает благословение. И тем не менее известие о женитьбе позволило ей отбросить ту сдержанность, какую она обычно проявляла по отношению к майору Доббину. Она была рада возможности сознаться и самой почувствовать, с какой теплотой и с какой благодарностью она вспоминает его… – а что касается ревности к Глорвипе (к Глорвине, о господи!), то Эмилия начисто отвергла бы такое предположение, хотя бы его подсказал ей ангел небесный.

В этот вечер, когда Джорджи вернулся – к своему великому восторгу, в экипаже, которым правил старый кучер сэра Уильяма Доббина, – у мальчика на шее висела изящная золотая цепочка с часами. Он сказал, что часы подарила ему старая некрасивая леди, она все плакала и без конца целовала его. Но он ее не любит. Он очень любит виноград. И он любит одну только маму. Эмилия вздрогнула и встревожилась: в ее робкую душу закралось страшное предчувствие, когда она узнала, что родные ребенка видели его.

Мисс Осборн вернулась домой к обеду. Отец в этот день совершил удачную спекуляцию в Сиги и был в сносном расположении духа, так что даже удостоил заметить волнение, в котором находилась его дочь.

– В чем дело, мисс Осборн? – соблаговолил он спросить ее.

Девушка залилась слезами.

– О сэр! – сказала она. – Я видела маленького Джорджи. Он хорош, как ангел… и так похож на него!
Старик, сидевший против нее, не произнес ни слова, а только покраснел и задрожал всем телом.

ГЛАВА XLIII, в которой читателя просят обогнуть мыс Доброй Надежды

Теперь нам придется просить изумленного читателя перенестись с нами за десять тысяч миль, на военную станцию в Бандльгандже, в Мадрасском округе индийских владений Англии, где расквартированы наши доблестные старые друзья, из *** полка под командой храброго полковника, сэра Майкла О\'Дауда. Время милостиво обошлось с этим дородным офицером, как оно обычно обходится с людьми, обладающими хорошим пищеварением и хорошим характером и не слишком переутомляющими себя умственными занятиями. Он усердно действовал вилкой и ножом за завтраком и с таким же успехом снова пускал в ход это оружие за обедом. После обеих трапез он покуривал свой кальян и так же невозмутимо выпускал клубы дыма, когда его пробирала жена, как шел под огонь французов при Ватерлоо. Годы и зной не уменьшили энергии и красноречия праправнучки благородных Мелони и Молоев. Ее милость, наша старая приятельница, чувствовала себя в Мадрасе так же хорошо, как и в Брюсселе, в военном поселке так же, как в палатке. В походе ее можно было видеть во главе полка, на спине царственного слона, – поистине величественное зрелище! Восседая на этом животном, она участвовала в охоте на тигров в джунглях. Ее принимали у себя туземные принцы, чествуя ее и Глорвину на женской половине своего дома, доступ куда открыт немногим, и подносили ей шали и драгоценности, от которых она, к своему огорчению, принуждена была отказываться. Часовые всех родов оружия отдавали ей честь всюду, где бы она ни появлялась, и в ответ на их приветствия она важно прикасалась рукой к своей шляпе. Леди О\'Дауд была одной из первых дам в Мадрасском округе. В Мадрасе всем памятна ее ссора с леди Смит, женой сэра Майноса Смита, младшего судьи, когда супруга полковника щелкнула пальцами под носом у супруги судьи и заявила, что убейте ее, а она не пойдет к обеду позади жены какого-то жалкого штафирки. Еще и сейчас, хотя с тех пор прошло двадцать пять лет, многие помнят, как леди О\'Дауд плясала джигу в губернаторском доме, как она вконец умучила двух адъютантов, майора мадрасской кавалерии и двух джентльменов гражданской службы и только по настоянию майора Доббина, кавалера ордена Бани и второго по старшинству офицера *** полка, позволила увести себя в столовую, – lassata nondum satiata recessit [156] .

Итак, Пегги О\'Дауд была все та же: добрая в помыслах и на деле, неугомонного нрава, любительница покомандовать, тиран по отношению к своему Майклу, пугало для полковых дам, родная мать для молодых офицеров; она ухаживала за ними во время болезни, заступалась за них, когда они попадали в беду, и они платили за это леди Пегги безмерной преданностью. Жены младших офицеров и капитанов (майор был не женат) постоянно интриговали против нее. Они говорили, что Глорвина чересчур заносчива, а сама Пегги нестерпимо властолюбива. Она житья не давала маленькой пастве, которую собирала у себя миссис Кирк, и высмеивала полковую молодежь, ходившую слушать проповеди этой дамы, заявляя, что жене солдата нечего путаться в эти дела и что лучше бы миссис Кирк чинила белье своему супругу; если же полку угодно слушать проповеди, то к его услугам лучшие в мире проповеди – ее дядюшки-декана. Она решительно прекратила ухаживания лейтенанта своего полка Стабла за женой лекаря, пригрозив, что взыщет деньги, которые он у нее занял (ибо этот молодец был по-прежнему довольно сумасбродного нрава), если он не оборвет сразу свой роман и не уедет на мыс Доброй Надежды, взяв отпуск по болезни. С другой стороны, она приютила и укрыла у себя миссис Поски, которая однажды ночью прибежала из своего бунгало, преследуемая разъяренным супругом, бывшим под влиянием второй бутылки бренди. Впоследствии она буквально выходила этого офицера, заболевшего белой горячкой, и отучила его от пьянства – порока, с которым тот уже бессилен был бороться. Словом, в несчастье она была лучшим утешителем, а в счастье самым несносным другом, так как всегда держалась о себе высокого мнения и всегда хотела настоять на своем.

Так и теперь она забрала в голову, что Глорвина должна выйти замуж за нашего старого друга Доббина. Миссис О\'Дауд знала, какие у майора блестящие перспективы; она ценила его хорошие качества и прекрасную репутацию, какой он пользовался в полку. Глорвина, красивая молодая особа, черноволосая и голубоглазая, цветущего вида, которая прекрасно ездила верхом и могла разыграть сонату не хуже любой девицы из графства Корк, казалась ей самой подходящей кандидаткой, чтобы составить счастье Доббина, – гораздо более подходящей, чем маленькая слабохарактерная Эмилия, о которой он когда-то вздыхал.

– Вы только посмотрите на Глорвину, когда она входит в комнату, – говорила миссис О\'Дауд, – и сравните ее с этой бедной миссис Осборн, которую и курица обидит. Глорвина для вас идеальная жена, майор, – вы человек скромный, тихий, и вам нужен кто-нибудь, кто бы мог за вас постоять. И хотя она не такого знатного рода, как Мелони или Молой, но все же, смею вас заверить, она из древней фамилии и окажет честь любому дворянину, который на ней женится.

Надо сознаться, что, прежде чем прийти к решению покорить майора, Глорвина много раз испытывала свои чары на других. Она провела сезон в Дублине, не говоря уже о бесчисленных сезонах в Корке, Киларни и Мелоу, где кокетничала со всеми офицерами всех местных гарнизонов и холостыми помещиками из числа «подходящих женихов». У нее раз десять наклевывался жених в Ирландии, не говоря уж о пасторе в Бате, который так нехорошо поступил с ней. Всю дорогу до Мадраса она кокетничала с капитаном и старшим офицером корабля «Ремчандер» Ост-Индской компании и провела целый сезон в окружном городе с братом и миссис О\'Дауд, которые оставили майора командовать полком. Все восхищались ею, все танцевали с нею, но никто заслуживающий внимания не делал ей предложения. Два-три чрезвычайно юных субалтерн-офицера вздыхали по ней и два-три безусых штатских, но она отвергла их, как не удовлетворяющих ее требованиям. А между тем другие, более юные девицы выходили замуж. Есть женщины, и даже красивые женщины, которым выпадает такая судьба. Они с необычайной готовностью влюбляются, катаются верхом, совершают прогулки чуть ли не с половиною наличного офицерскою состава, и все же, хоть им уже под сорок, мисс О\'Греди остается мисс О\'Греди. Глорвина уверяла, что, не будь этой злосчастной ссоры леди О\'Дауд с женой судьи, она сделала бы отличную партию в Мардасе, где старый мистер Чатни, стоявший во главе гражданского ведомства, готов был сделать ей предложение (он потом женился на мисс Долби, юной леди, всего лишь тринадцати лет от роду, только что приехавшей из Европы, где она училась в школе).

И вот, хотя леди О\'Дауд и Глорвина ссорились помногу раз в день и почти но всякому поводу (право же, не обладай Мик О\'Дауд ангельским характером, две такие женщины, постоянно находившиеся около него, непременно свели бы его с ума), однако они сходились в одном, – а именно в том, что Глорвина должна выйти замуж за майора Доббина, и решили не оставлять его в покое, пока не добьются своего. Глорвина, не смущаясь предыдущими сорока или пятьюдесятью поражениями, повела настоящую атаку на майора. Она распевала ему ирландские мелодии; она так часто и с таким чувством спрашивала, «придет ли он в беседку», что надо удивляться, как мужчина, не лишенный сердца, мог устоять перед таким приглашением; она неустанно допытывалась, «не омрачила ли грусть дней его юности», и готова была, как Дездемона, плакать, слушая рассказы майора об опасностях, которым он подвергался в походах. Мы уже говорили, что наш честный старый друг любил играть на флейте. Глорвина заставляла его исполнять с нею дуэты, и леди О\'Дауд простодушно покидала комнату, предоставляя молодой паре без помехи предаваться этому занятию. Глорвина требовала, чтобы майор ездил с ней верхом по утрам. Весь военный поселок видел, как они вместе выезжали и возвращались. Она постоянно писала ему на дом записочки, брала у него книги и отмечала карандашом те чувствительные или смешные места, которые ей понравились. Она пользовалась его лошадьми, слугами, ложками и паланкином. Не мудрено, что молва соединяла ее с ним и что сестры майора в Англии вообразили, что у них скоро будет невестка.

Между тем Доббин, подвергаясь такой настойчивой осаде, пребывал в состоянии самого возмутительного спокойствия. Он только смеялся, когда молодые товарищи по полку подшучивали над ним по поводу явного внимания к нему Глорвины.

– Пустяки! – говорил он. – Она просто упражняется на мне, как на фортепьяно миссис Тозер, – благо оно всегда под рукой. Что я? – дряхлый старик по сравнению с такой очаровательной молодой леди, как Глорвина.

Итак, он продолжал ездить с нею верхом, переписывал ей в альбом стихи и ноты и покорно играл с нею в шахматы. Многие офицеры в Индии заполняют свой досуг этими скромными занятиями, пока другие, не склонные к домашним развлечениям, охотятся на кабанов, стреляют бекасов, играют в азартные игры, курят сигары и наливаются грогом. Что касается Майкла О\'Дауда, то, хотя его супруга и сестра обе настаивали, чтобы он уговорил майора объясниться и не мучить столь бессовестно бедную невинную девушку, старый солдат решительно отказывался от всякого участия в этом заговоре.

– Право же, майор достаточно взрослый, чтобы самому сделать выбор, – заявлял сэр Майкл, – он сам посватается, если захочет.

Или обращал дело в шутку, говоря, что Доббин еще слишком молод, чтобы обзаводиться своим домом, и что он написал домой, испрашивая разрешения у мамаши.

Мало того, в частных беседах с майором он предостерегал его, шутливо говоря:

– Берегитесь, Доб, дружище! Вы знаете, какие злодейки эти дамы: моя жена только что получила целый ящик платьев из Европы, и среди них есть розовое атласное для Глорвины, – оно прикончит вас, Доб, если только женщины и атлас способны вас расшевелить!

Но все дело в том, что ни красота, ни светские моды не могли победить майора. У нашего честного друга жил в душе только один женский образ, притом нисколько не похожий на мисс Глорвину в розовом атласе. Это была изящная маленькая женщина в черном, с большими глазами и каштановыми волосами, которая сама редко говорила, разве только когда к ней обращались, и притом голосом, совсем не похожим на голос мисс Глорвины; нежная юная мать, с ребенком на руках, улыбкой приглашающая майора взглянуть на милого крошку; румяная девушка, с пением вбегающая в гостиную на Рассел-сквер, преданно и влюбленно виснущая на руке Джорджа Осборна, – только этот образ не оставлял честного майора ни днем ни ночью и царил в его сердце. Весьма вероятно, что Эмилия и не походила на тот портрет, который рисовало воображение майора. Гостя у сестер в Англии, Уильям тихонько стащил у них из модного журнала одну картинку и даже приклеил ее изнутри на крышку своей шкатулки, усмотрев в ней некоторое сходство с миссис Осборн, хотя я видел ее и могу поручиться, что это был только рисунок платья с высокой талией и каким-то дурацким, кукольным, нелепо улыбающимся лицом над платьем. Может быть, предмет мечтаний мистера Доббина не больше походил на настоящую Эмилию, чем эта нелепая картинка, которой он так дорожил. Но какой влюбленный счел бы себя вправе упрекнуть его? И разве он будет счастливее, если увидит и признает свое заблуждение? Доббин находился во власти таких чар. Он не надоедал друзьям и знакомым своими чувствами и не терял ни сна, ни аппетита. Его волосы слегка поседели с тех пор, как мы видели его в последний раз, и, может быть, серебряные нити вились и в ее шелковистых каштановых волосах. Но чувства его нисколько не менялись и не старели, и любовь его была так же свежа, как воспоминания взрослого мужчины о своем детстве.

Мы уже говорили, что обе мисс Доббин и Эмилия – европейские корреспондентки майора – прислали ему из Англии письма. Миссис Осборн от всего сердца поздравляла его с предстоящей женитьбой на мисс О\'Дауд.

...

«Ваша сестра только что любезно навестила меня, – писала Эмилия, – и рассказала мне о важном событии, по поводу которого я прошу вас принять мои искренние поздравления. Я надеюсь, что юная леди, с которой вы должны сочетаться браком, окажется во всех отношениях достойной того, кто сам является олицетворенной добротой и честностью. Бедная вдова может только вознести свои молитвы и пожелать вам от всей души всякого благополучия! Джорджи посылает привет своему дорогому крестному и надеется, что он не забудет его. Я сказала ему, что вы собираетесь заключить союз с особой, которая, я уверена, заслуживает вашей любви; но хотя такие узы и должны быть самыми прочными и самыми священными и выше всяких других, все же я уверена, что вдова и ребенок, которым вы покровительствовали и которых любили, всегда найдут уголок в вашем сердце».

Послание это, о котором мы уже упоминали, продолжалось в таком же духе, в каждой строке выражая чрезвычайную радость писавшей.

Письмо прибыло с тем же кораблем, который доставил ящик с нарядами из Лондона для леди О\'Дауд (и, конечно, Доббин распечатал его раньше всех других пакетов, пришедших с этой почтой). Оно привело майора в такое состояние, что Глорвина, ее розовый атлас и все до нее касающееся стали ему ненавистны. Майор проклял бабьи сплетни и всю вообще женскую половину человеческого рода. Все в этот день раздражало его: и невыносимая жара, и утомительные маневры. Милосердный боже! Неужели разумный человек должен тратить всю свою жизнь день за днем на то, чтобы осматривать подсумки и портупеи и проводить военные учения с какими-то болванами? Бессмысленная болтовня молодых людей в офицерской столовой больше чем когда-либо его тяготила. Какое дело ему, человеку, которому скоро стукнет сорок, до того, сколько бекасов подстрелил поручик Смит и какие фокусы выделывает кобыла прапорщика Брауна? Шутки за столом вызывали в нем чувство стыда. Он был слишком стар, чтобы слушать остроты младшего врача и болтовню молодежи, над которыми старый О\'Дауд, с его лысой головой и красным лицом, только добродушно подсмеивался. Старик слышал эти шутки непрерывно в течение тридцати лет, да и Доббин слышал их уже лет пятнадцать. А после шумного и скучного обеда в офицерской столовой ссоры и пересуды полковых дам! Это было невыносимо, позорно!

«О, Эмилия, Эмилия, – думал он, – ты, которой я был так предан, упрекаешь меня! Только потому, что ты не отвечаешь на мои чувства, я влачу эту нудную жизнь. И вместо награды за долгие годы преданности ты благословляешь меня на брак с развязной ирландкой!»

Горечь и отвращение томили бедного Уильяма, более чем когда-либо одинокого и несчастного. Ему хотелось покончить с жизнью, с ее суетою – такой бесцельной и бессмысленной казалась ему всякая борьба, таким безрадостным и мрачным будущее. Всю ночь он лежал без сна, томясь по родине. Письмо Эмилии поразило его, как приговор судьбы. Никакая преданность, никакое постоянство и самоотверженность не могли растопить это сердце. Она даже не замечает, что он любит ее. Ворочаясь в постели, он мысленно говорил ей:

«Боже милосердный, Эмилия! Неужели ты не понимаешь, что я одну только тебя люблю во всем мире… тебя, которая холодна, как камень, тебя, за которой я ухаживал долгие месяцы, когда ты была сражена болезнью и горем, а ты простилась со мной с улыбкой на лице и забыла меня, едва за мною закрылась дверь!»

Слуги-туземцы, расположившиеся на ночь около веранды, с удивлением смотрели на взволнованного и угнетенного майора, которого они знали таким спокойным и ровным. Пожалела бы она его теперь, если бы увидела? Он снова и снова перечитывал ее письма – все, какие когда-либо получал: деловые письма относительно небольшой суммы денег, которую, по его словам, оставил ей муж, коротенькие пригласительные записочки, каждый клочок бумажки, который она когда-либо посылала ему, – как все они холодны, как любезны, как безнадежны и как эгоистичны!

Если бы рядом с ним оказалась какая-нибудь добрая, нежная душа, которая могла бы понять и оцепить это молчаливое великодушное сердце, – кто знает, может быть, царству Эмилии пришел бы конец и любовь нашего друга Уильяма влилась бы в другое, более благоприятное русло! Но здесь он общался только с Глорвиною, обладательницею черных локонов, а эта элегантная девица не была склонна любить майора, а скорее мечтала увлечь его, – совершенно невозможная и безнадежная задача, по крайней мере, с теми средствами, какие были в распоряжении бедной девушки. Она завивала волосы и показывала ему свои плечи, как бы говоря: «Видали вы когда-нибудь такие черные локоны и такую белую кожу?» Она улыбалась ему, чтобы он мог видеть, что все зубы у нее в порядке, – но он не обращал внимания на все эти прелести. Вскоре после прибытия ящика с нарядами, а может быть, даже и в их честь, леди О\'Дауд и другие дамы Королевского полка дали бал офицерам Ост-Индской компании и гражданским чинам поселка. Глорвипа нарядилась в свое ослепительное розовое платье, но майор, бывший на балу и уныло слонявшийся по комнатам, даже не заметил этого розового великолепия. Глорвина в неистовстве носилась мимо него в вальсе со всеми молодыми субалтернами, а майор нимало не ревновал ее и ничуть не рассердился, когда ротмистр Бенглс повел ее к ужину. Ни кокетство, ни наряды, ни плечи не могли взволновать его, – а больше ничего у Глорвины не было.

Итак, оба они могли служить примером суетности нашей жизни, ибо мечтали о несбыточном. Эта неудача заставила Глорвину плакать от злости. Она надеялась на майора «больше, чем на кого-либо другого», признавалась она, рыдая.

– Он разобьет мне сердце, Пегги, – жаловалась она невестке, когда не ссорилась с нею. – Мне придется ушить все мои платья: скоро я превращусь в скелет.

Но – толстая или худая, смеющаяся или печальная, верхом ли на лошади или на табурете за фортепьяно – майору она была безразлична. А полковник, попыхивая трубкой и слушая ее жалобы, предлагал выписать из Лондона со следующей почтой несколько черных платьев для Глори и рассказал ей таинственную историю про одну леди в Ирландии, умершую от горя при утрате мужа, которого она еще не успела приобрести.

Пока майор продолжал подвергать ее мукам Тантала, не делая ей предложения и не выказывая никакого намерения влюбиться, из Европы пришел еще один корабль, доставивший письма и среди них несколько посланий для бессердечного человека. Это были письма из дому с более ранним почтовым штемпелем, чем предыдущие, и когда майор увидел на одном из них почерк сестры – той, что обычно писала «драгоценному Уильяму», исписывая четвертушку вдоль и поперек, причем собирала все, какие только могла, дурные новости, а также журила его и читала наставления с сестринской прямотой, отравляя ему этими посланиями весь день, – то, по правде говоря, «драгоценный Уильям» не спешил взломать печать на письме своей сестрицы, поджидая более благоприятного для этого случая и состояния духа. Две недели тому назад он написал ей, разбранив ее за то, что она наговорила всяких глупостей миссис Осборн, а также отправил ответное письмо самой Эмилии, опровергая дошедшие до нее слухи и уверяя ее, что «пока у него нет ни малейшего намерения жениться».

Дня три спустя после прибытия второй пачки писем майор довольно весело провел вечер в доме леди О\'Дауд, и Глорвине даже показалось, что он благосклоннее, чем обычно, слушал «У слияния рек», «Юного менестреля» и еще одну-две песенки, которые она ему спела (то была иллюзия, – он прислушивался к пению Глорвины не более внимательно, чем к вою шакалов за окнами). Сыграв затем с нею партию в шахматы (любимым вечерним развлечением леди О\'Дауд было сразиться в крибедж с доктором), майор Доббин в обычный час попрощался с семьей полковника и вернулся к себе домой.

Там, на столе, красноречивым упреком лежало письмо сестры. Он взял его, пристыженный своей небрежностью, и приготовился провести неприятный часок с отсутствующей родственницей, заранее проклиная ее неразборчивый почерк…

Прошел, пожалуй, целый час после ухода майора из дома полковника; сэр Майкл спал сном праведника; Глорвина, по обыкновению, закрутила свои черные локоны в бесчисленные лоскутки бумаги; леди О\'Дауд также удалилась в супружескую опочивальню в нижнем этаже и укрыла пологом свои пышные формы, спасаясь от докучливых москитов, – когда часовой, стоявший у ворот, увидел при лунном свете майора Доббина, стремительно шагавшего по направлению к дому и, по-видимому, чем-то взволнованного. Миновав часового, он подошел прямо к окнам спальни полковника.

– О\'Дауд… полковник! – кричал, надрываясь, Доббин.

– Господи, майор! – сказала Глорвина, высунув в окно голову в папильотках.

– В чем дело, Доб, дружище? – спросил полковник, предположив, что в лагере пожар или что из штаб-квартиры полка пришел приказ о выступлении.

– Я… мне нужен отпуск. Я должен ехать в Англию по самым неотложным личным делам, – сказал Доббин.

«Боже милосердный! Что случилось?» – подумала Глорвина, трепеща всеми папильотками.

– Я должен уехать… сейчас же… нынче, – продолжал Доббин.

Полковник встал и вышел, чтобы переговорить с ним.

В приписке к посланию мисс Доббин майор нашел следующие строки:

...

«Я ездила вчера повидать твою старую приятельницу миссис Осборн. Жалкую местность, где они живут с тех пор, как обанкротились, ты знаешь. Мистер С., если судить по медной дощечке на двери их лачуги (иначе не назовешь), торгует углем. Мальчуган, твой крестник, конечно, чудесный ребенок, хотя держится чересчур свободно и склонен к своеволию и дерзости. Но мы старались быть к нему внимательными, как ты этого хотел, и представили его тетушке, мисс Осборн, которой он очень понравился. Может быть, его дедушку – не того, что обанкротился, – тот почти впал в детство, но мистера Осборна с Рассел-сквер, – удастся смягчить по отношению к ребенку твоего друга, его заблудшего и своевольного сына. Эмилия будет, наверно, не прочь отдать его. Вдова утешилась и собирается выйти замуж за преподобного мистера Бинни, священника в Бромптоне. Жалкая партия! Но миссис О. стареет, я видела у нее много седых волос. Она заметно повеселела. А твой маленький крестник у нас объелся. Мама шлет тебе привет вместе с приветом от любящей тебя

Энн Доббин».

ГЛАВА XLIV. Между Лондоном и Хэмпширом

Фамильный дом наших старых друзей Кроули на Грейт-Гонт-стрит все еще сохраняет на фасаде траурный герб, вывешенный но случаю смерти сэра Питта Кроули; но эта геральдическая эмблема служит ему скорее великолепным и щегольским украшением, да и вообще весь дом принял более нарядный вид, чем при жизни покойного баронета. Почерневшая облицовка соскоблена с кирпичей, и стены сверкают свежей белизной, старинные бронзовые львы на дверном молотке красиво вызолочены, решетки вновь выкрашены, – словом, самый мрачный дом на Грейт-Гонт-стрит сделался самым кокетливым во всем квартале – еще до того как в Королевском Кроули свежая зелень сменила пожелтевшую листву на той аллее, по которой старый сэр Питт Кроули недавно проезжал в последний раз к месту своего упокоения.

Около этого дома нередко можно было видеть маленькую женщину в соответствующих размеров экипаже; кроме нее, здесь можно было ежедневно встретить пожилую деву в сопровождении мальчика. Это была мисс Бригс с маленьким Родоном; ей вменили в обязанность наблюдать за отделкой комнат в доме сэра Питта, надзирать за группой женщин, занятых шитьем штор и драпировок, разбирать и очищать ящики и шкафы от пыльных реликвий и хлама, накопленного совокупными трудами нескольких поколений всевозможных леди Кроули, а также составлять опись фарфора, хрусталя и другого имущества, хранившегося в шкафах и кладовых.

Миссис Родон Кроули была во всех этих переустройствах главнокомандующим, с неограниченными полномочиями от сэра Питта продавать, обменивать, конфисковать и покупать все для меблировки, и она немало наслаждалась этим занятием, которое давало простор ее вкусу и изобретательности. Решение о ремонте дома было принято, когда сэр Питт в ноябре приезжал в город, чтобы повидаться со своими поверенными, и провел почти неделю на Керзон-стрит, в доме нежно любящих его брата и невестки.

Приехав, он сперва остановился в гостинице, но Бекки, как только узнала о прибытии баронета, сейчас же поехала туда приветствовать его и через час вернулась на Керзон-стрит вместе с сором Питтом. Невозможно было отказаться от гостеприимства этого бесхитростного маленького создания, так откровенно и дружески она предлагала его и так ласково на нем настаивала. Когда сэр Питт согласился переехать к ним, Бекки в порыве благодарности схватила его руку.

– Спасибо, спасибо! – сказала она, сжимая ее и глядя прямо в глаза баронету, который сильно покраснел. – Как обрадуется Родон!

Она суетилась в спальне Питта, указывая прислуге, куда нести чемоданы, и со смехом сама притащила из своей спальни ведерко с углем.

Огонь уже пылал в камине (кстати сказать, это была комната мисс Бригс, которую переселили на чердак в каморку горничной).

– Я знала, что привезу вас, – говорила она, глядя на него сияющими глазами. И она и вправду была счастлива, что у нее такой гость.

Раза два Бекки заставила Родона – под предлогом дел – обедать вне дома, и баронет провел эти счастливые вечера наедине с нею и Бригс. Бекки спускалась на кухню и сама стряпала для него вкусные блюда.

– Ну, что вы скажете о моем сальми? – говорила она. – Это я для вас так постаралась. Я могу приготовить вам блюда еще вкуснее, и буду готовить, только навещайте нас почаще.

– Все, что вы делаете, вы делаете прекрасно, – га-лаЕ1тпо ответствовал баронет. – Сальми действительно превосходное!

– Жена бедного человека должна уметь хозяйничать, – весело отозвалась Ребекка.

В ответ на это деверь стал уверять, что ей пристало быть женой императора и что умение вести хозяйство только украшает женщину. С чувством, похожим на огорчение, подумал сэр Питт о леди Джейн, которая однажды захотела сама испечь пирог к обеду, – дрожь пробрала его при этом воспоминании!

Кроме сальми, приготовленного из фазанов лорда Стайна, в изобилии водившихся в его имении Стилбрук, Бекки угостила деверя бутылкой белого вина, которое, как уверяла маленькая лгунья, Родон вывез из Франции, купив там почти за бесценок; в действительности это был «Белый Эрмитаж» из знаменитых погребов маркиза Стайна, – вино, от которого кровь прилила к бледным щекам баронета и огонь разлился по его тщедушному телу.

Когда сэр Питт осушил бутылку этого petit vin blanc [157] , она взяла его под руку и повела в гостиную, где уютно усадила на диван перед горящим камином и с нежным, ласковым вниманием стала слушать его, усевшись рядом и подрубая рубашечку для своего милого мальчика. Всякий раз, как миссис Родон хотела казаться особенно скромной и добродетельной, она вытаскивала из рабочей корзинки эту рубашку, которая, кстати сказать, стала мала Родону задолго до того, как была окончена.

Итак, Ребекка ласково внимала сэру Питту, беседовала с ним, пела ему, льстила и угождала, так что ему день ото дня становилось приятнее возвращаться от своих поверенных из Грейз-инна к пылающему камину на Керзон-стрит (радость эту разделяли и юристы, потому что разглагольствования их знатного клиента были весьма утомительны), и когда Питту пришлось уезжать, он почувствовал настоящую печаль разлуки. Как грациозно она посылала ему из коляски воздушные поцелуи и махала платочком, когда он садился в почтовую карету! Она даже приложила платок к глазам. А Питт, когда карета отъехала, нахлобучил на лоб свою котиковую шапку и, откинувшись на сиденье, стал думать о том, как она уважает его, и как он заслуживает этого, и какой дурак и тупица Родон, что не ценит своей жены, и как бесцветна и невыразительна его собственная жена в сравнении с этой блестящей маленькой Бекки! Надо полагать, сама Ребекка внушила ему эти мысли, но она сделала это так деликатно и тонко, что невозможно было сказать, где и когда именно. Перед отъездом оба они решили, что дом в Лондоне должен быть отремонтирован к ближайшему сезону и что семьи братьев снова встретятся в деревне на Рождестве.

– Жаль, что ты не перехватила у него хоть немного денег, – угрюмо сказал Родон жене, когда баронет уехал. – Мне хотелось бы заплатить что-нибудь старику Реглсу, честное слово! Нехорошо, знаешь, что мы вытянули у него все его деньги. Да и для нас это неудобно: он может сдать дом кому-нибудь другому.

– Скажи Реглсу, – отвечала Бекки, – что, как только сэр Питт устроит свои дела, все будет заплачено, а пока дай ему какой-нибудь пустяк в счет долга… Вот чек, который Питт подарил Роди, – и она достала из сумочки и отдала мужу чек, оставленный его братом для маленького сына и наследника младшей ветви Кроули.

По правде сказать, она сама позондировала почву, не дожидаясь советов мужа, – позондировала очень осторожно, но нашла ее скользкой. При первом же ее слабом намеке на денежные затруднения сэр Питт насторожился и забеспокоился. Он начал пространно объяснять невестке, что он и сам стеснен в средствах, так как арендаторы не платят; дела отца и издержки по похоронам совсем его запутали, хочется очистить имение от долгов, а между тем кредит его исчерпан; и в конце концов Питт Кроули отвертелся от невестки тем, что презентовал ей самую пустячную сумму для ее мальчика.

Питт знал, как беден брат и его семья. От внимания такого холодного и опытного дипломата не могло ускользнуть, что семье Родона не на что жить, и он должен был понимать, что квартира и экипаж даются не даром. Он отлично знал, что получил, или, вернее, захватил деньги, которые, по всем расчетам, должны были достаться младшему брату, и, конечно, чувствовал иногда тайные угрызения совести, напоминавшие ему о том, что он обязан совершить акт справедливости, или, попросту говоря, компенсировать обиженных родственников. Как человек справедливый, порядочный, неглупый, как усердный христианин, знающий катехизис и всю жизнь внешне исполнявший свой долг по отношению к ближним, он не мог не сознавать, что его брат вправе рассчитывать на его помощь и что морально он должник Родона.

Когда на столбцах газеты «Таймс» время от времени приходится читать странные объявления канцлера казначейства, извещающие о получении пятидесяти фунтов от А. Б. или десяти фунтов от Т. У. – так называемых «совестных денег» в счет уплаты налога, причитающегося с вышеупомянутых А. Б. и Т. У., – получение коих раскаявшиеся просят достопочтенного джентльмена подтвердить через посредство печати, то, конечно, и канцлер и читатель отлично знают, что вышеназванные А. Б. и Т. У. платят лишь ничтожную часть того, что они действительно должны государству, и что человек, посылающий двадцатифунтовый билет, очевидно, должен сотни и тысячи фунтов, в которых ему следовало бы отчитаться. Таково, по крайней мере, мое впечатление от этих явно недостаточных доказательств раскаяния А. Б. и Т. У. И я не сомневаюсь, что раскаяние, или, если хотите, щедрость Питта Кроули по отношению к младшему брату, благодаря которому он получил так много выгод, была лишь ничтожным дивидендом на тот капитал, который он был должен Родону. Но не всякий пожелал бы платить даже столько. Расстаться с деньгами – это жертва, почти непосильная для всякого здравомыслящего человека. Вряд ли вы найдете среди живущих кого-нибудь, кто не считал бы себя достойным всяческой похвалы за то, что он дал своему ближнему пять фунтов. Беспечный человек дает не из чувства сострадания, а ради пустого удовольствия давать. Он не отказывает себе ни в чем: ни в ложе в оперу, ни в лошади, ни в обеде, ни даже в удовольствии подать Лазарю пять фунтов. Бережливый человек – добрый, разумный, справедливый, который никому ничего не должен, – отворачивается от нищего, торгуется с извозчиком, отрекается от бедных родственников. И я не знаю, который из двух более себялюбив. Разница лишь в том, что деньги имеют для них неодинаковую ценность.

Одним словом, Питт Кроули думал было сделать что-нибудь для брата, по потом решил, что это еще успеется. Что же касается Бекки, то она была не такой женщиной, чтобы ждать слишком многого от великодушия своих ближних, и потому была вполне довольна тем, что Питт Кроули для пес сделал. Глава семьи признал ее. Если даже он не даст ей ничего, то, надо думать, все же со временем чем-нибудь ей поможет. Пусть она не получила от деверя денег – она получила нечто, столь же ценное, – кредит. Реглс, видя дружеские отношения между братьями и заручившись небольшой суммой денег наличными и обещанием гораздо большей суммы в ближайшем времени, несколько успокоился. Ребекка сказала мисс Бригс, уплачивая ей перед Рождеством проценты на маленькую сумму, которую та одолжила ей, ц делая это с такой нескрываемой радостью, словно у нее самой денег куры не клюют и она не чает, как от них избавиться, – Ребекка, повторят, сказала по секрету мисс Бригс, что она советовалась с сэром Питтом – как известно, опытным финансистом – специально насчет нее: как наиболее выгодно поместить оставшийся у нее капиталец. Сэр Питт после долгих размышлений придумал очень выгодный и надежный способ помещения денег мисс Бригс. Он очень расположен к ней, как к преданному другу покойной мисс Кроули и всей семьи, и перед отъездом советовал ей держать деньги наготове, чтобы в благоприятный момент можно было купить акции, которые он имел в виду. Бедная мисс Бригс была тронута таким вниманием сэра Питта, – сама она ввек бы не додумалась до того, чтобы взять деньги, помещенные в государственные бумаги, а внимание сэра Питта тронуло ее даже больше, чем оказанная им услуга. Она обещала немедленно повидаться со своим поверенным и держать свой наличный капитал наготове.

Достойная Бригс была так благодарна Ребекке за ее помощь в этом деле и за доброту полковника, своего великодушного благодетеля, что сейчас же отправилась в лавку и истратила большую часть своего полугодового дохода на покупку черного бархатного костюмчика для маленького Родона, который, кстати сказать, уже вырос из таких костюмчиков, и ему по возрасту и росту гораздо больше подходили бы мужская жакетка и панталоны.

Родон был красивый мальчуган, с открытым лицом, голубыми глазами и вьющимися льняными волосами, крепкого сложения, с великодушным, нежным сердцем. Он горячо привязывался к каждому, кто был с ним добр, – к своему пони, к лорду Саутдауну, который подарил ему лошадку (он всегда краснел и вспыхивал, когда видел этого любезного джентльмена), к груму, который ухаживал за пони, к кухарке Молли, которая пичкала его на ночь страшными рассказами и сластями от обеда, к Бригс, которую он нещадно изводил, и особенно к отцу, привязанность которого к сыну было любопытно наблюдать. В восемь лет этим кругом ограничивались все его привязанности. Прекрасный образ матери с течением времени поблек; на протяжении почти двух лет она едва удостаивала мальчика разговором. Она не любила его. Он хворал то корью, то коклюшем. Он надоедал ей. Как-то раз, спустившись со своего чердака, он остановился на площадке, привлеченный голосом матери, которая пела для лорда Стайна; дверь гостиной внезапно распахнулась, обнаружив маленького соглядатая, восхищенно слушавшего музыку.

Ребекка выбежала из гостиной и влепила ему две звонкие пощечины. Мальчик услышал за стеной смех маркиза (которого позабавило это бесхитростное проявление нрава Бекки) и бросился вниз, в кухню, к своим друзьям, обливаясь горючими слезами.

– Я не из-за того плачу, что мне больно, – оправдывался, всхлипывая, маленький Роди, – только… только… – Бурные слезы и рыдания заглушили конец фразы. Сердце мальчика обливалось кровью. – Только почему мне нельзя слушать ее пение? Почему она никогда не поет мне, а поет этому плешивому с огромными зубами? – Так в промежутках между рыданиями негодовал и жаловался бедный мальчик. Кухарка взглянула на горничную, горничная перемигнулась с лакеем, – грозная кухонная инквизиция, заседающая в каждом доме и обо всем осведомленная, в эту минуту судила Ребекку.

После этого случая нелюбовь матери возросла до ненависти; сознание, что ребенок здесь, в доме, было для нее тягостным упреком. Самый вид мальчика раздражал ее. В груди маленького Родона, в свою очередь, зародились сомнения, страх и обида. С того дня, как он получил пощечину, между матерью и сыном легла пропасть.

Лорд Стайн тоже терпеть не мог мальчика. Если по несчастной случайности они встречались, достойный лорд насмешливо раскланивался с ним, или отпускал иронические замечания, или же глядел на него злобными глазами. Родон, со своей стороны, пристально смотрел ему в лицо и сжимал кулачки. Он знал, кто ему враг, – из бывавших в доме гостей этот джентльмен больше всех раздражал его.

Как-то раз лакей застал мальчика в передней, когда тот грозил кулаком шляпе лорда Стайна. Лакей в качестве интересной шутки рассказал об этом случае кучеру лорда Стайна; тот поделился рассказом с камердинером лорда Стайна и вообще со всей людской. И вскоре после этого, когда миссис Родон Кроули появилась в Гонт-Хаусе, привратник, открывавший ворота, слуги во всевозможных ливреях, толпившиеся в сенях, джентльмены в белых жилетах, выкрикивавшие с одной лестничной площадки на другую имена полковника Кроули и миссис Родон Кроули, уже знали о ней все или воображали, что знают. Лакей, стоявший за ее стулом, уже обсудил ее личность с другим внушительным джентльменом в шутовском наряде, стоявшим рядом с ним. Bon Dieu [158] как ужасен этот суд прислуги! На званом вечере вы видите в роскошной зале женщину, окруженную преданными обожателями, она бросает кругом сияющие взгляды, она превосходно одета, завита, подрумянена, она улыбается и счастлива. Но вот к ней почтительно подходит Разоблачение в виде огромного человека в пудреном парике, с толстыми икрами, разносящего мороженое гостям, а за ним следует Клевета (столь же непреложная, как Истина) в виде неуклюжего молодца, разносящего вафли и бисквиты. Мадам, ваша тайна сегодня же вечером станет предметом пересудов этих людей в их излюбленных трактирах! Джеймс и Чарльз, посиживая за оловянными кружками и с трубками в зубах, поделятся сведениями о вас. Многим на Ярмарке Тщеславия следовало бы завести немых слуг, немых и не умеющих писать. Если вы виноваты – трепещите. Этот молодец у вас за стулом, может быть, янычар, скрывающий удавку в кармане своих плюшевых штанов. Если вы не виновны – заботьтесь о соблюдении внешних приличий, нарушение которых так же гибельно, как и вина.

Виновна Ребекка или нет? Тайное судилище в людской вынесло ей обвинительный приговор!

И стыдно сказать: если бы они не верили в ее виновность, она не имела бы кредита. Именно вид кареты маркиза Стайна, стоящей у ее подъезда, и свет фонарей, светивших во мраке далеко за полночь, гораздо больше убеждали Реглса, как он потом говорил, чем все ухищрения и уговоры Ребекки.

Итак, Ребекка – возможно, что и невиновная, – карабкалась и проталкивалась вперед, к тому, что называется «положением в свете», а слуги указывали на нее пальцем как на потерянную и погибшую. Так горничная Молли следит по утрам за пауком: он ткет свою паутину у дверного косяка и упорно взбирается вверх по ниточке, пока наконец ей не надоест это развлечение; тогда она хватает половую щетку и сметает и паутину и ткача.

За несколько дней до Рождества Бекки с мужем и сыном собрались ехать в Королевское Кроули, чтобы провести праздники в обители своих предков. Бекки предпочла бы оставить мальчугана дома и сделала бы это, если бы не настойчивые просьбы леди Джейн привезти мальчика и признаки недовольства со стороны Родона, возмущенного ее небрежным отношением к сыну.

– Ведь другого такого мальчика во всей Англии не сыщешь, – говорил отец с упреком, – а ты, Бекки, гораздо больше заботишься о своей болонке. Роди не помешает тебе: там он будет все время в детской, а в дороге я за ним присмотрю; мы займем наружные места в карете.

– Куда ты сам садишься, чтобы курить свои противные сигары, – упрекнула его миссис Родон.

– Когда-то они тебе нравились, – отвечал муж. Бекки засмеялась: она почти всегда бывала в хорошем расположении духа.

– То было, когда я добивалась повышения, глупый! – сказала она. – Бери с собой Родона и дай и ему сигару, если хочешь.

Родон, однако, не стал таким способом согревать своего маленького сына во время их зимней поездки; он вместе с Бригс укутал ребенка шалями и шерстяными шарфами, и в таком виде, ранним утром, при свете ламп «Погребка Белого Коня», мальчуган был почтительно водворен на крышу кареты и с немалым удовольствием смотрел оттуда, как занималась заря. Он совершал свое первое путешествие в то место, которое его отец все еще называя «домом». Для мальчика эта поездка была непрерывным удовольствием: все дорожные события были ему внове. Отец отвечал на его вопросы, рассказывал ему, кто живет в большом белом доме направо и кому принадлежит парк. Мать, сидевшая со своей горничной внутри кареты, в мехах и платках, с пузырьками и флакончиками, проявляла столько беспокойства, как будто никогда прежде не ездила в дилижансе; никто не подумал бы, что ее высадили из этой самой кареты, чтобы освободить место для платного пассажира, когда десять лет тому назад она совершила свое первое путешествие.

Уже стемнело, когда карета добралась до Мадбери, и маленького Родона пришлось разбудить, чтобы пересесть в коляску его дяди. Он сидел и с удивлением смотрел, как раскрылись большие железные ворота, как замелькали светлые стволы лип, пока лошади наконец не остановились перед освещенными окнами замка, приветливо сиявшими яркими рождественскими огнями.

Входная дверь широко распахнулась; в большом старинном камине ярко пылал огонь, а выложенный черными плитками пол был устлан ковром.

«Это тот самый турецкий ковер, который лежал раньше в «Дамской галерее», – подумала Ребекка, и в следующую минуту она уже целовалась с леди Джейн.

С сэром Питтом она весьма торжественно обменялась таким же приветствием; но Родон, только что куривший, уклонился от поцелуя с невесткой. Дети подошли к кузену; Матильда протянула ему руку и поцеловала его, а Питт Бинки Саутдаун, сын и наследник, стоял поодаль и изучал гостя, как маленькая собачка изучает большого пса. Приветливая хозяйка повела гостей в уютные комнаты, где ярко пылали камины. Затем к миссис Родон постучались обе молоденькие леди, будто бы для того, чтоб помочь ей, но, в сущности, им хотелось осмотреть содержимое ее картонок со шляпами и платьями, хотя и черными, но зато новейших столичных фасонов. Они рассказали ей, что в замке все переменилось к лучшему, что леди Саутдаун уехала, а Питт занял в графстве положение, какое и подобает представителю фамилии Кроули. Затем прозвучал большой колокол, и вся семья собралась к обеду, во время которого Родон-младший был посажен рядом с теткой, доброй хозяйкой дома. Сэр Питт был необыкновенно внимателен к невестке, занявшей место по правую его руку. Маленький Родон обнаружил прекрасный аппетит и вел себя как джентльмен.

– Мне нравится здесь обедать, – сказал он тетке, когда трапеза кончилась и сэр Питт произнес благодарственную молитву. Затем в столовую ввели юного сына и наследника и посадили на высокий стульчик рядом с баронетом, а его сестренка завладела местом рядом с матерью, где ей была приготовлена рюмочка вина.

– Мне нравится здесь обедать, – повторил Родон-младший, глядя в ласковое лицо тетки.

– Почему? – спросила добрая леди Джейн.

– Дома я обедаю на кухне, – отвечал Родон-младший, – или с Бригс.

Бекки была так поглощена разговором с баронетом – она льстила ему, и восторгалась им, и расточала комплименты по адресу юного Питта Бинки, которого называла красивым, умным, благородным мальчиком, удивительно похожим на отца, – что не слышала замечаний собственного отпрыска за другим концом обширного и роскошно убранного стола.

Как гостю, Родону-второму было разрешено в день приезда остаться со взрослыми до того времени, когда убрали чай и перед сором Питтом положили на стол большую с золотым обрезом книгу; все домочадцы вошли в комнату, сэр Питт прочитал молитвы. Бедный мальчуган в первый раз присутствовал на этой церемонии, о которой раньше и не слыхивал.

Замок приметно изменился к лучшему за короткое правление баронета; Бекки осмотрела его вместе с гостеприимным хозяином и заявила, что все здесь великолепно, очаровательно, превосходно. А маленькому Родону, который знакомился с домом под руководством детей, он показался волшебным дворцом, полным чудес. Здесь были длинные галереи и старинные парадные опочивальни, картины, старый фарфор и оружие. Мимо комнат, где умирал дедушка, дети проходили с испуганными лицами.

– Кто был дедушка? – спросил Родон; и они объяснили ему, что дедушка был очень старый, его возили в кресле на колесиках; в другой раз ему показали это кресло, которое гнило в сарае, куда его убрали после того, как старого джентльмена увезли вон к той церкви, шпиль которой блестел над вязами парка.

Братья занимались по утрам осмотром новшеств, внесенных в хозяйство гением сэра Питта и его бережливостью. Совершая эти прогулки пешком или верхом, они могли беседовать, не слишком надоедая друг другу. Питт не преминул объяснить Родону, как много денег стоили все эти преобразования и как часто бывает, что человек, обладающий земельной собственностью и имеющий капитал в государственных бумагах, нуждается в каких-нибудь двадцати фунтах.

– Вот новая сторожка у ворот парка, – говорил Питт, указывая на нее бамбуковой тростью, – мне так же трудно уплатить за нее до получения январских дивидендов, как полететь.

– Я могу ссудить тебя деньгами, Питт, до января, – грустно предложил Родон.
Они зашли внутрь и осмотрели преображенную сторожку, на которой только что был высечен в камне фамильный герб и где у старой миссис Лок впервые за долгие годы была плотно закрывающаяся дверь, крепкая крыша и окна без разбитых стекол.

ГЛАВА XLV. Между Хэмпширом и Лондоном

Сэр Питт Кроули не ограничился починкою заборов и восстановлением развалившихся сторожек в Королевском Кроули. Как истинный мудрец, он принялся за восстановление пошатнувшейся репутации своего дома и начал заделывать бреши и трещины, оставленные на его фамильном имени недостойным и расточительным предшественником. Вскоре после смерти отца он был выбран представителем в парламент от своего избирательного местечка, и теперь, в качестве мирового судьи, члена парламента, крупнейшего землевладельца и представителя древней фамилии, считал своей обязанностью бывать в местном обществе, щедро подписывался на все благотворительные начинания, усердно навещал окрестных помещиков – словом, делал все, чтобы занять то положение в графстве, а затем и в королевстве, какое, по его мнению, подобало ему при его исключительных талантах. Леди Джейн получила предписание быть любезной с Фадлстонами, Уопшотами и другими благородными баронетами, нх соседями. Теперь их экипажи то и дело можно было видеть на подъездной аллее в Королевском Кроули. Они часто бывали в замке (где обеды были так хороши, что, очевидно, леди Джейн редко прилагала к ним руку), и Питт с женою, в свою очередь, усердно разъезжали по обедам, невзирая на погоду и на расстояние. Ибо хотя Питт не любил застольных веселостей, так как был человеком холодным, со слабым здоровьем и плохим аппетитом, однако он решил, что гостеприимство и общительность необходимы в его положении; и когда у него трещала голова от затянувшихся послеобеденных возлияний, он чувствовал себя жертвой долга. Он беседовал об урожае, о хлебных законах, о политике с самыми видными помещиками графства. Он (раньше склонявшийся к прискорбному свободомыслию в этих вопросах) теперь с жаром выступал против браконьерства и поддерживал законы об охране дичи. Сам он не охотился, так как не был любителем спорта, а скорее кабинетным человеком с мирными привычками. Но он считал, что следует заботиться об улучшении породы лошадей в графстве и о разведении лисиц, а потому, если его другу сэру Хадлстону Фадлстону угодно погонять лисиц на его полях и собраться с друзьями, как в былые времена, в Королевском Кроули, он, со своей стороны, будет рад иметь их у себя вместе с другими участниками охоты. К ужасу леди Саутдаун, он с каждым днем становился правовернее в своих взглядах: так, он перестал читать публичные проповеди и ходить на религиозные собрания, начал регулярно посещать церковь, навестил епископа и все винчестерское духовенство и не возражал, когда досточтимый епископ Трампер попросил составить ему партию в вист. Какие муки должна была испытывать леди Саутдаун и каким погибшим человеком она должна была считать своего зятя, допускавшего в своем доме безбожные развлечения! А когда семья вернулась как-то раз домой после оратории в Винчестерском соборе, баронет объявил своим молоденьким сестрам, что на будущий год он начнет вывозить их на балы, чем вызвал их безмерную благодарность. Джейн, как всегда, приняла его план беспрекословно, но, вероятно, и сама была рада повеселиться. Вдовствующая леди послала автору «Прачки Финчлейской общины» в Кейптаун самое ужасное описание поведения своей дочери, впавшей в мирскую суетность, и, воспользовавшись тем, что как раз освободился ее дом в Брайтоне, отбыла восвояси, а дети не слишком оплакивали ее отъезд. Мы думаем, что и Ребекка во время второго своего посещения Королевского Кроули не особенно грустила об отсутствии этой леди с ее аптечкой, хотя и написала ей к Рождеству поздравительное письмо, где почтительно напомнила о себе, с благодарностью отозвалась о беседах с ее милостью в первый свой приезд, распространялась о доброте ее милости к болящей страдалице и уверяла, что все в Королевском Кроули напоминает ей об отсутствующем Друге.

Перемены в поведении сэра Питта в значительной мере объяснялись советами пронырливой маленькой леди с Керзон-стрит.

– Вы останетесь лишь баронетом… вы согласитесь быть просто помещиком? – говорила она ему, когда он гостил у нее в Лондоне. – Нет, сэр Питт Кроули, я вас лучше знаю. Я знаю ваши таланты и ваше честолюбие. Вы воображаете, что можете скрыть то и другое, но от меня вы ничего не скроете. Я показывала лорду Стайну вашу брошюру о солоде. Представьте, он знаком с нею и говорит, что, по мнению всего кабинета, это самая серьезная работа, когда-либо написанная по этому вопросу. Министерство не упускает вас из виду, и я знаю, что вам нужно. Вам нужно отличиться в парламенте, – все говорят, что вы один из лучших ораторов Англии (ваши речи в Оксфорде до сих пор не забыты). Вам нужно сделаться представителем от графства, – при помощи своего голоса и при поддержке своего избирательного местечка вы можете добиться чего угодно. Вам нужно стать бароном Кроули из Королевского Кроули, – вы и будете им, и очень скоро. Я вижу все, я читаю это в вашем сердце, сэр Питт! Если бы мой муж не только носил ваше имя, но обладал вашим умом, я, может быть, не была бы недостойна его, но… но… теперь я ваша родственница, – добавила она со смехом. – Бедная, незаметная родственница, однако у меня есть и собственный маленький интерес, и – кто знает! – может быть, и мышка пригодится льву.

Питт Кроули был поражен и восхищен ее словами.

«Как эта женщина понимает меня! – думал он. – Я никогда не мог заставить Джейн прочесть и трех страниц моей брошюры о солоде. Она-то понятия не имеет ни О моих административных способностях, ни о моем тайном честолюбии… Значит, они помнят мои оксфордские речи, рот как! Канальи! Теперь, когда я являюсь представителем своего местечка и могу быть представителем графства, они наконец вспомнили обо мне! А в прошлом году на высочайшем приеме лорд Стайн не соизволил меня заметить. Теперь они начинают понимать, что Питт Кроули что-то значит. Да, но это тот же самый человек, которым они пренебрегали; нужен был только случай, и теперь уж я им покажу, что умею не только писать, но и говорить и действовать. Ахиллес до тех пор не проявлял себя, пока его не опоясали мечом. Сейчас меч у меня в руках, и мир еще услышит о Питте Кроули!»

Вот почему этот продувной дипломат сделался таким гостеприимным, таким внимательным к больницам и ораториям, таким любезным с духовенством, так щедро угощал обедами и сам принимал приглашения, так необычайно ласково обращался с фермерами в базарные дни и так интересовался делами графства. И вот почему эти святки в замке были самыми веселыми за много-много лет.

В первый день Рождества собралось полностью все семейство. Все Кроули из пасторского дома явились к обеду. Ребекка была так откровенна и ласкова с миссис Бьют, как будто та никогда и не была ее врагом; она участливо расспрашивала о дорогих девочках и удивлялась успехам, каких они достигли в музыке. Она даже настояла на том, чтобы они повторили один дуэт из увесистого тома романсов, который бедному Джиму, несмотря на все его сопротивление, пришлось тащить под мышкой из дому. Все это заставило миссис Бьют соблюдать приличие в обращении с маленькой авантюристкой, но, оставшись одна с дочерьми, она дала волю своему языку, удивляясь тому нелепому уважению, с каким сэр Питт относится к своей невестке. Зато Джим, сидевший за обедом рядом с Бекки, объявил, что она «молодчина», и вся семья пастора единодушно признала, что маленький Родон – прелестный ребенок. Они уже видели в этом мальчике возможного будущего баронета: между ним и титулом стоял только хилый, болезненный, бледный Питт Бинки.

Дети очень подружились; Питт Бинки был слишком маленьким щенком для того, чтобы играть с такой большой собакой, как Родон. Матильда была только девочка и не годилась, конечно, в товарищи юному джентльмену, которому было почти восемь лет и которому скоро предстояло носить жакетку и панталоны. Он сразу стал во главе маленькой компании: и мальчик и девочка слушались его во всем, когда он снисходил до того, чтобы поиграть с ними. Сам он от души наслаждался жизнью в деревне, Ему ужасно нравился огород, цветники – меньше, зато птичий двор, голубятни и конюшни, когда ему позволяли туда ходить, приводили его в полное восхищение. Он уклонялся от объятий молоденьких мисс Кроули, но леди Джейн позволял себя целовать и любил сидеть рядом с нею, когда после поданного знака дамы удалялись в гостиную, оставив мужчин за кларетом. Он предпочитал ее соседство соседству матери. Ребекка, видя, что здесь в ходу нежности, как-то вечером подозвала к себе Родона, наклонилась и поцеловала его в присутствии всех дам.

Мальчик посмотрел ей в лицо, весь дрожа и сильно покраснев, как всегда с ним бывало, когда он волновался.

– Дома вы никогда не целуете меня, мама, – сказал он. Ответом на это было общее молчание и неловкость и далеко не ласковый огонек в глазах Бекки.

Родон-старший любил невестку за внимание к его сыну. Отношения же между леди Джейн и Бекки на этот раз были чуть более натянутыми, чем в первый визит, когда жена полковника только о том и старалась, чтобы поправиться. Слова ребенка поселили между ними холодок, да и сэр Питт, может быть, был чересчур уж внимателен к невестке.

Родон, как и подобало его возрасту и росту, предпочитал мужское общество женскому; он никогда не отказывался сопровождать отца в конюшни, куда полковник уходил курить свои сигары. Джим, сын пастора, иногда присоединялся к своему кузену в этом и в других развлечениях. Он и егерь баронета были большими друзьями: их сближала общая любовь к собакам. Однажды мистер Джеймс, полковник и егерь Хорн отправились стрелять фазанов и взяли маленького Родона с собою. В другое, еще более блаженное утро все четверо приняли участие в травле крыс в амбаре. Родон ни разу еще не видел этой благородной забавы. Они заткнули выходы нескольких дренажных труб, пустив туда с другого конца хорьков, и сами молча стали поодаль, вооружившись палками, а маленький насторожившийся терьер (Форсепс, знаменитая собака мистера Джеймса), задыхаясь от возбуждения, замер на трех лапах, прислушиваясь к слабому писку крыс. Наконец преследуемые животные осмелились в отчаянии выскочить наружу. Терьер прикончил одну крысу, егерь – другую. Родон от волнения промахнулся, но зато чуть не убил хорька.

Но самым замечательным был тот день, когда на лужайке в Королевском Кроули собралась охота сэра Хадлстона Фадлстона.

Для маленького Родона это было необычайное зрелище. В половине одиннадцатого на аллее показался Том Муди, егерь сэра Хадлстона Фадлстона; вот он едет рысью в сопровождении породистых гончих, держащихся собранной сворой. За ним два псаря в алых кафтанах, веселые рослые парни на поджарых чистокровных лошадях. Они с необыкновенной ловкостью концами своих длинных, тяжелых бичей стегают по самым чувствительным местам тех собак, которые осмеливаются отделиться от своры или хотя бы повести мордой на выскочившего из-под самого их носа и порскнувшего в сторону зайца или кролика.

Затем подъезжает Джек, сын Тома Муди; он весит семьдесят фунтов, рост его – сорок восемь дюймов и никогда не станет больше. Он на мощном коне, наполовину закрытом объемистым седлом. Это любимая лошадь сэра Хадлстона Фадлстона – Ноб. То и дело появляются новые лошади; на них сидят маленькие грумы, в ожидании своих хозяев, которых ждут с минуты на минуту.

Том Муди подъезжает к двери замка; его приветствует дворецкий и предлагает выпить, но Том отказывается. Он удаляется со своей сворой на защищенный уголок лужайки, где собаки начинают кататься по траве, возиться и сердито ворчать друг на друга. Иногда они поднимают отчаянную грызню, но быстро утихают под окриком Тома, непревзойденного мастера ругаться, или под жалящим концом бича.

Прискакали юные джентльмены на породистых лошадях, забрызганные до колен грязью, они заходят в дом выпить вишневки и засвидетельствовать свое почтение дамам, а кто поскромнее и думает больше об охоте, снимает с себя покрытые грязью сапоги, пересаживается на охотничью лошадь и разогревает кровь предварительным галопом вокруг лужайки. Затем они собираются около собачьей своры и беседуют с Томом Муди о прошлой охоте, о достоинствах Плаксы и Алмаза, о состоянии полей и о том, что с выводками лисиц год от году все хуже.

Но вот появляется сэр Хадлстон верхом на красивом жеребце; он подъезжает прямо к замку, входит, учтиво приветствует дам, но, как человек, не тратящий лишних слов, сейчас же приступает к делу. Собак подводят к самому подъезду, и маленький Родон спускается к ним, возбужденный и слегка напуганный бурными проявлениями их восторга: они похлопывают его хвостами и повизгивают, оскалив зубы, и поднимают такой разноголосый лай, что Тому Муди криками и бичом едва удается их успокоить.

Между тем сэр Хадлстон тяжело садится на Ноба.

– Попробуйте начать с Саустеровской рощи, Том, – предлагает баронет. – Фермер Менг говорил мне, что там видели двух лисиц.

Том трубит в рог и отъезжает рысью, сопровождаемый сворой, псарями, юными джентльменами из Винчестера, окрестными фермерами и созванными со всего прихода пешими работниками, для которых этот день – большой праздник. Сэр Хадлстон с полковником Кроули составляют арьергард, и скоро люди, собаки и лошади исчезают в конце аллеи.

Преподобный Бьют Кроули не рискнул появиться на сборном пункте под самыми окнами племянника (Том Муди помнит его сорок лет назад стройным студентом богословия, скакавшим на самых горячих лошадях, перепрыгивавшим широчайшие рвы и бравшим самые новые плетни в окрестных полях), – итак, повторяю, его преподобие как бы случайно появляется из переулка, ведущего к пасторскому дому, как раз в ту минуту, когда сэр Хадлстон проезжает мимо. Тронув рослого вороного коня, он присоединяется к почтенному баронету. Охотники и собаки исчезают, а маленький Родон еще долго остается на ступеньках подъезда, пораженный и счастливый.

Во время этих памятных святок маленький Родон если и не снискал особенной привязанности сурового и холодного дяди, вечно запиравшегося в своем кабинете и погруженного в судебные дела или в разговоры с арендаторами и управляющими, – зато завоевал симпатии теток, как замужней, так и не замужних, обоих детей в замке и Джима, которого сэр Питт прочил в женихи одной из молоденьких леди, давая ему понять, что он может рассчитывать на получение прихода после смерти своего папаши-спортсмена. Сам Джим воздерживался от охоты на лисиц, предпочитая стрелять уток и бекасов да баловаться безобидной травлей крыс. В этих мирных занятиях он и проводил теперь рождественские каникулы, после которых ему предстояло вернуться в университет и постараться с грехом пополам сдать последние экзамены. Он уже отказался от зеленых фраков, красных галстуков и других светских украшений, готовясь к новому жизненному поприщу. Таким дешевым и экономным способом сэр Питт старался заплатить долг своим семейным.

Еще до окончания этих веселых рождественских праздников баронет, кое-как собравшись с духом, снова дал брату чек на своих банкиров, не более не менее как на сто фунтов! И если это решение сперва стоило сэру Питту адских мук, то с тем большим удовольствием он вспоминал потом о собственном великодушии. Родону и его сыну грустно было уезжать из замка, но Бекки и дамы, напротив, расстались с величайшей готовностью, и наша приятельница вернулась в Лондон, чтобы снова приняться за дела, за которыми мы ее застали в начале предыдущей главы. Благодаря ее заботам дом Кроули на Грейт-Гонт-стрит совершенно возродился и был готов к приему сэра Питта и его семьи, когда баронет прибыл в Лондон, чтобы исполнять свои обязанности в парламенте и добиться того положения в графстве, которое соответствовало бы его обширным талантам.

В первую сессию этот великий притворщик таил свои планы про себя и ни разу не открыл рта, за исключением того случая, когда подавал петицию от Мадбери. Но он усердно являлся на свое место и внимательно присматривался к парламентским делам и порядкам. Дома он занимался изучением «Синих книг», к беспокойству и недоумению леди Джейн, которой казалось, что он убивает себя ночной работой и таким чрезмерным усердием. Он завязал знакомства с министрами и с лидерами своей партии, решив в ближайшие же годы завоевать место в их рядах.

Нежность и доброта леди Джейн внушали Ребекке такое презрение, что этой маленькой женщине стоило немалого труда скрывать его. Простодушие и наивность, которые отличали леди Джейн, всегда выводили из себя нашу приятельницу Бекки, и временами она не могла даже удержаться от презрительного тона в разговоре с невесткой. С другой стороны, и леди Джейн раздражало присутствие Бекки в доме. Муж постоянно беседовал с гостьей; казалось, они обмениваются какими-то знаками, понятными им одним, и Питт говорил с нею о таких вопросах, которые ему и в голову не пришло бы обсуждать с женой. Леди Джейн, быть может, и не поняла бы их, но все равно ей было обидно сидеть, сознавая, что ей нечего сказать, и слушать, как эта маленькая миссис Родон болтает обо всем на свете, находит слово для каждого мужчины и ни у кого не остается в долгу, – в молчании сидеть в собственном доме у камина совсем одной, в то время как все мужчины толпились вокруг ее соперницы.

В деревне леди Джейн, бывало, рассказывала сказки детям, собиравшимся у ее колен (с ними всегда был и маленький Родон, очень привязанный к тетке); но когда в комнату входила Бекки и ее недобрые зеленые глаза загорались насмешкой, бедная леди Джейн сейчас же замолкала под этим презрительным взглядом. Ее нехитрые выдумки в испуге разлетались, как феи в волшебных сказках перед могучим злым духом. Она не могла собраться с мыслями и рассказывать дальше, хотя Ребекка с неуловимым сарказмом в голосе просила ее продолжать эту очаровательную сказку. Добрые мысли и тихие удовольствия были противны миссис Бекки: они раздражали ее; она ненавидела людей, которым они нравились; она терпеть не могла детей и тех, кто любит их.

– Не выношу ничего пресного, – заявила она лорду Стайну, передразнивая леди Джейн и ее манеры.

– Как некая особа не выносит ладана, – отвечал милорд с насмешливым поклоном и хрипло захохотал.

Итак, обе леди не слишком часто виделись друг с другом, за исключением тех случаев, когда жене младшего брата нужно было что-нибудь от невестки, – тогда она ее навещала. Они называли друг друга «милочка» и «душечка», хотя заметно сторонились одна другой. Между тем сэр Питт, несмотря на свои многочисленные занятия, ежедневно находил время заехать к невестке.

В день, когда он впервые присутствовал на обеде в честь спикера, сэр Питт воспользовался случаем показаться невестке во всем параде – в старом мундире дипломата, который он носил, когда был атташе при пумперникельском посольстве.

Бекки наговорила ему кучу комплиментов по поводу его костюма и почти так же восхищалась им, как его жена и дети, когда он зашел к ним перед отъездом из дому. Бекки сказала, что только чистокровный дворянин может решиться надеть этот придворный костюм. Только люди древнего рода умеют носить culotte courte [159] . Питт с удовлетворением посмотрел на свои ноги, которые, по правде сказать, отличались не большей красотой и округлостью линий, чем придворная шпага, болтавшаяся у него на боку, – Питт, повторяем, Посмотрел на свои ноги и решил в глубине души, что он неотразим.

Как только он ушел, Бекки нарисовала на него карикатуру и показала лорду Стайну, когда тот приехал. Его милость, восхищенный точно переданным сходством, взял набросок с собой. Он сделал сэру Питту Кроули честь встретиться с ним в доме миссис Бекки и был очень любезен с новым баронетом и членом парламента. Питт был поражен той почтительностью, с какой знатный пэр обращался с его невесткой, легкостью и блеском ее разговора и восхищением, с каким все мужчины слушали ее. Лорд Стайн высказал уверенность, что баронет только начинает свою общественную карьеру, и жаждал послушать его как оратора. Так как они были близкие соседи (ибо Грейт-Гонт-стрит выходит на Гонт-сквер, одну сторону которого, как всем известно, занимает Гонт-Хаус), милорд выразил надежду, что, как только леди Стайн приедет в Лондон, она будет иметь честь познакомиться с леди Кроули. Через день или два лорд Стайн завез своему соседу визитную карточку; его предшественнику он никогда не оказывал такого внимания, несмотря на то, что они целый век жили рядом.

Среди этих интриг, аристократических собраний и блестящих персонажей Родон с каждым днем чувствовал себя все более одиноким. Ему не возбранялось целые дни просиживать в клубе, обедать с холостыми приятелями, приходить и уходить когда вздумается. Он и Родон-младший не раз отправлялись на Гонт-стрит и проводили время с миледи и детьми, между тем как сэр Питт навещал Ребекку, по пути в парламент или возвращаясь оттуда.

Бывший полковник часами сидел в доме брата, почти ничего не делая и ни о чем не думая. Он был рад, если ему давали какое-нибудь поручение: сходить узнать что-нибудь про лошадь или про прислугу или разрезать жареную баранину за детским столом. Выбитый из седла и усмиренный, он стал лентяем и совершенным тюфяком. Далила лишила его свободы и обрезала ему волосы. Смелый и беспечный гуляка, каким он был десять лет тому назад, теперь стал ручным и превратился в вялого, послушного толстого пожилого джентльмена.
А бедная леди Джейн чувствовала, что Ребекка пленила ее супруга; что, впрочем, не мешало им при встречах по-прежнему называть друг друга «душечкой» и «милочкой».

ГЛАВА XLVI. Невзгоды и испытания

Между тем наши друзья в Бромптоне встречали Рождество по-своему и не слишком весело.

Из ста фунтов, составлявших весь ее годовой доход, вдова Осборна обычно отдавала около трех четвертей отцу с матерью в уплату за содержание свое и Джорджи. Еще сто двадцать фунтов присылал Джоз, и, таким образом, семья, состоявшая из четырех человек, при единственной девушке-ирландке, обслуживавшей также и Клепа с женою, могла жить скромно, но прилично, не падая духом после перенесенных недавно невзгод и разочарований, и даже приглашать изредка к чаю кого-либо из друзей. Седли все еще сохранял свой авторитет в семье мистера Клепа, своего бывшего подчиненного. Клеп помнил время, когда он, сидя на кончике стула за богатым столом коммерсанта на Рассел-сквер, выпивал стаканчик за здоровье миссис Седли, мисс Эмми и мистера Джозефа в Индии. Сейчас, в воспоминаниях, прошлое это казалось еще более великолепным; каждый раз, когда почтенный конторщик приходил из своей кухни-приемной наверх в гостиную и пил с мистером Седли чай или грог, он говорил:

– Это не то, к чему вы когда-то привыкли, сэр, – и так же серьезно и почтительно пил за здоровье обеих дам, как в дни их наибольшего процветания. Он находил, что мисс Эмилия играет божественно, и считал ее самой изящной леди. Он никогда не садился раньше Седли даже в клубе и не позволял никому из членов общества непочтительно отзываться об этом джентльмене. Когда-то он видел, какие важные люди в Лондоне пожимали руку мистеру Седли.

– Я знал его в те времена, – говорил он, – когда его можно было встретить на бирже вместе с Ротшильдом, и лично я всем ему обязан.

Клен со своей прекрасной репутацией и хорошим почерком вскоре же после разорения хозяина нашел себе другое место. Один из бывших компаньонов Седли был очень рад воспользоваться услугами мистера Клена и положил ему приличное жалованье.

– Такая мелкая рыбешка, как я, может плавать и в лоханке, – говорил старый конторщик.

Короче говоря, Седли понемногу растерял всех своих богатых друзей, но этот прежний его подчиненный оставался ему верен.

Из той небольшой доли доходов, которую Эмилия удерживала для себя, она, бережливо рассчитывая каждый шиллинг, одевала своего дорогого мальчика так, как подобало сыну Джорджа Осборна, и платила за его обучение в школе, куда после долгих опасений и колебаний, после тайных страхов и мучительных сомнений решила отдать сына. До поздней ночи она блуждала в дебрях грамматики и географии, чтобы потом учить Джорджи. Она даже принялась за латынь, мечтая быть ему полезной в преодолении этой премудрости. Расставаться с ним на целый день, отдавать его на произвол учительской трости и грубости школьных товарищей – было для слабой, чувствительной матери почти то же, что снова отнимать его от груди. А Джордж с великой радостью убегал в школу. Он жаждал перемен. Эта детская радость ранила сердце матери, – ведь сама она так страдала, отпуская от себя сына. Ей хотелось, чтобы и он огорчался, а потом она начинала раскаиваться в своем эгоизме, в том, что хотела видеть родного сына несчастным.

Джорджи делал большие успехи в школе, директором которой был приятель верного поклонника его матери – преподобного мистера Бинни. Он приносил домой бесчисленные награды и похвальные отзывы. Каждый вечер он рассказывал матери бесконечные истории про своих школьных товарищей, – какой молодчина Лайонс и какой трус Сниффин; а отец Стила в самом деле поставляет в училище мясо, а мать Голдинга каждую субботу приезжает за ним в карете; у Нита панталоны со штрипками, нельзя ли и ему пришить штрипки? Булл-старший такой сильный (хотя читает еще только Евтропия), что мог бы положить на обе лопатки самого мистера Уорда, помощника учителя. Так Эмилия перезнакомилась со всеми мальчиками в школе и знала их не хуже самого Джорджи. По вечерам она помогала ему делать письменные упражнения и так усердствовала над его уроками, как будто сама должна была утром отвечать учителю. Однажды, после драки со Смитом, Джордж вернулся к матери с синяком под глазом и ужасно хвастался перед нею и перед восхищенным старым дедушкой своими подвигами на поле брани, на котором он, говоря по правде, показал себя далеко не героем и потерпел решительное поражение. Эмилия до сих пор не может простить этого Смиту, хоть он теперь мирно торгует в аптеке близ Лестер-сквер.

В таких тихих занятиях и безобидных хлопотах проходила жизнь кроткой вдовы; годы отметили свое течение двумя-тремя серебряными нитями в ее волосах да провели чуть заметную морщинку на ее чистом лбу. Но она с улыбкой смотрела на эти отпечатки времени. «Какое значение это имеет для такой старухи, как я?» – говорила она. Все ее надежды были сосредоточены на сыне, который должен стать знаменитым, прославленным, великим человеком, как он того заслуживает. Она хранила его тетради, его рисунки и сочинения и показывала их в своем маленьком кругу, словно они были чудом гениальности. Некоторые из них она доверила мисс Доббин, чтобы показать их мисс Осборн, тетке Джорджа, и даже самому мистеру Осборну: может быть, старик раскается в своем жестокосердии и злобе по отношению к тому, кого уже нет на свете. Все ошибки и недостатки своего мужа она похоронила вместе с ним. Она помнила только возлюбленного, который женился на ней, пожертвовав всем, благородного, прекрасного и храброго супруга, который обнимал ее в то утро, когда уходил сражаться и умирать за своего короля. И она верила, что герой улыбается, глядя с небес на это чудо в образе мальчика, оставленного ей на радость и утешение.

Мы уже видели, что один из дедушек Джорджа (мистер Осборн), восседая в своих креслах на Рассел-сквер, день ото дня становился все несдержаннее и раздражительнее, а дочь его, несмотря на свой прекрасный экипаж и прекрасных лошадей, несмотря на то, что ее имя значилось в половине списков благотворительных обществ столицы, была несчастной, одинокой, угнетенной старой девой.

Снова и снова возвращалась она мыслью к прелестному мальчику, своему племяннику, которого ей однажды довелось увидеть. Она мечтала о том, чтобы ей позволили подъехать в своем прекрасном экипаже к дому, где он жил, и каждый день, одиноко катаясь по Парку, она смотрела по сторонам в надежде встретить его. Ее сестра, супруга банкира, иногда удостаивала навестить свой старый дом на Рассел-сквер и свою подругу детства. Она привозила с собой двух хилых детей в сопровождении чопорной няньки и, хихикая, жеманным голосом тараторила о светских знакомых, о том, что ее маленький Фредерик – вылитый лорд Клод Лоллипоп, а ее милую Марию заметила сама баронесса, когда они катались в Роухемптоне в колясочке, запряженной осликом. Она просила сестру уговорить папа сделать что-нибудь для ее дорогих малюток. Ей хотелось, чтобы Фредерик пошел в гвардию; и если ему придется быть старшим в роде (мистер Буллок положительно во всем себе отказывает, из кожи лезет, чтобы купить поместье), то чем же будет обеспечена ее дорогая девочка?

– Я надеюсь на тебя, милочка, – говорила миссис Буллок, – потому что моя доля папиного наследства перейдет, как ты понимаешь, к главе семьи. Милейшая Рода Мак-Мул вызволит имение Каслтодди, как только умрет бедный милый лорд Каслтодди, а у него то и дело случаются припадки эпилепсии; и маленький Макдаф Мак-Мул будет виконтом Каслтодди. Оба мистера Бледайера с Минсинг-лейн закрепили свои состояния за маленьким сыном Фанни Бледайер. Ты понимаешь, как это важно, чтобы и мой крошка Фредерик был старшим в роде… и… и… попроси папа перенести свой текущий счет к нам на Ломбард-стрит. Хорошо, дорогая? Неловко, что у него счет у Стампи и Роди.

После такой беседы, где светская болтовня мешалась с грубой корыстью, и после поцелуя, похожего на прикосновение устрицы, миссис Фредерик Буллок забирала своих накрахмаленных птенцов и, все так же тараторя и хихикая, усаживалась в карету.

Каждый визит, который эта представительница хорошего тона наносила своим родным, только портил дело: отец увеличивал свои вложения у Стампи и Роди. Ее покровительственная манера становилась все более невыносимой. Бедная вдова в маленьком домике в Бромптоне, охраняя свое сокровище, не подозревала, как жадно кто-то зарится на него.

В тот вечер, когда Джейн Осборн сказала отцу, что видела его внука, старик ничего не ответил, но он не рассердился и, уходя к себе, довольно ласково пожелал ей доброй ночи. Вероятно, он много размышлял о том, что она сказала, а может быть, и навел у Доббинов некоторые справки об ее визите, ибо недели через две после этого он спросил, где ее французские часики с цепочкой, с которыми она обычно не расставалась.

– Я купила их на собственные деньги, сэр, – испуганно ответила мисс Джейн.

– Закажи себе другие такие же или еще лучше, если найдутся, – сказал старый джентльмен и погрузился в молчание.

За последнее время обе мисс Доббин несколько раз упрашивали Эмилию отпустить к ним Джорджа: он очень понравился тетке; может быть, и дедушка, намекали они, тоже решит наконец сменить гнев на милость, – Эмилия, конечно, не захочет мешать счастью сына.

Нет, этого Эмилия не хотела, но она с тяжелым сердцем и большой опаской принимала их приглашения, положительно места себе не находила в отсутствие ребенка и встречала его, когда он возвращался, с таким чувством, словно он избавился от какой-то опасности. Он привозил домой деньги и игрушки, на которые вдова смотрела с беспокойством и ревностью. Она всегда спрашивала, не видал ли он там незнакомого старого джентльмена. Только старого сэра Уильяма, который катал его в фаэтоне, отвечал мальчик, да еще мистера Доббина, он приехал к вечеру на своей прекрасной гнедой – нарядный, в зеленом фраке, с розовым галстуком и с хлыстиком с золотым набалдашником; мистер Доббин обещал показать ему Тауэр и взять его с собой на охоту с гончими.

Но однажды, возвратившись, он сказал:

– Был старый джентльмен с густыми бровями, в широкополой шляпе и с толстой цепочкой с печатками. (Мистер Осборн приехал как раз в то время, когда кучер катал Джорджа на сером пони вокруг лужайки.) Он очень долго смотрел на меня и весь дрожал. После обеда меня заставили прочитать: «Зовут меня Норвал». Тетя заплакала, она всегда плачет. – Таков был отчет Джорджа в этот вечер.

Эмилия поняла, что мальчик видел деда, и в страшном волнении стала ожидать предложений с его стороны, уверенная в том, что они должны последовать. И действительно, через несколько дней ее предчувствия сбылись. Мистер Осборн совершенно официально предлагал взять мальчика к себе и сделать его наследником всего состояния, которое раньше предназначалось его отцу. Он обязывался пожизненно выплачивать миссис Джордж Осборн сумму, достаточную, чтобы обеспечить ей приличное существование. Если миссис Джордж Осборн предполагает вторично выйти замуж – мистер Осборн слышал, что таково ее намерение, – выплата ей обеспечения не будет прекращена. Но он ставил непременным условием, чтобы ребенок поселился у него на Рассел-сквер или в каком-либо другом месте по его выбору. Мальчику будет позволено время от времени навещать миссис Джордж Осборн по месту ее жительства. Письмо с этим сообщением было ей доставлено и прочтено, когда матери не было дома, а отец, по обыкновению, ушел в Сити.

Эмилия очень редко сердилась, быть может, два-три раза за свою жизнь, – и вот поверенному мистера Осборна посчастливилось увидеть ее во время одного из таких приступов гнева. Она поднялась, сильно покраснев и вся дрожа, лишь только мистер По прочел письмо и протянул его ей; она разорвала письмо на мелкие кусочки и растоптала их.

– «Чтобы я вторично вышла замуж? Чтобы я взяла деньги за разлуку с сыном? Какое ужасное оскорбление! Скажите мистеру Осборну, что это – подлое письмо, сэр… подлое письмо! Я не отвечу на него. До свиданья, сэр!» И она отпустила меня кивком головы, словно королева в какой-нибудь трагедии, – рассказывал потом поверенный.

Родители в тот день даже не заметили ее волнения, и она не стала передавать им свой разговор с поверенным. У них были свои дела, немало их заботившие, дела, которые самым непосредственным образом касались интересов этой невинной и ничего не подозревавшей леди. Старый джентльмен, ее отец, всегда был занят какими-нибудь спекуляциями. Мы видели, как он прогорел на торговле вином и углем. Но, шныряя усердно и неутомимо по Сити, он опять набрел на какую-то аферу и так увлекся ею, несмотря на предостережения мистера Клепа, что потом и не смел признаться, как далеко он зашел в этом предприятии. А так как у мистера Седли было правило не говорить о денежных делах с женой и дочерью, то они и не подозревали, какое бедствие грозит им, пока несчастный старик не вынужден был постепенно во всем признаться.

Прежде всего это сказалось на мелких хозяйственных счетах, которые уплачивались каждую неделю. «Перевод из Индии еще не пришел», – с расстроенным лицом говорил мистер Седли жене. И так как она всегда аккуратно платила по счетам, то торговцы, к которым бедная леди должна была обратиться с просьбой об отсрочке, приняли это с большим неудовольствием, хотя со стороны других, менее аккуратных покупателей такие просьбы были для них делом привычным. Деньги, которые давала в семью Эмми – давала с легким сердцем и ни о чем не спрашивая, – позволяли семье кое-как перебиваться, хотя бы и на половинном пайке. И первые шесть месяцев прошли сравнительно легко: старый Седли все еще верил, что его акции должны подняться и что все устроится.

Однако и в конце полугодия те шестьдесят фунтов от Джоза, что могли бы выручить семью, не были получены, и дела ее шли все хуже. Миссис Седли, сильно постаревшая и утратившая бодрость духа, только молчала или уходила на кухню к миссис Клеп – поплакать. Мясник смотрел в сторону, бакалейщик дерзил. Раза два маленький Джордж ворчал по поводу обеда, и Эмилия, которая сама удовольствовалась бы ломтиком хлеба, не могла не заметить, что о сыне ее мало заботятся, и прикупала кое-что на свои личные небольшие средства, только бы мальчик был здоров.

Наконец родители сказали ей все или, вернее, рассказали нечто маловразумительное и путаное, как вообще рассказывают о себе люди, попавшие в затруднительное положение. Когда пришли ее собственные деньги, Эмилия, собираясь заплатить родителям, хотела удержать некоторую часть, так как заказала новый костюм для Джорджи.

Тут выяснилось, что Джоз им больше не помогает и что на хозяйство не хватает денег, – как Эмилия и сама должна была бы видеть, говорила мать, но ведь она ни о чем и ни о ком не думает, кроме Джорджи. Тогда Эмилия молча протянула через стол все свои деньги и ушла к себе в комнату, чтобы там выплакаться. Но особенно грустно было отказываться от костюмчика, который она с такой радостью готовила для рождественского подарка сыну и покрой и фасон которого долго обсуждала со скромной портнихой, своей приятельницей.

Труднее же всего ей было сказать об этом Джорджи, и Джорджи заявил шумный протест. У всех будут новые костюмы к Рождеству. Мальчики будут смеяться над ним. Ему нужен новый костюм. Ведь она обещала. У бедной вдовы нашлись в ответ только поцелуи. Со слезами она стала чинить его старый костюм. Потом порылась среди своих немногочисленных нарядов – нельзя ли что-нибудь продать, чтобы приобрести желанную обновку, и наткнулась на индийскую шаль, которую прислал ей Доббин. Она вспомнила, как в былые дни ходила с матерью в прекрасную лавку с индийскими товарами на Ладгет-Хилле, где такие вещи можно было не только купить, но и продать и сдать на комиссию. Щеки ее разрумянились и глаза загорелись при этой мысли, и, весело улыбаясь, она расцеловала Джорджа перед его уходом в школу. Мальчик понял, что его ждет приятный сюрприз.

Завязав шаль в платок (тоже подарок доброго майора), она спрятала сверток под накидкой и прошла пешком, раскрасневшись и горя нетерпением, всю дорогу до Ладгет-Хилла; она так быстро шла вдоль ограды парка и так проворно перебегала через улицы, что мужчины оборачивались, когда она спешила мимо, и заглядывались на ее хорошенькое разгоряченное личико. Эмилия рассчитала, как ей истратить деньги, которые она выручит от продажи шали: кроме костюмчика, она может купить книги, о которых Джорджи мечтал, и заплатить за ученье в школе за полгода. Хватит и на то, чтобы подарить отцу новый плащ вместо его единственной старой шинели. Она не ошиблась в ценности подарка майора: шаль была прекрасная, очень тонкая, и купец сделал весьма выгодную покупку, заплатив ей двадцать гиней.

Восхищенная и взволнованная, Эмилия побежала со своим богатством в магазин Дартона, у собора св. Павла, и купила там книжки «Помощник родителям» и «История Сэндфорда и Мертона», о которых мечтал Джорджи, затем села со своим пакетом в омнибус и весело покатила домой. Там она, присев за стол, с особым удовольствием вывела своим изящным мелким почерком на первом листке каждого томика: «Джорджу Осборну рождественский подарок от любящей матери». Томики эти с красивой аккуратной надписью сохранились до сих пор.

Она только что вышла из своей комнаты с книжками в руках, чтобы положить их на стол, где сын должен был их найти по приходе из школы, как в коридоре встретилась с матерью. Семь маленьких томиков в тисненных золотом переплетах бросились в глаза старой леди.

– Это что? – спросила она.

– Книги для Джорджи, – ответила Эмилия, краснея. – Я… я… обещала подарить ему на Рождество.

– Книжки! – воскликнула старая леди с негодованием. – Книжки, когда вся семья сидит без хлеба! Книжки! Когда, для того чтобы содержать тебя и твоего сына в довольстве и спасти от тюрьмы твоего дорогого отца, я продала все до одной безделушки и индийскую шаль со своих плеч! Все, и даже ложки, лишь бы поставщики не могли оскорблять нас и мистер Клеп, который имеет на это право, получил свою плату; потому что он не какой-нибудь сквалыга-хозяин, а добрейший человек и отец семейства. Эмилия, ты разрываешь мне сердце своими книжками и своим сыном, которого губишь, потому что не хочешь с ним расстаться! О Эмилия, я молю бога, чтобы твой ребенок не доставил тебе столько горя, сколько я видела от своих детей. Джоз бросает отца на старости лет, а тут еще Джордж, который мог бы быть богатым и обеспеченным, ходит в школу, как лорд, с золотыми часами и цепочкой, когда у моего милого, дорогого старого мужа нет и… и… шиллинга!

Истерические всхлипывания и крики прервали речь миссис Седли; они, как эхо, разнеслись по всем комнатам маленького дома, обитатели которого слышали каждое слово этого разговора.

– Маменька, маменька! – воскликнула бедная Эмилия, обливаясь слезами. – Вы мне ничего не говорили. Я… я обещала ему книги. Я… я только сегодня утром продала свою шаль. Возьмите деньги… Возьмите все! – И дрожащими пальцами она достала серебро и соверены – свои драгоценные золотые соверены! – она совала их в руки матери, а они рассыпались и катились вниз по лестнице.

Потом она убежала к себе и бросилась на кровать в безмерном горе и отчаянии. Теперь она поняла. Она приносит мальчика в жертву своему эгоизму. Если бы не она, ее сыну досталось бы богатство, положение, образование; он мог бы занять место своего отца – то место, которого старший Джордж лишился из-за нее. Стоит ей сказать слово, и ее старый отец получит средства к жизни, а мальчик – целое состояние. Каково нежному раненому сердцу это сознавать!

ГЛАВА XLVII. Гонт-Хаус

Кто не знает, что городской дворец лорда Стайна помещается на Гонт-сквер, от которого идет Грейт-Гонт-стрит – та самая улица, куда мы в свое время, еще при жизни покойного сэра Питта Кроули, отвезли Ребекку. Загляните сквозь решетку, и за темными деревьями, в глубине сада, вы увидите нескольких жалких гувернанток, прогуливающихся с бледными питомцами по дорожкам вокруг унылого газона, в центре коего возвышается статуя лорда Гонта, сражавшегося при Миндене, – он в парике с тремя косичками, но в одежде римского императора. Гонт-Хаус занимает почти целиком одну сторону сквера. Остальные состоят из особняков, знававших лучшие дни, – это высокие темные дома с каменными или окрашенными в более светлые тона карнизами. За узкими, неудобными окнами царят, вероятно, потемки. Гостеприимство отошло от этих дверей, как отошли времена расшитых галуном лакеев и мальчишек-проводников, которые гасили свои факелы в железных гасильниках, до сих пор сохранившихся возле фонарей у подъезда. Ныне в сквер проникли медные дверные дощечки: «Доктор», «Западное отделение Дидлсекского банка», «Англо-Европейское общество» и т. д. Все это являет мрачное зрелище – да и дворец милорда Стайна не менее мрачен. Я видел его только снаружи – высокую ограду с грубыми колоннами у массивных ворот, в которые иногда выглядывает старый привратник с толстой и угрюмой красной физиономией, а над оградою – чердак и окна спален да трубы, из которых теперь редко вьется дым, ибо нынешний лорд Стайн живет в Неаполе, предпочитая вид залива, Капри и Везувия мрачному зрелищу ограды на Гонт-сквер.

В нескольких десятках ярдов дальше по Нью-Гонт-стрит, там, куда выходят службы Гонт-Хауса, прячется маленькая скромная боковая дверь; вы едва отличите ее от дверей конюшни, но немало изящных закрытых экипажей останавливалось в былые времена у этого порога, как сообщил мне мой осведомитель, маленький Том Ивз, который все решительно знает и который показывал мне эти места.

– В эту дверь не раз входили и выходили принц и Пердита, – докладывал он мне. – Здесь с герцогом *** бывала Марианна Кларк. Эта дверь ведет в знаменитые petits appartements [160] лорда Стайна; одна комната там вся отделана слоновой костью и белым атласом, другая – черным деревом и черным бархатом; там есть маленькая банкетная зала, скопированная с дома Салюстия в Помпее и расписанная Козуэем, и игрушечная кухонька, где все кастрюли из серебра, а вертелы из золота. Здесь Эгалите, герцог Орлеанский, жарил куропаток в ту ночь, когда они с маркизом Стайном выиграли сто тысяч фунтов в ломбер у некоей высокопоставленной особы. Часть этих денег пошла на французскую революцию, часть – на покупку лорду Гонту титула маркиза и ордена Подвязки, а остальное… но в наши планы не входит сообщать о том, на что пошло остальное, хотя Том Ивз, который знает все чужие дела, мог бы дать нам отчет в каждом шиллинге.

Кроме этого дворца в столице, маркиз владел в различных частях трех королевств многими замками и дворцами, описание которых можно найти в путеводителях: замок Стронгбоу с лесами на берегу Шеннона; Гонт-Касл в Кармартеншире, где был взят в плен Ричард II; Гонтли-Холл в Йоркшире, где было, как мне рассказывали, двести серебряных чайников для гостей, с соответствующей великолепной сервировкой, не говоря уж о Стилбруке в Хэмпшире – ферме милорда, этой сравнительно скромной резиденции, где стояла памятная нам всем мебель, – она продавалась с аукциона после смерти милорда знаменитым, ныне тоже умершим, аукционером.

Маркиза Стайн происходила из древнего и прославленного рода Керлайон, маркизов Камелот, которые сохраняли свою старую веру еще со времен обращения в христианство досточтимого друида, их предка, и род которых был известен в Англии задолго до прибытия на наши острова короля Брута. Титул старших сыновей в этом доме – Пендрагон. Сыновья с незапамятных времен носили имена Артуров, Утеров, Карадоков. Многие из них сложили головы в верноподданнических заговорах. Елизавета предала казни современного ей Артура, который был камергером Филиппа и Марии и отвозил письма шотландской королевы ее дядьям Гизам. Его младший сын был офицером великого герцога, одним из деятельных участников знаменитой Варфоломеевской ночи. Все время, пока королева Мария томилась в тюрьме, фамилия Камелот непрестанно устраивала заговоры в ее пользу. Она понесла большие имущественные потери, как снаряжая войска против испанцев во времена Армады, так и подвергаясь денежным штрафам и конфискациям по распоряжению Елизаветы – за укрывательство католических священников, за упорный нонконформизм и за папистские злодеяния. Один малодушный представитель этой семьи, живший во времена короля Иакова, отрекся было от своей веры под влиянием доводов этого великого богослова, и вследствие такого отступничества имущественное положение рода несколько восстановилось. Но уже следующий граф Камелот, живший в царствование Карла, вернулся к вере отцов, и фамилия продолжала сражаться за нее и беднеть во славу ее до тех пор, пока оставался в живых хоть один Стюарт, способный замыслить или возглавить восстание.

Леди Мэри Керлайон воспитывалась в одном из парижских монастырей, ее крестной матерью была дофина Мария-Антуанетта. В самом расцвете красоты ее выдали замуж за лорда Гонта – продали, как говорят, этому человеку, бывшему тогда в Париже и выигравшему огромные суммы у брата этой леди на банкетах Филиппа Орлеанского. Знаменитую дуэль графа Гонта с графом де ля Маршем, офицером «серых мушкетеров», молва приписывала в то время притязаниям этого офицера (бывшего пажом и оставшегося любимцем королевы) на руку красавицы леди Мэри Керлайон. Она вышла замуж за лорда Гонта, когда граф еще не оправился от полученных ранений, поселилась в Гонт-Хаусе и одно время была украшением блестящего двора принца Уэльского. Фоке провозглашал тосты в ее честь, Моррис и Шеридан воспевали ее в своих стихах; Малмсбери отвешивал ей самые изящные свои поклоны; Уолпол называл ее очаровательницей; Девоншир чуть ли не ревновал ее. Но ее пугали буйные развлечения общества, в которое она попала, и, родив двух сыновей, она замкнулась в благочестивой и уединенной жизни. Не удивительно, что лорда Стайна, любившего удовольствия и веселье, не часто видели рядом с этой трепещущей, молчаливой, суеверной и несчастной женщиной.

Упомянутый раньше Том Ивз (который не имеет никакого отношения к нашему рассказу, за исключением того, что знает весь лондонский свет, а также историю и тайны всех знатных фамилий) сообщил мне дальнейшие сведения относительно миледи Стайн, возможно достоверные, а возможно и выдуманные.

– Унижения, которым подвергалась эта леди у себя в доме, – рассказывал Том, – были ужасны. Лорд Стайн заставлял ее садиться за стол с такими женщинами, что я скорее умер бы, чем позволил миссис Ивз встречаться с ними, – с леди Крекенбери, с миссис Чипинхем, с мадам де ля Крюшкассе, женой французского секретаря (от любой из этих дам Том Ивз, который с наслаждением пожертвовал бы для них собственной женой, был бы счастлив получить поклон или приглашение на обед), – одним словом, со всеми царствовавшими фаворитками. И неужели вы думаете, что эта леди из такой фамилии, не уступающей в гордости самим Бурбонам, для которой Стайны просто лакеи, выскочки (ибо это, в сущности, не старинные Гонты, а младшая, сомнительная ветвь дома), – неужели вы думаете, говорю я (читатель не должен забывать, это говорит Том Ивз), что маркиза Стайн, самая надменная женщина в Англии, так покорилась бы своему супругу, если бы на то не было особых причин? Вздор! Поверьте мне, есть тайные причины! И я скажу вот что: эмигрировавший сюда аббат де ля Марш, участвовавший в Киберонском деле вместе с Пюизе и Тентаньяком, был тот самый полковник «серых мушкетеров», с которым Стайн дрался на дуэли в восемьдесят шестом году, и вот… он снова встретился с маркизой. После того как преподобный полковник был убит в Бретани, леди Стайн предалась той набожной жизни, которую ведет до сих пор; она каждый день запирается со своим духовником и каждое утро посещает богослужение на Испанской площади. Я выследил ее там – то есть случайно встретил, – и будьте уверены, тут непременно скрывается тайна. Люди не бывают так несчастны, если им не в чем раскаиваться, – добавил Том Ивз, глубокомысленно покачивая головою, – будьте уверены, эта женщина никогда не была бы так покорна, если бы у маркиза не было меча, занесенного над ее головой.

Итак, если сведения мистера Ивза правильны, то этой леди, невзирая на ее высокое положение, приходилось выносить немало личных унижений и под наружным спокойствием скрывать много тайного горя. Так давайте же, братья мои, чьи имена не вписаны в Красную книгу, давайте утешаться приятной мыслью, что и те, кто поставлен выше нас, бывают несчастливы, что у Дамокла, сидящего на атласных подушках и обедающего на золоте, висит над головой грозный меч – в виде судебного пристава, наследственной болезни или фамильной тайны; этот меч, как некое привидение, то и дело выглядывает из-за вышитых занавесей и в один прекрасный день обрушится и сразит несчастного.

И если сравнивать положение бедняка с положением знатного вельможи, то (опять-таки по словам Ивза) первый всегда найдет себе какой-то источник утешения. Поскольку вы не ждете наследства и никто не ждет его от вас, вы можете быть в наилучших отношениях с вашим отцом и сыном; а между тем наследник такого высокородного вельможи, как милорд Стайн, не может не злиться, ибо он чувствует себя в некотором роде отрешенным от власти и, следовательно, смотрит на своего соперника далеко не дружелюбным взглядом.

– Считайте за правило, – говорит мистер Ивз, этот старый циник, – что все отцы и старшие сыновья знатных фамилий ненавидят друг друга. Наследный принц всегда находится в оппозиции к короне или нетерпеливо протягивает к ней руки. Шекспир знал свет, дорогой мой сэр, и когда он изображает, как принц Хел (которого семья Гонтов числит своим предком, хотя они имеют не больше отношения к Джону Гонту, чем вы)… как принц Хел примеряет отцовскую корону, он дает вам верное изображение всякого законного наследника. Если бы вы были наследником герцогства и тысячи фунтов в день, неужели вы не пожелали бы овладеть ими? Вздор! И совершенно понятно, что всякий знатный человек, испытавший эти чувства по отношению к своему отцу, отлично знает, что сын его питает те же чувства по отношению к нему самому; не удивительно, что они всегда относятся друг к другу недоверчиво и враждебно.

То же самое в отношении старшего сына к младшим. Вам должно быть как нельзя лучше известно, любезный сэр, что каждый старший брат смотрит на младших в доме как на естественных врагов, лишающих его наличных денег, которые должны по праву принадлежать ему. Я часто слышал, как Джордж Мак-Турк, старший сын лорда Баязета, говорил, что, будь его воля, он, получив титул, сделал бы то, что делают султаны: очистил бы имение, сразу отрубив головы всем младшим братьям. И все они так думают. Уверяю вас, каждый из них – турок в душе. Да, сэр, они знают свет!

В эту минуту рядом проходил какой-то знатный вельможа, – шляпа Тома Ивза слетела с его головы, и он бросился вперед с поклоном и улыбкой. Это доказывало, что и он тоже знает свет – по-своему, по том-ивзовски, конечно. Вложив все свое состояние до единого шиллинга в ежегодную ренту, Том мог без злобы относиться к своим племянникам и племянницам, а по отношению к вышестоящим не питал других чувств, кроме постоянного и бескорыстного желания у них пообедать.

Между маркизой и естественным, нежным отношением матери к детям стояла суровая преграда в виде различия вероисповеданий. Самая ее любовь к сыновьям только увеличивала горе и страх этой набожной леди. Ее отделяла от детей роковая бездна. Она не могла протянуть свои слабые руки через эту бездну, не могла перетащить своих детей на тот ее край, где их, как она верила, ждало спасение. Пока сыновья еще были молоды, лорд Стайн, ученый человек и любитель казуистики, устраивал у себя в имении по вечерам, после обеда, за стаканом вина веселое развлечение, стравливая воспитателя своих сыновей, преподобного мистера Трэйла(ныне милорда епископа Илингского), с духовником миледи, отцом Молем, и напуская Оксфорд на Сент-Ашель.

– Браво, Летимер! Хорошо сказано, Лойола! – восклицал он по очереди.

Он обещал сделать Моля епископом, если тот перейдет в англиканство, и клялся употребить все свое влияние, чтобы добыть Трэйлу кардинальскую шапку, если он отступит от своей веры. Но ни один из богословов не сдавался. И хотя любящая мать надеялась, что ее младший и любимый сын вернется в лоно истинной церкви, церкви его матери, – ужасное, горькое разочарование ожидало набожную леди – разочарование, которое казалось возмездием за греховность ее замужества.

Лорд Гонт женился, как известно всякому, кто вращается в обществе пэров, на леди Бланш Тислвуд, дочери благородной фамилии Бейракрсов, упоминавшихся уже в этой правдивой повести. Молодой чете было отведено одно крыло Гонт-Хауса: ибо глава дома хотел властвовать и, пока царил, – царить безраздельно. Однако его сын и наследник мало жил дома, не ладил с женой и занимал столько денег – с обязательством заплатить по получении наследства, – сколько ему было необходимо сверх тех скромных сумм, которые отец милостиво выдавал ему. Маркизу были хорошо известны все долги сына до последнего шиллинга. После его безвременной кончины оказалось, что маркиз был владельцем многих векселей своего наследника, скупленных его милостью и завещанных детям младшего сына.

К огорчению милорда Гонта и к злобной радости его естественного врага – отца, леди Гонт была бездетна; поэтому лорду Джорджу Гонту было предписано вернуться из Вены, где он был занят дипломатией и вальсами, и вступить в брачный союз с достопочтенной Джоанной, единственной дочерью Джона Джонса, только что пожалованного барона Хельвелина и главы банкирской фирмы «Джонс, Браун и Робинсон» на Треднидл-стрит. От этого союза произошли несколько сыновей и дочерей, жизнь и деяния которых не входят в нашу повесть.

На первых порах это был счастливый и благополучный брак. Милорд Джордж Гонт умел не только читать, но и сравнительно правильно писать. Он довольно бегло говорил по-французски и был одним из лучших танцоров Европы. Нельзя было сомневаться, что, обладая такими талантами и таким положением на родине, его милость достигнет на своем поприще высших ступеней. Миледп, его жена, чувствовала себя созданной для придворной жизни; ее средства давали ей возможность устраивать роскошные приемы в тех европейских городах, куда призывали мужа его дипломатические обязанности. Шли толки о назначении его посланником, у «Путешественников» держали даже пари, что он вскоре будет послом, когда вдруг разнесся слух о странном поведении секретаря посольства: на большом дипломатическом обеде он вдруг вскочил и заявил, что pate de foie gras [161] отравлен. Затем он явился на бал в дом баварского посланника, графа Шпрингбок-Гогенлауфена, с бритой головой и в костюме капуцина. А между тем это был отнюдь не костюмированный бал, как потом уверяли.

– Тут что-то неладно, – шептала молва. – С его дедом было то же самое. Это у них в семье.

Его супруга и дети вернулись на родину и поселились в Гонт-Хаусе. Лорд Джордж оставил свой пост на европейском континенте и был послан, как извещала «Газета», в Бразилию. Но людей не обманешь: он никогда не возвращался из поездки в Бразилию, никогда не умирал там, никогда не жил там и даже никогда там не был. Его, в сущности, нигде не было: он исчез.

– Бразилия, – передавал с усмешкою один сплетник другому, – Бразилия – это Сен-Джонс-Вуд. Рио-де-Жанейро – это домик, окруженный высокой стеной; и Джордж Гонт аккредитован при надзирателе, который наградил его орденом Смирительной рубашки.

Такими эпитафиями удостаивают друг друга люди на Ярмарке Тщеславия.

Два или три раза в неделю, рано утром, бедная мать, казнясь за грехи, ездила навещать беднягу. Иногда он смеялся при виде ее (и этот смех был для матери горше слез). Иногда она заставала этого блестящего денди, участника Венского конгресса, за игрой: он возил по полу деревянную лошадку или нянчил куклу маленькой дочки надзирателя. Иногда он узнавал свою мать и отца Моля, ее духовника и спутника; но чаще он забывал о ней, как забыл жену, детей, любовь, честолюбие, тщеславие. Зато он помнил час обеда и ударялся в слезы, если его вино слишком разбавляли водой.

В его крови гнездилась таинственная отрава: бедная мать принесла ее из своего древнего рода. Зло это уже дважды заявляло о себе в семье ее отца, задолго до того, как леди Стайн согрешила и начала искупать свои грехи постом, слезами и молитвами. Гордость рода была сражена, подобно первенцу фараона. Темное пятно роковой гибели легло на этот порог – высокий старинный порог, осененный коронами и резными гербами.

Между тем дети отсутствующего лорда беспечно росли, не ведая, что и над ними тяготеет рок. Первое время они говорили об отце и строили планы о его возвращении. Затем имя живого мертвеца стало упоминаться все реже и, наконец, совсем забылось. Но убитая горем бабка трепетала при мысли, что эти дети унаследуют отцовский позор, так же как и его почести, и с болью ожидала того дня, когда на них обрушится ужасное проклятие предков.

Такое же мрачное предчувствие преследовало и лорда Стайна. Он пытался утопить в Красном море вина и веселья страшный призрак, стоявший у его ложа; иногда ему удавалось ускользнуть от него в толпе, потерять его в вихре удовольствий. Но стоило лорду Стайну остаться одному, как призрак возвращался, и с каждым годом он, казалось, становился неотвязнее.

«Я взял твоего сына, – говорил он. – Почему я не могу взять тебя? Я могу заключить тебя в тюрьму, как твоего сына Джорджа. Завтра же я могу прикоснуться к твоей голове – и тогда прощай все удовольствия и почести, пиры, красота, друзья, льстецы, французские повара, прекрасные лошади, дома, – вместо этого тебе дадут тюрьму, сторожа и соломенный тюфяк, как Джорджу Гонту». И тогда милорд бросал вызов грозившему ему призраку; ибо ему было известно средство, как обмануть врага.

Итак, роскошь и великолепие царили за резными порталами Гонт-Хауса с его закоптелыми коронами и вензелями, но счастья там не было. Здесь давались самые роскошные в Лондоне пиры, но удовольствие они доставляли только гостям, сидевшим за столом милорда. Если бы он не был таким знатным вельможей, очень немногие посещали бы его, но на Ярмарке Тщеславия снисходительно смотрят на грехи великих особ. Nous regardons a deux fois [162] (как говорила одна француженка), прежде чем осудить такую особу, как милорд. Некоторые записные критики и придирчивые моралисты бранили лорда Стайна, но, несмотря на это, всегда рады были явиться, когда он приглашал их.

– Лорд Стайн просто невозможен, – говорила леди Слингстон, – но все у него бывают, и я, конечно, послежу за моими девочками, чтобы с ними там ничего не случилось.

– Я обязан его милости всем в жизни, – говорил преподобный доктор Трэйл, думая о том, что архиепископ сильно сдал; а миссис Трэйл и ее юные дочери готовы были скорее пропустить службу в церкви, чем хотя бы один из вечеров его милости.

– У этого человека нет ничего святого, – говорил маленький лорд Саутдаун сестре, которая обратилась к нему с кротким увещанием, так как мать передавала ей страшные россказни о том, что творится в Гонт-Хаусе, – но у него, черт возьми, подается самое лучшее в Европе сухое силери.

Что касается сэра Питта Кроули, баронета, то сэру Питту, этому образцу порядочности, сэру Питту, который вел миссионерские собрания, ни на минуту не приходило в голову отказываться от посещений Гонт-Хауса.

– Там, где встречаешься с такими особами, как епископ Илингский и графиня Слингстон, там, будьте уверены, Джейн, – говорил баронет, – не может быть задета наша честь. Высокий ранг и положение лорда Стайна дают ему право властвовать над людьми нашего положения. Лорд-наместник графства – уважаемое лицо, дорогая моя. Кроме того, мы когда-то дружили с Джорджем Гонтом; я был первым, а он вторым атташе при пумперникельском посольстве.

Одним словом, все бывали у этого великого человека, – все, кого он приглашал. Точно так же и вы, читатель (не возражайте, все равно не поверю), и я, автор, отправились бы туда, если бы получили приглашение.

ГЛАВА XLVIII, в которой читателя вводят в высшее общество

Наконец любезность и внимание Бекки к главе семьи ее мужа увенчались чрезвычайной наградой – наградой хотя, конечно, и не материальной, но которой маленькая женщина добивалась более усердно, чем каких-нибудь осязаемых благ. Если она и не питала склонности к добродетельной жизни, то желала пользоваться репутацией добродетельной особы, а мы знаем, что в светском обществе ни одна женщина не достигнет этой желанной цели, пока не украсит себя шлейфом и перьями и не будет представлена ко двору своего монарха. С этого августейшего свидания она уходит честной женщиной. Лорд-камергер выдает ей свидетельство о добродетели. И как сомнительные товары или письма проходят в карантине сквозь печь, после чего их опрыскивают ароматическим уксусом и объявляют очищенными, так и многие леди, имеющие сомнительную репутацию и разносящие заразу, пройдя через целительное горнило королевского присутствия, выходят оттуда чистые, как стеклышко, без малейшего пятна.

Пусть миледи Бейракрс, миледи Тафто, миссис Бьют Кроули в своем Хэмшнпре и другие подобные им дамы, лично знавшие миссис Родон Кроули, кричат: «Позор!» – при мысли о том, что эта мерзкая авантюристка склонится в реверансе перед монархом, и пусть заявляют, что, будь жива добрая королева Шарлотта, она никогда не потерпела бы такой испорченной особы в своей целомудренной гостиной. Но если мы примем в соображение, что миссис Родон подверглась испытанию в присутствии первого джентльмена Европы и выдержала, так сказать, экзамен на репутацию, то, право же, будет явным нарушением верноподданнических чувств сомневаться и дальше в ее добродетели. Я, со своей стороны, с любовью и благоговением оглядываюсь на эту великую историческую личность. И как же высоко мы ценим на Ярмарке Тщеславия благородное звание джентльмена, если это высокочтимое августейшее лицо по единодушному решению лучшей и образованнейшей части населения было облечено титулом «Первого Джентльмена» своего королевства. Помнишь ли, дорогой М., о друг моей юности, как в некий счастливый вечер, двадцать пять лет тому назад, когда на сцене шел «Тартюф» в постановке Элпстона и с Дотоном и Листоном в главных ролях, два мальчика получили от верноподданных учителей разрешение уйти из школы Живодерни, где они учились, чтобы присоединиться к толпе на сцене Друри-лейнского театра, собравшейся приветствовать короля. Короля? Да, это был он. Лейб-гвардейцы стояли перед высочайшей ложей; маркиз Стайн (лорд Пудреной комнаты) и другие государственные сановники толпились за его креслом, а он сидел толстый, румяный, увешанный орденами, в пышных локонах. Как мы пели «Боже, храпи короля!». Как все здание сотрясалось и гремело от великолепной музыки! Как все надрывались, кричали «ура!» и махали носовыми платками! Дамы плакали, матери обнимали детей, некоторые падали в обморок от волнения. Народ задыхался в партере, крик и стон стояли над волнующейся, кричащей толпой, выражавшей такую готовность – и чуть ли не в самом деле готовой – умереть за него. Да, мы видели его. Этого судьба у нас не отнимет. Другие видели Наполеона. На свете живут люди, которые видели Фридриха Великого, доктора Джонсона, Марию-Антуанетту… Так скажем своим детям без ложного хвастовства, что мы видели Георга Доброго, Великолепного, Великого.

Итак, в жизни миссис Родон Кроули настал счастливый день, когда этот ангел был допущен в придворный рай, о котором он так мечтая. Невестка была как бы ее крестной матерью. В назначенный день сэр Питт с женой в большой фамильной карете (недавно заказанной по случаю ожидаемого получения баронетом высокой должности шерифа в своем графстве) подкатили к маленькому домику на Керзон-стрит, в назидание Реглсу, который, наблюдая из своей зеленной, увидал роскошные перья внутри кареты и огромные бутоньерки на груди лакеев в новых ливреях.

Сэр Питт в блестящем мундире, со шпагой, болтающейся между ног, вышел из кареты и направился в дом. Маленький Родон прильнул лицом к окну гостиной и, улыбаясь, кивал изо всех сил тетушке, сидевшей в карете. Вскоре Питт снова появился, ведя леди в пышных перьях на голове, закутанную в белую шаль и изящно поддерживающую свой шлейф из великолепной парчи. Она вошла в карету, словно принцесса, привыкшая всю жизнь ездить ко двору, и милостиво улыбнулась лакею, распахнувшему перед ней дверцы, и сэру Питту, который сел вслед за ней.

Затем появился Родон в своем старом гвардейском мундире, который уже порядочно поистрепался и был ему тесен. Он должен был замыкать процессию и прибыть с визитом к своему монарху в наемном экипаже, но добрая невестка настояла на том, что они все поедут по-семейному: карета просторная, дамы не слишком полные и могут держать шлейфы на коленях, – в конце концов все четверо отбыли вместе. Их карета скоро присоединилась к веренице верноподданнических экипажей, двигавшихся по Пикадилли и Сент-Джеймс-стрит по направлению к старому кирпичному дворцу, где «Брауншвейгская Звезда» готовился к приему своего дворянства и знати.

Бекки готова была из окна кареты благословлять всех прохожих: в таком приподнятом состоянии духа находилась она и так сильно было в ней сознание того высокого положения, какого она, наконец, достигла. Увы, даже у нашей Бекки были свои слабости. Как часто люди гордятся такими качествами, которых другие не замечают в них! Например, Комус твердо убежден, что он самый великий трагик в Англии; Браун, знаменитый романист, мечтает прославиться не как видный писатель, а как светский человек; Робинсон, известный юрист, нисколько не дорожит своей репутацией в Вестминстер-холле, но считает себя несравненным спортсменом и наездником. Так и Бекки поставила себе целью быть и считаться респектабельной женщиной и добивалась этой цели с удивительным упорством, находчивостью и успехом. Как уже говорилось, временами она готова была и сама вообразить себя светской леди, забывая, что дома у нее в шкатулке нет ни гроша, что кредиторы толпятся у ворот, поставщиков приходится уговаривать и умасливать, – словом, что у нее нет твердой почвы под ногами. И вот сейчас, отправляясь в карете – в фамильной карете! – ко двору, она приняла такой величественный, самодовольный, непринужденный и внушительный вид, что это вызвало улыбку даже у леди Джейн. Она вошла в королевские покои, высоко подняв голову, как подобало бы королеве; и если бы Бекки сделалась королевой, я не сомневаюсь, она бесподобно сыграла бы свою роль.

Мы можем сказать с полной ответственностью, что costume de cour [163] миссис Родон Кроули по случаю ее представления ко двору был чрезвычайно элегантен и блестящ. Многие леди, которых мы видим, – мы, кто носит лепты и звезды и присутствует на сент-джеймских приемах, или же мы, кто топчется в грязных сапогах по тротуарам Пэл-Мэл и заглядывается в окна проезжающих карет на нарядную публику в шелках и перьях, – многие светские леди, повторяю, которых мы видим в дни утренних приемов около двух часов пополудни, когда оркестр лейб-гвардии в расшитых галуном мундирах играет триумфальные марши, сидя на своих буланых скакунах, как на живых табуретах – многие леди вовсе не восхищают нас своей красотой в это раннее время дня. Какая-нибудь расплывшаяся графиня шестидесяти лет, декольтированная, подкрашенная, морщинистая и нарумяненная до самых век, со сверкающими брильянтами в парике, представляет зрелище скорее полезное и поучительное, чем привлекательное. Выглядит она как Сент-Джеймс-стрит ранним утром, когда половина фонарей погасла, а другая половина пугливо мерцает, словно духи, приготовившиеся бежать перед рассветом. Такие прелести, какие наш взгляд улавливает в проезжающей мимо карете ее милости, должны были бы показаться на улице только ночью. Если днем даже Цинтия кажется бледной, – ибо именно такой приходилось нам наблюдать ее в нынешнем зимнем сезоне, когда Феб нахально заглядывался на нее с неба, – то как же может леди Каслмоулди высоко держать голову, когда солнце глядит в окно кареты, беспощадно выводя на свет божий все морщины и гусиные лапки, которыми время избороздило ее лицо? Нет, в придворных гостиных нужно устраивать приемы в ноябре или в туманный день; а может быть, престарелые султанши нашей Ярмарки Тщеславия должны передвигаться в закрытых носилках, выходить из них закутанными и делать свои реверансы монарху под защитой полумрака.

Однако наша милая Ребекка не нуждалась в таком благодетельном освещении; цвет лица у нее еще не боялся яркого солнечного света, а ее платье – правда, любой современной даме на Ярмарке Тщеславия оно показалось бы самым нелепым и фантастическим одеянием, какое только можно вообразить, но тогда, двадцать пять лет назад, этот наряд в ее глазах и глазах остального общества казался столь же восхитительным, как и самый блестящий туалет прославленной красавицы нынешнего сезона… Пройдет десятка два лет, и это чудесное произведение портновского искусства отойдет в область предания вместе со всякой другой суетой сует… Но мы слишком отклонились в сторону. Туалет миссис Родон в знаменательный день ее представления ко двору был признан charman [164] . Даже добрая леди Джейн вынуждена была с этим согласиться; глядя на миссис Бекки, она с грустью признавалась себе, что в ее собственном наряде гораздо меньше вкуса.

Она и не догадывалась, как много стараний, размышлений и выдумки затратила миссис Родон на этот туалет. У Ребекки был вкус не хуже, чем у любой портнихи в Европе, и такое необычайное умение устраиваться в жизни, о каком леди Джейн не имела представления. Последняя тотчас же заметила великолепную парчу на шлейфе у Бекки и роскошные кружева на ее платье.

Парча – это старый остаток, сказала Бекки, а кружева – необыкновенно удачное приобретение, они лежали у нее сто лет.

– Милая моя миссис Кроули, ведь они должны стоить целое состояние, – сказала леди Джейн, глядя на свои собственные кружева, которые были далеко не так хороши. Затем, приглядевшись к старинной парче, из которой был сшит придворный туалет миссис Родон, она хотела сказать, что не решилась бы сделать себе такое роскошное платье, но подавила в себе это желание, как недоброе.

Но если бы леди Джейн знала все, я думаю, что даже ее обычная кротость изменила бы ей. Дело в том, что, когда миссис Родон приводила в порядок дом сэра Питта, она нашла кружева и парчу – эту собственность прежних хозяек дома – в старых гардеробах и украдкой унесла эти сокровища домой, чтобы украсить ими собственную персону. Бригс видела, как Бекки их взяла, но не задавала вопросов и не поднимала шума; возможно, она даже посочувствовала ей, как посочувствовали бы многие честные женщины.

А брильянты…

– Откуда, черт возьми, у тебя эти брильянты, Бекки? – спросил ее муж, восхищаясь драгоценностями, которых он никогда не видел раньше и которые ярко сверкали у нее в ушах и на шее.

Бекки слегка покраснела и пристально взглянула на него. Питт Кроули также слегка покраснел и уставился в окно. Дело в том, что он сам подарил Бекки часть этих драгоценностей – прелестный брильянтовый фермуар, которым было застегнуто ее жемчужное ожерелье, – и как-то упустил случай сказать об этом жене. – Бекки посмотрела на мужа, потом с видом дерзкого торжества – на сэра Питта, как будто хотела сказать: «Выдать вас?»

– Отгадай! – ответила она мужу. – Ну, глупыш ты мой! – продолжала она. – Откуда, ты думаешь, я их достала – все, за исключением фермуара, который давно подарил мне один близкий друг? Конечно, взяла напрокат. Я взяла их у мистера Полониуса на Ковентри-стрит. Неужели ты думаешь, что все брильянты, какие появляются при дворе, принадлежат владельцам, как эти прекрасные камни у леди Джейн, – они, кстати сказать, гораздо красивее моих.

– Это фамильные драгоценности, – произнес сэр Питт, опять почувствовав себя неловко.

Пока продолжалась эта семейная беседа, карета катила по улице и наконец освободилась от своего груза у подъезда дворца, где монарх восседал уже в полном параде.

Брильянты, вызвавшие восторг Родона, не вернулись к мистеру Полониусу на Ковентри-стрит, да этот джентльмен и не требовал их возвращения. Они вернулись в маленькое тайное хранилище, в старинную шкатулку – давнишний подарок Эмилии Седли, где Бекки хранила немало полезных, а может быть, и ценных вещей, о которых муж ничего не знал. Ничего не знать или знать очень мало – это участь многих мужей. А скрывать – в характере скольких женщин? О дамы! кто из вас не скрывает от мужей счета своих модисток? У скольких из вас есть наряды и браслеты, которые вы не смеете показывать или носите с трепетом? С трепетом и улыбками ластитесь вы к мужу, который сидит рядом с вами и не может отличить новое бархатное платье от вашего старого или новый браслет от прошлогоднего и понятия не имеет о том, что похожий на тряпочку желтый кружевной шарф стоит сорок гиней и что от мадам Бобино каждую неделю приходят настойчивые письма с требованием денег!

Так и Родон ничего не знал ни о прекрасных брильянтовых серьгах, ни о брильянтовом медальоне, украшавшем грудь жены. Но лорд Стайн, который в качестве лорда Пудреной комнаты и одного из важнейших сановников и славных защитников английского трона присутствовал здесь среди других вельмож во всем блеске своих звезд, орденов, подвязок и прочих регалий и явно выделял эту маленькую женщину из числа других, отлично знал, откуда у нее эти драгоценности и кто платил за них.

Наклонившись к ней с улыбкой, он процитировал всем известные прекрасные стихи из «Похищения локона» о брильянтах Белинды, которые «еврей лобзать бы стал и обожать – неверный».

– Но, я надеюсь, ваша милость – правоверный? – сказала маленькая леди, вскинув голову.

Многие леди кругом нее шушукались и судачили, а многие джентльмены кивали головой и перешептывались, видя, какое явное внимание оказывает маленькой авантюристке этот вельможа.

Нет, наше слабое и неопытное перо не в силах передать подробности свидания Ребекки Кроули, урожденной Шарп, с ее царственным повелителем! Ослепленные глаза зажмуриваются при одной мысли об этом величии. Верноподданнические чувства не позволяют нам даже мысленно бросить слишком пытливый и смелый взор в священный аудиенц-зал, но заставляют нас быстро и почтительно отступить, в благоговейном молчании отвешивая августейшему величеству низкие поклоны.

Достаточно сказать, что после этого свидания во всем Лондоне не нашлось бы более верноподданнического сердца, чем сердце Бекки. Имя короля было постоянно у нее на устах, и она заявляла, что он очаровательнейший из смертных. Она отправилась в магазин Кольнаги и заказала самый прекрасный его портрет, какой только могло создать искусство и какой можно было достать в кредит, – знаменитый портрет, где лучший из монархов, в кафтане с меховым воротником, в коротких панталонах и в шелковых чулках, изображен сидящим на софе и глупо ухмыляющимся из-под своего кудрявого каштанового парика. Она заказала себе брошку с миниатюрой короля и носила ее. Она забавляла своих знакомых и даже несколько надоела им постоянными разговорами о его любезности и красоте.

Кто знает, может быть, маленькая женщина мечтала о роли новой Ментенон или Помпадур.

Но интереснее всего было послушать после представления ко двору ее разговоры о добродетели. У Ребекки было несколько знакомых дам, которые, надо сознаться, пользовались не слишком высокой репутацией на Ярмарке Тщеславия. И вот теперь, сделавшись, так сказать, честной женщиной, Бекки не хотела поддерживать знакомство с этими сомнительными особами: она не ответила леди Крекенбери, когда последняя кивнула ей из своей ложи, а встретив миссис Вашингтон-Уайт на кругу в Парке, и вовсе от нее отвернулась.

– Необходимо, мой милый, дать им почувствовать, кто я такая, – говорила она, – я не могу показываться с сомнительными людьми. Мне от души жаль леди Крекенбери, да и миссис Вашингтон-Уайт очень добрая женщина. Ты можешь ездить к ним и обедать у них, если тебе хочется поиграть в карты. Но я не могу и не хочу у них бывать и, пожалуйста, будь добр, скажи Смиту, что меня ни для кого из них нет дома.

Описание туалета Бекки появилось в газетах – перья, кружева, роскошные брильянты и все прочее. Миссис Крекенбери с горечью прочитала эту заметку и пустилась в рассуждения со своими поклонниками о том, какую важность напускает на себя эта женщина. Миссис Бьют Кроули и ее юные дочери в Хэмпшире, получив из города номер «Морнинг пост», также дали волю благородному негодованию.

– Если бы у тебя были рыжие волосы, зеленые глаза и ты была дочерью французской канатной плясуньи, – говорила миссис Бьют старшей дочери (которая, напротив, была смуглой, низенькой и курносой девицей), – у тебя, разумеется, были бы роскошные брильянты и твоя кузина леди Джейн представила бы тебя ко двору. Но ты всего только родовитая дворянка, мое бедное дорогое дитя. В твоих жилах течет благороднейшая кровь Англии, а твое приданое – всего лишь добрые принципы и благочестие. Я сама – жена младшего брата баронета, а ведь мне никогда и в голову не приходило представляться ко двору, да и другим не пришло бы это в голову, если бы жива была добрая королева Шарлотта.

Таким образом достойная пасторша утешала себя, а ее дочери вздыхали и весь вечер просидели над Книгой пэров.

Через несколько дней после знаменитого представления ко двору добродетельная Бекки удостоилась другой великой чести: к подъезду Родона Кроули подкатила карета леди Стайн, и выездной лакей, вместо того чтобы разнести двери, как можно было подумать по его громкому стуку, сменил гнев на милость и только вручил Смиту две визитные карточки, на которых были выгравированы имена маркизы Стайн и графини Гонт. Если бы эти кусочки картона были прекрасными картинами или если бы на них было намотано сто ярдов малинских кружев, стоящих вдвое большее число гиней, Бекки и то не могла бы рассматривать их с большим удовольствием. Могу вас уверить, что они заняли видное место в фарфоровой вазе на столе в гостиной, где хранились карточки ее посетителей. Боже! Боже! Как быстро бедные карточки миссис Вашингтон-Уайт и леди Крекенбери, которым несколько месяцев тому назад наша маленькая приятельница была так рада и которыми это глупенькое создание так гордилось – боже! боже! – говорю я, – как быстро эти бедные двойки очутились в самом низу колоды при появлении знатных фигурных карт. Стайн! Бейракрс! Джонс Хельвелин и Керлайон Камелот! Можете быть уверены, что Бекки и Бригс отыскали эти высокие фамилии в Книге пэров и проследили эти благородные династии во всех разветвлениях генеалогического древа.

Часа через два приехал милорд Стайн; оглядевшись и все, по обыкновению, приметив, он увидел карточки своих дам, разложенные рукою Бекки, словно козыри в ее игре, и как было свойственно этому старому цинику, усмехнулся при таком наивном проявлении человеческой слабости. Бекки тотчас спустилась к нему; всякий раз, когда эта дорогая малютка ожидала его милость, ее туалет бывал безукоризнен, волосы в совершенном порядке и платочки, переднички, шарфики, маленькие сафьяновые туфельки и прочие мелочи женского туалета в надлежащем виде; она сидела в изящной непринужденной позе, готовая принять его; если же он являлся неожиданно, она, конечно, спешила в свою комнату, чтобы бросить быстрый взгляд в зеркало, и потом уже сбегала вниз приветствовать знатного пэра.

Стоя в гостиной, он с усмешкой поглядывал на вазу с карточками. Бекки, пойманная с поличным, слегка покраснела.

– Благодарю вас, monseigneur, – сказала она. – Вы видите, что ваши дамы были здесь. Как вы добры! Я не могла выйти раньше: я занималась пудингом на кухне.

– Я это знаю: я видел вас в подвальном окне, когда подъехал к дому, – отвечал старый джентльмен.

– Вы все видите, – сказала она.

– Кое-что я вижу, но этого я не мог видеть, моя прелесть, – ответил он добродушно. – Ах вы, маленькая выдумщица! Я слышал, как вы ходили в спальне над моей головой, и не сомневаюсь, вы слегка подрумянились… Вы должны дать немного ваших румян леди Гонт: у нее отвратительный цвет лица… Потом я слышал, как дверь спальни отворилась и вы спустились по лестнице.

– Разве это преступление – повертеться перед зеркалом, когда вы приходите ко мне? – жалобно ответила миссис Родон и потерла щеку носовым платком, словно хотела показать, что на ней совсем нет краски, а только естественный скромный румянец. (Кто может сказать, как оно было на самом деле? Я знаю, есть румяна, которые не сходят, если их потереть платком, а некоторые так прочны, что даже слезы их не смывают.)

– Ну, – сказал старый джентльмен, играя карточкой своей жены, – вы, значит, собираетесь сделаться светской дамой. Вы мучаете бедного старика, заставляя его вводить вас в свет. Все равно вы там не удержитесь, маленькая вы глупышка, – у вас нет денег!

– Вы нам достанете место, – быстро вставила Бекки.

– У вас нет денег, а вы хотите тягаться с теми, у кого они есть. Вы, жалкий глиняный горшочек, хотите плыть по реке вместе с большими медными котлами. Все женщины одинаковы: все они жаждут того, чего не стоит и добиваться… Вчера я обедал у короля, и нам подавали баранину с репой. Обед из зелени часто бывает лучше, чем самая сочная говядина… Вы попадете в Гонт-Хаус. Вы покою не дадите бедному старику, пока не попадете туда! А ведь там и вполовину не так уютно, как здесь. Вам будет скучно. Мне там всегда скучно. Моя жена весела, как леди Макбет, а дочери жизнерадостны, как Регана и Гонерилья. Я не решаюсь спать в так называемой моей опочивальне: кровать похожа на балдахин в соборе святого Петра, а картины наводят на меня тоску. У меня в гардеробной есть маленькая медная кроватка и маленький волосяной матрац анахорета. Я анахорет. Хо! Хо! Вы получите приглашение к обеду на будущей неделе. Но gare aux femmes! [165] Будьте начеку! Как вас будут донимать женщины!

Это была очень длинная речь для немногоречивого лорда Стайна; и это не в первый раз он поучал Ребекку.

Бригс подняла голову из-за своего рабочего столика, за которым сидела в соседней комнате, и издала глубокий вздох, когда услышала, как легкомысленно маркиз отзывается о представительницах ее пола.

– Если вы не прогоните эту отвратительную овчарку, – сказал лорд Стайн, бросая через плечо яростный взгляд, – я отравлю ее.

– Я всегда кормлю собаку из собственной тарелки, – сказала Ребекка, задорно смеясь.

Выждав некоторое время и насладившись неудовольствием милорда, который ненавидел бедную Бригс за то, что она нарушала его tete-a-tete с прелестной женой полковника, миссис Родон наконец сжалилась над своим поклонником и, подозвав Бригс, похвалила погоду и попросила ее погулять с малышом.

– Я не могу прогнать ее, – помолчав немного, сказала Бекки печальным голосом; ее глаза наполнились слезами, и она отвернулась.

– Вы, наверно, задолжали ей жалованье? – спросил пэр.

– Хуже того, – сказала Бекки, не поднимая глаз, – я разорила ее.

– Разорили? Почему же вы не выгоните ее? – спросил джентльмен.

– Только мужчины могут так рассуждать, – с горечью ответила Бекки. – Женщины не настолько бессердечны. В прошлом году, когда у нас вышли все деньги, она отдала нам свои сбережения и теперь не оставит нас, пока и мы, в свою очередь, не разоримся, что, по-видимому, недалеко, – или пока я не выплачу ей все, до последнего фартинга.

– Черт возьми! Сколько же вы ей задолжали? – спросил пэр, и Бекки, приняв в соображение огромное богатство своего собеседника, назвала сумму, почти вдвое большую, чем та, которую она заняла у мисс Бригс.

В ответ лорд Стайн произнес короткое и энергическое слово, отчего Ребекка еще ниже опустила голову и горько заплакала.

– Я не виновата. У меня не было другого выхода, – сказала она. – Я не смею сказать мужу: он убьет меня, если узнает, что я натворила. Я первому вам это говорю… и то вы меня принудили. Ах, что мне делать, лорд Стайн? Я очень, очень несчастна!

Лорд Стайн не отвечал ни слова и только барабанил по столу и кусал ногти, а потом нахлобучил шляпу и выбежал из комнаты.

Ребекка сидела все в той же печальной позе, пока внизу не хлопнула дверь и не послышался шум отъезжавшего экипажа. Тогда она встала, и в ее глазах сверкнуло странное выражение, злобное и торжествующее. Раза два она принималась хохотать, сидя за работой. Потом, усевшись за фортепьяно, разразилась такой победной импровизацией, что прохожие останавливались под окном, прислушиваясь к ее блистательной игре.

В тот же вечер маленькой женщине были доставлены два письма из Гонт-Хауса. В одном было приглашение на обед от лорда и леди Стайн на следующую пятницу, а в другом находился листок сероватой бумаги с подписью лорда Стайна – на имя господ Джонса, Брауна и Робинсона на Ломбард-стрит.

Ночью Родон раза два слышал, как Бекки смеялась: она предвкушает удовольствие побывать в Гонт-Хаусе и встретиться с тамошними леди, пояснила она. На самом же деле ее занимало множество других мыслей: расплатиться ли ей со старой Бригс и отпустить ее? Или удивить Реглса и отдать ему долг за аренду дома? Лежа в постели, она перебирала все эти мысли; и на другое утро, когда Родон пошел, по обыкновению, в клуб, миссис Кроули (в скромном платье и под вуалью) поехала в наемной карете в Сити. Остановившись возле банка господ Джонса и Робинсона, она предъявила документ сидевшему за конторкой служащему, который спросил ее, в каком виде она желает получить деньги. Она скромно сказала, что ей хотелось бы получить «сто пятьдесят фунтов мелкими купюрами, а остальное одним банкнотом».

Затем, проходя по улице возле собора св. Павла, она заглянула в магазин и купила для Бригс превосходное черное шелковое платье, которое с поцелуем и нежными словами презентовала простодушной старой деве.

После этого она отправилась к мистеру Реглсу, ласково расспросила его о детях и вручила ему пятьдесят фунтов в счет уплаты долга. Оттуда она пошла к содержателю конюшен, у которого брала напрокат экипажи, и вознаградила его такой же суммой.

– Я надеюсь, это послужит вам уроком, Спэйвин, – сказала она, – и к следующему приему во дворце моему брату сэру Пихту не придется ехать вчетвером в одной карете из-за того, что мой экипаж не был подан.

Ребекка намекала на прискорбное недоразумение, вследствие которого полковнику едва не пришлось явиться к своему монарху в наемном кебе.

Устроив все эти дела, Бекки поднялась наверх навестить упомянутую выше шкатулку, которую Эмилия Седли подарила ей много-много лет назад и в которой хранилось немало полезных и ценных вещиц; в это секретное хранилище она спрятала банковый билет, который выдал ей кассир господ Джонса и Робинсона.

ГЛАВА XLIX, в которой мы наслаждаемся тремя переменами блюд и десертом

Когда дамы Гонт-Хауса сидели в то утро за завтраком, лорд Стайн (он вкушал шоколад у себя и редко беспокоил обитательниц своего дома, встречаясь с ними разве только в дни приемов, или в вестибюле, или в опере, когда он из своей ложи в партере созерцал их в ложе бельэтажа) – так вот, его милость появился среди дам и детей, собравшихся за чаем с гренками; и тут разыгралась генеральная баталия из-за Ребекки.

– Миледи Стайн, – сказал он, – мне хотелось бы взглянуть на список приглашенных к обеду в пятницу и вместе с тем попросить вас послать приглашение полковнику Кроули и миссис Кроули.

– Приглашения пишет Бланш… леди Гонт, – смущенно произнесла леди Стайн.

– Этой особе я писать не буду, – сказала леди Гонт, высокая статная дама, и, подняв на мгновение свой взор, тотчас снова опустила его. Неприятно было встречаться глазами с лордом Стайном тем, кто перечил ему.

– Вышлите детей из комнаты. Ступайте! – распорядился лорд Стайн, дернув за шнурок звонка.

Мальчуганы, очень боявшиеся деда, удалились. Их мать хотела было последовать за ними.

– Нет, – сказал лорд Стайн. – Останьтесь здесь. Миледи Стайн, я еще раз спрашиваю: угодно ли вам подойти к этому столу и написать пригласительную записку на обед в пятницу?

– Милорд, я не буду на нем присутствовать, – сказала леди Гопт, – я уеду к себе домой.

– Прекрасно, сделайте одолжение! И можете не возвращаться. В Бейракрсе бейлифы будут для вас очень приятной компанией, а я избавлюсь от необходимости ссужать деньгами ваших родственников, а заодно и от вашей трагической мины, которая мне давно осточертела. Кто вы такая, чтобы командовать здесь? У вас нет денег, недостает и ума. Вы здесь для того, чтобы рожать детей, а у вас их нет и не предвидится. Гонту вы надоели, и жена Джорджа – единственное в семье лицо, которое не хочет вашей смерти. Гонт женился бы вторично, если бы вы умерли.

– Я бы рада была умереть, – отвечала ее милость со слезами ярости на глазах.

– Рассказывайте! Вы корчите из себя добродетель, а между тем моя жена, эта непорочная святая, которая, как каждому известно, ни разу не оступилась на стезе добродетели, ничего не имеет против того, чтобы принять моего молодого друга, миссис Кроули. Миледи Стайн знает, что иногда о самых лучших женщинах судят на основании ложной видимости и что людская молва часто клеймит самых чистых и непорочных. Не угодно ли, сударыня, я расскажу вам несколько анекдотцев про леди Бейракрс, вашу матушку?

– Вы можете ударить меня, сэр, или бесчеловечно мучить… – произнесла леди Гонт.

Страдания жены и невестки всегда приводили лорда Стайна в превосходное расположение духа.

– Милая моя Бланш, – сказал он, – я джентльмен и никогда не позволю себе коснуться женщины иначе как с лаской. Мне только хотелось указать вам на кое-какие прискорбные недостатки в вашем характере. Вы, женщины, не в меру горды, и вам очень не хватает смирения, как, конечно, сказал бы леди Стайн патер Моль, будь он здесь. Не советую вам слишком заноситься, вы должны быть кротки и скромны, мои драгоценные! Как знать, может быть, эта несправедливо оклеветанная, простая, добрая и веселая миссис Кроули ни в чем не повинна, – она, может быть, невиннее самой леди Стайн. Репутация ее супруга нехороша, но она, право, не хуже, чем у Бейракрса, который и поигрывал и, проигрывая, очень часто не платил, и вас оставил без наследства, так что вы оказались нищая на моем попечении. Да, миссис Кроули не из очень знатного рода, но она не хуже знаменитого предка нашей Фанни, первого де ля Джонса.

– Деньги, принесенные мною в семью, сэр… – воскликнула леди Джордж.

– Вы приобрели благодаря им кое-какие надежды на право наследования в будущем, – мрачно заметил маркиз. – Если Гонт умрет, ваш супруг может вступить в его права; ваши сыновья могут унаследовать их и, возможно, еще кое-что в придачу. А пока, дорогие мои, гордитесь и величайтесь своими добродетелями, но только не здесь, и не напускайте на себя важность передо мною. Что же касается доброго имени миссис Кроули, то я не стану унижать ни себя, ни эту безупречную и ни в чем не повинную женщину, допуская хотя бы намек на то, что ее репутация нуждается в защите. Будьте же любезны принять ее с величайшим радушием, наравне со всеми теми, кого я ввожу в этот дом. В этот дом? – Он рассмеялся. – Кто здесь хозяин? И что такое этот дом? Этот Храм добродетели принадлежит мне. И если я приглашу сюда весь Ньюгет или весь Бедлам, то и тогда, черт возьми, вы окажете им гостеприимство!

После этой энергической речи – одной из тех, какими лорд Стайн угощал свой «гарем», едва лишь в его семействе обнаруживались признаки неповиновения, – приунывшим женщинам оставалось только подчиниться. Леди Гонт написала приглашение, которого требовал лорд Стайн, после чего, затаив в душе горечь и обиду, самолично поехала в сопровождении свекрови завезти миссис Родон карточки, доставившие, как мы знаем, столько удовольствия этой невинной женщине.

В Лондоне были семьи, которые пожертвовали бы годовым доходом, лишь бы добиться такой чести от столь знатных дам. Например, миссис Фредерик Буллок проползла бы на коленях от Мэйфэра до Ломбард-стрит, если бы леди Стайн и леди Гонт ждали ее в Сити, чтобы поднять с земли и сказать: «Приезжайте к нам в будущую пятницу», – не на один из тех многолюдных и пышных балов в Гонт-Хаусе, где бывали все, а на священный, недоступный, таинственный и восхитительный интимный прием, приглашение на который считалось завидной привилегией, честью и, разумеется, блаженством.

Строгая, безупречная красавица леди Гонт занимала самое высокое положение на Ярмарке Тщеславия, и изысканная вежливость в обращении с нею лорда Стайна приводила в восхищение всякого, кто его знал, заставляя даже самых придирчивых критиков соглашаться с тем, что он безукоризненный джентльмен и, что ни говори, сердце у него благородное.

Чтобы дать отпор общему врагу, дамы Гонт-Хауса призвали себе на помощь леди Бейракрс. Одна из карет леди Гонт отправилась на Хилл-стрит за матушкой миледи, так как все экипажи этой дамы были в руках бейлифов, и даже драгоценности и гардероб ее, по слухам, были захвачены неумолимыми израильтянами. Им принадлежал также и замок Бейракрс с его знаменитыми картинами, обстановкой и редкостями: великолепными Ван-Дейками; благородными полотнами Рейнольдса; блестящими и неглубокими портретами Лоренса, которые тридцать лет тому назад считались не менее драгоценными, чем произведения истинного гения; несравненною «Пляшущею нимфою» Кановы, для которой позировала в молодости сама леди Бейракрс – леди Бейракрс, в то время ослепительная красавица, окруженная ореолом богатства и знатности, теперь – беззубая и облысевшая старуха, жалкий, изношенный лоскут от некогда пышного одеяния. Ее супруг, на портрете Лоренса той же эпохи, размахивающий саблей перед фасадом Бейракрского замка в форме полковника Тислвудского ополчения, был теперь высохшим, тощим стариком в длиннополом сюртуке и парике a la Brutus [166] , которого можно было видеть слоняющимся по утрам около Грейз-инна и одиноко обедающим в клубах. Он не любил теперь обедать со Стайном. В молодости они соперничали в погоне за развлечениями с неизменным преимуществом для Бейракрса. Но Стайн оказался крепче, и в конце концов победителем вышел он. Сейчас маркиз был в десять раз могущественнее того молодого лорда Гонта, каким он был в 1785 году, а Бейракрс уже сошел со сцены – старый, поверженный, разоренный и раздавленный. Он задолжал Стайну слишком много денег, чтобы находить удовольствие в частых встречах со старым приятелем. А тот, когда ему хотелось позабавиться, насмешливо осведомлялся у леди Гонт, отчего отец не навещает ее. «Он не был у нас уже четыре месяца, – говаривал лорд Стайн. – Я всегда могу сказать по своей чековой книжке, когда мне нанес визит Бейракрс. Как это удобно, мои милые: я банкир тестя одного из моих сыновей, а тесть другого сына – мой банкир».

О других именитых особах, с которыми Бекки имела честь встретиться во время своего первого выезда в большой свет, автору настоящей летописи незачем долго распространяться. Там был его светлость князь Петроварадинский с супругою – туго перетянутый вельможа с широкой солдатской грудью, на которой великолепно сверкала звезда его ордена, и с красной лентой Золотого Руна на шее. Князь был владельцем бесчисленных стад баранов. «Взгляните на его лицо. Можно подумать, что он сам ведет свой род от барана», – шепнула Бекки лорду Стайну. И в самом деле: лицо у его светлости было длинное, важное, белое, и лента на шее еще усиливала его сходство с мордой почтенного барана, ведущего за собою стадо.
Был там и мистер Джон Поль Джефферсон Джонс, номинально состоявший при американском посольстве корреспондент газеты «Ньюйоркский демагог», который, желая доставить обществу удовольствие, во время паузы в обеденной беседе осведомился у леди Стайн, нравится ли его дорогому другу Джорджу Гонту Бразилия: они с Джорджем очень подружились в Неаполе и вместе поднимались на Везувий. Мистер Джонс составил об этом обеде подробный и обстоятельный отчет, который в должное время появился в «Демагоге». Он упомянул фамилии и титулы всех гостей, приведя краткие биографические сведения о наиболее важных особах. С большим красноречием описал он наружность присутствовавших дам, сервировку стола, рост и ливреи лакеев, перечислил подававшиеся за обедом блюда и вина, упомянул о резьбе на буфете и подсчитал вероятную стоимость столового серебра. По его вычислениям, такой обед не мог обойтись дешевле пятнадцати или восемнадцати долларов на человека. С той поры и до самого последнего времени мистер Джонс взял себе в обычай направлять своих proteges с рекомендательными письмами к нынешнему маркизу Стайну, поощряемый к тому дружбою, которою его дарил покойный лорд. Мистер Джонс очень возмущался, что какой-то ничтожный аристократишка, граф Саутдаун, перебил ему дорогу, когда вся процессия двинулась в столовую. «В ту минуту, когда я выступил вперед, чтобы предложить руку чрезвычайно приятной и остроумной светской даме, блестящей и несравненной миссис Родон Кроули, – писал он, – юный патриций втерся между нами и увлек мою Елену, даже не извинившись. Мне пришлось идти в арьергарде с полковником, супругом этой дамы, рослым, краснолицым воином, отличившимся в сражении при Ватерлоо, где ему повезло больше, чем некоторым из его собратий-красномундирников под Новым Орлеаном».
При вступлении в это изысканное общество физиономия полковника покрылась таким же густым румянцем, какой заливает лицо шестнадцатилетнего юноши, когда он попадает в компанию школьных подруг своей сестры. Здесь уже упоминалось, что честный Родон ни в молодости, ни позже не имел случая привыкнуть к дамскому обществу. С мужчинами в клубе или в офицерском собрании он чувствовал себя прекрасно и мог ездить верхом, биться об заклад, курить или играть на бильярде наравне с самыми бойкими из них. В свое время он завязывал знакомства и среди женщин, но то было двадцать лет назад, и дамы эти были того же общественного положения, что и те, с которыми общался младший Марло в известной комедии, до того как был повергнут в смущение появлением мисс Хардкасл. Время нынче такое, что никто не дерзает и словом упомянуть о той особой среде, в которой тысячи наших молодых людей на Ярмарке Тщеславия вращаются ежедневно, представительницы которой каждый вечер наполняют казино и танцульки, которая, как всем известно, существует наравне с колясками в Хайд-парке или паствой Сент-джеймского прихода, но которую самое чопорное – если и не самое нравственное – общество в мире твердо решило не замечать. Словом, хотя полковнику Кроули было уже от роду сорок пять лет, ему не привелось встретиться на своем веку и с пятью порядочными женщинами, если не считать его образцовой жены. Все женщины до единой, кроме Ребекки и его доброй невестки леди Джейн, чей кроткий нрав покорил и приручил достойного полковника, пугали его. И потому на первом обеде в Гонт-Хаусе никто не слышал от него ни единого слова, кроме замечания о том, что погода стоит очень жаркая. Говоря по правде, Бекки охотно оставила бы его дома, но светские приличия требовали, чтобы супруг находился подле нее и служил охраной и защитой для робкой перепуганной малютки при ее первом появлении в большом свете.

Как только Бекки вошла, лорд Стайн направился к ней, пожал ей руку, любезно приветствовал ее и представил леди Стайн и их милостям, ее дочерям. Их милости сделали три глубоких реверанса, и старшая из дам даже удостоила гостью рукопожатием, но рука ее была холодна и безжизненна, как мрамор.

Однако Бекки пожала эту руку смиренно и признательно и, делая реверанс, который оказал бы честь лучшему балетмейстеру, как бы склонилась к ногам леди Стайн со словами, что милорд был давним другом и покровителем ее отца и что она, Бекки, привыкла с самого нежного возраста почитать и благословлять семейство Стайнов. Лорд Стайн и в самом деле однажды приобрел две-три картины у покойного Шарпа, и признательная сиротка не могла забыть этого благодеяния.

Затем Бекки была представлена леди Бейракрс, причем и перед нею супруга полковника присела весьма почтительно. Высокородная дама ответила ей поклоном, исполненным сурового достоинства.

– Я имела удовольствие познакомиться с вашей милостью в Брюсселе десять лет тому назад, – сказала Бекки самым пленительным тоном. – Я имела счастье встретиться с леди Бейракрс на балу у герцогини Ричмонд, накануне сражения при Ватерлоо. И я помню, как ваша милость и миледи Бланш, ваша дочь, сидели в карете под воротами гостиницы, дожидаясь лошадей. Надеюсь, брильянты вашей милости уцелели?

Все переглянулись. На пресловутые брильянты был наложен наделавший много шума арест, о котором Бекки, конечно, ничего не знала. Родон Кроули и лорд Саутдаун отошли к окну, причем последний залился неудержимым смехом, когда Родон рассказал историю о том, как леди Бейракрс не могла достать лошадей и «спасовала» перед миссис Кроули. «Эта женщина мне теперь, пожалуй, не страшна», – подумала Бекки. Действительно, леди Бейракрс обменялась с дочерью испуганным и сердитым взглядом и, отступив к столу, принялась весьма усердно рассматривать какие-то гравюры.

Когда появилась владетельная особа с берегов Дуная, разговор перешел на французский язык, и тут леди Бейракрс и младшие дамы, к своему великому огорчению, убедились, что миссис Кроули не только гораздо лучше их владеет этим языком, но что и выговор у нее гораздо правильнее. Бекки в бытность свою во Франции в 1816–1817 годах встречалась с другими венгерскими магнатами. Она с большим интересом стала расспрашивать о своих друзьях. Знатные иностранцы решили, что она какая-нибудь видная аристократка, и князь и княгиня с живейшим интересом осведомились у лорда Стайна и у маркизы, когда шествовали с ними к столу, кто эта petite dame, которая так прекрасно говорит по-французски.

Наконец, когда процессия сформировалась в том порядке, как описал ее американский дипломат, гости проследовали в залу, где было сервировано пиршество. А так как я обещал, что читатель останется им доволен, то предоставляю ему полную свободу заказывать все в соответствии с собственными вкусами и желаниями.

Но вот дамы остались одни, и Бекки поняла, что сейчас начнутся военные действия! И действительно, тут маленькая женщина оказалась в таком положении, что была вынуждена по достоинству оценить всю правильность предупреждения лорда Стайна – остерегаться женщин, стоящих выше ее в обществе. Говорят, что самые яростные ненавистники ирландцев – сами же ирландцы; точно так же и жесточайшие мучители женщин – сами женщины. Когда бедная маленькая Бекки, оставшись одна с дамами, подошла к камину, где расположились знатные леди, – знатные леди немедленно отошли и завладели столом с гравюрами. Когда же Бекки последовала за ними к столу с гравюрами, они одна за другой опять отхлынули к камину. Она попыталась заговорить с маленьким Джорджем Гонтом (Ребекка на людях обожала детей), но маменька сейчас же отозвала его к себе. В конце концов самозванку стали третировать так жестоко, что сама леди Стайн сжалилась над нею и подошла поговорить с бедной, всеми покинутой женщиной.

– Лорд Стайн рассказывал мне, миссис Кроули, – начала ее милость, причем ее поблекшие щеки окрасились румянцем, – что вы отлично поете и играете. Пожалуйста, спойте нам что-нибудь.

– Я сделаю все, что может доставить удовольствие лорду Стайну или вам, – сказала Ребекка с искренней благодарностью и, усевшись за фортепьяно, принялась петь.

Она спела несколько духовных песнопений Моцарта, которые в давние времена любила леди Стайн, и пела с такой нежностью и чувством, что хозяйка дома, сперва в нерешительности остановившаяся у фортепьяно, села возле инструмента и слушала, пока на глазах у нее не показались слезы. Правда, оппозиционно настроенные дамы, собравшиеся на другом конце комнаты, непрестанно перешептывались и громко разговаривали, но леди Стайн не слышала посторонних звуков. Снова она была ребенком – и опять, после сорокалетних скитаний в пустыне, очутилась в саду родного монастыря. Это были те самые мелодии, что исполняли тогда на церковном органе; сестра органистка, любимая ее наставница, разучивала их с ней в те далекие счастливые дни. Снова она была девочкой, и на какой-то миг снова расцвела краткая пора ее счастья. Она вздрогнула, когда двери, скрипнув, распахнулись и веселая компания мужчин вошла в комнату под громкий смех лорда Стайна.

С первого же взгляда он понял, что произошло в его отсутствие, и впервые почувствовал благодарность к жене. Он подошел к ней, заговорил и назвал ее по имени, что опять зажгло румянцем ее бледные щеки.

– Моя жена говорит, что вы пели, как ангел, – сказал он Бекки.

Но ангелы бывают двух сортов, и оба они, как говорят, очаровательны – каждый по-своему.
Какова бы ни была первая часть вечера, конец его превратился для Бекки в триумф. Она пела, как никогда, и пение ее было так восхитительно, что мужчины все до одного столпились вокруг фортепьяно. Женщины, ее враги, остались в полном одиночестве. И мистер Джон Поль Джефферсон Джонс, решив снискать расположение леди Гонт, подошел к ней и расхвалил первоклассное пение ее очаровательной приятельницы.

ГЛАВА L, которая содержит рассказ об одном тривиальном происшествии

Пусть муза, вдохновляющая автора этого комического повествования, – кто бы она ни была, – теперь покинет аристократические выси, где она парила, и соблаговолит опуститься на низкую кровлю Джона Седли в Бромптоне и описать, какие события там происходят. И здесь также, в этом скромном жилище, обитают заботы, недоверие и горе. Миссис Клеп, оставшись на кухне вдвоем со своим супругом, ворчит из-за просроченной квартирной платы и подстрекает этого добрейшего человека восстать против старого друга и патрона, а ныне – жильца. Миссис Седли перестала посещать свою квартирную хозяйку в нижних сферах дома и, собственно говоря, находится в таком положении, когда ей уже нельзя больше обращаться к миссис Клеп покровительственно: как можно снисходить к женщине, которой вы задолжали сорок фунтов и которая постоянно делает вам намеки насчет этих денег? Прислуга-ирландка все так же ласкова и почтительна, но миссис Седли чудится, что она становится дерзкой и неблагодарной; и как вору в каждом кусте мерещится полицейский, так и ей во всех речах и ответах девушки слышатся вызывающие нотки и неприятные намеки. Маленькую мисс Клеп, теперь уже сильно подросшую, раздражительная старая леди считает несносной и нахальной вертушкой. Миссис Седли не в состоянии постичь, как это Эмилия может так любить ее, так часто пускать к себе в комнату и постоянно ходить с нею гулять. Горечь бедности отравила жизнь этой когда-то веселой и добродушной женщины. Она не чувствует к Эмилии никакой благодарности за ее неизменно кроткое обращение, придирается к ней, когда та старается ей чем-нибудь помочь или услужить, бранит за то, что она глупо гордится своим ребенком, и упрекает за пренебрежение к родителям. Дома у Джорджи не очень весело с тех пор, как дядя Джоз перестал им помогать, и маленькое семейство живет почти что впроголодь.

Эмилия все думает, все ломает голову над тем, как бы увеличить жалкие доходы, на которые еле-еле существует семья. Не может ли она давать какие-нибудь уроки? расписывать подставки для визитных карточек? заняться вышиванием? Но она видит, что женщины, которые шьют лучше ее, работают не разгибая спины за два пенса в день. Эмилия покупает в художественном магазине два листа бристольского картона с золотым обрезом и расписывает их в меру своего умения: на одном изображается румяный улыбающийся пастушок в пунцовом камзоле на фоне живописного пейзажа, на другом – пастушка, переходящая через мостик, с собачкой, очень тонко заштрихованной. Рассматривая эти беспомощные произведения искусства, приказчик магазина сувениров и бромптонского художественного хранилища (где она купила экраны в тщетной надежде, что он приобретет их обратно, когда она разукрасит их своею рукой) не может скрыть презрительной усмешки. Искоса взглянув на дожидающуюся ответа даму, он заворачивает оба листа в оберточную бумагу и вручает их бедной вдове и мисс Клеп, которая никогда в жизни не видела ничего прекраснее и была совершенно уверена в том, что торговец заплатит за экраны по меньшей мере две гинеи. Затем, еще теша себя слабой надеждой, они пробуют обратиться в другие магазины в центре Лондона. «Не нужно!» – говорят в одном магазине. «Уходите!» – грубо отвечают в другом. Три шиллинга и шесть пенсов истрачены впустую. Экраны попадают в спальню мисс Клеп, которая продолжает считать их прелестными.

Потратив немало времени на составление текста и черновик, Эмилия пишет самым своим красивым почерком изящное объявление, извещая публику, что: «Леди, имеющая в своем распоряжении несколько свободных часов, желает заняться воспитанием девочек, которым она могла бы преподавать английский и французский языки, географию, историю и музыку. – Обращаться к Э. О., по адресу мистера Брауна». Это объявление Эмилия вручает джентльмену в художественном хранилище, соблаговолившему дать разрешение положить его на прилавок, где оно постепенно покрывается пылью и засиживается мухами. Эмилия много раз печально проходит мимо дверей хранилища – в надежде, что мистер Браун сообщит ей какие-нибудь приятные известия, но он никогда не приглашает ее в магазин. Когда она заходит туда за какими-нибудь мелкими покупками, никаких новостей для нее не оказывается. Бедная, скромная женщина, нежная и слабая, – тебе ли бороться с жестокой и беспощадной нуждой?

С каждым днем заботы и горе гнетут ее все сильнее; она не спускает с сына тревожного взора, значения которого мальчик не может понять. Она вскакивает по ночам и украдкой заглядывает в его комнату, чтобы удостовериться, что он спит и его не похитили. Сама она спит теперь мало. Ее мучают неотвязные думы и страхи. Как она плачет и молится в долгие безмолвные ночи! Как старается скрыть от себя самой мысль, которая снова и снова к ней возвращается, – мысль, что она должна расстаться с мальчиком, что она – единственная преграда между ним и его благополучием! Она не может, не может! Во всяком случае, не теперь; когда-нибудь в другое время. О, слишком тяжело думать об этом, и вынести это невозможно!

Ей приходит в голову одна мысль, от которой она краснеет и смущается: пусть ее пенсия остается родителям; младший священник женится на ней, – он даст приют ей и ребенку. Но портрет Джорджа и память о нем всегда с ней и горько ее упрекают. Стыд и любовь отвергают такую жертву. Эмилия вся сжимается, как от греховного прикосновения, и эти мысли не находят себе пристанища в ее чистом и нежном сердце.

Борьба, которую мы описываем в нескольких фразах, длилась в сердце бедной Эмилии много недель. И все это время она никому не поверяла своих терзаний. Она не могла этого сделать, как не могла допустить и мысли о возможности капитуляции, хотя все больше отступала перед врагом, с которым ей приходилось биться. Одна истина за другой молчаливо надвигались на нее и уже не сдавали позиций. Бедность и нужда для всех, нищета и унижение для родителей, несправедливость по отношению к мальчику – один за другим падали форты ее маленькой цитадели, где бедняжка ревниво охраняла единственную свою любовь и сокровище.

В начале этой борьбы Эмилия написала брату в Калькутту, слезно умоляя его не отнимать поддержки, которую он оказывал родителям, и в простых, но трогательных словах описывая их беспомощное и бедственное положение. Она не знала жестокой правды: пособие от Джоза выплачивалось по-прежнему регулярно, но деньги получал один из ростовщиков в Сити. Старик Седли продал пособие сына, чтобы иметь средства для осуществления своих безрассудных планов. Эмми с нетерпением высчитывала время, которое должно пройти, пока письмо ее будет получено и на него придет ответ. Она отметила в своей записной книжечке день отсылки письма. Опекуну своего сына, доброму майору в Мадрасе, она не сообщала ни о каких своих огорчениях и заботах. Она не писала ему с тех пор, как послала письмо с поздравлением по поводу предстоящего брака. С тоской и отчаянием думала она о том, что этот друг – единственный друг, который питал к ней такую привязанность, – теперь для нее потерян.

Однажды, когда им приходилось особенно туго, – когда кредиторы наседали, мать от горя совсем потеряла голову, отец был мрачнее обыкновенного, члены семейства избегали друг друга и каждый втайне терзался своими несчастьями и обидами, – отец с дочерью случайно остались вдвоем, и Эмилия, чтобы утешить старика, рассказала ему о своем поступке: она написала письмо Джозефу; ответ должен прийти через три или четыре месяца. Джоз всегда был великодушен, хотя и недостаточно заботлив. Он не может отказать, когда узнает, в каком стесненном положении находятся его родители.

Тогда несчастный старик открыл Эмилии всю правду: его сын по-прежнему присылает деньги, но он лишился их по собственному своему безрассудству. Он не посмел рассказать об этом раньше. Он решил, что полный отчаяния и ужаса взгляд, который Эмилия устремила на него, когда он трепетным, виноватым голосом пролепетал свое признание, таит в себе укор за его скрытность.

– Ну вот, – произнес он дрожащими губами, отворачиваясь от нее, – ты теперь презираешь своего старого отца!

– О папа, нет! Не в этом дело! – воскликнула Эмилия, бросаясь ему на шею и целуя его. – Ты хороший и добрый. Ты хотел, чтобы всем нам было лучше. Я не из-за денег; это… О, боже мой, боже мой! Сжалься надо мной и дай мне сил перенести это испытание! – И она опять бурно поцеловала отца и выбежала из комнаты.

Но отец не понял ни смысла этих слов, ни взрыва отчаяния, с каким бедная женщина покинула его. Дело было в том, что она почувствовала себя побежденной. Приговор был произнесен: ребенок должен уехать от нее… к другим, забыть ее. Ее сердце, ее сокровище, ее радость, надежда, любовь, ее кумир – почти ее бог! Она должна отказаться от него, а потом… потом она уйдет к Джорджу, и они вместе будут охранять ребенка и ждать его, пока он не придет к ним на небеса.

Едва сознавая, что делает, Эмилия надела шляпу и отправилась бродить по переулкам, по которым Джорджи возвращался из школы и куда она часто выходила навстречу ему. Был май, уроки в тот день кончались рано. Деревья уже покрывались листвой, погода стояла чудесная. Румяный, здоровенький мальчик подбежал к матери, напевая что-то; пачка учебников висела у него на ремне. Вот он! Обеими руками она обняла его. Нет, это невозможно. Неправда, что они должны расстаться!

– Что случилось, мама? – спросил мальчик. – Ты такая бледная.

– Ничего, дитя мое, – ответила она и, наклонившись, поцеловала сына.

В тот вечер Эмилия заставила мальчика прочесть ей историю пророка Самуила о том, как Анна, мать его, отняв ребенка от груди, принесла его к первосвященнику Илии для посвящения ребенка богу. И Джорджи прочел благодарственную песнь, которую пела Анна и в которой говорится о том, кто делает нищим и обогащает, унижает и возвышает, и еще – что бедный будет поднят из праха и что не силою крепок человек. Затем мальчик прочел, как мать Самуила шила ему «одежду малую» и приносила ее ему ежегодно, приходя в храм для принесения положенной жертвы. А потом мать Джорджи бесхитростно и простодушно пояснила ему эту трогательную историю. «Анна, – говорила она, – хотя и сильно любила своего сына, но рассталась с ним, потому что дала такой обет. И она всегда думала о нем, когда сидела далеко от него, у себя дома, и шила ему «одежду малую». И Самуил, конечно, никогда не забывал своей матери. А как она, должно быть, была счастлива, когда наступило время ее встречи с сыном (ведь годы проходят быстро), и каким он стал большим, добрым и умным!»

Эту маленькую проповедь Эмилия произнесла тихим, проникновенным голосом и с сухими глазами, и только когда она дошла до рассказа о встрече матери с сыном, речь ее вдруг прервалась, нежное сердце переполнилось; прижав мальчика к груди, она качала его на руках и молча лила над ним слезы в святой своей скорби.

Придя к решению, вдова начала принимать меры, которые казались ей необходимыми для скорейшего достижения цели. Однажды мисс Осборн на Рассел-сквер (Эмилия десять лет не писала ни этого названия, ни номера дома, и ее юность, ее ранние годы вспомнились ей, когда она надписывала адрес) – однажды мисс Осборн получила от Эмилии письмо, при виде которого она сильно покраснела и бросила взгляд на отца, мрачно сидевшего на своем обычном месте на другом конце стола.

В простых выражениях Эмилия излагала причины, побудившие ее изменить свои прежние намерения относительно сына. Отца ее постигли новые злоключения, разорившие его вконец. Ее собственные средства так малы, что их едва хватит на жизнь родителям, а Джорджу она не сможет дать воспитания, какое ему подобает. Как ни тяжело ей будет расстаться с сыном, но с божьей помощью она все вынесет ради мальчика. Она знает, что те, к кому он уедет, сделают все возможное, чтобы составить его счастье. Она описала характер мальчика, каким он ей представлялся: живой, нетерпеливый, не выносящий резкого и властного обращения, но податливый на ласку и нежность. В заключение она ставила условием получение письменного обещания, что ей будет позволено видаться с мальчиком так часто, как она этого пожелает, – иначе она с ним не расстанется.

– Что? Выходит, госпожа гордячка взялась за ум? – сказал старик Осборн, когда мисс Осборн прочла ему это письмо дрожащим, взволнованным голосом. – Подтянуло от голода живот, а? Ха-ха-ха! Я так и знал, что этим кончится.

Он сделал попытку сохранить свое достоинство и заняться, по обыкновению, чтением газеты, но это не удавалось ему. Прикрывшись газетным листом, он самодовольно посмеивался и ругался вполголоса. Наконец он отложил газету и, хмуро взглянув на дочь, как это вошло у него в привычку, удалился в соседний кабинет, откуда сейчас же вышел снова, с ключом в руке. Он швырнул его мисс Осборн.

– Приготовьте комнату над моей спальней… его прежнюю комнату… – сказал он.

– Хорошо, сэр! – ответила дочь, дрожа всем телом.

Это была комната Джорджа. Ее не открывали больше десяти лет. В ней до сих пор еще оставались его носильные вещи, бумаги, носовые платки, хлыстики, фуражки, удочки, спортивные принадлежности. Реестр армейских чинов 1814 года с именем Джорджа на обложке, маленький словарь, которым он пользовался, когда писал, и Библия, подаренная ему матерью, лежали на каминной доске рядом со шпорами и высохшей чернильницей, покрытой десятилетней пылью. Сколько дней и людей кануло в вечность с той поры, когда чернила в ней были еще свежи! На пропускной бумаге бювара, лежавшего на столе, сохранились следы строк, написанных рукою Джорджа.

Мисс Осборн сильно волновалась, когда впервые вошла в эту комнату в сопровождении служанок. С побледневшим лицом она опустилась на узкую кровать.

– Слава богу, мэм, слава богу! – сказала экономка. – Старое доброе время опять возвращается, мэм. Милый мальчик! Как он будет счастлив! Но кое-кто в Мэйфэре, мэм, не очень-то будет доволен! – И, отодвинув оконный засов, она впустила в комнату свежий воздух.

– Надо послать этой женщине денег, – сказал мистер Осборн перед уходом. – Она не должна нуждаться. Пошли ей сто фунтов.

– И завтра мне можно съездить ее навестить? – спросила мисс Осборн.

– Это твое дело. Только помни, чтобы сюда она не показывалась! Ни в коем случае! Ни за какие деньги в Лондоне! Но нуждаться она теперь не должна. Так что смотри, чтобы все было как следует.

Произнеся эту краткую речь, мистер Осборн распростился с дочерью и отправился своим обычным путем в Сити.

– Вот, папа, немного денег, – сказала в этот вечер Эмилия, целуя старика, и вложила ему в руку стофунтовый банковый билет. – И… и, пожалуйста, мама, не будьте строги с Джорджи. Ему… ему уже недолго остается побыть с нами.
Больше она не могла ничего произнести и молча удалилась в свою комнату. Затворим за нею двери и предоставим ее молитвам и печали. Лучше нам не распространяться о такой великой любви и о таком горе.
Мисс Осборн приехала к Эмилии на следующий день, как и обещала в своей записке. Встретились они дружески. Бедной вдове достаточно было взглянуть на мисс Осборн и обменяться с ней несколькими словами, чтобы понять, что уж эта-то женщина, во всяком случае, не займет первого места в сердце ее сына, – она неглупая и незлая, но холодная. Быть может, матери было бы больнее, будь ее соперница красивее, моложе, ласковее, сердечнее. Со своей стороны, мисс Осборн вспомнила о былом и не могла не растрогаться при виде жалкого положения бедной Эмилии; она была побеждена и, сложив оружие, смиренно покорилась. В этот день они совместно выработали предварительные условия капитуляции.

На другой день Джордж не ходил в школу и увиделся со своей теткой. Эмилия оставила их вдвоем, а сама ушла к себе в комнату. Она репетировала разлуку: так бедная нежная леди Джейн Грэй ощупывала лезвие топора, который должен был, опустившись, оборвать ее хрупкую жизнь. Несколько дней прошло в переговорах, визитах, приготовлениях. Вдова очень осторожно сообщила великую новость Джорджу; она ждала, что он будет огорчен. Но он скорее обрадовался, чем опечалился, и бедная женщина грустно отошла от него. В тот же день мальчик уже хвастался перед своими товарищами по школе: он сообщил им, что будет теперь жить у своего дедушки, отца его папы, а не того, который приходит иногда в школу; что он будет очень богатым и у него будет свой экипаж и пони; что он перейдет в гораздо лучшую школу, а когда разбогатеет, то купит у Лидера пенал и уплатит свой долг пирожнице. «Мальчик – вылитый отец», – думала любящая мать.

Нет, лишь только я подумаю о нашей бедной Эмилии, перо валится у меня из рук и духу не хватает описать последние дни, проведенные Джорджем дома.

Наконец настал решительный час: подъехала карета, маленькие, скромные свертки с вещественными знаками любви и внимания были уже давно готовы и вынесены в прихожую. Джорджи был в новом костюмчике, для которого портной несколько дней тому назад приходил снимать с него мерку. Мальчик вскочил чуть свет и нарядился в новое платье. Из соседней комнаты, где мать его лежала без сна, в безмолвной тоске, она слышала его возню. Уже за много дней перед тем она стала готовиться к концу: накупила всякой всячины для мальчика, переметила его белье, надписала книги, беседовала с ним и подготовляла его к предстоящей перемене в жизни, безрассудно воображая, что он нуждается в такой подготовке.

А ему было все равно, он страстно ждал одного – перемены. Не уставая болтать о том, что он станет делать, когда будет жить с дедушкой, мальчик показывал бедной вдове, как мало беспокоила его мысль о разлуке. Он будет часто приезжать на пони к своей мамочке, говорил Джордж, он будет заезжать за ней в коляске, они будут ездить кататься в Парк, и он подарит ей все, чего она только пожелает. Бедной матери приходилось довольствоваться такими себялюбивыми доказательствами сыновней привязанности, и она пыталась убедить себя, что сын искренне ее любит. Конечно, он ее любит! Все дети одинаковы, его влечет к себе новизна… нет, нет, он не эгоист, просто ему многого хочется. У него должны быть свои радости, свои честолюбивые стремления. Это она сама, движимая эгоизмом и безрассудной любовью, до сих пор отказывала мальчику в том, что принадлежало ему по праву.

Я не знаю ничего трогательнее такого боязливого самоунижения женщины. Как она твердит, что это она виновата, а не мужчина! Как принимает всю вину на себя! Как домогается примерного наказания за преступления, которых она не совершала, и упорно выгораживает истинного виновника! Жесточайшие обиды наносят женщинам те, кто больше всего видит от них ласки; это прирожденные трусы и тираны, и они терзают тех, кто всех смиреннее им подчиняется.
Так бедная Эмилия, затаив свое горе, собирала сына в дорогу и провела много-много долгих одиноких часов в приготовлениях к концу. Джорджи беззаботно взирал на хлопоты матери. Слезы капали в его ящики и картонки; в его любимых книгах подчеркивались карандашом наиболее интересные места; старые игрушки, реликвии, сокровища откладывались в сторону и упаковывались заботливо и тщательно, – всего этого мальчик не замечал. Ребенок уходит от матери, улыбаясь, тогда как материнское сердце разрывается от муки. Честное слово, грустно смотреть на безответную любовь женщин к детям на Ярмарке Тщеславия!
Прошло еще несколько дней, и роковое событие в жизни Эмилии совершилось. Никакой ангел не вмешался. Ребенок отдан на заклание и принесен в жертву судьбе. Вдова осталась в полном одиночестве.

Разумеется, мальчик часто ее навещает. Он приезжает верхом на пони, в сопровождении конюха, к восхищению своего старого дедушки Седли, который гордо шествует по улице рядом с ним. Эмилия видается с сыном, но он уже больше не ее мальчик. Ведь он приезжает повидаться и с товарищами в маленькой школе, где он раньше учился, чтобы покрасоваться перед ними своим новым богатством и великолепием. В два дня он усвоил слегка повелительный тон и покровительственные манеры. «Он рожден повелевать, – думает она, – таким же был его отец».

Наступила чудесная погода. По вечерам, в те дни, когда Эмилия не ждет мальчика к себе, она совершает далекие прогулки пешком в город – доходит до самого Рассел-сквер и садится на камень у решетки сада против дома Осборна. Там так приятно и прохладно! Можно поднять голову и увидеть освещенные окна гостиной, а около девяти часов – комнаты в верхнем этаже, где спит Джорджи. Она знает: он рассказал ей. Когда в этом окне гаснет свет, она молится – молится, смиряясь сердцем, и идет домой, погруженная в свои Думы. Домой она приходит очень усталая. Наверно, она лучше уснет после такой длинной, утомительной прогулки, и, может быть, ей приснится Джорджи.
Однажды, в воскресенье, когда в церквах звонили во все колокола, она гуляла по Рассел-сквер, в некотором отдалении от дома мистера Осборна (однако же так, чтобы не терять этот дом из глаз), и видела, как Джордж с теткой вышли из подъезда и направились в церковь. Какой-то маленький нищий попросил милостыню, и лакей, несший молитвенники, хотел прогнать его. Но Джорджи остановился и подал нищему монету. Да благословит бог мальчика! Эмми обежала кругом сквера и, подойдя к нищему, подала ему и свою лепту. Праздничные колокола звонили, и Эмилия, следом за теми двумя, направилась к церкви Воспитательного дома, куда и вошла. Там она заняла место, откуда могла видеть голову сына у подножия статуи, воздвигнутой в память его отца. Сотни чистых детских голосов звучали там и пели хвалу всевышнему; и душа маленького Джорджи трепетала от восторга при звуках торжественных песнопений. Некоторое время мать не могла его разглядеть сквозь пелену, застлавшую ее взор.

ГЛАВА LI, где разыгрывается шарада, которая, быть может, поставит, а быть может, и не поставит читателя в тупик

После появления Бекки в доме лорда Стайна на интимных приемах для избранных права этой достойной женщины в отношении света были утверждены, и перед нею распахнулись некоторые из самых огромных и самых величественных дверей в столице – дверей столь огромных и величественных, что любезному читателю и автору сей книги нечего и надеяться когда-либо в них войти. Дорогие братья, остановимся в трепете перед этими священными вратами! Я представляю себе, что их охраняют лакеи с пылающими серебряными трезубцами, которыми они пронзают всех тех, у кого не имеется разрешения на вход. Говорят, что честный малый, присланный из газеты, чтобы сидеть у подножия лестницы и записывать имена всех великих людей, допускаемых к этим пиршествам, спустя короткое время умирает: он не в состоянии долго выносить ослепительный блеск большого света, опаляющий его, подобно тому как появление Юпитера в полном парадном облачении испепелило бедную, неразумную Семелу, эту легкомысленную бабочку, которая погубила себя, когда отважилась покинуть отведенные ей пределы. Многим из нас, и в Тайберне и в Белгредвии, следовало бы призадуматься над этим мифом, а, может, также и над историей Бекки. Ах, милые дамы! Спросите у преподобного мистера Тюрифера: разве Белгрейвия не медь звенящая, а Тайберния не кимвал бряцающий? Все это суета. А она пройдет! Наступит день (слава богу, мы не доживем до него!), когда цветники Хайд-парка будут так же мало известны, как и знаменитые садоводства в пригородах Вавилона, а Белгрейв-сквер станет таким же безлюдным, как Бейкер-стрит или как затерянный в пустыне Тадмор.

Милые дамы, известно ли вам, что на Бейкер-стрит жил великий Питт? Чего бы только не дали ваши бабушки за приглашение на вечер у леди Эстер в этом ныне запущенном особняке! Я сам обедал там, – да, moi qui vous parle [167] . Я населил комнату призраками великих мертвецов. И тени усопших явились и заняли свои места вокруг мрачного стола, за которым сидели мы, люди нынешнего века, скромно потягивая красное вино. Кормчий, выдержавший немало бурь, одним глотком осушал большие стаканы призрачного портвейна; призрак Дандаса бросало в дрожь от тени недопитого стакана; Эдингтон, кривясь в замогильной усмешке, самодовольно кивал головой и не отставал от других, когда бутылка бесшумно ходила вкруговую; Скотт щурился из-под мохнатых бровей на фикцию осадка в старом вине; Уилберфорс сидел, подняв глаза к потолку, и, казалось, сам не знал, каким образом стакан попадает ему в рот полным и опускается на стол пустым, – сидел, подняв глаза к тому самому потолку, который был над нами только вчера и на который смотрели все великие люди минувшего века. Теперь в этом доме сдаются меблированные комнаты. Да, леди Эстер жила когда-то на Бейкер-стрит и покоится непробудным сном в пустыне. Эотеп видел ее там – не на Бейкер-стрит, а в другом ее уединенном убежище.

Все это, конечно, суета; но кто не признается в том, что в небольших дозах она приятна? Хотелось бы мне знать, какому разумному человеку не нравится ростбиф только потому, что он не вечен? Это тоже суета; но дай бог каждому из моих читателей, хотя бы их было пятьсот тысяч, всю свою жизнь съедать в обед хорошую порцию ростбифа. Садитесь, джентльмены, не стесняйтесь, желаю вам приятного аппетита. Вот с жирком, вот попостнее, вот подливка, а не угодно ли и хрену – не церемоньтесь. Еще стаканчик винца, мой милый Джонс, еще кусочек понежнее! Будем досыта вкушать от всего суетного и будем благодарны за это! И примем также с лучшей стороны великосветские развлечения Бекки, ибо и они, подобно всем другим радостям смертных, тоже преходящи!

Следствием приглашения Ребекки к лорду Стайву было то, что его высочество князь Петроварадинский воспользовался случаем возобновить свое знакомство с полковником Кроули, когда они встретились на следующий день в клубе, и приветствовал миссис Кроули в Хайд-парке, почтительно сняв перед нею шляпу. Бекки и ее супруг были немедленно приглашены на один из интимных вечеров князя в Левант-Хаус, где проживал тогда его высочество, поскольку благородный владелец дома находился в отлучке за пределами Англии. После обеда Бекки пела самому избранному кругу гостей. Присутствовал и маркиз Стайн, отечески наблюдавший за успехами своей питомицы.

В Левант-Хаусе Бекки встретилась с одним из самых блестящих джентльменов и величайших дипломатов, каких когда-либо порождала Европа, – с герцогом де ля Жаботьером, в то время посланником христианнейшего короля, а впоследствии министром того же монарха. Честное слово, я готов лопнуть от гордости, когда пишу эти прославленные имена. Подумайте, в каком блестящем обществе вращается моя дорогая Бекки! Она сделалась желанною гостьей во французском посольстве, где ни один прием не считался удавшимся без очаровательной мадам Родон Кроули.

Оба атташе посольства, господа де Трюфиньи (из рода Перигор) и Шампиньяк, были сражены чарами прекрасной полковницы, и оба заявляли, как свойственно их нации (ибо видел ли кто француза, вернувшегося из Англии, который не оставил бы там десяток обманутых мужей и не увез с собою в бумажнике столько же разбитых сердец?), – оба они, говорю я, заявляли, что были au mieux [168] с очаровательной мадам Родон.

Но я сомневаюсь в правильности этого утверждения. Шампиньяк увлекался экарте и целые вечера проводил с полковником за картами, в то время как Бекки пела лорду Стайну в соседней комнате. Что же касается Трюфиньи, то всем прекрасно известно, что он не смел показываться и «Клубе Путешественников», где задолжал лакеям, и, не будь у него дарового стола в посольстве, этому достойному джентльмену грозила бы голодная смерть. Поэтому, повторяю, я сомневаюсь, чтобы Бекки могла оказать кому-либо из этих молодых людей свое особое расположение. Они были у нее на побегушках, покупали ей перчатки и цветы, залезали в долги, платя за ее ложи в опере, и угождали ей на тысячу ладов. По-английски они объяснялись с обворожительной наивностью, и Беккн, к неизменной потехе лорда Стайна, передразнивала того и другого прямо в лицо и тут же с самым серьезным видом говорила им комплименты насчет их успехов в английском языке, чем приводила в восторг своего язвительного покровителя. Чтобы завоевать симпатии наперсницы Бекки – Бригс, Трюфиньи подарил ей шаль, а затем попросил ее передать письмо, но простодушная старая дева вручила его при всех той особе, которой оно было адресовано. Произведение это весьма позабавило каждого, кто читал его. Читал его и лорд Стайн; читали все, кроме честного Родона: сообщать ему обо всем, что происходило в мэйфэрском домике, не считалось обязательным.

Вскоре Бекки начала принимать у себя не только «лучших иностранцев» (как говорится на нашем благородном светском жаргоне), но и лучших представителей английского общества. Я не разумею под этим людей наиболее добродетельных или даже наименее добродетельных, или самых умных, или самых глупых, самых богатых, или самых родовитых, по просто «лучших», – словом, людей, о которых не может быть двух мнений: таких, например, как знатная леди Фиц-Уиллпс, эта святая женщина, патронесса Олмэка; знатная леди Слоубор, знатная леди Грцзель Макбет (урожденная леди Г. Глаури, дочь лорда Грэя Глаури) и тому подобные особы. Когда графиня Фиц-Уиллис (ее милость принадлежит к семейству с Кинг-стрит, – смотри справочники Дебрета и Берка) благоволит к кому-нибудь, то предмет ее расположения, будь то мужчина или женщина, уже вне опасности. О них уже не может быть двух мнений. И не потому, чтобы леди Фиц-Уиллис была чем-либо лучше всякой другой женщины, – наоборот: это увядшая особа, пятидесяти семи лет от роду, некрасивая, небогатая и незамечательная; но все согласны в том, что она принадлежит к категории «лучших», – а, значит, те, кто у нее бывает, тоже принадлежат к «лучшим». И, вероятно, из-за старой вражды к леди Стайн (ибо в давние времена, когда ее милость, дочь графа Пуншихереса, любимца принца Уэльского, была еще юной Джорджиной Фредерикой, она сама мечтала стать леди Стайн), эта славная руководительница светского общества соблаговолила признать миссис Родон Кроули. Она сделала ей изысканнейший реверанс на многолюдном собрании, которое возглавляла, и не только поощряла своего сына, Сент-Китса (получившего должность стараниями лорда Стайна), посещать дом миссис Кроули, но пригласила ее к себе и во время обеда на глазах у всех дважды удостоила разговором. Этот важный факт в тот же вечер стал известен всему Лондону. Люди, отзывавшиеся о миссис Кроули пренебрежительно, умолкли. Уэнхем, остряк, поверенный и правая рука лорда Стайна, повсюду расхваливал Бекки. Многие из тех, кто до сих пор колебался, стали ее горячими сторонниками: так, маленький Том Тодди, который раньше не советовал Саутдауну бывать у женщины со столь сомнительной репутацией, теперь сам добивался чести быть ей представленным. Словом, Бекки была допущена в круг «лучших» людей. Ах, мои возлюбленные читатели и братья, не завидуйте бедной Бекки раньше времени: говорят, такая слава мимолетна. Ходит упорный слух, что даже в самых избранных кругах люди ничуть не счастливее, чем бедные скитальцы, которым нет туда доступа. И Бекки, проникшая в самое сердце светского общества и видевшая лицом к лицу великого Георга IV, признавалась потом, что и там тоже были Суета и Тщеславие.

Нам приходится быть краткими в описании этой части ее карьеры. Подобно тому как я не берусь описывать франкмасонские таинства, – хотя и твердо убежден, что это чепуха, – так непосвященный пусть лучше не берется за изображение большого света и держит свое мнение при себе, каково бы оно ни было.

Бекки в последующие годы часто говорила о той поре своей жизни, когда она вращалась в самых высоких кругах лондонского света. Ее успехи радовали ее, кружили ей голову, но потом наскучили. Сперва для нее не было более приятного занятия, чем придумывать и раздобывать (замечу кстати, что при тех ограниченных средствах, какими располагала миссис Родон Кроули, последнее было нелегким делом и требовало большой изобретательности) раздобывать, говорю я, новые наряды и украшения; ездить на обеды в изысканное общество, где ее гостеприимно встречали великие мира сего, а с пышных обедов спешить на пышные вечера, куда являлись те же, с кем она обедала и кого встречала накануне вечером и увидит завтра, – безукоризненно одетые молодые люди, с красиво повязанными галстуками, в блестящих сапогах и белых перчатках; пожилые, солидные толстяки, с медными пуговицами, с благородной осанкой, любезные и болтливые; девицы, белокурые, робкие, все в розовом; мамаши, разодетые, торжественно важные, все в брильянтах. Они беседовали по-английски, а не на скверном французском языке, как в романах. Они обсуждали свои домашние дела и злословили о своих ближних совершенно так же, как Джонсы злословят о Смитах. Прежние знакомые Бекки ненавидели ее и завидовали ей, а бедная женщина сама зевала от скуки. «Хоть бы покончить со всем этим, – думала она. – Лучше бы мне быть замужем за священником и обучать детей в воскресной школе, чем вести такую жизнь; или же быть женой какого-нибудь сержанта и разъезжать в полковой фуре; или… всего веселее было бы надеть усыпанный блестками костюм и танцевать на ярмарке перед балаганом!»

– У вас это отлично бы вышло, – сказал со смехом лорд Станн. Бекки простодушно поверяла великому человеку свои ennuis [169] и заботы; это забавляло его.

– Из Родона получился бы отличный шталмейстер… церемониймейстер… как это называется?.. такой человек в больших сапогах и мундире, который ходит по арене и пощелкивает бичом. Он рослый, дородный, и выправка у него военная. Помню, – продолжала Бекки задумчиво, – когда я была еще ребенком, отец как-то повез меня в Брук-Грин на ярмарку. После этого я смастерила себе ходули и отплясывала в отцовской мастерской на удивление всем ученикам.

– Хотелось бы мне на это поглядеть! – сказал лорд Стайн.

– Хотелось бы мне так поплясать теперь, – подхватила Бекки. – Вот удивилась бы леди Блинки, вот ужаснулась бы леди Гризель Макбет! Тс! тише! Паста сейчас будет петь!

Бекки взяла себе за правило быть особенно вежливой с профессиональными артистками и артистами, выступавшими на этих аристократических вечерах; она отыскивала их по углам, где они молча сидели, пожимала им руки и улыбалась на виду у всех. Ведь она сама артистка, замечала она, – и совершенно справедливо: в манере, с какой она признавалась в своем происхождении, чувствовались откровенность и скромность, которые возмущали, обезоруживали или забавляли зрителей, смотря по обстоятельствам. «Какое бесстыдство проявляет эта женщина, – говорили одни, – какой напускает на себя независимый вид, когда ей следовало бы сидеть смирненько и быть благодарной, что с ней разговаривают!» – «Что за честное и добродушное создание!» – говорили другие. «Какая хитрая кривляка!» – говорили третьи. Все они, вероятно, были правы; по Бекки поступала по-своему и так очаровывала артистов, что те, позабыв о простуженном горле, выступали у нее на приемах и даром давали ей уроки.

Да, Бекки устраивала приемы в маленьком доме на Керзон-стрит. Десятки карет, сверкая фонарями, забивали улицу, к неудовольствию дома э 200, который не знал покоя от громкого стука в двери, и дома э 202, который не мог уснуть от зависти. Рослые выездные лакеи гостей не поместились бы в маленькой прихожей Бекки, поэтому их расквартировывали по соседним питейным заведениям, откуда посыльные вызывали их по мере надобности, отрывая от пива. Первейшие лондонские денди, сталкиваясь нос к носу на тесной лестнице, смеясь спрашивали друг друга, как они здесь очутились; и много безупречных и тонных дам сиживало в маленькой гостиной, слушая пение профессиональных певцов, которые, по своему обыкновению, пели так, словно им хотелось, чтобы из оконных рам повылетели стекла. А на следующий день в газете «Морнинг пост» среди описания светских reunions [170] появлялась заметка такого содержания:

«Вчера у полковника и миссис Кроули в их доме в Мэйфэре состоялся званый обед для избранного общества. Присутствовали их сиятельства князь и княгиня Петроварадинские, его превосходительство турецкий посланник Папуш-паша (в сопровождении Кибоб-бея, драгомана посольства), маркиз Стайн, граф Саутдаун, сэр Питт и леди Джсйи Кро-ули, мистер Уэг и др. После обеда у миссис Кроули состоялся раут, который посетили: герцогиня (вдовствующая) Стилтоп, герцог де ля Грюпср, маркиза Чеширская, маркиз Алессандро Стракшш, граф де Бри, барон Шапиугер, кавалер Тости, графиня Слпнгстоун и леди Ф. Македем, генерал-майор и леди Г. Макбет и две мисс Макбет; виконт Пэддппгтон, сэр Хорее Фот, почтенный Бедунн Сэндг, Бобачи Беховдер и др.». Читатель может продолжать этот список по своему усмотрению еще на десяток строк убористой печати.

В своих сношениях с великими людьми наша приятельница обнаруживала то же прямодушие, каким отличалось ее обращение с людьми, ниже стоящими. Раз как-то, будучи в гостях в одном очень знатном доме, Ребекка (вероятно, не без умысла) беседовала на французском языке со знаменитым тенором-французом, а леди Гризель Макбет хмуро глядела через плечо на эту парочку.

– Как отлично вы говорите по-французски, – сказала леди Макбет, сама говорившая на этом языке с весьма своеобразным эдинбургским акцептом.

– Это не удивительно, – скромно ответила Бекки, потупив глазки. – Я преподавала французский язык в школе и моя мать была француженкой.

Леди Гризель была побеждена ее смиренностью, и чувства ее по отношению к маленькой женщине смягчились. Она приходила в ужас от пагубных веяний нашего века, когда стираются все грани и люди любого класса получают доступ в высшее общество; однако же не могла не признать, что данная особа, по крайней мере, умеет себя вести и никогда не забывает своего места. Леди Гризель была очень хорошей женщиной – доброй по отношению к бедным, глупой, безупречной, доверчивой. Нельзя ставить в вину ее милости то, что она считает себя лучше нас с вами: в течение долгих веков люди целовали край одежды ее предков; говорят, еще тысячу лет тому назад лорды и советники покойного Дункана лобызали клетчатую юбочку главы ее рода, когда сей славный муж стал королем Шотландии.

После сцены у рояля сама леди Стайн не устояла перед Бекки и, быть может, даже почувствовала к ней некоторую симпатию. Младших дам семейства Гонтов тоже принудили к повиновению. Раз или два они напускали на Бекки своих приспешников, но потерпели неудачу. Блестящая леди Стаппигтон попробовала было помериться с нею силами, но была разбита наголову бесстрашной маленькой Бекки. Когда на нее нападали, Бекки ловко принимала вид застенчивой ingenue [171] и под этой маской была особенно опасна: она отпускала ядовитейшие замечания самым естественным и непринужденным топом, а потом простодушно просила извинения за свои промахи, тем самым доводя их до всеобщего сведения.

Однажды вечером, по наущению дам, в атаку на Бекки двинулся мистер Уэг, прославленный остряк, прихлебатель лорда Стайна. Покосившись на своих покровительниц и подмигнув им, как бы желая сказать: «Сейчас начнется потеха», он напал на Бекки, которая беззаботно наслаждалась обедом. Маленькая женщина, всегда бывшая во всеоружии, мгновенно приняла вызов, отпарировала удар и ответила таким выпадом, что Уэга даже в жар бросило от стыда. После чего она продолжала есть суп с полнейшим спокойствием и с тихой улыбкой на устах. Великий покровитель Уэга, кормивший его обедами и иногда ссужавший ему немного денег за хлопоты по выборам и по газетным и иным делам, бросил на несчастного такой свирепый взгляд, что Уэг едва под стол не свалился и не расплакался. Он жалобно посматривал то на милорда, который за весь обед не сказал ему ни единого слова, то на дам, которые, разумеется, отступились от него. В конце концов сама Бекки сжалилась над ним и попыталась вовлечь его в разговор. После этого Уэга не приглашали обедать в течение шести недель; и Фичу, доверенному лицу милорда, за которым Уэг, конечно, усердно ухаживал, было приказано довести до его сведения, что если он еще раз посмеет сказать миссис Кроули какую-нибудь дерзость или сделать ее мишенью своих глупых шуток, то милорд передаст для взыскания все его векселя, и тогда пусть не ждет пощады. Уэг разрыдался и стал молить своего дорогого друга Фича о заступничестве. Он написал стихи в честь миссис Р. К. и напечатал их в ближайшем номере журнала «Набор слов», который сам же издавал. При встречах с Бекки на вечерах он всячески к ней подлизывался. Он раболепствовал и заискивал в клубе перед Родоном. Спустя некоторое время ему было разрешено вновь появиться в Гонт-Хаусе. Бекки была всегда добра к нему, и всегда весела, и никогда не сердилась.

Мистер Уэнхем, великий визирь и главный доверенный его милости (имевший прочное место в парламенте и за обеденным столом милорда), был гораздо благоразумнее мистера Уэга как по своему поведению, так и но образу мыслей. При всей своей ненависти ко всяким парвеню (сам мистер Уэнхем был непреклонным тори, отец же его – мелким торговцем углем в Северной Англии), этот адъютант маркиза не выказывал никаких признаков враждебности по отношению к новой фаворитке. Напротив, он донимал ее вкрадчивой любезностью ц лукавой и почтительной вежливостью, от которых Бекки порою ежилась больше, чем от явного недоброжелательства других людей.

Каким образом чета Кроули добывала средства на устройство приемов для своих великосветских знакомых, было тайной, в свое время возбуждавшей немало толков и, может быть, придававшей этим маленьким раутам известный оттенок пикантности. Одни уверяли, что сэр Питт Кроули выдает своему брату порядочный пенсион; если это верно, то, значит, власть Бекки над баронетом была поистине огромна и его характер сильно изменился с возрастом. Другие намекали, что у Бекки вошло в привычку взимать контрибуцию со всех друзей своего супруга: к одному она являлась в слезах и рассказывала, что в доме описывают имущество; перед другим падала на колени, заявляя, что все семейство вынуждено будет идти в тюрьму или же кончить жизнь самоубийством, если не будет оплачен такой-то и такой-то вексель. Говорили, что лорд Саутдаун, тронутый столь жалкими словами, дал Ребекке не одну сотню фунтов. Юный Фелтхем *** драгунского полка (сын владельца фирмы «Тайлер и Фелтхем», шапочники и поставщики военного обмундирования), которого Кроули ввели в фешенебельные круги, также упоминался в числе данников Бекки; ходили слухи, что она брала деньги у разных доверчивых людей, обещая выхлопотать им ответственный пост на государственной службе. Словом, каких только историй не рассказывалось о нашем дорогом и невинном друге! Верно лишь одно: если бы у Ребекки были все те деньги, которые она будто бы выклянчила, заняла или украла, то она могла бы составить себе капитал и вести честную жизнь до могилы, между тем как… но мы забегаем вперед.

Правда и то, что при экономии и умении хозяйничать, скупо расходуя наличные деньги и почти не платя долгов, можно ухитриться, хотя бы короткое время, жить на широкую ногу при очень ограниченных средствах. И вот нам кажется, что пресловутые вечера Бекки, которые она в конце концов устраивала не так уж часто, стоили этой леди немногим больше того, что она платила за восковые свечи, освещавшие ее комнаты. Стилбрук и Королевское Кроули снабжали ее в изобилии дичью и фруктами. Погреба лорда Стайна были к ее услугам, знаменитые повара этого вельможи вступали в управление ее маленькой кухней или же, по приказу милорда, посылали ей редчайшие деликатесы домашнего изготовления. Я считаю, что очень стыдно порочить простое, бесхитростное существо, как современники порочили Бекки, и предупреждаю публику, чтобы она не верила и одной десятой доле все! о того, что болтали об этой женщине. Если мы вздумаем изгонять из общества всякого, кто залезает в долги, если мы начнем заглядывать в личную жизнь каждого, проверять его доходы и отворачиваться от него, чуть только нам не понравится, как он тратит деньги, то какой же мрачной пустыней и несносным местопребыванием покажется нам Ярмарка Тщеславия! Каждый будет тогда готов поднять руку на своего ближнего, дорогой мой читатель, и со всеми благами цивилизации будет покончено. Мы будем ссориться, поносить друг друга, избегать всякого общения. Наши дома превратятся в пещеры, и мы начнем ходить в лохмотьях, потому что всем будет на всех наплевать. Арендная плата за дома понизится. Не будет больше званых вечеров. Все городские торговцы разорятся. Вино, восковые свечи, сласти, румяна, кринолины, брильянты, парики, безделушки в стиле Людовика XIV, старый фарфор, верховые лошади и великолепные рысаки – одним словом, все радости жизни – полетят к черту, если люди будут руководствоваться своими глупыми принципами и избегать тех, кто им не нравится и кого они бранят. Тогда как при некоторой любви к ближнему и взаимной снисходительности все идет как по маслу: мы можем ругать человека, сколько нашей душе угодно, и называть его величайшим негодяем, по которому плачет веревка, – но разве мы хотим, чтобы его и вправду повесили? Ничуть не бывало! При встречах мы пожимаем ему руку. Если у него хороший повар, мы все прощаем ему и едем к нему на обед, рассчитывая, что и он поступит так же по отношению к нам. Таким образом, торговля процветает, цивилизация развивается, все живут в мире и согласии, еженедельно требуются новые платья для новых приемов и вечеров, а прошлогодний сбор лафитовского винограда приносит обильный доход почтенному владельцу, насадившему эти лозы.

Хотя в ту эпоху, о которой мы пишем, на троне был великий Георг и дамы носили рукава gigols [172] , а в прическах – огромные гребни наподобие черепаховых лопат, вместо простеньких рукавов и изящных веночков, какие сейчас в моде, однако нравы высшего света, сколько я понимаю, не отличались существенно от нынешних, и развлечения его были примерно те же, что и теперь. Нам, сторонним наблюдателям, глазеющим через плечи полицейских на ослепительных красавиц, когда те едут ко двору или на бал, они кажутся какими-то неземными созданиями, наслаждающимися небывалым счастьем, для нас недостижимым. В утешение этим завистникам мы и рассказываем о борьбе и триумфах нашей дорогой Бекки, а также о разочарованиях, которых ей выпало на долю не меньше, чем другим достойным особам.

В то время мы только что позаимствовали из Франции веселое развлечение – разыгрывание шарад. Оно вошло в моду у нас в Англии, так как давало возможность многим нашим дамам, наделенным красотой, выставлять в выгодном свете свои прелести, а немногим, наделенным умом, – обнаруживать свое остроумие. Бекки, вероятно считавшая, что она обладает обоими названными качествами, уговорила лорда Стайна устроить в Гонт-Хаусе вечер, в программу которого входило несколько таких маленьких драматических представлений. Мы будем иметь удовольствие ввести читателя на это блестящее reunion, причем отметим с грустью, что оно будет одним из самых последних великосветских сборищ, какие нам удастся ему показать.

Часть великолепной залы – картинной галереи Гонт-Хауса – была приспособлена под театр. Ею пользовались для театральных представлений еще в царствование Георга III, и до сих пор сохранился портрет маркиза Гонта с напудренными волосами и розовой лентой на римский манер, как тогда говорили, – в роли Катоиа в одноименной трагедии мистера Аддисона, разыгранной в присутствии их королевских высочеств принца Уэльского, епископа Оснабрюкского и принца Уильяма Генри в бытность их всех детьми примерно того же возраста, что и сам актер. Кой-какую старую бутафорию извлекли с чердаков, где она валялась еще с тою времени, и освежили дли предстоящих торжеств.

Распорядителем праздника был молодой Бедуин Сэндс, в ту пору блестящий денди и путешественник по Востоку. В те дни путешественников по Востоку уважали, и отважный Бедуин, выпустивший in quarto [173] описание своих странствий и проведший несколько месяцев в палатке в пустыне, был особой немаловажной. В книге было помещено несколько портретов Сэндса в различных восточных костюмах, а появлялся он везде с черным слугой самой отталкивающей наружности, совсем как какой-нибудь Бриан де Буа Гильбер. Бедуин, его костюмы и черный слуга были восторженно встречены в Гонт-Хаусе как весьма ценное приобретение.

Бедуин открыл вечер шарад. Военного вида турок с огромным султаном из перьев (считалось, что янычары до сих пор существуют, и потому феска еще не вытеснила старинного и величественного головного убора правоверных) возлежал на диване, делая вид, что пускает клубы дыма из кальяна, в котором, однако, из уважения к дамам курилась только ароматическая лепешка. Ага зевает, проявляя все признаки скуки и лени. Он хлопает в ладоши, и появляется нубиец Мезрур, с запястьями на обнаженных руках, с ятаганами и всевозможными восточными украшениями, – жилистый, рослый и безобразный. Он почтительно приветствует своего господина.

Дрожь ужаса и восторга охватывает собрание. Дамы перешептываются. Этот черный раб был отдан Бедуину Сэндсу одним египетским пашой в обмен на три дюжины бутылок мараскина. Он зашил в мешок и спихнул в Нил несметное количество одалисок.

– Введите торговца невольниками, – говорит турецкий сластолюбец, делая знак рукой. Мезрур вводит торговца невольниками; тот ведет с собой закутанную в покрывало женщину. Торговец снимает покрывало. Зал разражается громом аплодисментов. Это миссис Уинкворт (урожденная мисс Авессалом), черноокая красавица с прекрасными волосами. Она в роскошном восточном костюме: черные косы перевиты бесчисленными драгоценностями, платье сверкает золотыми пиастрами. Гнусный магометанин говорит, что он очарован ее красотой. Она падает перед ним на колени, умоляя отпустить ее домой, в родные горы, где влюбленный в нее черкес все еще оплакивает разлуку со своей Зулейкой. Но никакие мольбы не могут растрогать черствого Гасана. При упоминании о женихе-черкесе он разражается смехом. Зулейка закрывает лицо руками и опускается на пол в позе самого очаровательного отчаяния. По-видимому, ей уже не на что надеяться, как вдруг… как вдруг появляется Кизляр-ага.

Кизляр-ага привозит письмо от султана. Гасан берет в руки и возлагает на свою голову грозный фирман. Смертельный ужас охватывает его, а лицо негра (это опять Мезрур, уже успевший переменить костюм) озаряется злобной радостью.

– Пощады, пощады! – восклицает паша, а Кизляр-ага со страшной улыбкой достает… шелковую удавку.

Занавес падает в тот момент, когда нубиец уже собирается пустить в ход это ужасное орудие смерти. Гасан из-за сцены кричит:

– Первые два слога!

Миссис Родон Кроули, которая тоже будет участвовать в шараде, подходит к миссис Уинкворт и осыпает ее комплиментами, восторгаясь изумительным изяществом и красотой ее костюма.

Начинается вторая часть шарады. Действие снова происходит на Востоке. Гасан, уже в другом костюме, сидит в нежной позе рядом с Зулейкой, которая совершенно с ним примирилась. Кизляр-ага превратился в смиренного черного раба. Восход солнца в пустыне; турки обращают свои взоры к востоку и кланяются до земли. Верблюдов под рукой не имеется, поэтому оркестр весело играет «А вот идут дромадеры». Огромная голова египтянина появляется на сцене. Голова эта обладает музыкальными способностями и, к удивлению восточных путешественников, исполняет куплеты, написанные мистером Уэгом. Восточные путешественники пускаются в пляс, подобно Папагепо и мавританскому королю в «Волшебной флейте».

– Последние два слога! – кричит голова.

Разыгрывается последнее действие. На сей раз это греческий шатер. Какой-то рослый мужчина отдыхает в нем на ложе. Над ним висят его шлем и щит. Они ему больше не нужны. Илион пал. Ифигения убита. Кассандра в плену и находится где-то во внешних покоях. Владыка мужей, «анакс андрон» (это полковник Кроули, который, конечно, не имеет никакого представления ни о разграблении Илиона, ни о пленении Кассандры), спит в своей опочивальне в Аргосе. Светильник отбрасывает на стену огромную колеблющуюся тень спящего воина; поблескивают в полумраке троянский меч и щит. Оркестр играет грозную и торжественную музыку из «Дон-Жуана» перед появлением статуи командора.

В шатер входит на цыпочках бледный Эгист. Чье это страшное лицо мрачно следит за ним из-за полога? Эгист поднимает кинжал, чтобы поразить спящего, который поворачивается на постели и словно подставляет под удар свою широкую грудь. Но он не может нанести удар спящему военачальнику! Клитемнестра, словно привидение, быстро проскальзывает в опочивальню; ее белые руки обнажены, золотистые волосы рассыпались по плечам, лицо смертельно бледно, а глаза сияют такой страшной улыбкой, что у зрителей сжимается сердце.

Трепет пробегает по зале.

– Великий боже! – произносит кто-то. – Это миссис Родон Кроули!

Презрительным жестом она вырывает кинжал из рук Эгиста и приближается к ложу. Клинок сверкает у нее над головой в мерцании светильника; светильник гаснет, раздается стон – и все погружается в мрак.

Темнота и самая сцена напугали публику. Ребекка сыграла свою роль так хорошо и так натурально, что зрители онемели. Но вот снова загорелись сразу все лампы, и тут разразилась буря восторгов. «Браво, браво!» – заглушал все голоса резкий голос старого Стайна. «Черт подери, она и правда способна на такую штуку!» – пробормотал он сквозь зубы. Вся зала гремела криками. «Режиссера! Клитемнестру!» Агамемнон не пожелал показаться в своей классической тунике и держался на заднем плане вместе с Эгистом и другими исполнителями. Мистер Бедуин Сэндс вывел вперед Зулепку и Клитемнестру. Некий член королевской фамилии потребовал, чтобы его представили очаровательной Клитемнестре.

– Ну что? Пронзили его насквозь? Теперь можно выйти замуж за кого-нибудь другого? – таково было удачное замечание, сделанное его королевским высочеством.

– Миссис Родон Кроули была неподражаема, – заметил лорд Стайн.

Бекки засмеялась, бросила на него веселый и дерзкий взгляд и сделала очаровательный реверанс.

Слуги внесли подносы, уставленные прохладительными лакомствами, и актеры скрылись, чтобы подготовиться ко второй шараде.

Три слога этой шарады изображались как три действия одной пьесы, и представление было разыграно в таком виде:

Первый слог. Полковник и кавалер ордена Бани Родон Кроули, в шляпе с широкими полями и в длинном плаще, с посохом и с фонарем, взятым для этого случая из конюшни, проходит через сцену, громко выкрикивая что-то, как бы оповещая жителей о позднем часе. В окне нижнего этажа видны два странствующих торговца, видимо, играющие в крибедж и усердно зевающие за игрой. К ним подходит некто, смахивающий на коридорного (по чтенный Дж. Рингвуд), – каковую роль молодой джентльмен провел в совершенстве, – и стаскивает с них сапоги. Появляется служанка (достопочтенный лорд Саутдаун) с двумя подсвечниками и грелкой. Служанка поднимается в верхний этаж и согревает постель. С помощью этой же грелки она отваживает не в меру любезных торговцев. Служанка уходит. Торговцы надевают ночные колпаки и опускают шторы. Выходит коридорный и закрывает ставни на окнах нижнего этажа. Слышно, как он изнутри задвигает засовы и закрывает дверь на цепочку. Все огни гаснут. Mузыка играет «Dormez, dormez, chers Amours!» [174] . Голос из-за занавеса говорит:

– Первый слог.

Второй слог. Лампы сразу загораются. Музыка играет старую мелодию из «Иоанна Парижского»: «Ah, quel plaisir d\'etre en voyage!» [175] . Декорация та же. На фасаде дома, между первым и вторым этажами, вывеска, на которой нарисован герб Стайнов. По всему дому беспрерывно звонят звонки. В нижнем помещении один человек показывает другому длинную полосу бумаги; тот машет кулаком, грозит и клянется, что это грабеж. «Конюх, подавайте мою коляску!» – кричит кто-то третий у дверей. Он треплет горничную (достопочтенного лорда Саутдауна) по под бородку; та, по-видимому, горюет, провожая его, как горевала Калипсо, провожая другого знаменитого путешественника, Улисса. Коридорный (почтенный Дж. Рингвуд) проходит с деревянным ящиком, в котором стоят серебряные жбаны, и выкрикивает: «Кому пива?» – так смешно и естественно, что вся зала разражается аплодисментами и актеру бросают букет цветов. За сцепоп раздается щелканье бича. Хозяин, горничная, слуга бросаются к дверям. Но в тот момент, когда подъезжает какой-то именитый гость, занавес падает и невидимый режиссер спектакля кричит:

– Второй слог!

– Мне кажется, это означает «отель», – говорит лейб-гвардеец капитан Григ.

Общий хохот: капитан очень недалек от истины.

Пока идет подготовка к третьему слогу, оркестр начинает играть морское попурри: «Весь в Даунсе флот на якорь стал», «Уймись, Борей суровый», «Правь, Британия», «Там, в Бискайском заливе, эй!». Ясно, что будут происходить какие-то события на море. Звонит колокол, занавес раздвигается. «Джентльмены, сейчас отчаливаем!» – восклицает чей-то голос. Люди начинают прощаться. Они со страхом указывают на тучи, которые изображаются темным занавесом, и боязливо качают головами. Леди Сквимс (достопочтенный лорд Саутдаун) со своей собачкой, сундуками, ридикюлями и супругом занимает место и крепко вцепляется в какие-то канаты. Очевидно, это корабль.

Входит капитан (полковник и кавалер ордена Бани Кроули) в треугольной шляпе, с подзорной трубой; придерживая шляпу, он смотрит вдаль: фалды его мундира развеваются как бы от сильною ветра. Когда он отнимает от шляпы руку, чтобы взять подзорную трубу, шляпа с него слетает под гром аплодисментов. Ветер крепчает. Музыка гремит и свистит все громче и громче. Матросы ходят по сцене пошатываясь, словно корабль страшно качает. Буфетчик (почтенный Дж. Рингвуд), едва держась на ногах, приносит шесть тазиков. Быстро подставляет один тазик лорду Сквимсу. Леди Сквимс дает пинка собаке, та поднимает жалобный вой, дама прикладывает к лицу носовой платок и стремительно убегает как бы в каюту. Музыка изображает высшую степень бурного волнения, и третий слог заканчивается.

В то время был в моде небольшой балет «Le Rossignol» [176] (в котором отличились Монтесю и Нобле). Мистер Уэг переделал его в оперу для английской сцены, сочинив к прелестным мелодиям балета свои стихи, на что он был великий мастер. Опера шла в старинных французских костюмах, и на этот раз изящный лорд Саутдаун появился преображенный в старуху, ковылявшую по сцене с клюкой в руке.

Из маленькой картонной хижины, увитой розами и плющом, доносятся рулады и трели. «Филомела, Филомела!» – кричит старуха. И появляется Филомела.

Взрыв аплодисментов: это миссис Родон Кроули – восхитительная маркиза в пудреном парике и с мушками.

Смеясь и напевая, входит она, порхает по сцене со всей грацией театральной юности, делает реверанс. «Мама» ей говорит: «Дитя мое, ты, как всегда, смеешься и распеваешь?» И она поет «Розу у балкона»:

Пунцовых роз душистый куст у моего балкона

Безлиствен был все дни зимы и ждал: когда весна?

Ты спросишь: что ж он рдеет так и дышит так влюбленно?

То солнце на небо взошло, и песня птиц слышна.

И соловей, чья трель звенит все громче и чудесней,

Безмолвен был в нагих ветвях под резкий ветра свист.

И если, мама, спросишь ты причину этой песни:

То солнце на небо взошло и зелен каждый лист.

Так, мама, все нашли свое: певучий голос – птицы,

А роза, мама, – алый цвет к наряду своему;

И в сердце, мама, у меня веселый луч денницы,

И вот я рдею и пою, – ты видишь, почему? [177] [178]

В промежутках между куплетами этого романса добродушная особа, которую певица называла мамон и у которой из-под чепца выглядывали пышные бакенбарды, очень старалась выказать свою материнскую любовь, заключив в объятие невинное создание, исполнявшее роль дочери. Каждую такую попытку публика встречала взрывами сочувственного смеха. Когда певица кончила и оркестр заиграл симфонию, изображая как бы щебетание птичек, вся зала единодушно потребовала повторения номера. Аплодисментам и букетам не было конца. Лорд Стайн кричал и аплодировал громче всех. Бекки – соловей – подхватила цветы, которые он ей бросил, и прижала их к сердцу с видом заправской актрисы. Лорд Стайн был вне себя от восторга. Его гости дружно ему вторили. Куда девалась черноокая гурия, появление которой в первой шараде вызвало такие восторги! Она была вдвое красивее Бекки, но та совершенно затмила ее своим блеском. Все голоса были отданы Бекки. Стивенс, Карадори, Ронци де Беньис – публика сравнивала ее то с одной из них, то с другой и приходила к единодушному выводу – вероятно, вполне основательно, – что, будь Бекки артисткой, ни одна из этих прославленных певиц не могла бы ее произойти. Бекки достигла вершины своего торжества, ее звонкий голосок высоко и радостно взлетал над бурей похвал и рукоплесканий. После спектакля начался бал, и все устремились к Бекки, как к самой привлекательной женщине в этой огромной зале. Особа королевской фамилии клятвенно заверяла, что Бекки – совершенство, и снова и снова вступала с нею в разговор. Осыпаемая этими почестями, маленькая Бекки задыхалась от гордости и счастья; она видела перед собой богатство, славу, роскошь. Лорд Стайн был ее рабом; он ходил за нею по пятам и почти ни с кем, кроме нее, не разговаривал, оказывая ей самое явное предпочтение. Она все еще была одета в костюм маркизы и протанцевала менуэт с господином де Трюфиньи, атташе господина герцога де ля Жаботьера. И герцог, верный традициям прежнего двора, заявил, что мадам Кроули вполне могла бы учиться у Вестриса и блистать на балах в Версале. Только чувство собственного достоинства, подагра и строжайшее сознание долга удержали его светлость от намерения самому потанцевать с Бекки. И он провозгласил во всеуслышание, что дама, которая умеет так говорить и танцевать, как миссис Родон, достойна быть посланницей при любом европейском дворе. Он успокоился, только когда услышал, что она по рождению наполовину француженка. «Никто, кроме моей соотечественницы, – объявил его светлость, – не мог бы так исполнить этот величественный танец».

Затем Бекки выступила в вальсе с господином Клингеншпором, двоюродным братом и атташе князя Петроварадинского. Восхищенный князь, обладавший меньшей выдержкой, чем его французский коллега – дипломат, тоже пожелал пригласить очаровательное создание на тур вальса и кружился с Бекки по зале, теряя брильянты с кисточек своих сапог и гусарского ментика, пока совсем не запыхался. Сам Папуш-паша был бы не прочь поплясать с Бекки, если бы такое развлечение допускалось обычаями его родины. Гости образовали круг и аплодировали Бекки так неистово, словно она была какой-нибудь Нобле или Тальони. Все были в полном восторге, не исключая, разумеется, и самой Бекки. Она прошла мимо леди Станингтон, смерив ее презрительным взглядом. Она покровительственно разговаривала с леди Гоит и с ее изумленной и разобиженной невесткой, она буквально сокрушила всех своих соперниц. Что же касается бедной миссис Уинкворт и ее длинных кос и больших глаз, имевших такой успех в начале вечера, то где она была теперь? Она осталась за флагом. Она могла бы вырвать все свои длинные волосы и выплакать свои большие глаза, и ни один человек не обратил бы на это внимание и не посочувствовал бы ей.

Самый большой триумф ждал Бекки за ужином. Ее посадили за особый стол вместе с его королевским высочеством – тем самым членом царствующего дома, о котором мы уже упоминали, – и прочими знатными гостями. Ей подавали яства на золотых блюдах. Как новая Клеопатра, она могла бы повелеть, чтобы в ее бокале с шампанским растворили жемчуг, а владетельный князь Петроварадинский отдал бы половину брильянтов, украшавших его ментик, за ласковый взгляд ее сверкающих глаз. Жаботьер написал о Бекки своему правительству. Дамы за другими столами, где ужин подавался на серебре, заметили, какое внимание лорд Стайн оказывает Бекки, и в один голос заявили, что такое ослепление с его стороны чудовищно и оскорбительно для всякой женщины благородного происхождения. Если бы сарказм мог убивать, леди Станингтон сразила бы Бекки на месте.

Родона Кроули эти триумфы пугали. Казалось, они все больше отдаляли от него жену. С чувством, очень близким к боли, он думал о том, как ему далеко до Бекки.

Когда настал час разъезда, целая толпа молодых людей вышла провожать Бекки до кареты, вызванной для нее лакеями; крик лакеев подхватили дежурившие за высокими воротами Гонт-Хауса слуги с фонарями, которые желали счастливого пути каждому гостю, выезжавшему из ворот, и выражали надежду, что его милость приятно провел время.

Карета миссис Родон Кроули после должных выкриков подъехала к воротам, прогрохотала по освещенному двору и подкатила к крытому подъезду. Родон усадил жену в карету, и она уехала. Самому полковнику мистер Уэн-хем предложил идти домой пешком и угостил его сигарой.

Они закурили от фонаря одного из слуг, стоявших за воротами, и Родон зашагал по улице рядом со своим другом Уэнхемом. Два каких-то человека отделились от толпы и последовали за обоими джентльменами. Пройдя несколько десятков шагов, один из этих людей приблизился и, дотронувшись до плеча Родона, сказал:

– Простите, полковник: мне нужно поговорить с вами по секретному делу.

В ту же минуту его спутник громко свистнул, и по его знаку к ним быстро подкатил кеб – из тех, что стояли у ворот Гонт-Хауса. Тот, кто позвал карету, обежал кругом и занял позицию перед полковником Кроули.

Бравый офицер сразу понял, что с ним приключилось: он попал в руки бейлифов. Он сделал шаг назад – и налетел на того человека, который первым тронул его за плечо.

– Нас трое: сопротивление бесполезно, – сказал тот.

– Это вы, Мосс? – спросил полковник, очевидно, узнав своего собеседника. – Сколько надо платить?

– Чистый пустяк, – шепнул ему мистер Мосс с Кэрситор-стрит, Чансери-лейи, чиновник мидлсекского шерифа. – Сто шестьдесят шесть фунтов шесть шиллингов и восемь пенсов по иску мистера Натана.

– Ради бога, одолжите мне сто фунтов, Уэнхем, – сказал бедняга Родон. – Семьдесят у меня есть дома.

– У меня нет за душой и десяти, – ответил бедняга Уэнхем. – Спокойной ночи, мой милый.

– Спокойной ночи, – уныло произнес Родон.

И Уэихем направился домой, а Родон Кроули докурил свою сигару, когда кеб уже оставил позади фешенебельные кварталы и въехал в Сити.

ГЛАВА LII, в которой лорд Стайн показывает себя с самой привлекательной стороны

Когда лорд Стайн бывал к кому-нибудь расположен, он ничего не делал наполовину, и его любезность по отношению к семейству Кроули свидетельствовала о величайшем такте в проявлении такой благосклонности. Милорд распространил свое благоволение и на маленького Родона: он указал родителям мальчика на необходимость помещения его в закрытую школу; Родон уже достиг того возраста, когда соревнование, начатки латинского языка, бокс и общество сверстников могут принести ему величайшую пользу. Отец возражал, говоря, что не настолько богат, чтобы отдать ребенка в хорошую закрытую школу; мать указывала, что Бригс – отличная наставница для мальчика и достигла с ним замечательных успехов (так оно и было в действительности) в английском языке, основах латинского и других предметах;. Но все эти возражения не могли сломить великодушной настойчивости: маркиза Стайна. Его милость был одним из попечителей знаменитого старого учебного заведения, носившего наименование «Уайтфрайерс». В давние времена, когда на поле Смитфилд еще устраивались турниры, рядом находился цистерцианский монастырь. Сюда привозили закоренелых еретиков, которых удобно было сжигать по соседству, все на том же Смитфилде, Генрих VIII, защитник веры, захватил монастырь со всеми его угодьями и перевешал и замучил тех из монахов, которые не могли приспособиться к темпу его реформ. В конце концов какой-то крупный купец купил здание монастыря и прилегавшие к нему земли и при содействии других богатых людей, пожертвовавших землю и деньги, основал там знаменитый приют-богадельню для стариков и детей. При этом почти монашеском учреждении выросло потом училище, существующее до сих пор и сохранившее свои средневековые одеяния и обычаи. Все цистерцианцы молятся об его дальнейшем процветании.

Попечителями этого знаменитого учреждения состоят некоторые из знатнейших английских вельмож, прелатов и сановников; и так как мальчики живут там с большими удобствами, хорошо питаются и обучаются и впоследствии получают стипендии в университетах и церковные приходы, то многих маленьких джентльменов посвящают духовной профессии с самого нежного возраста, и добиться зачисления в эту школу не так-то легко. Первоначально она предназначалась для сыновей бедных и заслуженных духовных особ или мирян, но многие из знатных ее попечителей, благосклонность которых проявлялась в более широких размерах или, пожалуй, носила более капризный характер, выбирали и другого рода объекты для своей щедрости. Бесплатное образование и гарантия обеспеченного существования и верной карьеры в будущем были так заманчивы, что этим не гнушались и многие богатые люди. И не только родственники великих людей, но и сами великие люди посылали своих детей в эту школу. Прелаты посылали туда своих родственников или сыновей подчиненного им духовенства, а, с другой стороны, некоторые высокопоставленные особы не считали ниже своего достоинства оказывать покровительство детям своих доверенных слуг; таким образом, мальчик, поступавший в это заведение, оказывался членом очень разношерстного общества.

Хотя сам Родон Кроули за всю жизнь не изучил ни одной книги, кроме Календаря скачек, и хотя его воспоминания о школе связывались главным образом с порками, которые он получал в Итоне в ранней юности, однако он, подобно всем английским джентльменам, искренне уважал классическое образование и радовался при мысли, что его сын будет обеспечен, а может быть, даже станет ученым человеком. И хотя мальчик был его единственной отрадой и верным товарищем, хотя их связывали тысячи невидимых уз, о которых Родон предпочитал не разговаривать с женой, всегда выказывавшей полнейшее равнодушие к сыну, все же Родон сразу согласился на разлуку и ради блага мальчугана отказался от своего величайшего утешения. Он и сам не знал, как дорог ему ребенок, пока не пришлось с ним расстаться. Когда мальчик уехал, Родон тосковал больше, чем мог бы в этом признаться, – гораздо больше самого мальчика, который даже радовался вступлению в новую жизнь и обществу сверстников. Бекки разражалась громким смехом, когда полковник пытался, как всегда неуклюже и бессвязно, выразить свою скорбь по поводу отъезда сына. Бедняга чувствовал, что у него отняли самую его большую радость, самого дорогого друга. Он печально поглядывал на пустую кроватку, стоявшую в его туалетной, где обычно спал ребенок. Он больно чувствовал его отсутствие по утрам и во время своих одиноких прогулок по Парку. Пока не уехал сынишка, Родон не знал, как он одинок. Он полюбил тех, кто был расположен к мальчику, и целыми часами просиживал у своей ласковой невестки, леди Джейн, беседуя с нею о хорошем характере мальчика, о его красоте и прочих достоинствах.

Тетка юного Родона очень его любила, так же как и ее дочурка, которая горько плакала, провожая кузена в школу. Старший Родон был благодарен матери и дочери за их любовь. Самые лучшие и благородные чувства обнаруживались в безыскусственных излияниях отцовской любви, к которым поощряло его сочувствие леди Джейн и ее дочки. Он снискал не только симпатию леди Джейн, но и ее искреннее уважение за проявленные им чувства, которым он не мог дать волю перед собственной женой.

Две эти дамы встречались как можно реже. Бекки ядовито насмехалась над чувствительностью и мягкосердечием Джейн, а та, при своей доброте и кротости, не могла не возмущаться черствостью невестки.

Это отдаляло Родона от жены больше, чем он сам себе в том признавался. Жену такое отчуждение ничуть не огорчало. Родон был ей глубоко безразличен. Она смотрела на него как на своего посыльного или как на покорного раба. Каким бы он ни был мрачным или печальным, Бекки не обращала на это внимания или только насмехалась над ним. Она думала лишь о своем положении, о своих удовольствиях и успехах в обществе. Поистине, она была достойна занять в нем видное место!

Укладкой скромного багажа, который мальчику нужно было взять в училище, занялась честная Бригс. Горничная Молли рыдала в коридоре, когда он уезжал, – добрая, верная Молли, которой уже давно не платили жалованья. Миссис Бекки не позволила мужу взять ее карету, чтобы отвезти мальчика в школу. Гонять лошадей в Сити! Неслыханная вещь! Пусть наймут кеб. Бекки даже не поцеловала сына на прощание; да и он не выразил желания обнять ее, но зато поцеловал старую Бригс (перед которой обычно стеснялся выражать свои чувства) и утешил ее, сказав, что будет приезжать домой по субботам и это даст ей возможность видаться с ним. Когда кеб по катил по направлению к Сити, карета Бекки помчалась в Парк. Бекки болтала и смеялась с толпой молодых денди на берегу Серпентайна, когда отец с сыном въезжали в старые ворота училища, где Родон оставил мальчика и откуда ушел с таким чувством, печальнее и чище которого этот несчастный, никчемный человек не знавал, вероятно, с тех пор, как сам вышел из детской.

Весь путь домой он проделал пешком, в очень грустном настроении, и пообедал вдвоем с Бригс. Он был очень ласков с нею и благодарил ее за любовь к мальчику и за боты о нем. Совесть мучила его за то, что он взял у Бригс деньги взаймы и помог обмануть ее. Они беседовали о маленьком Родоне долго, потому что Бекки вернулась домой только для того, чтобы переодеться и уехать на званый обед. А затем, не находя себе места, он отправился к леди Джейн пить чай и сообщить ей обо всем происшедшем: что маленький Родои расстался с ним молодцом, что он будет теперь носить мантию и штанишки до колен и что юный Блекбол, сын Джека Блекбола, прежнего товарища по полку, взял мальчика под свою защиту и обещал но обижать его.

В первую же неделю юный Блекбол сделал маленького Родона своим фагом, заставлял чистить ему сапоги, поджаривать гренки на завтрак, посвятил его в таинства латинской грамматики и раза три-четыре вздул, но не очень жестоко. Славная, добродушная мордочка мальчугана вызывала к нему невольные симпатии. Били его не больше, чем то было для него полезно. Что же касается чистки сапог, поджаривания гренков и вообще исполнения обязанностей фага, то разве эти обязанности не считаются необходимой частью воспитания каждого английского джентльмена?

В нашу задачу не входит писать о втором поколении и о школьной жизни юного Родона, иначе мы бы никогда не закончили эту повесть. Полковник спустя короткое время отправился проведать сына и нашел мальчугана достаточно здоровым и счастливым, – одетый в форменную черную мантию и короткие брючки, он весело смеялся и болтал.

Отец предусмотрительно задобрил Блекбола, вручив ему соверен, и обеспечил доброе расположение этого юного джентльмена к своему фагу. Вероятно, школьные власти также были склонны относиться к ребенку достаточно внимательно, как к protege знатного лорда Стайна, племяннику члена парламента и сыну полковника и кавалера ордена Бани, чье имя появлялось на столбцах «Морнинг пост» в списках гостей, присутствующих на самых фешенебельных собраниях. У мальчика было вдоволь карманных денег, которые он тратил с королевской щедростью на угощение своих товарищей пирогами с малиной. Его часто отпускали по субботам домой к отцу, и тот всегда устраивал в этот день настоящий праздник. Если он бывал свободен, он водил мальчика в театр, а не то посылал его туда с лакеем. По воскресеньям маленький Родон ходил в церковь с Бригс, леди Джейн и ее детьми. Полковник с увлечением слушал рассказы мальчика о школе, о драках и о заботах фага. Очень скоро он не хуже сына знал фамилии всех учителей и наиболее замечательных школьников. Он брал к себе из школы однокашника маленького Родона и после театра закармливал обоих детей пирожными и устрицами с портером. Он с видом знатока разглядывал латинскую грамматику, когда маленький Родон показывал ему, «докуда» они прошли в школе по латинскому языку.

– Старайся, милый мой, – говаривал он сыну с большой серьезностью. – Нет ничего лучше классического образования… ничего!

Презрение Бекки к супругу росло с каждым днем.

– Делайте, что хотите: обедайте, где угодно, наслаждайтесь лимонадом и опилками у Астли или пойте псалмы с леди Джейн, – только не ждите от меня, чтобы я возилась с мальчишкой. Мне нужно заботиться о ваших делах, раз вы сами не можете о них позаботиться. Интересно знать, где бы вы сейчас были и в каком вращались бы обществе, если бы я за вами не смотрела?

Следует сказать, что никто не интересовался бедным старым Родоном на тех званых вечерах, которые посещала Бекки. Ее теперь часто приглашали без него. Ребекка говорила о великих людях так, словно Мэйфэр был ее вотчиной; а когда при дворе объявляли траур, она всегда одевалась в черное.

Пристроив маленького Родона, лорд Стайн, проявлявший такой родственный интерес к делам этого милого бедного семейства, решил, что Кроули могут сильно сократить свои расходы, отказавшись от услуг мисс Бригс, и что Бекки достаточно сметлива, чтобы самостоятельно вести свое домашнее хозяйство. В одной из предыдущих глав было рассказано о том, как благосклонный вельможа дал своей protegee денег для уплаты ее маленького долга мисс Бригс, которая, однако, по-прежнему осталась жить у своих друзей. Из этого милорд вывел прискорбное заключение, что миссис Кроули употребила доверенные ей деньги на какую-то иную цель. Однако лорд Стайн не был так груб, чтобы поделиться своими подозрениями на этот счет с самой миссис Бекки, чувства которой могли быть больно задеты всякими разговорами о деньгах; у нее могло быть множество прискорбных причин для того, чтобы иначе распорядиться щедрой ссудой милорда. Но он решил выяснить истинное положение дел и предпринял необходимое расследование в самой осторожной и деликатной форме.

Прежде всего он при первом же удобном случае расспросил мисс Бригс. Это была нетрудная операция: самого ничтожного поощрения бывало достаточно, чтобы заставить эту достойную женщину говорить без устали и выкладывать все, что было у нее на душе. И вот однажды, когда миссис Родон уехала кататься (как легко узнал доверенный слуга его милости мистер Фич на извозчичьем дворе, где Кроули держали свои экипаж и лошадей, или, лучше сказать, где содержатель двора держал экипаж и лошадей для мистера и миссис Кроули), милорд заехал в дом на Керзон-стрит, попросил Бригс угостить его чашкой кофе, сообщил, что имеет хорошие вести из школы о маленьком Родоне, и через пять минут выведал у экономки, что миссис Родон ничего ей не дала, кроме черного шелкового платья, за которое мисс Бригс бесконечно ей благодарна.

Лорд Стайн смеялся про себя, слушая этот бесхитростный рассказ. Дело в том, что наш дорогой друг Ребекка преподнесла ему самый обстоятельный доклад о том, как счастлива была Бригс, получив свои деньги – тысячу сто двадцать пять фунтов, – и в какие процентные бумаги она их обратила. И как жалко было самой Беккн выпустить из рук столько денег. «Как знать, – вероятно, думала при этом милая женщина, – быть может, он мне еще что-нибудь прибавит?» Однако милорд не сделал плутовке никакого такого предложения, по всей вероятности, считая, что и так уже проявил достаточную щедрость.

Затем он полюбопытствовал, в каком состоянии находятся личные дела мисс Бригс, и та чистосердечно рассказала его милости все: как мисс Кроули оставила ей наследство; как Бригс отдала часть его своим родственникам; как полковник Кроули забрал другую часть, поместив деньги под вернейшее обеспечение и хорошие проценты, и как мистер и миссис Родон любезно взялись договориться с сэром Питтом, который озаботится наиболее выгодным помещением остальных ее денег, когда у него будет время. Милорд спросил, какую сумму полковник уже поместил от ее имени, и мисс Бригс правдиво поведала ему, что сумма эта составляет шестьсот с чем-то фунтов.

Но, рассказав все это, болтливая Бригс тотчас раскаялась в своей откровенности и начала умолять милорда не сообщать мистеру Кроули о сделанных ею признаниях. Полковник был так добр… Мистер Кроули может обидеться и вернуть деньги, а тогда она уж нигде больше не получит за них таких хороших процентов.

Лорд Стайн со смехом обещал сохранить их беседу в тайне, а когда они с мисс Бригс расстались, он посмеялся еще веселее.

«Вот чертенок! – думал он. – Какая замечательная актриса и какой делец. На днях она своими уловками едва не вытянула у меня еще такую же сумму. Она оставляет за флагом всех женщин, каких я знавал за всю свою с толком прожитую жизнь. Они просто дети по сравнению с нею! Я и сам перед нею молокосос и дурак, старый дурак! Лжет она неподражаемо!» Преклонение его милости перед Бекки неизмеримо возросло после такого доказательства ее ловкости. Получить деньги нетрудно, но получить вдвое больше, чем ей было нужно, и никому не заплатить – вот это мастерский ход! А Кроули, думал милорд, Кроули уж вовсе не такой дурак, каким он вы глядит и прикидывается. Он тоже ловко обделал это дельце! Никто бы не заподозрил по его лицу и поведению, что ему хоть что-нибудь известно об этой афере, а ведь это он научил жену и деньги, конечно, сам растратил. Мы знаем, что милорд ошибался, придерживаясь такого мнения, но оно сильно повлияло на его отношение к полковнику Кроули, с которым он начал обходиться даже без того подобия уважения, какое выказывал ему раньше. Покровителю миссис Кроули и в голову не приходило, что маленькая леди могла сама прикарманить денежки; и весьма возможно, если уж говорить правду, что лорд Стайн судил о полковнике Кроули по своему опыту с другими мужья ми, которых он знавал в течение своей долгой и с толком прожитой жизни, познакомившей его со многими слабостями человеческого рода. Милорд купил на своем веку стольких мужей, что, право, его нельзя винить, если он предположил, будто узнал цену и этому.

Он пожурил Бекки, когда встретился с нею наедине, и добродушно поздравил ее с блестящим умением получать больше денег, чем ей нужно. Бекки смутилась только на мгновение. Кривить душой было не в обычае этого милого создания, если ее не принуждала к тому крайняя необходимость, но в таких чрезвычайных обстоятельствах она врала без зазрения совести. И вот в один миг у нее была готова новая, вполне правдоподобная и обстоятельная история, которую она и преподнесла своему покровителю. Да, все, что она ему рассказывала раньше, – выдумка, злостная выдумка! Она в этом признается. Но кто за ставил ее лгать?
– Ах, милорд, – говорила она, – вы не знаете, сколько мне приходится молча сносить и терпеть. Вы видите меня веселой и счастливой, когда я с вами… но какие муки я терплю, когда рядом со мной нет моего покровителя! Муж угрозами и грубейшим обхождением наставил меня обратиться к вам с просьбой о тех деньгах, относительно которых я вас обманула. Это он, предвидя, что меня могут спросить о назначении этих денег, заставил меня придумать объяснение, которое я вам дала. Он взял деньги. Он сказал мне, что уплатил долг мисс Бригс. Я не считала возможным, я не смела не поверить ему! Простите зло, которое должен был причинить вам человек, дошедший до крайности, и пожалейте жалкую, жалкую женщину. – И она залилась слезами. Никогда еще гонимая добродетель не являла такого обворожительного скорбного вида!

Между ними произошел долгий разговор, пока они круг за кругом катались по Риджент-парку в карете миссис Кроули, – разговор, подробности которого нам незачем повторять. Но привел он к тому, что Бекки, вернувшись домой, с сияющим лицом бросилась к своей милой, дорогой Бригс и объявила, что хочет сообщить ей очень хорошие вести. Лорд Стайн поступил в высшей степени благородно и великодушно. Он всегда только и думает о том, как бы сделать кому-нибудь добро. Теперь, когда маленький Родон в школе, ей, Бекки, уже больше не нужна ее дорогая помощница и подруга. Она горюет свыше всякой меры при мысли о разлуке с Бригс, но их средства требуют строжайшей экономии, а печаль миссис Кроули смягчается сознанием, что ее щедрый покровитель может устроить дорогую Бригс гораздо лучше, чем она в своем скромном доме. Миссис Пилкингтон, экономка в Гонтли-Холле, совсем одряхлела и страдает ревматизмом, она уже не в состоянии справляться с работой по управлению таким огромным домом, поэтому приходится подыскивать ей преемницу. Это блестящее положение! Семейство лорда наезжает в Гонтли не чаще одного раза в два года. Все остальное время экономка – первый человек в этом великолепном дворце. Четыре раза в день ей подается отменная еда, ее посещают духовные особы и самые уважаемые люди графства, – в сущности, она хозяйка Гонтли. Две последние экономки, служившие до миссис Пилкингтон, вышли замуж за пасторов в Гонтли. Сама миссис Пилкингтон не могла последовать их примеру, будучи теткой нынешнего пастора. Место это еще не закреплено за мисс Бригс, но она может съездить туда, навестить миссис Пилкингтон и посмотреть, подойдет ли ей эта должность.

Какими словами можно описать восторженную благодарность Бригс! Она поставила только одно условие: чтобы маленькому Родону было разрешено приезжать к ней в Гонтли-Холл погостить. Бекки обещала это… все что угодно. Она выбежала навстречу мужу, когда тот вернулся домой, и сообщила ему радостную новость. Родон обрадовался, чертовски обрадовался: с его совести свалился тяжелый камень – вопрос о деньгах бедной Бригс. Во всяком случае, она теперь устроена, но… но на сердце у Родона скребли кошки. Что-то здесь было неладно. Он рассказал о предложении лорда Стайна молодому Саутдауну, и тот смерил его очень странным взглядом.

Полковник рассказал и леди Джейн об этом новом проявлении щедрости лорда Стайна, и она тоже посмотрела на Родона как-то странно и тревожно. Так же отнесся к его сообщению и сэр Питт.

– Она слишком умна и… бойка, чтобы позволить ей разъезжать по званым вечерам без компаньонки, – заявили оба супруга. – Ты должен выезжать с нею, Родон, и должен иметь кого-нибудь при ней… ну, скажем, одну из девочек из Королевского Кроули, хотя это и довольно легкомысленные телохранительницы!

Кто-то должен был быть при Бекки. Но вместе с тем было ясно, что достойной Бригс не следует упускать случая прожить в довольстве остаток своих дней. И вот она собралась, уложила чемоданы и отправилась в путь. Таким образом двое из часовых Родона оказались в руках неприятеля.

Сэр Питт побывал у невестки и попытался вразумить ее относительно отставки Бригс и других щекотливых семейных дел. Тщетно Бекки доказывала ему, что покровительство лорда Стайна необходимо ее бедному супругу и что с их стороны было бы жестоко лишать Бригс предложенного ей места. Заискивание, лесть, улыбки, слезы – ничто не могло убедить сэра Питта, и между ним и Бекки, которой он некогда так восхищался, произошло нечто очень похожее на ссору. Он заговорил о семейной чести, о незапятнанной репутации фамилии Кроули, с негодованием отметил, что Бекки напрасно принимает у себя этих молодых французов – распутную светскую молодежь, да и самого лорда Стайна, карета которого всегда стоит у дверей Бекки, который ежедневно проводит с нею по несколько часов и своим постоянным пребыванием в ее доме вызывает в обществе разные толки. В качестве главы рода он умоляет Ребекку быть более благоразумной. Общество уже отзывается о ней неуважительно. Лорд Стайн хотя и вельможа и обладает выдающимися талантами, но это человек, внимание которого может скомпрометировать любую женщину; сэр Питт просит, умоляет, настаивает, чтобы его невестка была осмотрительнее при встречах с этим сановником.

Бекки пообещала Питту все, чего тому хотелось, но лорд Стайн все так же часто посещал ее дом; и гнев сэра Питта разгорался все сильнее. Не знаю, сердилась или радовалась леди Джейн, видя, что ее супруг наконец нашел недостатки у своей любимицы Ребекки! Поскольку визиты лорда Стайна продолжались, его собственные прекратились; и жена его готова была отказаться от всякого дальнейшего общения с этим сановником и отклонить приглашение на вечер с шарадами, которое прислала ей маркиза. Но сэр Питт решил, что это приглашение необходимо принять, так как на вечере будет присутствовать его королевское высочество.

Сэр Питт был на упомянутом вечере, но он покинул его очень рано, да и жена его была рада поскорее уехать. Бекки почти не разговаривала с Питтом и едва замечала невестку. Питт Кроули заявил, что поведение Бекки в высшей степени непристойно, и в резких выражениях осуждал театральные представления и маскарады как совершенно неподобающее времяпрепровождение для англичанки. По окончании шарад он задал жестокий нагоняй своему брату Родону за то, что тот и сам участвовал в таких неприличных игрищах, и позволил жене принять в них участие.

Родон сказал, что больше участвовать в подобных забавах она не будет. Быть может, под влиянием внушений со стороны старшего брата и невестки, он уже и так стал примерным семьянином. Он забросил клубы и бильярдные. Никуда не выезжал один. Ездил кататься вместе с Бекки; усердно посещал с нею все званые вечера. Когда бы ни приезжал к ним лорд Стайн, полковник всегда оказывался дома. А когда Бекки предполагала выехать куда-нибудь без него или же получала приглашения только для себя, он решительно требовал, чтобы она отказывалась от них, – и в тоне нашего джентльмена было что-то такое, что внушало повиновение. Маленькая Бекки, надо отдать ей справедливость, была очарована галантностью Родона. Он иногда бывал не в духе, зато Бекки всегда была весела. И при гостях, и наедине с мужем у Бекки неизменно находилась для него ласковая улыбка, всегда она заботилась о его удобствах и удовольствиях. Словно вернулись первые дни их брачной жизни: то же отличное расположение духа, prevenances [179] , приветливость, безыскусственная откровенность и внимание.

– Насколько же приятнее, – говаривала Бекки, – когда рядом со мной в карете сидишь ты, а не эта глупая старуха Бригс! Давай, дорогой Родон, будем и впредь так жить! Как это было бы чудесно, какое это было бы счастье, будь только у нас деньги!

После обеда Родон засыпал в кресле; он не видел лица сидевшей против него жены – хмурого, измученного и страшного. Когда Родон просыпался, оно озарялось свежей, невинной улыбкой. Жена весело его целовала. Полковник изумлялся, как это у него могли возникнуть подозрения! Да у него никогда и не было никаких подозрений: эти смутные опасения и предчувствия, смущавшие его, – все это было просто беспричинной ревностью. Бекки любит его, она всегда его любила. А если она блистает в высшем свете, в том нет ее вины! Она создана, чтобы блистать. Какая другая женщина умеет так говорить, так петь или вообще делать что-либо так, как Бекки? Если бы только она любила сынишку! Так думал Родон. Но мать и сын никогда не могли ужиться. И в то самое время, когда Родон терзался такими сомнениями и недоуменными вопросами, произошел случай, о котором мы рассказали в предыдущей главе, и несчастный полковник оказался пленником, отторгнутым от своего дома.

ГЛАВА LIII. Спасение и катастрофа

Наш друг Родон подкатил к особняку мистера Мосса на Кэрситор-стрит и был должным образом введен под гостеприимные своды этого мрачного убежища. Стук колес прбудил эхо на Чансери-лейн, над веселыми крышами которой уже занималось утро. Заспанный мальчишка-еврей с золотисто-рыжей, как утренняя заря, шевелюрой отпер дверь, и мистер Мосс – провожатый и хозяин Родона – любезно пригласил полковника в покои нижнего этажа и осведомился, не пожелает ли он выпить после прогулки стаканчик чего-нибудь горяченького.

Полковник был не так удручен, как был бы удручен иной смертный, который, покинув дворец и placens uxor [180] , оказался бы запертым в доме бейлифа, – ибо, сказать по правде, Родону уже приходилось раза два гостить в учреждении мистера Мосса. Мы не считали нужным в предшествующих главах этой повести упоминать о таких мелких домашних неурядицах, но заверяем читателя, что они неизбежны в жизни человека, живущего неизвестно на что.

В первый раз полковник, тогда еще холостяк, был освобожден из дома мистера Мосса благодаря щедрости тетки. Во второй раз малютка Бекки с величайшим присутствием духа и любезностью заняла некоторую сумму денег у лорда Саутдауна и уговорила кредитора своего мужа (это, к слову сказать, был ее поставщик шалей, бархатных платьев, кружевных носовых платочков, безделушек и побрякушек) удовольствоваться частью требуемой суммы и взять на остальную обязательство Родона уплатить деньги в определенный срок. Таким образом, в обоих этих случаях все заинтересованные стороны проявили величайшую деликатность и предупредительность, и поэтому мистер Мосс и полковник были в наилучших отношениях.

– Вам приготовлена ваша старая кровать, полковник, со всеми удобствами, – заявил мистер Мосс, – могу вас в этом заверить по совести. Вы не сомневайтесь, мы ее постоянно проветриваем и предоставляем только людям из самого лучшего общества. Прошлую ночь на ней почивал достопочтенный капитан Фэмига пятидесятого драгунского полка. Мамаша выкупила его через две недели, говорит – это ему просто для острастки. Но, видит бог, уж и дал он острастку моему шампанскому! И каждый-то вечер у него гости – все одни козыри, из клубов да из Вест-Энда: капитан Рэг, достопочтенный Дьюсэпс, что живет в Темпле, и другие, которые тоже понимают толк в добром стакане вина! Честное слово! Наверху у меня помещается доктор богословия, и пятеро джентльменов – в общей столовой. Миссис Мосс кормит за табльдотом в половине шестого, а после устраиваются разные развлечения – картишки или музыка. Будем весьма счастливы, если и вы придете.

– Я позвоню, если мне что-нибудь понадобится, – сказал Родон и спокойно направился в свою спальню.

Как мы уже говорили, он был старый солдат и не смущался, когда судьба угощала его щелчками. Более слабый человек тут же послал бы письмо жене. «Но зачем смущать ее ночной покой? – подумал Родон. – Она не будет знать, у себя я или нет. Успею написать, когда она выспится, да и я тоже. Речь идет всего о каких-то ста семидесяти фунтах, черт побери, неужели мы этого не осилим?» И вот, с думами о маленьком Родоне (полковнику было бы очень тяжело, если бы мальчик узнал, в каком странном месте он находится), он улегся в постель, которую еще недавно занимал капитан Фэмиш, и крепко уснул. Было десять часов, когда он проснулся, и рыжеволосый юнец с нескрывамой гордостью поставил перед ним прекрасный серебряный туалетный прибор, с помощью которого Родон мог совершить церемонию бритья. Вообще дом мистера Мосса был хотя и грязноват, но зато обставлен великолепно. На буфете стояли en permanence [181] грязные подносы и ведерки с остатками льда; на забранных решетками окнах, выходивших на Кэрситор-стрит, висели огромные грязные золоченые карнизы с грязными желтыми атласными портьерами; из широких грязных золоченых рам смотрели картины духовного содержания или сцены из охотничьей жизни, – все они принадлежали кисти величайших мастеров и высоко оценивались при вексельных операциях, во время которых они многократно переходили из рук в руки. Завтрак был подан полковнику также в нечищеной, но великолепной посуде. Мисс Мосс, черноглазая девица в папильотках, явилась с чайником и, улыбаясь, осведомилась у полковника, как он почивал. Она принесла ему и номер газеты «Морнинг пост» с полным списком именитых гостей, присутствовавших накануне на званом вечере у лорда Стайна. В газете содержался также отчет об этом блестящем празднестве и о замечательном исполнении прекрасной и талантливой миссис Родон Кроули сыгранных ею ролей.

Поболтав с хозяйской дочкой (которая уселась на край сервированного для завтрака стола в самой непринужденной позе, выставляя напоказ спустившийся чулок и бывший когда-то белым атласный башмачок со стоптанным каблуком), полковник Кроули потребовал перьев, чернил и бумаги. На вопрос, сколько ему надо листков, он ответил: «Только один», каковой мисс Мосс и принесла ему, зажав между большим и указательным перстами. Много таких листков приносила эта темноглазая девица; много несчастных узников царапали и марали на них торопливые строчки с мольбами о помощи и расхаживали по этой ужасной комнате, пока посланный не приносил им ответа. Бедные люди всегда прибегают к услугам посыльных, а не почты. Кто из нас не получал писем с еще сырой облаткой и с сообщением, что человек в прихожей ожидает ответа! В успехе своего обращения Родон не сомневался.

...

«Дорогая Бекки! – писал он. – Надеюсь, ты спала хорошо. Не пугайся, что не я подаю тебе твой кофий. Вчера вечером, когда я возвращался домой покуревая, со мной случался акцидент. Меня сцапал Мосс с Кэрситор-стрит – в его позолоченной и пышной гостиной я и пишу это письмо, – тот самый, который уже забирал меня ровно два года тому назад. Мисс Мосс подавала мне чай; она очень растолстела, и, как всегда, чулки свалеваются у нее до пяток.

Это по иску Натана – сто пятьдесят фунтов, а с издержками – сто семьдесят. Пожалуйста, пришли мне мой письменный прибор и немного платья – я в бальных башмаках и белом галстуке (он уже похож на чулки мисс Мосс), – у меня там семьдесят фунтов. Как только получешь это письмо, поезжай к Натану, предложи ему семьдесят пять фунтов и попроси переписать вексель на остальную сумму. Скажи, что я возьму вина, – нам все равно надо покупать к обеду херес; но картин не бери – слишком дороги.

Бели он заупрямится, возьми мои часы и те из своих безделушек, без которых ты можешь обойтись, и отошли в ломбард – мы должны, конечно, получить деньги еще до вечера. Нельзя откладывать это дело, завтра воскресенье; кровати здесь не очень чистые, да и, кроме того, против меня могут возбудить еще новые дела. Радуюсь, что Родон не дома в эту субботу. Храни тебя бог.

Очень спешу.

Поторопись и приезжай!»

Твой Р. К.

Это письмо, запечатанное облаткой, было отправлено с одним из посыльных, постоянно болтающихся около владений мистера Мосса. Убедившись, что письмо отослано, Родон вышел во двор и выкурил сигару в довольно сносном состоянии духа, несмотря на решетку над своей головой, – ибо двор мистера Мосса загорожен со всех сторон решетками, как клетка, чтобы джентльменам, проживающим у него, не пришла, чего доброго, фантазия покинуть его гостеприимный кров.

Три часа, рассчитывал Родон, это самый большой срок, который потребуется, чтобы Бекки приехала и вызволила его. И он недурно провел это время в курении, чтении газеты и беседе в общей столовой с одним знакомым, капитаном Уокером, который тоже оказался тут и с которым Родон несколько часов играл в карты по шести пенсов, с переменным успехом.

Но время шло, а посыльный не возвращался; не приезжала и Бекки. «Табльдот» мистера Мосса был сервирован точно в половине шестого. Те из проживавших в доме джентльменов, которые были в состоянии платить за угощение, уселись за стол в описанной нами выше парадной гостиной, с которой сообщалось временное жилище мистера Кроули. Мисс М. (мисс Хем, как называл ее папаша) явилась к обеду уже без папильоток; миссис Хем предложила вниманию собравшихся отличную баранью ногу с репой. Полковник ел без особенного аппетита. На вопрос, не поставит ли он бутылку шампанского для всей компании, Родон ответил утвердительно, и дамы выпили за его здоровье, а мистер Мосс учтивейшим образом с ним чокнулся.

Но вот в середине обеда зазвонил колокольчик у входных дверей. Рыжий отпрыск Мосса поднялся из-за стола с ключами и пошел отворять; вернувшись, он сообщил полковнику, что посланный прибыл с чемоданом, письменной шкатулкой и письмом, которое юноша и передал Родону.

– Без церемоний, полковник, прошу вас, – сказала миссис Мосс, делая широкий жест рукой, и Родон с легким трепетом вскрыл письмо. Это было чудесное письмо, сильно надушенное, на розовой бумаге и с светло-зеленой печатью.

...

«Mon pauvre cher petit [182] , – писала миссис Кроули. – Я не могла уснуть ни на одно мгновение, думая о том, что случилось с моим противным старым чудовищем, и забылась сном только утром, после того как послала за мистером Бленчем (меня лихорадило), и он дал мне успокоительную микстуру и оставил Финет указание, чтобы меня не будили ни под каким видом. Поэтому посыльный моего бедного старичка, – у этого посыльного, по словам Финет, hien mauvaiso mine [183] и il sentait le Genievre [184] , – просидел в прихожей несколько часов в ожидании моего звонка. Можешь представить себе мое состояние, когда я прочитала твое милое бедное безграмотное письмо!

Хотя мне нездоровилось, я сейчас же вызвала карету и, как только оделась (я не могла выпить и капли шоколада, – уверяю тебя, не могла, потому что мне принес его не мой monstre [185] ), помчалась ventre a terre [186] к Натану. Я видела его… молила… плакала… припадала к его гнусным стопам. Ничто не могло смягчить этого ужасного человека. Либо подавай ему все деньги, сказал он, либо мой бедный муженек останется в тюрьме. Я поехала домой с намерением нанести une triste visite chez inon oncle [187] (все мои безделушка будут отданы в твое распоряжение, хотя за них не выручишь и ста фунтов; часть из них, как ты знаешь, уже находится у ее cher oncle [188] ) и застала у нас милорда вместе с болгарским чудовищем, которые приехали поздравить меня со вчерашним успехом. Приехал и Паддингтон и, как всегда, мямлил, сюсюкал и дергал себя за волосы. Затем явился Шамшиньяк со своим шефом – все с foison [189] комплиментов и прекрасных речей – и мучили меня, бедную, а я только о том и мечтала, как бы поскорее избавиться от них, и ни на минуту не переставала думать о mon pauvre prisonnier [190] .

Когда они уехали, я бросилась на колени перед милордом, рассказала ему, что мы собираемся все заложить, и просила и молила его дать мне двести фунтов. Он яростно фыркал и шипел, заявил мне, что закладывать вещи глупо, и сказал, что посмотрит, не может ли он одолжить мне денег. Наконец он уехал, пообещав прислать деньги утром, и тогда я привезу их моему бедному старому чудовищу с поцелуем от его любящей

Бекки.

Пишу в постели. О, как у меня болит голова и как ноет сердце!»

Когда Родон прочел это письмо, он так покраснел и насупился, что общество за табльдотом легко догадалось: полковник получил дурные вести. Все подозрения, которые он гнал от себя, вернулись. Она даже не могла съездить и продать свои безделушки, чтобы освободить мужа! Она может смеяться и болтать, выслушивать комплименты, в то время как он сидит в тюрьме. Кто посадил его туда? Уэнхем шел вместе с ним. Не было ли здесь… Но Родон не мог допустить даже мысли об этом. Он поспешно оставил комнату и побежал к себе, открыл письменный прибор, торопливо набросал две строчки, адресовал их сэру Питту или леди Кроули и велел посыльному немедля доставить письмо на Гонт-стрит, – пусть наймет кеб, и – гинею на чай, если через час вернется с ответом.

В записке он умолял дорогих брата и сестру, ради господа бога, ради маленького Родона и рада его собственной чести, приехать к нему и выручить его из беды. Он в тюрьме; ему нужно сто фунтов, чтобы выйти на свободу, – он умоляет и заклинает приехать к нему.

Отправив посыльного, полковник вернулся в столовую и потребовал еще вина. Он смеялся и болтал с каким-то странным оживлением, как показалось собеседникам. Время от времени он, словно безумный, хохотал над своими собственными опасениями и еще целый час продолжал пить, все время прислушиваясь, не подъезжает ли карета, которая должна была привезти решение его судьбы.

По истечении этого срока у ворот послышался шум колес. Молодой привратник пошел отворять. Прибыла леди, которую он и впустил в дверь.

– К полковнику Кроули, – сказала дама с сильной дрожью в голосе.

Юноша, оценив посетительницу опытным взглядом, закрыл за ней наружную дверь, затем отпер и раскрыл внутреннюю и, крикнув: «Полковник, вас спрашивают!» – провел даму в заднюю гостиную, которую занимал Кроули.

Родон вышел из столовой, где остальные продолжали бражничать; луч слабого света проник вслед за ним в помещение, где дама ждала его, все еще сильно волнуясь.

– Это я, Родон, – застенчиво сказала она, стараясь, чтобы голос ее звучал весело. – Это я, Джейн!

Родон был потрясен этим ласковым голосом и появлением невестки. Он бросился к ней, обнял ее, бормоча бессвязные слова благодарности, и чуть не расплакался у нее на плече. Она не поняла причины его волнения.

Векселя мистера Мосса были быстро погашены, возможно к разочарованию этого джентльмена, рассчитывавшего, что полковник пробудет у него в гостях по меньшей мере все воскресенье, и Джейн, сияя счастливой улыбкой, увезла с собой Родона из дома бейлифа в том самом кебе, в котором она поспешила к нему на выручку.

– Питта не было дома, когда принесли ваше письмо, – сказала Джейн, – он на обеде с другими членами парламента; поэтому, милый мой Родон, я… я поехала сама.

И она вложила в его руку свою нежную ручку. Быть может, для Родона Кроули и лучше было, что Питт поехал на этот обед. Родон благодарил свою невестку с таким жаром, что эта мягкосердечная женщина была растрогана и даже встревожилась.

– О вы… вы не знаете, – сказал он, как всегда грубовато и простодушно, – до чего я переменился с тех пор, как узнал вас и… ц полюбил маленького Роди! Мне… мне хотелось бы начать другую жизнь. Знаете, я хочу… я хочу стать…

Он не закончил фразы, но Джейн поняла смысл его слов. И в тот вечер, расставшись с Родоном и сидя у кроватки своего маленького сына, она смиренно помолилась за этого бедного, заблудшего грешника.

Простившись с невесткой, Родон быстро зашагал домой. Было девять часов вечера. Он пробежал по улицам и широким площадям Ярмарки Тщеславия и, наконец, едва переводя дух, остановился у своего дома. Он поднял голову – и в испуге, весь дрожа, отступил к решетке: окна гостиной были ярко освещены, а Бекки писала, что она больна и лежит в постели! Родон несколько минут простоял на месте; свет из окон падал на его бледное «лицо.

Он достал из кармана ключ от входной двери и вошел в дом. Из верхних комнат до него донесся смех. Родон был в бальном костюме, – в том виде, в каком его арестовали. Он медленно поднялся по лестнице и прислонился к перилам верхней площадки. Никто во всем доме не шевельнулся, – все слуги были отпущены со двора. Родон услышал в комнатах хохот… хохот и пение. Бекки запела отрывок из песенки, которую исполняла накануне; хриплый голос закричал: «Браво! браво!» Это был голос лорда Стайна.

Родон открыл дверь и вошел. Маленький стол был накрыт для обеда – на нем поблескивало серебро и графины.

Стайн склонился над софой, на которой сидела Бекки. Негодная женщина была в вечернем туалете, ее руки и пальцы сверкали браслетами и кольцами, на груди были брильянты, подаренные ей Стайном. Милорд держал ее за руку и наклонился, чтобы поцеловать ей пальчики, как вдруг Бекки слабо вскрикнула и вскочила – она увидела бледное лицо Родона. В следующее мгновение она попыталась улыбнуться, как бы приветствуя вернувшегося супруга, – ужасная то была улыбка; Стайн выпрямился, бледный, скрипя зубами и с яростью во взоре. Он, в свою очередь, сделал попытку засмеяться и шагнул вперед, протягивая руку.

– Как! Вы уже вернулись?.. Здравствуйте, Кроули! – произнес он, и рот у него перекосился, когда он попробовал улыбнуться непрошеному гостю.

Что-то в лице Родона заставило Бекки кинуться к мужу.

– Я невинна, Родон! – сказала она. – Клянусь богом, невинна! – Она цеплялась за его платье, хватала его за руки. Ее руки были сплошь покрыты змейками, кольцами, браслетами. – Я невинна! Скажите же, что я невинна! – взмолилась она, обращаясь к лорду Стайну.

Тот решил, что ему подстроена ловушка, и ярость его обрушилась на жену так же, как и на мужа.

– Это вы-то невинны, черт вас возьми! – завопил он. – Вы невинны! Да каждая побрякушка, что на вас надета, оплачена мною! Я передавал вам тысячи фунтов, которые тратил этот молодец и за которые он вас продал. Невинны, дьявол… Вы так же невинны, как ваша танцовщица-мать и ваш сводник-супруг. Не думайте меня запугать, как вы запугивали других… С дороги, сэр! Дайте пройти! – И лорд Стайн схватил шляпу и, с бешеной злобой глянув в лицо своему врагу, двинулся прямо на него, ни на минуту не сомневаясь, что тот даст ему дорогу.

Но Родон Кроули прыгнул и схватил его за шейный платок. Полузадушенный Стайн корчился и извивался под его рукой.

– Лжешь, собака! – кричал Родон. – Лжешь, трус и негодяй! – И он дважды наотмашь ударил пэра Англии по лицу и швырнул его, окровавленного, на пол.

Все это произошло раньше, чем Ребекка могла вмешаться. Она стояла подле, трепеща всем телом. Она любовалась своим супругом, сильным, храбрым – победителем!

– Подойди сюда! – приказал он.

Она подошла к нему.

– Сними с себя это.

Вся дрожа, она начала неверными руками стаскивать браслеты с запястий и кольца с трясущихся пальцев и подала все мужу, вздрагивая и робко поглядывая на него.

– Брось все здесь, – сказал тот, и она выпустила драгоценности из рук.

Родон сорвал у нее с груди брильянтовое украшение и швырнул его в лорда Стайна. Оно рассекло ему лысый лоб. Стайн так и прожил с этим шрамом до могилы.

– Пойдем наверх! – приказал Родон жене.

– Не убивай меня, Родон! – взмолилась она.

Он злобно захохотал.

– Я хочу убедиться, лжет ли этот человек насчет денег, как он налгал на меня. Он давал тебе что-нибудь?

– Нет, – отвечала Ребекка, – то есть…

– Дай мне ключи, – сказал Родон.

И супруги вышли из комнаты.

Ребекка отдала мужу все ключи, кроме одного, в надежде, что Родон этого не заметит. Ключ этот был от маленькой шкатулки, которую ей подарила Эмилия в их юные годы и которую Бекки хранила в укромном месте. Но Родон вскрыл все ящики и гардеробы, вышвырнул из них на пол горы пестрых тряпок и наконец нашел шкатулку. Ребекка вынуждена была ее отпереть. Там хранились документы, старые любовные письма, всевозможные мелкие безделушки и женские реликвии. А кроме того, там лежал бумажник с кредитными билетами. Некоторые из них были тоже десятилетней давности, но один был совсем еще новенький – банкнот в тысячу фунтов, подаренный Бекки лордом Стайном.

– Это от него? – спросил Родон.

– Да, – ответила Ребекка.

– Я отошлю ему деньги сегодня же, – сказал Родон (потому что уже занялся новый день: обыск тянулся несколько часов), – заплачу Бригс, она была так ласкова с мальчиком, и покрою еще некоторые долги. Ты мне укажешь, куда тебе послать остальное. Ты могла бы уделить мне сотню фунтов, Бекки, из стольких-то денег, – я всегда с тобой делился.

– Я невинна, – повторила Бекки.

И муж оставил ее, не сказав больше ни слова.

О чем она думала, когда он оставил ее? После его ухода прошло несколько часов, солнце заливало комнату, а Ребекка все сидела одна на краю постели. Все ящики были открыты, и содержимое их разбросано по полу: платья и перья, шарфы и драгоценности – обломки крушения тщеславных надежд! Волосы у Бекки рассыпались по плечам, платье разорвалось, когда Родон срывал с него брильянты. Она слышала, как он спустился по лестнице и как за ним захлопнулась дверь. Она знала: он не вернется. Он ушел навсегда. «Неужели он убьет себя? – подумала она. – Нет, разве что после дуэли с лордом Стайном…» она задумалась о своей долгой жизни и о всех печальных ее событиях. Ах, какой она показалась Бекки унылой, какой жалкой, одинокой и неудачной! Не принять ли ей опиум и тоже покончить с жизнью – покончить со всеми надеждами, планами, триумфами и долгами? В таком положении и застала се француженка-горничная: Ребекка сидела как на пожарище, стиснув руки, с сухими глазами. Горничная была ее сообщницей и состояла на жалованье у Стайна.
– Mon Dieu, madame! Что случилось? – спросила она. Да, что случилось? Была она виновна или нет? Бекки говорила – нет, но кто мог бы сказать, где была правда в том, что исходило из этих уст, и было ли на сей раз чисто это порочное сердце? Столько лжи и выдумки, столько эгоизма, изворотливости, ума – и такое банкротство! Горничная задернула занавеси и просьбами и показной лаской убедила хозяйку лечь в постель. Затем она отправилась вниз и подобрала драгоценности, валявшиеся на полу с тех пор, как Ребекка бросила их там по приказу мужа, а лорд Стайн удалился.

ГЛАВА LIV. Воскресенье после битвы

Особняк сэра Питта Кроули на Грейт-Гонт-стрит только что начал совершать свой утренний туалет, когда Родон в бальном костюме, который был на нем уже двое суток, напугав своим видом служанку, мывшую крыльцо, прошел мимо нее прямо в кабинет к брату. Леди Джейн уже встала и сидела в капоте наверху в детской, наблюдая за одеванием детей и слушая, как малютки, прижавшись к ней, читают утренние молитвы. Каждое утро она и дети исполняли этот долг у себя, до публичного церемониала, который возглавлял сэр Питт и на котором полагалось присутствовать всем домашним. Родон опустился в кресло в кабинете перед столом баронета, где были в образцовом порядке разложены Синие книги, письма, аккуратно помеченные счета и симметричные пачки брошюр, а запертые на замочек счетные книги, письменные приборы и ящички с депешами, Библия, журнал «Трехмесячное обозрение» и «Придворный справочник» выстроились в ряд, как солдаты в ожидании смотра.

Сборник семейных проповедей – сэр Питт преподносил их своему семейству по утрам в воскресенье – лежал в полной готовности на столе, дожидаясь, чтобы его владелец выбрал в нем нужные страницы. А рядом со сборником проповедей лежал номер газеты «Наблюдатель», еще сырой и аккуратно сложенный, предназначавшийся для личного пользования сэра Питта. Один лишь камердинер позволял себе просматривать газету, прежде чем положить ее на хозяйский стол. В это утро, перед тем как отнести газету в кабинет, он прочитал красочный отчет о «празднествах в Гонт-Хаусе» с перечислением всех именитых особ, приглашенных маркизом Стайном на вечер, удостоенный присутствия его королевского высочества. Обсудив это событие с экономкой и ее племянницей, с которыми он рано утром пил чай и ел горячие гренки с маслом в комнате названной леди, и выразив удивление, каким это образом справляются Родоны Кроули со своими делами, камердинер подержал газету над паром и снова сложил ее, так чтобы к приходу хозяина дома она имела совершенно свежий и нетронутый вид.

Бедный Родон взял газету и попробовал было заняться чтением, но строчки прыгали у него перед глазами, и он не понимал ни единого слова. Правительственные известия и назначения (сэр Питт, как общественный деятель, был обязан их просматривать, иначе он ни за что не потерпел бы у себя в доме воскресных газет), театральная критика, состязание на приз в сто фунтов между «Баркингским мясником» и «Любимцем Татбери», даже хроника Гонт-Хауса, содержавшая самый похвальный, хотя и сдержанный отчет о знаменитых шарадах, в которых отличалась миссис Бекки, – все это проплыло в какой-то дымке перед Родоном, пока он сидел в ожидании главы рода Кроули.

Едва кабинетные часы черного мрамора начали резко отзванивать девять, появился сэр Питт, свежий, аккуратный, гладко выбритый, с чистым желтоватым лицом, в тугом воротничке, с зачесанными и напомаженными остатками волос; он величественно спустился с лестницы, в накрахмаленном галстуке и сером фланелевом халате, полируя на ходу ногти и являя собою образец подлинного английского джентльмена старых времен, образец опрятности и всяческой благопристойности. Он вздрогнул, когда увидел у себя в кабинете бедного Родона, в измятом костюме, растрепанного, с налитыми кровью глазами. Питт подумал, что брат его выпил лишнего и провел всю ночь в какой-нибудь оргии.

– Милосердный боже, Родон! – сказал он в изумлении. – Что привело тебя сюда в такой ранний час? Почему ты не дома?

– Дома? – произнес Родон с горьким смехом. – Не пугайся, Питт. Я не пьян. Закрой дверь: мне надо поговорить с тобой.

Питт закрыл дверь, затем, подойдя к столу, опустился в другое кресло – в то самое, которое было поставлено здесь для приемов управляющего, агента или какого-нибудь доверенного посетителя, приходившего побеседовать с баронетом по делу, – и стал еще усерднее подчищать ногти.

– Питт, я конченый человек, – сказал полковник, немного помолчав. – Я погиб.

– Я всегда говорил, что так и будет! – раздраженно воскликнул баронет, отбивая такт своими аккуратно подстриженными ногтями. – Я предупреждал тебя тысячу раз. Не могу больше ничем тебе помочь. Все мои деньги рассчитаны до последнего шиллинга. Даже те сто фунтов, которые Джейн отвезла тебе вчера, были обещаны моему поверенному на завтрашнее утро, и отсутствие их создаст для меня большие затруднения. Не хочу сказать, что я вовсе отказываю тебе в помощи. Но заплатить твоим кредиторам сполна я не могу так же, как не могу заплатить национальный долг. Ждать этого от меня – безумие, чистейшее безумие! Ты должен пойти на сделку. Для семьи это тягостно, но все так поступают. Вот, например, Джордж Кастли, сын лорда Регленда, судился на прошлой неделе и вышел, как они, кажется, называют это, обеленным. Лорд Регленд не дал бы ему и шиллинга и…

– Мне не деньги нужны, – перебил его Родон. – Я пришел говорить не о себе. Неважно, что будет со мной…

– Тогда в чем же дело? – сказал Питт с некоторым облегчением.

– Мой мальчик… – произнес Родон хриплым голосом. – Я хочу, чтобы ты обещал мне, что будешь о нем заботиться, когда меня не станет. Твоя милая, добрая жена всегда относилась к нему хорошо, он любит ее гораздо больше, чем свою… Нет, к черту! Слушай, Питт… Ты знаешь, что я должен был получить деньги мисс Кроули. Меня воспитывали не так, как воспитывают младших братьев, и всегда поощряли быть сумасбродом и лодырем. Не будь этого, я мог бы стать совсем другим человеком. Я не так уж плохо нес службу в полку. Ты знаешь, почему деньги уплыли от меня и кто их получил.

– После всех жертв, принесенных мною, и той поддержки, которую я тебе оказал, я считаю подобного рода упреки излишними, – сказал сэр Питт. – Не я же тебя толкал на этот брак.

– С пим теперь покопчено! – ответил Родон. Эти слова вырвались у него с таким стоном, что сэр Питт вздрогнул и выпрямился.

– Боже мой! Она умерла? – воскликнул он голосом, полным неподдельной тревоги и жалости.

– Хотел бы я сам умереть! – отвечал Родон. – Если бы не маленький Родон, я сегодня у гром перерезал бы себе горло… да и этому мерзавцу тоже.

Сэр Питт мгновенно угадал всю правду и сообразил, на чью жизнь готов был покуситься Родом. Полковник кратко и несвязно изложил старшему брату все обстоятельства дела.

– Она была в сговоре с этим негодяем, – сказал он. – На меня напустили бейлифов, меня схватили, когда я выходил из его дома. Когда я попросил ее достать денег, она написала, что лежит больная и выручит меня на другой день. А когда я пришел домой, то застал ее в брильянтах, наедине с этим мерзавцем.

Затем он в нескольких словах описал свое столкновение с лордом Стайном. В делах такого рода, сказал он, существует только один выход. И после беседы с братом он предпримет необходимые шаги для устройства дуэли, которая должна воспоследовать.

– И так как я не знаю, останусь ли я в живых, – произнес Родон упавшим голосом, – а у моего мальчика нет матери, то мне приходится оставить его на попечение твое, Питт, и Джейн… только у меня будет спокойнее на душе, если ты пообещаешь быть ему другом.

Старший брат был очень взволнован и пожал Родону руку с сердечностью, которую редко обнаруживал. Родон провел рукой по своим густым бровям.

– Спасибо, брат, – сказал он. – Я знаю, что могу верить твоему слову.

– Клянусь честью, я исполню твою просьбу! – ответил баронет. И таким образом между ними без лишних слов состоялся этот уговор.

Затем Родон извлек из кармана маленький бумажник, обнаруженный им в шкатулке Бекки, и вынул пачку кредитных билетов.

– Вот шестьсот фунтов, – сказал он, – ты и не знал, что я так богат. Я хочу, чтобы ты вернул деньги Бригс, которая дала их нам взаймы… Она была так добра к мальчику… и мне всегда было стыдно, что мы забрали деньги у бедной старухи. Вот еще деньги, – я оставляю себе всего несколько фунтов, а это надо отдать Бекки на прожитье.

С этими словами он достал из бумажника еще несколько кредиток, чтобы отдать их брату, но руки у него дрожали, и он был так взволнован, что уронил бумажник, и из него вылетел тысячефунтовый билет – последнее приобретение злополучной Бекки.

Питт, изумленный таким богатством, нагнулся и подобрал деньги с пола.

– Нет, эти не тронь. Я надеюсь всадить пулю в человека, которому они принадлежат. – Родону представлялось, что это будет славная месть – завернуть нулю в билет и убить ею Стайна.

После этого разговора братья еще раз пожали друг другу руку и расстались. Леди Джейн услышала о приходе полковника и, чуя женским сердцем беду, дожидалась своего супруга рядом, в столовой. Дверь в столовую случайно осталась открытой, и, конечно, леди Джейн вышла оттуда, как раз когда братья показались на пороге кабинета. Джейн протянула Родону руку и выразила удовольствие, что он пришел к утреннему завтраку, хотя по измученному, небритому лицу полковника и мрачному виду мужа она могла заметить, что им обоим было не до завтрака. Родон пробормотал какую-то отговорку насчет важного дела и крепко стиснул робкую ручку, которую ему протянула невестка. Ее умоляющие глаза не могли прочесть у него на лице ничего, кроме горя, но он ушел, не сказав ей больше ни слова. Сэр Питт тоже не удостоил ее никакими объяснениями. Дети подошли к нему поздороваться, и он поцеловал их холодно, как всегда. Мать привлекла обоих детей к себе и держала их за ручки, когда они преклоняли колени во время молитв, которые сэр Питт читал членам семьи и слугам, чинно сидевшим рядами, в праздничных платьях и ливреях, на стульях, поставленных по другую сторону стола с кипевшим на нем большим чайником. Завтрак так запоздал в этот день вследствие неожиданной помехи, что семья еще сидела за столом, когда зазвонили в церкви. Леди Джейн сказалась слишком нездоровой, чтобы идти в церковь, но и во время семейной молитвы мысли ее были совсем не о божественном.

Между тем Родон Кроули уже оставил позади Грейт-Гонт-стрит и, ударив молоточком по голове большой бронзовой медузы, стоявшей на крыльце Гонт-Хауса, вызвал краснорожего Силена в малиновом жилете с серебром, исполнявшего в этом дворце должность швейцара. Швейцар тоже испугался, увидев полковника в таком растрепанном виде, и преградил ему дорогу, словно боясь, что тот ворвется в дом силой. Но полковник Кроули только достал свою карточку и особо наказал швейцару передать ее лорду Стайну – заметить написанный на ней адрес и сказать, что полковник Кроули будет весь день после часу в «Риджент-клубе» на Сент-Джеймс-стрит, а не у себя дома. Жирный, краснолицый швейцар удивленно посмотрел вслед Родону, когда тот зашагал прочь; оглядывались на него и прохожие в праздничном платье, вышедшие на улицу спозаранок, приютские мальчуганы с дочиста отмытыми лицами, зеленщик, прислонившийся к дверям своей лавки, и владелец питейного заведения, закрывавший на солнышке ставни, ибо в церквах уже начиналась служба. Зеваки, собравшиеся у извозчичьей биржи, отпустили не одну шутку по поводу наружности полковника, когда тот нанимал экипаж и давал вознице адрес – Найтсбриджские казармы.

Воздух гудел от колокольного звона, когда Родон приехал на место. Если бы он выглянул из экипажа, он мог бы увидеть свою старую знакомую, Эмилию, шедшую из Бромптона к Рассел-сквер. Целые отряды школьников направлялись в церковь, чисто подметенные тротуары и наружные места карет были заполнены людьми, спешившими на воскресную прогулку. Но полковник был слишком занят своими думами, чтобы обращать на все это внимание, и, прибыв в Найтсбридж, быстро поднялся в комнату своего старого друга и товарища капитана Макмердо, которого, к своему удовольствию, и застал дома.

Капитан Макмердо, старый служака, участник сражения при Ватерлоо, большой любимец полка, в котором он только из-за недостатка средств не мог достигнуть высших чинов, наслаждался утренним покоем в кровати. Накануне он был на веселом ужине, устроенном капитаном Джорджем Синкбарзом в своем доме на Бромптон-сквер для нескольких молодых офицеров и большого количества дам из кордебалета, и старый Мак, который чувствовал себя от лично с людьми всех возрастов и рангов и водился с генералами, собачниками, танцовщицами, боксерами – словом, со всякими решительно людьми, – отдыхал после ночных трудов и, не будучи дежурным, лежал в постели.

Его комната была сплошь увешана картинами, посвященными боксу, балету и спорту и подаренными ему товарищами, когда те выходили в отставку, женились и переходили к спокойному образу жизни. И так как капитану было теперь лет пятьдесят и двадцать четыре из них он провел на военной службе, то у него подобрался своеобразный музей. Он был одним из лучших стрелков в Англии и одним из лучших, для своего веса, наездников. Они с Кроули были соперниками, когда тот служил в полку. Короче сказать, мистер Макмердо лежал в постели, читая в «Белловой жизни» отчет о том самом состязании между «Любимцем Татбери» и «Баркингским мясником», о котором мы упоминали выше. Это был почтенный вояка, с маленькой, коротко остриженной седой головой, в шелковом ночном колпаке, румяный и красноносый, с длинными крашеными усами.

Когда Родон сообщил капитану, что нуждается в друге, тот отлично понял, какого рода дружеская услуга от него требуется. Ему довелось провести для своих знакомых десятки таких дел весьма осмотрительно и искусно. Его королевское высочество, незабвенной памяти покойный главнокомандующий, питал за это величайшее уважение к Макмердо, и капитан был всеобщим прибежищем для джентльменов в беде.

– Ну, в чем дело, мой милый Кроули? – спросил старый вояка, – Еще какая-нибудь картежная история? Вроде той, когда мы ухлопали капитана Маркера, а?

– Нет, теперь это… теперь это из-за моей жены, – отвечал Кроули, потупив взор и сильно покраснев. Тот только свистнул.

– Я всегда говорил, что она тебя бросит, – начал он (и действительно, в полку и в клубах заключались пари насчет того, какая участь ожидает полковника Кроули, – такого невысокого мнения были его товарищи и свет о добродетельности миссис Кроули), но, увидев, каким свирепым взглядом Родон ответствовал на его замечание, Макмердо счел за благо не развивать эту тему.

– И что же, неужели другого выхода нет, мой милый? – продолжал капитан серьезным тоном. – Что это, только, понимаешь, подозрение или… или что еще? Какие-нибудь письма? Нельзя ли замять дело? Лучше не поднимать шума из-за такой истории, если это возможно!

«Здорово! Он, значит, только теперь ее раскусил», – подумал капитан и вспомнил сотый разговоров в офицерской столовой, когда имя миссис Кроули смешивалось с грязью.

– Выход только один, – отвечал Родон, – и одному из нас придется отправиться этим выходом на тот свет. Понимаешь, Мак, меня устранили с дороги, арестовали; я застал их вдвоем. Я сказал ему, что он лжец и трус, сбил его с ног и вздул.

– Так ему и надо, – сказал Макмердо. – Кто это? Родон ответил, что это лорд Стайн.

– Черт! Маркиз! Говорят, он… то есть, говорят, ты…

– Какого дьявола ты мямлишь? – взревел Родон. – Ты хочешь сказать, что тебе уже приходилось слышать какие-то намеки по адресу моей жены и ты не сообщил мне об этом?

– Свет любит позлословить, старина, – отвечал тот. – Ну к чему я стал бы тебе рассказывать о том, что болтают всякие дураки?

– Черт возьми, Мак, это было не по-приятельски, – сказал Родон, совсем подавленный, и, закрыв лицо руками, дал волю своему волнению, чем глубоко тронул грубого старого служаку.

– Держись, старина! – сказал он. – Важный он человек или не важный, мы всадим в него пулю, черт его побери! А что касается женщин, так они все одинаковы.

– Ты не знаешь, как я любил ее, – сказал Родон, едва выговаривая слова. – Ведь я ходил за нею по пятам, как лакей. Я отдал ей все, что у меня было. Я нищий теперь, потому что женился на ней. Клянусь тебе, я закладывал часы, чтобы купить ей, что ей хотелось. А она… она все это время копила деньги для себя и пожалела сто фунтов, чтобы вызволить меня из каталажки.

Тут он горячо и несвязно, с волнением, в каком друг никогда его не видел, рассказал Макмердо все обстоятельства дела. Последний ухватился за некоторые неясные черточки в рассказе.

– А может быть, она и вправду невинна? – сказал он. – Она это утверждает. Стайн и прежде сотни раз оставался с нею наедине в вашем доме.

– Может быть и так, – сумрачно отвечал Родон, – но вот это выглядит не очень невинно. – И он показал капитану тысячефунтовый билет, найденный в бумажнике Бекки. – Вот что он дал ей, Мак, а она от меня это утаила. И, имея такие деньги дома, отказалась выручить меня, когда я очутился под замком.

Капитан не мог не согласиться, что с деньгами получилось некрасиво.

Пока шло это совещание, Родон отправил слугу капитана Макмердо на Керзон-стрит с приказом своему лакею выдать чемодан с платьем, в котором полковник сильно нуждался. А тем временем Родон и его секундант с величайшим трудом и с помощью джонсоновского словаря, сослужившего им большую службу, составили письмо, которое Макмердо должен был послать лорду Стайну. Капитан Макмердо имеет честь от лица полковника Родона Кроули свидетельствовать свое почтение маркизу Стайну и доводит до его сведения, что он уполномочен полковником предпринять любые шаги для встречи, требовать которой, он в том не сомневается, входит в намерения его милости и которую обстоятельства сегодняшнего утра делают неизбежной. Капитан Макмердо в самой учтивой форме просил лорда Стайна указать со своей стороны какого-нибудь друга, с которым он (капитан М.) мог бы снестись, и высказывал пожелание, чтобы встреча произошла по возможности без промедлений. В постскриптуме капитан сообщал, что в его распоряжении находится банковый билет на крупную сумму, причем полковник Кроули имеет основания предполагать, что эти деньги являются собственностью маркиза Стайна. И ему, по поручению полковника, желательно было бы передать билет владельцу.

К тому времени, как это письмо было составлено, слуга капитана вернулся с Керзон-стрит, но без саквояжа и чемодана, за которыми его посылали, – вид у него был растерянный и смущенный.

– Там ничего не хотят выдавать, – доложил он. – В доме сущий кавардак, все перевернуто вверх дном. Явился домохозяин и завладел всем. Слуги пьянствуют в гостиной. Они говорят… они говорят, что вы сбежали со столовым серебром, полковник, – добавил слуга, помолчав немного. – Одна из горничных уже съехала. А Симпсон, ваш лакей, очень шумел и, притом совершенно пьяный, твердит, что не даст ничего вынести из дому, пока ему не заплатят жалованья.

Отчет об этой маленькой революции в Мэйфэре изумил их и внес некоторое веселье в весьма печальный доселе разговор. Оба офицера расхохотались над поражением, постигшим Родона.

– Я рад, что мальчугана нет дома, – сказал Родон, кусая ногти. – Ты помнишь, Мак, как я приводил его в манеж? Каким молодцом он сидел на коне, а?

– Да, он у тебя молодец! – подтвердил добродушный капитан.

Маленький Родон в это время сидел в часовне школы «Уайтфрайерс», среди пятидесяти таких же наряженных в мантии мальчиков, и думал не о проповеди, а о поездке домой в ближайшую субботу, когда отец, наверное, подарит ему что-нибудь, а может быть, даже поведет в театр.

– Он у меня молодчина, – продолжала Родон, все еще думая о сыне. – Вот что. Мак, если случится какая-нибудь беда… если меня ухлопают… мне хотелось бы, чтобы ты… знаешь, навестил его и передал ему, что я очень его любил, ну, и так далее!.. И еще… фу ты, напасть!.. отдай ему, старый дружище, вот эти золотые запонки; это все, что у меня осталось.

Он закрыл лицо грязными руками, слезы покатились по ним, оставляя белые полосы. Макмердо тоже пришлось снять шелковый ночной колпак и протереть им глаза.

– Ступайте вниз и закажите нам чего-нибудь позавтракать, – приказал он своему слуге громким и бодрым голосом. – Что ты хочешь, Кроули? Скажем, почки под острым соусом и селедку? И еще, Клей, достаньте полковнику что-нибудь из платья. Мы с тобой всегда были почти одинакового роста, милый мой Родон, и ни одному из нас уже не скакать с той легкостью, которой мы отличались, когда поступали в полк.

С этими словами Макмердо оставил полковника совершать туалет, а сам повернулся лицом к стене и продолжал читать «Беллову жизнь», пока его приятель не оделся, после чего и сам капитан мог приступить к одеванию.

Эта операция была проведена с особой тщательностью, так как капитану Макмердо предстояло свидание с лордом.

Он нафабрил усы, приведя их в состояние полнейшего блеска, и надел крахмальный галстук и нарядный жилет кофейного цвета. Вследствие этого все молодые офицеры в столовой, куда капитан вошел вскоре после своего друга, встретили его громкими приветствиями и спрашивали, уж не к венцу ли он собрался.

ГЛАВА LV, в которой развивается та же тема

Бекки очнулась от оцепенения и растерянности, в которые ее бесстрашный дух был повергнут событиями минувшей ночи, только когда колокола церквей на Керзон-стрит зазвонили к послеполуденной службе. Поднявшись с постели, она тоже принялась усиленно звонить в колокольчик, призывая к себе француженку-горничную, оставившую ее за несколько часов перед тем.

Миссис Родон Кроули звонила долго и тщетно, и хотя в последний раз она позвонила с такою силою, что оборвала шнурок сонетки, однако мадемуазель Фифин не соизволила появиться, – не появилась она и тогда, когда ее госпожа, с сонеткой в руках и с рассыпавшимися по плечам волосами, в гневе выбежала на площадку лестницы и стала призывать к себе камеристку громкими криками.

Дело в том, что та уже несколько часов как скрылась, позволив себе удалиться «на французский манер», как это у нас называется. Подобрав в гостиной драгоценности, мадемуазель поднялась к себе наверх, уложила и перевязала чемоданы, сбегала за кебом, собственноручно снесла вниз свои пожитки, даже не прибегнув к помощи других слуг, которые, вероятно, отказались бы ей помочь, потому что ненавидели ее от всего сердца, и, ни с кем не попрощавшись, покинула дом на Керзон-стрит.

По ее мнению, игра в этом уютном семейном мирке была окончена. Фифин укатила в кебе, как поступали в подобных обстоятельствах и более высокопоставленные ее соотечественники; но более, чем они, предусмотрительная, или более удачливая, она забрала не только свои собственные вещи, но и кое-что из хозяйских (если, впрочем, про ее хозяйку можно сказать, что у нее была какая-либо собственность), – и увезла не только упомянутые выше драгоценности и несколько платьев, на которые давно уже зарилась: нет, вместе с мадемуазель Фифин из дома на Керзон-стрит исчезли также четыре позолоченных подсвечника в стиле Людовика XIV, шесть золоченых альбомов, кипсеков и альманахов, золотая эмалированная табакерка, принадлежавшая когда-то мадам Дюбарри, чудеснейшая маленькая чернильница и перламутровый бювар, которыми пользовалась Бекки, составляя свои изящные розовые записочки, а кстати, и все серебро, какое было на столе по случаю маленького festin [191] , прерванного появлением Родона. Серебряную посуду мадемуазель оставила на месте, вероятно, как слишком громоздкую; и, несомненно, по той же причине она не взяла каминных щипцов, зеркал и маленького фортепьяно палисандрового дерева.

Впоследствии какая-то дама, очень на нее похожая, держала модною мастерскую на улице Гельдер в Париже, где она жила в большом почете, пользуясь покровительством, милорда Стайна. Особа эта всегда отзывалась об Англии как о самой предательской стране в мире и рассказывала своим молодым ученицам, что она была affreusement volee [192] обитателями этого острова. Очевидно, именно из сострадания к таким несчастьям достойной madame de Saint-Amaranthe маркиз Стайн и осыпал ее своими милостями. Да процветает она и впредь, как того заслуживает, – она уже не появится на тех дорогах Ярмарки Тщеславия, по которым мы бродим.

Услышав снизу голоса и возню и негодуя на бесстыдство слуг, не отвечающих на ее зов, миссис Кроули накинула капот и величественно спустилась в столовую, откуда доносился этот шум.

Там на прекрасной, обитой кретоном софе восседала чумазая кухарка рядом с миссис Реглс и потчевала ее мараскином. Паж с блестящими пуговицами, разносивший розовые записочки Бекки и с такой резвостью прыгавший около ее изящной кареты, теперь упоенно макал пальцы в блюдо с кремом; лакей беседовал с Реглсом, лицо которого выражало смущение и горе; однако, хотя дверь стояла открытой и Бекки громко взывала к слугам раз пять, находясь от них на расстоянии нескольких шагов, никто не повиновался ее призыву!

– Выпейте рюмочку, миссис Реглс, сделайте милость, – говорила кухарка в тот момент, как Бекки в развевающемся белом кашемировом капоте вошла в гостиную.

– Симпсон, Троттер! – закричала хозяйка дома в страшном гневе. – Как вы смеете торчать здесь, когда слышите, что я вас зову? Как вы смеете сидеть в моем присутствии? Где моя горничная?

Паж, на мгновение испугавшись, вынул пальцы изо рта, но кухарка взяла рюмку мараскина, от которой отказалась миссис Реглс, и, нагло взглянув на Бекки через край позолоченной рюмки, опрокинула ее себе в рот. Как видно, напиток придал смелости гнусной мятежнице.

– Вот и сидим, софа-то не ваша! – сказала кухарка. – Я сижу на софе миссис Реглс. Не трогайтесь с места, миссис Реглс, мэм. Я сижу на софе мистера и миссис Реглс, которую они купили на свои кровные денежки и при этом заплатили хорошую цену, да! И если я буду сидеть здесь, пока мне не заплатят жалованья, то придется мне просидеть тут довольно-таки долго, миссис Реглс; и буду сидеть… ха-ха-ха!

С этими словами она налила себе вторую рюмку ликера и выпила ее с отвратительной насмешливой гримасой.

– Троттер! Симпсон! Гоните эту нахальную пьяницу вон! – взвизгнула миссис Кроули.

– И не подумаю, – отвечал лакей Троттер, – сами гоните. Заплатите нам жалованье, а тогда гоните, и меня тоже. Нам-то что, мы уйдем с большим удовольствием!

– Вы что же, собрались здесь, чтобы оскорблять меня? – закричала Бекки в бешенстве. – Вот вернется полковник Кроули, тогда я…

При этих словах слуги разразились грубым хохотом, к которому, однако, не присоединился Реглс, по-прежнему сохранявший самый меланхоличный вид.

– Он не вернется, – продолжал мистер Троттер. – Он присылал за своими вещами, а я не позволил ничего взять, хотя мистер Реглс и собирался выдать. Да и полковник он, скорее всего, такой же, как я. Он сбежал, и вы, наверно, тоже за ним последуете. Оба вы жулики, и больше ничего. Не орите на меня! Я этого не потерплю. Заплатите нам жалованье. Жалованье нам заплатите!

По раскрасневшейся физиономии мистера Троттера и нетвердой интонации его речи было ясно, что он тоже почерпнул храбрость на дне стакана.

– Мистер Реглс, – сказала Бекки, уязвленная до глубины души, – неужели вы позволите этому пьянице оскорблять меня?

– Перестаньте шуметь, Троттер, довольно! – произнес паж Симпсон. Он был тронут жалким положением хозяйки, и ему удалось удержать лакея от грубого ответа на эпитет «пьяница».

– Ох, сударыня, – сказал Реглс, – не думал я, что доживу до такого дня! Я знаю семейство Кроули с тех пор, как себя помню. Я служил дворецким у мисс Кроули тридцать лет, и мне и в голову не приходило, что один из членов этого семейства разорит меня… да, разорит, – произнес несчастный со слезами на глазах. – Вы мне-то думаете заплатить или нет? Вы прожили в этом доме четыре года. Вы пользовались моим имуществом, посудой и бельем. Вы задолжали мне по счету за молоко и масло двести фунтов, а еще требовали у меня яиц из-под кур для разных ваших яичниц и сливок для болонки!

– Ей и горя было мало, что ест и пьет ее собственная кровь и плоть, – вмешалась кухарка. – Он двадцать раз помер бы с голоду, кабы не я.

– Он теперь приютский мальчик, – сказал мистер Троттер с пьяным хохотом.

А честный Реглс продолжал, чуть не плача, перечислять свои беды. Все, что он говорил, было правдой, Бекки и ее супруг разорили его. На следующей неделе ему нужно платить по срочным векселям, а платить нечем. Все пойдет с молотка, его выгонят вон из лавки и из дома, а все потому, что он доверился семейству Кроули. Его слезы и причитания еще больше раздосадовали Бекки.

– Кажется, вы все против меня, – сказала она с горечью. – Что вам надо? Я не могу расплатиться с вами в воскресенье. Приходите завтра, и я уплачу вам все сполна. Я думала, что полковник Кроули уже рассчитался с вами. Ну, значит, рассчитается завтра. Заверяю вас честным словом, что он сегодня утром ушел из дому с полу гора тысячами фунтов в бумажнике. Меня он оставил без гроша. Обратитесь к нему. Позвольте мне надеть шляпу и шаль и дайте только съездить за ним и отыскать его. Мы с ним сегодня повздорили. По-видимому, вам это известно. Даю вам слово, что вам всем будет уплачено. Полковник получил хорошее место. Дайте мне только съездить за ним и отыскать его.

Это смелое заявление заставило Реглса и других удивленно переглянуться. С тем Бекки их и покинула. Она поднялась к себе и оделась, на сей раз без помощи француженки-горничной, затем прошла в комнату Родона и увидела там уложенный чемодан и саквояж, а при них записку с указанием, чтобы их выдали по первому требованию. После этого она поднялась на чердак, где помещалась француженка: там все было чисто, все ящики опорожнены. Бекки вспомнила о драгоценностях, брошенных на полу, и у нее не осталось сомнений, что горничная сбежала.

– Боже мой! Кому еще так не везет, как мне! – воскликнула она. – Быть так близко к цели и все потерять! Неужели уже слишком поздно?

Нет, один шанс еще оставался.

Она оделась и вышла из дому – на этот раз без всяких помех, но одна. Было четыре часа. Бекки быстро шла по улицам (у нее не было денег, чтобы нанять экипаж), нигде не останавливаясь, пока не очутилась у подъезда сэра Питта Кроули на Грейн-Гонт-стрит. Где леди Джейн Кроули? Она в церкви. Бекки не опечалилась. Сэр Питт был у себя в кабинете и приказал, чтобы его не беспокоили. Но она должна его видеть! Ребекка быстро проскользнула мимо часового в ливрее и очутилась в комнате сэра Питта раньше, чем изумленный баронет успел отложить газету.

Он покраснел и, отшатнувшись от Ребекки, устремил на нее взгляд, полный тревоги и отвращения.

– Не смотрите на меня так! – сказала она. – Я не виновна, Питт, дорогой мой Питт! Когда-то вы были мне другом. Клянусь богом, я не виновна! Хотя видимость против меня… Все против меня. И, ах! в такую минуту! Как раз когда все мои надежды начали сбываться, как раз когда счастье уже улыбалось нам!

– Значит, это правда, что я прочел в газете? – спросил сэр Питт.

Одно газетное сообщение в этот день весьма удивило его.

– Правда! Лорд Стайн сообщил мне это в пятницу вечером, в день этого рокового бала. Ему уже полгода обещали какое-нибудь назначение. Мистер Мартир, министр колоний, передал ему вчера, что все устроено. Тут произошел этот несчастный арест, эта ужасная встреча. Я виновата только в слишком большой преданности служебным интересам Родона. Я принимала лорда Стайна наедине сотни раз и до того. Сознаюсь, у меня были деньги, о которых Родон ничего не знал. А разве вы не знаете, как он беспечен? Так могла ли я решиться доверить их ему?

Таким образом, у нее начала складываться вполне связная история, которую она и преподнесла своему озадаченному родственнику.

Дело якобы обстояло так: Бекки признавала с полной откровенностью, но с глубоким раскаянием, что, заметив расположение к себе со стороны лорда Стайна (при упоминании об этом Питт вспыхнул) и будучи уверена в своей добродетели, она решила обратить привязанность знатного пэра на пользу себе и своему семейству.

– Я добивалась звания пэра для вас, Питт, – сказала она (Питт опять покраснел). – Мы беседовали об этом. При вашем таланте и при посредничестве лорда Стайна это было бы вполне возможно, если бы страшная беда по положила конец всем нашим надеждам! Но прежде всего, признаюсь, целью моей было спасти моего дорогого супруга, – я люблю его, несмотря на дурное обращение и ничем не оправданную ревность, – избавить его от бедности и нищеты, грозящих нам. Я видела расположение лорда Стайна ко мне, – сказала она, потупив глазки. – Признаюсь, я делала все, что было в моей власти, чтобы понравиться ему и, насколько это возможно для честной женщины, обеспечить себе его… его уважение. Только в пятницу утром было получено известие о смерти губернатора острова Ковентри, и милорд немедленно закрепил это место за моим дорогим супругом. Было решено, что ему будет устроен сюрприз: он должен был прочесть об этом в газетах сегодня. Даже после того как произошел этот ужасный арест (все издержки по которому лорд Стайн великодушно предложил взять на себя, так что мне в некотором роде помешали броситься выручать моего мужа), милорд смеялся и говорил, что драгоценный мой Родон, сидя в этой отвратительной яме… в доме бейлифа, утешится, когда прочтет в газете о своем назначении. А затем…. затем… он вернулся домой. У него пробудились подозрения… и страшная сцена произошла между милордом и моим жестоким, жестоким Родоном… и, боже мой, боже мой, что же теперь будет? Питт, дорогой Питт! Пожалейте меня и помирите нас! – С этими словами она бросилась на колени и, заливаясь слезами, схватила Питта за руку и начала ее страстно целовать.

В этой самой позе и застала баронета и его невестку леди Джейн, которая, вернувшись из церкви и услышав, что миссис Родон Кроули находится в кабинете ее мужа, сейчас туда побежала.

– Я поражаюсь, как у этой женщины хватает наглости входить в наш дом, – сказала леди Джейн, трепеща всем телом и смертельно побледнев. (Ее милость сейчас же после завтрака послала горничную расспросить Реглса и прислугу Родона Кроули, которые рассказали ой все, что знали, да притом еще немало присочинили, сообщив попутно и некоторые другие истории.) – Как смеет миссис Кроули входить в дом… в дом честной семьи?

Сэр Питт отшатнулся, изумленный таким энергичным выпадом. Бекки все стояла на коленях, крепко уцепившись за руку сэра Питта.

– Скажите ей, что она не все знает. Скажите, что я невинна, дорогой Питт, – простонала она.

– Честное слово, моя дорогая, мне кажется, ты несправедлива к миссис Кроули, – начал сэр Питт. При этих словах Бекки почувствовала большое облегчение. – Я, со своей стороны, убежден, что она…

– Что она? – воскликнула леди Джейн, и ее звонкий голос задрожал, а сердце страшно забилось. – Что она гадкая женщина… бессердечная мать, неверная жена? Она никогда не любила своего славного мальчика, он сколько раз прибегал сюда и рассказывал мне о ее жестоком обращении. Она во всякую семью, с которой соприкасалась, приносила несчастье, делала все, чтобы расшатать самые священные чувства своей преступной лестью и ложью. Она обманывала своего мужа, как обманывала всех! У нее черная, суетная, тщеславная, преступная душа. Я вся дрожу, когда она близко. Я стараюсь, чтобы мои дети ее не видели. Я…

– Леди Джейн! – воскликнул сэр Питт, вскакивая с места. – Право, такие выражения…

– Я была вам верной и честной женой, сэр Питт, – бесстрашно продолжала леди Джейн, – я блюла свой брачный обет, данный перед богом, и была послушной и кроткой, как подобает жене. Но всякое повиновение имеет свои пределы, и я заявляю, что не потерплю, чтобы эта… эта женщина опять была под моим кровом: если она войдет сюда, я уеду и увезу детей. Она недостойна сидеть вместе с христианами. Вам… вам придется выбирать, сэр, между ею и мною. – И с этими словами миледи, трепеща от собственной смелости, стремительно вышла из комнаты, а изумленный сэр Питт остался один с Ребеккой.

Что касается Бекки, то она не обиделась; напротив, она была довольна.

– Это все из-за брильянтовой застежки, которую вы мне подарили, – сказала она сэру Питту, протягивая ему руку. И, прежде чем она покинула его (можете быть уверены, что леди Джейн дожидалась этого события у окна своей туалетной комнаты в верхнем этаже), баронет обещал отправиться на поиски брата и всячески постараться склонить его к примирению.

В полковой столовой Родон застал несколько молодых офицеров, и те без особого труда уговорили его разделить с ними трапезу и подкрепиться цыпленком с перцем и содовой водой, которыми угощались эти джентльмены. Затем они повели беседу, приличествующую времени года и своему возрасту: о предстоящей стрельбе по голубям в Бэттерси с заключением пари в пользу Росса или Осбалдистона; о мадемуазель Ариан из Французской оперы, о том, кто бросил ее и как она утешилась с Пантером Каром; о состязании между «Мясником» и «Любимцем» и о возможности допущенного при этом плутовства. Молодой Тендимен, семнадцатилетний герой, усердно старавшийся отрастить усы, самолично видел это состязание и говорил о схватке и о качествах боксеров в самых ученых выражениях. Это он привез «Мясника» на место состязания в своем экипаже и провел вместе с ним всю минувшую ночь. Если бы тут не было подвоха, «Мясник» непременно победил бы! Там все эти жулики спелись между собой, и он, Тендимен, не станет платить… нет, черт возьми, платить он не станет! Всего лишь год тому назад сей юный корнет, ныне специалист по боксу и страстный поклонник Крибба, сосал леденцы и подвергался в Итоне сечению розгами.

Так они продолжали беседовать о танцовщицах, состязаниях, выпивке и дамах сомнительною поведения, пока в столовую не вошел Макмердо и не присоединился к их разговорам. По-видимому, он не задумывался над тем, что их юному возрасту следовало бы оказывать уважение: старый служака сыпал такими анекдотами, за которыми не угнаться было и самому юному из собравшихся тут повес; ни его седые волосы, ни их безусые лица не останавливали его. Старый Мак славился своими анекдотами. Строго говоря, он не был светским кавалером; иными словами, мужчины предпочитали приглашать его обедать к своим любовницам, а не к матерям. Можно, пожалуй, сказать, что он вел поистине низменный образ жизни, но он был вполне доволен своей судьбой и жил, никому не желая зла, просто и скромно.

Когда Мак окончил свой обильный завтрак, большинство офицеров уже вышло из-за стола. Юный лорд Варинес курил огромную пенковую трубку, а капитан Хыоз занялся сигарой; неугомонный чертенок Тендимен, зажав между коленями своего маленького бультерьера, с великим азартом играл в орлянку (этот молодец вечно во что-нибудь играл) с капитаном Дьюсэйсом, а Мак и Родон отправились в клуб, за все время ни единым намеком не коснувшись вопроса, занимавшего их умы. Напротив, оба они довольно весело участвовали в общей беседе, да и к чему было расстраивать ее? Пиры, попойки, разгул и смех идут рука об руку со всеми другими занятиями на Ярмарке Тщеславия. Народ толпами валил из церквей, когда Родон и его приятель проходили по Сент-Джеймс-стрит и поднимались на крыльцо своего клуба.

Старые щеголи и habitues [193] , которые часами простаивают у огромного окна клуба, глядя на улицу, еще не заняли своих постов; в читальне почти никого не было. Одного из джентльменов, сидевших там, Родон не знал, другому он кое-что задолжал по висту и, следовательно, не чувствовал особого желания с ним встречаться; третий читал за столом воскресную газету «Роялист» (славившуюся своей скандальной хроникой и приверженностью церкви и королю). Взглянув на Кроули с некоторым интересом, этот последний сказал:

– Поздравляю вас, Кроули!

– С чем это? – спросил полковник.

– Об этом уже напечатано в «Наблюдателе», а также и в «Роялисте», – сказал мистер Смит.

– Что такое? – воскликнул Родон, сильно покраснев. Он подумал, что история с лордом Стайном попала в газеты. Смита и удивило и позабавило, с каким волнением полковник схватил дрожащей рукой газету и стал читать.

Мистер Смит и мистер Браун (тот джентльмен, с которым у Родона были не закончены карточные расчеты) беседовали о полковнике перед его приходом в клуб.

– Это подоспело в самый раз! – говорил Смит. – У Кроули, насколько мне известно, нет ни гроша за душой.

– Это для всех удачно. – сказал мистер Браун. – Он не может уехать, не заплатив мне двадцати пяти фунтов, которые он мне должен.

– Какое жалованье? – спросил Смит.

– Две или три тысячи фунтов, – отвечал Браун. – Но климат там такой паршивый, что это удовольствие ненадолго. Ливерсидж умер через полтора года, а его предшественник, я слышал, протянул всего лишь шесть недель.

– Говорят, его брат очень умный человек. Мне он всегда казался нудной личностью, – заявил Смит. – Впрочем, у него, должно быть, хорошие связи. Вероятно, он и устроил полковнику это место?

– Он? – воскликнул Браун с усмешкой. – Чепуха! Это лорд Стайн ему устроил.

– То есть как?

– Добродетельная жена – клад для своего супруга, – отвечал собеседник загадочно и погрузился в чтение газет.
В «Роялисте» Родон прочитал следующее поразительное сообщение:

...

«Пост губернатора на острове Ковентри.

Корабль его величества «Йеллоуджек» (капитан Джандерс) доставил письма и газеты с острова Ковентри. Его превосходительство сэр Томас Ливерсидж пал жертвой лихорадки, свирепствующей в Гнилтауне. Процветающая колония скорбит об этой утрате. Мы слышали, что пост губернатора предложен полковнику Родону Кроули, кавалеру ордена Бани, отличившемуся в сражении при Ватерлоо. Для управления нашими колониями нам нужны люди не только признанной храбрости, но и наделенные административными талантами. Мы не сомневаемся, что джентльмен, выбранный министерством по делам колоний для замещения вакансии, освободившейся на острове Ковентри вследствие столь плачевного события, как нельзя лучше подходит для ответственного поста, который ему предстоит занять».

– Остров Ковентри! Где он находится? Кто указал на твою кандидатуру правительству? Возьми меня к себе в секретари, дружище! – сказал Макмердо со смехом.

И пока Кроули и его друг сидели, озадаченные прочитанным сообщением, клубный лакей подал полковнику карточку, на которой стояло имя мистера Уэнхема, и доложил, что этот джентльмен желает видеть полковница Кроули.

Полковник и его адъютант вышли навстречу Уэнхему в полной уверенности, что тот явился эмиссаром от лорда Стайна.

– Как поживаете, Кроули? Рад вас видеть, – произнес мистер Уэнхем с улыбкой и сердечно пожал Родону руку.

– Я полагаю, вы пришли от…

– Совершенно верно, – ответил мистер Уэихем.

– В таком случае, вот мой друг, капитан Макмердо лейб-гвардии Зеленого полка.

– Очень счастлив познакомиться с капитаном Макмердо, – сказал мистер Уэнхем и протянул руку секунданту с такой же обворожительной улыбкой, как перед тем – его принципалу. Мак протянул мистеру Уэнхему один палец, обтянутый замшевой перчаткой, и очень холодно поклонился ему, едва нагнув голову над своим крахмальным галстуком. Вероятно, он был недоволен, что ему приходится иметь дело со «штафиркой», и считал, что лорду Стайну следовало прислать к нему по меньшей мере полковника.

– Так как Макмердо действует от моего имени и знает, чего я хочу, – сказал Кроули, – мне лучше удалиться и оставить вас вдвоем.

– Конечно, – подтвердил Макмердо.

– Ни в коем случае, дорогой мой полковник! – сказал мистер Уэнхем. – Свидание, о котором я имел честь просить, должно быть у меня лично с вамп, хотя присутствие капитана Макмердо не может не быть также чрезвычайно для меня приятно. Иными словами, капитан, я надеюсь, что наша беседа приведет к самым отрадным результатам, весьма отличным от тех, которые, по-видимому, имеет в виду мой друг полковник Кроули.

– Гм! – произнес капитан Макмердо. «Черт бы побрал этих штатских! – подумал он про себя. – Вечно они говорят сладкие слова и стараются все уладить».

Мистер Уэнхем сел в кресло, которого ему не предлагали, вынул из кармана газету и начал:

– Вы видели это лестное сообщение в сегодняшних газетах, полковник? Правительство приобрело для себя очень ценного слугу, а вам обеспечивается прекраснейшее место, если вы, в чем я не сомневаюсь, примете предлагаемую вам должность. Три тысячи в год, восхитительный климат, отличный губернаторский дворец, полная самостоятельность и верное повышение в чине. Поздравляю вас от всего сердца! Смею думать, вам известно, джентльмены, кому мой друг обязан таким покровительством?

– Понятия не имею! – сказал капитан, принципал же его страшно покраснел.

– Одному из самых великодушных и добрых людей на свете, и к тому же из самых знатных, – моему превосходному другу, маркизу Стайну.

– Будь я проклят, если приму от него место! – зарычал Родон.

– Вы раздражены против моего благородного друга, – спокойно продолжал мистер Уэнхем. – А теперь, во имя здравого смысла и справедливости, скажите мне: почему?

– Почему? – воскликнул изумленный Родон.

– Почему? Черт подери! – повторил и капитан, стукнув тростью об пол.

– Хорошо, пусть будет «черт подери», – сказал мистер Уэнхем с самой приятной улыбкой. – Но взгляните на дело, как человек светский… как честный человек, и посмотрите, не ошиблись ли вы. Вы возвращаетесь домой из поездки и застаете – что?.. Милорд Стайн ужинает с миссис Кроули в вашем доме на Керзон-стрит. Что это, какое-нибудь странное или необычайное происшествие? Разве он и раньше не бывал у вас сотни раз при таких же точно обстоятельствах? Клянусь честью, даю вам слово джентльмена (здесь мистер Уэнхем жестом парламентария положил руку на жилет), что ваши подозрения чудовищны, совершенно необоснованны и оскорбительны для достойного джентльмена, доказавшего свое расположение к вам тысячью благодеяний, и для безупречной, совершенно невинной леди.

– Не хотите же вы сказать, что… что Кроули ошибся? – спросил мистер Макмердо.

– Я убежден, что миссис Кроули так же невинна, как и моя жена, миссис Уэнхем, – заявил мистер Уэнхем весьма энергически. – Я убежден, что наш друг, ослепленный безумной ревностью, наносит удар не только немощному старику, занимающему высокое положение, своему неизменному другу и благодетелю, но и своей жене, собственной чести, будущей репутации своего сына и собственному преуспеянию в жизни. Я сообщу вам, что произошло, – продолжал мистер Уэнхем серьезно и внушительно. – Сегодня утром за мной послали от милорда Стайна, и я застал его в плачевном состоянии, – мне едва ли нужно осведомлять полковника Кроули, что в таком состоянии окажется всякий пожилой и немощный человек после личного столкновения с мужчиной, наделенным вашей силою, Скажу вам прямо: вы поступили жестоко, воспользовавшись преимуществом, которое дает вам такая сила, полковник Кроули! Не только телу моего благородного и превосходного друга была нанесена рана, но и сердце его, сэр, сочилось кровью!

Человек, которого он осыпал благодеяниями, к которому питал приязнь, подверг его столь позорному оскорблению. Разве назначение, опубликованное сегодня в газетах, не является свидетельством его доброты к вам? Когда я приехал к его милости сегодня утром, я застал его поистине в плачевном состоянии, больно было на него смотреть. И он, подобно вам, жаждал отомстить за нанесенное ему оскорбление – смыть его кровью. Вам, полковник Кроули, я полагаю, известно, что милорд на это способен?

– Он храбрый человек, – заметил полковник. – Никто никогда не говорил, что он трус.

– Его первым приказом мне было написать вызов и передать его полковнику Кроули. «Один из нас, – сказал он, – не должен остаться в живых после того, что произошло минувшей ночью».

Кроули кивнул головой.

– Вы подходите к сути дела, Уэнхем, – сказал он.

– Я приложил все старания, чтобы успокоить лорда Стайна. «Боже мой, сэр! – сказал я. – Как я сожалею, что миссис Уэнхем и я сам не приняли приглашения миссис Кроули отужинать у нее!»

– Она приглашала вас к себе на ужин? – спросил капитан Макмердо.

– После оперы. Вот пригласительная записка… стойте… нет, это другая бумага… я думал, что захватил ее с собой; по это не имеет значения, – заверяю вас честным словом, что я ее получил. Если бы мы пришли, – а нам помешала только головная боль миссис Уэнхем: моя жена страдает головными болями, в особенности весной, – если бы мы пришли, а вы вернулись домой, то не было бы никакой ссоры, никаких оскорблений, никаких подозрений. И, таким образом, исключительно из-за того, что у моей бедной жены болела голова, вы хотели подвергнуть смертельной опасности двух благородных людей и погрузить два знатнейших и древнейших семейства в королевстве в пучину горя и бесчестья.

Мистер Макмердо взглянул на своего принципала с видом человека, глубоко озадаченного, а Родон почувствовал глухую ярость при мысли, что добыча ускользает от него. Он не поверил ни единому слову во всей этой истории, но как ее опровергнуть?

Мистер Уэнхем продолжал все с тем же неудержимым красноречием, к которому он так часто прибегал во время своих выступлений в парламенте.

– Я просидел у ложа лорда Стайна целый час, если не больше, убеждая, умоляя лорда Стайна отказаться от намерения требовать поединка. Я указывал ему, что обстоятельства дела, в сущности говоря, подозрительны, – они действительно возбуждают подозрение. Я признаю это, всякий мужчина на вашем месте мог обмануться. Я сказал, что человек, охваченный ревностью, – тот же сумасшедший, и на него так и следует смотреть, что дуэль между вами должна повести к бесчестью для всех заинтересованных сторон, что человек, занимающий столь высокое положение, как его милость, не имеет права идти на публичный скандал в наши дни, когда среди черни проповедуются самые свирепые революционные принципы и опаснейшие уравнительные доктрины, и что, хотя он ни в чем не виноват, молва будет упорно его порочить. В конце концов я умолил его не посылать вызова.

– Я не верю ни одному слову из всей этой истории, – сказал Родон, скрежеща зубами. – Я убежден, что это бессовестная ложь и вы помогли ее состряпать, мистер Уэнхем. Если я не получу вызова от лорда Стайна, я сам его вызову, черт подери!

Мистер Уэнхем побледнел как полотно при этом яростном выпаде полковника и стал поглядывать на дверь.

Но он обрел себе помощника в лице капитана Макмердо. Джентльмен этот поднялся с места и, крепко выругавшись, упрекнул Родона за такой тон.

– Ты поручил свое дело мне, ну и веди себя, как я считаю нужным, а не как тебе хочется! Ты не имеешь никакого права оскорблять мистера Уэнхема подобными словами, черт возьми! Мистер Уэнхем, мы должны просить у вас извинения. А что касается вызова лорду Стайну, то ищи кого-нибудь другого, – я ничего не стану передавать! Если милорд, получив трепку, предпочитает сидеть смирно, то и черт с ним! А что касается истории с… миссис Кроули, то вот мое твердое убеждение: ровным счетом ничего не доказано. Жена твоя невинна, как и сказал мистер Уэнхем. И, во всяком случае, дурак ты будешь, если не возьмешь предложенного места и не станешь держать язык за зубами!

– Капитан Макмердо, вы говорите как разумный человек! – воскликнул мистер Уэнхем, чувствуя, что у него отлегло от сердца. – Я готов забыть все слова, сказанные полковником Кроули в минуту раздражения.

– Я был в этом уверен, – сказал Родон с злобной усмешкой.

– Помалкивай, старый дуралей, – произнес добродушно капитан. – Мистер Уэнхем не станет драться, и к тому же он совершенно прав.

– Я считаю, – воскликнул эмиссар Стайна, – что это дело следует предать глубочайшему забвению. Ни одно слово о нем не должно выйти за пределы этого дома! Я говорю в интересах как моего друга, так и полковника Кроули, который упорно продолжает считать меня своим врагом.

– Лорд Стайн едва ли будет болтать, – сказал капитан Макмердо, – да и нам оно ни к чему. История эта не из красивых, как на нее ни посмотри, и чем меньше о ней говорить, тем будет лучше. Поколотили вас, а не нас. И если вы удовлетворены, то к чему же нам искать удовлетворения?

Тут мистер Уэихем взялся за шляпу, а капитан Макмердо пошел его проводить и затворил за собой дверь, предоставив Родону побушевать в одиночестве. Когда оба джентльмена очутились за дверью, Макмердо в упор посмотрел на посланца лорда Стайна, и в эту минуту его круглое приветливое лицо выражало что угодно, но только не почтение.

– Вы не смущаетесь из-за пустяков, мистер Уэнхем, – сказал он.

– Вы льстите мне, капитан Макмердо, – отвечал тот с улыбкой. – Но я заверяю вас по чести и совести, что миссис Кроули приглашала нас на ужин после оперы.

– Разумеется! И у миссис Уэнхем разболелась голова… Вот что: у меня есть билет в тысячу фунтов, который я передам вам, если вы соблаговолите выдать мне расписку. Я вложу билет в конверт для лорда Стайна. Мой друг не будет с ним драться. Но брать его деньги мы не желаем.

– Это все недоразумение, дорогой сэр, только недоразумение, – отвечал Уэнхем самым невинным тоном, и капитан Макмердо с поклоном проводил его до клубной лестницы, как раз в ту минуту, когда по ней поднимался сэр Питт Кроули. Оба эти джентльмена были немного знакомы, и капитан, направляясь вместе с баронетом обратно в ту комнату, где оставался его брат, сообщил сэру Питту, что ему удалось уладить дело между лордом Стайном и полковником.

Сэр Питт, разумеется, был очень обрадован этим известием и горячо поздравил брата с мирным исходом дела, присовокупив соответствующие нравственные замечания касательно зла, приносимого дуэлями, и порочности такого способа улаживать споры.

А после этого вступления он пустил в ход все свое красноречие, чтобы добиться примирения между Родоном и его женой. Он повторил все, что говорила Бекки, указал на правдоподобность ее слов и добавил, что сам твердо уверен в ее невинности.

Но Родон ничего не хотел слушать.

– Она прятала от меня деньги целых десять лет, – твердил он. – Она еще вчера клялась, что не получала денег от Стайна. Когда я их нашел, она сразу поняла, что все кончено. Даже если она мне не изменяла, Питт, от этого не легче. И я не хочу ее видеть, не хочу!

Голова его поникла на грудь, горе совсем его сломило.

– Бедняга! – сказал Макмердо и покачал головой.

Сперва Родон Кроули и думать не хотел о том, чтобы занять пост, на который его устроил столь гнусный покровитель, и даже собирался взять сына из школы, в которую мальчик был помещен стараниями лорда Стайна. Однако брат и Макмердо уговорили его принять эти благодеяния. Больше всего подействовали на него доводы капитана, предложившего ему вообразить, в какую ярость придет Стайн при мысли, что его враг обязан карьерой его же содействию!

Когда маркиз Стайн поправился настолько, что стал выезжать из дому, министр по делам колоний встретил его однажды и с поклоном поблагодарил от своего имени и от имени министерства за такое замечательное назначение. Можно себе представить, как приятно было лорду Стайну выслушивать эти комплименты!

Тайна ссоры между ним и полковником Кроули была предана глубочайшему забвению, как сказал Уэнхем, то есть ее предали забвению секунданты и их доверители. Но в тот же вечер о ней судили и рядили за пятьюдесятью обеденными столами на Ярмарке Тщеславия. Один маленький Кеклби побывал на семи званых вечерах и всюду рассказывал эту историю с подобающими поправками и дополнениями. Как упивалась ею миссис Вашингтон Уайт! Супруга епископа Илингского не находила слов, чтобы выразить свое возмущение. Епископ в тот же день поехал с визитом в Гонт-Хаус и начертал свое имя в книге посетителей. Маленький Саутдаун был огорчен; огорчилась и сестра его, леди Джейн, – очень огорчилась, уверяю вас, Леди Саутдаун написала обо всем своей другой дочери, на мыс Доброй Надежды. По крайней мере, три дня об этой истории говорил весь город, и в газеты она не попала только благодаря стараниям мистера Уэга, действовавшего по наущению мистера Уэнхема.

Судебные исполнители наложили арест на имущество бедного Реглса на Керзон-стрнт, а куда девалась прелестная нанимательница этого скромного особняка? Кто скажет? Кому спустя несколько дней еще было до нее дело? Была ли она виновна? Нам всем известно, как снисходителен свет и каков бывает приговор Ярмарки Тщеславия в сомнительных случаях. Некоторые говорили, что Ребекка уехала в Неаполь вдогонку за лордом Стайном; другие утверждали, что милорд, услышав о приезде Бекки, покинул этот город и бежал в Палермо; кто-то передавал, что она проживает в Бирштадте и сделалась dame d\'honneur [194] королевы болгарской; иные говорили, что она в Булони, а некоторые, что она живет в меблированных комнатах в Челтнеме.

Родон определил ей сносное ежегодное содержание, а Бекки была из тех женщин, что умеют извлечь много даже из небольшой суммы денег. Он уплатил бы все свои долги при отъезде из Англии, согласись хоть какое-нибудь страховое общество застраховать его жизнь, но климат острова Ковентри настолько плох, что полковник не мог занять под свое жалованье ни гроша. Впрочем, он аккуратнейшим образом переводил деньги брату и писал своему сынишке с каждой почтой. Он снабжал Макмердо сигарами и присылал леди Джейн огромное количество раковин, кайенского перцу, крепких пикулей, варенья из гуавы и разных колониальных товаров. Он присылал своему брату в Англию «Гнилтаунскую газету», восхвалявшую нового губернатора в самых восторженных выражениях, тогда как «Гвилтаунский часовой» (жена его не была приглашена в губернаторский дом) объявлял, что его превосходительство – тиран, в сравнении с которым Нерона можно назвать просвещенным филантропом. Маленький Родон любил брать эти газеты и читать об его превосходительстве.
Мать не делала никаких попыток повидаться с сыном. На воскресенье и на каникулы мальчик приезжал к тетке; скоро он уже знал все птичьи гнезда в Королевском Кроули и выезжал на охоту с гончими сэра Хадлстона, которыми так восхищался еще во время первого памятного пребывания в Хэмпшире.

ГЛАВА LVI. Из Джорджи делают джентльмена

Джорджи Осборн прочно обосновался в особняке деда на Рассел-сквер, занимал отцовскую комнату в доме и был признанным наследником всех тамошних великолепий. Привлекательная внешность, смелый и бойкий нрав и джентльменские манеры мальчика завоевали сердце мистера Осборна. Он так же гордился внуком, как некогда старшим Джорджем.

Ребенок видел больше роскоши и баловства, чем в свое время его отец. Торговля Осборна процветала за последние годы, его богатство и влияние в Сити сильно возросли. В былые дни он радовался возможности поместить старшего Джорджа в хорошую частную школу, а приобретение для сына чина в армии было для него источником немалой гордости. Но для маленького Джорджи старик метил значительно выше! Он сделает из мальчика настоящего джентльмена, – так постоянно говорил мистер Осборн. Мысленно он видел внука студентом, членом парламента, быть может, даже баронетом. Старик считал, что умрет спокойно, если будет знать, что его Джорджи находится на пути к достижению таких почестей. Для воспитания мальчика он не хотел приглашать никого, кроме первоклассного преподавателя с университетским образованием, – не каких-то там шарлатанов и самозванцев, нет, нет! Когда-то он яростно поносил всех священников, ученых и тому подобных людишек, уверял, что это шайка обманщиков и шарлатанов, способных зарабатывать себе кусок хлеба только зубрежкой латыни да греческого, свора надменных псов, взирающих свысока на британских купцов и джентльменов, хотя те могут покупать их сотнями. Теперь же он сетовал на то, что его самого учили плохо и мало, и постоянно обращался к Джорджи с напыщенными тирадами о необходимости и преимуществах классического образования.

Когда они встречались за обедом, дед расспрашивал мальчугана о его чтении и занятиях и с большим интересом слушал рассказы внука, делая вид, что понимает все, что говорит ему маленький Джорджи. Но он допускал сотни промахов и не раз обнаруживал свое невежество. Это не содействовало уважению к нему со стороны ребенка. Быстрый ум и превосходство в образовании очень скоро показали Джорджи, что его дед – тупица, и он начал помыкать им и смотреть на него свысока, ибо прежнее воспитание мальчика, как ни было оно скромно и ограниченно, помогло сделать из него джентльмена больше, чем любые планы дедушки. Джорджи воспитала добрая, слабая и нежная женщина, которая если и гордилась чем-нибудь, то только своим сыном; чье сердце было так чисто, а поведение так скромно, что уже это одно делало ее настоящей леди. Она жила для других, исполняла свой долг тихо и незаметно, и если никогда не высказывала никаких блестящих мыслей, то зато никогда не говорила и не думала ничего плохого. Простодушная и бесхитростная, любящая и чистая – могла ли наша бедная маленькая Эмилия не быть настоящей благородной женщиной?

Юный Джорджи властвовал над этой мягкой и податливой натурой. И контраст между ее простотой и деликатностью и грубой напыщенностью тупого старика, с которой мальчику вскоре пришлось столкнуться, сделал его властелином и над дедом. Будь он даже принцем королевской крови, и тогда ему не могли бы внушить более высокого мнения о самом себе!

Пока его мать тосковала и думала о нем целыми днями (а вероятно, и в долгие, унылые часы одиноких ночей), этот юный джентльмен среди удовольствий и развлечений, доставлявшихся ему во множестве, весьма легко переносил разлуку с нею. Маленькие мальчики, с ревом отправляющиеся в школу, ревут потому, что едут в очень неприятное место. Лишь немногие плачут оттого, что расстаются с домом. И если вспомнить, что в детстве у вас высыхали слезы при виде имбирного пряника, а пирог с черносливом служил утешением за муки расставания с матерью и сестрами, то выходит, что и вам, мой друг и брат, не следует слишком уверенно рассуждать о своих тонких чувствах.

Итак, мистер Джордж Осборн пользовался всеми удобствами и роскошью, которыми считал нужным окружать его богатый и щедрый дед. Кучеру было приказано приобрести для мальчика самого красивого пони, какого только можно было найти за деньги. И на этой лошадке Джорджи сперва обучался ездить верхом в манеже, а затем, после удовлетворительной сдачи испытания в езде без стремян и прыжках через барьер, был допущен к катанью в Риджент-парке и, наконец, в Хайд-парке, где он появлялся во всем параде, в сопровождении грума. Старик Осборн, который был теперь меньше занят в Сити, где он предоставил вести дела младшим совладельцам фирмы, часто выезжал на прогулку вместе с мисс Осборн, следуя по тому же модному маршруту. И когда маленький Джорджи подъезжал к ним галопом, с замашками настоящего денди, оттянув пятки вниз, дед подталкивал локтем Джейн и говорил: «Посмотри-ка, мисс Осборн!» Он хохотал, лицо у него краснело от удовольствия, и он кивал мальчику из окна кареты; грум раскланивался с экипажем, а лакей отвешивал поклон мистеру Джорджу. Здесь же во время катания другая тетка мальчика, миссис Фредерик Буллок (чья карета с гербами, изображавшими золотых быков, и с тремя маленькими бледными Буллоками в кокардах и перьях, глазеющими из окон, ежедневно появлялась в Хайд-парке) – миссис Фредерик Буллок, повторяю, метала на маленького выскочку взоры, исполненные лютой ненависти, когда тот проезжал мимо, подбоченясь и заломив шляпу набекрень, с гордым видом заправского лорда.

Хотя мистеру Джорджу было от роду не больше одиннадцати лет, однако он уже носил штрипки и чудеснейшие сапожки, как взрослый мужчина. У него были позолоченные шпоры, хлыстик с золотой ручкой, дорогая булавка в шейном платке и самые изящные лайковые перчатки, какие только могли выйти из мастерской Лема на Кондит-стрит. Мать дала ему с собой два шейных платка и сама сшила и выстрочила ему несколько рубашечек. Но когда ее маленький Самуил приехал повидаться с вдовой, эти рубашки были заменены более тонким бельем. На пластроне батистовой рубашки блестели пуговицы из драгоценных камней. Скромные подарки Эмилии были отложены в сторону, – кажется, мисс Осборн отдала их сыну кучера. Эмилия старалась убедить себя, что ей приятна такая перемена. Право же, она была очень счастлива, что сын у нее такой красавчик!

У Эмилии был маленький силуэт сына, сделанный за шиллинг; он висел над ее постелью рядом с другим дорогим портретом. Однажды мальчик приехал навестить ее, – как всегда, он проскакал галопом по узенькой бромптонской улице, где все жители бросались к окнам, чтобы полюбоваться его великолепием, – и торопливо, с улыбкой торжества вытащив из кармана шинельки (премиленькой белой шинельки с капюшоном и бархатным воротником) красный сафьяновый футляр, подал его матери.

– Я купил это на собственные деньги, мама, – сказал он. – Я думаю, тебе понравится.

Эмилия раскрыла футляр и, вскрикнув от восторга, обняла мальчика и стала осыпать его несчетными поцелуями. В футляре оказался портрет самого Джорджи, очень мило исполненный (хотя на самом деле Джорджи вдвое красивее, – так, конечно, подумала вдова). Дедушка пожелал заказать портрет внука одному художнику, работы которого, выставленные в витрине магазина Саутгемптон-роу, обратили на себя внимание старого джентльмена. Джордж, у которого денег было много, решил спросить у художника, сколько будет стоить копия портрета, заявив, что уплатит собственными деньгами и что он хочет преподнести подарок матери. Восхищенный живописец сделал копию за небольшую плату. А старик Осборн, узнав об этом, прорычал что-то в знак одобрения и подарил мальчику вдвое больше соверенов, чем тот заплатил за миниатюру.

Но что значило удовольствие деда по сравнению с исступленным восторгом Эмилии? Подобное доказательство любви к ней мальчика привело ее в полнейшее восхищение, и она решила, что во всем мире нет другого такого доброго ребенка, как ее сын. В течение многих недель она была счастлива мыслью о такой его любви и доброте. Она крепче спала, когда портрет лежал у нее под подушкой, а сколько, сколько раз она целовала его, плакала и молилась над ним! Самая незначительная ласка со стороны тех, кого она любила, всегда наполняла это робкое сердце благодарностью. Со времени своей разлуки с Джорджем она еще не знала такой радости, такого утешения.

В своем новом доме мистер Джордж был полным властелином; за обедом он с необычайным хладнокровием предлагал дамам вина и сам лихо пил шампанское, тем приводя старого мистера Осборна в полный восторг.

– Поглядите-ка на него, – говаривал старик, весь раскрасневшись от гордости и подталкивая локтем соседа, – видали вы такого молодца? Да он, того и гляди, купит себе туалетный прибор и заведет бритвы, ей-богу!

Однако друзья мистера Осборна отнюдь не разделяли его восторгов по поводу кривляния мальчика. Судья Коффии не испытывал никакого удовольствия, когда Джорджи вмешивался в разговор и не давал досказать начатую историю. Полковнику Фоги неинтересно было смотреть на подвыпившего мальчугана. Супруга адвоката Тоффи не испытывала чувства особой благодарности, когда Джорджи, задев локтем стакан, пролил портвейн на ее желтое атласное платье и весело расхохотался над ее несчастьем. Не очень понравилось ей и то, как Джорджи «отдубасил» на Рассел-сквер ее третьего сына (юного джентльмена, годом старше Джорджи, приехавшего на праздники домой из училища доктора Тикльюса в Илинге). Зато дедушка Джорджи, восхищенный этил: подвигом, подарил внуку два соверена и пообещал и впредь награждать его всякий раз, как он поколотит мальчика выше себя ростом и старше годами. Трудно сказать, что хорошего видел старик в подобных битвах. Ему смутно представлялось, что драки закаляют мальчиков, а тиранство – полезная наука, которой им следует обучаться. Так воспитывается английская молодежь с незапамятных времен, и среди нас есть сотни тысяч людей, оправдывающих и приветствующих несправедливость, грубость и жестокость, которые мы так часто видим в отношениях между детьми.

Упоенный похвалами и победой над мистером Тоффи, Джорджи, вполне естественно, пожелал продолжать и далее свои военные подвиги, и вот однажды, когда он прогуливался возле церкви св. Панкратия, щеголяя своим франтовским новым костюмчиком, мальчишка из булочной отпустил язвительное замечание насчет его внешности. Наш юный патриций с большим воодушевлением скинул с себя щегольскую курточку и, отдав ее на сохранение сопровождавшему его другу (мистеру Тодду, с Грейт-Корем-стрит, Рассел-сквер, сыну младшего компаньона фирмы «Осборн и Кo»), попробовал отдубасить маленького пекаря. Но на этот раз военное счастье ему изменило, и маленький пекарь отдубасил Джорджи. Он вернулся домой со здоровым фонарем под глазом, и вся грудь его тонкой рубашки была залита кровью, хлынувшей из его собственного носа. Он рассказал дедушке, что сражался с каким-то великаном, и напугал свою бедную мать в Бромптоне подробным, но отнюдь не достоверным отчетом о битве.

Упомянутый выше юный Тодд, с Корем-стрит, Рассел-сквер, был большим другом и поклонником мистера Джорджа. Оба они любили рисовать театральных героев, лакомиться леденцами и пирогами с малиной, кататься на сапках и на коньках в Риджент-парке и на Серпентайне, если позволяла погода, и ходить в театр, куда их частенько водил по распоряжению мистера Осборна Роусон, личный слуга и телохранитель мистера Джорджа, и где они все вместе с большим удобством устраивались в задних рядах партера.

В сопровождении этого джентльмена они посетили все главные театры столицы; они знали по фамилии всех актеров от «Друри-Лсйн» до «Сэдлерс-Уэлз» и, разумеется, представляли в склеенном из картона театрике многие из виденных пьес семейству Тоддов и своим юным друзьям, Лакей Роусон, человек с широкими замашками, когда бывал при деньгах, частенько после представления угощал своего юного хозяина устрицами и стаканом рома с водой на сон грядущий. Можно не сомневаться, что мистер Роусон со свеей стороны извлекал выгоду из щедрости своего юного хозяина и его благодарности за удовольствия, которые доставлял ему его слуга.

Для украшения особы маленького Джорджа был приглашен знаменитый портной из Вест-Энда, – мистер Осборн не пожелал иметь дела с какими-нибудь мазилками, как он выражался, из Сити или Холборна (хотя его самого вполне удовлетворял портной из Сити), – и этому чародею было сказано, чтобы он не жалел никаких затрат. Поэтому мистер Вулси с Кондит-стрит дал волю своему воображению и посылал ребенку на дом брюки-фантази, жилеты-фантази и куртки-фантази в количествах, достаточных для экипировки целой школы маленьких франтов. У Джорджи были белые жилетики для званых вечеров, открытые бархатные жилетики для обедов и очаровательный теплый халатик, точь-в-точь как у взрослого. Он ежедневно переодевался к обеду, «словно настоящий вест-эпдский щеголь», как говорил его дедушка. Один из лакеев состоял в личном у него услужении, помогал ему одеваться, являлся на его звонок и подавал письма всегда на серебряном подносе.

После утреннего завтрака Джорджи усаживался в кресло в столовой и читал «Морнинг пост», совсем как взрослый.

– А как он здорово ругается! – восклицали слуги, восхищенные такой скороспелостью. Те из них, которые еще помнили его отца, заявляли, что «мистер Джордж – вылитый папаша». Он оживлял дом своей непоседливостью, властностью, разносами прислуге и добродушием.

Воспитание Джорджа было поручено жившему по соседству ученому, частному педагогу, «готовящему молодых аристократов и джентльменов в университет, к законодательной деятельности и к ученым профессиям; в его учебной системе не применяются унизительные телесные наказания, все еще принятые в старинных учебных заведениях, а в его семействе ученики обретут лоск высшего общества и встретят заботу и ласку, как в родном доме». Так преподобный Лоренс Вил с Харт-стрит, Блумсбери, капеллан графа Бейракрса, вместе со своей супругой миссис Вил старался заманить к себе учеников.

При помощи подобных заявлений в газетах и всяких иных ухищрений капеллану и его супруге удавалось залучить двух-трех учеников, за которых платили большие деньги и которые считались отлично пристроенными. Так, в пансионе жил уроженец Вест-Индии, которого никто не навещал, – верзила с бронзовым лицом, курчавый и невероятно франтоватый; затем еще один неуклюжий парень лет двадцати трех, образование которого было запущено и которого мистер и миссис Вил должны были ввести в высший свет; и еще – два сына полковника Бенглса, служившего в Ост-Индской компании. В то время, когда Джорджи познакомился с пансионом миссис Вил, эти четверо жили у нее и столовались.

Сам Джорджи, подобно десятку других учеников, был только приходящим: он приезжал по утрам под охраной своего друга, мистера Роусона, и, если стояла хорошая погода, уезжал после обеда верхом на пони в сопровождении грума. В школе считалось, что дедушка мальчика сказочно богат. Преподобный мистер Вил сам поздравил Джорджа с этим обстоятельством, указывая ему, что он предназначен судьбой к занятию видного положения и ему следует, проявляя усердие и прилежание в юности, подготовляться к высоким обязанностям, к которым он будет призван в зрелом возрасте, ибо послушание ребенка – лучший залог его способности повелевать, когда он станет мужчиной. Поэтому он просит Джорджи не привозить в школу леденцов и не расстраивать здоровье молодых Бенглсов, которые получают все, что им нужно, за изысканным и обильным столом миссис Вил.

Что касается обучения, то curriculum [195] его, как любил выражаться мистер Вил, был чрезвычайно обширен, и молодым джентльменам на Харт-стрит приходилось обучаться понемногу всем известным миру наукам. У преподобного мистера Вила была заводная модель звездного неба, электрическая машина, токарный станок, театр (в прачечной), несколько пробирок и колб и то, что он называл избранной библиотекой, заключавшей в себе все творения лучших авторов древности и нашего времени на всех языках. Он водил мальчиков в Британский музей и разглагольствовал там о древностях и образцах по отделу естествознания, так что вокруг него собирались толпы слушателей, и все в Блумсбери восхищались им, как удивительно образованным человеком. И когда бы он ни говорил (а говорил он почти без передышки), он старался подбирать самые красивые и самые длинные слова, какие только мог почерпнуть из словаря, справедливо рассуждая, что эти красивые, полновесные и звучлые слова обходятся ему не дороже, чем всякая односложная мелочь.

Так он, например, говорил Джорджу в школе;

– Возвращаясь домой после ученого собеседования, коим меня удостоил вчера вечером мой превосходный друг, доктор Балдерс – истинный археолог, джентльмены, истинный археолог, – я заметил, что окна несравненно-роскошного особняка вашего всеми почитаемого дедушки на Рассел-сквер были освещены, как бы по причине празднества. Правильно ли я умозаключаю из этого, что вчера вокруг пышного стола мистера Осборна собиралось общество избранных умов?

Маленький Джорджи, не лишенный чувства юмора и передразнивавший мистера Вила прямо в лицо с большой отвагой и ловкостью, отвечал, что мистер Вил совершенно прав в своей догадке.

– В таком случае, джентльмены, я готов биться об заклад, что у друзей, имевших честь пользоваться гостеприимством мистера Осборна, не было никаких причин жаловаться на угощение. Я сам не раз пользовался благосклонностью этого радушного хозяина… Кстати, мистер Осборн, вы приехали сегодня утром с небольшим опозданием и неоднократно уже грешили в этом отношении… Итак, джентльмены, я сам, несмотря на всю свою скромность, не был сочтен недостойным того, чтобы воспользоваться изысканным гостеприимством мистера Осборна. И хотя я пиршествовал с великими и знатными мира сего – ибо считаю, что могу причислить к их сонму своего превосходного друга и покровителя, высокопочтенного графа Джорджа Бейракрса, – однако заверяю вас, что стол английского негоцианта был не менее богато сервирован, а прием, оказанный гостям, не менее любезен и благороден… А теперь, мистер Блак, я попрошу вас продолжать чтение отрывка из Евтропия, которое было прервано поздним прибытием мистера Осборна.

Вот этому-то великому человеку и было доверено на некоторое время воспитание Джорджа. Эмилию ошеломляли его высокопарные фразы, но она считала его чудом учености. Бедная вдова подружилась с миссис Вил, – на то у нее были свои причины. Она любила бывать в этом доме и видеть, как Джордж приезжает туда учиться. Она любила получать приглашения к миссис Вил на conversazioni [196] , которые устраивались раз в месяц (как сообщала вам розовая карточка с выгравированным на ней словом AФHNH [197] ) и на которых профессор угощал своих учеников и их друзей жидким чаем и ученой беседой. Бедная Эмилия никогда не пропускала ни одного такого собрания и считала их восхитительными, раз с нею рядом сидел Джорджи. Она приходила пешком из Бромптона в любую погоду, а когда гости расходились и Джорджи уезжал со своим слугой мистером Роусоном, бедная миссис Осборн надевала накидку, закутывалась в шали, готовясь к обратному путешествию домой, и целовала миссис Вил со слезами благодарности за чудесно проведенный вечер.

Если говорить о знаниях, которые впитывал в себя Джорджи под руководством этого ценного и разностороннего наставника, то, судя по еженедельным отчетам, которые мальчик привозил деду, успехи его были замечательны. На особой карточке были напечатаны одно под другим названия, по крайней мере, двух десятков полезных наук, и успех ученика в каждой из них отмечался учителем в особой графе. По греческому языку у Джорджи значилось aristos [198] , по латинскому – optimus [199] , по французскому – tres bien [200] и т. д., а в конце года все ученики по всем предметам получали награды. Даже мистер Суорц, курчавый молодой джентльмен, сводный брат почтенной миссис Мак-Мул, и мистер Блак, двадцатитрехлетний недоросль из сельского округа, и этот ленивый юный повеса – уже упоминавшийся выше мистер Тодд – получали восемнадцатипенсовые книжечки с напечатанным на них словом AФHNH и пышной латинской надписью от учителя его юным друзьям.

Все члены семьи мистера Тодда состояли прихлебателями в доме Осборна. Старый джентльмен возвысил Тодда с должности клерка до младшего совладельца своей фирмы. Мистер Осборн был крестным отцом юного мистера Тодда (который в последующей своей жизни печатал на визитных карточках «мистер Осборн Тодд» и сделался весьма светским человеком), а мисс Осборн воспринимала от купели мисс Марию Тодд и ежегодно, в знак своего расположения, дарила крестнице молитвенник, коллекцию назидательных брошюр, томик духовных стихов или еще какую-нибудь памятку в этом роде. Мисс Осборн иногда вывозила Тоддов на прогулку в своем экипаже; когда они болели, ее лакей, в коротких плюшевых штанах и жилете, приносил с Рассел-сквер на Корем-стрит варенье и разные лакомства. Корем-стрит, разумеется, трепетала и взирала на Рассел-сквер снизу вверх. Миссис Тодд, большая искусница по части вырезывания из бумаги украшений для бараньих окороков и умевшая также делать отличные цветы, уточек и т. д. из репы и моркови, частенько ходила на «Сквер», как она говорила, и принимала участие в приготовлениях к званому обеду, не допуская даже мысли о своем присутствии на самом обеде. Если в последнюю минуту какой-нибудь гость не являлся, тогда приглашали обедать Тодда. Миссис же Тодд приходила с Марией вечерком, робко стучалась у подъезда, и к тому времени, когда мисс Осборн и находившиеся под ее конвоем дамы входили в гостиную, мать и дочь оказывались там, готовые петь дуэты, пока не появятся джентльмены. Бедная Мария Тодд, бедная девушка! Сколько ей приходилось работать и пыхтеть над этими дуэтами и сонатами у себя дома, прежде чем они исполнялись публично на Рассел-сквер!

Таким образом, словно самой судьбой было предназначено, чтобы Джорджи владычествовал над каждым, с кем он соприкасался, а все друзья, родственники и слуги преклоняли бы перед ним колени. Нужно признаться, что он весьма охотно мирился с подобным положением. Мало кто с этим не мирится. И Джорджи нравилось играть роль властелина, к которой у него, возможно, была врожденная склонность.

В доме на Рассел-сквер все трепетали перед мистером Осборном, а мистер Осборн трепетал перед Джорджи. Бойкие манеры мальчика, его развязная болтовня о книгах и учении, его сходство с отцом (что лежал мертвый и непрощенный в далеком Брюсселе) пугали старика и отдавали его во власть мальчику. Старик вздрагивал при каком-нибудь передавшемся по наследству жесте или интонации мальчугана, и ему мерещилось, что перед ним снова отец Джорджи. Он старался снисходительностью к внуку загладить свою жестокость но отношению к старшему Джорджу. Все удивлялись его ласковому обращению с ребенком. Он, как и прежде, ворчал и кричал на мисс Осборн, но улыбался, когда Джорджи опаздывал к завтраку.

Мисс Осборн, тетушка Джорджа, была увядшей старой девой, сильно сдавшей под бременем более чем сорокалетней скуки и грубого обращения. Смышленому мальчику ничего не стоило поработить ее. И когда Джорджу что-нибудь было от нее нужно, – от банки варенья в буфете до потрескавшихся и высохших красок в плоском ящичке (старом ящичке, который сохранился у нее с той поры, когда она училась у мистера Сми и была еще почти молодой и цветущей), – он завладевал предметом своих желаний, а добившись своего, попросту переставал замечать тетку.

Его друзьями и наперсниками были напыщенный старый школьный учитель, льстивший мальчику, и подлиза, который был несколько его старше и которого он мог колотить. Славная миссис Тодд с восторгом позволяла Джорджу играть со своей младшей дочерью, Розой Джемаймой, очаровательной восьмилетней девочкой. «Малышам так хорошо вместе», – говаривала миссис Тодд (разумеется, не обитателям «Сквера»!). «Кто знает, что может случиться! Ну, не чудесная ли парочка!» – думала про себя любящая мать.

Дед с материнской стороны, дряхлый, упавший духом старик, тоже был в подчинении у маленького тирана. Он не мог не чувствовать почтения к мальчику, у которого такое красивое платье, который ездит верхом в сопровождении грума. С другой стороны, Джорджи постоянно слышал грубую брань и насмешки, расточаемые по адресу Джона Седли его безжалостным старым врагом, мистером Осборном. Осборн иначе не называл его, как старым нищим, старым угольщиком, старым банкротом и многими другими подобными же грубо-презрительными наименованиями. Как же было маленькому Джорджу уважать столь низко павшего человека? Через несколько месяцев после переселения мальчика на Рассел-сквер умерла миссис Седли. Между нею и ребенком никогда не было близости. Он не постарался хотя бы притвориться огорченным. Он приехал в красивом новом траурном костюмчике навестить мать и был очень недоволен, что ему не позволили пойти в театр на представление, о котором он давно мечтал.

Болезнь старой леди поглощала все время Эмилии и, пожалуй, послужила ей во спасение. Что знают мужчины о мученичестве женщин? Мы сошли бы с ума, если бы нам пришлось претерпевать сотую долю тех ежедневных мучений, которые многие женщины переносят так смиренно. Нескончаемое рабство, не получающее никакой награды; неизменная кротость и ласка, встречаемая столь же неизменной жестокостью; любовь, труд, терпение, заботы – и ни единого доброго слова в награду. Сколько их, что должны переносить все это спокойно и появляться на людях с ясным лицом, словно они ничего не чувствуют! Нежно любящие рабыни, как им приходится лицемерить!

Мать Эмилии в один прекрасный день слегла и уже больше не вставала. Миссис Осборн не отходила от ее постели, кроме тех случаев, когда спешила на свидание с сыном. Старуха ворчала на нее даже за эти редкие отлучки; когда-то, в дни своего благополучия, она была доброй, ласковой матерью, – бедность и болезни сломили ее. Но холодность матери и уход за нею не тяготили Эмилию. Скорее они помогали ей переносить другое, неотступное горе, от мысли о котором ее отвлекали нескончаемые призывы больной. Эмилия терпела ее капризы с полнейшей кротостью; поправляла подушку, всегда имела наготове ласковый ответ на беспокойную воркотню и упреки, утешала страдалицу словами надежды, какие могла найти в своем простом благочестивом сердце; и сама закрыла глаза, когда-то глядевшие на нее с такой нежностью.

А затем она все свое время и заботы посвятила осиротевшему старику отцу, который был сражен обрушившимся на него ударом и остался совершенно один на белом свете. Его жена, его честь, его богатство – все, что он любил больше всего, было отнято навсегда. У него осталась только Эмилия, – она одна могла теперь поддерживать своими нежными руками немощного старика с разбитым сердцем. Мы не будем писать об этом подробно – слишком это грустная и неинтересная повесть. Я уже вижу, как Ярмарка Тщеславия зевает, читая ее.

Однажды, когда молодые джентльмены собрались в кабинете преподобного мистера Вила и капеллан высокопочтенного графа Бейракрса, по обыкновению, разглагольствовал перед ними, к «подъезду, украшенному статуей Афины, подкатил изящный экипаж, и из него вышли два джентльмена. Молодые Бенглсы кинулись к окну со смутной мыслью, не приехал ли из Бомбея их отец. Двадцатитрехлетний верзила, плакавший тайком над отрывком из Евтропия, прижался своим грязным носом к окопному стеклу и глядел на запряжку, пока ливрейный лакей спрыгивал с козел и помогал седокам выйти из экипажа.

– Один толстый, а другой худой, – сказал мистер Блак, и в эту минуту раздался громкий стук в дверь.

Все оживились, начиная с самого капеллана, который уже возымел надежду, что перед ним отцы его будущих учеников, и кончая мистером Джорджем, который рад был любому предлогу, чтобы отложить книгу.

Мальчик в тесной потертой ливрее с потускневшими медными пуговицами, которую он напяливал на себя, когда приходилось открывать дверь, вошел в кабинет и доложил:

– Два джентльмена желают видеть мистера Осборна.

У наставника в то утро был с этим юным джентльменом не совсем приятный разговор, вызванный несходством мнений об уместности в школьном помещении хлопушек, но лицо его приняло обычное выражение кроткой вежливости, и он сказал:

– Мистер Осборн, я даю вам разрешение повидаться с вашими друзьями, прибывшими в коляске, коим прошу вас передать почтительный привет как от меня лично, так и от миссис Вил.

Джорджи вышел в приемную и, увидев там двух незнакомцев, стал рассматривать их, задрав голову, со своей обычной надменной манерой. Один был толстяк с усами, а другой – тощий и длинный, в синем сюртуке, загорелый, с сильной проседью.

– Боже мой, как похож! – сказал длинный джентльмен. – Ты догадываешься, кто мы такие, Джордж?

Лицо мальчика вспыхнуло, как всегда бывало, когда он волновался, и глаза заблестели.

– Того джентльмена я не знаю, – сказал он, – а вы, должно быть, майор Доббин.

И правда, это был наш старый друг. Его голос дрожал от радости, когда он здоровался с мальчиком, и, взяв его за обе руки, он притянул юнца к себе.

– Значит, мама тебе рассказывала обо мне, да? – спросил он.
– Еще бы, – отвечал Джордж, – сколько раз!

ГЛАВА LVII. Эотен

Одной из многих причин для чувства гордости, которым тешил себя старик Осборн, было сознание, что Седли, старинный его соперник, враг и благодетель, в конце своей жизни дошел до такого унижения, что вынужден принимать денежные подачки из рук человека, который больше всех преследовал и оскорблял его. Процветающий делец ругательски ругал старого нищего, но время от времени оказывал ему помощь. Снабжая Джорджи деньгами для его матери, он грубыми и неуклюжими намеками давал мальчику понять, что его другой дед – жалкий старый банкрот и приживальщик и что Джон Седли обязан благодарить человека, – которому он уже и без того должен столько денег, – за помощь, ныне великодушно ему оказываемую. Джорджи вместе с деньгами передавал эти самодовольные заявления своей матери и сломленному горем старику вдовцу, заботиться и ухаживать за которым стало теперь главным занятием в жизни Эмилии. Мальчуган оказывал покровительство слабому, отчаявшемуся старику.

Быть может, Эмилия обнаруживала недостаток «надлежащей гордости», принимая помощь от врага своего отца. Но «надлежащая гордость» никогда не была свойственна этой страдалице. С тех пор как кончилось ее детство – со времени ее несчастного брака с Джорджем Осборном, – уделом этой простой и слабой женщины была смиренная бедность, ежедневные лишения, грубые слова и неблагодарность в ответ на ее любовь и услуги. О вы, взирающие на то, как ваши ближние изо дня в день несут такой позор, безропотно страдают под ударами судьбы, ни в ком не встречая сочувствия и только презираемые за свою бедность, – разве вы когда-нибудь снисходите к ним с высоты своего благополучия и обмываете ноги этим бедным усталым нищим? Одна мысль о них вам противна и унизительна. «Классы должны существовать, должны быть и богатые и бедные», – говорит богач, смакуя красное винцо (хорошо еще, если он посылает крохи со стола своего бедному Лазарю, сидящему под окном). Совершенно верно! Но подумайте только, как таинственна и часто непостижима бывает жизненная лотерея, которая одному дает порфиру и виссон, а другому посылает лохмотья вместо одежды и псов вместо утешителей.

Итак, я должен признать, что Эмилия без особых терзаний – наоборот, с чувством, близким к благодарности, – принимала крохи, которые свекор время от времени бросал ей, и кормила ими своего родителя. Таков был характер это молодой женщины (милые дамы, Эмилии сейчас всего лишь тридцать лет, и мы позволяем себе называть ее молодой женщиной), – так вот, говорю я, таков был характер Эмилии, что она всю себя приносила в жертву и повергала все, что имела, к ногам любимого существа. Сколько долгих безотрадных ночей она трудилась для маленького Джорджи, когда тот жил дома с нею; какие удары, упреки, лишения, нужду выносила ради отца и матери! И в этой жизни, полной незаметных жертв и отречений, она уважала себя ничуть не больше, чем уважал ее свет, – в глубине сердца она, вероятно, считала себя ничтожной, заурядной женщиной, которой повезло больше, чем она того заслуживала. Бедные женщины! Бедные мученицы и жертвы, чья жизнь – сплошная пытка, каждую ночь вы терпите муки на своем ложе, каждый день кладете голову на плаху в гостиных. Всякий мужчина, взирающий на ваши мучения или заглядывающий в те мрачные места, где вас пытают, должен пожалеть вас и… и возблагодарить господа бога за свою бороду! Помню, много лет тому назад я видел в тюрьме для слабоумных и сумасшедших в Бисетре, вблизи Парижа, несчастное существо, согбенное под игом заточения и болезни. Кто-то из нас дал ему щепотку грошового табаку в бумажном фунтике. Такая милость была слишком велика для бедного идиота: он заплакал от восторга и благодарности; мы с вами не были бы так тронуты, если бы кто подарил нам тысячу фунтов годового дохода или спас нам жизнь. И вот, если должным образом тиранить женщину, можно увидеть, как грошовый знак внимания трогает ее, вызывает слезы на ее глазах, словно вы ангел, оказывающий ей благодеяние!

Вот такие-то благодеяния и были самым отрадным, что фортуна посылала в дар бедной маленькой Эмилии. Жизнь ее, начавшаяся так счастливо, свелась к тюремному существованию, к долгому унизительному рабству. Маленький Джордж иногда навещал мать, освещая ее тюрьму слабыми вспышками радости. А границей ее тюрьмы был Рассел-сквер: она могла время от времени ходить туда, но на ночь всегда должна была возвращаться в свою камеру, чтобы выполнять унылые обязанности, бодрствовать у постели больных, переносить придирки и тиранство ворчливых, во всем отчаявшихся стариков. Сколько тысяч людей, главным образом женщин, осуждено влачить такое долгое рабство! Это больничные сиделки, не получающие жалованья, – сестры милосердия, если вы предпочтете их так называть, но без романтических мыслей о самоотверженном служении людям; они терпят нужду и голод, не спят ночей, выбиваются из сил и увядают в жалкой безвестности. Непостижимой и грозной силе, определяющей человеческие судьбы, угодно принижать и повергать в прах нежных, добрых и умных и возносить себялюбцев, глупцов и негодяев! О брат мой, будь смиренен в своем благополучии! Будь ласков с темп, кто менее счастлив, хотя и более заслуживает счастья. Подумай, какое ты имеешь право презирать, – ты, чья добродетель – лишь отсутствие искушений, чей успех, возможно, – дело случая, чье высокое положение – заслуга далекого предка, чье благополучие, по всей вероятности, – злая шутка судьбы.

Мать Эмилии похоронили на бромптонском кладбище, в такой же дождливый, пасмурный день – вспомнилось Эмилии, – как когда она впервые приезжала сюда, чтобы обвенчаться с Джорджем. Сынишка, в новом пышном траурном платье, сидел рядом с нею. Она вспомнила старую сторожиху и причетника. Пока священник читал, она жила мыслями в прошедшем. Не будь сейчас в ее руке руки Джорджи, она, пожалуй, не прочь была бы поменяться местами с… Но тут, как обычно, она устыдилась своих себялюбивых дум и вознесла молитву о ниспослании ей сил для исполнения своего долга.

И вот Эмилия решила приложить все силы и старания, чтобы скрасить жизнь старика отца. Она работала не покладая рук, штопала, чинила и стряпала, пела старику Седли и играла с ним в триктрак, читала ему вслух газеты, водила его гулять в Кенспнгтонский сад или на Бромптонский бульвар, слушала его рассказы, не уставая улыбаться и ласково лицемерить, или же сидела, задумавшись, рядом с ним, предаваясь своим мыслям и воспоминаниям, пока слабый и ворчливый старик грелся на солнышке и болтал о своих горестях и невзгодах. Как печальны, как безотрадны были думы вдовы! Дети, бегавшие по склонам и по широким дорожкам бульвара, напоминали ей о Джорджи, отнятом у нее. Первый Джордж был тоже у нее отнят, – ее эгоистичная, грешная любовь в обоих случаях была отвергнута и жестоко наказана. Она старалась убедить себя в том, что заслуженно понесла такую кару: жалкая, несчастная грешница! Она была совсем одна на свете.

Я знаю, что повесть о таком одиночном заключении невыносимо скучна, если ее не оживляют какие-нибудь веселые или смешные черточки: например, чувствительный тюремщик, болтливый комендант крепости, мышонок, выбегающий из норки и резвящийся в бороде и бакенбардах Латюда, или подземный ход, прорытый Тренком под стеною замка при помощи собственных ногтей и зубочистки. Но летописцу, повествующему о пленении Эмилии, нечем оживить свой рассказ. Прошу вас помнить, читатель, что в эту пору ее жизни она была очень печальна, но всегда готова улыбнуться, если с нею заговорят; жила очень скромно, в большой бедности, пожалуй, даже в нужде; пела песни, месила пудинги, играла в карты, штопала носки – все для старика отца. Итак, пожалуйста, не ломайте себе голову над тем, героиня Эмилия или нет. А нам с вами, когда мы будем старыми, сварливыми и банкротами, дай бог найти на склоне наших дней нежное плечо, на которое можно будет опереться, и ласковую руку, которая поправит нам, подагрикам, смятую подушку.

Старик Седли очень привязался к дочери после смерти жены. А дочь находила утешение в исполнении своих обязанностей по отношению к старику отцу.

Но мы не собираемся долго оставлять этих двух людей в столь унизительных и неприличных условиях существования. Им суждено было узнать лучшие дни, поскольку дело идет о мирском благополучии. Быть может, проницательный читатель догадался, кто был тот полный джентльмен, который вместе с нашим старым другом, майором Доббином, приезжал в школу навестить Джорджа. Это был еще один наш старый знакомый, вернувшийся в Англию, и притом в такое время, когда его присутствие там должно было оказаться весьма полезным для его родственников.

Майору Доббину легко удалось получить от своего доброго командира разрешение съездить по неотложным личным делам в Мадрас, а оттуда, вероятно, и далее, в Европу; и он скакал без передышки днем и ночью, и так спешил, что прибыл в Мадрас в сильнейшей лихорадке. Сопровождавшие майора слуги привезли его в бреду в дом одного из друзей, у которого он предполагал пожить до своего отъезда в Европу. В течение многих, многих дней считалось, что он вообще никогда и никуда не поедет дальше кладбища при церкви св. Георгия, где солдаты дадут прощальный залп над его могилой и где не один доблестный офицер похоронен в чужой земле, вдали от родины.

Те, кто ухаживал за бедным Доббином, могли услышать, как он, сжигаемый лихорадкой, произносил в бреду имя Эмилии. Мысль о том, что он никогда больше ее не увидит, угнетала его и в минуты просветления. Он думал, что пришел его последний час, и торжественно приготовился покинуть этот мир: привел в порядок свои земные дела и оставил свое небольшое состояние тем, кому больше всего на свете желал быть полезным. Друг, в доме которого он лежал, засвидетельствовал его завещание. Доббин выразил желание быть похороненным с цепочкой, сплетенной из каштановых волос, которую он носил на шее и которую, если сказать по правде, он получил от горничной Эмилии в Брюсселе, когда молодой вдове остригли волосы во время болезни, свалившей ее с ног после смерти Джорджа Осборна на Сен-Жанском плато.

Доббин пришел в сознание, поправился немного и опять заболел, – только его железный организм и мог вообще выдержать такое количество кровопусканий и каломели. От него остался один скелет, и от слабости он не мог пошевелить рукой, когда его посадили на корабль «Ремчандер» под командой капитана Брэга, зашедший в Мадрас на пути из Калькутты. Друг, выходивший Доббина в своем доме, пророчил, что тот не перенесет путешествия и в одно прекрасное утро полетит за борт, завернутый во флаг и матросскую койку, унося с собой на дно моря реликвию, хранившуюся у него на сердце. Но было ли то под действием морского воздуха или от вновь всколыхнувшихся надежд, – только с того самого дня, как корабль распустил паруса и взял курс к дому, наш друг стал чувствовать себя лучше, а к тому времени, как они достигли мыса Доброй Надежды, он был совсем здоров (хотя и худ, как борзая).

– Кирк будет разочарован – майорский чин на этот раз ему не достался, – говорил он, улыбаясь. – А он-то надеется прочесть в «Газете» о своем повышении, когда полк вернется.

Нужно пояснить, что пока наш майор лежал больным в Мадрасе, куда ему так не терпелось попасть, доблестный ***полк, проведший много лет за пределами родины и по возвращении из Вест-Индии прервавший свою стоянку в Англии из-за кампании, закончившейся Ватерлоо, а затем переброшенный из Фландрии в Индию, теперь получил приказ вернуться домой. Таким образом, майор мог бы совершить весь путь вместе со своими товарищами, пожелай он только дождаться их прибытия в Мадрас.

Быть может, сейчас, когда он был так истощен, ему не улыбалось вновь оказаться под опекой Глорвины.

– Пожалуй, если бы мисс О\'Дауд ехала вместе с нами, она тут бы меня и прикончила, – говорил он со смехом одному своему спутнику. – А утопив меня, она взялась бы за вас, можете быть в этом уверены, и привезла бы вас с собой с Саутгемптон в качестве приза, – так-то, мой милый Джоз!

В самом деле, этим пассажиром на борту «Ремчандера» был не кто иной, как наш толстый приятель. Он провел в Бенгалии десять лет. Бесконечные обеды, завтраки, светлое пиво и красное вино, чрезмерные труды по службе и коньяк с водою, к которому ему приходилось прибегать для подкрепления сил, оказали свое действие на Седли Ватерлооского – поездка в Европу была признана для него необходимой. Отслужив в Индии свой полный срок на отличном содержании, что позволило ему отложить значительную сумму денег, Джоз был волен ехать домой и остаться жить в Англии с хорошей пенсией или же вернуться в Индию и поступить на службу, приняв должность, на какую ему давали право его многолетние заслуги и редкостные дарования.

Он немного похудел с тех пор, как мы видели его в последний раз, но зато приобрел больше величественности и важности в обхождении. Как ветеран Ватерлоо, он снова отпустил усы и расхаживал по палубе в великолепной бархатной фуражке с золотым галуном, разукрасив свою особу множеством всяких булавок и драгоценных камней. Он завтракал у себя в каюте, а перед тем как выйти на палубу, одевался так тщательно, словно ему предстояло фланировать по Бонд-стрит или по Корсо в Калькутте. Он вез с собою слугу-туземца, который был его лакеем, готовил ему кальян и носил на тюрбане серебряный герб семейства Седли. Этому слуге трудно приходилось у такого тирана, как Джоз Седли. Джоз следил за своей внешностью, словно женщина, и проводил за туалетом не меньше времени, чем какая-нибудь увядающая красавица. Пассажиры помоложе – юный Чефферс 150-го полка и бедняжка Рахите, возвращавшийся домой после третьего приступа лихорадки, – любили раззадорить Седли за столом в кают-компании и вызвать его на рассказы о поразительных подвигах, свершенных им во время охоты на тигров и войны с Наполеоном. Джоз был великолепен, когда, стоя у могилы императора в Лонгвуде, описывал этим джентльменам и молодым офицерам корабля (благо майор Доббин при этом не присутствовал) всю битву при Ватерлоо и едва ли не утверждал, что Наполеон вообще не оказался бы на острове Святой Елены, если бы не он, Джоз Седли.

Когда отплыли с острова Святой Елены, он щедро угостил всех вином и мясными консервами из судовых запасов, а также содовой водой из больших бочонков, взятых им в дорогу для личного услаждения. Дам на корабле не было. Майор передал право старшинства Джозу, так что тот занимал первое место за столом, и капитан Брэг и офицеры «Ремчандера» обращались с мистером Седли со всем уважением, какое подобало его рангу. Но вот разыгралась двухдневная буря, и Джоз с некоторой поспешностью скрылся к себе в каюту и велел заколотить досками иллюминатор. Все это время он пролежал на койке, читая «Прачку Финчлсйскои общины», оставленную на борту «Ремчандера» высокопочтенной леди Эмили Хорнблоуэр, супругой преподобного Сайлеса Хорнблоуэра, когда они совершали путь к мысу Доброй Надежды, где этот джентльмен был миссионером. Но для каждодневного чтения Джоз вез с собой запас романов и пьес, которыми снабжал всех желающих; он заслужил общую приязнь своей любезностью и обходительностью.

Много, много вечеров просидели мистер Седли и майор на квартердеке, беседуя о доме, пока судно неслось вперед, разрезая бушующее темное море, а месяц и звезды сняли в небе и колокол отбивал вахты. Майор покуривал сигару, а чиновник пускал клубы дыма из кальяна, который, приготовлял ему слуга.

Просто удивительно, с каким постоянством и как искусно майор Доббин наводил разговор на Эмилию и ее маленького сына. Джоз, которому немного надоели злоключения отца и его бесцеремонные просьбы о помощи, смягчался, когда майор напоминал ему о печальной судьбе его родителей и их преклонном возрасте. Вероятно, Джозу не очень-то улыбается мысль поселиться вместе со стариками: их привычки и жизненный уклад могут не совпасть с привычками более молодого человека, вращающегося в совсем ином обществе (Джоз поклонился при этом комплименте); однако, указал майор, насколько лучше было бы для Джоза Седли, если бы он обзавелся собственным домом в Лондоне, а не устраивался по-холостяцки, как прежде! Сестра его Эмилия самое подходящее лицо, чтобы вести такой дом; как она элегантна, как мила и какие у нее прекрасные и утонченные манеры! Майор без конца рассказывал о том, каким успехом пользовалась миссис Джордж Осборн в былые дни в Брюсселе и в Лондоне, где ею восторгались люди, принадлежавшие к самым высшим светским кругам. Затем он намекнул, как мило было бы со стороны Джоза отдать Джорджи в какую-нибудь хорошую школу и сделать из него человека, потому что мать и ее родители, наверное, избалуют его. Одним словом, наш хитрый майор добился от Джоза обещания принять на себя заботы об Эмилии и ее сиротке-сыне. Он еще не знал, какие события произошли в маленьком семействе Седли: что смерть лишила Эмилию матери, а богатство отняло у нее Джорджа. Но одно верно: ежедневно и ежечасно этот уязвленный любовью джентльмен средних лет думал о миссис Осборн, и сердце его изнывало от желания сделать ей добро. Он увещал, уламывал, захваливал, задабривал Джоза Седли с упорством и сердечностью, которых, весьма возможно, и сам не замечал. По многие мужчины, у которых есть незамужние сестры или даже дочери, припомнят, как необычайно предупредительны к отцам и братьям бывают джентельмены, когда они ухаживают за дочерьми и сестрами! Быть может, и этого плута Доббина подстегивало такое же лицемерие!

Сказать по правде, майор Доббин, прибыв на борт «Ремчандера» совсем больным, в те три дня, что корабль стоял на мадрасском рейде, еще не начал поправляться. Не очень подбодрила его и встреча со старым знакомым, мистером Седли, пока между ними не произошел однажды разговор, когда майор лежал на палубе, очень вялый и слабый. Он сказал тогда, что, кажется, его смерть близка; он завещал кое-что – пустяки – своему крестнику и надеется, что миссис Осборн не станет поминать его лихом и будет счастлива в браке, в который она собирается вступить.

– Брак? Ничего подобного, – отвечал Джоз. Он получил от нее письмо, она не упоминала ни о каком браке, и, кстати, – вот любопытно! – она сообщала, будто майор Доббин собирается жениться, и выражала надежду, что он будет счастлив.

От какого числа были письма, полученные Седли из Европы? Джоз сходил за ними в каюту. Они были написаны на два месяца позднее писем, полученных майором. После этого корабельный доктор поздравил себя с лечением, назначенным им своему новому пациенту, которого мадрасский врач передал ему, высказав лишь очень слабую надежду на выздоровление. Ибо с этого самого дня» с того дня, когда доктор прописал новую микстуру, майор Доббин начал поправляться. И таким-то образом прекрасный офицер, капитан Кирк, не получил майорского чина.

Когда корабль миновал остров Святой Елены, майор Доббин настолько повеселел и окреп, что ему изумлялись все его спутники. Он проказничал с мичманами, фехтовал с помощниками капитана, бегал по вантам, как мальчишка, спел однажды вечером смешные куплеты, к восхищению всего общества, собравшегося за грогом после ужина, и стал таким жизнерадостным и милым, что даже капитан Брэг, не видевший в своем пассажире ничего особенного и считавший его сперва глуповатым малым, вынужден был признать, что майор сдержанный, но отлично образованный и достойный офицер.

– Манеры-то у него неважные, черт возьми, – заметил Брэг старшему помощнику, – он не годится для губернаторского дома, где его милость – как и леди Уильям – был так любезен со мной, пожал мне руку перед всем обществом и за обедом, в присутствии самого главнокомандующего, предложил мне выпить с ним пива. Манеры у него не того… но все-таки в нем что-то есть.

Выразив такое мнение, капитан Брэг показал, что он умеет не только командовать кораблем, но и здраво разбираться в людях.
Но вот, когда до Англии оставалось еще десять дней пути, корабль попал в штиль, и Доббин стал до того нетерпелив и раздражителен, что товарищи, лишь недавно восхищавшиеся его живостью и хорошим характером, только диву давались. Он оправился лишь тогда, когда снова подул бриз, и пришел в чрезвычайно возбужденное состояние, когда на корабль поднялся лоцман. Боже мой, как забилось его сердце при виде знакомых шпилей Саутгемптона!

ГЛАВА LVIII. Наш друг майор

Наш майор завоевал себе такую популярность на борту «Ремчандера», что, когда они с мистером Седли спускались в долгожданный баркас, который должен был увезти их с корабля, весь экипаж – матросы и офицеры во главе с самим капитаном Брэгом – прокричал троекратное «ура» в честь майора Доббина, а он в ответ только густо покраснел и втянул голову в плечи. Джоз, по всей вероятности, решивший, что приветствия относятся к нему, снял фуражку с золотым галуном и величественно помахал ею своим друзьям. Затем пассажиры были доставлены к пристани, где они и высадились с большим достоинством и откуда проследовали в гостиницу «Ройал Джордж».

Хотя зрелище великолепного ростбифа и серебряного жбана, говорящего о настоящем английском эле и портере, которое неизменно ласкает взор путника, возвращающегося из чужих краев и вступающего в общий зал «Ройал Джорджа», – хотя это зрелище так отрадно и восхитительно, что всякому, кто войдет в эту уютную, тихую гостиницу, наверное, захочется провести тут несколько дней, однако Доббин сейчас же заговорил о дорожной карете и, едва очутившись в Саутгемптопе, уже стремился в Лондон. Джоз, однако, не хотел и слышать о продолжении поездки в тот же вечер. Чего ради он будет проводить ночь в карете, когда к его услугам широкая, мягкая, удобная пуховая постель вместо отвратительной узкой койки, в которую тучный бенгальский джентльмен втискивался во время путешествия? Он и думать не может об отъезде, пока не будет досмотрен его багаж, и не поедет дальше без своего кальяна. Таким образом, майору пришлось переждать эту ночь, и он отправил с почтой письмо родным, извещая их о своем приезде. Он и Джоза уговаривал написать его друзьям. Джоз пообещал, но не исполнил обещания. Капитан, врач и кое-кто из пассажиров с корабля явились в гостиницу и отобедали с нашими джентльменами. Джоз превзошел самого себя в пышности заказанного обеда и пообещал майору на следующий день отбыть с ним в столицу. Хозяин гостиницы заявил, что одно удовольствие смотреть, как мистер Седли пьет свою первую пинту портера. Будь у меня время и посмей я уклониться от темы, я бы написал целую главу о первой пинте портера, выпитой на английской земле. Ах, как она вкусна! Стоит уехать из дому на год, чтобы потом иметь возможность насладиться этим первым глотком.

На следующее утро майор Доббин вышел из своей комнаты, по обыкновению, тщательно выбритый и одетый. Было еще так рано, что во всем доме никто не вставал, кроме коридорного, который, как и все его собратья, по-видимому, совсем не нуждался в сне. Поскрипывая сапогами, майор бродил по темным коридорам, слушая громкий храп разношерстных обитателей дома. Затем появился бессонный коридорный и зашмыгал от одной двери к другой, собирая блюхеры, веллингтоны, оксфорды и всякого другого рода обувь, выставленную наружу. Затем поднялся туземец-слуга Джоза и начал приводить в готовность тяжеловесный аппарат хозяйского туалета и неизменный кальян. Затем встали горничные и, встретясь в коридоре с чернолицым человеком, подняли визг, так как приняли его за черта. Доббин и индус спотыкались о ведра, пока горничные драили палубы «Ройал Джорджа». Когда же появился первый взъерошенный лакей и снял засовы с входных дверей гостиницы, майор решил, что пора пускаться в путь, и велел немедленно подавать карету.

Затем он направился в комнату мистера Седли и раздвинул полог большой широкой двуспальной кровати, с которой доносился храп мистера Джоза.

– Вставайте, Седли! – крикнул майор. – Пора ехать, карета будет подана через полчаса!

Из-под пуховика раздалось глухое ворчанье: это Джоз спрашивал, который час. Вырвав наконец из уст покрасневшего майора (тот никогда не лгал, даже если это было ему выгодно) признание относительно действительного положения часовых стрелок, Джоз разразился градом ругательств, которых мы не будем здесь повторять. При помощи их мистер Седли дал понять Доббину, что он, Джоз, будет проклят, если встанет в такую рань, что майор может убираться ко всем чертям, что он не желает ехать с ним и что чрезвычайно невежливо и не по-джентльменски беспокоить человека и будить его без всякой надобности. После этого майору пришлось отступить в замешательстве, оставив Джоза продолжать свой прерванный сон.

Тем временем подъехала карета, и майор не стал больше дожидаться.

Будь Доббин английским аристократом, путешествующим ради собственного удовольствия, или журналистом, везущим срочные депеши (правительственные указы обычно перевозятся с значительно меньшей спешкой), он и тогда не мог бы ехать быстрее. Форейторы дивились размерам чаевых, которые майор раздавал им. Какой веселой и зеленой казалась местность, по которой карета неслась от одного дорожного столба к другому, через чистенькие провинциальные городки, где хозяева гостиниц выходили на улицу, приветствуя Доббина улыбками и поклонами; мимо хорошеньких придорожных харчевен, где вывески висели на вязах, а лошади и возчики пили под их узорчатой тенью; мимо старинных замков и парков; мимо скромных деревушек, жмущихся к древним серым церквам. Ах, этот милый, приветливый английский пейзаж! Есть ли что-нибудь в мире, подобное ему? Путешественника, возвращающегося домой, он встречает так ласково – он словно пожимает вам руку, когда вы проноситесь мимо. Однако майор Доббин промчался от Саутгемптона до Лондона, ничего почти не замечая по дороге, кроме дорожных столбов. Вы понимаете, ему так не терпелось увидеться со своими родителями в Кемберуэле!

Доббин пожалел даже о времени, потраченном на проезд от Пикадилли до его прежнего пристанища у Слотерa, куда он направился по старой памяти. Долгие годы прошли с тех пор, как он был здесь в последний раз, с тех пор, как они с Джорджем, еще молодыми людьми, устраивали здесь кутежи и пирушки. Теперь Доббин был старым холостяком. Волосы у него поседели; поседели и многие страсти и чувства его молодости. Но во г в дверях стоит старый лакей, все в топ же засаленной черной паре, с таким же двойным подбородком и дряблым лицом, с тою же огромной связкой печаток на цепочке от часов; он все так же побрякивает деньгами в кармане и встречает майора с таким видом, словно тот уехал всего лишь неделю тому назад.

– Отнесите вещи майора в двадцать третий номер, это его комната, – сказал Джон, не обнаруживая ни малейшего изумления. – К обеду, наверно, закажете жареную курицу? Вы не женились? Говорили, что вы женаты, – у нас стоял ваш доктор-шотландец. Нет, капитан Хамби из тридцать третьего полка, который квартировал с *** полком в Индии. Не угодно ли теплой воды? А зачем вы карету нанимали? Для вас что, дилижансы недостаточно хороши?

И с этими словами верный лакей, который знал и помнил каждого офицера, останавливавшегося в этой гостинице, и для которого десять лет промелькнули, как один день, провел Доббина в его прежнюю комнату, где стояла та же большая кровать с шерстяным пологом, лежал тот же потертый ковер, чуть более грязный, и красовалась прежняя черная мебель, обитая выцветшим ситцем, – все это майор помнил еще со времен своей молодости.

Доббин вспомнил, как Джордж накануне свадьбы расхаживал взад и вперед по этой комнате, кусая ногти и клянясь, что родитель должен же образумиться, а если нет – то ему, Джорджу, все равно. Майору казалось, что вот-вот хлопнет дверь и сам Джордж…

– А вы не помолодели! – заметил Джон, спокойно изучая друга прежних дней.

Доббин засмеялся.

– Десять лет и лихорадка не молодят человека, Джон, – сказал он. – Вот зато вы всегда молоды… или, вернее, всегда стары.

– Что сталось со вдовой капитана Осборна? – спросил Джон. – Прекрасный был молодой человек. Господи боже мой, как он любил швырять деньги! Он больше у нас не бывал с того самого дня, когда поехал отсюда венчаться. Он до сих пор должен мне три фунта. Вот взгляните, у меня записано: «Десятого апреля тысяча восемьсот пятнадцатого года, за капитаном Осборном три фунта». Интересно, уплатил бы мне за него его отец?

И Джон из номеров Слотера вытащил ту самую записную книжку в сафьяновом переплете, в которую он занес долг капитана и где на засаленной, выцветшей страничке запись эта бережно сохранялась вместе со многими другими корявыми заметками, касавшимися былых завсегдатаев гостиницы.

Проведя своего постояльца в комнату, Джон спокойно удалился. А майор Доббин, краснея и мысленно подшучивая над собственной глупостью, выбрал из своих штатских костюмов самый нарядный и расхохотался, рассматривая в тусклом зеркальце на туалетном столе свое желто-зеленое лицо и седые волосы.

«Я рад, что старый Джон не забыл меня, – подумал он. – Надеюсь, она меня тоже узнает».

И, выйдя из гостиницы, он направил свои стопы в Бромптон.

Все мельчайшие подробности его последней встречи с Эмилией оживали в памяти этого преданного человека, когда он шел по направлению к дому миссис Осборн. Арка и статуя Ахиллеса были воздвигнуты уже после того, как он в последний раз был на Пикадилли; сотни перемен произошли за это время, взор и ум его смутно их отмечали. Доббина бросило в дрожь, когда он зашагал от Бромптона по переулку – знакомому переулку, который вел к улице, где она жила. Выходит она замуж или нет? Если он встретит ее вместе с мальчиком… боже мой, что ему тогда делать? Он увидел какую-то женщину, шедшую ему навстречу с ребенком лет пяти… Уж не она ли это? Доббин задрожал при одной мысли о такой возможности. Когда наконец он подошел к дому, в котором жила Эмилия, он ухватился рукой за калитку и замер. Он слышал, как колотится у него сердце. «Да благословит ее бог, что бы ни случилось! – произнес он про себя. – Эх, да что я! Может, она уже уехала отсюда!» И он вошел в калитку.

Окно гостиной, в которой обычно проводила время Эмилия, было открыто, но в комнате никого не было. Майору показалось, что он как будто узнает фортепьяно и картину над ним – ту же, что и в былые дни, – и волнение охватило его с повой силой. Медная дощечка с фамилией мистера Клепа по-прежнему красовалась на входной двери рядом с молотком, при помощи которого Доббин и возвестил о своем прибытии.

Бойкая девушка лет шестнадцати, румяная, с блестящими глазами, вышла на стук и удивленно взглянула на майора, прислонившегося к столбику крыльца.

Он был бледен, как привидение, и едва мог пролепетать слова:

– Здесь живет миссис Осборн?

С минуту девушка пристально смотрела на него, а затем, в свою очередь, побледнела и воскликнула:

– Боже мой! Да это майор Доббин! Она радостно протянула ему обе руки.

– Неужели вы меня не помните? – сказала она. – Я называла вас «майор Пряник».

В ответ на это майор – я уверен, что он вел себя так впервые за всю свою жизнь, – схватил девушку в объятия и расцеловал ее. Девушка взвизгнула, засмеялась, заплакала и, крича во весь голос: «Ма! ма!» – вызвала этих почтенных людей, которые уже наблюдали за майором из оконца парадной кухни и были до крайности изумлены, увидев в коридорчике свою дочь в объятиях какого-то высоченного человека в синем фраке и белых полотняных панталонах.

– Я старый друг, – сказал он не без смущения. – Неужели вы не помните, миссис Клеп, каким вкусным печеньем вы, бывало, угощали меня за чаем? А вы, Клеп, узнаете меня? Я крестный Джорджа и только что вернулся из Индии.

Последовали сердечные рукопожатия; миссис Клеп не помнила себя от радостного волнения – сколько раз она в этом самом коридорчике молила бога о помощи!

Хозяин и хозяйка дома провели почтенного майора в комнату Седли (где Доббин помнил все предметы обстановки, от старого, отделанного бронзой фортепьяно работы Стотарда, когда-то блиставшего нарядной полировкой, до экранов и миниатюрного гипсового надгробного памятника, в центре которого тикали золотые часы мистера Седли). И там, усадив гостя в пустое кресло жильца, отец, мать и дочь, прерывая свой рассказ бесчисленными восклицаниями и отступлениями, поведали майору Доббину все, что мы уже знаем, но чего он еще не знал, а именно: о смерти миссис Седли, о примирении Джорджа с дедушкой Осборном, о том, как вдова горевала, расставаясь с сыном, и о разных других событиях, касавшихся Эмилии. Несколько раз Доббин порывался спросить о ее планах, но у него не хватало духу. Он не мог решиться открыть свое сердце перед этими людьми. Наконец ему сообщили, что миссис Осборн отправилась гулять со своим папашей в Кенсингтонский сад, куда они всегда ходят после обеда в хорошую погоду (он стал теперь очень слабым и ворчливым, дочери с ним нелегко, хотя она заботится о нем, как ангел, ей-богу!).

– Я сейчас очень тороплюсь, – сказал майор, – у меня на вечер есть важные дела. Но мне бы хотелось повидать миссис Осборн. Может быть, мисс Мэри проводит меня и покажет дорогу?

Мисс Мэри и удивилась и обрадовалась такому предложению. Дорога ей известна. Она проводит майора Доббина. Она сама часто гуляет с мистером Седли, когда миссис Осборн уходит… уходит на Рассел-сквер. Ей известна и скамейка, на которой любит сидеть старый джентльмен.

Девушка убежала к себе и очень скоро вернулась в самой своей красивой шляпке и желтой шали миссис Клеп, заколотой большой агатовой брошью, – то и другое она позаимствовала, чтобы быть достойной спутницей майору.

И вот наш офицер, облаченный в синий фрак, натянул замшевые перчатки, подал юной особе руку, и они очень весело пустились в путь. Доббин был рад, что около него есть друг, он побаивался предстоящего свидания. Он засыпал свою спутницу вопросами об Эмилии. Его доброе сердце печалилось при мысли, что миссис Осборн пришлось расстаться с сыном. Как она перенесла разлуку? Часто ли она его видает? Есть ли теперь у мистера Седли все необходимое? Мэри отвечала, как умела, на все эти вопросы «майора Пряника».

Но тут случилось одно обстоятельство, само по себе совершенно пустяковое, но тем не менее приведшее майора Доббина в величайший восторг. Навстречу им по переулку шел какой-то бледный молодой человек с жиденькими бакенбардами, в накрахмаленном белом галстуке. Шел он между двумя дамами, ведя их под руку. Одна из них была высокая, властного вида женщина средних лет, чертами и цветом лица похожая на англиканского пастора, рядом с которым она шествовала. А вторая – невзрачная, смуглолицая маленькая особа в красивой новой шляпке с белыми лентами, в изящной накидке и с золотыми часами на груди. Джентльмен, зажатый между этими двумя леди, тащил еще зонтик, шаль и корзиночку, так что руки у него были совершенно заняты, и он, конечно, не имел возможности сиять шляпу в ответ на реверанс, которым приветствовала его мисс Мэри Клеп.

Он только кивнул ей головой, и обе дамы в свою очередь с покровительственным видом ответили девушке, бросив в то же время строгий взгляд на субъекта в синем фраке и с бамбуковой тростью, сопровождавшего ее.

– Кто это? – спросил майор, когда позабавившая его троица, которой он уступил дорогу, прошла мимо них по переулку.

Мэри взглянула на него не без лукавства.

– Это наш приходский священник, преподобный мистер Бинни (майора Доббина передернуло), и его сестра, мисс Бинни. Боже мой, как она пилила нас в воскресной школе! А другая леди – маленькая, косоглазая и с красивыми часами – это миссис Бинни, дочь мистера Гритса. Ее папенька был бакалейным торговцем и содержал в Кенсингтоне чайную под вывеской «Настоящий Золотой Чайник». Они поженились месяц тому назад и только что вернулись из Маргета. У нее состояние в пять тысяч фунтов; по они с мисс Бинни уже ссорятся, хотя мисс Бинни сама их сосватала.

Если майор и перед тем нервничал, то теперь он вздрогнул и так выразительно стукнул своей бамбуковой тростью о землю, что мисс Клеп вскрикнула «ой!» и расхохоталась. С минуту он стоял молча, с разинутым ртом, глядя вслед уходившей молодой чете, пока мисс Мэри рассказывала ему их историю; но он не слышал ничего, кроме упоминания о браке преподобного джентльмена, – голова у него кружилась от счастья. После этой встречи он зашагал вдвое быстрее, – и все же ему показалось, что они чересчур скоро (ибо он трепетал при мысли о свидании, о котором мечтал в течение десяти лет) миновали бромптонские переулки и вошли в узкие старые ворота в стене Кенсингтонского сада.

– Вон они, – сказала мисс Мэри и опять почувствовала, как Доббин вздрогнул, сжав ее руку.

Она сразу сообразила, в чем тут дело. Все ей стало так понятно, словно она прочла это в одном из любимых своих романов: «Сиротка Фанни» или «Шотландские вожди».

– Бегите вперед и скажите ей, – попросил майор.

И Мэри побежала так, что ее желтая шаль надулась на ветру, словно парус.

Старик Седли сидел на скамье, разложив на коленях носовой платок, и, по своему обыкновению, рассказывал какую-то старую историю о давно прошедших временах, которой Эмилия уже много, много раз внимала с терпеливой улыбкой. За последнее время она научилась думать о своих собственных делах и улыбалась или как-нибудь иначе показывала, что следит за болтовней отца, не слыша почти ни слова из того, что он ей рассказывал. Когда Мэри подбежала к ним, Эмилия, увидев ее, вскочила со скамьи. Первой ее мыслью было, что случилось что-нибудь с Джорджи, но вид оживленного и счастливого лица девушки рассеял страх в робком материнском сердце.

– Новости! Новости! – закричала вестница майора Доббина. – Он приехал! Приехал!

– Кто приехал? – спросила Эмми, все еще думая о сыне.

– Вон, посмотрите, – ответила мисс Клеп, повернувшись и указывая пальцем. Взглянув в ту сторону, Эмилия увидала тощую фигуру Доббина и его длинную тень, ползущую по траве. Эмилия в свою очередь вздрогнула, залилась румянцем и, конечно, заплакала. Ведь grandes eaux [201] непременно играли всякий раз, как в жизни этого бесхитростного создания случались праздники.

Доббин смотрел на Эмилию – о, с какой любовью! – пока она бежала к нему, протягивая ему навстречу руки. Она не изменилась. Она была немного бледнее, чуть пополнела. Глаза у нее остались прежними: нежные, доверчивые глаза. В мягких каштановых волосах были каких-нибудь две-три серебряных нити. Она подала майору обе руки, сквозь слезы, с улыбкой глядя на его честное, такое знакомое лицо. Он взял обе ее ручки в свои и крепко держал их. С минуту он оставался безмолвным. Почему он не схватил ее в объятия и не поклялся, что не оставит ее никогда? Она, наверное, сдалась бы, она не могла бы противиться ему.

– Мне… мне нужно сообщить вам, что я приехал не один, – сказал он после короткого молчания.

– Миссис Доббин? – спросила Эмилия, отодвигаясь от него. Почему он ничего ей не говорит?

– Нет! – произнес он, выпуская ее руки. – Кто передал вам эти выдумки? Я хотел сказать, что на одном корабле со мной прибыл ваш брат Джоз. Он вернулся домой, чтобы всех вас сделать счастливыми.

– Папа, папа! – закричала Эмилия. – Какие новости! Брат в Англии! Он приехал, чтобы позаботиться о тебе. Здесь майор Доббин!

Мистер Седли вскочил на ноги, дрожа всем телом и стараясь собраться с мыслями. Затем он сделал шаг вперед и отвесил старомодный поклон майору, которого назвал мистером Доббином, выразив надежду, что его батюшка, сэр Уильям, в добром здоровье. Он все намеревается заехать к сэру Уильяму, который недавно оказал ему честь своим посещением. Сэр Уильям не навещал старого джентльмена уже целых восемь лет, – на этот-то визит и собирался ответить старик.

– Он очень сдал, – шепнула Эмми, когда Доббин подошел к нему и сердечно пожал ему руку.

Хотя у майора в этот день были неотложные дела в Лондоне, он согласился отложить их, когда мистер Седли пригласил его зайти к ним и выпить у них чашку чаю. Эмилия взяла под руку свою юную приятельницу в желтой шали и пошла вперед, так что на долю Доббина достался мистер Седли. Старик шел очень медленно и все рассказывал о себе самом, о своей бедной Мэри, о прежнем их процветании и о своем банкротстве. Его мысли были в далеком прошлом, как это всегда бывает с дряхлеющими стариками. О настоящем – если не считать недавно постигшего его удара – он почти не думал. Майор охотно предоставил ему болтать. Взор его был устремлен на шедшую впереди фигуру – фигуру женщины, неизменно занимавшей его воображение, всегда поминавшейся в молитвах и витавшей перед ним в грезах во сне и наяву.

Эмилия весь этот вечер была очень весела и оживлена и выполняла свои обязанности хозяйки с изумительной грацией и благородством, как казалось Доббину. Он все время следил за ней взглядом. Сколько раз он мечтал об этой минуте, думая об Эмилии вдали от нее, под знойными ветрами, во время утомительных переходов, представляя ее себе кроткой и счастливой, ласково исполняющей все желания стариков, украшающей их бедность своим безропотным подчинением, – такою, какою он видел ее сейчас. Я не хочу этим сказать, что у Доббина был особо возвышенный вкус или что люди большого ума обязаны довольствоваться простеньким счастьем, которое вполне удовлетворяло нашего невзыскательного старого друга, – во всяком случае, его желания, худо ли это или хорошо, не простирались дальше, в когда Эмилия угощала его, он готов был пить чай без конца – как в свое время доктор Джонсон.

Подметив в Доббине такую склонность, Эмилия со смехом поощряла ее и поглядывала на майора с невыразимым лукавством, наливая ему чашку за чашкой. Правда, она не знала, что майор еще не обедал и что у Слотера для него накрыт стол и поставлен прибор в знак того, что этот стол занят, – тот самый стол, за которым майор не раз бражничал с Джорджем, когда Эмилия была еще совсем девочкой и только что вышла из пансиона мисс Пинкертон.

Первое, что миссис Осборн показала майору, была миниатюра Джорджи, за которой она сбегала к себе наверх, как только они вернулись домой. Разумеется, на портрете мальчик совсем не такой красивый, как в жизни, но не благородно ли было с его стороны подумать о таком подарке для матери! Пока отец не заснул, Эмилия мало говорила о Джорджи. Слушать о мистере Осборне и Рассел-сквер было неприятно старику, по всей вероятности, не сознававшему, что последние несколько месяцев он существует только благодаря щедрости своего богатого соперника. Мистер Седли страшно раздражался, когда кто-нибудь хоть словом упоминал об его враге.

Доббин рассказал старику все и даже, может быть, немного больше о том, что произошло на борту «Ремчандера», преувеличивая благие намерения Джоза насчет отца и его желание лелеять отцовскую старость. Дело в том, что во время плавания майор горячо внушал своему спутнику мысль о родственном долге и вырвал у него обещание позаботиться о сестре и ее ребенке. Он развеял досаду Джоза, вызванную векселями, которые старый джентльмен выдал на него, смеясь, рассказал, что и сам попался, когда старик Седли прислал ему ту знаменитую партию скверного вина, и в конце концов привел Джоза, который был вовсе не злым человеком, когда ему говорили приятные вещи и умеренно льстили, в очень благодушное настроение по отношению к его родственникам.

К стыду своему, я должен сказать, что майор далеко зашел в искажении истины: он сообщил старику Седли, будто Джоза снова привело в Европу главным образом желание повидаться с родителями.

В обычный свой час мистер Седли задремал в кресле, и тогда пришел черед Эмилии вести разговор, что она и сделала с великой радостью. Беседа шла исключительно о Джорджи; Эмилия ни словом не обмолвилась о своих муках при расставании с сыном, ибо эта достойная женщина, хотя и сраженная почти насмерть разлукой с ребенком, продолжала считать, что очень дурно с ее стороны роптать на эту утрату. Но зато она высказала все, что касалось сына, его добродетелей, талантов и будущей карьеры. Она описала его ангельскую красоту, привела сотни примеров благородства и великодушия, проявленных Джорджи, когда он жил с нею; рассказала, как герцогиня королевской крови, залюбовавшись мальчиком, остановила его в Кенсингтонском саду; как замечательно ему сейчас живется; какие у него грум и пони; как он сообразителен и умен и какая необычайно образованная и восхитительная личность его преподобие Лоренс Вил, наставник Джорджа.

– Он знает все! – заявила Эмилия. – Он устраивает изумительные вечера. Вы, такой образованный, такой начитанный, такой умный, – пожалуйста, не качайте головой и не отрицайте: он всегда так о вас отзывался, – вы будете просто очарованы, когда побываете на вечерах у мистера Вила. Последний вторник каждого месяца. Он говорит, что нет такой должности в суде или в сенате, на которую не мог бы рассчитывать Джорджи. Да вот, например, – с этими словами она подошла к фортепьяно и вынула из ящика сочинение, написанное Джорджи. Этот гениальный труд, до сих пор хранящийся у матери Джорджа, был такого содержания:

...

«О себялюбии. Из всех пороков, унижающих личность человека, себялюбие самый гнусный и презренный. Чрезмерная любовь к самому себе ведет к самым чудовищным преступлениям и служит причиной величайших бедствий как в государственной жизни, так и в семейной. Подобно тому как себялюбивый человек обрекает на нищету свое семейство и часто доводит его до разорения, так и себялюбивый король разоряет свой народ и часто вовлекает его в войну.

Примеры: Себялюбие Ахилла, как отмечено у поэта Гомера, обрекло греков на тысячу бедствий: mori СAcaioiV algh eJhce [202] (Гом. Ил. I, 2). Себялюбие покойного Наполеона Бонапарта послужило причиной бесчисленных войн в Европе и привело его самого к гибели на жалком остропе: на острове Святой Елены в Атлантическом океане.

Мы видим на этих примерах, что нам следует считаться не с одними собственными своими интересами и честолюбием, а принимать во внимание также интересы других людей.

Джордж Осборн.

Школа «Афины»,

24 апреля 1827 года».

– Подумайте только, что за почерк! И в таком раннем возрасте уже цитирует греческих поэтов! – сказала восхищенная мать. – О Уильям, – добавила она, протягивая руку майору, – каким сокровищем наградило меня небо в лице этого мальчика! Он утешение моей жизни, и он так похож на… на того, кто ушел от нас!

«Неужели я должен сердиться на нее за то, что она верна ему? – подумал Уильям. – Неужели я должен ревновать к моему погибшему другу или огорчаться, что такое сердце, как у Эмилии, может любить только однажды и на всю жизнь? О Джордж, Джордж, как плохо ты знал цену тому, чем ты обладал!»

Эти мысли пронеслись в голове Уильяма, пока он держал за руку Эмилию, закрывшую глаза платком.

– Дорогой друг, – произнесла она, пожимая ему руку. – Каким добрым, каким ласковым были вы всегда ко мне! Погодите, кажется, папа проснулся… Вы съездите завтра к Джорджи, повидаться с ним?

– Завтра не могу, – сказал бедняга Доббин. – У меня есть дела.

Ему не хотелось признаться, что он еще не побывал у родителей и у своей дорогой сестрицы Энн, – упущение, за которое, как я уверен, каждый добропорядочный человек побранит майора. И вскоре он откланялся, оставив свой адрес для передачи Джозу, когда тот приедет. Итак, первый день был прожит, и Доббин повидался с нею.

Когда он вернулся к Слотеру, жареная курица, разумеется, давно остыла, – такой и съел ее Доббин на ужин. Зная, что дома у них все ложатся рано, и не считая нужным нарушать покой родителей в столь поздний час, майор Доббин отправился в Хэймаркетский театр, куда явился с опозданием и где, как мы надеемся, приятно провел время.

ГЛАВА LIX. Старое фортепьяно

Визит майора поверг старого Джона Седли в сильнейшее волнение. В тот вечер дочери не удалось усадить старика эа обычные занятия. Он все рылся в своих ящиках и коробках, развязывая дрожащими руками пачки бумаг, сортируя и раскладывая их к приезду Джоза. Они хранились у него в величайшем порядке: перевязанные и подшитые счета, переписка с поверенными и агентами, бумаги, относящиеся к Винному проекту (который не удался из-за какой-то необъяснимой случайности, хотя поначалу сулил блестящие перспективы); к Угольному проекту (только недостаток капиталов помешал ему стать одним из самых удачных предприятий, когда-либо предлагавшихся публике); к проекту Патентованной лесопилки с использованием древесных опилок и так далее, и так далее. Весь долгий вечер он провел в подготовке этих документов, бродя неверными шагами из одной комнаты в другую с оплывающей свечой в дрожащей руке.

– Вот винные бумаги, вот древесные опилки, вот угольные дела; вот мои письма в Калькутту и Мадрас и ответы на них майора Доббина, кавалера ордена Бани, и мистера Джозефа Седли. У меня, Эмми, он не найдет никакого беспорядка! – говорил старик.

Эмми улыбнулась.

– Я не думаю, чтобы Джозу захотелось рассматривать эти бумаги, папа, – сказала она.

– Ты, моя милая, ничего не понимаешь в делах! – отвечал ее родитель, с важным видом покачивая головой. Надо сознаться, что в этом отношении Эмми и вправду была полнейшей невеждой; и очень жаль, что зато некоторые другие люди бывают слишком хорошо осведомлены.

Разложив все свои никчемные бумажки на столе, старик Седли аккуратно покрыл их чистым пестрым платком (одним из подарков майора Доббина) и строго наказал горничной и хозяйке не трогать этих бумаг, приготовленных к утру, к приезду мистера Джозефа Седли.

– …Мистера Джозефа Седли – чиновника бенгальской службы досточтимой Ост-Индской компании!

На следующий день Эмилия застала отца на ногах с самого раннего утра, – он был еще слабее и еще больше возбужден, чем накануне.

– Я плохо спал, дорогая моя Эмми! – сказал он. – Все думал о бедной моей Мэри. Ах, если бы она была жива, могла бы опять покататься в экипаже Джоза! У нее был свой собственный, и она была в нем очень хороша!

И слезы выступили у него на глазах и заструились по морщинистому старческому лицу. Эмилия отерла их, с улыбкой поцеловала отца, завязала ему шейный платок нарядным бантом и вколола красивую булавку в жабо его лучшей рубашки. В этой рубашке и праздничной траурной паре старик и сидел с шести часов утра в ожидании приезда сына.

На главной улице Саутгемптона есть несколько великолепных портновских мастерских, где в прекрасных зеркальных витринах висят всевозможные роскошные жилеты – шелковые и бархатные, золотые и пунцовые, и выставлены модные картинки, на которых изумительные джентльмены с моноклями ведут за руку кудрявых маленьких мальчиков с непомерно большими глазами и подмигивают дамам в амазонках, скачущим на конях мимо статуи Ахиллеса у Эпсли-Хауса. Хотя Джоз и запасся несколькими роскошными жилетами – лучшими, какие можно было найти в Калькутте, – однако он решил, что для столицы этого мало, и потому выбрал себе еще два: малиновый атласный, вышитый золотыми бабочками, и черно-красный из бархатного тартана с белыми полосками и отложным воротником. Прибавив к ним еще и пышный атласный синий галстук с золотой булавкой, изображавшей барьер о пяти перекладинах, через который прыгал всадник из розовой эмали, Джоз счел, что теперь он может совершить свой въезд в Лондон с известным достоинством. Прежняя застенчивость Джоза, заставлявшая его вечно краснеть и заикаться, уступила место более откровенному и смелому утверждению своей значительности.

– Скажу без обиняков, – говаривал герой Ватерлоо своим друзьям, – люблю хорошо одеваться.

И хотя он чувствовал себя неловко, когда дамы рассматривали его на балах в губернаторском доме, и краснел и смущенно отворачивался под их взорами, однако он избегал женщин, главным образом, из боязни, как бы они не стали объясняться ему в любви, – ибо он питал отвращение к браку. Но я слышал, что во всей Калькутте не встречалось другого такого франта, как Седли Ватерлооский: у него был самый красивый выезд, он устраивал самые лучшие холостые обеды и обладал самым роскошным серебром во всем городе.

Чтобы сшить жилеты для человека такого роста и сложения, понадобится целый день, и часть этого времени Джоз употребил на наем слуги для обслуживания как себя, так и своего туземца и на отдачу распоряжений агенту, получавшему в таможне его багаж: сундуки, книги, которых Джоз не читал, ящики с манго, индийскими пикулями и порошками карри, шали, предназначенные для подарка дамам, с которыми он еще не был знаком, и весь прочий его persicos apparatus [203] .

Наконец на третий день он двинулся не спеша в Лондон – в новом жилете. Дрожащий туземец, стуча зубами, кутался в платок, сидя на козлах рядом с новым слугой-европейцем; Джоз попыхивал трубкой в карете и выглядел столь величественно, что мальчишки кричали ему «ура», и многие считали, что он, должно быть, генерал-губернатор. Могу заверить вас: проезжая чистенькие провинциальные городки, он-то не отклонял угодливых приглашений содержателей гостиниц выйти из экипажа и подкрепиться. Обильно позавтракав в Саутгемптоне рыбой, рисом и крутыми яйцами, он к Винчестеру так отдохнул, что стал подумывать о стакане доброго хереса. В Олтоне он, по совету слуги, вылез из экипажа и влил в себя некоторое количество эля, которым славится это место. В Фарнеме он остановился, чтобы посмотреть на епископский замок и скушать легкий обед, состоявший из тушеных угрей, телячьих котлет с фасолью и бутылки красного вина. Он промерз, проезжая Богшотским нагорьем, где его туземец дрожал больше прежнего, а потому Джоз-саиб выпил несколько глотков коньяка. В результате при въезде в Лондон Джоз был так же наполнен вином, пивом, мясом, пикулями, вишневкой и табаком, как каюта буфетчика на пароходе. Был уже вечер, когда его карета с грохотом подкатила к скромной двери в Бромптоне, куда этот отзывчивый человек направился прежде всего, даже не заехав в номер, который мистер Доббин снял для него у Слотера.

Во всех окнах на улице показались лица; маленькая служанка побежала к калитке. Мать и дочь Клеп выглянули из оконца парадной кухни; Эмми в волнении металась в коридоре среди шляп и плащей, а старик Седли сидел в гостиной, дрожа всем телом. Джоз вышел из кареты, величественно спустившись по скрипучим ступеням откинутой подножки, поддерживаемый под руки новым лакеем из Саутгемптона и дрожащим туземцем, коричневое лицо которого посинело от холода, приняв цвет индюшьего зоба. Он произвел сенсацию в передней, куда явились миссис и мисс Клен, – вероятно, для того, чтобы послушать у дверей гостиной, – и где они нашли Лола Джеваба, трясущегося от холода под грудой верхнего платья, – он странно и жалобно стонал, показывая свои желтые белки и белые зубы.

Как видите, мы ловко закрыли дверь за Джозом, его стариком отцом и бедной кроткой сестричкой и утаили от вас их встречу. Старик был сильно взволнован; так же, конечно, волновалась и его дочь, да и у Джоза сердце было не каменное. За долгое десятилетнее отсутствие самый себялюбивый человек задумается о доме и родственных узах. Расстояние освящает и то и другое. От многолетних размышлений утраченные радости кажутся слаще. Джоз был непритворно рад увидеть отца и пожать ему руку, – хотя в прошлом отношения между ними не отличались теплотой, – рад был и свиданию с сестрой, которую помнил такой хорошенькой и веселой, и посетовал на перемену, произведенную временем, горем и несчастьями в сломленном жизнью старике. Эмми, в черном платье, встретила его у дверей и шепнула ему о смерти их матери, предупреждая, чтобы он не упоминал об этом в разговоре с отцом. Это было ненужное предупреждение, потому что старший Седли сам сейчас же заговорил о печальном событии, без умолку твердил о нем и горько плакал. Это сильно потрясло нашего индийца и заставило его меньше обычного думать о себе.
Результаты свидания, вероятно, были очень отрадны, потому что, когда Джоз вновь уселся в карету и направился к себе в гостиницу, Эмми нежно обняла отца и с торжеством спросила, не говорила ли она всегда, что у брата доброе сердце?
И действительно, Джозеф Седли, тронутый жалким положением, в котором он застал родных, и расчувствовавшись под впечатлением первой встречи, заявил, что они никогда больше не будут терпеть нужды, что он, Джоз, во всяком случае, проведет некоторое время в Англии, в течение которого его дом и все, что у него есть, к их услугам, и что Эмилия будет очень мила в качестве хозяйки за его столом… пока не устроит себе собственного дома.

Эмилия печально покачала головой и, по обыкновению, залилась слезами. Она поняла, что хотел сказать брат. Со своей юной наперсницей, мисс Мэри, они вдоволь наговорились на эту тему в тот самый вечер, когда их посетил майор. Пылкая Мэри не вытерпела и тогда же рассказала о сделанном ею открытии и описала удивление и радостный трепет, которыми майор Доббин выдал себя, когда мимо прошел мистер Бинни с женою и майор узнал, что ему не приходится больше опасаться соперника.

– Разве вы не заметили, как он весь вздрогнул, когда вы спросили, не женился ли он, и при этом сказал: «Кто передал вам эти выдумки?» Ах, сударыня, – говорила Мэри, – ведь он с вас ни на минуту глаз не спускал, он, наверно, и поседел-то потому, что все о вас думал!

Но Эмилия, взглянув на стену, где над кроватью висели портреты ее мужа и сына, попросила свою юную protegee никогда, никогда больше не упоминать об этом. Майор Доббин был самым близким другом ее мужа. Как добрый, преданный опекун, он заботится о ней самой и о Джорджи. Она любит его, как брата, но женщина, бывшая замужем за таким ангелом, – она указала на стену, – не может и помышлять ни о каком другом союзе. Бедняжка Мэри вздохнула: что ей делать, если молодой мистер Томкинс из соседней больницы, – он всегда так смотрит на нее в церкви, и ее робкое сердечко, повергнутое в смущение одними этими взглядами, уже готово сдаться, – что ей делать, если он умрет? Ведь он чахоточный, это все знают: щеки у него такие румяные, а сам худой как щепка…

Нельзя сказать, чтобы Эмилия, осведомленная о страсти честного майора, оказала ему хоть сколько-нибудь холодный прием или была им недовольна. Подобная привязанность со стороны такого верного и порядочного джентльмена не может рассердить женщину. Дездемона не сердилась на Кассио, хотя весьма сомнительно, чтобы она не замечала нежного расположения лейтенанта (что касается меня, то я уверен, что в этой грустной истории были кое-какие подробности, о которых не подозревал достойный мавр). Даже Миранда была очень ласкова с Калибаном, и, наверное, по тем же самым причинам. Правда, она ничуть его не поощряла – бедного неуклюжего урода, – конечно, нет! Точно так же не хотела поощрять своего поклонника-майора и Эмми. Она готова оказывать ему дружеское уважение, какого заслуживают его высокие качества и верность; она готова держаться с ним приветливо и просто, пока он не попробует с ней объясниться. А тогда еще будет время поговорить с ним и положить конец несбыточным надеждам.

Поэтому она отлично проспала ту ночь после беседы с мисс Мэри и наутро чувствовала себя веселее, чем обычно, несмотря на то, что Джоз запаздывал. «Я рада, что он не собирается жениться на этой мисс О\'Дауд, – думала она. – У полковника О\'Дауда не может быть сестры, достойной такого прекрасного человека, как майор Уильям».

Кто же среди небольшого круга ее знакомых годится ему в жены? Мисс Бинни? Нет, она слишком стара и у нее скверный характер. Мисс Осборн? Тоже стара. Маленькая Мэри чересчур молода… Миссис Осборн так и уснула, не подыскав для майора подходящей жены.

Однако в положенное время явился почтальон и рассеял все сомнения: он принес Эмилии письмо, в котором Джоз извещал ее, что чувствует себя немного усталым после путешествия и потому не в состоянии выехать в тот же день, но на следующий день выедет из Саутгемптона рано утром и к вечеру будет у отца с матерью. Эмилия, читавшая это письмо отцу, запнулась на последнем слове. Брат, очевидно, не знал о событии, происшедшем у них в семье. Да и не мог знать. Дело в том, что, хотя майор справедливо подозревал, что его спутник не двинется с места за такой короткий срок, как двадцать четыре часа, а найдет какой-нибудь предлог для задержки, он все же не написал Джозу и не известил его о несчастип, постигшем семейство Седли: он заговорился с Эмилией и пропустил час отправления почты.

В то же утро и майор Доббин в гостинице Слотера получил письмо от своего друга из Саутгемптона: Джоз просил дорогого Доба извинить его за то, что он так рассердился накануне, когда его разбудили (у него отчаянно болела голова, и он только что уснул), и поручал Добу заказать удобные комнаты у Слотера для мистера Седли и его слуг. За время путешествия майор стал Джозу необходим. Он привязался к нему и не отставал от него. Все другие пассажиры уехали в Лондон. Юный Рахите и маленький Чефферс отбыли с почтовой каретой в тот же день, причем Рахите сел на козлы и отобрал у кучера вожжи; доктор отправился к своему семейству в Портси; Брэг поехал в Лондон к своим компаньонам, а первый помощник занялся разгрузкой «Ремчандера». Мистер Джоз почувствовал себя очень одиноким в Саутгемптоне и пригласил хозяина гостиницы «Джордж» разделить с ним стакан вина. В этот же самый час майор Доббин обедал у своего отца, сэра Уильяма, и сестра успела выведать у него (майор совершенно не умел лгать), что он уже побывал у миссис Джордж Осборн.

Джоз с таким комфортом устроился на Сент-Мартинс-лейн, так спокойно наслаждался там своим кальяном и, когда приходила охота, так беззаботно отправлялся оттуда в театр, что он, вероятно, и совсем остался бы у Слотера, если бы возле него не было его друга майора. Этот джентльмен ни за что не хотел оставить бенгальца в покое, пока тот не выполнит своего обещания создать домашний очаг для Эмилии и отца. Джоз был человек покладистый, а Доббин умел проявлять чудеса энергии в чьих угодно интересах, кроме своих собственных. Поэтому наш чиновник без труда поддался на нехитрые уловки этого добряка и дипломата и был готов сделать, купить, нанять или бросить все, что его приятель сочтет нужным. Лол Джеваб, над которым мальчишки с Сент-Мартинс-лейн жестоко потешались, когда его черная физиономия показывалась на улице, был отправлен обратно в Калькутту на корабле «Леди Киклбери», совладельцем которого был сэр Уильям Доббин. Перед отъездом он обучил европейского слугу Джоза искусству приготовления карри, пилавов и кальяна. Джоз с большим интересом наблюдал за сооружением изящного экипажа, который они с майором заказали тут же поблизости, на улице Лонг-Экр. Была нанята и пара красивых лошадей, на которых Джоз катался по Парку во всем параде или навещал своих индийских приятелей, Во время таких прогулок рядом с ним нередко сидела Эмилия, а на скамеечке экипажа можно было увидеть и майора Доббина. Иногда коляской пользовался старый Седли с дочерью; и мисс Клеи, частенько сопровождавшая свою приятельницу, испытывала огромное удовольствие, если ее, восседающую в экипаже и облаченную в знаменитую желтую шаль, узнавал юный джентльмен из больницы, лицо которого обычно виднелось за оконными шторами, когда девица проезжала мимо.

Вскоре после первого появления Джоза в Бромптоне грустная сцена произошла в том скромном домике, где Седли провели последние десять лет своей жизни. Однажды туда прибыл экипаж Джоза (временный, а не та коляска, которая еще сооружалась) и увез старого Седли с дочерью, – увез навсегда. Слезы, пролитые при этом событии хозяйкой дома и хозяйской дочерью, были, вероятно, самыми искренними из всех, что лились на протяжении нашей повести. За все время их долгого знакомства обе хозяйки не слышали от Эмилии ни единого грубого слова. Она была олицетворением ласковости и доброты, всегда благодарная, всегда милая, даже когда миссис Клеп выходила из себя и настойчиво требовала платы за квартиру. Теперь, когда миссис Осборн готовилась уехать навсегда, хозяйка горько упрекала себя за каждое резкое слово. А как она плакала, наклеивая облатками на окно объявление, извещавшее о сдачи внаем комнаток, которые так долго были заняты! Никогда уже у них не будет таких жильцов! Это скорбное пророчество сбылось, и миссис Клеп мстила за падение нравов, взимая со своих locataires [204] свирепые контрибуции за подачу чая и баранины. Большинство жильцов бранилось и ворчало, некоторые из них не платили за квартиру; никто не заживался долго. Хозяйка имела все основания оплакивать старых друзей, которые покинули ее.

Что же касается мисс Мэри, то ее горе при отъезде Эмилии я просто не берусь описать. С самого детства она виделась с Эмилией ежедневно и так страстно привязалась к этой милой, хорошей женщине, что при виде поместительной коляски, которая должна была увезти Эмилию к роскоши и довольству, мисс Клеп лишилась чувств в объятиях своего друга, а сама Эмилия разволновалась едва ли не меньше этой славной девочки. Она любила ее, как родную дочь. На протяжении одиннадцати лет девочка была ее неизменным другом. Разлука с ней очень огорчала Эмилию. Но, конечно, было решено, что Мэри будет часто гостить в большом новом доме, куда уезжала миссис Осборн и где, по уверению Мэри, она никогда не будет так счастлива, как была в их смиренной хижине, – так мисс Клеп называла родительский дом на языке своих любимых романов.

Будем надеяться, что она ошибалась. Счастливых дней в этой смиренной хижине у бедной Эмми было очень мало, Суровая судьба угнетала ее там. Эмилии никогда уж не хотелось возвращаться в этот дом и видеть хозяйку, которая тиранила ее, когда бывала в дурном настроении или не получала денег за квартиру, а в хорошие дни держалась с грубой фамильярностью, едва ли менее противной. Теперь, когда счастье снова улыбнулось Эмми, угодливость и притворные комплименты прежней хозяйки тоже были ей не по душе. Миссис Клеп ахала от восторга в каждой комнате нового дома, превознося до небес каждый предмет обстановки, каждое украшение; она ощупывала платья миссис Осборн и высчитывала их стоимость, она клялась и божилась, что такой прелестной леди к лицу любая роскошь. Но в этой пошлой лицемерке, теперь угодничающей перед нею, Эмми по-прежнему видела грубую тиранку, которая много раз унижала ее и которую ей приходилось умолять повременить с квартирной платой, которая ругала ее за расточительность, если Эмилия покупала какие-нибудь лакомства для немощных отца с матерью, которая видела ее унижение и попирала ее ногами.

Никто никогда не слышал об этих огорчениях, выпавших на долю бедной маленькой женщины. Она держала их в тайне от своего отца, безрассудство которого было причиной многих ее бедствий. Ей приходилось выносить все попреки за его ошибки, и она была до того кротка и смиренна, словно сама природа предназначила ей роль жертвы.

Я надеюсь, что Эмилии не придется больше страдать от грубого обращения. А поскольку, как говорят, можно найти утешение в любом горе, я тут же упомяну, что бедная Мэри, которая после отъезда своего друга совсем расхворалась от слез, поступила на попечение того самого молодого человека из больницы и благодаря его заботам вскоре поправилась. Покидая Бромптон, Эмми подарила Мэри всю обстановку своей квартиры, увезя с собой только портреты (те два портрета, что висели у нее над кроватью) и фортепьяно – то самое маленькое фортепьяно, которое теперь достигло преклонного возраста и жалобно дребезжало, но которое Эмилия любила по причинам, известным ей одной. Она была ребенком, когда впервые играла на нем, – ей подарили его родители. Оно вторично было подарено ей, как, наверное, помнит читатель, когда отцовский дом рассыпался в прах и инструмент был извлечен из обломков этого крушения.

Майор Доббин, наблюдавший за устройством дома для Джоза и старавшийся, чтобы новое помещение было красиво и удобно, страшно обрадовался, когда из Бромптона прибыл фургон с чемоданами и баулами переселенцев и в нем оказалось также и старое фортепьяно. Эмилия захотела поставить его наверху в своей гостиной, миленькой комнатке, примыкавшей к отцовской спальне, – старый Седли сидел в этой гостиной по вечерам.

Когда носильщики стали перетаскивать старый музыкальный ящик и Эмилия распорядилась поставить его в вышеупомянутую комнату, Доббин пришел в полный восторг.

– Я рад, что вы его сохранили, – сказал он прочувствованным голосом. – Я боялся, что вы к нему равнодушны.

– Я ценю его выше всего, что у меня есть на свете, – отвечала Эмилия.

– Правда, Эмилия? – воскликнул майор Доббин.

Дело в том, что так как он сам его купил, хотя никогда не говорил об этом, то ему и в голову не приходило, что Эмми может подумать о каком-либо ином покупателе. Доббин воображал, что Эмилии известно, кто сделал ей этот подарок.

– Правда, Эмилия? – сказал он, и вопрос, самый важный из всех вопросов, уже готов был сорваться с его уст, когда Эмми ответила:

– Да может ли быть иначе? Разве это не его подарок!

– Я не знал, – промолвил бедный старый Доб, и лицо его омрачилось.

Эмми в то время не заметила этого обстоятельства; не обратила она внимания и на то, как опечалился честный Доббин. Но потом она призадумалась. И тут у нее внезапно явилась мысль, причинившая ей невыносимую боль и страдание. Это Уильям подарил ей фортепьяно, а не Джордж, как она воображала! Это не был подарок Джорджа, единственный, который она думала, что получила от своего жениха и который ценила превыше всего, – самая драгоценная ее реликвия и сокровище. Она рассказывала ему о Джордже, играла на нем самые любимые пьесы мужа, просиживала за ним вечерние часы, по мере своих скромных сил и умения извлекая из его клавиш меланхоличные аккорды, и плакала над ним в тишине. И вот оказывается, что это не память о Джордже. Инструмент утратил для нее всякую цену. В первый же раз, когда старик Седли попросил дочь поиграть, она сказала, что фортепьяно отчаянно расстроено, что у нее болит голова, что вообще она не может играть.

Затем, по своему обыкновению, она стала упрекать себя за взбалмошность и неблагодарность и решила вознаградить честного Уильяма за ту обиду, которую она хотя и не высказала ему, но нанесла его фортепьяно. Несколько дней спустя, когда она сидела в гостиной, где Джоз с большим комфортом спал после обеда, Эмилия произнесла дрогнувшим голосом, обращаясь к майору Доббину:

– Мне нужно попросить у вас прощения за одну вещь.

– За что? – спросил тот.

– За это… за маленькое фортепьяно. Я не поблагодарила вас, когда вы мне его подарили… много, много лет тому назад, когда я еще не была замужем. Я думала, что мне его подарил кто-то другой. Спасибо, Уильям.

Она протянула ему руку, но сердце у бедняжки обливалось кровью, а что касается глаз, то они, конечно, принялись за обычную свою работу.

Но Уильям не мог больше выдержать.

– Эмилия, Эмилия! – воскликнул он. – Да, это я купил его для вас! Я любил вас тогда, как люблю и теперь. Я должен все сказать вам. Мне кажется, я полюбил вас с первого взгляда, с той минуты, когда Джордж привез меня к вам в дом, чтобы показать мне Эмилию, с которой он был помолвлен. Вы были еще девочкой, в белом платье, с густыми локонами; вы сбежали к нам вниз, напевая, – вы помните? – и мы поехали в Воксхолл. С тех пор я мечтал только об одной женщине в мире – и это были вы! Мне кажется, не было ни единого часа за все минувшие двенадцать лет, чтобы я не думал о вас. Я приезжал к вам перед отъездом в Индию, чтобы сказать об этом, но вы были так равнодушны, а у меня не хватило смелости заговорить. Вам было все равно, останусь я или уеду.

– Я была очень неблагодарной, – сказала Эмилия.

– Нет, только безразличной! – продолжал Доббин с отчаянием. – Во мне нет ничего, что могло бы вызвать у женщины интерес ко мне. Я знаю, что вы чувствуете сейчас. Вас страшно огорчило это открытие насчет фортепьяно; вам больно, что оно было подарено мною, а не Джорджем. Я забыл об этом, иначе никогда бы не заговорил. Это я должен просить у вас прощения за то, что на мгновение, как глупец, вообразил, что годы постоянства и преданности могли склонить вас в мою пользу.

– Это вы сейчас жестоки! – горячо возразила Эмилия. – Джордж – мой супруг и здесь и на небесах. Могу ли я любить кого-нибудь другого? Я по-прежнему принадлежу ему, как и в те дни, когда вы впервые увидели меня, дорогой Уильям. Это он рассказал мне, какой вы добрый и благородный, и научил меня любить вас, как брата. И разве вы не были всем для меня и для моего мальчика? Нашим самым дорогим, самым верным, самым добрым другом и защитником? Если бы вы вернулись в Англию на несколько месяцев раньше, вы, может быть, избавили бы меня от этой… от этой страшной разлуки. О, она едва не убила меня, Уильям! Но вы не приезжали, хотя я желала этого и молилась о вашем приезде, и мальчика тоже отняли у меня… А разве он не чудесный ребенок, Уильям? Будьте же по-прежнему его другом и моим…

Тут ее голос оборвался, и она спрятала лицо на плече у Доббина.

Майор обнял Эмилию, прижал ее к себе, как ребенка, и поцеловал в лоб.

– Я не изменюсь, дорогая Эмилия, – сказал он. – Я не прошу ни о чем, кроме вашей любви. Пусть все останется так, как было. Только позвольте мне быть около вас и видеть вас часто.

– Да, часто, – сказала Эмилия.
И вот Уильяму было предоставлено смотреть и томиться, – так бедный школьник, у которого нет денег, вздыхает, глядя на лоток пирожницы.

ГЛАВА LX. Возвращение в благородное общество

Фортуна начинает улыбаться Эмилии. Мы с удовольствием увлекаем ее из низших сфер, где она прозябала до сих пор, и вводим в круг людей избранных – правда, не столь аристократический и утонченный, как тот, в котором вращалась другая наша приятельница, миссис Бекки, но все же с немалыми претензиями на аристократизм и светскость. Друзья Джоза были все из трех президентств, и его новый дом находился в благоустроенном англо-индийском районе, центром которого является Мойра-Плейс. Минто-сквер, Грейт-Клайв-стрит, Уоррен-стрит, Гастингс-стрит, Октерлони-Плейс, Плеси-сквер, Ассей-террас (меткое слово «сады» в 1827 году еще не применялось к оштукатуренным домам с асфальтовыми террасами по фасаду) – кто не знает этих респектабельных пристанищ отставной индийской аристократии, этого района, который мистер Уэнхем называет «Черной ямой»! Общественное положение Джоза было недостаточно высоко, чтобы дать ему право занять дом на Мойра-Плейс, где могут жить только отставные члены совета Компании да владельцы индийских торговых фирм (которые банкротятся, после того как переведут на своих жен тысяч сто капитала, и удаляются на покой в скромное поместье с жалким доходом в четыре тысячи фунтов). Джоз нанял комфортабельный дом второго или третьего ранга на Гилспай-стрит, накупил ковров, дорогих зеркал и красивой мебели работы Седдонса у агентов мистера Скейпа, недавно вступившего компаньоном в крупный калькуттский торговый дом «Фогл, Фейк и Краксмен», в который бедный Скейп всадил семьдесят тысяч фунтов – все сбережения своей долгой и честной жизни – и где занял место Фейка, удалившегося на покой в роскошное имение в Сассексе (Фоглы давно уже вышли из фирмы, и сэр Хорее Фогл будет, кажется, возведен в пэры и получит звание барона Банданна), – вступившего, говорю я, в крупную фирму «Фогл и Фейк» за два года до того, как она лопнула с миллионным убытком, обрекши половину англо-индийской публики на нищету и разорение.

Честный, убитый горем Скейп, разорившись в шестьдесят пять лет, поехал в Калькутту ликвидировать дела фирмы. Уолтер Скейп был взят из Итона и отдан на службу в какой-то торговый дом. Флоренс Скейп, Фанни Скейп и их матушка украдкой отбыли в Булонь, и о них никто больше не слышал. Короче говоря, Джоз занял их дом, скупил их ковры и буфеты и любовался собою в зеркалах, в которых когда-то отражались хорошенькие женские личики. Поставщики Скейпов, с которыми те полностью рассчитались, оставили свои карточки и усердно предлагали снабжать товарами новое хозяйство. Рослые официанты в белых жилетах, прислуживавшие на званых обедах у Скейпов – по своей приватной профессии зеленщики, посыльные, молочники, – сообщали свои адреса и втирались в милость к дворецкому. Мистер Чамми, трубочист, чистивший в доме трубы при трех последних семействах жильцов, пытался умаслить дворецкого и его малолетнего помощника, на обязанности которого было, нарядившись в куртку со множеством пуговиц и в брюки с лампасами, сопровождать в качестве телохранителя миссис Эмилию, когда ей угодно было выйти погулять.

Лишней прислуги в доме не держали. Дворецкий был в то же время камердинером Джоза и напивался не больше всякого другого дворецкого в маленькой семье, питающего должное уважение к хозяйскому вину. При Эмми находилась горничная, взращенная в загородном поместье сэра Уильяма Доббина, – хорошая девушка, доброта и кротость которой обезоружили миссис Осборн, сперва испугавшуюся мысли, что у нее будет своя служанка. Эмилия совершенно не знала, как ей пользоваться услугами горничной, и всегда обращалась к прислуге с самой почтительной вежливостью. Но эта горничная оказалась очень полезной в домашнем обиходе, – она искусно ухаживала за старым мистером Седли, который почти не выходил из своей комнаты и никогда не принимал участия в веселых собраниях, происходивших в доме.

Много народу приезжало повидать миссис Осборн. Леди Доббин с дочерьми были в восторге от перемены в ее судьбе и явились к ней с визитом. Мисс Осборн с Рассел-сквер приехала в своей великолепной коляске с пышным чехлом на козлах, украшенным гербами лидских Осборнов. Говорили, что Джоз необычайно богат, и старик Осборн не видел препятствий к тому, чтобы Джорджи в добавление к его собственному состоянию унаследовал еще и состояние дяди.

– Черт возьми, мы сделаем человека из этого парнишки! – говаривал старик. – Я еще увижу его членом парламента. Я разрешаю вам навестить его мать, мисс Осборн, хотя сам я никогда не допущу ее к себе на глаза!

И мисс Осборн поехала. Можете быть уверены, что Эмми очень обрадовалась свиданию с ней и возможности быть ближе к Джорджу. Этому молодому человеку было разрешено навещать мать гораздо чаще. Раз или два в неделю он обедал на Гилспай-стрит и командовал там слугами и родственниками точно так же, как и на Рассел-сквер.

Впрочем, к майору Доббину Джорджи всегда относился почтительно и в его присутствии держал себя гораздо скромнее. Джорджи был умный мальчик и побаивался майора. Он не мог не восхищаться простотой своего друга, его ровным характером, его разнообразными познаниями, которыми Доббин без лишнего шума делился с мальчиком, его неизменной любовью к правде и справедливости. Джордж еще не встречал такого человека на своем жизненном пути, а настоящие джентльмены всегда ему нравились. Он страстно привязался к своему крестному, и для него было большой радостью гулять с Доббином по паркам и слушать его рассказы. Уильям рассказывал Джорджу об его отце, об Индии и Ватерлоо, обо всем решительно, – но только не о себе самом. Когда Джордж бывал сверх обыкновенного дерзок и заносчив, майор подшучивал над ним, причем миссис Осборн считала такие шутки очень жестокими. Однажды, когда они отправились вместе в театр и мальчик не пожелал занять место в партере, считая это вульгарным, майор взял для него место в ложе, оставил его там одного, а сам спустился в партер. Очень скоро он почувствовал, что кто-то берет его под руку, и затянутая в лайковую перчатку ручка маленького франта стиснула Доббину локоть: Джорджи понял глупость своего поведения и спустился из высших сфер. Нежная улыбка озарила лицо старого Доббина и мелькнула в его взоре, когда он взглянул на маленького блудного сына. Доббин любил мальчика, как любил все, что принадлежало Эмилии. Она же была в полном восторге, услышав о таком прекрасном поступке Джорджа! Глаза ее глядели на Доббина ласковее обычного. Ему показалось, что она покраснела, взглянув на него.

Джорджи не уставал расхваливать майора своей матери.

– Я люблю его, мама, потому что он знает такую уйму всяких вещей; и он не похож на старого Вила, который всегда хвастается и употребляет такие длинные слова. Ведь правда? Мальчишки называют его в школе «Длиннохвостым». Это я выдумал прозвище! Здорово? Но Доб читает по-латыни, как по-английски, и по-французски тоже, и по-всякому. А когда мы с ним гуляем, он рассказывает мне о папе и никогда ничего не говорит о себе. А я слышал у дедушки, как полковник Баклер говорил, что Доббин – один из храбрейших офицеров в армии и очень отличился. Дедушка был страшно удивлен и сказал: «Этот молодец? А я думал, что он и комара не обидит!» Но я-то знаю, что он обидит. Ведь верно, мама?

Эмми рассмеялась, подумав, что, по всей вероятности, на это-то майора хватит!

Если между Джорджем и майором существовала искренняя приязнь, то между мальчиком и его дядей, нужно сознаться, не было особенной любви. Джордж усвоил манеру раздувать щеки, засовывать пальцы в карманы жилета и говорить: «Разрази меня господь, не может быть!» – так похоже на старого Джоза, что просто невозможно было удержаться от хохота. Во время обеда слуги прыскали со смеху, когда мальчик, обращаясь с просьбой подать ему что-нибудь, чего не было на столе, делал эту гримасу и пускал в ход любимую фразу дяди. Даже Доббин разражался хохотом, глядя на мальчика. Если маленький озорник не передразнивал дядю перед его же носом, то только потому, что его сдерживали строгие замечания Доббина и мольбы перепуганной Эмилии. А достойный чиновник, терзаемый смутным подозрением, что мальчуган считает его ослом и выставляет на посмешище, сильно робел в присутствии Джорджи и оттого, конечно, еще пуще важничал и пыжился. Когда становилось известно, что молодого джентльмена ожидают к обеду на Гилспай-стрит, мистер Джоз обычно вспоминал, что у него назначено свидание в клубе. Нужно думать, что никто особенно не огорчался его отсутствием. В такие дни мистера Седли уговаривали выйти из его убежища в верхнем этаже, и в столовой устраивалось небольшое семейное сборище, участником которого по большей части бывал и майор Доббин. Он был ami de la maison [205] – другом старика Седли, другом Эмми, другом Джорджи, советником и помощником Джоза.

– Мы так редко его видим, что для нас он все равно что в Мадрасе! – заметила как-то мисс Энн Доббин в Кемберуэле.

Ах, мисс Энн, неужели вам не приходило в голову, что майор не на вас мечтал жениться!

Джозеф Седли проводил жизнь в полной достоинства праздности, как и подобало особе его значения. Разумеется, первым его шагом было пройти в члены «Восточного клуба», где он просиживал целые утра в компании со своими индийскими собратьями, где он обедал и откуда привозил гостей к себе обедать.

Эмилия должна была принимать и занимать этих джентльменов и их дам. От них она узнавала, скоро ли Смит будет советником; сколько сотен тысяч рупий увез с собою в Англию Джонс; как торговый дом Томсона в Лондоне отказался принять к оплате векселя, выданные на него бомбейской фирмой «Томсон, Кибобджи и Кo», и как все считают, что калькуттское отделение фирмы также должно прогореть; как безрассудно – если не сказать более – миссис Браун (супруга Брауна, офицера иррегулярного Ахмедиагарского полка) вела себя с юным Суонки из лейб-гвардейского: просиживала с ним на палубе до поздней ночи и заблудилась вместе с этим офицером, когда они ездили кататься верхом во время стоянки на мысе Доброй Надежды; как миссис Хардимен вывезла в Индию своих тринадцать сестер, дочерей деревенского викария, преподобного Феликса Рэбитса, и выдала замуж одиннадцать из них, причем семь сделали очень хорошую партию; как Хорнби рвет и мечет, потому что его жена пожелала остаться в Европе, а Троттер назначен коллектором в Амерапуре. Вот такие или подобные им разговоры происходили обычно на всех званых обедах. Все беседовали об одном и том же; у всех была одинаковая серебряная посуда, подавалось одинаковое седло барашка, вареные индейки и entrees. Политические вопросы обсуждались после десерта, когда дамы удалялись наверх и заводили там беседу о своих недомоганиях и о своих детях.

Mutato nomine [206] – везде одно и то же. Разве жены стряпчих не беседуют о делах судебного округа? Разве военные дамы не сплетничают о полковых делах? Разве жены священников не рассуждают о воскресных школах и о том, кто кого замещает? И разве самые знатные дамы не ведут бесед о небольшой клике, к которой они принадлежат? Почему бы и нашим индийским друзьям не вести своих особых разговоров? Хотя я согласен, что это малоинтересно для людей непосвященных, которым иной раз приходится сидеть молча и слушать.

Вскоре Эмми обзавелась книжечкой для записи визитов и регулярно выезжала в карете, навещая леди Бладайер (жену генерал-майора сэра Роджера Бладайера, кавалера ордена Бани, службы бенгальской армии); леди Хафф, жену сэра Дж. Хаффа, бомбейского генерала; миссис Пайс, супругу директора Пайса, и т. д. Мы быстро привыкаем к жизненным переменам. Карету ежедневно подавали на Гилспай-стрит; мальчик с пуговицами вскакивал на козлы и соскакивал с них, разнося визитные карточки Эмми и Джоза. В определенные часы Эмми и карета появлялись у клуба, чтобы захватить Джоза и увезти его подышать воздухом; или же, усадив в экипаж старика Седли, Эмилия возила его покататься по Риджент-парку. Собственная горничная, коляска, книжка для записывания визитов и паж в пуговицах – все это вскоре стало для Эмилии так же привычно, как раньше – бедность и скука бромптонской жизни. Она приспособилась ко всему этому, как приспособлялась раньше к другому. Если бы судьба определила ей быть герцогиней, она исполнила бы и этот долг. Дамы, составлявшие общество Джоза, единогласно постановили, что Эмилия довольно приятная молодая особа, – ничего особенного в ней нет, но она мила и все такое!

Мужчинам, как и всегда, нравилась бесхитростная приветливость Эмилии и ее простые, но изящные манеры. Галантные индийские щеголи, проводившие в Англии отпуск, – невероятные щеголи, обвешанные цепочками, усачи, разъезжающие в бешено мчащихся кебах, завсегдатаи театров, обитатели вест-эндских отелей, – восторгались миссис Осборн, охотно отвешивали поклон ее карете в Парке и бывали рады чести нанести Эмилии утренний визит. Сам лейб-гвардеец Суонки, этот опасный молодой человек, величайший франт во всей индийской армии, ныне пребывающий в отпуску, был однажды застигнут майором Доббином tete-a-tete с Эмилией, которой он с большим юмором и красноречием описывал охоту на кабанов. После этого он долго рассказывал об одном треклятом офицере, вечно торчащем в доме, – таком длинном, тощем, пожилом чудаке, при котором человеку просто невозможно поговорить.

Обладай майор хотя бы немного большим тщеславием, он, наверное, приревновал бы Эмилию к такому опасному молодому франту, как этот обворожительный бенгальский капитан. Но Доббин был слишком прост и благороден, чтобы хоть сколько-нибудь сомневаться в Эмилии. Он радовался, что молодые люди оказывают ей внимание, что все восхищаются ею. Ведь почти с самого ее замужества ее обижали и не умели ценить! Майор с удовольствием видел, как ласковое обращение выявляло все лучшее, что было в Эмилии, и как она расцвела с тех пор, как ей стало легче житься. Все, кто ценил Эмилию, отдавали должное здравому суждению майора, – если только о человеке, ослепленном любовью, вообще можно сказать, что он способен на здравые суждения!

После того как Джоз был представлен ко двору, куда он – можете в том не сомневаться – отправился как истый верноподданный (предварительно показавшись в полном придворном костюме в клубе, куда Доббин заехал за ним в потертом старом мундире), наш чиновник всегда-то бывший заядлым роялистом и сторонником Георга IV, стал таким ревностным тори и таким столпом государства, что решил обязательно взять с собою и Эмилию на один из дворцовых приемов. Джоз пришел к убеждению, что его долг – поддерживать общественное благополучие и что монарх не будет счастлив, пока Джоз Седли и его семейство не соберутся вокруг него в Сент-Джеймском дворце.

Эмми смеялась:

– Не надеть ли мне фамильные брильянты, Джоз?
«Ах, если бы вы позволили мне купить вам брильянты, – подумал майор. – Лишь бы удалось найти такие, которые достойны вас!»

ГЛАВА LXI, в которой гаснут два светильника

Настал день, когда благопристойные развлечения, которым предавалось семейство мистера Джоза Седли, были прерваны событием, какие случаются в очень многих домах. Поднимаясь по лестнице вашего дома от гостиной к спальням, вы, должно быть, обращали внимание на небольшую арку в стене прямо перед вами, которая пропускает свет на лестницу, ведущую из второго этажа в третий (где обычно находятся детская и комнаты слуг), и вместе с тем имеет и другое полезное назначение, – о нем вам могут сообщить люди гробовщика. К этой арке они прислоняют гробы, и она же позволяет им повернуть, не потревожив холодных останков человека, мирно спящего в темном ковчеге.

Ах, эта арка второго этажа в лондонских домах, освещающая сверху и снизу лестничный пролет, господствующая над главным путем сообщения, которым пользуются обитатели дома! Этим путем тихонько пробирается еще до зари кухарка, направляясь в кухню чистить свои горшки и кастрюли; этим путем, оставив в прихожей сапоги, крадучись, поднимается юный хозяйский сын, возвращаясь на рассвете домой с веселого вечера в клубе; по этой лестнице спускается молоденькая мисс в кружевах и лентах, шурша кисейными юбками, сияющая и красивая, приготовившаяся к победам и танцам; по ней скатывается маленький мистер Томми, предпочитающий пользоваться в качестве средства передвижения перилами и презирающий опасность: по ней супруг нежно песет вниз на своих сильных руках улыбающуюся молодую мать, твердо ступая со ступеньки на ступеньку, в сопровождении сиделки из родильного покоя, в тот день, когда врач объявляет, что прелестная пациентка может спуститься в гостиную; вверх по ней пробирается к себе Джон, зевая над брызгающей сальной свечой, чтобы потом, еще до рассвета, собрать сапоги, ожидающие его в коридорах. По этой лестнице носят вверх и вниз грудных детей, водят стариков, по ней торжественно выступают гости, приглашенные на бал, священник идет на крестины, доктор – в комнату больного, а люди гробовщика – в верхний этаж. Какое memento о жизни, смерти и суете всего земного такая лестница и арка на ней – если хорошенько вдуматься, сидя на площадке и поглядывая то вверх, то вниз! И ко мне и к вам, о мой друг в колпаке с бубенцами, поднимется в последний раз доктор! Сиделка, раздвинув полог, заглянет к вам, но вы уже не заметите этого, а потом она широко распахнет окна и проветрит спальню. Потом ваши родные опустят шторы по всему фасаду дома и перейдут жить в задние комнаты, а потом пошлют за стряпчим и другими людьми в черном и т. д. Ваша комедия, как и моя, будет сыграна, и нас увезут – о, как далеко! – от громких труб, и криков, и кривляния! Если мы дворяне, то на стену нашего бывшего жилища прибьют траурный герб с позолоченными херувимами и девизом, гласящим, что существует «покой на небесах». Ваш сын обставит дом заново или, быть может, сдаст его внаем, а сам переедет в какой-нибудь более модный квартал; ваше имя на будущий год появится в списке «скончавшихся членов» вашего клуба. Как бы горько вас ни оплакивали, все же вашей вдове захочется, чтобы ее траурное платье было сшито красиво; кухарка пошлет узнать или сама поднимется спросить насчет обеда; оставшиеся в живых скоро смогут без слез смотреть на ваш портрет над камином, а потом его уберут с почетного места, чтобы повесить там портрет царствующего сына. Кого же из умерших оплакивают с наибольшей печалью? Мне кажется, тех, кто при жизни меньше всего любил своих близких. Смерть ребенка вызывает такой взрыв горя и такие отчаянные слезы, каких никому не внушит ваша кончина, брат мой читатель! Смерть малого дитяти, едва ли узнававшего вас как следует, способного забыть вас за одну неделю, поразит вас гораздо больше, чем потеря ближайшего друга или вашего старшего сына – такого же взрослого человека, как вы сами, и имевшего собственных детей. Мы строги и суровы с Иудой и Симеоном, – но наша любовь и жалость к младшему, к Вениамину, не знает границ. Если же вы стары, мой читатель, – стары и богаты или стары и бедны, – то в один прекрасный день вы подумаете: «Все, кто меня окружает, очень добры ко мне, но они не будут горевать, когда я умру. Я очень богат, и они ждут от меня наследства»; или: «Я очень беден, и они устали содержать меня».

Едва истек срок траура после смерти миссис Седли и Джоз только-только успел сбросить с себя черные одежды и облечься в свои любимые цветные жилеты, как для всех, окружавших мистера Седли, стало очевидным, что назревает еще одно событие и что старик вскоре отправится на поиски жены в ту страну мрака, куда она ушла раньше него.

– Состояние здоровья моего отца, – торжественно заявлял Джоз Седли в клубе, – не позволяет мне в этом году устраивать большие вечера. Но, может быть, вы, дружище Чатни, без особых церемоний придете ко мне как-нибудь в половине седьмого и отобедаете у меня с двумя-тремя приятелями из нашей старой компании? Я всегда буду рад вас видеть!

Итак, Джоз и его друзья в молчании обедали и пили свой кларет, а тем временем в часах жизни его старика отца пересыпались уже последние песчинки. Дворецкий бесшумно вносил в столовую вино; после обеда гости садились играть в карты; иногда в игре принимал участие и майор Доббин; бывали случаи, что вниз спускалась и миссис Осборн, когда ее больной, заботливо устроенный на ночь, забывался тем легким, тревожным сном, что слетает к постели стариков.

За время своей болезни старый Седли особенно привязался к дочери. Он принимал лекарства и пил бульон только из рук Эмилии. Заботы о старике сделались чуть ли не единственным занятием в ее жизни. Постель ее была поставлена у самой двери, выходившей в комнату старика, и Эмилия вскакивала при малейшем шуме или шорохе, доносившемся с ложа капризного больного. Хотя надо отдать ему справедливость: иногда он часами лежал без сна, молча и не шевелясь, не желая будить свою заботливую сиделку.

Он любил теперь свою дочь так, как, вероятно, не любил с самых ранних дней ее детства. И никогда эта кроткая женщина не была так хороша, как когда выполняла свой дочерний долг. «Она входит в комнату тихо, словно солнечный луч», – думал мистер Доббин, наблюдая за Эмилией; ласковая нежность светилась на ее лице, она двигалась бесшумно и грациозно. Кто не видел на лицах женщин нежного ангельского света любви и сострадания, когда они сидят у колыбели ребенка или хлопочут в комнате больного!

Так утихла тайная вражда, длившаяся несколько лет, и произошло молчаливое примирение. В эти последние часы своей жизни старик, растроганный любовью и добротой дочери, забыл все причиненные ею огорчения, все проступки, которые они с женой обсуждали не одну долгую ночь: как Эмилия отказалась от всего ради своего мальчика; как она была невнимательна к престарелым и несчастным родителям и думала только о ребенке; как нелепо и глупо, как неприлично она горевала, когда у нее взяли Джорджи. Старый Седли забыл все эти обвинения, подводя свой последний итог, и воздал должное маленькой мученице, кроткой и безответной. Однажды ночью, тихонько войдя в комнату больного, Эмилия застала его бодрствующим, и немощный старик сделал дочери признание.

– Ох, Эмми! Я все думал, как мы были нехороши и несправедливы к тебе! – сказал он, протягивая ей холодную, слабую руку.

Эмилия опустилась на колени и стала молиться у постели отца, который тоже молился, не выпуская ее руки. Друг мой, когда настанет наш черед, дай нам бог, чтобы кто-то так же молился рядом с нами!

Быть может, в эту бессонную ночь перед мысленным взором старика проходила вся его жизнь: молодость с ее борьбой и надеждами, успех и богатство в зрелом возрасте, страшная катастрофа, постигшая его на склоне лет, и нынешнее его беспомощное положение. И никаких шансов отомстить судьбе, одолевшей его; нечего завещать – ни имени, ни денег… Даром прожитая, неудавшаяся жизнь, поражения, разочарования – и вот конец! Что, по-вашему, лучше, брат мой читатель: умереть преуспевающим и знаменитым или бедным и отчаявшимся? Все иметь и быть вынужденным отдать или исчезнуть из жизни, проиграв игру? Должно быть, странное это чувство, когда в один прекрасный день нам приходится сказать: «Завтра успех или неудача не будут значить ничего; взойдет солнце, и все люди пойдут, как обычно, работать или развлекаться, а я буду далеко от всех этих треволнений!»

И вот настало утро, когда солнце взошло и весь мир поднялся от сна и занялся своими делами и развлечениями, – весь мир, кроме старого Джона Седли, которому не надо было более бороться с судьбою, питать надежды, строить планы: ему оставалось лишь добраться до тихого, безвестного приюта на бромптонском кладбище, где уже покоилась его жена.

Майор Доббин, Джоз и Джорджи проводили его в карете, обтянутой черным сукном. Джоз специально для этого приехал из «Звезды и Подвязки» в Ричмонде, куда он удалился после печального события. Ему не хотелось оставаться в доме вместе с… при таких обстоятельствах, вы понимаете? Но Эмми осталась и выполнила свой долг, как всегда. Смерть отца не явилась для нее особенно тяжелым ударом, и держалась она скорее серьезно, чем печально. Она молилась о том, чтобы ее кончина была такой же мирной и безболезненной, и с благоговением вспоминала слова, которые слышала от отца во время его болезни и которые свидетельствовали об его вере, покорности судьбе и надежде на будущую жизнь.

Да, в конце концов такая смерть, пожалуй, лучше всякой другой. Предположим, вы богаты и обеспечены, и вот вы говорите в этот последний день: «Я очень богат; меня хорошо знают; я прожил свою жизнь в лучшем обществе и, благодарение богу, происхожу из самой почтенной семьи. Я с честью служил своему королю и отечеству. Я несколько лет подвизался в парламенте, где, смею сказать, к моим речам прислушивались и принимали их очень хорошо. Я никому не должен ни гроша; напротив, я дал взаймы старому школьному товарищу, Джеку Лазарю, пятьдесят фунтов, и мои душеприказчики не будут торопить его с уплатой. Я оставляю дочерям по десять тысяч фунтов – очень хорошее приданое; я завещал все серебро, обстановку и дом на Бейкер-стрит, вместе с законной долей наследства, в пожизненное владение жене, а мои земли, ценные бумаги и погреб с отборными винами в доме на Бейкер-стрит – сыну. Я оставляю двадцать фунтов ежегодного дохода своему камердинеру и ручаюсь, что после моей смерти никто не сыщет предлога, чтобы очернить мое имя!»

Или, предположим, ваш лебедь запоет совсем другую песню, и вы скажете: «Я бедный, горемычный, во всем отчаявшийся старик, всю мою жизнь мне не везло. Я не был наделен ни умом, ни богатством. Сознаюсь, что я совершил сотни всяких ошибок и промахов, что я не раз забывал о своих обязанностях. Я не могу уплатить свои долги. На смертном ложе я лежу беспомощный и униженный, и я молюсь о прощении мне моей слабости и с сокрушенным сердцем повергаю себя к стопам божественного милосердия».

Какую из этих двух речей вы бы выбрали для надгробного слова на ваших похоронах? Старик Седли произнес последнюю. И в таком смиренном состоянии духа, держа за руку дочь, ушел из жизни, оставив позади всю мирскую суету и огорчения.

– Вот видишь, – говорил старик Осборн Джорджу, – как вознаграждаются заслуги, трудолюбие и разумное помещение денег! Взять хотя бы меня, – какой у меня счет в банке. Теперь возьми своего бедного дедушку Седли с его злоключениями. А ведь двадцать лет тому назад он был куда богаче меня – на целых десять тысяч фунтов!

Кроме этих людей и семьи мистера Клепа, приехавшей из Бромптона выразить свои соболезнования, ни одна душа не поинтересовалась старым Джоном Седли и даже не вспомнила о существовании такого человека.

Когда старик Осборн (о чем уже сообщал нам Джорджи) впервые услышал от своего друга полковника Баклера, какой выдающийся офицер майор Доббин, он отнесся к этому с презрительным недоверием и наотрез отказался понять, как может такой субъект обладать умом и пользоваться хорошей репутацией. Но ему пришлось услышать отличные отзывы о майоре и от других своих знакомых. Сэр Уильям Доббин был весьма высокого мнения о своем сыне и рассказывал много историй, подтверждавших ученость майора, его храбрость и лестное мнение света о его достоинствах. Наконец имя майора появилось в списке приглашенных на званые вечера в самом высшем обществе, и это обстоятельство оказало прямо-таки волшебное действие на старого аристократа с Рассел-сквер.

Поскольку майор был опекуном Джорджи, а Эмилии пришлось отдать мальчика деду, между обоими джентльменами состоялся ряд деловых свиданий, и во время одного из них старик Осборн, отличный делец, просматривая отчеты майора по делам опекаемого и его матери, сделал поразительное открытие, которое и огорчило его и порадовало: часть средств, на которые существовала бедная вдова и ее ребенок, шла из собственного кармана Уильяма Доббина.

Когда Осборн потребовал от Доббина объяснений, тот, как человек, совершенно не умеющий лгать, покраснел, начал что-то плести и в конце концов признался.

– Брак Джорджа, – сказал он (при этих словах лицо его собеседника потемнело), – в значительной степени был делом моих рук. Я считал, что мой бедный друг зашел так далеко, что отступление от взятых им на себя обязательств опозорит его и убьет миссис Осборн. И когда она оказалась без всяких средств, я просто не мог не поддержать ее в меру своих возможностей.

– Майор Доббин, – сказал мистер Осборн, глядя на него в упор и тоже заливаясь краской, – вы нанесли мне большое оскорбление, но позвольте сказать вам, сэр, что вы честный человек! Вот моя рука, сэр, хотя мне никогда не приходило в голову, что собственная моя кровь и плоть жила на ваши средства…

И они пожали друг другу руки, к великому смущению лицемера Доббина, чье великодушие оказалось разоблаченным.

Доббин сделал попытку смягчить старика и примирить его с памятью сына.

– Джордж был такой молодец, – сказал он, – что все мы любили его и готовы были сделать для него что угодно. Я, в те дни еще молодой человек, был польщен свыше всякой меры тем предпочтением, которое Джордж мне оказывал, и не променял бы его общества даже на самого главнокомандующего! Я никогда не видел никого, кто сравнился бы с ним в храбрости или в других качествах солдата. – И Доббин рассказал старику отцу все, что мог припомнить о доблести и подвигах его сына. – А как Джорджи похож на него! – добавил майор.

– Он так похож на него, что мне иной раз просто страшно становится, – признался дед.

Раза два майор приезжал к мистеру Осборну обедать (это было во время болезни мистера Седли), и, оставшись вдвоем после обеда, они беседовали о почившем герое. Отец, по обыкновению, хвастался сыном, самодовольно перечисляя его подвиги, но чувствовалось, что он смягчился, что его гнев против бедного молодого человека остыл, и доброе сердце майора радовалось такой перемене в суровом старике. На второй вечер старый Осборн уже называл Доббина Уильямом, как в те времена, когда Доббин и Джордж были мальчиками. И честный наш майор усмотрел в этом доброе предзнаменование.

На следующий день за завтраком, когда мисс Осборн с резкостью, свойственной ее возрасту и характеру, рискнула слегка пройтись насчет внешности и поведения майора, хозяин дома перебил ее:

– Ты сама с удовольствием подцепила бы его, голубушка! Но зелен виноград! Ха-ха-ха! Майор Уильям прекрасный человек!
– Вот это правда, дедушка, – сказал одобрительно Джорджи и, подойдя к старому джентльмену, забрал в горсть его длинные седые бакенбарды, ласково улыбнулся ему и поцеловал его. А вечером передал весь этот разговор своей матери, и та полностью согласилась с мальчиком.

– Конечно, он превосходный человек! – сказала она. – Твой дорогой отец всегда это говорил: Доббин – один из лучших и справедливейших людей.

Очень скоро после этой беседы Доббин забежал к ним, что, должно быть, и заставило Эмилию вспыхнуть. А юный повеса смутил мать еще больше, передав Доббину вторую часть их утреннего разговора.

– Знаете, Доб, – заявил он, – одна необычайно прелестная девушка хочет выйти за вас замуж. У нее куча денег, она носит накладку и ругает прислугу с утра до ночи!

– Кто же это? – спросил Доббин.

– Тетя Осборн! – ответил мальчик. – Так сказал дедушка. Ах, Доб, вот было бы здорово, если бы вы стали моим дядей!

В эту минуту дребезжащий голос старика Седли слабо окликнул из соседней комнаты Эмилию, и смех прекратился.

Что настроение старого Осборна изменилось, было совершенно ясно. Он иногда расспрашивал Джорджа об его дядюшке и смеялся, когда мальчик изображал, как Джоз говорит: «Разрази меня господь!» – и жадно глотает суп. Однажды старик сказал:

– Это непочтительно с вашей стороны, сэр, что вы, молокосос, передразниваете родственников. Мисс Осборн! Когда поедете сегодня кататься, завезите мою карточку мистеру Седли, слышите? С ним-то я никогда не ссорился.

Была послана ответная карточка, и Джоз с майором получили приглашение к обеду – самому роскошному и самому нелепому из всех, какие когда-либо устраивал даже мистер Осборн. Все семейное серебро было выставлено напоказ, присутствовало самое именитое общество. Мистер Седли вел к столу мисс Осборн, и та была к нему очень благосклонна; зато она почти не разговаривала с майором, который сидел по другую руку от мистера Осборна и сильно робел. Джоз с большой важностью заметил, что такого черепахового супа он не ел за всю свою жизнь, и осведомился у мистера Осборна, где он покупает мадеру.

– Это из погреба Седли, – шепнул дворецкий хозяину.

– Я купил эту мадеру давно и заплатил за нее хорошую цену, – громко сказал мистер Осборн своему гостю. А потом шепотом сообщил соседу, сидевшему справа, как он приобрел вино «на распродаже у старика».

Старик Осборн неоднократно расспрашивал майора о… о миссис Джордж Осборн, – тема, на которую майор мог при желании говорить весьма красноречиво. Он рассказал мистеру Осборну о ее страданиях, об ее страстной привязанности к мужу, чью память она чтит до сей поры, о том, как заботливо она поддерживала родителей и как отдала сына, когда, по ее мнению, долг велел ей так поступить.

– Вы не знаете, что она выстрадала, сэр! – сказал честный Доббин с дрожью в голосе. – И я надеюсь и уверен, что вы примиритесь с нею. Пусть она отняла у вас сына, зато она отдала вам своего. И как бы горячо вы ни любили своего Джорджа, поверьте – она любила своего в десять раз больше!

– Честное слово, вы хороший человек, сэр! – вот все, что сказал мистер Осборн. Ему никогда не приходило в голову, что вдова могла страдать, расставаясь с сыном, или что его богатство могло причинить ей горе. Чувствовалось, что примирение должно произойти непременно, и притом в самом скором времени; и сердце Эмилии уже начало усиленно биться при мысли о страшном свидании с отцом Джорджа.

Однако этому свиданию так и не суждено было состояться: помешала затянувшаяся болезнь, а потом смерть старика Седли. Это событие и другие обстоятельства, должно быть, повлияли на мистера Осборна. Он очень сдал за последнее время, сильно постарел и весь ушел в свои мысли. Он посылал за своими поверенными и, вероятно, кое-что изменил в своем завещании. Врач, осмотревший старика, нашел, что он очень слаб и возбужден, и поговаривал о небольшом кровопускании и поездке на море, но старик Осборн отказался от того и другого.

Однажды, когда он должен был спуститься к завтраку, слуга, не найдя его в столовой, вошел к нему в туалетную комнату и увидел старика на полу у туалетного столика. С ним случился удар. Вызвали мисс Осборн, послали за врачами, задержали Джорджи, уезжавшего в школу. Больному пустили кровь, поставили банки, и он пришел в сознание, но так уж и не мог больше говорить, хотя раз или два делал к тому мучительные попытки. Через четыре дня он умер. Доктора спустились по лестнице, люди гробовщика поднялись по ней; все ставни на стороне дома, обращенной к саду на Рассел-сквер, были закрыты. Буллок примчался из Сити.

– Сколько денег он оставил мальчишке? Не половину же? Наверное, поровну между всеми тремя?

Минута была тревожная.

Что же такое тщетно старался высказать бедный старик? Я надеюсь, что ему хотелось повидать Эмилию и, перед тем как покинуть этот мир, примириться с верной женой своего сына. Очень вероятно, что так оно и было, ибо его завещание показало, что ненависть, которую он так долго лелеял, исчезла из его сердца.

В кармане его халата нашли письмо с большой красной печатью, написанное ему Джорджем из Ватерлоо. Очевидно, старик пересматривал и другие свои бумаги, имевшие отношение к сыну, потому что ключ от ящика, где они хранились, оказался также у него в кармане. Печати были сломаны, а конверты вскрыты, по всей вероятности, накануне удара, – потому что, когда дворецкий подавал старику чай в его кабинет, он застал хозяина за чтением большой семейной Библии в красном переплете.

Когда вскрыли завещание, оказалось, что половина состояния отказана Джорджу, остальное поровну обеим сестрам. Мистеру Буллоку предоставлялось продолжать вести дела торгового дома – в общих интересах всех наследников – или же выйти из фирмы, если на то будет его желание. Ежегодный доход в пятьсот фунтов, взимаемый с части Джорджа, завещался его матери, «вдове моего возлюбленного сына Джорджа Осборна»; ей предлагалось снова вступить в исполнение опекунских обязанностей по отношению к своему сыну.

«Майор Уильям Доббин, друг моего возлюбленного сына», назначался душеприказчиком, «и так как он, по своей доброте и великодушию, поддерживал на свои личные средства моего внука и вдову моего сына, когда они оказались без всяких средств (так гласило дальше завещание), то я сим благодарю его сердечно за его любовь и приязнь к ним и прошу его принять от меня такую сумму, которая будет достаточна для покупки чина подполковника, или же располагать этой суммой по своему усмотрению».

Когда Эмилия узнала, что свекор примирился с нею, сердце ее растаяло и исполнилось признательности за состояние, оставленное ей. Но когда она узнала, что Джорджи возвращен ей, и как это произошло, и благодаря кому, а также и о том, что великодушный Уильям поддерживал ее в бедности, что это Уильям дал ей и мужа и сына, – о, тут она упала на колени и молила небо благословить это верное и доброе сердце! Она смиренно склонилась во прах перед такой прекрасной и великодушной любовью.

И за эту несравненную преданность и за все щедроты она могла заплатить только благодарностью – одной лишь благодарностью! Если у нее и мелькнула мысль о какой-то иной награде, образ Джорджа вставал из могилы и говорил: «Ты моя, только моя, и ныне и присно!»

Уильяму были известны ее чувства, – разве он не провел всю свою жизнь в том, чтобы их угадывать?

Назидательно отметить, как выросла миссис Осборн во мнении людей, составлявших круг ее знакомых, когда стало известно содержание духовной мистера Осборна. Слуги Джоза, позволявшие себе оспаривать ее скромные распоряжения и говорить, что «спросят у хозяина», теперь и не думали о подобной апелляции. Кухарка перестала насмехаться над ее поношенными старыми платьями (которые, конечно, никуда не годились по сравнению с изящными нарядами этой особы, когда она, разрядившись, шла в воскресенье вечером в церковь); лакей не ворчал больше, когда раздавался звонок Эмилии, и торопился на него откликнуться. Кучер, брюзжавший, что незачем тревожить лошадей и превращать карету в больницу ради этого старикашки и миссис Осборн, теперь гнал во весь дух и, боясь, как бы его не заменили кучером мистера Осборна, спрашивал: «Разве эти кучера с Рассел-сквер знают город и разве они достойны сидеть на козлах перед настоящей леди?» Друзья Джоза – как мужчины, так и женщины – вдруг стали интересоваться Эмилией, и карточки с выражениями соболезнования грудами лежали на столе в ее прихожей. Сам Джоз, считавший сестру добродушной и безобидной нищей, которой он обязан был давать пропитание и кров, стал относиться с величайшим уважением к ней и к богатому мальчику, своему племяннику, уверял, что «бедной девочке» нужны перемена и развлечения после ее тревог и испытаний, и начал выходить к завтраку и любезно справляться, как Эмилия располагает провести день.

В качестве опекунши Джорджи Эмилия, с согласия майора, своего соопекуна, предложила мисс Осборн оставаться в доме на Рассел-сквер, пока ей будет угодно там жить. Но эта леди, выразив свою признательность, заявила, что она и в мыслях не имела оставаться в этом мрачном особняке, и, облачившись в глубокий траур, переехала в Челтнем с двумя-тремя старыми слугами. Остальным было щедро заплачено, и их отпустили. Верный старый дворецкий, которого мисс Осборн предполагала оставить у себя, отказался от места и предпочел вложить свои сбережения в питейный дом (мы надеемся, что дела его пошли неплохо). Когда мисс Осборн отказалась жить на Рассел-сквер, миссис Осборн, посовещавшись с друзьями, также не пожелала занять этот мрачный старый особняк. Дом был закрыт, – пышные портьеры, мрачные канделябры и унылые потускневшие зеркала уложены и спрятаны, богатая обстановка гостиной розового дерева укутана в солому, ковры скатаны и перевязаны веревками, маленькая избранная библиотека прекрасно переплетенных книг упакована в два ящика из-под вина, и все это имущество отвезено в нескольких огромных фургонах в Пантехникон, где оно должно было оставаться до совершеннолетия Джорджи. А большие тяжелые сундуки с серебряной посудой отправились к господам Стампи и Рауди и, до наступления того же срока, исчезли в подвальных кладовых этих знаменитых банкиров.

Однажды Эмми, вся в черном, взяв с собой Джорджи, отправилась навестить опустевший дом, в который не вступала со времени своего девичества. Улица перед домом, где грузились фургоны, была усеяна соломой. Эмилия с сыном вошла в огромные пустые залы с темными квадратами на стенах там, где раньше висели картины и зеркала. Они поднялись по широкой пустынной каменной лестнице в комнаты второго этажа, заглянули в ту, где умер дедушка, как шепотом сказал Джордж, а потом еще выше – в комнату самого Джорджа. Эмилия по-прежнему держала за руку сына, но думала она и о ком-то другом. Она знала, что задолго до Джорджи в этой комнате жил его отец.

Эмилия подошла к одному из открытых окон (к одному из тех окон, на которые она, бывало, смотрела с болью в сердце, когда у нее отняли сына) и увидела из-за деревьев Рассел-сквер старый дом, где она сама родилась и где провела так много счастливых дней своей благословенной юности. Все воскресло в ее памяти: веселые праздники, ласковые лица, беззаботные, радостные, невозвратные времена; а за ними бесконечные муки и испытания, придавившие ее своей тяжестью. Эмилия задумалась о них и о том человеке, который был ее неизменным покровителем, ее добрым гением, ее единственным другом, нежным и великодушным.

– Смотри, мама, – сказал Джорджи, – на стекле нацарапаны алмазом буквы «Дж. О»; я их раньше не видел… и это не я писал!

– Это была комната твоего отца задолго до того, как ты родился, – сказала Эмилия и, покраснев, поцеловала мальчика.

Она была очень молчалива на обратном пути в Ричмонд, где они на время сняли дом, куда суетливые, улыбающиеся стряпчие являлись проведать миссис Осборн (свои визиты они, разумеется, ставили ей потом в счет!), и где, конечно, была комната и для майора Доббина, часто приезжавшего туда верхом, ибо у него было много дел в связи с опекой над маленьким Джорджем.
Джорджи разрешили некоторое время отдохнуть от ученья и взяли его из заведения мистера Вила, а этому джентльмену поручили составить надпись для красивой мраморной плиты, которую должны были поместить в церкви Воспитательного дома у подножия памятника Джорджу Осборну.
Миссис Буллок, тетка Джорджи, хотя и ограбленная этим маленьким чудовищем на половину суммы, которую она надеялась получить от отца, тем не менее доказала свою незлобивость, примирившись с матерью и сыном. Роухемптон недалеко от Ричмонда; и вот однажды к дому Эмилии в Ричмонде подъехала карета с золотыми быками на дверцах и с худосочными детьми на подушках. Семейство Буллок вторглось в сад, где Эмилия читала, Джоз сидел в беседке, безмятежно погружая землянику в вино, а майор в индийской куртке подставлял спину Джорджи, которому пришло в голову поиграть в чехарду. Мальчик перекувырнулся и влетел прямо в стайку маленьких Буллоков с огромными бантами на шляпах и грандиозными черными кушаками, шествовавших впереди своей облаченной в траур мамаши.

«Он очень подходит по возрасту для Розы», – подумала любящая мать и бросила взгляд на свою дочку – болезненную семилетнюю девицу.

– Роза, подойди и поцелуй своего двоюродного братца, – сказала миссис Фредерик. – Ты не узнаешь меня, Джордж? Я твоя тетя.

– Я знаю вас очень хорошо, – сказал Джордж, – но я не люблю целоваться! – И он уклонился от ласк послушной кузины.

– Проводи меня к своей мамочке, шалунишка, – сказала миссис Фредерик; и обе дамы встретились после многолетнего перерыва. Пока Эмми терзали заботы и бедность, миссис Буллок ни разу не подумала о том, чтобы навестить ее, но теперь, когда Эмилия заняла достаточно видное место в свете, ее золовка, разумеется, считала свой визит в порядке вещей.

Явились и многие другие. Наша старая приятельница мисс Суорц и ее супруг с шумом и треском прискакали из Хемптон-корта со свитой лакеев, разодетых в пышные желтые ливреи, и мулатка по-прежнему изливалась Эмилии в своей пылкой любви. Нужно отдать справедливость мисс Суорц: она неизменно любила бы Эмми, если бы могла с нею видаться. – Но que voulez vous? – в таком огромном городе людям некогда бегать и разыскивать своих друзей. Стоит им выйти из рядов, и они исчезают, а мы маршируем дальше без них. Разве чье-либо отсутствие замечается на Ярмарке Тщеславия?

Как бы там ни было, но еще до истечения срока траура по мистеру Осборну Эмми оказалась в центре светского круга, члены которого были твердо уверены, что каждый, кто допускается в их общество, должен почитать себя осчастливленным. Среди них едва ли нашлась бы хоть одна леди, не бывшая в родстве с каким-нибудь пэром, хотя бы супруг ее был простым москательщиком в Сити. Некоторые из этих леди были очень учены и осведомлены: они читали произведения миссис Сомервилль и посещали Королевский институт. Другие были суровыми особами евангелического толка и придерживались Эксетер-холла. Нужно сознаться, что Эмми чувствовала себя очень неловко, внимая их пересудам, и ужасно измучилась, когда раз или два была вынуждена принять приглашение миссис Буллок. Эта леди упорно покровительствовала ей и весьма любезно решила заняться ее воспитанием. Она подыскивала для Эмилии портних, вмешивалась в ее распоряжения по хозяйству и следила за ее манерами. Она постоянно приезжала из Роухемптона и развлекала невестку бесцветной светской болтовней и жиденькими придворными сплетнями. Джоз любил послушать миссис Буллок, но майор в сердцах удалялся при появлении этой женщины с ее потугами на светскость. Доббин однажды уснул после обеда под самым носом у лысого Фредерика Буллока на одном из лучших его званых вечеров (Фред все домогался, чтобы осборновские капиталы перекочевали из банкирского дома в Стампи и Рауди к его фирме); а тем временем Эмилия, не знавшая латинского языка, не слыхавшая, кто написал последнюю нашумевшую статью в «Эдинбургском обозрении», и нимало не обеспокоенная (словно это ее вовсе не касалось) неожиданным ходом мистера Пиля при обсуждении злополучного законопроекта об эмансипации католиков, – сидела, не раскрывая рта, среди дам в обширной гостиной, глядя в окно на бархатные лужайки, аккуратно посыпанные гравием дорожки и сверкающие крыши оранжерей.

– По-видимому, она добродушна, но простовата, – сказала миссис Рауди. – А этот майор, кажется, чрезвычайно ею epris [207] .

– Ей страшно не хватает бонтонности, – заметила миссис Холиок. – Вам, милочка, никогда не удастся воспитать ее!

– Она чудовищно невежественна или ко всему равнодушна, – сказала миссис Глаури замогильным голосом и мрачно покачала головой, украшенной тюрбаном. – Я спросила у нее, когда по ее мнению, произойдет падение римского папы: в тысяча восемьсот тридцать шестом году, как считает мистер Джоуле, или в тысяча восемьсот тридцать девятом, как полагает мистер Уопшот. А она говорит: «Бедный папа! Надеюсь, что с ним ничего не случится… Что он сделал плохого?»

– Она вдова моего брата, – отвечала миссис Фредерик, – и мне кажется, дорогие мои друзья, что уже одно это обязывает нас оказывать ей всяческое внимание и руководить ее вступлением в высший свет. Вы, разумеется, понимаете, что у тех, чьи разочарования так хорошо известны, не может быть корыстных соображений!

– Бедняжка эта милая миссис Буллок, – сказала миссис Рауди, обращаясь к миссис Холиок, с которой они уезжали вместе, – вечно она что-то замышляет и подстраивает! Ей хочется, чтобы счет миссис Осборн был переведен из нашего банка в ее. А ее старания подладиться к этому мальчику и держать его при своей подслеповатой Розочке положительно смешны!

– Хоть бы эта Глаури подавилась своим «Греховным человеком» и «Битвой Армагеддона»! – воскликнула ее собеседница; и карета покатила через Патнийский мост.
Но такое общество было чересчур изысканным для Эмми, и поэтому все запрыгали от радости, когда было решено предпринять заграничную поездку.

ГЛАВА LXII. Am Rhein [208]

В одно прекрасное утро, через несколько недель после довольно обыденных событий, описанных выше, когда парламент закрылся, лето было в разгаре и все приличное лондонское общество собиралось покинуть столицу в поисках развлечений или здоровья, пароход «Батавец» отчалил от Тауэрской пристани, нагруженный изрядным количеством английских беглецов. На палубе были подняты тенты, скамьи и переходы заполнили десятки румяных детей, хлопотливые няньки, дамы в прелестнейших розовых шляпках и летних платьях, джентльмены в дорожных фуражках и полотняных жакетах (только что отпустившие себе усы для предстоящего путешествия), и дородные, подтянутые старые ветераны в накрахмаленных галстуках и отлично вычищенных шляпах – из тех, что наводняют Европу со времени заключения мира и привозят национальное Goddem [209] во все города континента. Над ними высились горы шляпных картонок, брамовских шкатулок и несессеров. Были среди пассажиров жизнерадостные кембриджские студенты, отправлявшиеся с воспитателем заниматься науками в Нонненверт или Кенигсвинтер; были ирландские джентльмены с лихими бакенбардами, сверкавшие драгоценностями, болтавшие неустанно о лошадях и необычайно вежливые с молодыми дамами, которых кембриджские юнцы и их бледнолицый воспитатель, наоборот, избегали с чисто девической застенчивостью. Были старые фланеры с Пэл-Мэл, направлявшиеся в Эмс и Висбаден на лечение водами – чтобы смыть обеды минувшего сезона, – и для легонькой рулетки и trente et quarante [210] – чтобы поддержать в себе приятное возбуждение. Был тут и старый Мафусаил, женившийся на молодой девушке, а при нем – капитан гвардии Папильон, державший ее зонтик и путеводители. Был и молодой Май, отбывавший в свадебное путешествие (его супруга была раньше миссис Зимни и училась в школе с бабушкой мистера Мая). Был тут сэр Джон и миледи с десятком ребят и соответствующим количеством нянек; и знатнейшее из знатнейших семейство Бейракрсов, сидевшее особняком у кожуха, глазея на всех и каждого, но ни с кем не вступая в разговоры. Их кареты, украшенные гербами, увенчанные грудами багажа, помещались на фордеке вместе с десятком таких же экипажей. Пробраться среди них было нелегко, и бедным обитателям носовых кают едва оставалось место для передвижения. В числе их было несколько еврейских джентльменов с Хаундсдич, которые везли с собой собственную провизию и могли бы закупить половину веселой публики в большом салоне; несколько работяг с усами и папками, которые, не пробыв на пароходе и получаса, уже принялись за свои наброски; две-три французских femmes de chambre, которых укачало еще до того, как пароход миновал Гринвич; и два-три грума, которые слонялись по соседству со стойлами лошадей, находившихся на их попечении, или же, наклонившись через борт у пароходного колеса, беседовали о том, какие лошади годятся для Леджера и сколько им самим предстоит выиграть или проиграть на Гудвудских скачках.

Все курьеры, обследовав корабль и разместив своих хозяев в каютах или на палубе, собрались в кучку и начали болтать и курить. Еврейские джентльмены, присоединившись к ним, разглядывали экипажи. Там была большая карета сэра Джона, вмещавшая тринадцать человек; экипаж милорда Мафусаила; коляска, бричка и фургон милорда Бейракрса, за которые он предоставлял платить кому угодно. Изумительно, как милорд вообще добывал наличные деньги для дорожных расходов! Еврейские джентльмены знали, как он их добывал. Им было известно, сколько у его милости денег в кармане, какой он заплатил за них процент и кто дал ему их. Наконец был там очень чистенький, красивый дорожный экипаж, заинтересовавший курьеров.

– A qui cette voiture la? [211] – спросил один проводник-толмач, с большой сафьяновой сумкой через плечо и с серьгами в ушах, у другого, с серьгами в ушах и с большой сафьяновой сумкой.

– C\'est a Kirsch, je pense – je l\'ai vu toute a l\'heure – qui prenait des sangviches dans la voiture [212] , – отвечал тот на чистейшем германо-французском языке.

В это время Кирш вынырнул из трюма, где он, уснащая свою речь ругательствами на всех языках мира, громогласно командовал матросами, занятыми размещением пассажирского багажа. Подойдя к своим собратьям-толмачам, он осведомил их, что экипаж принадлежит сказочно богатому набобу из Калькутты и Ямайки, которого он нанялся сопровождать во время путешествия. И как раз в эту минуту какой-то юный джентльмен, которого попросили удалиться с мостика между кожухов, – спрыгнул на крышу кареты лорда Мафусаила, оттуда пробрался по другим экипажам на свой собственный, спустился с него и влез в окно внутрь кареты под возгласы одобрения взиравших на это курьеров.

– Nous aliens avoir une belle traverse [213] , monsieur Джордж, – сказал курьер, ухмыляясь и приподняв свою фуражку с золотым галуном.

– К черту ваш французский язык! – сказал молодой джентльмен. – А где галеты?

На это Кирш ответил ему по-английски, или на такой имитации английского языка, с какой мог справиться, потому что, хотя monsieur Кирш обращался свободно со всеми языками, он не знал как следует ни одного и говорил на всех одинаково бегло и неправильно.

Властный молодой джентльмен, жадно поглощавший галеты (ему действительно уже пора было подкрепиться, так как он завтракал в Ричмонде, целых три часа тому назад), был нашим молодым другом Джорджем Осборном. Дядя Джоз и мать мальчика сидели на юте вместе с джентльменом, с которым они проводили большую часть времени, – все четверо отправлялись в летнее путешествие.

Джоз расположился на палубе под тентом, чуть-чуть наискосок от графа Бепракрса и его семейства, которые всецело занимали внимание бенгальца. Оба благородных супруга выглядели несколько моложе, чем в достопамятном 1815 году, когда Джоз видел их в Брюсселе (разумеется, в Индии он всегда заявлял, что близко знаком с ними). Волосы леди Бейракрс, в то время темные, теперь были прекрасного золотисто-каштанового цвета, а бакенбарды лорда Бейракрса, прежде рыжие, теперь почернели и на свету отливали то красным, то зеленым. Но как ни изменилась эта благородная чета, все же она целиком занимала мысли Джоза. Присутствие лорда заворожило его, и он не мог смотреть ни на что другое.

– По-видимому, эти господа вас сильно интересуют, – сказал Доббин, глядя на Джоза с улыбкой. Эмилия тоже рассмеялась. Она была в соломенной шляпке с черными лентами и в траурном платье, но веселая суета, обычная во время путешествия, радовала и волновала ее, поэтому вид у нее был особенно счастливый.

– Какой чудесный день, – сказала Эмми и добавила, проявляя большую оригинальность: – Надеюсь, переезд будет спокойный.

Джоз махнул рукой, пренебрежительно покосившись на знатных особ, сидевших напротив.

– Доведись тебе побывать там, где мы плавали, – сказал он, – ты не стала бы беспокоиться насчет погоды!

Однако, хотя он и был старым морским волком, он все же отчаянно страдал от морской болезни и провел ночь в карете, где курьер отпаивал его грогом и всячески за ним ухаживал.

В положенное время эта веселая компания высадилась на роттердамской пристани, откуда другой пароход доставил их в Кельн. Здесь экипаж и все семейство были спущены на берег, и Джоз, к немалой своей радости, убедился, что о его прибытии кельнские газеты оповестили так: «Herr Graf Lord von Sedley nebst Begleitung aus London» [214] .

Джоз привез с собой придворный костюм; он же уговорил Доббина захватить в дорогу все свои военные регалии. Мистер Седли заявил о своем намерении представляться иностранным дворам, чтобы свидетельствовать свое почтение государям тех стран, которые он почтит своим посещением.

Где бы ни останавливалась наша компания, мистер Джоз при всяком удобном случае завозил свою визитную карточку и карточку майора «нашему посланнику». С большим трудом удалось его уговорить не надевать треуголку и панталоны с чулками в гости к английскому консулу в вольном городе Юденштадте, когда этот гостеприимный чиновник пригласил наших путешественников к себе на обед. Джоз вел путевой дневник и прилежно отмечал недостатки или достоинства гостиниц, в которых останавливался, и вин и блюд, которые вкушал.

Что касается Эмми, то она была очень счастлива и довольна. Доббин носил за нею складной стул и альбом для рисования и любовался рисунками простодушной маленькой художницы, как никто никогда не любовался ими раньше. Эмилия усаживалась на палубе и рисовала скалы и замки или садилась верхом на ослика и поднималась к старинным разбойничьим башням в сопровождении своих двух адъютантов, Джорджи и Доббина. Она смеялась – смеялся и сам майор – над его забавной фигурой, когда он ехал верхом на осле, касаясь земли своими длинными ногами. Доббин служил переводчиком для всего общества – он хорошо изучил немецкий язык по военной литературе – и вместе с восхищенным Джорджем вспоминал во всех подробностях знаменитые кампании на Рейне и в Пфальце. За несколько недель Джордж, благодаря постоянным беседам на козлах экипажа с герром Киршем, сделал изумительные успехи в усвоении верхненемецкого диалекта и болтал со слугами в гостиницах и с форейторами так бойко, что приводил в восторг свою мать и потешал опекуна.

Мистер Джоз редко принимал участие в послеобеденных экскурсиях своих спутников. По большей части он после обеда спал или нежился в беседках очаровательных гостиничных садов. Ах, эти сады на Рейне! Тихий, залитый солнцем пейзаж, лиловатые горы, отраженные в величественной реке, – кто, повидав вас хоть раз, не сохранит благодарного воспоминания об этих картинах безмятежного покоя и красоты? Отложить перо и только подумать об этой прекрасной Рейнской земле – и то уже чувствуешь себя счастливым! Летним вечером стада спускаются с гор, мыча и позвякивая колокольчиками, и бредут к старому городу с его древними крепостными рвами, воротами, шпилями и густыми каштанами, от которых тянутся по траве длинные синие тени. Небо и река под ним пылают багрянцем и золотом. Уже выглянул месяц и бледно светит на закатном небе. Солнце садится за высокие горы, увенчанные замками; ночь наступает внезапно, река все больше темнеет; свет из окон старых укреплений, струясь, отражается в ней, и мирно мерцают огоньки в деревнях, что приютились у подножия холмов на том берегу.

Итак, Джоз любил хорошенько поспать, прикрыв лицо индийским платком, а потом прочитывал известия из Англии и всю, от слова до слова, замечательную газету «Галиньяни» (да почиют на основателях и владельцах этого пиратского листка благословения всех англичан, когда-либо побывавших за границей!). Но бодрствовал Джоз или спал, его друзья легко без него обходились. Да, они были очень счастливы! Часто по вечерам они ходили в оперу – на те милые, непритязательные оперные представления в немецких городах, где дворянское сословие проливает слезы и вяжет чулки, сидя по одну сторону, а бюргерское сословие – по другую, и его лучезарность герцог со своим лучезарным семейством – все такие жирные, добродушные – являются и рассаживаются посредине в большой ложе; а партер заполняют офицеры с осиными талиями, с усами цвета соломы и с окладом – два пенса в день. Здесь для Эмми был неисчерпаемый источник радости, здесь впервые ей открылись чудеса Моцарта и Чимарозы. О музыкальных вкусах майора мы уже упоминали и одобряли его игру на флейте. Но, быть может, больше всего удовольствия во время исполнения этих опер ему доставляло созерцание восхищенной Эмми. Эти божественные музыкальные произведения явились для нее новым миром любви и красоты. Эмилия обладала тончайшей чувствительностью, – могла ли она оставаться равнодушной, слушая Моцарта? Нежные арии Дон-Жуана пробуждали в ней столь дивные восторги, что она, становясь на молитву перед отходом ко сну, задавалась вопросом: не грех ли чувствовать такое упоение, каким переполнялось ее кроткое сердечко, когда она слушала «Vedrai Carino» или «Balti Batti»? Но майор, к которому обратилась она по этому поводу, как к своему советнику по богословским вопросам (сам он был человеком благочестивым и набожным), сказал Эмилии, что его лично всякая красота в искусстве и в природе исполняет не только счастья, но и благодарности и что удовольствие, получаемое от прекрасной музыки, как и при созерцании звезд на небе или красивого пейзажа и картины, составляет благо, за которое мы должны благодарить небо столь же искренне, как и за всякие иные земные дары. И в ответ на кое-какие слабые возражения миссис Эмилии (почерпнутые из теологических трудов, вроде «Прачки Финчлейской общины» и других произведений той же школы, каковыми миссис Осборн снабжали во время ее жизни в Бромптоне) Доббин рассказал ей восточную басню о филине, который считал, что солнечный свет невыносим для глаз и что соловья сильно переоценивают.

– Одним свойственно петь, другим ухать, – сказал он, смеясь, – но вам с таким сладким голоском, конечно, подобает быть среди соловьев!

Я с удовольствием останавливаюсь на этой поре ее жизни, и мне приятно думать, что Эмми была весела и довольна. Ведь до сих пор ей почти не приходилось вести такую жизнь, а окружавшая ее обстановка мало содействовала развитию в ней ума и вкуса. До последнего времени ее подавляли вульгарные умы. Таков жребий многих женщин. И так как каждая особа прекрасного пола – соперница всех других себе подобных, то в их милостивом суждении робость выдается за недомыслие, а доброта за тупость: суровее же всего инквизиторши осуждают молчание, которое есть не что иное, как безмолвный протест, робкое отрицание несносного апломба власть имущих. Точно так же, мой дорогой и образованный читатель, окажись мы с вами сегодня вечером, скажем, в обществе зеленщиков, едва ли наша беседа блистала бы остроумием. И с другой стороны, окажись зеленщик за вашим изысканным и просвещенным чайным столом, где каждый говорит умные вещи, а каждая светская и именитая дама грациозно обливает грязью своих подруг, возможно, что этот чужак также не отличался бы особой разговорчивостью и никого не заинтересовал бы, да и сам никем бы не заинтересовался.

Кроме того, надо вспомнить, что бедняжка Эмилия до сих пор не встречалась с настоящими джентльменами. Может быть, эта разновидность человеческого рода попадается реже, чем кажется на первый взгляд. Кто из нас найдет среди своих знакомых много людей, чьи цели благородны, чья честность неизменна, и не только неизменна в себе самой, но и является честностью высшего порядка; людей, которых отсутствие подлости делает простыми; людей, которые могут прямо смотреть в лицо всем, с одинаковой мужественной приязнью к великим и к малым? Все мы знаем сотни людей, у которых отлично сшиты сюртуки, десятка два, обладающих отличными манерами, и одного или двух счастливцев, которые вращаются, так сказать, в избранных кругах и сумели оказаться в самом центре фешенебельного мира, – но сколько в их числе настоящих джентльменов? Давайте возьмем клочок бумаги, и каждый пусть составит список!

В свой список я без всяких колебаний заношу моего друга майора. У него были очень длинные ноги и желтое лицо, и он немного пришепетывал, отчего при первом знакомстве казался чуть-чуть смешным, но судил он о жизни здраво, голова у него работала исправно, жизнь он вел честную и чистую, а сердце имел горячее и кроткое. Конечно, у него были очень большие руки и ноги, над чем много смеялись оба Джорджа Осборна, любившие изображать Доббина в карикатурном виде. Их насмешки, возможно, мешали бедной маленькой Эмилии оценить майора по достоинству. Но разве мы все не заблуждались насчет своих героев и не меняли своих мнений сотни раз? Эмми в это счастливое время убедилась, что ее мнение о Доббине изменилось очень сильно.

Пожалуй, это было самое счастливое время в жизни обоих, но едва ли они это сознавали. Кто из нас может вспомнить какую-нибудь минуту в своей жизни и сказать, что это – кульминационная точка, вершина человеческой радости? Но, во всяком случае, эти двое были довольны и наслаждались веселой летней поездкой не меньше, чем всякая другая чета, покинувшая Англию в том году. Джорджи всегда ходил с ними в театр, но после представления на Эмми набрасывал шаль майор. А во время прогулок мальчуган убегал вперед и взбирался то на какую-нибудь башню, то на дерево, в то время как Эмми с майором спокойно оставались внизу: он невозмутимо покуривал сигару, она срисовывала пейзаж или развалины. Именно во время этого путешествия я, автор настоящей повести, в которой каждое слово – правда, имел удовольствие впервые увидеть их и познакомиться с ними.

Полковника Доббина и его спутников я встретил впервые в уютном великогерцогском городке Пумперникеле (том самом, где сэр Питт Кроули когда-то блистал в качестве атташе, но то было в стародавние дни, еще до того, как известие о битве при Аустерлице обратило в бегство всех английских дипломатов, бывших в Германии). Они прибыли в карете с переводчиком-проводником, остановились в отеле «Erbprinz» [215] , лучшем в городе, и обедали за табльдотом. Все обратили внимание на величественную осанку Джоза и на то, как он с видом знатока потягивал, или вернее, посасывал иоганисбергер, заказанный к обеду. У маленького мальчика был тоже, как мы заметили, отменный аппетит, и с отвагой, делавшей честь его нации, он уплетал Schinken, Braten, Kartoffeln [216] , клюквенное варенье, салат, пудинги, жареных цыплят и печенку. После пятнадцатого, кажется, блюда, он закончил обед десертом, часть которого даже унес с собой. Дело в том, что какие-то юнцы за столом потешались над хладнокровием мальчугана и его смелыми и независимыми манерами и посоветовали ему сунуть себе в карман горсть миндального печенья, каковое он и грыз по дороге в театр, куда ходили все обитатели этого веселого немецкого городка. Дама в черном, мать мальчика, смеялась, краснела и, по-видимому, была чрезвычайно довольна, хотя и взирала на выходки своего сына с некоторым смущением. Я помню, что полковник – он весьма скоро потом был произведен в этот чин – подшучивал над мальчиком и с самым серьезным видом дразнил его, указывая на те блюда, которых тот еще не пробовал, и умоляя не сдерживать своего аппетита, а брать по второй порции.

В тот вечер в великогерцогском пумперникельском придворном театре шел так называемый гастрольный спектакль, и мадам Шредер-Девриен, тогда еще в расцвете красоты и таланта, исполняла роль героини в изумительной опере «Фиделио». Из кресел партера мы видели четырех своих друзей по табльдоту в ложе, которую владелец отеля «Erbprinz», Швендлер, абонировал для самых почетных своих постояльцев. И я не мог не заметить, какое впечатление производили чудесная актриса и музыка на миссис Осборн – так называл ее, как мы слышали, полный джентльмен с усами. Во время замечательного хора пленников, над которым прелестный голос певицы взлетал и парил в восхитительной гармонии, на лице у английской леди появилось выражение такого изумления и восторга, что даже этот циник-атташе, маленький Фипс, который разглядывал ее в бинокль, удивленно просюсюкал:

– Божже мой, право приэттно видеть женщину, спэссобную нэ таккие чюсства!

А в сцене в тюрьме, где Фиделио, бросаясь к своему супругу, восклицает: «Nichts, nichts, mein Florestan» [217] , Эмилия, позабыв обо всем на свете, даже закрывала лицо носовым платочком. В эту минуту все женщины в театре всхлипывали, но, – вероятно, потому, что мне было суждено написать биографию именно этой леди, – я обратил внимание только на нее.

На следующий день шла другая вещь Бетховена – «Die Schlacht bei Vittoria» [218] . В начале пьесы вводится песенка про Мальбрука – намек на стремительное продвижение французской армии. Затем – барабаны, трубы, гром артиллерии, стоны умирающих, и, наконец, торжественно и мощно звучит «God save the King» [219] .

В зале было десятка два англичан, не больше, но при звуках этой любимой и знакомой мелодии все они – мы, молодежь в креслах партера, сэр Джон и леди Булминстер (нанявшие в Пумперникеле дом для воспитания своих девятерых детей), толстый джентльмен с усами, долговязый майор в белых парусиновых брюках и леди с маленьким мальчиком, которых майор так ласково опекал, даже проводник Кирш, сидевший на галерее, – все поднялись со своих мест и встали навытяжку, утверждая свою принадлежность к милой старой британской нации. А Солитер, charge d\'affaires [220] , встал во весь рост и раскланивался и улыбался так, словно представлял всю империю. Солитер был племянником и наследником старого маршала Типтофа, появлявшегося в этой книге незадолго перед битвой при Ватерлоо под именем генерала Типтофа, командира *** полка, в котором служил майор Доббин, – осыпанный почестями, он умер в том же году, поев заливного с Куликовыми яйцами. После смерти генерала его величество всемилостивейше препоручил полк полковнику сэру Майклу О\'Дауду, кавалеру ордена Бани, который уже командовал этим полком во многих славных сражениях.

Солитер, должно быть, встречался с полковником Доббином в доме маршала, полкового командира полковника, потому что узнал его в тот вечер в театре. И вот представитель его величества проявил необычайную благосклонность: он вышел из ложи и публично обменялся рукопожатием со своим новообретенным знакомым.

– Взгляните-ка на этого чертова хитреца Солитера, – шепнул Фипс, наблюдавший за своим начальником из кресел. – Чуть где-нибудь появится хорошенькая женщина, он тотчас туда втирается. Но скажите, для чего же иного и созданы дипломаты?

– Не имею ли я чести обращаться к миссис Доббин? – спросил посол с обворожительной улыбкой. Джорджи громко расхохотался и воскликнул:

– Вот это здорово, честное слово!

Эмми и майор густо покраснели (мы видели их из первых рядов партера).

– Эта леди – миссис Джордж Осборн, – сказал майор, – а это ее брат, мистер Седли, выдающийся чиновник бенгальской гражданской службы. Позвольте мне представить его вашей милости.

Милорд совершенно сразил Джоза, удостоив его любезнейшей улыбки.

– Вы намерены пожить в Пумперникеле? – спросил он. – Скучное место! Но нам нужны светские люди, и мы постараемся, чтобы вы провели здесь время как можно приятнее. Мистер… кха-кха… миссис… гм-гм! Буду иметь честь навестить вас завтра в вашей гостинице.

И он удалился с парфянской улыбкой и взглядом, которые, по его убеждению, должны были убить миссис Осборн наповал.

По окончании представления мы столпились в вестибюле и видели, как общество разъезжалось. Вдовствующая герцогиня уехала в своей дребезжащей старой колымаге, в сопровождении двух верных сморщенных старушек фрейлин и маленького, засыпанного нюхательным табаком камергера на журавлиных ножках, в коричневом паричке и зеленом мундире, покрытом орденами, среди которых ярче всего сияла звезда и широкая желтая лента ордена св. Михаила Пумперникельского. Пророкотали барабаны, гвардия отдала честь, и старый рыдван укатил.

Затем появились его лучезарность герцог и все лучезарное семейство в окружении главных должностных лиц государства. Герцог благосклонно кланялся всем. Гвардия снова отдала честь, ярко вспыхнули факелы в руках скороходов, одетых во все красное, и лучезарные кареты покатили к старому герцогскому дворцу, венчавшему своими башнями и шпилями гору Шлоссберг. В Пумперникеле все знали друг друга. Не успевал там появиться иностранец, как уже министр иностранных дел или какое-нибудь другое крупное или мелкое должностное лицо ехали в отель «Erbprinz» и осведомлялись об имени вновь прибывших.

Итак, мы наблюдали за разъездом из театра. Солитер отправился домой пешком, закутавшись в плащ, с которым всегда стоял наготове его огромный лакей, и как нельзя более похожий на Дон-Жуана. Супруга премьер-министра только что втиснулась в свой портшез, а ее дочь, очаровательная Ида, только что надела капор и деревянные калошки, когда к подъезду направилась знакомая нам компания англичан. Мальчик зевал, майор старался приладить шаль на голове миссис Осборн, а мистер Седли шел, заломив набекрень парадный шапокляк и заложив руки за борт объемистого белого жилета. Мы сняли шляпы и раскланялись со своими знакомыми по табльдоту, и леди в ответ наградила нас милой улыбкой и реверансом, которые у кого угодно вызвали бы чувство благодарности.

Гостиничная карета под надзором хлопотливого мистера Кирша ждала у театра, чтобы отвезти всю компанию домой. Но толстяк заявил, что пойдет пешком и по дороге выкурит сигару. Остальные трое, посылая нам поклоны и улыбки, уехали без мистера Седли. Кирш, с сигарным ящиком под мышкой, последовал за своим хозяином.

Мы все пошли вместе и завели с тучным джентльменом беседу об agrements [221] городка. Для англичан здесь много интересного и приятного: устраиваются охотничьи выезды и облавы; гостеприимный двор постоянно дает балы и вечера; общество, в общем, хорошее; театр отличный, а жизнь дешева.

– А наш посланник, видимо, чрезвычайно любезный и обходительный человек, – сказал наш новый знакомый. – При таком представителе и… и хорошем враче, пожалуй, это местечко нам подойдет. Спокойной ночи, джентльмены!

И под Джозом затрещали ступеньки лестницы, ведшей к его опочивальне, куда он и проследовал в сопровождении Кирша со светильником. А мы уже мечтали о том, что его хорошенькая сестра соблазнится подольше пробыть в этом городе.

ГЛАВА LXIII, в которой мы встречаемся со старой знакомой

Столь отменная любезность со стороны лорда Солитера произвела, разумеется, самое благоприятное впечатление на мистера Седли, и на следующее же утро за завтраком Джоз высказал мнение, что Пумперникель лучшее из всех местечек, которые они посетили за время своего путешествия. Уразуметь мотивы и уловки Джоза было нетрудно, и лицемер Доббин тихонько посмеивался, догадавшись по глубокомысленному виду бывшего коллектора и по уверенности, с какой тот разглагольствовал о замке Солитеров и о других членах этой фамилии, что Джоз еще рано утром успел заглянуть в «Книгу пэров», которую повсюду возил с собой. Да, он встречался с высокопочтенным графом Бэгуигом, отцом его милости. Наверное, встречался – он видал его… на высочайшем выходе… Разве Доб не помнит этого? И когда посланник, верный своему обещанию, явился к ним с визитом, Джоз принял его с такими почестями и поклонами, какие редко выпадали на долю этого заштатного дипломата. По прибытии его превосходительства Джоз мигнул Киршу, и тот, заранее получив инструкции, вышел распорядиться, чтобы подали угощение в виде холодных закусок, заливных и прочих деликатесов, которые и внесли в комнату на подносах и которые Джоз стал настоятельно предлагать вниманию своего благородного гостя.

Солитер готов был задержаться у них на любых условиях, лишь бы иметь возможность вдоволь полюбоваться на ясные глазки миссис Осборн (ее свежее личико удивительно хорошо переносило дневной свет). Он задал Джозу два-три ловких вопроса об Индии и тамошних танцовщицах, спросил у Эмилии, кто этот красивый мальчик, который был с нею, поздравил изумленную маленькую женщину с той сенсацией, которую произвело ее появление в театре, и пытался обворожить Доббина, заговорив о последней войне и о подвигах пумперникельского отряда под командой наследного принца, ныне герцога Пумперникельского.

Лорд Солитер унаследовал немалую толику фамильной галантности и искренне верил, что каждая женщина, на которую ему угодно было бросить любезный взгляд, уже влюблена в него. Он расстался с Эмми вполне убежденный, что сразил ее своим остроумием и прочими чарами, и отправился к себе домой, чтобы написать ей любовную записочку. Но Эмми не была очарована, ее лишь озадачили его улыбочки, хихиканье, его надушенный батистовый носовой платочек и лакированные сапоги на высоких каблуках. Она не поняла и половины его комплиментов. При своем малом знании людей она никогда еще не встречала профессионального дамского угодника и потому смотрела на милорда как на нечто скорее курьезное, чем приятное, и если не восхищалась им, то уж, наверное, изумлялась, на него глядя. Зато Джоз был в полном восторге.

– Как приветлив милорд! – говорил он. – Как было любезно со стороны милорда обещать прислать мне своего врача! Кирш, сейчас же отвезите наши карточки графу де Шлюссельбаку. Мы с майором будем иметь величайшее удовольствие как можно скорее засвидетельствовать наше почтение при дворе. Достаньте мой мундир, Кирш!.. Обоим нам мундиры! Свидетельствовать свое почтение иностранным государям, как и представителям своей родины за границей, – это знак вежливости, которую обязан проявлять в посещаемых им странах всякий английский джентльмен!

Когда явился врач, присланный Солитером, – доктор фон Глаубер, лейб-медик его высочества герцога, – он быстро убедил Джоза в том, что минеральные источники Пумперникеля и специальное лечение, применяемое доктором, непременно возвратят бенгальцу молодость и стройность фигуры.

– Ф прошлый год, – рассказывал он, – к нам приехаль генераль Бюлькли, английский генераль, два раз так тольсты, как ви, сэр. Я послаль его домой софсем тонкий через три месяц, а через два он уже танцеваль з баронесс Глаубер!

Решение было принято: источники, доктор, двор и charge d\'affaies убедили Джоза, и он предложил провести осень в этой восхитительной местности. Верный своему слову, charge d\'affaires на следующий же день представил Джоза и майора Виктору Аврелию XVII; на аудиенцию к этому монарху их провожал граф де Шлгоссельбак, министр двора.

Они тут же получили приглашение на придворный обед, а когда стало известно их намерение прожить в городе подольше, то самые светские дамы столицы немедленно явились с визитом к миссис Осборн. И так как ни у одной из них, как бы она ни была бедна, не было титула ниже баронессы, то восторг Джоза не поддается описанию. Он послал письмо Чатни, члену своего клуба, и сообщил ему, что чины бенгальской службы пользуются в Германии большим почетом, что он, Джоз, собирается показать своему другу, графу де Шлюссельбаку, как охотятся на кабанов в Индии, и что его августейшие друзья, герцог и герцогиня, – олицетворенная доброта и учтивость.

Эмми тоже была представлена августейшей фамилии, и так как в известные дни ношение траура при дворе не разрешается, то она появилась в розовом креповом платье с брильянтовым аграфом на корсаже, подаренным ей братом, и была так хороша в этом наряде, что герцог и двор (мы уже не говорим о майоре – он едва ли когда раньше видел Эмилию в вечернем туалете и клялся, что она выглядит не старше двадцати пяти лет) восхищались ею сверх всякой меры.

В этом платье она на придворном балу прошлась в полонезе с майором Доббином, и в том же несложном танце мистер Джоз имел честь выступать с графиней фон Шлюссельбак, старой дамой, немного горбатой, но зато имевшей в семейном гербе не менее шестнадцати эмблем и девизов и связанной родством с половиной царствующих домов Германии.

Пумперникель расположен в веселой долине, по которой текут, сверкая на солнце, плодоносные воды Пумпа, чтобы слиться где-то с Рейном, – у меня под рукой нет карты, и я не могу точно сказать, где именно. В некоторых местах река настолько глубока, что по ней ходит паром; в других она только-только вертит колеса мельниц. В самом Пумперникеле пред-пред-предпоследняя его лучезарность, великий и прославленный Виктор Аврелий XIV, выстроил грандиозный мост, на котором воздвигнута его собственная статуя, окруженная наядами и эмблемами победы, мира и изобилия. Ногой своей он попирает выю поверженного турка, – история повествует, что при освобождении Вены Собесским он вступил в бой с янычаром и пронзил его насквозь. Нимало не смущаясь страданиями этого поверженного магометанина, в муках извивающегося у его ног, герцог кротко улыбается и указывает жезлом по направлению к Aurelius Platz [222] , где он начал воздвигать новый дворец, который стал бы чудом своего века, если бы только у славного герцога хватило средств для окончания постройки. Но завершение Монплезира (честные немцы называют его Монблезиром) было отложено из-за отсутствия свободных денег, и ныне дворец и его парк и сад находятся в довольно запущенном состоянии и по своим размерам только в десять раз превышают потребности двора царствующего монарха.

Разбитые здесь сады должны были соперничать с версальскими, и среди террас и рощ до сих пор красуется несколько огромных аллегорических фонтанов, которые в дни празднеств извергают чудовищные пенистые струи, пугая зрителей таким разгулом водной стихии. Есть там и грот Трофония, где свинцовые тритоны при помощи какого-то хитрого устройства могут не только извергать воду, но и извлекать ужаснейшие стоны из своих свинцовых раковин; есть и купальня нимф и Ниагарский водопад, которым окрестные жители не устают восхищаться, когда собираются на ежегодную ярмарку при открытии ландтага или на празднества, которыми этот счастливый народец до сих пор отмечает дни рождения или бракосочетания своих владетельных правителей.

Тогда из всех городов герцогства, простирающегося почти на десять миль, – из Болкума, лежащего у его западной границы и угрожающего Пруссии; из Грогвица, где у князя есть охотничий домик и где его владения отделяются рекою Пумп от владений соседнего князя Поцентальского; из всех деревенек, рассеянных по этому счастливому княжеству, с ферм и мельниц вдоль Пумпа поселянки в красных юбках и бархатных головных уборах и поселяне в треугольных шляпах и с трубками в зубах стекаются в столицу и принимают участие в ярмарочных развлечениях и празднествах. Тогда театры устраивают даровые представления; тогда играют фонтаны Монблезира (к счастью, ими любуется целое общество, а то смотреть на них в одиночестве страшно); тогда приезжают акробаты и бродячие цирки (всем известно, как его лучезарность увлекся одной из цирковых наездниц, причем распространено мнение, что la petite vivandiere [223] , как ее называли, была шпионкой и собирала сведения в пользу Франции), и восхищенному народу разрешают проходить по всему великогерцогскому дворцу, из комнаты в комнату, и любоваться скользким паркетом, богатыми драпировками и плевательницами у дверей бесчисленных покоев. В Монблезире есть один павильон, построенный Аврелием Виктором XV – великим государем, но чересчур падким на удовольствия; мне говорили, что этот павильон – чудо фривольной элегантности. Он расписан эпизодами из истории Вакха и Ариадны, а стол в нем вкатывается и выкатывается при помощи ворота, что избавляло обедающих от вмешательства прислуги. Но помещение это было закрыто Барбарой, вдовой Аврелия XV, суровой и набожной принцессой из дома Болкумов и регентом герцогства во время славного малолетства ее сына и после смерти супруга, взятого могилой в расцвете слишком веселой жизни.

Пумперникельский театр известен и знаменит в этой части Германии. Он пережил полосу упадка, когда нынешний герцог во дни своей юности настоял на исполнении в театре своих собственных опер. Рассказывают, что однажды, сидя в оркестре и слушая репетицию, герцог пришел в бешенство и разбил фагот о голову капельмейстера, который вел оперу в слишком медленном темпе. В эту же пору герцогиня София писала комедии, которые, должно быть, невыносимо было смотреть. Но теперь герцог исполняет свою музыку в интимном кружке, а герцогиня показывает свои пьесы только знатным иностранцам, посещающим ее гостеприимный двор.

Двор содержится с немалым комфортом и пышностью. Когда устраивают балы, то, будь даже за ужином четыреста приглашенных, все же на каждых четырех гостей полагается один лакей в алой ливрее и кружевах и всем подают на серебре. Празднества и развлечения следуют одно за другим без перерыва. У герцога есть свои камергеры и шталмейстеры, а у герцогини – свои статс-дамы и фрейлины, точь-в-точь как у других владетельных князей, более могущественных.

Конституция предусматривает, или предусматривала, умеренный деспотизм, ограниченный ландтагом, который мог быть, а мог и не быть избран. Сам я в бытность свою в Пумперникеле ни разу не слышал, чтобы он собирался на заседания. Премьер-министр жил в третьем этаже, а министр иностранных дел занимал удобную квартиру над кондитерской Цвибака. Армия состояла из великолепного оркестра, который также выполнял свои обязанности и на сцене, где было чрезвычайно приятно видеть этих достойных молодцов, марширующих в турецких костюмах, нарумяненных, с деревянными ятаганами в руках, или в виде римских воинов с офиклеидами и тромбонами, – приятно, говорю я, было увидеть их опять вечером, после того как вы все утро слышали их на Aurelius Platz, где они играли напротив кафе, в котором вы завтракали. Кроме оркестра, был еще пышный и многочисленный штаб офицеров и, кажется, несколько солдат. Три или четыре солдата в гусарской форме, вдобавок к постоянным часовым, несли дежурство во дворце, но я никогда не видал их верхом на лошади. Да и что было делать кавалерии во времена безмятежного мира? И куда, скажите на милость, могли бы гусары ездить?

Все члены общества, – конечно, мы говорим о благородном обществе, ибо что касается бюргеров, то никто от нас не ожидает, чтобы мы обращали на них внимание, – ездили друг к другу в гости. Ее превосходительство мадам де Бурст принимала у себя раз в неделю, ее превосходительство мадам де Шнурбарт тоже имела свой приемный день, театр был открыт дважды в неделю, раз в неделю происходили всемилостивейшие приемы при дворе; таким образом, жизнь превращалась в нескончаемую цепь удовольствий в непритязательном пумперникельском Духе.

Что в городе бывали распри – этого никто не может отрицать. Политикой в Пумперникеле занимались с большой страстностью, и партии жестоко враждовали между собой. Существовала фракция Штрумф и партия Ледерлунг; одну поддерживал наш посланник, другую – французский charge d\'affaires мосье де Макабо. И стоило только нашему посланнику высказаться за мадам Штрумф, которая, несомненно, пела лучше, чем ее соперница мадам Ледерлунг, и считала в своем диапазоне на три ноты больше, – стоило только, говорю я, нашему посланнику высказать хоть какое-нибудь мнение, чтобы французский дипломат сейчас же занял противоположную позицию.

Все жители города примыкали к той или к другой из этих двух партий. Ледерлунг, что и говорить, была миловидным созданием и голос имела если и по большой, то очень приятный, а Штрумф, вне всякого сомнения, была уже не первой молодости и не в расцвете красоты и к тому же чересчур полна: например, когда она выходила в последней сцене в «Сомнамбуле» в ночной рубашке, с лампой в руке и ей нужно было вылезать из окна и пробираться по доске через ручей у мельницы, она с трудом протискивалась в окно, а доска сгибалась и трещала под ее тяжестью. Но зато как она пела в финале! И с каким бурным чувством кидалась в объятия Эльвино, – кажется, еще немного – и она задушила бы его! Между тем как маленькая Ледерлунг… но довольно сплетничать, – важно то, что эти дамы были знаменами французской и английской партий в Пумперникеле, и все общество делилось на приверженцев одной из этих двух великих наций.

На нашей стороне были министр внутренних дел, шталмейстер, личный секретарь герцога и наставник наследного принца, тогда как к французской партии примыкали министр иностранных дел, супруга главнокомандующего, служившего при Наполеоне, и гофмаршал со своей супругою, которая была рада возможности получать из Парижа последние фасоны и всегда выписывала их и свои шляпки через курьера мосье де Макабо. Секретарем его канцелярии был маленький Гриньяк – молодой человек, лукавый, как сатана, и рисовавший всем в альбомы карикатуры на Солитера.

Их штаб-квартира и табльдот находились в отеле «Pariser Hof» [224] , второй из городских гостиниц; и хотя на людях эти джентльмены были, разумеется, вынуждены соблюдать все приличия, однако они постоянно ранили друг друга эпиграммами, острыми, как бритва, – так двое борцов, которых я видел в Девоншире, нещадно колотили друг друга по ногам, в то время как лица их оставались невозмутимо спокойными. Ни Солитер, ни Макабо никогда не отправляли своим правительствам депеш, не подвергая соперника яростным нападкам. Например, наша сторона писала так:

«Интересам Великобритании в этом государстве, да и во всей Германии, грозит серьезная опасность в связи с деятельностью нынешнего французского посланника. У этого человека столь гнусный характер, что он не остановится ни перед какой ложью, ни перед каким преступлением ради достижения своих целей. Он отравляет умы здешнего двора, настраивая их против английского посланника, представляет поведение Великобритании в самом злостном и отвратительном свете и, к несчастью, пользуется поддержкой министра, невежество которого общеизвестно, а влияние тлетворно».

Французы же высказывались следующим образом: «Господин де Солитер продолжает придерживаться своей системы глупого островного высокомерия и пошлых инсинуаций по адресу величайшей в мире нации. Вчера мы слышали его легкомысленные отзывы об ее королевском высочестве герцогине Беррийской; ранее он оскорбительно говорил о доблестном герцоге Ангулемском и осмелился инсинуировать, будто его королевское высочество герцог Орлеанский замышляет заговор против августейшего трона Лилий. Он щедрою рукою сыплет золото всем, кого не могут запугать его бессмысленные угрозы. Тем или иным средством он сманил на свою сторону продажных любимцев здешнего двора, – словом, Пумперникель не дождется покоя, Германия – порядка, Франция – уважения, а Европа – мира, пока эта ядовитая гадина не будет раздавлена…» – и так далее. Когда та или другая сторона посылала особенно пикантную депешу, слухи об этом неизменно просачивались наружу.

В начале зимы Эмми до того осмелела, что назначила свой приемный день и стала устраивать вечера, крайне благопристойные и скромные. Она обзавелась французом-учителем, осыпавшим свою ученицу комплиментами и хвалившим чистоту ее произношения и способность к изучению языка. Дело в том, что Эмилия уже училась когда-то давно, а потом повторила грамматику, чтобы обучать Джорджа. Мадам Штрумф давала Эмми уроки пения, и та пела вокализы так хорошо и так музыкально, что у майора, который жил напротив, как раз под квартирой премьер-министра, окна всегда бывали открыты, чтобы было слышно, как Эмилия берет уроки. Многие из немецких дам, сентиментальных и не слишком взыскательных, влюбились в Эмилию и сразу стали говорить ей du [225] . Все это мелкие, неважные подробности, но они относятся к счастливым временам. Майор взял на себя воспитание Джорджа, читал с ним Цезаря, занимался математикой; был у них и учитель немецкого языка, а по вечерам они выезжали на прогулки верхом, сопровождая экипаж Эмми – сама она всегда была трусихой и страшно пугалась каждого движения верховой лошади. Она ездила кататься с одной из своих приятельниц-немок и с Джозом, дремавшим на скамеечке открытой коляски.

Джоз начал было ухаживать за графиней Фанни де Бутерброд, очень милой, скромной и добросердечной женщиной, страшно родовитой, но едва ли имевшей хотя бы десять фунтов годового дохода. Со своей стороны, Фанни уверяла, что иметь сестрой Эмилию было бы величайшей радостью, какую только может ниспослать ей небо. И Джоз мог бы присоединить герб и корону графини к собственному гербу, изображенному на его карете и вилках, но… но тут произошли некоторые события, и начались пышные празднества по поводу бракосочетания наследного принца Пумперникельского с обворожительной принцессой Амалией Гомбург-Шлиппеншлоппенской.

Этот праздник был обставлен с таким великолепием, какого в маленьком германском государстве не видали со времен расточительного Виктора XIV. Были приглашены все соседние принцы, принцессы и вельможи. Цены на кровати в Пумперникеле поднялись до полукроны в сутки, армия выбилась из сил, выставляя почетные караулы для разных высочеств, светлостей и превосходительств, прибывавших отовсюду. Принцессу повенчали в резиденции ее отца заочно, с уполномоченным жениха в лице графа де Шлюссельбака. Табакерки раздавались кучами (как мы узнали от придворного ювелира, который продавал, а затем снова скупал их), а ордена Святого Михаила Пумперникельского рассылались придворным сановникам целыми мешками, взамен чего нашим вельможам привозили корзины лент и орденов Колеса св. Екатерины Шлиппенш-лоппенской. Французский посланник получил оба ордена.

– Он покрыт лентами, как призовой першерон, – говорил Солитер, которому правила его службы не разрешали принимать никаких знаков отличия. – Пусть себе получает ордена, – победа-то все равно за нами!

Дело в том, что этот брак был триумфом британской дипломатии: французская партия всячески изощрялась, чтобы устроить брак с принцессой из дома Поцтаузенд-Доннерветтер, против которой, разумеется, интриговали мы.

На свадебные празднества были приглашены все. В честь новобрачной через улицы были перекинуты гирлянды и воздвигнуты триумфальные арки. Фонтан св. Михаила извергал струи необычайно кислого вина, фонтан на Артиллерийской площади пенился пивом. Большие фонтаны в парке тоже играли, а в садах поставлены были столбы, на которые счастливые поселяне могли взбираться сколько их душе угодно, чтобы снимать с самой верхушки часы, серебряные вилки, призовые колбасы и т. и., висевшие там на розовых ленточках. Джорджи тоже получил приз; он сорвал его с верхушки столба, на который вскарабкался, к восторгу зевак, соскользнув потом вниз с быстротой водопада. Но он сделал это только ради славы. Мальчик отдал колбасу крестьянину, который и сам чуть-чуть не схватил ее и стоял теперь у подножия столба, сетуя на свою неудачу.

Помещение, занятое французской канцелярией, было иллюминовано на шесть лампионов пышнее, чем наше. Но чего стоила вся французская иллюминация по сравнению с нашим транспарантом, изображавшим шествие юной четы и улетающий прочь Раздор, до смешного похожий на французского посланника! Не сомневаюсь, что именно за этот транспарант Солитер вскоре после того получил повышение и орден Бани.

На празднества прибыли целые толпы иностранцев, включая, разумеется, англичан. Кроме придворных балов, давались балы в ратуше и редуте, а в первом из вышеупомянутых мест иждивением одной крупной немецкой компании из Эмса или Аахена было отведено помещение и для trente et quarante и рулетки – только на неделю празднеств. Офицерам и местным жителям не разрешалось играть в эти игры, но иностранцы, крестьяне и дамы допускались, как и всякий иной, кому угодно было проиграть или выиграть.

Маленький озорник Джорджи Осборн, у которого карманы всегда были набиты деньгами, проводив старших на придворный бал, тоже явился в ратушу с курьером своего дяди, мистером Киршем; и так как в Баден-Бадене ему удалось только мимоходом заглянуть в игорную залу – он был там с Доббином, который, конечно, не разрешил ему играть, – то теперь он первым делом устремился к месту этих развлечений и стал вертеться около столов, где расположились крупье и понтеры. Играли женщины, некоторые из них были в масках, – такая вольность дозволялась в разгульные дни карнавала.

За одним из столов, где играли в рулетку, сидела белокурая женщина в сильно декольтированном платье не первой свежести и в черной маске, сквозь прорезы которой как-то странно поблескивали ее глаза; перед нею лежала карточка, булавка и несколько флоринов. Когда крупье выкрикивал цвет и число, она аккуратно делала на карточке отметки булавкой и решалась ставить деньги на цвета лишь после того, как красное или черное выходило несколько раз подряд. Странное она производила впечатление.

Но как она ни старалась, она ни разу не отгадала верно, и последние ее два флорина один за другим были подхвачены лопаточкой крупье, невозмутимо объявлявшего выигравший цвет и число. Дама вздохнула, передернула плечами, которые и без того уже очень сильно выступали из платья, и, проткнув булавкой карточку, лежавшую на столе, несколько минут сидела, барабаня по ней пальцами. Затем она оглянулась и увидела славное личико Джорджи, глазевшего на эту сцену. Маленький бездельник! Чего ему тут надо?

Увидев мальчика и сверкнув на него глазами из-под маски, она сказала:

– Monsieur n\'est pas joueur? [226]

– Non, madame, – ответил мальчик, но она, должно быть, по его выговору узнала, откуда он родом, потому что ответила ему по-английски с легким иностранным акцентом:

– Вы никогда еще не играли, – не окажете ли мне маленькой любезности?

– Какой? – спросил Джорджи, краснея. Мистер Кирш тем временем тоже занялся rouge et noir и не видел своего юного хозяина.

– Сыграйте, пожалуйста, за меня; поставьте на любой номер.

Она вынула из-за корсажа кошелек, достала из него золотой – единственную монету, лежавшую там, – и вложила его в руку Джорджи. Мальчик засмеялся и исполнил ее просьбу.

Номер, конечно, выпал. Говорят, есть какая-то сила, которая устраивает это для новичков.

– Спасибо, – сказала дама, пододвигая к себе деньги. – Спасибо. Как вас зовут?

– Меня зовут Осборн, – сказал Джорджи и уже полез было в карман за деньгами; но только он хотел попытать счастья, как появились майор в парадном мундире и Джоз в костюме маркиза, приехавшие с придворного бала. Кое-кто из гостей, наскучив герцогскими развлечениями и предпочитая повеселиться в ратуше, покинул дворец еще раньше. Но майор и Джоз, очевидно, заезжали домой и узнали там об отсутствии мальчика, потому что Доббин сейчас же подошел к нему и, взяв за плечо, быстро увел подальше от соблазна. Затем, оглядевшись по сторонам, он увидел Кирша, погруженного в игру, и, подойдя к нему, спросил, как он смел привести мистера Джорджа в такое место.

– Laissez-moi tranquille, – отвечал мистер Кирш, сильно возбужденный игрой и вином. – Il faut s\'amuser, parbleu! Je ne suis pas au service de monsieur [227] .

Увидев, в каком он состоянии, майор решил не вступать с ним в спор и удовольствовался тем, что увел Джорджа, спросив только у Джоза, уходит он или остается. Джоз стоял около дамы в маске, которая теперь играла довольно удачно, и с большим интересом следил за игрой.

– Пойдемте-ка лучше по домам, Джоз, – сказал майор, – вместе со мной и Джорджем.

– Я побуду здесь и вернусь с этим негодяем Киршем, – ответил Джоз. И Доббин, считая, что при мальчике не следует говорить лишнего, оставил Джоза в покое и отправился с Джорджем домой.

– Ты играл? – спросил майор, когда они вышли из ратуши.

Мальчик ответил:

– Нет.

– Дай мне честное слово джентльмена, что никогда не будешь играть!

– Почему? – спросил мальчик. – Это же очень весело!

Тут майор весьма красноречиво и внушительно объяснил Джорджу, почему тот не должен играть; он мог бы подкрепить свои наставления ссылкой на отца Джорджа, но не захотел ни единым словом опорочить память покойного. Отведя мальчика домой, майор отправился к себе и вскоре увидел, как погас свет в комнатке Джорджа рядом со спальней Эмилии. Через полчаса и Эмилия потушила у себя свет. Право, не знаю, почему майор отметил это с таким дотошным вниманием!

А Джоз остался у игорного стола. Он не был записным игроком, но не гнушался иной раз испытать легкое возбуждение, вызываемое игрой. Несколько наполеондоров позвякивало в карманах его вышитого жилета. Протянув руку над белым плечиком дамы, сидевшей перед ним, он поставил золотой и выиграл. Дама чуть подвинулась влево и, словно приглашая Джоза сесть, сбросила оборки своего платья со свободного стула рядом.

– Садитесь и принесите мне счастье, – произнесла она все еще с иностранным акцентом, сильно отличавшимся от того «спасибо», которым она приветствовала удачный coup [228] Джорджа. Наш дородный джентльмен, посмотрев по сторонам, не наблюдает ли за ним кто-нибудь из именитых особ, опустился на стул и пробормотал:

– Ну что ж, право, разрази меня господь, мне везет! Я уверен, что принесу вам счастье, – затем последовали комплименты и другие смущенно-нелепые слова.

– Вы часто играете? – спросила незнакомка.

– Ставлю иногда один-два наполеондора, – ответил Джоз, небрежно швыряя на стол золотую монету.

– Ну конечно, это интереснее, чем воевать с Наполеоном! – лукаво сказала маска. Но, заметив испуганный взгляд Джоза, продолжала со своим милым французским акцентом: – Вы играете не для того, чтобы выиграть. И я также. Я играю, чтобы забыться, но не могу… не могу забыть былых времен, monsieur! Ваш маленький племянник – вылитый отец. А вы… вы не изменились… Нет, вы изменились… все люди меняются, все забывают, ни у кого нет сердца!

– Господи боже, кто это? – спросил ошеломленный Джоз.

– Не узнаете, Джозеф Седли? – сказала маленькая женщина печальным голосом и, сняв маску, взглянула на Джоза. – Вы позабыли меня!

– Боже милосердный! Миссис Кроули! – пролепетал Джоз.

– Ребекка, – произнесла дама, кладя свою руку на руку Джозефа, но продолжая внимательно следить за игрой.

– Я остановилась в гостинице «Слон», – сказала она. – Спросите мадам де Родон. Сегодня я видела мою милочку Эмилию. Какой она мне показалась прелестной и счастливой! И вы тоже! Все счастливы, кроме меня, Джозеф Седли!

И она передвинула свою ставку с красного на черное – как бы случайным движением руки, пока вытирала слезы носовым платочком, обшитым рваным кружевом.

Опять вышло красное, и она проиграла.

– Пойдемте отсюда! – сказала она. – Пройдемтесь немного. Мы ведь старые друзья, не так ли, дорогой мистер Седли?

И мистер Кирш, проигравший тем временем все свои деньги, последовал за хозяином по озаренным луною улицам, где догорала иллюминация и едва можно было различить транспарант над помещением нашего посольства.

ГЛАВА LXIV. Неприкаянная глава

Мы вынуждены опустить часть биографии миссис Ребекки Кроули, проявив всю деликатность и такт, каких требует от нас общество – высоконравственное общество, которое, возможно, ничего не имеет против порока, но не терпит, чтобы порок называли его настоящим именем.

На Ярмарке Тщеславия мы много чего делаем и знаем такого, о чем никогда не говорим: так поклонники Аримана молятся дьяволу, не называя его вслух. И светские люди не станут читать достоверное описание порока, подобно тому как истинно утонченная англичанка или американка никогда не позволит, чтобы ее целомудренного слуха коснулось слово «штаны». А между тем, сударыня, и то и другое каждодневно предстает нашим взорам, не особенно нас смущая. Если бы вы краснели всякий раз, как они появляются перед вами, какой был бы у вас цвет лица! Лишь когда произносятся их недостойные имена, ваша скромность считает нужным чувствовать себя оскорбленной и бить тревогу; поэтому автором настоящей повести с начала до конца руководило желание строго придерживаться моды нашего века и лишь намекать иногда на существование в мире порока, намекать легко, грациозно, приятно – так, чтобы ничьи тонкие чувства не оказались задетыми. Пусть кто-нибудь попробует утверждать, что наша Бекки, которой, конечно, нельзя отказать в кое-каких пороках, не была выведена перед публикой в самом благородном и безобидном виде! Автор со скромной гордостью спрашивает у своих читателей, забывал ли он когда-нибудь законы вежливости и, описывая пение, улыбки, лесть и коварство этой сирены, позволял ли мерзкому хвосту чудовища показываться над водою? Нет! Желающие могут заглянуть в волны, достаточно прозрачные, и посмотреть, как этот хвост мелькает и кружится там, отвратительный и липкий, как он хлопает по костям и обвивает трупы. Но над поверхностью воды разве не было все отменно прилично и приятно? Разве может ко мне придраться даже самый щепетильный моралист на Ярмарке Тщеславия? Правда, когда сирена исчезает, ныряя в глубину, к мертвецам, вода над нею становится мутной, и потому, сколько ни вглядывайся в нее, все равно ничего не увидишь. Сирены довольно привлекательны, когда они сидят на утесе, бренчат на арфах, расчесывают себе волосы, поют и манят вас, умоляя подержать им зеркало; но когда они погружаются в свою родную стихию, то, поверьте мне, от этих морских дев нельзя ждать ничего хорошего, и лучше уж нам не видеть, как эти водяные людоедки пляшут и угощаются трупами своих несчастных засоленных жертв. Итак, будьте уверены, что, когда мы не видим Бекки, она занята не особенно хорошими делами, – и чем меньше говорить об этих ее делах, тем, право же, будет лучше.

Если бы мы дали полный отчет о поведении Бекки за первые несколько лет после катастрофы на Керзон-стрит, то у публики, пожалуй, нашлись бы основания сказать, что наша книжка непристойна. Поступки людей очень суетных, бессердечных, гоняющихся за удовольствиями, весьма часто бывают непристойными (как и многие ваши поступки, мой друг, с важной физиономией и безупречной репутацией, – но об этом я упоминаю просто к слову). Каких же поступков ждать от женщины, не имеющей ни веры, ни любви, ни доброго имени! А я склонен думать, что в жизни миссис Бекки было время, когда она оказалась во власти не угрызений совести, но какого-то отчаяния, и совершенно не берегла себя, не заботясь даже о своей репутации.

Такое abattement [229] и нравственное падение наступили не сразу, они появились постепенно – после ее несчастья и после многих отчаянных попыток удержаться на поверхности. Так человек, упавший за борт, цепляется за доску, пока у него остается хоть искра надежды, а потом, убедившись, что борьба напрасна, разжимает руки и идет ко дну.

Пока Родон Кроули готовился к отъезду во вверенные ему заморские владения, Бекки оставалась в Лондоне и, как полагают, не раз предпринимала попытки повидаться со своим зятем, сэром Питтом Кроули, с целью заручиться его поддержкой, которой она перед тем почти успела добиться. Однажды, когда сэр Питт и мистер Уэнхем направлялись в палату общин, последний заметил, что около дворца законодательной власти маячит миссис Родон в шляпке под черной вуалью. Встретившись глазами с Уэнхемом, она быстро скользнула прочь, да и после этого ей так и не удалось добраться до баронета.

Вероятно, в дело вмешалась леди Джейн. Я слышал, что она изумила супруга твердостью духа, проявленной ею во время ссоры, и своей решимостью не признавать миссис Бекки. Она по собственному почину пригласила Родона прожить у них все время до его отъезда на остров Ковентри, зная, что при такой надежной охране миссис Бекки не посмеет ворваться к ним в дом, и внимательно изучала конверты всех писем, адресованных сэру Питту, чтобы в случае чего пресечь переписку между ним и его невесткой. Разумеется, вздумай Ребекка ему написать, она могла бы ото сделать, но она не пыталась ни повидаться с сэром Питтом, ни писать ему на дом и после одной или двух попыток согласилась на его просьбу направлять ему всю корреспонденцию касательно своих семейных неурядиц только через посредство адвоката.

Дело в том, что Питта сумели восстановить против Ребекки. Вскоре после несчастья, постигшего лорда Стайна, Уэнхем побывал у баронета и познакомил его с некоторыми подробностями биографии миссис Бекки, которые сильно удивили члена парламента от Королевского Кроули. Уэнхем знал о Бекки все: кем был ее отец, в каком году ее мать танцевала в опере, каково было ее прошлое и как она себя вела во время своего замужества. Поскольку я уверен, что большая часть этого рассказа была лжива и продиктована личным недоброжелательством, я не буду повторять его здесь. Но после этого Ребекке уже нечего было надеяться обелить себя в глазах почтенного землевладельца и родственника, некогда дарившего ее своей благосклонностью.

Доходы губернатора острова Ковентри невелики. Часть их его превосходительство откладывал для оплаты кое-каких неотложных долгов и обязательств; само его высокое положение требовало значительных расходов; и в конце концов оказалось, что Родон не может выделить жене более трехсот фунтов в год, каковую сумму он и предложил платить ей, при условии, что она никогда не будет его беспокоить, – в противном случае воспоследуют скандал, развод, Докторс-коммонс. Впрочем, и мистер Уэихем, и лорд Стайн, и Родон прежде всего заботились о том, чтобы удалить Бекки из Англии и замять это крайне неприятное дело.

Должно быть, Бекки была так занята улаживанием деловых вопросов с поверенными мужа, что забыла предпринять какие-либо шаги относительно своего сына, маленького Родона, и даже ни разу не выразила желания повидать его. Юный джентльмен был оставлен на полное попечение дяди и тетки, которая всегда пользовалась большой любовью мальчика. Его мать, покинув Англию, написала ему очень милое письмо из Булони, в котором советовала ему хорошо учиться и сообщала, что уезжает в путешествие на континент и будет иметь удовольствие написать ему еще. Но написала она только через год, да и то лишь потому, что единственный сын сэра Питта, болезненный ребенок, умер от коклюша и кори. Тут мамаша Родона отправила чрезвычайно нежное послание дорогому сыночку, который после смерти своего кузена оказался наследником Королевского Кроули и стал еще ближе и дороже для доброй леди Джейн, чье нежное сердце уже до того усыновило племянника. Родон Кроули, превратившийся теперь в высокого красивого мальчика, вспыхнул, получив это письмо.

– Вы моя мама, тетя Джейн, – воскликнул он, – а не… а не она! – Но все-таки написал ласковое и почтительное письмо миссис Ребекке, жившей тогда в дешевом пансионе во Флоренции.

Однако мы забегаем вперед.

Для начала наша милочка Бекки упорхнула не очень далеко. Она опустилась на французском побережье в Булони, этом убежище многих невинных изгнанников из Англии, и там вела довольно скромный вдовий образ жизни, обзаведясь fortune de chambre и занимая две-три комнаты в гостинице. Обедала она за табльдотом, где ее считали очень приятной женщиной и где она занимала соседей рассказами о своем брате, сэре Питте, и знатных лондонских знакомых и болтала всякую светскую чепуху, производящую столь сильное впечатление на людей неискушенных. Многие из них полагали, что Бекки особа с весом; она устраивала маленькие сборища за чашкой чая у себя в комнате и принимала участие в невинных развлечениях, которым предавалась местная публика: в морских купаниях, катании в открытых колясках, в прогулках по берегу моря и в посещении театра. Миссис Берджойс, супруга типографа, поселившаяся со всем своим семейством на лето в гостинице, – ее Берджойс приезжал к ней на субботу и воскресенье, – называла Бекки очаровательной, пока этот негодяй Берджойс не вздумал приволокнуться за нею. Но ничего особенного не произошло, – Бекки всегда бывала общительна, весела, добродушна, в особенности с мужчинами.

В конце сезона толпы англичан уезжали, как обычно, за границу, и Бекки, по поведению своих знакомых из большого лондонского света, имела полную возможность убедиться в том, какого мнения придерживается о ней «общество». Однажды, скромно прогуливаясь по булонскому молу, в то время как утесы Альбиона сверкали в отдалении за полосой глубокого синего моря, Бекки встретилась лицом к лицу с леди Партлет и ее дочерьми. Леди Партлет мановением зонтика собрала всех своих дочерей вокруг себя и удалилась с мола, метнув свирепый взгляд на бедную маленькую Бекки, оставшуюся стоять в одиночестве.

Однажды к ним прибыл пакетбот. Дул сильный ветер, а Бекки всегда доставляло удовольствие смотреть на уморительные страдальческие лица вымотанных качкой пассажиров. В этот день на пароходе оказалась леди Слингстоун. Ее милость весь переезд промучилась в своей коляске и едва была в состоянии пройти по сходням с корабля на пристань. Но едва она увидела Бекки, лукаво улыбавшуюся из-под розовой шляпки, слабость ее как рукой сняло: бросив на Ребекку презрительный взгляд, от которого съежилась бы любая женщина, леди проследовала в здание таможни без всякой посторонней помощи. Бекки только рассмеялась, но не кажется мне, чтобы она была довольна. Она почувствовала себя одинокой, очень одинокой, а сиявшие вдали утесы Англии были для нее неодолимой преградой.

В поведении мужчин тоже произошла какая-то трудно определимая перемена. Как-то раз Гринстоун противно оскалил зубы и фамильярно расхохотался в лицо Бекки. Маленький Боб Сосуноук, который три месяца тому назад был ее рабом и прошел бы под дождем целую милю, чтобы отыскать ее карету в веренице экипажей, стоявших у Гонт-Хауса, разговаривал однажды на набережной с гвардейцем Фицуфом (сыном лорда Хихо), когда Бекки прогуливалась там. Маленький Бобби кивнул ей через плечо, не снимая шляпы, и продолжал беседу с наследником Хихо. Том Рейке попробовал войти в ее гостиную с сигарой в зубах, но Бекки захлопнула перед ним дверь и, наверное, заперла бы ее, если бы только пальцы гостя не попали в щель. Ребекка начинала чувствовать, что она в самом деле одна на свете. «Будь он здесь, – думала она, – эти негодяи не «посмели бы оскорблять меня!» Она думала о «нем» с большой грустью и, может, даже тосковала об его честной, глупой, постоянной любви и верности, его неизменном послушании, его добродушии, его храбрости и отваге. Очень может быть, что Бекки плакала, потому что она была особенно оживлена, когда сошла вниз к обеду, и подрумянилась чуть больше обычного.

Она теперь постоянно румянилась, а… а ее горничная покупала для нее коньяк – сверх того, который ей ставили в счет в гостинице.

Однако еще тягостнее, чем оскорбления мужчин, было, пожалуй, для Бекки сочувствие некоторых женщин. Миссис Кракенбери и миссис Вашингтон Уайт проезжали через Булонь по дороге в Швейцарию. (Они ехали под охраной полковника Хорнера, молодого Бомори и, конечно, старика Кракенберг и маленькой дочери миссис Уайт.) Эти дамы не избегали Бекки. Они хихикали, кудахтали, болтали, соболезновали, утешали и покровительствовали Бекки, пока не довели ее до бешенства. «Пользоваться их покровительством!» – подумала она, когда дамы уходили, расцеловавшись с ней и расточая улыбки. Она услышала хохот Бомори, доносившийся с лестницы, и отлично поняла, как надо объяснить это веселье.

А после этого визита Бекки, аккуратно, каждую недолю платившая по счетам гостиницы, Бекки, старавшаяся быть приятной всем и каждому в доме, улыбавшаяся хозяйке, называвшая лакеев monsieur и расточавшая горничным вежливые слова и извинения, чем сторицей искупалась некоторая скупость в отношении денег (от которой Бекки никогда не была свободна), – Бекки, повторяю, получила от хозяина извещение с просьбой покинуть гостиницу. Кто-то сообщил ему, что миссис Кроули совершенно неподходящая особа для проживания у него в доме; английские леди не пожелают сидеть с нею за одним столом. И Бекки пришлось переселиться на частную квартиру, где скука и одиночество действовали на нее удручающе.

Все же, несмотря на эти щелчки, Бекки держалась, пробовала создать себе хорошую репутацию вопреки всем сплетням. Она не пропускала ни одной службы в церкви и пела там Громче всех; она заботилась о вдовах погибших рыбаков, жертвовала рукоделия и рисунки для миссии в Квошибу; она участвовала в подписках на благотворительные балы, но сама никогда не вальсировала, – словом, вела себя в высшей степени пристойно; и потому-то мы останавливаемся на этой поре ее жизни с большим удовольствием, чем на последующих, менее приятных эпизодах. Она видела, что люди ее избегают, и все-таки усердно улыбалась им; глядя на нее, вы никогда бы не догадались, какие муки унижения она испытывает.

Ее история так и осталась загадкой. Люди отзывались о ней по-разному. Одни, взявшие на себя труд заняться этим вопросом, говорили, что Бекки преступница; между тем как другие клялись, что она невинна, как агнец, а во всем виноват ее гнусный супруг. Многих она покорила тем, что ударялась в слезы, говоря о своем сыне, и изображала бурную печаль, когда упоминалось его имя или когда она встречала кого-нибудь похожего на него. Именно так она пленила сердце доброй миссис Олдерни, которая была королевой британской Булони и чаще всех задавала обеды и балы: Ребекка расплакалась, когда маленький Олдерни приехал из учебного заведения доктора Порки провести каникулы у матери.

– Ведь они с Родоном одного возраста и так похожи! – произнесла Бекки голосом, прерывающимся от муки.

В действительности между мальчиками была разница в пять лет и они были похожи друг на друга не больше, чем уважаемый читатель похож на вашего покорного слугу! Уэнхем, проезжая через Францию по пути в Киссинген, где он должен был встретиться с лордом Стайном, просветил миссис Олдерни на этот счет и заверил ее, что он может описать маленького Родона гораздо лучше, чем его мамаша, которая его терпеть не может и никогда не навещает; что мальчику тринадцать лет, тогда как маленькому Олдерни только восемь; он белокур, между тем как ее милый мальчуган темноволос, – словом, заставил почтенную даму пожалеть о своей доброте.

Стоило Бекки ценою невероятных трудов и усилий создать вокруг себя небольшой кружок, как кто-нибудь появлялся и грубо разрушал его, так что ей приходилось начинать все сначала. Ей было очень тяжело… очень тяжело… одиноко и тоскливо.

На некоторое время ее пригрела некая миссис Ньюбрайт, плененная сладостным пением Бекки в церкви и ее правоверными взглядами на разные серьезные вопросы, – миссис Бекки очень навострилась на них в былые дни в Королевском Кроули. Так вот: она не только брала брошюрки, но и читала их; она шила фланелевые юбки для Квошибу и коленкоровые ночные колпаки для индейцев с Кокосовых островов; раскрашивала веера в интересах обращения в истинную веру римского папы и евреев; заседала под председательством мистера Раулса по вторникам и мистера Хаглтона по четвергам; посещала воскресные богослужения дважды в день, а, кроме того, по вечерам ходила слушать мистера Боулера, дарбиита, – и все напрасно. Миссис Ньюбрайт пришлось как-то вступить в переписку с графиней Саутдаун по вопросу о «Фонде для покупки грелок обитателям островов Фиджи» (обе леди были членами дамского комитета, управляющего делами этого прекрасного благотворительного общества), и так как она упомянула о «милом своем друге» миссис Родон Кроули, то вдовствующая графиня написала ей такое письмо о Бекки, с такими подробностями, намеками, фактами, выдумками и пожеланиями, что с той поры всякой близости между миссис Ньюбрайт и миссис Кроули настал Конец. И все серьезные люди в Туре, где произошло это несчастье, немедленно перестали знаться с отверженной. Те, кто знаком с колониями англичан за границей, знают, что мы возим с собой свою гордость, свои пилюли, свои предрассудки, харвейскую сою, кайенский перец и других домашних богов, создавая маленькую Британию всюду, где мы только устраиваемся на жительство.

Бекки с тяжелым сердцем кочевала из одной колонии в другую: из Булони в Дьепп, из Дьеппа в Кан, из Кана в Тур, всячески стараясь быть респектабельной, но – увы! – в один прекрасный день ее непременно узнавали какие-нибудь настоящие галки и долбили клювами, пока не выгоняли вон из клетки.

Однажды в ней приняла участие миссис Хук Иглз – женщина безупречной репутации, имевшая дом на Портмен-сквер. Она проживала в гостинице в Дьеппе, куда бежала Бекки, и они познакомились сперва у моря, где вместе купались, а потом в гостинице за табльдотом. Миссис Иглз слыхала – да и кто не слыхал? – кое-что о скандальной истории со Стайном, но после беседы с Бекки заявила, что миссис Кроули – ангел, супруг ее – злодей, а лорд Стайн – человек без чести и совести, что, впрочем, всем известно, и весь шум, поднятый против миссис Кроули, результат позорного злокозненного заговора, устроенного этим мерзавцем Уэнхемом.

– Если бы у вас, мистер Иглз, была хоть капля мужества, вы должны были бы надавать этому негодяю пощечин в первый же раз, как встретитесь с ним в клубе, – заявила она своему супругу. Но Иглз был всего лишь тихим старым джентльменом, супругом миссис Иглз, любившим геологию и не обладавшим достаточно высоким ростом, чтобы дотянуться до чьих-либо щек.

И вот миссис Иглз стала покровительствовать миссис Родон, пригласила ее погостить в ее собственном доме в Париже, поссорилась с женой посла, не пожелавшей принимать у себя ее protegee, и делала все, что только во власти женщины, чтобы удержать Бекки на стезе добродетели и сберечь ее доброе имя.

Сперва Бекки вела себя примерно, но вскоре ей осточертела эта респектабельная жизнь. Каждый день был похож на другой – тот же опостылевший комфорт, то же катание по дурацкому Булонскому лесу, то же общество по вечерам, та же самая проповедь Блейра в воскресенье – словом, та же онера, неизменно повторявшаяся. Бекки изнывала от скуки. Но тут, к счастью для нее, приехал из Кембриджа молодой мистер Иглз, и мать, увидев, какое впечатление произвела на него ее маленькая приятельница, тотчас выставила Бекки за дверь.

Тогда Бекки попробовала жить своим домом вместе с одной подругой, но этот двойной menage [230] привел к ссоре и закончился долгами. Тогда она решила перейти в пансион и некоторое время жила в знаменитом заведении мадам де Сент-Амур на Рю-Рояль в Париже, где и начала пробовать свои чары на потрепанных франтах и сомнительного поведения красавицах, посещавших салоны ее хозяйки. Бекки любила общество, положительно не могла без него существовать, как курильщик опиума не может обходиться без своего зелья, и в пансионе ей жилось неплохо.

– Здешние женщины так же забавны, как и в Мэйфэре, – говорила она одному старому лондонскому знакомому, которого случайно встретила, – только платья у них не такие свежие. Мужчины носят чищеные перчатки и, конечно, страшные жулики, но не хуже Джека такого-то и Тома такого-то. Хозяйка пансиона несколько вульгарна, но не думаю, чтобы она была так вульгарна, как леди… – И тут она назвала имя одной модной львицы, но я скорее умру, чем открою его! Увидев как-нибудь вечером освещенные комнаты мадам де Сент-Амур, мужчин с орденами и лентами за столиками для игры в экарте и дам в некотором отдалении, вы и в самом деле могли бы на мгновение подумать, что находитесь в хорошем обществе и что мадам – настоящая графиня. Многие так и думали, и Бекки некоторое время была одной из самых блестящих дам в салонах графини.

Но, по всей вероятности, старые кредиторы времен 1815 года отыскали ее и заставили покинуть Париж, потому что бедной маленькой женщине пришлось неожиданно бежать из французской столицы, и тогда она переехала в Брюссель.

Как хорошо она помнила этот город! С усмешкой взглянула она на низкие антресоли, которые когда-то занимала, и в памяти ее возникло семейство Бейракрсов, как они хотели бежать и отчаянно искали лошадей, а их карета стояла под воротами гостиницы. Она побывала в Ватерлоо и в Лекене, где памятник Джорджу Осборну произвел на нее сильное впечатление. Она сделала с него набросок.

– Бедный Купидон! – сказала она. – Как сильно он был влюблен в меня и какой он был дурак! Интересно, жива ли маленькая Эмилия? Славная была девочка. А этот толстяк, ее брат? Изображение его жирной особы до сих пор хранится где-то у меня среди бумаг. Это были простые, милые люди.

В Брюссель Бекки приехала с рекомендательным письмом от мадам де Сент-Амур к ее приятельнице, мадам графине де Бородино, вдове наполеоновского генерала, знаменитого графа де Бородино, оставшейся после кончины этого героя без всяких средств, кроме тех, которые давал ей табльдот и стол для игры в экарте. Второсортные денди и roues [231] , вдовы, вечно запятые какими-то тяжбами, и простоватые англичане, воображавшие, что встречают в таких домах «континентальное общество», играли или питались за столами мадам де Бородино. Галантные молодые люди угощали общество шампанским, ездили кататься верхом с женщинами или нанимали лошадей для загородных экскурсий, покупали сообща ложи в театр или в оперу, делали ставки, нагибаясь через прелестные плечи дам во время игры в экарте, и писали родителям в Девоншир, что вращаются за границей в самом лучшем обществе.

Здесь, как и в Париже, Бекки была королевой узкого пансионского мирка. Она никогда не отказывалась ни от шампанского, ни от букетов, ни от поездки за город, ни от места в ложе, но всему предпочитала экарте по вечерам – и играла очень смело. Сперва она играла только по маленькой, потом на пятифранковики, потом на наполеондоры, потом на кредитные билеты; потом не могла оплатить месячного счета в пансионе, потом стала занимать деньги у юных джентльменов, потом опять обзавелась деньгами и стала помыкать мадам де Бородино, перед которой раньше лебезила и угодничала, потом играла по десять су ставка и впала в жестокую нищету; потом подоспело ее содержание за четверть года, и она расплатилась по счету с мадам де Бородино и опять начала ставить против мосье де Россиньоля или шевалье де Раффа.

С прискорбием нужно сознаться, что Бекки, покидая Брюссель, осталась должна мадам де Бородино за трехмесячное пребывание в пансионе. Об этом обстоятельстве, а также о том, как она играла, пила, как стояла на коленях перед преподобным мистером Маффом, англиканским священником, вымаливая у него деньги, как любезничала с милордом Нудлем, сыном сэра Нудля, учеником преподобного мистера Маффа, которого частенько приглашала к себе в комнату и у которого выигрывала крупные суммы в экарте, – об этом, как и о сотне других ее низостей, графиня де Бородино осведомляет всех англичан, останавливающихся в ее заведении, присовокупляя, что мадам Родон была просто-напросто une vipere [232] .

Так наша маленькая скиталица раскидывала свой шатер в различных городах Европы, не ведая покоя, как Улисс или Бемфилд Мур Кэрью. Ее вкус к беспорядочной жизни становился все более заметным. Скоро она превратилась в настоящую цыганку и стала знаться с людьми, при встрече с которыми у вас волосы встали бы дыбом.

В Европе нет сколько-нибудь крупного города, в котором не было бы маленькой колонии английских проходимцев – людей, чьи имена мистер Хемп, судебный исполнитель, время от времени оглашает в камере шерифа, – молодых джентльменов, часто сыновей весьма почтенных родителей (только эти последние не желают их знать), завсегдатаев бильярдных зал и кофеен, покровителей скачек и игорных столов. Они населяют долговые тюрьмы, они пьянствуют и шумят, они дерутся и бесчинствуют, они удирают, не заплатив по счетам, вызывают на дуэль французских и немецких офицеров, обыгрывают мистера Спуни в экарте, раздобывают деньги и уезжают в Баден в великолепных бричках, пускают в ход непогрешимую систему отыгрышей и шныряют вокруг столов с пустыми карманами – обтрепанные драчуны, нищие франты, – пока не надуют какого-нибудь еврея-банкира, выдав ему фальшивый вексель, или не найдут какого-нибудь нового мистера Спуни, чтобы ограбить его. Забавно наблюдать смену роскоши и нищеты, в которой проходит жизнь этих людей. Должно быть, она полна сильных ощущений. Бекки – признаться ли в этом? – вела такую жизнь, и вела ее не без удовольствия. Она переезжала с этими бродягами из города в город. Удачливую миссис Родон знали за каждым игорным столом в Германии. Во Флоренции она жила на квартире вместе с мадам де Крюшкассе. Говорят, ей предписано было выехать из Мюнхена. А мой друг, мистер Фредерик Пижон, утверждает, что в ее доме в Лозане его опоили за ужином и обыграли на восемьсот фунтов майор Лодер и достопочтенный мистер Дьюсэйс. Как видите, мы вынуждены слегка коснуться биографии Бекки; но об этой поре ее жизни, пожалуй, чем меньше будет сказано, тем лучше.

Говорят, что, когда миссис Кроули переживала полосу особого невезения, она давала кое-где концерты и уроки музыки. Какая-то мадам де Родон действительно выступала в Вильдбаде на matinee musicale [233] , причем ей аккомпанировал герр Шпоф, первый пианист господаря Валахского; а мой маленький друг, мистер Ивз, который знает всех и каждого и путешествовал повсюду, рассказывал, что в бытность его в Страсбурге в 1830 году некая madame Rebecque [234] пела в опере «La Dame Blanche» и вызвала ужаснейший скандал в местном театре. Публика освистала ее и прогнала со сцены, отчасти за никудышное исполнение, но главным образом из-за проявлений неуместной симпатии со стороны некоторых лиц, сидевших в партере (туда допускались гарнизонные офицеры); Ивз уверяет, что эта несчастная debutante [235] была не кто иная, как миссис Родон Кроули.

Да, она была просто бродягой, скитавшейся по лицу земли. Когда она получала от мужа деньги, она играла, а проигравшись, все же не умирала с голоду. Кто скажет, как ей это удавалось? Передают, что однажды ее видели в Санкт-Петербурге, но из этой столицы ее ускоренным порядком выслала полиция, так что совсем уже нельзя верить слухам, будто она потом была русской шпионкой в Теплице и в Вене. Мне даже сообщали, что в Париже Бекки отыскала родственницу, не более и не менее как свою бабушку с материнской стороны, причем та оказалась вовсе не Монморанси, а безобразной старухой, капельдинершей при каком-то театре на одном из бульваров. Свидание их, о котором, как видно из дальнейшего, знали и другие лица, было, вероятно, очень трогательным. Автор настоящей повести не может сказать о нем ничего достоверного.

Как-то в Риме случилось, что миссис де Родон только что перевели ее полугодовое содержание через одного из главных тамошних банкиров, а так как каждый, у кого оказывалось на счету свыше пятисот скуди, приглашался на балы, которые этот финансовый туз устраивал в течение зимнего сезона, то Бекки удостоилась пригласительного билета и появилась на одном из званых вечеров князя и княгини Полониа. Княгиня происходила из семьи Помпилиев, ведших свой род по прямой линии от второго царя Рима и Эгерии из дома Олимпийцев, а дедушка князя, Алессандро Полониа, торговал мылом, эссенциями, табаком и платками, был на побегушках у разных господ и помаленьку ссужал деньги под проценты. Все лучшее общество Рима толпилось в гостиных банкира – князья, герцоги, послы, художники, музыканты, монсеньеры, юные путешественники со своими гувернерами – люди всех чинов и званий. Залы были залиты светом, блистали золочеными рамами (с картинами) и сомнительными антиками. А огромный позолоченный герб хозяина – золотой гриб на пунцовом поле (цвет платков, которыми торговал его дедушка) и серебряный фонтан рода Помпилиев – сверкал на всех потолках, дверях и стенах дома и на огромных бархатных балдахинах, готовых к приему пап и императоров.

И вот Бекки, приехавшая из Флоренции в дилижансе и остановившаяся в очень скромных номерах, получила приглашение на званый вечер у князя Полониа. Горничная нарядила ее старательнее обычного, и Ребекка отправилась на бал, опираясь на руку майора Лодера, с которым ей привелось путешествовать в то время. (Это был тот самый Лодер, который на следующий год застрелил в Неаполе князя Раволи и которого сэр Джон Бакскин избил тростью за то, что у него в шляпе оказалось еще четыре короля, кроме тех, которыми он играл в экарте.) Они вместе вошли в зал, и Бекки увидела там немало знакомых лиц, которые помнила по более счастливому времени, когда была хотя и не невинна, но еще не поймана. Майора Лодера приветствовали многие иностранцы – бородатые востроглазые господа с грязными полосатыми орденскими ленточками в петлицах и весьма слабыми признаками белья. Но соотечественники майора явно избегали его. У Бекки тоже нашлись знакомые среди дам – вдовы-француженки, сомнительные итальянские графини, с которыми жестоко обращались их мужья… Фуй! стоит ли нам говорить об этих отбросах и подонках, – нам, вращавшимся на Ярмарке Тщеславия среди самого блестящего общества! Если уж играть, так играть чистыми картами, а не этой грязной колодой. Но всякий входивший в состав бесчисленной армии путешественников видал таких мародеров, которые, примазываясь, подобно Ниму и Пистолю, к главным силам, носят мундир короля, хвастаются купленными чинами, но грабят в свою пользу и иногда попадают на виселицу где-нибудь у большой дороги.

Итак, Бекки под руку с майором Лодером прошлась по комнатам, выпила вместе с ним большое количество шампанского у буфета, где гости, а в особенности иррегулярные войска майора, буквально дрались из-за угощения, а затем, изрядно подкрепившись, двинулась дальше и дошла до гостиной самой княгини в конце анфилады (там, где статуя Венеры и большие венецианские зеркала в серебряных рамах). В этой комнате, обтянутой розовым бархатом, стоял круглый стол, и здесь княжеское семейство угощало ужином самых именитых гостей. Бекки вспомнилось, как она в таком же избранном обществе ужинали у лорда Стайна… И вот он сидит за столом у Полониа, и она увидела его.

На его белом, лысом, блестящем лбу алел шрам от раны, нанесенной брильянтом; рыжие бакенбарды были перекрашены и отливали пурпуром, отчего его бледное лицо казалось еще бледнее. На нем была цепь и ордена, среди них орден Подвязки на голубой ленте. Из всех присутствовавших он был самым знатным, хотя за столом находились и владетельный герцог, и какое-то королевское высочество, – каждый со своими принцессами; рядом с милордом восседала красавица графиня Белладонна, урожденная де Гландье, супруг которой (граф Паоло делла Белладонна), известный обладатель замечательных энтомологических коллекций, уже давно находился в отсутствии, будучи послан с какой-то миссией к императору Марокко.

Когда Бекки увидела его знакомое и столь прославленное лицо, каким вульгарным показался ей майор Лодер и как запахло табаком от противного капитана Рука! Мгновенно в ней встрепенулась светская леди, и она попыталась и выглядеть и держать себя так, точно снова очутилась в Мэйфэре. «У этой женщины вид глупый и злой, – подумала она, – я уверена, что она не умеет развлечь его. Да, она, должно быть, ему страшно наскучила; со мной он никогда не скучал».

Много таких трогательных надежд, опасений и воспоминаний трепетало в ее сердечке, когда она смотрела на прославленного вельможу своими блестящими глазами (они блестели еще больше от румян, которыми она покрывала себе лицо до самых ресниц). Надевая на парадный прием орден Звезды и Подвязки, лорд Стайн принимал также особо величественный вид и смотрел на всех и говорил с важностью могущественного владыки, каковым он и был. Бекки залюбовалась его снисходительной улыбкой, его непринужденными, но утонченными манерами. Ах, bon Dieu, каким он был приятным собеседником, как он блестящ и остроумен, как много знает, как прекрасно держится! И она променяла все это на майора Лодера, провонявшего сигарами и коньяком, на капитана Рука, с его кучерскими шуточками и боксерским жаргоном, и на других, им подобных!

«Интересно, узнает ли он меня!» – подумала она. Лорд Стайн, улыбаясь, беседовал с какой-то знатной дамой, сидевшей рядом с ним, и вдруг, подняв взор, увидел Бекки.

Она страшно смутилась, встретившись с ним глазами, изобразила на своем лице самую очаровательную улыбку, на какую была способна, и сделала его милости скромный, жалобный реверансик. С минуту лорд Стайн взирал на нее с таким же ужасом, какой, вероятно, охватил Макбета, когда на его званом ужине появился дух Банко; раскрыв рот, он смотрел на нее до тех пор, пока этот отвратительный майор Лодер не потянул ее за собою из гостиной.

– Пройдемтесь-ка в залу, где ужинают, миссис Ребекка, – заметил этот джентльмен. – Мне тоже захотелось пожрать, когда я увидел, как лопают эти аристократишки. Надо отведать хозяйского шампанского.

Бекки подумала, что майор уже и без того выпил более чем достаточно.

На другой день она отправилась гулять в Монте-Пинчо – этот Хайд-парк римских фланеров, – быть может, в надежде еще раз увидеть лорда Стайна. Но она встретилась там с другим своим знакомым: это был мистер Фич, доверенное лицо его милости. Он подошел к Бекки, кивнул ей довольно фамильярно и дотронувшись одним пальцем до шляпы.

– Я знал, что мадам здесь, – сказал он. – Я шел за вами от вашей гостиницы. Мне нужно дать вам совет.

– От маркиза Стайна? – спросила Бекки, собрав все остатки собственного достоинства и замирая от надежды и ожидания.

– Нет, – сказал камердинер, – от меня лично. Рим очень нездоровое место.

– Не в это время года, мосье Фич, только после пасхи.

– А я заверяю, мадам, что и сейчас. Здесь многие постоянно болеют малярией. Проклятый ветер с болот убивает людей во все времена года. Слушайте, мадам Кроули, вы всегда были bon enfant [236] , и я вам желаю добра, parole d\'honneur [237] . Берегитесь! Говорю вам, уезжайте из Рима, иначе вы заболеете и умрете.

Бекки расхохоталась, хотя в душе ее клокотала ярость.

– Как! Меня, бедняжку, убьют? – сказала она. – Как это романтично! Неужели милорд возит с собой наемных убийц, вместо проводников, и держит про запас стилеты? Чепуха! Я не уеду, хотя бы ему назло. Здесь есть кому меня защитить.

Теперь расхохотался мосье Фич.

– Защитить? – проговорил он. – Кто это вас будет защищать? Майор, капитан, любой из этих игроков, которых мадам видает здесь, лишат ее жизни за сто луидоров. О майоре Лодере (он такой же майор, как я – милорд маркиз) нам известны такие вещи, за которые он может угодить на каторгу, а то и подальше! Мы знаем все, и у нас друзья повсюду. Мы знаем, кого вы видели в Париже и каких родственниц нашли там. Да, да, мадам может смотреть на меня сколько угодно, но это так! Почему, например, ни один наш посланник в Европе не принимает мадам у себя? Она оскорбила кое-кого, кто никогда не прощает, чей гнев еще распалился, когда он увидел вас. Он просто с ума сходил вчера вечером, когда вернулся домой. Мадам де Белладонна устроила ему сцену из-за вас, рвала и метала так, что сохрани боже!

– Ах, так это происки мадам де Белладонна! – заметила Бекки с некоторым облегчением, потому что слова Фича сильно ее напугали.

– Нет, она тут ни при чем, она всегда ревнует. Уверяю вас, это сам монсеньер. Напрасно вы попались ему на глаза. И если вы останетесь в Риме, то пожалеете. Запомните мои слова. Уезжайте! Вот экипаж милорда, – и, схватив Бекки за руку, он быстро увлек ее в боковую аллею. Коляска лорда Стайна, запряженная бесценными лошадьми, мчалась по широкой дороге, сверкая гербами; развалясь на подушках, в ней сидела мадам де Белладонна, черноволосая, цветущая, надутая, с болонкой на коленях и белым зонтиком над головой, а рядом с нею – старый маркиз, мертвенно-бледный, с пустыми глазами. Ненависть, гнев, страсть иной раз еще заставляли их загораться, но обычно они были тусклы и, казалось, устали смотреть на мир, в котором для истаскавшегося, порочного старика уже почти не оставалось ни красоты, ни удовольствий.

– Монсеньер так и не оправился после потрясений той ночи, – шепнул мосье Фич, когда коляска промчалась мимо и Бекки выглянула вслед из-за кустов, скрывавших ее.

«Хоть это-то утешение!» – подумала Бекки.

Действительно ли милорд питал такие кровожадные замыслы насчет миссис Бекки, как говорил ей мосье Фич (после кончины монсеньера он вернулся к себе на родину, где и жил, окруженный большим почетом, купив у своего государя титул барона Фиччи), но его фактотуму не захотелось иметь дело с убийцами, или же ему просто было поручено напугать миссис Кроули и удалить ее из города, в котором его милость предполагал провести зиму и где лицезрение Бекки было бы ему в высшей степени неприятно, – это вопрос, который так и не удалось разрешить. Но угроза возымела действие, и маленькая женщина не пыталась больше навязываться своему прежнему покровителю.

Все читали о грустной кончине этого вельможи, происшедшей в Неаполе; спустя два месяца после французской революции 1830 года достопочтенный Джордж Густав, Маркиз Стайн, Граф Гонт из Гонт-Касла, Пэр Ирландии, Виконт Хелборо, Барон Пичли и Грилсби, Кавалер высокоблагородного ордена Подвязки, испанского ордена Золотого Руна, русского ордена Святого Николая первой степени, турецкого ордена Полумесяца, Первый Лорд Пудреной Комнаты и Грум Черной Лестницы, Полковник Гонтского, или Собственного его высочества регента, полка милиции, Попечитель Британского музея, Старший брат гильдии Святой Троицы, Попечитель колледжа Уайтфрайерс и Доктор гражданского права скончался после ряда ударов, вызванных, по словам газет, потрясением, каким явилось для чувствительной души милорда падение древней французской монархии.

В одной еженедельной газете появился красноречивый перечень добродетелей маркиза, его щедрот, его талантов, его добрых дел. Его чувствительность, его приверженность славному делу Бурбонов, на родство с которыми он притязал, были таковы, что он не мог пережить несчастий своих августейших родичей. Тело его похоронили в Неаполе, а сердце – то сердце, что всегда волновали чувства возвышенные и благородные, – отвезли в серебряной урне в Гонт-Касл.

– В лице маркиза, – говорил мистер Уэг, – бедняки и изящные искусства потеряли благодетеля и покровителя, общество – одно из самых блестящих своих украшений, Англия – одного из величайших патриотов и государственных деятелей, и так далее, и так далее.

Его завещание долго и энергично оспаривалось, причем делались попытки заставить мадам де Белладонна вернуть знаменитый брильянт, называвшийся «Глаз иудея», который его светлость всегда носил на указательном пальце и который упомянутая дама якобы сняла с этого пальца после безвременной кончины маркиза. Но его доверенный друг и слуга мосье Фич доказал, что кольцо было подарено упомянутой мадам де Белладонна за два дня до смерти маркиза, точно так же, как и банковые билеты, драгоценности, неаполитанские и французские процентные бумаги и т. д., обнаруженные в секретере его светлости и значившиеся в иске, вчиненном его наследниками этой безвинно опороченной женщине.

ГЛАВА LXV, полная дел и забав

На следующий день после встречи за игорным столом Джоз разрядился необычайно тщательно и пышно и, не считая нужным хоть слово сказать кому-либо относительно событий минувшей ночи и не спросив, не хочет ли кто составить ему компанию, рано отбыл из дому, а вскоре уже наводил справки у дверей гостиницы «Слон». По случаю празднеств гостиница была полна народу, за столиками на улице уже курили и распивали местное легкое пиво, общие помещения тонули в облаках дыма. Мистера Джоза, когда он с важным видом осведомился на своем ломаном немецком языке, где ему найти интересующую его особу, направили на самых верх дома – выше комнат бельэтажа, где жило несколько странствующих торговцев, устроивших там выставку своих драгоценностей и парчи; выше апартаментов третьего этажа, занятых штабом игорной фирмы; выше номеров четвертого этажа, снятых труппой знаменитых цыганских вольтижеров и акробатов; еще выше – к маленьким каморкам на чердаке, где среди студентов, коммивояжеров, разносчиков и поселян, приехавших в столицу на празднества, Бекки нашла себе временное гнездышко – самое грязное убежище, в каком когда-либо скрывалась красота.

Бекки нравилась такая жизнь. Она была на дружеской ноге со всеми постояльцами – с торговцами, игроками, акробатами, студентами. У нее была беспокойная, ветреная натура, унаследованная от отца и матери – истых представителей богемы и по вкусам своим, и по обстоятельствам жизни. Если под рукой не было какого-нибудь лорда, Бекки с величайшим удовольствием болтала с его курьером. Шум, оживление, пьянство, табачный дым, гомон евреев-торговцев, важные, спесивые манеры нищих акробатов, жаргон заправил игорного дома, пение и буйство студентов – весь этот неумолчный гам и крик, царивший в гостинице, веселил и забавлял маленькую женщину, даже когда ей не везло и нечем было заплатить по счету. Тем милее была ей вся эта суета теперь, когда кошелек у нее был набит деньгами, которые маленький Джорджи выиграл ей накануне вечером.

Когда Джоз, отдуваясь, одолел последнюю скрипучую лестницу и, едва переводя дух, остановился на верхней площадке, а затем, отерев с лица пот, стал искать нужный ему э 92, дверь в комнату напротив, э 90, была открыта, и какой-то студент в высоких сапогах и грязном шлафроке лежал на кровати, покуривая длинную трубку, а другой студент, с длинными желтыми волосами и в расшитой шнурами куртке, чрезвычайно изящной и тоже грязной, стоял на коленях у двери э 92 и выкрикивал через замочную скважину мольбы, обращенные к особе, находившейся в комнате.

– Уходите прочь, – произнес знакомый голос, от которого Джоза пронизала дрожь. – Я жду кое-кого… Я жду моего дедушку. Нельзя, чтобы он вас здесь застал.

– Ангел Englanderin! [238] – вопил коленопреклоненный студент с белобрысой головой и с большим кольцом на пальце. – Сжальтесь над нами! Назначьте свидание! Отобедайте со мной и Фрицем в гостинице в парке. Будут жареные фазаны и портер, плумпудииг и французское вино. Мы умрем, если вы не согласитесь!

– Обязательно умрем! – подтвердил юный дворянин на кровати.

Этот разговор и услышал Джоз, хотя не понял из него ни слова по той простой причине, что никогда не изучал языка, на котором он велся.

– Newmero kattervang dooze, si vous plaii! [239] – сказал Джоз тоном вельможи, когда обрел наконец дар речи.

– Quater fang tooce! – повторил студент и, вскочив на ноги, ринулся в свою комнату; дверь захлопнулась, и до Джоза донесся громкий взрыв хохота.

Бенгальский джентльмен стоял неподвижно, озадаченный этим происшествием, как вдруг дверь э 92 сама собою отворилась, и из комнаты выглянуло личико Бекки, полное лукавства и задора. Взгляд ее упал на Джоза.

– Это вы? – сказала она, выходя в коридор. – Как я ждала вас! Стойте! Не входите… через минуту я вас приму.

За эту минуту она сунула к себе в постель баночку румян, бутылку коньяку и тарелку с колбасой, наскоро пригладила волосы и наконец впустила своего гостя.

Ее утренним нарядом было розовое домино, немножко выцветшее и грязноватое, местами запачканное помадой. Но широкие рукава не скрывали прекрасных, ослепительно белых рук, а пояс, которым была перехвачена ее тонкая талия, выгодно подчеркивал изящную фигуру. Бекки за руку ввела Джоза к себе в каморку.

– Входите! – сказала она. – Входите, и давайте побеседуем. ^Садитесь вот здесь. – И, слегка пожав руку толстому чиновнику, она со смехом усадила его на стул. Сама же уселась на кровать – конечно, не на бутылку и тарелку, на которых мог бы расположиться Джоз, если бы он вздумал занять это место. И вот, сидя там, Бекки начала болтать со своим давнишним поклонником.

– Как мало годы изменили вас! – сказала она, бросив на Джоза взгляд, полный нежного участия. – Я узнала бы вас где угодно; как приятно, живя среди чужих людей, опять увидеть честное, открытое лицо старого друга!

Если сказать правду, честное, открытое лицо выражало в этот момент что угодно, но только не прямодушие и честность. Наоборот, оно было весьма смущенным и озадаченным. Джоз оглядел странную комнатку, в которой нашел свою былую пассию. Одно из ее платьев висело на спилке кровати, другое свешивалось с гвоздя, вбитого в дверь; шляпка наполовину загораживала зеркало, а на подзеркальнике валялись очаровательные башмачки бронзового цвета. На столике у кровати лежал французский роман рядом со свечою – не восковой. Бекки собиралась было сунуть и ее в постель, но спрятала туда только бумажный колпачок, которым тушила свечку, отходя ко сну.

– Да, я узнала бы вас где угодно, – продолжала она, – женщина никогда не забывает некоторых вещей. А вы были первым мужчиной, которого я когда-либо… когда-либо видела!

– Да неужели? – произнес Джоз. – Разрази меня господь, не может быть, да что вы говорите!

– Когда я приехала к вам из Чизика вместе с вашей сестрой, я была еще совсем ребенком, – сказала Бекки. – Как поживает моя ненаглядная мплочка? О, ее муж был ужасно испорченный человек, и, конечно, бедняжка ревновала его ко мне. Как будто я обращала на него внимание, когда существовал кто-то другой… но нет… не будем говорить о былом. – И она провела по ресницам носовым платочком с разодранными кружевами.

– Разве не странно, – продолжала она, – найти в таком месте женщину, которая живала в совершенно другом мире? Я перенесла столько горя и несчастий, Джозеф Седли! Мне пришлось так ужасно страдать, что иногда я просто с ума сходила! Я нигде не могу отдохнуть, я должна вечно скитаться, не зная ни покоя, ни счастья. Все мои друзья меня предали – все до одного. Нет на свете честных людей. Я была верной, безупречной женой, хотя и вышла замуж назло, потому что кто-то другой… но не будем об этом вспоминать! Я была верна ему, а он надо мной надругался и бросил меня. Я была нежнейшей матерью, у меня было только одно дитя, одна любовь, одна надежда, одна радость, его я прижимала к своему сердцу со всей нежностью матери, он был моей жизнью, моей молитвой, моим… моим благословением… и они… они отняли его у меня… отняли у меня! – И жестом, исполненным отчаяния, она прижала руку к сердцу и на минуту зарылась лицом в постель.

Бутылка с коньяком, лежавшая под одеялом, звякнула о тарелку с остатками колбасы. Обе, несомненно, были растроганы проявлением столь сильного горя. Макс и Фриц стояли за дверью, с удивлением прислушиваясь к рыданиям миссис Бекки. Джоз также порядком перепугался, увидев свою былую пассию в таком состоянии. И тут она начала излагать свою историю – повесть столь бесхитростную, правдивую и простую, что, слушая ее, становилось совершенно ясно: если когда-либо ангел, облаченный в белоснежные ризы, спускался с небес, и здесь, на земле, становился жертвой коварных происков и сатанинской злобы, то это незапятнанное создание, эта несчастная непорочная мученица находилась в ту минуту перед Джозом – сидела на постели на бутылке с коньяком.

Между ними произошел очень долгий, дружеский и конфиденциальный разговор, во время которого Джоз Седли был осведомлен (но так, что это его ничуть не испугало и не обидело) о том, что сердце Бекки впервые научилось трепетать в присутствии его, несравненного Джоза Седли: что Джордж Осборн, конечно, ухаживал за ней без всякой меры и это смогло возбудить ревность Эмилии и привело к их небольшой размолвке; но что Бекки решительно никогда и ничем не поощряла несчастного офицера и не переставала помышлять о Джозе с первого дня, как его увидела, хотя, разумеется, долг и обязанности замужней женщины она ставила превыше всего и всегда соблюдала и будет соблюдать до своего смертного часа или до тех пор, пока вошедший в поговорку дурной климат той местности, где проживает полковник Кроули, не освободит ее от ярма, которое жестокость мужа сделала для нее невыносимым.

Джоз отправился домой, вполне убежденный в том, что Ребекка не только самая очаровательная, но и самая добродетельная женщина, и уже перебирал в уме всевозможные планы для устройства ее благополучия. Гонениям на Ребекку должен быть положен конец; она должна вернуться в общество, украшением которого призвана служить. Он посмотрит, что нужно будет сделать. Она должна выехать из этой скверной гостиницы и поселиться в тихой, спокойной квартире. Эмилия должна навестить ее, и приласкать. Он все это уладит и посоветуется с майором. Бекки, прощаясь с Джозом, вытирала слезы непритворной благодарности и крепко пожала ему руку, когда галантный толстяк, изогнувшись, поцеловал ее пальчики. Она проводила Джоза из своей каморки так церемонно, словно была владетельницей родового замка; а когда грузный джентльмен исчез в пролете лестницы, Макс и Фриц вышли из своей норы с трубками в зубах, и Бекки принялась потешаться, изображая им Джоза, а заодно жевала черствый хлеб и колбасу и прихлебывала свой излюбленный коньяк, слегка разведенный водой.

Джоз торжественно направился на квартиру к Доббину и там поведал ему трогательную историю, с которой только что ознакомился, не упомянув, однако, о том, что произошло за игорным столом накануне вечером. И в то время как миссис Бекки заканчивала свой прерванный dejeuner a la fourchette [240] , оба джентльмена стали совещаться и обсуждать, чем они могут быть ей полезны.

Какими судьбами попала она в этот городок? Как случилось, что у нее нет друзей и она скитается по свету одна-одинешенька? Маленькие мальчики в школе знают из начального учебника латинского языка, что по Авернской тропинке очень легко спускаться. Обойдем же молчанием этот этап постепенного падения Ребекки. Она не стала хуже, чем была в дни своего благоденствия, – просто от нее отвернулась удача.

Что же касается миссис Эмилии, то она была женщиной с таким мягким и нелепым характером, что стоило ей услышать о чьем-либо несчастье, как она всем сердцем тянулась к страдальцу. А так как сама она никогда не помышляла ни о каких смертных грехах и не была в них повинна, то и не чувствовала того отвращения к пороку, которым отличаются более осведомленные моралисты. Если она безнадежно избаловывала всех, кто находился вблизи нее, своим вниманием и лаской; если она просила прощения у своей служанки за то, что побеспокоила ее звонком; если она извинялась перед приказчиком, показывавшим ей кусок шелка, или приседала перед метельщиком улиц, поздравляя его с прекрасным состоянием доверенного ему перекрестка, – а Эмилия, пожалуй, была способна на любую такую глупость, – то мысль, что ее старая знакомая несчастна, конечно же, должна была тронуть ее сердце; о том же, что кто-нибудь может быть наказан по заслугам, она и слышать не хотела. В мире, где законы издавала бы Эмилия, вероятно, было бы не очень удобно жить. Но мало встречается женщин, подобных Эмилии, – во всяком случае, среди правителей! Мне кажется, эта леди упразднила бы все тюрьмы, наказания, кандалы, плети, нищету, болезни, голод. Она была созданием столь ограниченным, что – мы вынуждены это признать – могла даже позабыть о нанесенной ей смертельной обиде. Когда майор Доббин услышал от Джоза о сентиментальном приключении, которое последний только что пережил, он, скажем прямо, не проявил к нему такого же интереса, как наш бенгальский джентльмен. Наоборот, волнение его было отнюдь не радостным; он выразился кратко, по не вполне пристойно по адресу бедной женщины, попавшей в беду:

– Значит, это вертихвостка опять объявилась?

Он всегда ее недолюбливал и не доверял ей с тех пор, как она впервые глянула на него своими зелеными глазами и отвернулась, встретившись с его взглядом.

– Этот чертенок приносит с собою зло всюду, где только ни появится, – непочтительно заявил майор. – Кто знает, какую она вела жизнь и чем занимается здесь, за границей, совсем одна? Не говорите мне о гонениях и врагах; у честной женщины всегда есть друзья, и она не разлучается со своей семьей. Почему она оставила мужа? Может быть, он и был скверным, бесчестным человеком, как вы рассказываете. Он всегда был таким. Я отлично помню, как этот плут заманивал и надувал беднягу Джорджа. Кажется, был какой-то скандал в связи с их разводом? Как будто я что-то слышал! – воскликнул майор Доббин, не очень-то интересовавшийся светскими сплетнями.

И Джоз тщетно старался убедить его, что миссис Бекки во всех отношениях добродетельная и безвинно обиженная женщина.

– Ну, ладно, ладно! Давайте спросим миссис Джордж, – сказал наш архидипломат майор. – Пойдемте к ней и посоветуемся с нею. Вы согласитесь, что кто-кто, а она хороший судья в таких делах.

– Гм! Эмми, пожалуй, годится, – сказал Джоз – ведь он-то не был влюблен в свою сестру.

– Пожалуй, годится? Черт возьми, сэр, она самая лучшая женщина, какую я только встречал в своей жизни! – выпалил майор. – Одним словом, идемте к ней и спросим, следует ли видаться с этой особой. Как она скажет, так и будет.

Этот противный, хитрый майор не сомневался, что играет наверняка. Он помнил, что одно время Эмми отчаянно и с полным основанием ревновала к Ребекке и никогда не упоминала ее имени без содрогания и ужаса. «Ревнивая женщина никогда не прощает», – думал майор. И вот наши два рыцаря направились через улицу к дому миссис Джордж, где та беспечно распевала романсы со своей учительницей мадам Штрумф.

Когда эта дама удалилась, Джоз приступил к делу с обычной своей высокопарностью.

– Дорогая моя Эмилия, – сказал он. – Со мной только что произошло совершенно необычайное… да… разрази меня господь… совершенно необычайное приключение. Один твой старый друг… да, весьма интересный старый друг, – друг, могу сказать, со стародавних пор, – только что прибыл сюда, и мне хотелось бы, чтобы ты с нею повидалась.

– С нею! – воскликнула Эмилия. – А кто это? Майор Доббин, не ломайте, пожалуйста, мои ножницы.

Майор крутил их, держа за цепочку, на которой они иногда висели у пояса хозяйки, и тем самым подвергал серьезной опасности свои глаза.

– Это женщина, которую я очень не люблю, – угрюмо заметил майор, – и которую вам также не за что любить.

– Это Ребекка, я уверена, что это Ребекка! – сказала Эмилия, краснея и приходя в сильнейшее волнение.

– Вы правы, как всегда, правы, – ответил Доббин.

Брюссель, Ватерлоо, старые-старые времена, горести, муки, воспоминания сразу ожили в нежном сердце Эмилии.

– Я не хочу ее видеть, – продолжала она. – Не могу.

– Что я вам говорил? – сказал Доббин Джозу.

– Она очень несчастна и… и всякая такая штука, – настаивал Джоз. – Она в страшной бедности, беззащитна… и болела… ужасно болела… и этот негодяй муж ее бросил.

– Ах! – воскликнула Эмилия.

– У нее нет ни одного друга на свете, – продолжал Джоз не без догадливости, – и она говорила, что она думает, что может довериться тебе. Она такая жалкая, Эмми! Она чуть с ума не сошла от горя. Ее рассказ страшно меня взволновал… честное слово, взволновал… могу сказать, что никогда еще такие ужасные гонения не переносились столь ангельски терпеливо. Семья поступила с ней крайне жестоко.

– Бедняжка! – сказала Эмилия.

– И она говорит, что если она не найдет дружеской поддержки, то, наверно, умрет, – продолжал Джоз тихим, дрожащим голосом. – Разрази меня господь! Ты знаешь, она покушалась на самоубийство! Она возит с собой опиум… я видел пузырек у нее в комнате… такая жалкая, комнатка… в третьеразрядной гостинице. «Слон», под самой крышей, на самом верху. Я ходил туда.

По-видимому, это не произвело впечатления на Эмми. Она даже улыбнулась слегка. Быть может, она представила себе, как Джоз пыхтел, взбираясь по лестнице.

– Она просто убита горем, – снова начал он. – Страшно слушать, какие страдания перенесла эта женщина. У нее был мальчуган, ровесник Джорджи.

– Да, да, я как будто припоминаю, – заметила Эмми. – Ну и что же?

– Красивейший ребенок, – сказал Джоз, который, как все толстяки, легко поддавался сентиментальному волнению и был сильно растроган повестью Ребекки, – сущий ангел, обожавший свою мать. Негодяи вырвали рыдающего ребенка из ее объятий и с тех пор не позволяют ему видеться с нею.

– Дорогой Джозеф, – воскликнула Эмилия, вскакивая с места, – идем к ней сию же минуту!

И она бросилась к себе в спальню, впопыхах завязала шляпку и, выбежав с шалью на руке, приказала Доббину идти с ними.

Доббин подошел и накинул ей на плечи шаль – белую кашемировую шаль, которую сам прислал ей из Индии. Он понял, что ему остается только повиноваться. Эмилия взяла его под руку, и они отправились.

– Она в номере девяносто втором, до него восемь маршей, – сказал Джоз, вероятно, не чувствовавший большой охоты опять подниматься под крышу. Он поместился у окна своей гостиной, выходившего на площадь, на которой стоит «Слон», и наблюдал, как наша парочка шла через рынок.

Хорошо, что Бекки тоже увидала их со своего чердака, где она балагурила и смеялась с двумя студентами. Те подшучивали над наружностью дедушки Бекки, прибытие и отбытие которого видели сами, но Бекки успела выпроводить их и привести в порядок свою комнатку, прежде чем владелец «Слона», знавший, что миссис Осборн жалуют при светлейшем дворе, и потому относившийся к ней с почтением, поднялся по лестнице, подбодряя миледи и герра майора на крутом подъеме.

– Милостивая леди, милостивая леди! – сказал хозяин, постучавшись в дверь к Бекки (накануне еще он называл ее просто мадам и обращался с нею без всяких церемоний).

– Кто там? – спросила Бекки, высовывая голову, и тихо вскрикнула. Перед нею стояла трепещущая Эмми и Доббин, долговязый майор с бамбуковой тростью.

Он стоял молча и наблюдал, заинтересованный этой сценою, ибо Эмми с распростертыми объятиями бросилась к Ребекке, и тут же простила ее, и обняла, и поцеловала от всего сердца. Ах, несчастная женщина, когда запечатлевались на твоих губах такие чистые поцелуи?

ГЛАВА LXVI. Amantiuin irae [241]

Прямодушие и доброта, проявленные Эмилией, способны были растрогать даже такую закоренелую нечестивицу, как Бекки. На ласки и нежные речи Эмми она отвечала с чувством, очень похожим на благодарность, и с волнением, которое хотя и длилось недолго, но в то мгновение было почти что искренним. Рассказ о «рыдающем ребенке, вырванном из ее объятий», оказался удачным ходом со стороны Ребекки. Описанием этого душераздирающего события она вернула себе расположение подруги, и, конечно, оно же послужило одной из первых тем, на которые наша глупенькая Эмми заговорила со своей вновь обретенной приятельницей.

– Значит, они отняли у тебя твое милое дитя! – воскликнула наша простушка. – Ах, Ребекка, дорогой мой друг, бедная страдалица! Я знаю, что значит потерять сына, и могу сочувствовать тем, кто утратил его. Но, даст бог, твой сын будет возвращен тебе, так же как милосердное провидение вернуло мне моего мальчика.

– Дитя, мое дитя?.. О да, страдания мои были ужасны, – подтвердила Бекки, ощутив, однако, мимолетное чувство стыда. Ей стало как-то не по себе при мысли, что в ответ на такое полное и простодушное доверие она вынуждена сразу же начать со лжи. Но в том-то и беда тех, кто хоть раз покривил душой! Когда одна небылица принимается за правду, приходится выдумывать другую, чтобы не подорвать доверия к выданным раньше векселям; и таким образом количество лжи, пущенной в обращение, неизбежно увеличивается, и опасность разоблачения растет с каждым днем.

– Когда меня разлучили с сыном, – продолжала Бекки, – мои страдания были ужасны (надеюсь, она не сядет на бутылку!). Я думала, что умру… К счастью, у меня открылась горячка, так что доктор уже потерял надежду на мое выздоровление. Но я… выздоровела, и… вот я здесь, в бедности и без друзей.

– Сколько ему лет? – спросила Эмми.

– Одиннадцать, – ответила Бекки.

– Одиннадцать! – воскликнула гостья. – Но как же так? Ведь он родился в один год с Джорджи, а Джорджи…

– Я знаю, знаю! – воскликнула Бекки, которая совершенно не помнила возраста маленького Родона. – От горя я много чего перезабыла, дорогая моя Эмилия. Я очень сильно изменилась, иной раз совсем как безумная. Ему было одиннадцать, когда его отняли у меня. Да благословит господь его милую головку! Я его с тех пор не видела.

– Он белокурый или темненький? – продолжала глупышка Эмми. – Покажи мне его волосы.

Бекки чуть не расхохоталась над ее наивностью.

– Не сегодня, голубчик… когда-нибудь в другой раз, когда придут из Лейпцига мои сундуки, – ведь я оттуда приехала. Я покажу тебе и портрет его, который сама нарисовала еще давно, в счастливую пору.

– Бедная Бекки, бедная Бекки! – сказала Эмми. – Как же я-то должна быть благодарна! – (Хотя это благочестивое правило, внушаемое нам нашими родственницами с юных лет, – благодарить всевышнего за то, что нам гораздо лучше, чем кому-то другому, – не кажется мне особенно разумным.) И тут она, по своему обыкновению, подумала о том, что сын ее самый красивый, самый добрый и самый умный мальчик во всем свете.

– Вот ты увидишь моего Джорджи! – Лучше этого Эмми ничего не могла придумать для утешения Бекки. В самом деле, чем еще ее можно было бы успокоить!

Так обе женщины беседовали в течение часа или больше, и за это время Бекки успела полно и обстоятельно изложить подруге историю своей жизни. Она поведала Эмми, что семья мужа всегда смотрела на их брак с Родоном Кроули в высшей степени враждебно; что ее невестка (злокозненная женщина) настраивала Родона против нее; что муж стал заводить мерзкие связи, а ее совсем разлюбил; что она сносила бедность, пренебрежение, холодность со стороны существа, любимого ею больше всего на свете, – и все это ради счастья ее ребенка; наконец, что ей было нанесено гнуснейшее оскорбление, почему она и была вынуждена уехать от мужа: этот негодяй не постыдился требовать, чтобы она пожертвовала своим добрым именем ради должности, которую мог ему предоставить один весьма важный и влиятельный, но беспринципный человек – маркиз Стайн. Ужаснейший изверг!

Эту часть своей богатой событиями истории Бекки рассказала с величайшей, чисто женской деликатностью и с видом негодующей добродетели. Нанесенное ей оскорбление заставило ее покинуть кров супруга, но негодяи отомстил ей, отняв у нее ребенка. И вот, закончила Бекки, теперь она скиталица – нищая, беззащитная, без друзей и без счастья.

Лица, знакомые с характером Эмми, легко могут себе представить, как она приняла эту историю, рассказанную довольно пространно. Она трепетала от негодования, слушая о поведении злодея Родона и изверга Стайна. Во взгляде ее появлялись знаки восклицания к каждой фразе, в которой Бекки описывала преследования со стороны своих аристократических родственников и охлаждение своего мужа. (Бекки его не порицала. Она говорила о нем скорее горестно, чем злобно. Она любила его слишком горячо; и разве он не отец ее мальчика!) А когда дело дошло до сцены разлуки с ребенком, Эмми надолго спряталась за своим носовым платочком, так что наша трагическая актриса должна была остаться очень довольна тем, какое впечатление ее игра производит на публику.

Пока дамы были заняты разговором, верный телохранитель Эмилии, майор (не хотевший, разумеется, мешать их беседе), устал ходить взад-вперед по узкому скрипучему коридорчику, потолок которого ерошил ворс на его шляпе, и, спустившись в нижний этаж гостиницы, попал в большую общую залу «Слона», откуда и шла лестница наверх. Это помещение всегда полно табачного дыма и обильно забрызгано пивом. На грязном столе стоят десятки одинаковых медных подсвечников с сальными свечами для постояльцев, а над подсвечниками рядами висят ключи от комнат. Эмми, когда направлялась к Бекки, покраснела от смущения, проходя через эту комнату, где собрались самые разношерстные люди: тирольские перчаточники и дунайские торговцы полотном со своими тюками; студенты, подкреплявшиеся бутербродами и мясом; бездельники, игравшие в карты или в домино на липких, залитых пивом столах; акробаты, отдыхавшие в перерыве между двумя представлениями, – словом, fumus и strepitus [242] немецкой гостиницы в ярмарочное время. Лакей, не дожидаясь заказа, подал майору кружку пива. Доббин вынул сигару и решил развлечься этим губительным зельем и газетою в ожидании, когда за ним придет вверенная его попечениям особа.

Вскоре по лестнице, позвякивая шпорами, спустились Макс и Фриц в шапочках набекрень и с трубками, разукрашенными гербами и пышными кисточками. Они повесили на доску ключ от э 90, заказали себе порцию бутербродов и пива и, усевшись неподалеку от майора, завели беседу, отрывки которой долетели до слуха Доббина. Разговор шел главным образом о «фуксах» и «филистерах», о дуэлях и попойках в соседнем шопенгаузенском университете, прославленном рассаднике просвещения, откуда они только что приехали в Eilwagen [243] , по-видимому, вместе с Бекки, чтобы присутствовать на свадебных торжествах в Пумперникеле.

– Эта маленькая Englanderin, кажется, попала en bays de gonnoissance [244] , – сказал Макс, знавший французский язык, своему товарищу Фрицу. – После ухода толстяка дедушки к ней явилась хорошенькая соотечественница. Я слышал, как они болтали и охали в комнате у малютки.

– Нужно взять билеты на ее концерт, – заметил Фриц. – У тебя есть деньги, Макс?

– Вот еще! – воскликнул тот. – Этот концерт – концерт in nubibus [245] . Ганс рассказывал, что она в Лейпциге объявляла о таком концерте, и бурши взяли много билетов. Но она уехала, не выступив. Вчера в карете она рассказывала, что ее пианист заболел в Дрездене. Я уверен, что она просто не умеет петь: голос у нее сипит так же, как у тебя, о пропившаяся знаменитость!

– Да, он у нее сипит; я слышал из окна, как она разделывала какую-то schrecklicho [246] английскую балладу под названием: «De Rose upon de Balgoriy» [247] .

– Saufen und singcn [248] вместе не уживаются, – заметил красноречивый Фриц, очевидно, предпочитавший первое из этих занятии. – Нет, не нужно брать у нее никаких билетов. Вчера вечером она выиграла в trente et quarante. Я видел ее: она заставила играть за себя какого-то английского мальчугана. Спустим твои денежки там же или в театре, а то угостим ее французским вином или коньяком в саду Аврелия, а билеты брать ни к чему… Что скажешь? Еще по кружке пива?

И, по очереди окунув свои белокурые усы в омерзительное пойло, они подкрутили их и отбыли на ярмарку.

Майор, видевший, как вешали на крючок ключ от э 90, и слышавший беседу университетских фатов, не мог не понять, что их разговор относился к Бекки. «Чертенок, опять она принялась за свои старые штучки!» – подумал он и улыбнулся, вспомнив былые дни, когда он был свидетелем ее отчаянного заигрывания с Джозом и уморительного конца этой затеи. Они с Джорджем часто смеялись над этим впоследствии, пока – через несколько недель после женитьбы Джорджа – тот и сам не попал в тенета маленькой Цирцеи и не вошел с ней в какое-то соглашение, о чем товарищ его, конечно, догадывался, но предпочитал не спрашивать. Уильяму было слишком больно или стыдно выведывать эту позорную тайну, но однажды Джордж, видимо, в порыве раскаяния, сам намекнул на нее. Было это в утро сражения при Ватерлоо, когда молодые люди стояли впереди своих солдат, наблюдая сквозь пелену дождя за темными массами французов, занимавших расположенные напротив высоты.

– Я впутался в глупую интригу с одной женщиной, – сказал тогда Джордж. – Хорошо, что мы выступили в поход. Если меня убьют, то Эмми, надеюсь, никогда не узнает об этой истории. Эх, если бы ничего этого не было!

Уильям любил вспоминать и не раз утешал бедную вдову Джорджа рассказами о том, как Осборн, расставшись с женой, в первый день после сражения у Катр-Бра прочувствованно говорил об отце и жене. Это обстоятельство Уильям особенно подчеркивал в своих беседах с Осборном-старшим, и таким образом ему удалось склонить старого джентльмена хотя бы на самом закате дней примириться с памятью покойного сына.

«Итак, эта чертовка все еще продолжает свои козни, – думал Уильям. – Хотел бы я, чтобы она была за сотни миль отсюда! Она всюду приносит с собой зло».

Сжав руками виски и не видя у себя под носом «Пумперпикельской газеты» недельной давности, Доббин сидел, погруженный в эти мрачные предчувствия и неприятные мысли, как вдруг кто-то дотронулся зонтиком до его плеча. Доббин поднял голову и увидел миссис Эмилию.

У этой женщины была привычка тиранить майора Доббина (ибо и самому слабому человеку хочется над кем-нибудь властвовать), и она командовала им, заставляла его носить поноску и изредка гладила, словно он был большим ньюфаундлендским псом. Ему же нравилось, так сказать, бросаться в воду, когда Эмилия кричала: «Доббин, гоп!» – и трусить за нею рысцой, держа в зубах ее ридикюль. Наше повествование не достигло цели, если читатель до сих пор не заметил, что майор был порядочным простофилей.

– Почему вы не дождались меня, сэр, чтобы проводить по лестнице? – сказала она, вздернув головку и насмешливо приседая перед Доббином.

– Я не мог выпрямиться в этом коридоре, – ответил майор, глядя на нее с забавно виноватым выражением и обрадованный возможностью подать Эмилии руку и вывести ее из этого ужасного, насквозь прокуренного помещения. Он вышел бы из гостиницы, даже не вспомнив про лакея, если бы тот не побежал за ним вдогонку, не остановил на пороге «Слона» и не заставил заплатить за пиво, к которому Доббин и не притронулся. Эмми весело смеялась; она заявила, что Доббин гадкий человек – хотел сбежать не расплатившись, и сделала несколько шутливых замечаний по поводу местного пива. Она была в прекрасном расположении духа и проворно перебежала Рыночную площадь. Ей нужно сию же минуту повидаться с Джозом. Майор посмеялся над проявлением таких бурных чувств: в самом деле, не очень часто бывало, чтобы миссис Эмилия хотела увидеть своего брата «сию же минуту».

Они застали коллектора в его гостиной в бельэтаже. Пока Эмми сидела запершись со своей подругой на чердаке, а майор отбивал барабанную дробь на липких столах в общей зале, Джоз, разгуливая по комнате и грызя ногти, то и дело поглядывал через Рыночную площадь на гостиницу «Слон». Ему тоже не терпелось повидаться с миссис Осборн.

– Ну, что же? – спросил он.

– Бедная, несчастная, как она настрадалась! – сказала Эмми.

– О да, разрази меня господь! – произнес Джоз, качая головой, так что его щеки затряслись, словно желе.

– Она займет комнату Пейн, а Пейн может перейти наверх, – продолжала Эмми.

Пейн была степенная англичанка-горничная при особе миссис Осборн. Проводник Кирш, как полагается, ухаживал за нею, а Джорджи изводил ее страшными рассказами о немецких разбойниках и привидениях. Занималась она главным образом тем, что ворчала, помыкала своей хозяйкой и грозила завтра же вернуться в свою родную деревню Клепем.

– Она займет комнату Пейн, – сказала Эмми.

– Вы хотите сказать, что собираетесь поселить эту женщину у себя в доме? – выпалил майор, вскочив на ноги.

– Да, собираемся, – ответила Эмилия самым невинным тоном. – Не злитесь и не ломайте мебель, майор Доббин! Конечно, мы собираемся поселить ее здесь.

– Конечно, моя дорогая, – сказал Джоз.

– Бедняжка так намучилась, – продолжала Эмми, – ее ужасный банкир прогорел и сбежал; ее муж – такой негодяй – бросил ее и отнял у нее ребенка! (Тут она стиснула кулачки и выставила их вперед, приняв самую грозную позу. Майор был очарован зрелищем столь отважной воительницы.) Бедная моя девочка! Совершенно одна, вынуждена давать уроки пения ради куска хлеба… Как же не устроить ее у нас!

– Берите у нее уроки, дорогая моя миссис Джордж, – воскликнул майор, – но не приглашайте к себе жить! Умоляю вас!

– Вздор! – фыркнул Джоз.

– Вы всегда такой добрый и отзывчивый… во всяком случае, вы таким были… я изумляюсь вам, майор Уильям! – вскричала Эмилия. – Когда же и помочь ей, как не сейчас, когда она так несчастна! Теперь-то и нужно оказать ей помощь. Самый старинный друг, какой у меня есть, и не…

– Она не всегда была вам другом, Эмилия, – сказал майор, не на шутку разгневанный.

Этого намека Эмилия не в силах была стерпеть. Взглянув почти с яростью в лицо майору, она сказала:

– Стыдитесь, майор Доббин! – и удалилась из комнаты, захлопнув дверь за собой и за своим оскорбленным достоинством.

– Намекать на это! – воскликнула она, когда дверь закрылась. – О, как это было жестоко с его стороны! – И она взглянула на портрет Джорджа, висевший, как обычно, в ее спальне, над портретом сына. – Это было жестоко. Если я простила, то ему и подавно следовало молчать. И ведь из его же собственных уст я узнала, какой гадкой и необоснованной была моя ревность, и что ты чист… о да! Ты был чист, мой святой, вознесшийся на небеса!

Она прошлась по комнате, вся дрожа от негодования. Потом оперлась на комод, над которым висело изображение мужа, и долго, не отрываясь, смотрела на него. Глаза Джорджа, казалось, глядели на нее с упреком, и взгляд их становился все печальнее. Давние бесценные воспоминания о краткой поре их любви опять нахлынули на нее. Рана, едва затянувшаяся с годами, снова сочилась кровью, – о, как мучительно! Эмилия не в силах была вынести укоризненного взгляда своего мужа. Это невозможно!.. Нет, нет!

Бедный Доббин! Бедный старый Уильям! Одно злосчастное слово уничтожило кропотливый труд стольких лет – здание, воздвигнутое бог знает на каких тайных и скрытых основаниях, где таились сокровенные страсти, нескончаемая борьба, неведомые жертвы… Произнесено одно слово – и рушится в прах дивный дворец надежды; одно слово – и прочь улетает птичка, которую ты всю свою жизнь старался приманить!

Уильям хотя и видел по выражению лица Эмилии, что наступила критическая минута, однако продолжал в самых энергических выражениях умолять Седли остерегаться Ребекки и не принимать ее. Он молил Джоза хотя бы навести о ней справки, рассказал, как ему довелось услышать, что она знается с игроками и всякими подозрительными людьми; напомнил, сколько зла она причинила в былые дни: как она вместе с Кроули обирала бедного Джорджа. Теперь она, по ее же собственному признанию, живет врозь с мужем, – и, быть может, на это есть причины… Как опасно будет ее общество для Эмилии, которая ничего не понимает в житейских делах! Уильям заклинал Джоза не допускать Ребекку в свою семью со всем красноречием, на какое только был способен, и с гораздо большей энергией, чем обычно выказывал этот невозмутимый джентльмен.

Будь Доббин менее порывист и более ловок, ему, возможно, удалось бы уговорить Джоза, но коллектор немало досадовал на майора, который, как ему казалось, постоянно подчеркивал свое превосходство над ним (он даже поделился своим мнением с мистером Киршем, курьером, а так как майор Доббин всю дорогу проверял счета мистера Кирша, тот вполне согласился со своим хозяином). И Джоз разразился хвастливой речью о том, что он сам сумеет защитить свою честь, и просит не вмешиваться в его дела, и не намерен слушать майора… Но тут их разговор – довольно продолжительный и бурный – был прерван самым естественным образом, а именно: прибыла миссис Бекки в сопровождении носильщика из гостиницы «Слон», нагруженного тощим багажом гостьи.

Она приветствовала хозяина с ласковой почтительностью; майору Доббину, который, как сразу же подсказало ей чутье, был врагом и только что пытался восстановить против нее Джоза, она поклонилась дружески, но сдержанно. На шум, вызванный ее прибытием, вышла из своей комнаты Эмми. Она подошла к гостье и с жаром расцеловала ее, не обращая внимания на майора, если не считать того, что на него был брошен гневный взгляд, – вероятно, самый презрительный и самый несправедливый взгляд, в каком была повинна эта кроткая женщина со дня своего рождения. Но у нее имелись на это свои причины, она намерена была продолжать сердиться на Доббина. И Доббин ушел, негодуя на такую несправедливость (а не на свое поражение) и отвесив Эмилии столь же высокомерный поклон, сколь высокомерен был убийственно вежливый реверанс, которым маленькой женщине угодно было с ним попрощаться.

Когда он удалился, Эмми стала особенно оживленной и нежной с Ребеккою и принялась хлопотать и устраивать свою гостью в отведенной для нее комнате с таким пылом и энергией, какие при своем спокойном характере редко обнаруживала. Но когда людям, в особенности людям слабым, нужно совершить какой-нибудь несправедливый поступок, то лучше уж, чтобы он совершился быстро. К тому же Эмми воображала, что своим поведением она выказывает большую твердость и надлежащую любовь и уважение к памяти покойного капитана Осборна.

К обеду явился с гуляния Джорджи и увидел, что стол накрыт, как обычно, на четыре прибора, но одно место занято не майором Доббином, а какой-то дамой.

– О! А где Доб? – спросил юный джентльмен, выражаясь, по своему обыкновению, чрезвычайно просто.

– Майор Доббин, должно быть, обедает в городе, – ответила ему мать и, притянув мальчика к себе, осыпала поцелуями, откинула ему волосы со лба и представила его миссис Кроули.

– Это мой сын, Ребекка! – произнесла миссис Осборн с таким выражением, словно хотела сказать: «Может ли что на свете сравниться с ним?»

Бекки упоенно взглянула на Джорджи и нежно пожала ему руку.

– Милый мальчик! – сказала она. – Как он похож на моего…

Волнение помешало ей договорить, но Эмилия и без слов поняла, что Бекки подумала о своем собственном обожаемом ребенке. Впрочем, общество приятельницы утешило миссис Кроули, и она пообедала с большим аппетитом.

Всякий раз, как она что-нибудь говорила, Джорджи внимательно смотрел на нее и прислушивался. За десертом Эмми вышла из-за стола отдать какое-то распоряжение по хозяйству; Джоз дремал в глубоком кресле над номером «Галиньяни»; Джорджи и гостья сидели друг возле друга; мальчик продолжал хитро поглядывать на нее и наконец отложил в сторону щипцы для орехов.

– Послушайте, – сказал Джорджи.

– Что такое? – ответила Бекки, смеясь.

– Ведь вы та дама, которую я видел в маске за rouge et noir!

– Тс! Ах ты, маленький проказник! – ответила Бекки, беря его руку и целуя ее. – Твой дядя там тоже был, и твоя мамочка не должна этого знать.

– О нет… ни в коем случае, – ответил мальчуган.

– Видишь, мы уже совсем подружились! – сказала Бекки, обращаясь к Эмми, когда та вернулась в столовую.

Что и говорить, миссис Осборн ввела к себе в дом очень подходящую и милую компаньонку!

Пылая негодованием, хотя еще и не ведая, сколь гнусная против него замышляется измена, Уильям бесцельно бродил по городу, пока не наткнулся на посланника Солитера, который и пригласил его обедать. Во время обеда он как бы невзначай спросил посланника, не слыхал ли тот про некую миссис Родон Кроули, которая, как ему помнится, наделала немало шуму в Лондоне. И тут Солитер, разумеется, знакомый со всеми лондонскими сплетнями и к тому же состоявший в родстве с леди Гонт, преподнес изумленному майору такую историю о Бекки и ее супруге, которая совершенно его ошеломила, а заодно сделала возможным наше повествование (ибо за этим-то столом много лет тому назад автор настоящей книги и имел удовольствие слышать сей увлекательный рассказ). Тафто, Стайн, семейство Кроули – все, связанное с Бекки и ее прежней жизнью, – все получило должную оценку в устах язвительного дипломата. Он знал все решительно – и даже больше – обо всем на свете! Словом, он сделал простодушному майору самые изумительные разоблачения. Когда же Доббин сказал, что миссис Осборн и мистер Седли приняли миссис Кроули в свой дом, дипломат расхохотался так, что майора покоробило, и заявил, что с тем же успехом можно было бы послать в тюрьму пригласить оттуда одного из тех бритоголовых джентльменов в желтых куртках, которые, скованные попарно, подметают улицы Пумперникеля, предоставить им кров и стол и поручить им воспитание маленького сорванца Джорджи!

Эти сведения немало изумили и перепугали майора. Еще утром (до свидания с Ребеккой) было решено, что Эмилия отправится вечером на придворный бал. Вот там-то он и поговорит с нею. Майор пошел домой, надел парадный мундир и появился при дворе, надеясь увидеть миссис Осборн. Она не приехала. Когда майор вернулся к себе, все огни в помещении, занятом Седли, были потушены. Доббин не мог повидаться с нею до утра. Уж не знаю, хорошо ли он отдохнул наедине со своей страшной тайной.

Утром, в самый ранний час, какой позволяло приличие, майор послал своего слугу через улицу с записочкой, в которой писал, что ему необходимо побеседовать с Эмилией. В ответ пришло сообщение, что миссис Осборн чувствует себя очень плохо и не выходит из спальни.

Эмилия тоже не спала всю ночь. Она думала все о том же, что волновало ее ум уже сотни раз. Сотни раз, уже готовая сдаться, она отказывалась принести жертву, представлявшуюся ей непосильной. Она не могла решиться, несмотря на его любовь и постоянство, несмотря на свою собственную привязанность, уважение и благодарность. Что проку в благодеяниях? Что проку в постоянстве и заслугах? Один завиток девичьих локонов, один волосок бакенбард мгновенно перетянет чашу весов, хотя бы на другой лежали все эти достоинства. Для Эмми они имели не больше веса, чем для других женщин. Она подвергла их испытанию… хотела их оценить… не могла… И теперь безжалостная маленькая женщина нашла предлог и решила стать свободной.

Когда майор был наконец допущен к Эмилии, то вместо сердечного и нежного приветствия, к какому он привык за столько долгих дней, его встретили вежливым реверансом, и ему была подана затянутая в перчатку ручка, которую тотчас же вслед за тем и отдернули.

Ребекка находилась тут же и пошла навстречу майору, улыбаясь и протягивая ему руку. Доббин в смущении сделал шаг назад.

– Прошу… прошу извинить меня, сударыня, – сказал он, – но я обязан предупредить вас, что явился сюда не в качестве вашего друга.

– Вздор! О черт, оставим это! – воскликнул встревоженный Джоз, до смерти боявшийся всяких сцен.

– Интересно знать, что может майор Доббин сказать против Ребекки? – произнесла Эмилия тихим, ясным, чуть дрогнувшим голосом и с весьма решительным видом.

– Я не допущу никаких таких вещей у себя в доме! – опять вмешался Джоз. – Повторяю, не допущу. И, Доббин, прошу вас, сэр, прекратите все это!

Он густо покраснел, огляделся по сторонам и, дрожа и пыхтя, направился к двери своей комнаты.

– Дорогой друг, – произнесла Ребекка ангельским голоском, – выслушайте, что майор Доббин имеет сказать против меня.

– Я не желаю этого слушать! – взвизгнул Джоз срывающимся голосом и, подобрав полы своего халата, удалился.

– Остались только две женщины, – сказала Эмилия. – Теперь вы можете говорить, сэр!

– Такое обращение со мной едва ли подобает вам, Эмилия, – высокомерно ответил майор, – и, я думаю, мне никто не поставит в вину грубого обращения с женщинами. Мне не доставляет никакого удовольствия исполнить тот долг, который привел меня сюда.

– Так, пожалуйста, исполните его поскорее, прошу вас, майор Доббин, – сказала Эмилия, раздражаясь все больше и больше. Выражение лица у Доббина, когда она заговорила так повелительно, было не из приятных.

– Я пришел сказать… и раз вы остались здесь, миссис Кроули, то мне приходится говорить в вашем присутствии… что я считаю вас… что вам не подобает быть членом семейства моих друзей. Общество женщины, живущей врозь со своим мужем, путешествующей под чужим именем, посещающей публичные азартные игры…

– Я приехала туда на бал! – воскликнула Бекки.

– …не может быть подходящим для миссис Осборн и ее сына, – продолжал Доббин. – И я могу прибавить, что здесь есть люди, которые вас знают и заявляют, что им известны такие вещи о вашем поведении, о которых я даже не желаю говорить в присутствии… в присутствии миссис Осборн.

– Вы избрали очень скромный и удобный вид клеветы, майор Доббин, – сказала Ребекка. – Вы оставляете меня под тяжестью обвинения, которого, в сущности говоря, даже не предъявили. В чем же оно состоит? Я неверна мужу? Неправда! Пусть кто угодно попробует доказать это, хотя бы вы сами! Моя честь так же незапятнана, как и честь тех, кто чернит меня по злобе. Может быть, вы обвиняете меня в том, что я бедна, всеми покинута, несчастна? Да, я виновна в этих преступлениях, и меня наказывают за них каждый день. Позволь мне уехать, Эмми. Стоит только предположить, что я с тобой не встречалась, и мне будет не хуже сегодня, чем было вчера. Стоит только предположить, что ночь прошла и бедная страдалица снова пустилась в путь… Помнишь песенку, которую мы певали в былые дни – милые былые дни? Я с тех самых пор скитаясь по свету – бедная, отверженная, презираемая за свои несчастия и оскорбляемая, потому что я одинока. Позволь мне уехать: мое пребывание здесь мешает планам этого джентльмена!

– Да, сударыня, мешает, – сказал майор. – Если мое слово что-нибудь значит в этом доме…

– Ничего оно не значит! – перебила Эмилия. – Ребекка, ты останешься у меня. Я-то тебя не покину из-за того, что все тебя преследуют, и не оскорблю из-за того… из-за того, что майору Доббину заблагорассудилось так поступить. Пойдем отсюда, милочка!

И обе женщины направились к двери.

Уильям распахнул ее. Однако, когда дамы выходили из комнаты, он взял Эмилию за руку и сказал:

– Пожалуйста, останьтесь на минуту поговорить со мной!

– Он не хочет говорить с тобой при мне, – сказала Бекки с видом мученицы. Эмилия в ответ стиснула ей руку.

– Клянусь честью, я намерен говорить не о вас, – сказал Доббин. – Эмилия, вернитесь! – И она вернулась. Доббин отвесил поклон миссис Кроули, затворяя за нею дверь. Эмилия глядела на него, прислонившись к зеркалу. Лицо и даже губы у нее побелели.

– Я был взволнован, когда говорил здесь давеча, – начал майор после короткого молчания, – и напрасно упомянул о своем значении в вашем доме.

– Совершенно верно, – сказала Эмилия; зубы у неэ стучали.

– Во всяком случае, у меня есть право на то, чтобы меня выслушали, – продолжал Доббин.

– Это великодушно – напоминать, что мы вам многим обязаны! – ответила Эмми.

– Право, которое я имею в виду, предоставлено мне отцом Джорджа, – сказал Уильям.

– Да! А вы оскорбили его память. Оскорбили вчера. Вы сами это знаете. И я вам никогда этого не прощу… никогда! – сказала Эмилия.

Каждая короткая гневная фраза звучала как выстрел.

– Так вот вы о чем, Эмилия! – грустно отвечал Уильям. – Вы хотите сказать, что эти нечаянно вырвавшиеся слова могут перевесить преданность, длившуюся целую жизнь? Мне кажется, что память Джорджа ни в чем не была оскорблена мною, и если уж нам начать обмениваться упреками, то я, во всяком случае, не заслуживаю ни одного от вдовы моего друга, матери его сына. Подумайте над этим потом, когда… когда у вас будет время, – и ваша совесть отвергнет подобное обвинение. Да она уже и сейчас его отвергает!

Эмилия поникла головой.

– Не моя вчерашняя речь взволновала вас, – продолжал Доббин. – Это только предлог, Эмилия, или я зря любил вас и наблюдал за вами пятнадцать лет! Разве я не научился за это время читать ваши чувства и заглядывать в ваши мысли? Я знаю, на что способно ваше сердце: оно может быть верным воспоминанию и лелеять мечту, но оно не способно чувствовать такую привязанность, какая была бы достойным ответом на мою любовь и какой я мог бы добиться от женщины более великодушной. Нет, вы не стоите любви, которую я вам дарил! Я всегда знал, что награда, ради которой я бился всю жизнь, не стоит труда; что я был просто глупцом и фантазером, выменивавшим всю свою верность и пыл на жалкие остатки вашей любви. Я прекращаю этот торг и удаляюсь. Я вас ни в чем не виню. Вы очень добры и сделали все, что было в ваших силах. Но вы не могли… не могли подняться до той привязанности, которую я питал к вам и которую с гордостью разделила бы более возвышенная душа. Прощайте, Эмилия! Я наблюдал за вашей борьбой. Надо ее кончать: мы оба от нее устали.

Эмилия стояла безмолвная, испуганная тем, как внезапно Уильям разорвал цепи, которыми она его удерживала, и заявил о своей независимости и превосходстве. Он так долго был у ее ног, что бедняжка привыкла попирать его. Ей не хотелось выходить за него замуж, но хотелось его сохранить. Ей не хотелось ничего ему давать, но хотелось, чтобы он отдавал ей все. Такие сделки нередко заключаются в любви.

Вылазка Уильяма совершенно опрокинула и разбила ее. Ее же атака еще раньше потерпела неудачу и была отражена.

– Должна ли я понять это в том смысле, что вы… что вы уезжаете… Уильям? – сказала она. Он печально рассмеялся.

– Я уезжал уже однажды и вернулся через двенадцать лет. Мы были молоды тогда, Эмилия. Прощайте. Я потратил достаточную часть своей жизни на эту игру.

Пока они разговаривали, дверь в комнату миссис Осборн все время была приоткрыта: Бекки держалась за ручку и повернула ее, как только Доббин ее отпустил. Поэтому она слышала каждое слово приведенного выше разговора. «Какое благородное сердце у этого человека, – подумала она, – и как бесстыдно играет им эта женщина!» Бекки восхищалась Доббином; она не питала к нему зла за то, что он выступил против нее. Это был ход, сделанный честно, в открытую: «Ах, – подумала она, – если бы у меня был такой муж… человек, наделенный сердцем и умом! Я бы и не посмотрела на его большие ноги!..» И, быстро что-то сообразив, Ребекка убежала к себе и написала Доббину записочку, умоляя его остаться на несколько дней… отложить отъезд… она может оказать ему услугу в деле с Э.

Разговор был окончен. Еще раз бедный Уильям дошел до двери – и на этот раз удалился. А маленькая вдовушка, виновница всей этой кутерьмы, добилась своего, одержала победу, – и теперь ей оставалось по мере сил наслаждаться плодами этой победы. Пусть дамы позавидуют ее триумфу!

В романтический час обеда «появился мистер Джорджи и снова обратил внимание на отсутствие «старого Доба». Обед прошел в полном молчании. Аппетит Джоза не уменьшился, но Эмми ни к чему не притрагивалась.

После обеда Джорджи развалился на подушках дивана у большого старинного окна фонарем, выходившего одной створкой на Рыночную площадь, где находится гостиница «Слон»; мать сидела рядом с сыном и что-то шила. Вдруг мальчик заметил признаки движения перед домом майора через улицу.

– Смотрите! – воскликнул он. – Вот рыдван Доба… его выкатили со двора.

«Рыдваном» назывался экипаж, приобретенный майором за шесть фунтов стерлингов. Все вечно потешались над ним по поводу этой покупки.

Эмми слегка вздрогнула, но ничего не сказала.

– Вот так штука! – продолжал Джорджи. – Фрэнсис выходит с чемоданами, а по площади идет Кунц, одноглазый форейтор, и ведет трех Schimmels [249] . Посмотрите-ка на его сапоги и желтую куртку: чем не чучело? Что такое? Они запрягают лошадей в экипаж Доба? Разве он куда-нибудь уезжает?

– Да, – сказала Эмми, – он уезжает в путешествие.

– В путешествие? А когда он вернется?

– Он… он не вернется, – ответила Эмми.

– Не вернется! – воскликнул Джорджи, вскакивая на ноги.

– Останьтесь здесь, сэр! – взревел Джоз.

– Останься, Джорджи! – произнесла мать, и лицо ее было печально.

Мальчик остановился, потом начал прыгать по комнате, то вскакивая коленями на подоконник, то спрыгивая на пол, и выказывал все признаки беспокойства и любопытства.

Лошадей впрягли. Багаж увязали. Фрэнсис вышел из дому с хозяйской саблей, тростью и зонтиком, связанными вместе, и уложил их в багажный ящик, а письменный прибор и старую жестяную коробку для треугольной шляпы поставил под сиденье. Вынес Фрэнсис и старый синий плащ на красной камлотовой подкладке, который не раз за эти пятнадцать лет укутывал своего владельца и hat manchen Sturm erlebt [250] , как говорилось в популярной песенке того времени. Он был куплен для ватерлооской кампании и укрывал Джорджа и Уильяма в ночь после битвы у Катр-Бра.

Показался старик Бурке, хозяин квартиры, затем Фрэнсис еще с какими-то пакетами… последними пакетами… затем вышел майор Уильям. Бурке хотел расцеловаться с ним, – майора обожали все, с кем он имел дело. С большим трудом удалось ему избавиться от таких проявлений приязни.

– Ей-богу, я пойду! – завизжал Джорджи.

– Передай ему вот это! – сказала Бекки, с интересом наблюдавшая за приготовлениями к отъезду, и сунула мальчику в руку какую-то бумажку. Тот стремглав ринулся вниз по лестнице и мигом перебежал улицу; желтый форейтор уже пощелкивал бичом.

Уильям, высвободившись из объятий хозяина, усаживался в экипаж. Джорджи вскочил вслед за ним, обвил руками его шею (это хорошо было видно из окна) и засыпал его вопросами. Затем он порылся в жилетном кармане и передал Доббину записку. Уильям торопливо схватил ее и вскрыл дрожащими руками, но выражение его лица тотчас изменилось, он разорвал бумажку пополам и выбросил из экипажа. Потом поцеловал Джорджи в голову, и мальчик с помощью Фрэнсиса вылез из коляски, утирая глаза кулаками. Он не отходил, держась рукой за дверцу. Fort, Schwager! [251] Желтый форейтор яростно защелкал бичом, Фрэнсис вскочил на козлы, лошади тронули. Доббин сидел понурив голову. Он так и не поднял глаз, когда проезжал под окнами Эмилии. А Джорджи, оставшись один на улице, залился громким плачем на глазах у всех.

Ночью горничная Эмми слышала, как он опять рыдал и всхлипывал, и принесла засахаренных абрикосов, чтобы утешить его. Она тоже поплакала вместе с ним. Все бедные, все смиренные, все честные, все хорошие люди, знавшие майора, любили этого доброго и простого человека.

А что касается Эмилии, то разве она не исполнила своего долга? Ей в утешение остался портрет Джорджа.

ГЛАВА LXVII, трактующая о рождениях, браках и смертях

Какие бы ни лелеяла Бекки тайные планы, согласно которым преданная любовь Доббина должна была увенчаться успехом, маленькая женщина считала, что разглашать их пока не следует; к тому же отнюдь не будучи заинтересована в чьем бы то ни было благополучии больше, чем в своем собственном, она хотела сперва обдумать множество вопросов, касавшихся ее самой и волновавших ее гораздо больше, чем земное счастье майора Доббина.

Нежданно-негаданно она очутилась в уютной, удобной квартире, окруженная друзьями, лаской и добродушными, простыми людьми, каких давно уже не встречала; и хотя она была бродягой и по склонности, и в силу обстоятельств, однако бывали минуты, когда отдых доставлял ей удовольствие. Как арабу, всю жизнь кочующему по пустыне на своем верблюде, приятно бывает отдохнуть у родника под финиковыми пальмами или заехать в город, погулять по базару, понежиться в бане и помолиться в мечети, прежде чем снова приняться за свои набеги, так шатры и пилав Джоза были приятны этой маленькой измаильтянке. Она стреножила своего скакуна, сняла с себя оружие и с наслаждением грелась у хозяйского костра. Передышка в этой беспокойной бродячей жизни была ей невыразимо мила и отрадна.

И оттого, что самой ей было так хорошо, она изо всех сил старалась угодить другим; а мы знаем, что в искусстве делать людям приятное Бекки порой достигала подлинной виртуозности. Что касается Джоза, то даже во время краткого свидания с ним на чердаке гостиницы «Слон» Бекки ухитрилась вернуть себе значительную часть его расположения. А через неделю коллектор сделался ее рабом и восторженным поклонником. Он не засыпал после обеда, как бывало прежде – в гораздо менее веселом обществе Эмилии. Он выезжал с Бекки на прогулки в открытом экипаже. Он устраивал небольшие вечера и выдумывал в ее честь всякие празднества.

Солитер, поверенный в делах, столь жестоко поносивший Бекки, явился на обед к Джозу, а потом стал приходить ежедневно – свидетельствовать свое уважение блистательной миссис Кроули. Бедняжка Эмми, которая никогда не отличалась разговорчивостью, а после отъезда Доббина стала еще более унылой и молчаливой, совершенно перед нею стушевалась. Французский посланник был так же очарован Бекки, как и его английский соперник. Немецкие дамы, снисходительные во всем, что касается морали, особенно у англичан, были в восторге от талантов и ума обворожительной приятельницы миссис Осборн. И хотя она не добивалась представления ко двору, однако сами августейшие и лучезарные особы прослышали о ее чарах и не прочь были с нею познакомиться. Когда же стало известно, что Бекки дворянка, из старинного английского рода, что муж ее гвардейский полковник, его превосходительство и губернатор целого острова, а с женой разъехался из-за пустяковой ссоры, каким придают мало значения в стране, где до сих пор читают «Вертера» и где «Сродство душ» того же Гете считается назидательной и нравственной книгой, то никто в высшем обществе маленького герцогства и не подумал отказать ей от дома; а дамы были склонны говорить ей «du» и клясться в вечной дружбу даже больше, чем Эмилии, которой они в свое время оказывали те же неоценимые почести. Любовь и Свободу эти простоватые немцы толкуют в таком смысле, которого не понять честным жителям Йоркшира или Сомерсетшира; и в некоторых философски настроенных и цивилизованных городах дама может разводиться сколько угодно раз и все-таки сохранить свою репутацию. С тех пор как Джоз обзавелся собственным домом, там никогда еще не бывало так весело, как теперь, благодаря Ребекке. Она пела, она играла, она смеялась, она разговаривала на трех языках, она привлекала в дом всех и каждого и внушала Джозу уверенность, что это его выдающиеся светские таланты и остроумие собирают вокруг него местное высшее общество.

Что касается Эмми, которая совсем не чувствовала себя хозяйкой в собственном доме, кроме тех случаев, когда приходилось платить по счетам, то Бекки скоро открыла способ услаждать и развлекать ее. Она постоянно беседовала с нею об опальном майоре Доббяне, не уставала восхищаться этим замечательным, благородным человеком и уверять Эмилию, что та обошлась с ним страшно жестоко. Эмми защищала свое поведение и доказывала, что оно было подсказано ей высокими религиозными правилами, что женщина, которая однажды… и так далее, да еще за такого ангела, как тот, за кого она имела величайшее счастье выйти замуж, остается его женою навсегда. Но она охотно предоставляла Бекки расхваливать майора и даже сама по многу раз в день наводила ее на разговор о Доббине.

Средства завоевать расположение Джорджи и слуг были найдены легко. Горничная Эмилии, как уже говорилось, была всей душой предана великодушному майору. Сперва она невзлюбила Бекки за то, что из-за нее Доббин разлучился с ее хозяйкой, но потом примирилась с миссис Кроули, потому что та показала себя самой пылкой поклонницей и защитницей Уильяма. И во время тех ночных совещаний, на которые собирались обе дамы после званых вечеров, мисс Пейн, расчесывая им «волоса», как она называла белокурые локоны одной и мягкие каштановые косы другой, всегда вставляла словечко в пользу этого милого, доброго джентльмена, майора Доббина. Ее заступничество сердило Эмилию так же мало, как и восторженные речи Ребекки. Она постоянно заставляла Джорджи писать ему и велела приписывать в постскриптуме, что «мама шлет привет». И когда по ночам она смотрела на портрет мужа, он уже не упрекал ее, – быть может, она сама упрекала его теперь, когда Уильям уехал.

Нельзя сказать, чтобы Эмми чувствовала удовлетворение от своей героической жертвы. Она была очень distraite [252] , нервна, молчалива и капризна. Родные никогда не видели ее такой раздражительной. Она побледнела и прихварывала. Не раз она пробовала петь некоторые романсы (одним из них был «Einsam bin ich und alleine» [253] – этот нежный любовный романс Вебера, который в стародавние дни, о юные дамы, когда вы только-только родились на свет, доказывал, что люди, жившие до вас, тоже умели и петь и любить), – некоторые романсы, повторяю, к которым питал пристрастие майор. Напевая их в сумерках у себя в гостиной, она вдруг смолкала, уходила в соседнюю комнату и там, без сомнения, утешалась созерцанием миниатюры своего супруга.

После отъезда Доббина осталось несколько книг, помеченных его фамилией: немецкий словарь с надписью «Уильям Доббин *** полка» на первом листе, путеводитель с его инициалами и еще один-два тома, принадлежавших ему. Эмми поставила их на комод, где, под портретами обоих Джорджей, помещались ее рабочая коробка, письменный прибор, Библия и молитвенник. Кроме того, майор, уезжая, забыл свои перчатки; и вот Джорджи, роясь как-то в материнских вещах, нашел аккуратно сложенные перчатки, спрятанные в так называемом потайном ящичке.

Не интересуясь обществом и скучая на балах, Эмми больше всего любила в летние вечера совершать с Джорджи далекие прогулки (на это время Бекки оставалась в обществе мистера Джозефа), и тогда мать с сыном беседовали о майоре в таком духе, что даже мальчик улыбался. Эмилия говорила сыну, что не знает человека лучше майора Уильяма – такого благородного, доброго, храброго и скромного. Снова и снова она твердила ему, что они обязаны всем, что только у них есть, вниманию и заботам этого доброго друга, что он помогал им в годину их бедности и несчастий, пекся о них, когда никому не было до них дела; что все его товарищи восторгались им, хотя сам он никогда не упоминал о своих подвигах; что отец Джорджи доверял ему больше, чем кому-либо другому, и всегда пользовался дружбой доброго Уильяма.

– Твой папа часто рассказывал мне, – говорила она, – как еще в школе, когда он был маленьким мальчиком, Уильям не дал его в обиду одному забияке и драчуну. И дружба между ними не прекращалась с того самого дня и до последней минуты, когда твой дорогой отец пал на поле брани.

– А Доббин убил того человека, который убил папу? – спросил Джорджи. – Я уверен, что убил или убил бы, если бы только поймал его. Правда, мама? Когда я буду солдатом, и буду же я ненавидеть французов! Вот увидишь!

В таких беседах мать и сын проводили большую часть своего времени, когда оставались вдвоем. Бесхитростная женщина сделала мальчика своим наперсником. Он был таким же другом Уильяма, как и всякий, кто хорошо знал его.

Тем временем миссис Бекки, чтобы не отстать в проявлении чувств, тоже повесила у себя в комнате портрет, чем вызвала немало веселого удивления среди своих знакомых и великую радость самого оригинала, которым был не кто иной, как наш приятель Джоз. Осчастливив семейство Седли своим вторжением, маленькая женщина, прибывшая с более чем скромным багажом, должно быть, стыдилась невзрачного вида своих чемоданов и картонок и потому часто с большим уважением упоминала о вещах, оставшихся в Лейпциге, откуда она собиралась их выписать. Если путешественник постоянно твердит о своем роскошном багаже, который по чистой случайности оказался не при нем, – остерегайся такого путешественника, о сын мой! В девяти случаях из десяти это жулик.

Ни Джоз, ни Эмми не знали этого важного правила. Им казалось совершенно несущественным, вправду ли у Бекки есть множество прекрасных платьев в ее невидимых сундуках. Но так как ее наличный гардероб был чрезвычайно поношен, Эмми снабжала ее вещами из собственных запасов или возила к лучшей в городе портнихе и там заказывала ей все необходимое. Теперь, будьте покойны, на Бекки не было рваных кружев и выцветших шелков, сползающих с плеча! С переменой своего положения она изменила и свои привычки: баночка с румянами была заброшена; другое возбудительное средство, к которому Бекки пристрастилась, также было забыто, или, вернее, она обращалась к нему только в исключительных случаях – например, когда Джоз летним вечером, в отсутствие Эмми и мальчика, ушедших на прогулку, уговаривал ее выпить рюмочку. Но если Бекки строго себя ограничивала, то нельзя утверждать того же о Кирше: этого каналью невозможно было удержать от бутылки, и он никогда не мог сказать, сколько выпил. Иной раз он сам поражался, почему так быстро убывает французский коньяк мистера Седли. Но оставим эту щекотливую тему!.. По всей вероятности, Бекки злоупотребляла напитками значительно меньше, чем до своего переезда в приличное семейство.

Наконец из Лейпцига прибыли пресловутые сундуки, числом три, но ничуть не огромные и не роскошные. Да и что-то не похоже было, чтобы Бекки доставала из них какие-нибудь наряды или украшения. Но из одной шкатулки, содержавшей кучу разных бумаг (это была та самая шкатулка, которую перерыл Родон Кроули в бешеных поисках денег, спрятанных Ребеккой), она с торжеством извлекла какую-то картину, а затем приколола ее булавками к стене в своей комнате и подвела к ней Джоза. То был портрет джентльмена, исполненный карандашом, только физиономия его удостоилась окраски в розовый цвет. Джентльмен ехал на слоне, удаляясь от нескольких кокосовых пальм и пагоды. Это была сцена из восточной жизни.

– Разрази меня господь! Да ведь это я! – вскричал Джоз.

Да, это был он сам в цвете молодости и красоты, в нанковой куртке покроя 1804 года. Это была старая картинка, висевшая когда-то в доме на Рассел-сквер.

– Я купила его, – сказала Бекки голосом, дрожащим от волнения. – Я тогда отправилась посмотреть, не могу ли я чем-нибудь помочь моим милым друзьям. Я никогда не расстаюсь с этим портретом – и никогда не расстанусь!

– В самом деле? – воскликнул Джоз, преисполненный невыразимого восторга и гордости. – Значит, вам он действительно так дорог… из-за меня?

– Вы и сами это отлично знаете! – сказала Бекки. – Но к чему говорить… к чему вспоминать… оглядываться назад? Слишком поздно!
Для Джоза этот вечерний разговор был полон сладости. Эмми, как только вернулась домой, легла спать, чувствуя себя очень усталой и нездоровой. Джоз и его прекрасная гостья остались в очаровательном tete-a-tete, и сестра мистера Седли, лежа без сна в своей комнате, слышала, как Ребекка пела Джозу старые романсы времен 1815 года. В эту ночь Джоз, против обыкновения, спал так же плохо, как и Эмилия.
Стоял июнь, а следовательно, в Лондоне был самый разгар сезона. Джоз, каждый день читавший от слова до слова несравненного «Галиньяни» (лучшего друга изгнанников), за завтраком угощал дам выдержками из своей газеты. Еженедельно в ней помещается полный отчет о военных назначениях и перебросках воинских частей – новости, которыми Джоз, как человек, понюхавший пороху, особенно интересовался. И вот однажды он прочел: «Прибытие *** полка. – Грейвзенд. 20 июня. – «Ремчандер», судно Ост-Индской компании, вошла сегодня утром в устье Темзы, имея на борту 14 офицеров и 132 рядовых этой доблестной части. Они отсутствовали из Англии 14 лет, будучи отправлены за море в первый год после битвы при Ватерлоо, в каковом славном сражении принимали деятельное участие, а затем отличились в бирманской войне. Ветеран-полковник сэр Майкл О\'Дауд, кавалер ордена Бани, со своей супругой и сестрой, высадились здесь вчера вместе с капитанами Поски, Стаблом, Мекро, Мелони, поручиками Смитом, Джонсом, Томпсоном, Ф. Томпсоном, прапорщиками Хиксом и Греди. На пристани оркестр исполнил национальный гимн, и толпа громогласно приветствовала доблестных ветеранов на их пути в гостиницу Уэйта, где в честь защитников Старой Англии был устроен пышный банкет. Во время обеда, на сервировку которого Уэйт, само собой разумеется, не пожалел трудов, продолжали раздаваться такие восторженные приветственные клики, что леди О\'Дауд и полковник вышли на балкон и выпили за здоровье своих соотечественников по бокалу лучшего уйэтовского кларета».

В другой раз Джоз прочитал краткое сообщение: майор Доббин прибыл в *** полк, в Чатем; затем он огласил отчет о представлении на высочайшем приеме полковника сэра Майкла О\'Дауда, кавалера ордена Бани, леди О\'Дауд (представленной миссис Молой Мелони из Белимелони) и мисс Глорвины О\'Дауд (представленной леди О\'Дауд). Очень скоро после этого фамилия Доббина появилась в списке подполковников, потому что старый маршал Тип-тоф скончался во время переезда *** полка из Мадраса, и король соизволил произвести полковника сэра Майкла О\'Дауда, по его возвращении в Англию, в чин генерал-майора, с указанием, чтобы он оставался командиром доблестного полка, которым уже так долго командовал.

О некоторых из этих событий Эмилия уже была осведомлена. Переписка между Джорджем и его опекуном отнюдь не прекращалась. Уильям даже писал раза два самой Эмилии, но в таком непринужденно холодном тоне, что бедная женщина почувствовала в свой черед, что утратила власть над Доббином и что он, как и говорил ей, стал свободен. Он покинул ее, и она была несчастна. Воспоминания о его бесчисленных услугах, о возвышенных и нежных чувствах вставали перед нею и служили ей укором и днем и ночью. По свойственной ей привычке она целыми часами предавалась этим воспоминаниям; она понимала, какой чистой и прекрасной любовью пренебрегла, и корила себя за то, что отвергла такое сокровище.

Да, его больше не было. Уильям растратил его. Он уже не любит Эмилии, думал он, так, как любил раньше. И никогда не полюбит! Такую привязанность, какую он предлагал ей в течение многих лет, нельзя отбросить, разбить вдребезги, а потом снова склеить так, чтобы не видно было трещин. Беспечная маленькая тиранка именно так и разбила его любовь. «Нет, – снова и снова думал Уильям, – я сам себя обманывал и тешил надеждой: будь она достойна любви, которую я предлагал ей, она ответила бы на нее давно. Это была глупая ошибка. Но разве вся наша жизнь не состоит из подобных ошибок? А если бы даже я добился своего, то не разочаровался бы я на другой же день после победы? Зачем же мучиться или стыдиться поражения?» Чем больше Доббин думал об этой долгой поре своей жизни, тем яснее видел, как глубоко он заблуждался. «Пойду опять служить, – говорил он себе, – и буду исполнять свой долг на том жизненном поприще, на которое небу угодно было меня поставить. Буду следить за тем, чтобы пуговицы у рекрутов были как следует начищены и чтобы сержанты не делали ошибок в отчетах. Буду обедать в офицерской столовой и слушать анекдоты нашего доктора-шотландца. Когда же состарюсь, выйду на половинный оклад, и мои старухи сестры будут пилить меня. Ich habe gelebt und geliebt [254] , как говорит та девушка в «Валленштейне». Я человек конченый…» – Уплатите по счету, и дайте мне сигару, да узнайте, что сегодня идет в театре, Фрэнсис; завтра мы отплываем на «Батавце».

Вышеприведенную речь, из которой Фрэнсис слышал только последние три строчки, Доббин произносил, расхаживая взад и вперед по Боомпьес в Роттердаме. «Батавец» стоял в порту. Доббин мог рассмотреть то место на палубе, где он сидел с Эмми в начале своего счастливого путешествия. Что хотела ему сказать эта маленькая миссис Кроули? Э, да что там! Завтра он отплывает в Англию – домой, к своим обязанностям!

В начале июля маленький придворный кружок Пумперникеля распадался: члены его, в силу порядка, принятого у немцев, разъезжались по многочисленным городкам, где они пили минеральные воды, катались на осликах, а у кого были деньги и склонность – играли в азартные игры, вместе с сотнями себе подобных насыщались за табльдотами и так коротали лето. Английские дипломаты ехали в Теплиц и Киссингеп, их французские соперники запирали свою chancellerie [255] и мчались на милый их сердцу Ганский бульвар. Лучезарная владетельная фамилия также отправлялась на воды или в свои охотничьи поместья. Уезжали все, кто только притязал на принадлежность к высшему свету, а с ними вместе, конечно, и доктор фон Глаубер, придворный врач, и его супруга-баронесса. Купальный сезон был самым прибыльным в практике доктора: он соединял приятное с полезным и, обычно выбирая местом своего пребывания Остенде, усердно посещаемый немцами, лечил как себя самого, так и свою супругу морскими купаниями.

Его интересный пациент Джоз был для доктора настоящей дойной коровой, и он без труда убедил коллектора провести лето в этом отвратительном приморском городке как ради здоровья самого Джоза, так и ради здоровья его очаровательной сестры, которое действительно пошатнулось. Эмми было совершенно все равно, куда ехать. Джорджи запрыгал от радости при мысли о переезде на новые места. Что касается Бекки, то она, само собой разумеется, заняла четвертое место в прекрасной карете, приобретенной мистером Джозом; двое слуг поместились впереди на козлах. У Бекки были кое-какие опасения насчет вероятной встречи в Остенде с друзьями, которые могли порассказать о ней довольно-таки некрасивые истории. Но нет! Она достаточно сильна, чтобы не дать себя в обиду. Она обрела теперь такой надежный якорь в лице Джоза, что нужен был бы поистине сильный шторм, чтобы сорвать ее и бросить в волны. Эпизод с портретом доконал Джоза. Бекки сняла со стены своего слона и уложила его в шкатулку, полученную в подарок от Эмилии много лет тому назад; Эмми тоже пустилась в путь со своими «ларами» – своими двумя портретами, – и в конце концов все наши друзья остановились на жительство в чрезвычайно дорогой и неудобной гостинице в Остенде.

Здесь Эмилия стала брать морские ванны, пытаясь извлечь из них какую возможно пользу; и хотя десятки людей, знакомых с Бекки, проходили мимо и не кланялись ей, однако миссис Осборн, всюду появлявшаяся с нею вместе и никого не знавшая, не подозревала о таком отношении к приятельнице, которую она столь рассудительно избрала себе в компаньонки; сама же Бекки не считала нужным сообщить ей, что происходит перед ее невинным взором.
Впрочем, некоторые знакомые миссис Родон Кроули узнавали ее довольно охотно, – быть может, охотнее, чем она сама того желала бы. Среди них был майор Лодер (никакого полка) и капитан Рук (бывший стрелок); их можно было видеть в любой день на набережной, где они курили и глазели на женщин. Очень скоро они проникли в избранный кружок мистера Джозефа Седли. Они не признавали никаких отказов: они врывались в дом – все равно, была там Бекки или нет, проходили в гостиную миссис Осборн, наполняя комнату запахом своих сюртуков и усов, называли Джоза «старым пшютом», совершали набеги на его обеденный стол и хохотали и пили часами.

– Что это может значить? – спрашивал Джорджи, не любивший этих джентльменов. – Я слышал, как майор говорил вчера миссис Кроули: «Нет, нет, Бекки, вам не удастся одной завладеть старым пшютом. Дайте и нам на него поставить, не то я, черт возьми, вас выдам!» Что майор хотел сказать, мама?

– Майор! Не называй его майором! – сказала Эмми. – Право, я не знаю, что он хотел сказать.

Присутствие Лодера и его друга внушало бедной Эмилии невыносимый ужас и отвращение. Они отпускали ей пьяные комплименты, нагло разглядывали ее за обедом, а капитан делал ей авансы, от которых ее бросало в дрожь; и она боялась встречаться с ним, если рядом не было Джорджа.

Ребекка – нужно отдать ей справедливость – также не разрешала этим господам оставаться наедине с Эмилией, тем более что майор был в то время свободен и поклялся, что завоюет ее расположение. Два негодяя дрались между собой за это невинное создание, отбивали ее друг у друга за ее же столом. И хотя Эмилия не знала, какие планы эти мерзавцы строили на ее счет, она испытывала в их присутствии мучительную неловкость и страстно хотела одного – бежать.

Она просила, она молила Джоза вернуться домой. Куда там! Он был тяжел на подъем, его удерживал доктор, а может, и еще кое-какие соображения. Бекки, во всяком случае, не стремилась в Англию.

Наконец Эмми приняла серьезное решение – бросилась с головой в воду: она написала письмо одному своему другу, жившему за морем; письмо, о котором никому не сказала ни слова, которое сама отнесла под шалью на почту, так что никто ничего не заметил. Лишь при виде Джорджи, который вышел встречать ее, Эмилия покраснела и смутилась, а вечером особенно долго целовала и обнимала мальчика. Вернувшись с прогулки, она весь день не выходила из своей комнаты. Бокки решила, что ее напугали майор Лодер и капитан.

«Нельзя ей тут оставаться, – рассуждала Бекки сама с собой. – Она должна уехать, глупышка этакая. Она все еще хнычет о своем болване-муже, хоть он уже пятнадцать лет как в могиле (и поделом ему!). Она не выйдет замуж ни за одного из этих господ. Какая дрянь этот Лодер! Нет, она выйдет за бамбуковую трость, я это устрою сегодня же вечером».

И вот Бекки понесла Эмилии чашку чаю к ней в комнату, где застала ее в обществе портретов и в самом меланхолическом и нервном состоянии. Бекки поставила чашку на стол.

– Спасибо, – сказала Эмилия.

– Послушай меня, Эмилия, – начала Бекки, расхаживая по комнате и поглядывая на приятельницу с какой-то презрительной нежностью. – Мне нужно с тобой поговорить. Ты должна уехать отсюда, от дерзости этих людей. Я не желаю, чтобы они тебя изводили; а они будут оскорблять тебя, если ты останешься здесь. Говорю тебе: они мерзавцы, которым место только на каторге. Не спрашивай, откуда я их знаю. Я знаю всех. Джоз не может тебя защитить: он слишком слаб и сам нуждается в защите. В житейских делах ты беспомощна, как грудной ребенок. Ты должна выйти замуж, иначе и ты сама, и твой драгоценный сын – оба вы пропадете. Тебе, дурочка, нужен муж. И один из лучших джентльменов, каких я когда-либо видела, предлагал тебе руку сотни раз, а ты оттолкнула его, глупое ты, бессердечное, неблагодарное создание!

– Я старалась… старалась изо всех сил! Право, я старалась, Ребекка, – сказала Эмилия молящим голосом, – но я не могу забыть… – И она, не договорив, обратила взор к портрету.

– Не можешь забыть его! – воскликнула Бекки. – Этого себялюбца и пустозвона, этого невоспитанного, вульгарного денди, этого никчемного олуха, человека без ума, без воспитания, без сердца, который против нашего друга с бамбуковой тростью – все равно что ты против королевы Елизаветы! Да ведь он тяготился тобой и, наверное, надул бы тебя, если бы этот Доббин не заставил его сдержать слово! Он признался мне в этом. Он никогда тебя не любил. Он вечно подсмеивался над тобою, я сама сколько раз слышала, и через неделю после вашей свадьбы начал объясняться мне в любви.

– Это ложь! Это ложь, Ребекка! – закричала Эмилия, вскакивая с места.

– Смотри же, дурочка! – сказала Бекки все с тем же вызывающим добродушием и, вынув из-за пояса какую-то бумажку, развернула ее и бросила на колени к Эмми. – Тебе известен его почерк. Он написал это мне… хотел, чтобы я бежала с ним… передал мне записку перед самым твоим носом, за день до того, как его убили, и поделом ему! – повторила Ребекка.

Эмми не слушала ее, она смотрела на письмо. Это была та самая записка, которую Джордж сунул в букет и подал Бекки на балу у герцогини Ричмонд. Все было так, как говорила Бекки: шалый молодой человек умолял ее бежать с ним.

Эмми поникла головой и, кажется, в последний раз, что ей полагается плакать на страницах нашей повести, приступила к этому занятию. Голова ее упала на грудь, руки поднялись к глазам, и некоторое время она отдавалась своему волнению, а Бекки стояла и смотрела на нее. Кто поймет эти слезы и скажет, сладки они были или горьки? Скорбела ли она о том, что кумир ее жизни рухнул и разлетелся вдребезги у ее ног, или негодовала, что любовь ее подверглась такому поруганию, или радовалась, что исчезла преграда, которую скромность воздвигла между нею и новым, настоящим чувством? «Теперь ничто мне не мешает, – подумала она. – Я могу любить его теперь всем сердцем. О, я буду, буду любить его, только бы он мне позволил, только бы простил меня!» Сдается мне, что это чувство затопило все другие, волновавшие ее нежное сердечко.

Сказать по правде, она плакала не так долго, как ожидала Бекки, которая утешала ее и целовала, – редкий знак симпатии со стороны миссис Бекки. Она обращалась с Эмми, словно с ребенком, даже гладила ее по головке.

– А теперь давай возьмем перо и чернила и напишем ему, чтобы он сию же минуту приезжал, – сказала она.

– Я… я уже написала ему сегодня утром, – ответила Эмми, страшно покраснев.

Бекки взвизгнула от смеха.

– Un biglietto, – запела она, подобно Розине, – eccolo qua! [256] – Весь дом зазвенел от ее пронзительного голоса.

На третье утро после этой сценки, хотя погода была дождливая и ветреная, а Эмилия провела ночь почти без сна, прислушиваясь к завыванию бури и с жалостью думая обо всех путешествующих на суше и на море, она все же встала рано и пожелала пройтись с Джорджи на набережную. Здесь она стала прогуливаться взад и вперед; дождь бил ей в лицо, а она все смотрела на запад – за темную полосу моря, поверх тяжелых валов, с шумом и пеной ударявшихся о берег. Мать и сын почти все время молчали; лишь изредка мальчик обращался к своей робкой спутнице с несколькими словами, ласковыми и покровительственными.

– Я надеюсь, что он не пустился в море в такую погоду, – промолвила Эмми.

– А я ставлю десять против одного, что пустился, – ответил мальчик. – Смотри, мама, дым от парохода! – И действительно, вдали показался дымок.

Но ведь его могло и не быть на пароходе… он мог не получить письма… он мог не захотеть… Опасения одно за другим ударялись о ее сердечко, как волны о камни набережной.

Вслед за дымом показалось судно. У Джорджи была подзорная труба, он ловко навел ее на цель и, по мере того как пароход подходил все ближе и ближе, то ныряя, то поднимаясь над водой, отпускал подобающие случаю замечания, достойные заправского моряка. На мачте пристани взвился и затрепетал сигнальный вымпел: «Приближается английский корабль». Точно так же, надо полагать, трепетало и сердце миссис Эмилии.

Она посмотрела в трубу через плечо Джорджи, по ничего не увидела, – только какое-то черное пятно прыгало у нее перед глазами.

Джордж опять взял у нее трубу и направил на пароход.

– Как он зарывается носом! – сказал он. – Вон волна перехлестнула через борт. На палубе только двое, кроме рулевого. Один лежит, а другой… другой в плаще… Ура! Это Доб, честное слово! – Он захлопнул подзорную трубку и бурно обнял мать. Что касается этой леди, то о ней мы скажем словами излюбленного поэта: daKQvoev уеХаажиа [257] . Она не сомневалась, что это Уильям. Это не мог быть никто иной. Когда она выражала надежду, что он не поедет, это было чистым лицемерием. Конечно, он должен был приехать, – что же ему еще оставалось? Она знала, что он приедет!

Корабль быстро приближался. Когда они повернули к пристани, чтобы встретить его, у Эмми так дрожали ноги, что она едва могла двигаться. Ей хотелось тут же упасть на колени и возблагодарить бога. О, думала она, как она будет благодарить его всю жизнь!

Погода была такая скверная, что на пристани совсем отсутствовали зеваки, которые обычно толпами встречают каждый пароход; даже зазывалы из гостиниц не дежурили в ожидании пассажиров. Сорванец Джордж тоже куда-то скрылся, так что, когда джентльмен в старом плаще на красной подкладке ступил на берег, едва ли кто мог бы рассказать, что там произошло. А произошло, говоря вкратце, вот что.

Леди, в промокшей белой шляпке и в шали, протянув вперед руки, подошла к джентльмену и в следующее мгновение совершенно исчезла в складках старого плаща и что было сил целовала одну руку джентльмена, между тем как другая, по всей вероятности, была занята тем, что прижимала оную леди к сердцу (которого она едва достигала головой) и не давала ей свалиться с ног. Она бормотала что-то вроде: «Простите… Уильям, милый… милый, милый, дорогой друг…» – чмок, чмок, чмок – и прочую несусветную ерунду в том же духе.

Когда Эмми вынырнула из-под плаща, все еще крепко держа Уильяма за руку, она посмотрела ему в лицо. Это было грустное лицо, полное нежной любви и жалости.

Она понята написанный на нем упрек и поникла головой.

– Вы долго ждали, прежде чем позвать меня, дорогая Эмилия, – сказал он.

– Вы больше не уедете, Уильям?

– Нет, никогда, – ответил он и снова прижал к сердцу свою нежную подругу.
Когда они выходили из помещения таможни, откуда-то выскочил Джорджи и навел на них свою подзорную трубу, приветствуя Доббина громким, радостным смехом. Всю дорогу домой он плясал вокруг них и выделывал самые причудливые пируэты. Джоз еще не вставал; Бекки не было видно (хотя она подглядывала из-за гардины). Джорджи побежал справиться, готов ли завтрак. Эмми, сдав в прихожей свою шаль и шляпку на руки мисс Пейн, стала расстегивать пряжку на плаще Уильяма и… с вашего позволения, мы пойдем вместе с Джорджем позаботиться о Оавтраке для полковника. Корабль – в порту. Он добился приза, к которому стремился всю жизнь. Птичка наконец прилетела. Вот она, положив головку ему на плечо, щебечет и воркует у его сердца, распушив свои легкие крылышки. Об этом он просил каждый день и час в течение восемнадцати лет, по этому томился. Вот оно – вершина – конец – последняя страница третьего тома. Прощайте, полковник! Храни вас господь, честный Уильям! Прощайте, дорогая Эмилия! Зеленей опять, нежная повилика, обвиваясь вокруг могучего старого дуба, к которому ты прильнула!
Может быть, из стыда перед простым и добрым существом, которое первым стало на ее защиту, может, из отвращения ко всяким сентиментальным сценам, – но только Ребекка, удовольствовавшись той ролью, которую она уже сыграла в этом деле, не показалась на глаза полковнику Доббину и его жене. Объяснив, что ей необходимо съездить «по неотложным делам» в Брюгге, она отправилась туда, и только Джорджи и его дядя присутствовали при венчании. Но после свадьбы, когда Джордж с родителями уехал в Англию, миссис Бекки вернулась (всего на несколько дней), чтобы утешить одинокого холостяка, Джозефа Седли. Он сказал, что предпочитает жизнь на континенте, и отклонил предложение поселиться вместе с сестрой и зятем.

Эмми была рада, что написала мужу прежде, чем прочла то письмо Джорджа или узнала о его существовании.

– Я все это знал, – сказал Уильям, – но разве мог я пустить в ход такое оружие против памяти бедняги? Вот почему мне было так больно, когда ты…

– Никогда больше не говори об этом! – воскликнула Эмми так смиренно и униженно, что Уильям переменил разговор и стал рассказывать о Глорвине и милой старой Пегги О\'Дауд, у которых он сидел, когда получил письмо с призывом вернуться. – Если бы ты не послала за мною, – прибавил он со смехом, – кто знает, как была бы теперь фамилия Глорвины!

В настоящее время ее зовут Глорвина Поски (ныне майорша Поски). Она вступила в этот брак после смерти первой жены майора, решив, что может выйти замуж только за однополчанина. Леди О\'Дауд тоже столь привязана к своему полку, что, по ее словам, если что-нибудь случится с Миком, она, ей-богу, вернется и выйдет за кого-нибудь из своих офицеров. Но генерал-майор чувствует себя прекрасно; он живет очень пышно в О\'Даудстауне, держит свору гончих и (если не считать, пожалуй, их соседа Хоггарти из замка Хоггарти) почитается первым человеком в графстве. Ее милость до сих пор танцует жигу и на последнем балу у лорда-наместника выразила желание потанцевать с обер-шталмейстером. И она и Глорвина утверждали, что Доббин обошелся с последней бессовестно; но когда подвернулся Поски, Глорвина утешилась, а великолепный тюрбан из Парижа усмирил гнев леди О\'Дауд.

Когда полковник Доббин вышел в отставку (а сделал он это сразу после свадьбы), он арендовал премиленькую усадьбу в Хэмпшире, недалеко от Королевского Кроули, где сэр Питт, после проведения билля о реформе, безвыездно жил со своим семейством. Все его надежды на звание пэра рухнули, так как оба его места в парламенте были потеряны. Эта катастрофа отразилась и на его кармане, и на состоянии духа, здоровье его стало сдавать, и он пророчил близкую гибель империи.

Леди Джейн и миссис Доббин сделались большими друзьями; между замком и «Миртами», домом полковника (который он снял у своего друга майора Понто, жившего с семьей за границей), постоянно мелькали коляски и шарабаны. Миледи была восприемницей дочери миссис Доббин; девочку назвали в честь крестной – Джейн, а крестил ее преподобный Джеймс Кроули, получивший приход после своего отца; между обоими мальчиками – Джорджем и Родоном – завязалась тесная дружба; во время каникул они вместе охотились, поступили в один и тот же колледж в Кембридже и ссорились из-за дочери леди Джейн, в которую оба, конечно, были влюблены. Обе матери лелеяли планы касательно брака Джорджа и этой юной леди, но я слышал, что сама мисс Кроули питает склонность к своему кузену.

Имя миссис Родон Кроули не упоминалось ни в том, ни в другом семействе. Для этого были свои причины. Ибо, куда бы ни направлялся мистер Джозеф Седли, туда же следовала и она; и этот несчастный человек был настолько ею увлечен, что превратился в ее послушного раба. Поверенные полковника сообщили ему, что его шурин застраховал свою жизнь на крупную сумму, откуда можно было заключить, что он добывал деньги для уплаты долгов. Он взял долгосрочный отпуск в Ост-Индской компании – и действительно, его недуги с каждым днем множились.

Услышав, что брат ее застраховал свою жизнь, Эмилия изрядно перепугалась и упросила мужа съездить в Брюссель, где в то время находился Джоз, и разузнать о состоянии его дел. Полковнику не хотелось уезжать из дому (он был погружен в свою «Историю Пенджаба», которую и сейчас еще не дописал, и к тому же сильно беспокоился за свою дочурку, которую боготворит и которая в то время только что стала поправляться после ветряной оспы), но тем не менее он отправился в Брюссель и разыскал Джоза в одной из громадных гостиниц этого города. Миссис Кроули, которая имела собственный выезд, принимала много гостей и вообще жила на широкую ногу, занимала несколько комнат в той же гостинице.

Полковник, конечно, не имел желания встречаться с этой леди и о своем приезде в Брюссель известил только Джоза, послав к нему лакея с запиской. Джоз попросил полковника зайти к нему в тот же вечер, когда миссис Кроули будет на soiree и они могут повидаться с глазу на глаз. Доббин застал шурина тяжело больным и в великом страхе перед Ребеккой, хотя он и расточал ей горячие похвалы: она самоотверженно ухаживала за ним во время целого ряда неслыханных болезней; она была для него настоящей дочерью.

– Но… но… ради бога, поселитесь где-нибудь недалеко от меня и… и… навещайте меня иногда, – прохныкал несчастный.

Полковник нахмурился.

– Это невозможно, Джоз, – сказал он. – При нынешних обстоятельствах Эмилия не может у вас бывать.

– Клянусь вам… клянусь, – прохрипел Джоз и потянулся к Библии, – что она невинна, как младенец, так же безупречна, как ваша собственная жена.

– Пусть так, – мрачно возразил полковник, – но Эмми не может приехать к вам. Будьте мужчиной, Джоз: порвите эту некрасивую связь. Возвращайтесь домой, к нам. Мы слышали, что ваши дела запутаны.

– Запутаны? – воскликнул Джоз. – Кто распускает такую клевету? Все мои деньги помещены самым выгодным образом. Миссис Кроули… то есть… я хочу сказать… они вложены под хороший процент.

– Значит, у вас нет долгов? Зачем же вы застраховались?

– Я думал… небольшой подарок ей, если бы что-нибудь случилось; ведь вы знаете, я себя так плохо чувствую… понимаете, простая благодарность… Я собираюсь все оставить вам… я могу выплачивать страховые взносы из моего дохода, честное слово, могу! – восклицал бесхарактерный шурин Уильяма.

Полковник умолял Джоза бежать сейчас же – уехать в Индию, куда миссис Кроули не могла последовать за ним; сделать все, чтобы порвать связь, которая может привести к самым роковым последствиям.

Джоз стиснул руки и воскликнул, что вернется в Индию, что сделает все, – но только нужно время.

– Нельзя ничего говорить миссис Кроули; она… она убьет меня, если узнает. Вы понятия не пмеете, какая это ужасная женщина, – говорил бедняга.

– Так уезжайте вместе со мной, – сказал на это Доббин.

Но у Джоза не хватало смелости. Он хотел еще раз повидаться с Доббином утром; и тот ни в коем случае не должен говорить, что был здесь. А теперь пусть уходит: Бекки может войти. Доббин покинул его, полный дурных предчувствий.

Он никогда больше не видел Джоза. Три месяца спустя Джозеф Седли умер в Аахене. Выяснилось, что все его состояние было промотано в спекуляциях и обращено в ничего не стоящие акции различных дутых предприятий. Ценность представляли только те две тысячи, на которые была застрахована его жизнь и которые и были поровну поделены между его «возлюбленной сестрой Эмилией, супругой полковника и прочее, и прочее, и его другом и неоценимой сиделкой во время болезни – Ребеккой, супругой полковника Родона Кроули, кавалера ордена Бани», каковая назначалась душеприказчицей.

Поверенный страхового общества клялся, что это самое темное дело в его практике, и поговаривал о том, чтобы послать в Аахен комиссию для обследования обстоятельств смерти; общество отказывалось платить по полису. Но миссис, или, как она себя титуловала, леди Кроули немедленно явилась в Лондон (в сопровождении своих поверенных, г.г. Берка, Тэртела и Хэйса из Тевиз-инна) и потребовала от общества выплаты денег. Ее поверенные соглашались на обследование; они объявили, что миссис Кроули – жертва возмутительного заговора, отравившего всю ее жизнь, и наконец восторжествовали. Деньги были выплачены, и ее репутация восстановлена; по полковник Доббин отослал свою долю наследства обратно страховому обществу и наотрез отказался поддерживать какие-либо отношения с Ребеккой.

Ей не пришлось сделаться леди Кроули, хотя она продолжала так величать себя. Его превосходительство полковник Родон Кроули, к великой скорби обожавших его подданных, скончался от желтой лихорадки на острове Ковентри за полтора месяца до кончины своего брата, сэра Питта. Поместье и титул достались, таким образом, нынешнему сэру Родону Кроули, баронету.

Он тоже не пожелал видеть свою мать, которой, впрочем, выплачивает щедрое содержание и которая, по-видимому, и без того очень богата. Баронет постоянно живет в Королевском Кроули с леди Джейн и ее дочерью, между тем как Ребекка – леди Кроули – по большей части обретается в Вате и Челтнеме, где множество прекрасных людей считают ее несправедливо обиженной. Есть у нее и враги. У кого их нет? Ответом им служит ее жизнь. Она погрузилась в дела милосердия. Она посещает церковь, всегда в сопровождении слуги. Ее имя значится на всех подписных листах. «Нищая торговка апельсинами», «Покинутая прачка», «Бедствующий продавец пышек» нашли в ее лице отзывчивого и щедрого друга. Она всегда торгует на благотворительных базарах в пользу этих обездоленных созданий. Эмми, ее дети и полковник, которые вернулись недавно в Лондон, встретили ее случайно на одном из таких базаров. Она скромно опустила глаза и улыбнулась, когда они бросились прочь от нее; Эмми – под руку с Джорджем (ныне превратившимся в чрезвычайно элегантного молодого человека), а полковник– подхватив маленькую Джейн, которую он любит больше всего в мире, больше даже, чем «Историю Пенджаба».
«Больше, чем меня», – думает Эмми и\' вздыхает. Но он ни разу не сказал ей неласкового или недоброго слова и старается выполнить всякое ее желание, лишь только узнает о нем.
Ах, vanitas vanitatum! [258] Кто из нас счастлив в этом мире? Кто из нас получает то, чего жаждет его сердце, а получив, не жаждет большего?.. Давайте, дети, сложим кукол и закроем ящик, ибо наше представление окончено.

КОММЕНТАРИИ

«Ярмарка тщеславия» – шедевр Теккерея, его наиболее значительное произведение, которому он обязан своей всемирной славой. Он создал роман в расцвете лет. Работу над книгой он начал в тридцать четыре года, а завершил ее в тридцать семь. Теккерей успел много пережить к тому времени: за плечами у него была уже довольно длительная журналистская и литературная деятельность; жизненный и литературный опыт в сочетании с зрелой мыслью и талантом обусловили богатство содержания и совершенство формы романа.

Видимо, и сам Теккерей сознавал, что этим произведением он совершает значительный шаг в литературе. Об этом можно судить хотя бы по тому, что, издавая роман, он впервые подписал его своим подлинным именем, тогда как все предшествующие сочинения печатал под различными псевдонимами.

Как водилось в ту пору, «Ярмарка тщеславия» публиковалась отдельными выпусками, выходившими в свет ежемесячно. Каждый выпуск содержал несколько глав. Читатели знакомились с произведением постепенно и в течение длительного времени, всякий раз зная, что «продолжение следует». С каждым выпуском их интерес возрастал. Теккерей начинал «Ярмарку тщеславия» литератором, известным лишь в узком кругу профессионалов, к середине публикации он приобрел широкую известность, а завершение романа выдвинуло его в первый ряд современных писателей, сделав соперником самого популярного тогда романиста – Диккенса.

Добавим, что, по желанию Теккерея, роман иллюстрировал он сам.

Первый выпуск романа был напечатан в январе 1847 года. Заключительный двойной выпуск (э 19–20) появился в июле 1848 года.

Самое время создания романа знаменательно. Конец 40-х годов XIX века отмечен в Англии глубоким экономическим кризисом и резким обострением социальных противоречий. Именно в эти годы достигло наибольшего подъема чартистское движение рабочего класса и произошел новый взрыв национально-освободительной борьбы ирландского народа. В Англии хорошо знали, какие бурные события происходили в это же время и на континенте Европы. Промышленный и аграрный кризис 1846–1847 годов во Франции вызвал волнения пролетариата, и в феврале 1848 года народная революция свергла буржуазную монархию Луи-Филиппа. Бурлила Италия под австрийским игом, начиналось венгерское восстание против австрийской монархии, неспокойно было и в самой Австрии, поднималось революционное движение в Германии. Теккерей – политический писатель и журналист – обо всем этом был вполне осведомлен. Однако события этого времени в «Ярмарке тщеславия» непосредственно не отражены. Теккерей отнес действие романа к началу XIX века, но он нимало не подражал Вальтеру Скотту и отнюдь не подчеркивал исторической дистанции между периодом, когда живут герои романа, и современностью. Это любопытным образом сказалось в иллюстрациях Теккерея к роману. По его признанию, он хотел было изобразить персонажи в костюмах начала века, но эти наряды показались ему безобразными, и он «предпочел взять за образец нынешнюю моду». Дело было, однако, не в эстетических различиях моды, а в том, что «Ярмарка тщеславия» – не исторический, а социально-бытовой роман, и «натурой» для писателя служили нравы не прошлой, а современной эпохи. Горячий прием, оказанный современниками «Ярмарке тщеславия», может быть объяснен прежде всего тем, что роман отвечал насущной духовной потребности времени.

В разных слоях общества многие сознавали несправедливость существующего строя. Естественно, что главное зло видели в хозяевах жизни, в тех, чьи наследственные привилегии и богатство ставили их выше всех, давая возможность вершить судьбы остальных, определять весь образ жизни. Об этом писали английские публицисты Уильям Коббет, Ричард Кобден, Томас Карлайл, наконец, сам Теккерей – в сатирической «Книге снобов» и других ранних произведениях. В художественной литературе Чарльз Диккенс одним из первых создал яркие обличающие фигуры буржуа разных калибров. Критика пороков буржуазного строя составляла главную тему прогрессивной публицистики и художественной литературы.

Особо надо отметить, что одновременно с «Ярмаркой тщеславия» печатался новый шедевр Диккенса «Домби и сын», один из лучших социальных романов прославленного писателя, создавшего яркий, впечатляющий образ капиталиста, гордого своим могуществом, уверенного в том, что деньги могут все. Первый выпуск «Домби и сына» вышел значительно раньше «Ярмарки тщеславия» – в апреле 1846 года. С нового, 1847 года оба романа печатались параллельно. Последний выпуск «Домби и сына» вышел в апреле 1848 года, и три месяца спустя Теккерей закончил «Ярмарку тщеславия». В это же время выступили талантливые писательницы реалистической школы: в 1848 году Элизабет Гаскелл опубликовала роман о классовой борьбе между капиталистами и рабочими – «Мэри Бартон», а Шарлотта Бронте – социальные романы «Джейн Эйр» (1847) и «Шерли» (1849).

«Ярмарка тщеславия», таким образом, не единичное явление, а часть богатой социально-обличительной реалистической литературы той эпохи и вместе с тем – одна из ее вершин.

Теккерей нашел для характеристики общества своего времени выразительное название. Принятый теперь его перевод не является единственно возможным. В первом русском издании роман назывался «Базар житейской суеты», в другом – «Ярмарка житейской суеты», и это, пожалуй, точнее передает смысл английского названия. Теккерей заимствовал его у писателя XVII века Джона Баньяна, который в своем аллегорическом повествовании «Путь паломника» изобразил странствие своего героя в Град Спасения. На долгом и тернистом пути туда странник, в частности, попадает на «ярмарку житейской суеты», где можно купить все, что угодно: дома, земли, титулы, жен, мужей. Используя этот аллегорический образ, Теккерей заклеймил продажность буржуазного общества своего времени. Смысл названия был легко понят современниками, ибо книга Баньяна, после Библии и наряду с «Потерянным раем» Мильтона, была самым популярным благочестивым чтением.

Роман представлял собой новое слово в истории жанра, и Теккерей не преминул подчеркнуть это в подзаголовке: «Роман без героя». До него прозаические повествования строились как рассказ о судьбе героя или героини. Так было у Сервантеса и Дефо, у Ричардсона и Фильдинга, у Вальтера Скотта и Диккенса. Внешне Теккерей сохранил этот принцип, создав повествование о судьбах двух женщин – Бекки Шарп и Эмилии Седли. Но до Теккерея герой или героиня были не только формальным центром повествования. Их судьба служила цели – прямо или косвенно утвердить определенную мораль. Чтобы не ходить далеко за примерами, вспомним, что у Диккенса в центре фабулы всегда стоит герой или героиня, воплощающие нравственное начало. Чаще всею они жертвы жестокости, обмана и эксплуатации, но их испытания по большей части завершаются достижением благополучия. Однако даже печальная судьба героя или героини песет в себе достаточно ясное утверждение добра как нормы жизни и осуждение зла как отклонения от нормы.

В «Ярмарке тщеславия» никто из персонажей не является носителем положительного нравственного начала. Правда, в романе есть персонажи, не причиняющие никому зла, как, например, Эмилия Седли. Верная и любящая женщина, она, увы, неумна, не знает подлинной цены окружающим, и прежде всего заблуждается в отношении красавца Джорджа Осборна, которому жертвует лучшие годы своей жизни. Беззаветно любя его, она даже не подозревает, что нелюбима им и что он не успел изменить ей только потому, что погиб в битве при Ватерлоо. Эмилию нельзя уподобить диккенсовским героиням, жертвам обмана или несправедливости, ибо она жертва самообмана, проистекающего из незнания жизни и непонимания людей. Она слишком романтична и эмоциональна, чтобы разобраться в том, каковы люди на самом деле.

Самый положительный персонаж романа – майор Доббин, ибо он не только не причиняет никому зла, – он активен в своем стремлении к добру и в особенности в желании помочь Эмилии, которую любит настолько бескорыстно, что устраивает ее брак с Джорджем, готовым было покинуть ее, когда отец Эмилии разорился. Чем-то напоминающий диккенсовских милых и добрых чудаков, Доббин никак не годится в герои. И он, подобно Эмилии, любит призрак, воображаемое существо; Эмилия любила свое представление о Джордже, а Доббин – свое представление об Эмилии.

Таковы лучшие люди из числа увиденных Теккереем на житейской ярмарке. Что же сказать о тех, кто «свой» в мире стяжательства и интриг, борьбы за теплые места и лакомые куски?

Среди них, конечно, выделяется Бекки Шарп. Красивая, умная, ловкая, с самых юных лет она поставлена в такое положение, что может достичь своей жизненной цели лишь хитря, изворачиваясь, льстя, подлаживаясь и обманывая. Обладая не меньшими достоинствами, чем ее сверстницы, она, однако, постоянно испытывала унижения из-за своей бедности. Целью ее жизни стало вырваться из зависимого положения и самой стать одной из тех, кто повелевает и помыкает другими. Если бы титул героя или героини давался за энергию, Бекки заслужила бы его. Чего только не делает она, стремясь войти в так называемое респектабельное общество! Все это прикрывается показной скромностью, угодливостью, постоянным стремлением оправдать свое поведение вполне приличными и даже добродетельными мотивами. Бекки разделяет с окружающей ее средой общую склонность к лицемерию. А Теккерей с восхитительной иронией обличает эту черту и в ней, и в других персонажах.

Порочна ли Бекки по натуре? Послушаем, что она сама говорит о себе, негодуя на тех, кому не приходится хитрить и изворачиваться. «Пожалуй, и я была бы хорошей женщиной, имей я пять тысяч фунтов в год, – рассуждает она сама с собой, посмотрев, как живут богатые помещицы. – И я могла бы возиться в детской и считать абрикосы на шпалерах. И я могла бы поливать растения в оранжереях… Могла бы ходить в церковь и не засыпать во время службы или, наоборот, дремала бы под защитой занавесей, сидя на фамильной скамье и опустив вуаль, – стоило бы только попрактиковаться…»

Теккерей как бы соглашается с Ребеккой: «Кто знает, быть может, Ребекка и была права в своих рассуждениях и только деньгами и случаем определяется разница между нею и честной женщиной! Если принять во внимание силу соблазна, кто может сказать о себе, что он лучше своего ближнего? Пусть спокойное, обеспеченное положение и не делает человека честным, – оно, во всяком случае, помогает ему сохранить честность. Какой-нибудь олдермен, возвращающийся с обеда, где его угощали черепаховым сунем, не вылезет из экипажа, чтобы украсть баранью ногу, но заставьте его поголодать – и посмотрите, не стащит ли он ковригу хлеба». Теккерей отнюдь не отрицает нравственности, не считает ее относительной, но, будучи реалистом, ясно видит, что не доброй или злой волей человека объясняется его моральная сущность, а условиями его существования в обществе, где жизненные блага распределены неравномерно.

Английским писателям в силу особо сложившейся национальной традиции было свойственно размышлять о моральных качествах людей. Великий современник Теккерея Диккенс четко делил свои персонажи на добрых и злых по натуре, независимо от их положения в обществе. У него в романах есть бедняки добродетельные, но есть и порочные; есть капиталисты скупые и жестокие, но есть также милосердные и щедрые. Теккерей смотрит на человеческую природу иначе. В его романе нет безусловно порочных, но нет и абсолютно идеальных людей. По сравнению с Диккенсом, Теккерей в «Ярмарке тщеславия» сделал шаг вперед в изображении характеров. Созданные им образы людей сложнее, многограннее. В «Ярмарке тщеславия» это особенно видно в том, как изображена Бекки Шарп. Прямолинейная оценка Бекки свидетельствовала бы о непонимании писательского замысла и его художественного метода. Английский критик-марксист Арнольд Кеттл определяет поведение Бекки как своего рода бунт против общества, предоставившего ей только одну возможность – прозябать в нищете. «Она не желает обрекать себя на нескончаемый подневольный труд и унижения, являющиеся уделом гувернантки. Она сознательно и планомерно пускает в ход все виды оружия, применяемого в погоне за богатством и общественным положением мужчинами, плюс оружие, данное ей от природы, – женские чары, чтобы покорить принадлежащий мужчинам мир. Само собой разумеется, это приводит ее к моральному падению. Но какой бы дурной женщиной она ни была, Бекки все равно вызывает наши симпатии – но одобрение и не восхищение, а просто человеческое сочувствие!.. В глубине души мы начинаем сочувствовать ей уже с того момента, когда она выкидывает из окошка кареты словарь, преподнесенный ей добрейшей мисс Джемаймой, и тем самым как бы отвергает путь, пройдя по которому она сама превратилась бы в такую же мисс Джемайму».

Социальные и нравственные проблемы, которые Теккерей хотел поставить перед читателем, растворены им в многокрасочной ткани занимательного повествования о жизненных судьбах двух женщин. Он проследил их жизненные пути от вступления в самостоятельную жизнь до пожилого возраста. Не отвлеченные вопросы общественной нравственности, а реальные человеческие судьбы – вот что хотел во всей наглядности представить читателям Теккерей. До него повествования о женщинах обычно ограничивались изображением перипетий любви, предшествовавших вступлению в брак или драматическому разрыву с поклонником. Теккерей отказался от привычной «романической» фабулы. Он без прикрас изобразил, как вышли замуж Эмилия и Бекки, какой была их жизнь с мужьями, показал и вдовство Эмилии, и разрыв Бекки с мужем. Теккерей решительно порвал с возвышенной романтикой в изображении любви. Его персонажи отнюдь не живут одной любовью, как в произведениях романтиков. Их чувства могут быть глубоки и сильны, но нередко к ним примешиваются и практические соображения, ибо они осуждены жить в мире, где имущественные и денежные интересы, а также понятия о престиже и ранге играют важнейшую роль.

Пока мы наблюдаем, как развиваются истории Бекки и Эмилии, перед нами постепенно разворачивается панорама этой ярмарки житейской суеты. Мы видим провинциальных помещиков и городских аристократов, буржуа старого закала, как старый Седли, лишенный жизненной хватки, столь нужной в нынешнее время, – но зато она есть в избытке у старшего Осборна, который хоть кого предаст и продаст ради своей выгоды. Вокруг них роятся всякие людишки, и каждый хлопочет о том, как повыгодней устроиться. Иные фигуры лишь мелькают перед нами, другие выходят на первый план, но и те и другие равно живы для нас как малые и большие воплощения законов этого мира эгоизма и корысти.

Да, невозможно не поверить в реальность этого мира. Но есть в этих Кроули, Стайнах, Осборнах нечто такое, что делает его призрачным. Нельзя не задаться вопросом: неужели вся эта суета, эти интересы и стремления, лишенные человеческой значительности, неужели это и есть настоящая жизнь? Теккерей с самого начала настраивает нас на такой лад, когда выводит перед нами кукольника, обещающего показать представление марионеток. На подлинную жизнь, какой она могла бы быть, какой она быть должна, ярмарка житейской суеты мало похожа. И люди на этой ярмарке чаще всего действительно куклы: у них яркие наряды, а внутри труха.

Теккерей очень рано проникся скептическим отношением ко многому, что его окружало. Впитав высокие идеалы гуманности, он смолоду мог видеть, что им нет места в буржуазной действительности. Общество жило внешне деятельно и даже бурно, но за шумом и сутолокой скрывалась пустота. Люди посвящали жизнь бесплодным стремлениям. И Теккерей проникся убеждением в правоте библейского мудреца Екклесиаста, утверждавшего, что все в мире – «суета сует и всяческая суета».

В романе нет никого, кто достиг бы подлинного счастья. Эмилия впустую отдала лучшие силы души человеку, не стоившему того, Доббин получил в конце концов то, чего жаждал всю жизнь, – Эмилия стала его женой, – но уже тогда, когда она сама душевно увяла, да и он приутомился от жизни. Даже те, кто с энергией и настойчивостью добивался богатства, удовольствий, успеха, тоже, в сущности, ничего не добиваются. Всякая удача героев Теккерея относительна и часто похожа на поражение, не говоря уже о том, что мало кому вообще сужден успех. Удача не равнозначна счастью, то есть духовному удовлетворению. Что же касается Бекки, то она, пожалуй, более других может служить примером тщеты усилий, потраченных на достижение материального благополучия. Истинного счастья она ни разу в жизни не испытала, хотя внешних успехов подчас добивалась.

Никто на этой ярмарке житейской суеты не может похвалиться, что счастлив. К уже существующим вариантам названия романа, которыми можно передать его глубочайший смысл, можно добавить еще одно: «Ярмарка тщеты», ибо мысль о тщетности стремлений к счастью и удаче в мире, каков он есть, пронизывает книгу в не меньшей степени, чем осмеяние тщеславия и скептическая усмешка над житейской суетой и суетностью.

Теккерей, видевший жизнь именно так, не был и не стал циником, хотя его в этом обвиняли, упрекая за то, что он не вывел ни одного безусловно положительного персонажа. Сатириков часто упрекали в этом, забывая, что самый смех может таить в себе доброе начало. И если смех Теккерея был горек, а взгляд на жизнь говорил о безысходности ее противоречий, то причина была в том, что писатель не видел общественных и социальных перспектив, могущих изменить положение. В «Книге снобов» Теккерей еще возлагал надежды на политические перемены как средство преобразования жизни; в «Ярмарке тщеславия» на это нет и намека. Вспомним, что Теккерей заканчивал роман в месяцы, когда пошла на убыль волна чартистского движения, а во Франции буржуазия украла у народа плоды его победы. Вес стало возвращаться «на круги свои», как говорил Екклесиаст, и Теккерей, как художник, чуткий к переменам в обществе, почувствовал, что ему, его поколению и даже ближайшим потомкам на благоприятные перемены рассчитывать не приходится. Исторически он оказался прав. От этой правоты ему и было горько.

Одновременное сочетание скепсиса и гуманности, присущее Теккерею, обусловило тон повествования в «Ярмарке тщеславия». Рассказ ведется якобы от имени некоего кукольника, который не только знает, что и как делают его куклы, но высказывает свои соображения о них. Конечно, было бы неверно полностью отождествить кукольника с самим Теккереем. Он тоже художественный образ, но образ, несомненно, более близкий автору, чем «куклы», которых он водит на ниточке. Во всяком случае, он не только рассказчик, но и комментатор, своеобразно толкующий все, что происходит с персонажами. Заметим, что его тон никогда не бывает раздраженным или гневным. Он смотрит на происходящее иронически, насмешливо, и если выражает свое отношение к отдельным персонажам, то по большей части доброжелательно, впрочем, почти всегда при этом посмеиваясь. Вот тут-то от читателя требуется особая внимательность. Нашего рассказчика опасно понимать буквально. Особенно когда он кого-нибудь хвалит. Если не почувствовать при этом его иронии, можно ошибиться.

Приведенное выше суждение кукольника, когда он вроде бы поддержал Бекки, может служить образцом теккереевского комментария к речам и действиям его персонажей. Так, кукольник Теккерея словно бы согласен с Бекки, когда она утверждала, что с пятью тысячами годового дохода нетрудно быть честным, но мы поторопимся, решив, будто он полностью на ее стороне. Да, в падении Бекки, в ее пороках виновно социальное неравенство. Но будь она больше чем куклой на этом базаре житейской суеты, разве не нашла бы она другого выхода? Разве в бесчестном обществе обязательно надо быть бесчестным?

Вот мысль, которую Теккерей недоговорил, утаил от читателя. Теккерей часто лукавит со своими героями, хваля или оправдывая их, но едва ли не больше лукавит он с читателем, который не обинуясь принимает на веру такую похвалу действующему лицу. Здесь уже Теккерей как бы проверяет нравственный уровень читателя: как он, собеседник автора, расценит происходящее – хватит ли у него нравственного сознания верно оценить сказанное и сделанное персонажами «ярмарки».

В этом отношении между Теккереем и Диккенсом тоже немалое различие. Диккенс впрямую взывает к добрым чувствам читателя, исходя из предпосылки, что читатель придерживается морального взгляда на вещи. Теккерей отнюдь не уверен в этом, он проверяет, в самом ли деле читатель отдает себе отчет в том, насколько нравственно или, скорее, безнравственно поведение персонажей романа, способен ли он познать истинный смысл этого балагана, похожего на жизнь, или жизни, похожей на балаган!

Действие строится вокруг простейших и обычных житейских событий. В романе нет «приключений», хотя случайности бывают. Вспомним, что Теккерей писал свою книгу, когда еще в полной силе было представление о том, будто роман обязательно должен содержать приключения. Диккенс, при всем его реализме в изображении социальных явлений, еще подчинялся этому правилу. Теккерей отверг его. Он ввел в литературу жизнь, как она есть, не стал придумывать приключения, и оказалось, что в повседневной жизни интересного не меньше, если не больше, чем в сюжетах авантюрных.

Теккерей нанес сокрушительный удар по еще живым тогда традициям романтической идеализации и поставил искусстве повествования на почву реальной и повседневной действительности. Даже реализм первой половины XIX века имел несколько романтическую окраску. С середины XIX века, и именно с «Ярмарки тщеславия», появляется реализм нового типа, решительно порывающий с романтикой. Во Франции несколько позже, но с большим европейским резонансом, то же самое сделал Флобер своим романом «Госпожа Бовари». Таким образом, «Ярмарка тщеславия» не только интересный роман, но и значительное явление европейский литературы. Эта книга открыла новую фазу в развитии реализма XIX века.

Чизикская аллея. – Чизик – в то время лондонский пригород с большим парком.

…хэммерсмитская Семирамида… – Хэммерсмит – лондонский пригород, расположенный рядом с Чизиком; Семирамида – легендарная царица Ассирии, которой предания приписывают необыкновенный ум и энергию.

Доктор Джонсон Сэмюел (1709–1784) – поэт и историк литературы, был непререкаемым авторитетом в области литературных вкусов Англии второй половины XVIII в. Прославился капитальным «Словарем английского языка».

Миссис Шапон (1727–1801) – английская писательница, автор книги «Об образовании ума», предназначенной для воспитания девиц в духе буржуазных добродетелей.

Сохо – район Лондона, где селилось много иностранцев.

Лоренс Томас (1769–1830) – английский придворный художник-портретист.

Уэст Бенджамин (1738–1820) – художник, один из основателей Королевской академии художеств, с 1792 г. – ее президент.

Набоб – первоначально титул правителей провинций в империи Великих Моголов. Потом так стали называть богатых индийцев и разбогатевших в Индии европейцев.

Биллингсгетский рынок – рыбный рынок в Лондоне. Стр. 29. «Синяя Борода» – опера французского композитора Гретри (1741–1813).

Великий Могол – титул властителя империи Великих Моголов – феодальной деспотии, существовавшей в Индии с XVI по XVIII в.

Ост-Индская компания – частная акционерная компания, основанная в Англии в начале XVII в. для торговли с Индией и Индонезией. Превратившись «из торговой державы в державу военную и территориальную» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, изд. 2-е, т. 9, с. 152), Ост-Индская компания стала одним из средств колониального порабощения. В 1858 г. была ликвидирована, а Индия официально сделалась колонией Англии.

Коллектор – здесь: чиновник Ост-Индской компании, собиравший налоги с местного населения и выполнявший также некоторые административные обязанности.

Парк. – Здесь и дальше имеется в виду Хайд-парк, самый большой и старинный парк в Лондоне.

Браммел – известный щеголь начала XIX в., друг принца-регента (будущего Георга IV), законодатель мод и «изящных вкусов» великосветской Англии.

Сикоракса и Калибан – персонажи драмы Шекспира «Буря». Сикоракса – старая колдунья, мать дикаря и урода Калибана.

Карри – индийское мясное блюдо с пряностями. Чили – красный стручковый перец.

«Сорок разбойников». – Видимо, имеется в виду опера Керубини «Али-Баба и сорок разбойников». Здесь анахронизм: эта опера была написана только в 1833 г.

Воксхолл – загородный увеселительный сад на южном берегу Темзы, был открыт в 1660 г. и просуществовал до 1859 г. Территория его уже давно вошла в черту города и застроена. Стр. 38. Бони. – Так англичане называли Бонапарта.

Олдермен – старший член городского самоуправления.

Доницеттиева музыка – легко запоминающиеся мелодии опер, романсов, дуэтов итальянского композитора Доницетти (1797–1848). -

«Звучный голос ее задрожал». – Намек на широко известные в то время сентиментальные стихи второстепенного поэта Томаса Бейли «Мы встретились в шумной толпе», где есть такие строки:

Были слова его холодны и в улыбке – презренье, Но звучный голос его задрожал, выдавая сердца волненье.

Ковент-Гарденский рынок – рынок в Лондоне, где продаются цветы, овощи и фрукты.

Кин Эдмунд (1789–1833) – знаменитый английский актер-трагик, прославившийся исполнением ролей шекспировских героев (Отелло, Шейлока, Ричарда III, Гамлета). Здесь опять анахронизм: Кин дебютировал в Лондоне только в 1814 г.

Кембл Джон (1757–1823) – известный актер, тоже игравший героев шекспировских трагедий.

Голиаф и Давид – библейские герои: юный пастух Давид не устрашился великана Голиафа и убил его камнем из пращи.

Непир Уильям (1785–1860) – английский историк, автор многотомной «Истории войн на Пиренейском полуострове и на юге Франции с 1807 по 1814 год».

«Беллова жизнь» – иллюстрированный еженедельник, названный по имени его редактора Белла; выходил в XIX в. в Лондоне и был посвящен спорту, главным образом боксу.

…то была колонна Нея, грудью шедшая на Ля-Эй-Сент… – В битве при Ватерлоо (1815 г.) наполеоновский маршал Ней отбил у противника ферму Ля-Эй-Сент.

«Телемак» – «Приключения Телемака, сына Улисса», нравоучительный роман французского писателя Фенелона (1651–1715).

…неуклюжий Орсон (от франц. ourson – «медвежонок») – герой народного сказания, юноша, воспитанный медведицей в лесу; Валентин – его брат-близнец, воспитанный при дворе.

Бедфорд – известный в то время ресторан в Лондоне.

…пожинали военные лавры на Пиренейском полуострове. – В 1808–1813 гг. английские войска действовали на Пиренейском полуострове против войск Наполеона.

Веллингтон (1769–1852) – английский полководец и государственный деятель.

«Газета» («Лондонская газета») – орган английского правительства, в котором публикуются известия о назначениях на государственные посты, награждениях, банкротствах, а в военное время – также списки убитых и раненых.

Симпсон – известный в то время устроитель увеселений в Воксхолле.

Прекрасная Розамонда – возлюбленная английского короля Генриха II, по преданию отравленная из ревности королевой Элеонорой в 1176 г.

…чаша вина была причиной смерти Александра Великого. – Александр Македонский умер на тридцать третьем году жизни от малярии, но некоторые историки, без особых к тому оснований, утверждали, что он был отравлен Антипатром, своим наместником в Македонии.

Лемприер Джон (1765–1824) – английский писатель, автор «Классической библиотеки» (словаря античности).

Дэниел Ламберт – феноменальный толстяк, которого за деньги показывали в лондонских балаганах.

Ламбет, Ламбетский дворец – лондонская резиденция архиепископа Кентерберийсного. Джоз Седли хотел сказать, что немедленно получит у архиепископа разрешение на брак с Бекки.

Молине – известный в то время боксер.

Сестрица Анна… на сторожевой башне… – персонаж сказки французского писателя XVII в. Перро «Синяя борода».

Челтнем – фешенебельный английский курорт.

Спенсер – короткий жакет.

Королева Бесс – английская королева Елизавета, царствовавшая с 1558 по 1603 г.

…парламентского местечка, когда его обычно именуют «гнилым»… – Гнилыми местечками называли в Англии захудалые городки и местечки с ничтожным количеством жителей, а иногда и вовсе исчезнувшие (занятые под пастбища или затопленные водой), но сохранившие, на основе старых привилегий, избирательные права и посылавшие в парламент депутатов.

Великий коммонер – Вильям Питт-старший (1708–1778), известный государственный деятель, вождь вигов, кумир крупной буржуазии, чьи интересы он выражал. Коммонер – член палаты общин.

Ведомство Сургуча и Тесьмы – правительственное учреждение, выдуманное Теккереем.

Знаменитый военачальник эпохи царствования королевы Анны – Джон Черчилль, герцог Мальборо (1650–1722), английский полководец, одержавший ряд побед над французами.

Бьют Джон Стюарт (1713–1792) – в 1761 г. сменил Питта на посту премьер-министра.

Дандас Генри (1742–1811) – виконт, государственный деятель.

Дарованный нам небом министр – Вильям Питт-младший (1759–1806), сын Питта-старшего, реакционный премьер-министр, непримиримый враг Наполеона и французской революции.

Родок-Гастингс Фрэнсис (1754–1826) – генерал, одно время генерал-губернатор Индии.

Челси – раньше деревушка, а теперь район Лондона, где находится богадельня для престарелых солдат; Гринвич – пригород Лондона, известный своей обсерваторией; здесь находится богадельня для престарелых моряков.

Старый Уэллер – персонаж романа Диккенса «Записки Пиквикского клуба», кучер пассажирской кареты, отец Сэма Уэллера, слуги мистера Пиквика.

Ниневия – столица древнего Ассирийского государства.

Джек Шеппард – известный разбойник, повешенный в 1724 г., герой многих баллад и романов.

Буцефал – легендарный конь Александра Македонского.

Черная Бесс – кобыла разбойника Дика Терпина, не менее известного, чем Джек Шеппард.

«Сесилия» – роман английской писательницы Фрэнсис Верни (1752–1840).

Лорд Орвиль – герой романа Фрэнсис Берни «Эвелина».

Бенефиция – церковный приход и доходы приходского священника.

Удольфский замок – мрачный, таинственный замок в романе «Удольфские тайны» Анны Радклиф (1764–1823).

Хлебные законы. – Принятые в 1815 г. хлебные законы облагали высокой пошлиной ввозимый из-за границы хлеб. Эти законы, изданные в интересах крупных землевладельцев, чрезвычайно ухудшали и без того бедственное положение неимущих классов.

Силен (греч. миф.) – лысый, всегда пьяный, добродушный старый сатир, спутник бога вина Вакха.

Генрих VIII (1491–1547) – английский король из династии Тюдоров, был женат шесть раз, двух жен казнил.

Крайст-Черч («Христова церковь») – один из старинных колледжей Оксфордского университета.

Итон – городок на Темзе, в графстве Бакингемшир, известный своей закрытой школой, основанной в XV в., где и до сих пор обучаются мальчики из аристократических и буржуазных семейств.

Пумперникель – придуманное Теккереем шуточное название немецкого государства.

Уилберфорс Уильям (1759–1833) – общественный и политический деятель, активно боровшийся за отмену работорговли.

Индепенденты («независимые») – члены религиозных сект, представляющих крайние течения английского протестантства.

Верховный шериф – главное административное и судебное лицо в графствах Англии.

Кребийон-младший (1707–1777) – французский писатель, автор скабрезных романов.

Грэй Томас (1716–1771) – английский поэт, предшественник романтиков.

Его история скучновата, но хотя бы не столь опасна, как история мистера Юма. – Речь идет об «Истории Англии» писателя Тобиаса Смоллета (1721–1771) и об «Истории Великобритании» философа Юма (1711–1776).

«Хамфри Клинкер» – роман Смоллета.

Камилла – дева-воительница, персонаж «Энеиды» Вергилия.

Монморанси – французский дворянский род, многие представители которого играли выдающуюся роль в истории Франции.

Триктрак – один из видов игры в шашки.

Сен-Жюст Луи (1767–1794) – член французского Национального конвента и Комитета общественного спасения, казнен вместе с Робеспьером.

Фокс Чарльз Джеймс (1749–1806) – английский политический деятель, защищал в парламенте североамериканские колонии, боровшиеся за независимость, и французскую буржуазную революцию.

Бейлиф – чиновник шерифа, на обязанности которого лежало арестовывать должника по иску заимодавца и препровождать к себе домой, где должник содержался некоторое время, а затем либо, в случае уплаты долга, выходил на волю, либо его переводили в долговую тюрьму.

Вулич – пригород Лондона, где находится арсенал и старинная артиллерийская школа и стоит гарнизон.

…размазня-методист… – Методисты – секта протестантской церкви.

…джентльменам в мантиях. – Судьи и адвокаты в Англии во время заседаний суда надевают длинные мантии и парики.

Уотьер – повар принца Уэльского (будущего короля Георга IV); основал клуб, где кутила лондонская золотая молодежь и проигрывались целые состояния.

…клянутся его именем! – К этой фразе в первом издании романа была дана сноска Теккерея, впоследствии им снятая: «Если кто-нибудь считает, что, рисуя благородное и влиятельное сословие, автор сгустил краски, я отсылаю читателей к свидетельствам современников – например, к мемуарам Байрона, в каковой наглядной иллюстрации к Ярмарке Тщеславия вы обнаружите нравственность кардинала Ришелье и изящество боксера Сэма-Голландца».

«Вопросы мисс Меннол» – популярный в начале XIX в. учебник для девиц, составленный школьной учительницей Ричмаль Меннол (1769–1820) и дававший самые поверхностные сведения о разных предметах.

…в духе герцовских… – Герц Анри (1806–1888) – французский пианист и композитор, автор салонных пьес для фортепьяно.

Карлтон-Хаус – дворец принца Уэльского, будущего Георга IV. Происходившие там пиры и празднества стоили огромных денег и служили постоянной пищей для сплетен.

Виттория. – В 1813 г. англичанам удалось разбить при Виттории французов, которые после этого покинули Пиренейский полуостров.

Сражение под Лейпцигом… – В 1813 г. Наполеон был разбит под Лейпцигом объединенными силами России, Англии, Австрии, Пруссии, и его армия вынуждена была отступить в пределы Франции.

…тревожилась за исход боев под Бриенном и Монмирайлем… – В сражениях при Бриенне и Монмирайле в 1814 г. Наполеон разбил союзников, но эти последние победы не могли задержать его падения.

Чатем – порт и крепость на берегу реки Медуэй на юге Англии.

Иакимо – персонаж драмы Шекспира «Цимбелин»; пробравшись тайно в комнату Имогены, он похитил ее браслет и представил его мужу как доказательство измены жены.

Чудо-Крайтон (1560–1585) – шотландец, получивший степень магистра в четырнадцать лет. Был наделен редкими способностями к языкам, участвовал в ученых диспутах в Англии и на континенте. Убит в Италии в пьяной драке. Имя его стало в Англии нарицательным для обозначения исключительно одаренного человека

…как блистательная фея Титания с неким афинским ткачом, – В комедии Шекспира «Сон в летнюю ночь», в которой изображаются причуды любви, королева эльфов, красавица Титания, влюбленная в ткача, ласкает и целует надетую на него ослиную голову. «Комедия ошибок» – комедия Шекспира.

«Старый Слотер» – известная в то время кофейня и гостиница в Лондоне.

Жертвоприношение Ифигении (греч. миф.)… – Дочь царя Агамемнона Ифигения была обречена на заклание, чтобы умилостивить богиню Артемиду, пославшую грекам безветрие на их пути в Трою.

Пиго-Лебрен (1753–1835) – французский драматург и автор легкомысленных романов.

Лорд Элдон (1751–1838) – известный юрист и реакционный государственный деятель, занимавший пост лорд-канцлера всю первую четверть XIX в. Был заклеймен Байроном в «Оде авторам билля против разрушителей станков».

Разве Ахилл и Аякс не были влюблены в своих служанок? – Наложницей Ахилла, храбрейшего героя Троянской войны, была его пленница Бризеида; подругой Аякса, другого героя Троянской войны, была также его пленница – Текмесса.

Роттен-роу – дорожка для верховой езды в Хайд-парке.

…Геркулесов, держащихся за юбки Омфал (греч. миф.)… – Геркулес (Геракл), влюбленный в лидийскую царицу Омфалу, в женской одежде прял шерсть у ее ног, выполняя все ее прихоти.

…Самсонов, лежащих у ног Далил. – Библейский герой Самсон был обманут коварной Далилой, подкупленной его врагами. Ослепленный любовью, Самсон признался Далиле, что его сила заключается в волосах. Когда Самсон спал, Далила обрезала ему волосы и тем самым лишила его силы.

Гретна-Грин – шотландская деревня на границе Англии, где заключались браки между англичанами: по шотландским законам для заключения брака не требовалось согласия родителей и некоторых других формальностей.

Корнелия (II в. до и. э.) – добродетельная римлянка, мать народных трибунов Кая и Тиберия Гракхов; после смерти мужа отказалась вторично выйти замуж, всецело посвятив себя воспитанию детей.

Потифар (иначе – Пентефрий) – по библейскому преданию, египтянин, которому был продан в рабство целомудренный Иосиф Прекрасный. Жена Потифара тщетно пыталась соблазнить Иосифа и оклеветала юношу перед мужем.

…наш рассказ неожиданно попадает в круг прославленных лиц и событий… – Речь идет о бегстве Наполеона с острова Эльбы. Высадившись 1 марта 1815 г. на юге Франции, Наполеон 20 марта вступил в Париж, где был восторженно встречен населением. Король Людовик XVIII бежал. Наполеон процарствовал «100 дней». Разбитый союзниками при Ватерлоо (18 июня 1815 г.), он был подвергнут вторичной и последней ссылке на остров Святой Елены.

Холборн – холм и улица неподалеку от Рассел-сквер.

Алексис Суайе – знаменитый повар того времени, автор книг по кулинарии.

Гигейя – богиня здоровья у древних греков.

Серпентайн – цепь прудов в Хайд-парке.

…коленопреклоненную Эсфирь… – По библейскому преданию, жена персидского царя Артаксеркса Эсфирь на коленях просила мужа спасти ее единоверцев-евреев от истребления. Тронутый Артаксеркс внял ее мольбам.

…герцог уже в Бельгии… – Герцог Веллингтон в 1815 г. был назначен командующим союзных войск в Бельгии, которые совместно с прусской армией Блюхера разбили Наполеона при Ватерлоо.

…Эпсли-Хаус и больница св. Георгия еще щеголяли красным одеянием… – Эпсли-Хаус (дворец герцога Веллингтона) и больница св. Георгия, построенные из красного кирпича, в то время еще не были облицованы.

Ахиллес еще не появился на свет божий… – Так называемая «статуя Ахиллеса» (на самом деле – фигура укротителя диких коней) была воздвигнута в Хайд-парке, недалеко от начала Пикадилли, в 1822 г. в честь Веллингтона и его соратников.

Конное чудовище – конная статуя Веллингтона, в 1912 г. замененная статуей Мира с четверкой коней.

Жуанвиль (1818–1900) – сын французского короля Луи-Филиппа, был в 1840-х годах вице-адмиралом французского флота. Побывав в Англии в 1843 г., написал статью «Состояние военно-морских сил Франции», в которой бряцал оружием против Англии. Теккерей ответил ему на страницах «Панча» издевательским письмом под заглавием «Дилетантское вторжение в Англию принца Жуанвиля» («Панч», 1 июня 1844 г.).

Доктор Эллиотсон (1791–1868) – врач Теккерея, которому последний посвятил свой роман «Пенденнис». Видимо, Эллиотсон лечил гипнозом.

Сент-Джеймский двор – двор английских королей.

Филлида – имя, часто встречающееся в античной мифологии и лирике, – тип идеальной девушки, возлюбленной поэта.

Валхеренская лихорадка. – В 1809 г., во время войны с Наполеоном, англичане высадили десант на голландском острове Валхерене и начали осаду города Флиссингена. Однако операция эта не увенчалась успехом, потому что в английских войсках распространилась болотная лихорадка, которая вывела из строя около половины солдат.

…августейших торгашей, собравшихся в Вене… – Европейские монархи и дипломаты собрались в 1814 г. на Венском конгрессе, имевшем целью передел Европы после наполеоновских войн и ссылки Наполеона на остров Эльбу.

Талавера – испанский город, где в 1809 г. англичане разбили французов.

Уэлсли – фамилия Веллингтона до того, как он получил титул герцога Веллингтона.

Голконда – город в Индии, знаменитый алмазами, которые там шлифовали. Отсюда выражение «сокровища Голконды».

Дарий I (521–485 гг. до и. э.) – персидский царь, объединивший под своей властью всю Переднюю Азию и Египет.

…того, что вы называете «Газетою» – то есть объявить себя банкротом, о чем публикуется в «Газете».

Герцог Далматский (1769–1851) – титул наполеоновского маршала Сульта.

Герцог Беррийский (1778–1820) – наследник французского престола, сын графа д\'Артуа, будущего короля Карла X; был убит бонапартистом, шорником Лувелем.

Императрица и Римский король – жена и сын Наполеона I.

Молодой Регул. – Во время первой французской революции многим детям давали имена прославленных героев республиканского Рима. Регул – римский полководец (III в. до и. э.).

Принц Оранский – титул старшего сына и наследника нидерландского короля.

…явившийся тревожить Ленору. – Ленора – героиня одноименной знаменитой баллады немецкого поэта Бюргера (1747–1794), в которой призрак жениха, павшего на поле брани, является за своей невестой.

Людовик Желанный – прозвище французского короля Людовика XVIII, которое дали ему роялисты-эмигранты.

Уэслианцы – члены религиозной секты, основанной в XVIII в. Джоном Уэсли.

…сапожника-иллюмината… – Иллюминаты – члены религиозно-политических обществ, возникших в разных странах Европы в XVIII в.

Том Крибб – известный в свое время боксер.

Газета «Галиньяни» («Вестник Галиньяни») – газета, выходившая на английском языке в Париже для проживающих на континенте англичан (была основана в 1814 г. итальянцем Галиньяни).

Почет и слава пасть за отечество! – Строка из Горация (Оды, III, 2).

Миссис Гранди. – Выражение: «Что скажет миссис Гранди?» – то есть как на это посмотрит высший свет, вошло в Англии в поговорку благодаря популярной пьесе Мортона (1764–1838), в которой персонажи постоянно задают этот вопрос.

Сен-Жерменское предместье – аристократический район Парижа. -

Коридон, Мелибей – идиллические пастухи, персонажи «Буколик» Вергилия.

…где нашему коллектору… довелось увидеть бывшего императора. – В первой половине XIX в. английские суда, курсировавшие между Индией и Англией, огибали мыс Доброй Надежды и заходили в порт острова Святой Елены – места последней ссылки Наполеона. Заходил туда и корабль, на котором шестилетнего Теккерея везли из Индии, где он родился, в Англию, где его сразу же отдали в закрытую школу.

Проповеди Блейка, шотландского профессора и священника (1718–1800), были изданы в пяти томах еще при его жизни и пользовались большим успехом у читателей.

Джек Кетч – английский палач XVII в.; имя его стало в Англии нарицательным.

Лоу Уильям (1686–1761) – богослов и ученый. Его трактат «Суровый призыв к святой и благочестивой жизни» (1726) необычайно высоко ценили современники, в том числе такой авторитет, как Сэмюел Джонсон. «Долг человека» – трактат неизвестного автора, опубликованный в 1658 г. и долго бывший настольной книгой в множестве английских семей.

Сиддонс Сара (1775–1831) – английская трагическая актриса.

Диссидент – член одной из протестантских сект, не признающих господствующей в Англии англиканской церкви.

Кафрария – область в юго-восточной Африке; ее центр – город Ист-Лондон.

Ломбард-стрит – улица в лондонском Сити, где издавна сосредоточились ссудные лавки и банки; Корнхилл – одна из старейших торговых улиц в Сити.

Усталая, но все еще неудовлетворенная, отступила. – Строка из «Сатир» Ювенала, относящаяся к развратной жене императора Клавдия Мессалине, проведшей ночь в публичных домах Рима.

«У слияния рек» и «Юный менестрель» – стихотворения поэта-романтика Томаса Мура (1799–1852) из цикла «Ирландские мелодии».

Совестные деньги – деньги, посылавшиеся в министерство финансов (большей частью анонимно) лицами, ранее уклонившимися от уплаты налогов.

Синие книги – сборники официальных документов, издающиеся английским парламентом (обычно в синих обложках).

Евтропий – римский историк IV в., автор «Краткого очерка римской истории», который изучался в английских начальных школах.

Тауэр – замок, бывший на протяжении столетий попеременно крепостью, дворцом, тюрьмой для государственных преступников. Теперь открыт для осмотра как музей.

«Зовут меня Норвал». – Вошедший в хрестоматии монолог из трагедии «Дуглас», написанной Джоном Хоумом (1722–1808) на сюжет шотландской баллады.

«Помощник родителям» – книга нравоучительных детских рассказов Марии Эджуорт (1767–1849); «История Сэндфорда и Мертона» – детская повесть Доя (1748–1789), сторонника педагогических идей Руссо.

Гонт-сквер и Грейт-Гонт-стрит – названия, выдуманные Теккереем, таких улиц в Лондоне нет.

При Миндене. – Близ Ганновера, в 1759 г. англичане под командованием Фердинанда Брауншвейгского разбили французов в Семилетней войне.

Принц и Пердита – принц Уэльский, будущий король Георг IV, и его фаворитка актриса Мэри Робинзон (1758–1800), игравшая роль Пердиты в драме Шекспира «Зимняя сказка».

Герцог*** и Марианна Кларк – брат принца Уэльского герцог Йоркский и его возлюбленная Мэри Анна Кларк.

Козуэй Ричард (1740–1821) – придворный живописец и портретист.

Эгалите, герцог Орлеанский (1747–1793) – герцог Луи-Филипп-Жозеф, отец французского короля Луи-Филиппа; принимал участие во французский революции конца XVIII в., за чте и получил прозвище Эгалите (Равенство). В 1793 г., заподозренный в измене, был казнен.

Король Брут – легендарный завоеватель и король Англии. Филипп и Мария. – Испанский король Филипп II (1527–1598) был в течение короткого времени мужем английской королевы Марии Тюдор (1516–1558), прозванной Кровавой за свирепую расправу с протестантами.

Шотландская королева – Мария Стюарт (1542–1587), француженка по матери, принадлежавшей к роду Гизов. Претендовала на английский престол. Была заточена в тюрьму королевой Елизаветой и по ее приказу казнена.

Великий герцог – Генрих I Гиз (1550–1588), один из наиболее фанатичных участников Варфоломеевской ночи (массовой резни гугенотов, учиненной католиками в Париже в ночь под праздник св. Варфоломея 24 августа 1572 г.).

Армада – испанский флот, известный в истории под названием Непобедимой Армады, был в 1588 г. отправлен Филиппом II к берегам Англии, где потерпел полное поражение.

Иаков – Иаков I (1566–1625) – английский король, сын Марии Стюарт. Карл – Карл I (1600–1649) – его сын, английский король, был казнен во время английской революции.

Дофина Мария-Антуанетта (1755–1793) – жена дофина (наследника), будущего короля Людовика XVI.

Киберонское дело. – Во время первой французской революции, в 1795 г., контрреволюционный отряд французских эмигрантов при помощи английского флота высадился в Бретани на полуострове Кибероне и был разбит там революционными войсками под командованием Гоша.

Красная книга – справочник английской титулованной знати.

…принц Хел… примеряет отцовскую корону… – См.: Шекспир. «Генрих IV» (ч. II, акт IV, сц. 4).

…напуская Оксфорд на Сент-Ашель. – Речь идет о богословской школе Оксфордского университета и об основанной в годы Реставрации католической иезуитской школе во французской деревне Сент-Ашель.

Летимер (ок. 1485–1555 гг.) – протестантский проповедник, сожженный на костре в царствование Марии Кровавой.

Лойола Игнатий (1491–1556) – основатель ордена иезуитов.

«Путешественники» – название аристократического клуба, основанного в Лондоне в начале XIX в.

Школа Живодерня. – Так Теккерей и его товарищи прозвали школу Чартерхаус, где они учились, за царившие там жестокие нравы.

Пудреная комната. – Так во дворцах и дворянских домах назывались комнаты, где пудрили парики.

«Брауншвейгская Звезда» – король Георг IV. Принадлежал к Ганноверской династии, царствующей в Англии с 1714 г. и ведущей свой род от курфюрста Брауншвейгского.

Цинтия – одно из имен Дианы, богини луны в римской мифологии.

«Похищение локона» – героикомическая поэма Александра Попа (1688–1744); речь идет о «сверкающем кресте» на груди Белинды, героини поэмы.

Ментенон, маркиза (1635–1719) – фаворитка Людовика XIV. Помпадур, маркиза (1721–1764) – фаворитка Людовика XV.

Регана и Гонерилья – жестокосердые дочери короля в трагедии Шекспира «Король Лир».

Ньюгет – старинная лондонская тюрьма, существовавшая до начала XX в. Бедлам – лондонская больница для умалишенных.

Грейз-Инн – одна из старинных судебных коллегий в Лондоне.

Красномундирники – английские солдаты. Под Новым Орлеаном английские войска были разбиты американцами в 1815 г.

Младший Марло и мисс Хардкасл – персонажи комедии Оливера Гольдсмита (1728–1774) «Она смиряется, чтобы победить, или Ночь ошибок». Молодой Марло, чрезвычайно робкий в общество светских девушек, развязен и предприимчив со служанками. Мисс Хардкасл, переодевшись служанкой, покоряет молодого человека и женит его на себе.

Леди Джейн Грэй (1537–1554) – королева Англии, казненная Марией Кровавой.

Семела (греч. миф.) – возлюбленная Зевса, погибшая, когда громовержец по ее просьбе явился ей в своем истинном обличье.

Тайберн – район Лондона, где с XII по XVIII в. совершались публичные казни.

Белгрейвия – аристократический район Лондона. Тадмор – то же, что Пальмира, прославленный в древности город, от которого сейчас сохранились лишь развалины в оазисе Сирийской пустыни.

Леди Эстер Стенхоп (1776–1839) – племянница Питта, премьер-министра Англии. После его смерти уехала в Ливан, где стала своего рода королевой одного из кочевых племен.

Дандас, Эдингтон, Скотт – английские государственные деятели, друзья и единомышленники Питта-младшего.

Эотен – имя героя книги «Эотен» («На рассвете»), принадлежащей перу друга Теккерея Кинглейка (1809–1891) и посвященной его путешествиям по Востоку.

Христианнейший – титул, дарованный в XV в. папой французским королям.

Патронесса Олмэка. – В залах Олмэка устраивались развлечения и лекции для лондонской знати. В 1851 г. Теккерей читал здесь свои лекции об английских юмористах.

Справочники Дебрета и Верка – генеалогические словари английской аристократии.

Бриан де Буа Гильбер – рыцарь-темплиер в романе Вальтера Скотта «Айвенго».

Фирман – указ султана.

Эгист и Клитемнестра. – По греческому мифу, использованному Эсхилом в трагедии «Агамемнон», аргосский царь Агамемнон был убит своей женой Клитемнестрой и ее любовником Эгистом.

Филомела (греч. миф.) – царевна, превращенная богами в соловья. В поэзии это имя часто упоминалось в значении «соловей». Разгадка шарад: Агамемнон – 1) ага (на Востоке – господин), 2) Мемнон. – По древнему преданию, голова статуи эфиопского царя Мемнона на восходе солнца издавала мелодичные звуки.

Соловей – по-английски nightingale; в шараде 1) night (ночь), 2) inn (гостиница), 3) gale (шторм).

Уайтфрайерс (белые братья) – название средневекового монашеского ордена, члены которого носили белые плащи. Цистерцианцы – монашеский орден, основанный в XI в.

Фаг – младший воспитанник в английской закрытой школе, обязанный прислуживать старшему, который, со своей стороны, оказывает ему покровительство.

Астли – цирк Астли; существовал в Лондоне до второй половины XIX в.

Милую супругу. – Намек на строку из Горация «Оставишь землю и дом, и милую сердцу супругу» (Оды, II, 14).

Остров Ковентри – вымысел автора, такого острова нет. Английское выражение «услать в Ковентри» означает «подвергнуть бойкоту, изгнать из общества».

Латюд и Тренк – известные авантюристы XVIII в.

Лонгвуд – мыза на острове Святой Елены, где провел последние годы жизни и был первоначально похоронен Наполеон.

…сидел с шести часов утра в ожидании приезда сына. – Наборщиками первого издания здесь был допущен недосмотр, не исправленный в спешке и автором: после этой фразы должны были следовать два абзаца, набранные (в нашем издании) на стр. 684, от слов: «Однако в положенное время явился почтальон» и до «…что он уже побывал у миссис Джордж Осборн». Ни в одном английском издании эти абзацы не переставлены на свое место; не переставляем их и мы. В письме к матери от 5 июня 1848 г., когда только что появился очередной месячный выпуск романа, Теккерей писал: «Несколько человек заметили, как небрежно выпущен последний э «Ярм. Тщ.», но почти все им восторгаются и считают автора гением. Ох, идиоты!»

Миранда и Калибан – персонажи драмы Шекспира «Буря».

…из трех президентств… – Президентствами назывались во времена существования Ост-Индской компании три административных провинции Индии: Мадрас, Бомбей и Бенгалия.

Мойра-Плейс, Минто-сквер и другие названия улиц и площадей англо-индийского квартала выдуманы Теккереем. Он использовал для них имена английских генералов и губернаторов, подвизавшихся в Индии, или места сражений, утвердивших там английское могущество.

«Черная яма» – В 1756 г., во время борьбы индийских правителей против Ост-Индской компании, бенгальский набоб Сирадж-уд-Доула, захватив Калькутту, заключил в военную тюрьму в форте Уильям 146 англичан, из которых 123 в первую же ночь погибли от духоты. Эта тюрьма получила название Калькуттской черной ямы.

Иуда, Симеон, Вениамин – сыновья библейского патриарха Иакова; младший, Вениамин, был его любимцем.

Пантехникон – мебельный склад в Лондоне.

Сомервилль Мэри (1780–1872) – женщина-математик, известная в Англии главным образом как популяризатор естественных наук.

Королевский институт – основанное в 1799 г. общество для распространения научных знаний.

Эксетер-холл – здание на Стрэнде, где происходили религиозные собрания.

Брамовские шкатулки – шкатулки с особым замком, изобретенным англичанином Джозефом Брама.

Хаундсдич – улица в Лондоне, где издавна селились евреи.

Леджер – сентябрьские скачки, происходят близ города Донкастера.

Чимароза Доменико (1749–1801) – итальянский композитор.

Пумперникель – распространенный в Германии сорт черного хлеба. Под этим вымышленным названием Теккерей изображает город Веймар, столицу герцогства Саксен-Веймар-Эйзенахского, где он сам прожил некоторое время в молодости.

Шредер-Девриен Вильгельмина (1804–1860) – известная оперная певица, прославившаяся созданием роли Фиделио в опере Бетховена «Фиделио».

Собесский Ян (1624–1696) – польский король; в союзе с австрийцами в 1683 г. одержал победу над турками под Веной.

Трофоний (греч. миф.). – строитель храма в Дельфах.

«Сомнамбула» – опера Беллини (1801–1835).

Герцогиня Беррийская – вдова сына Карла X, убитого в 1820 г. Пьером Лувелем; после июльской революции 1830 г. вместе с Карлом X отправилась в Англию, где пыталась подготовить восстание против Луи-Филиппа Орлеанского, ставшего королем после свержения Карла X.

Герцог Ангулемский (1775–1844) – старший сын Карла X; после революции 1830 г. вместе с отцом уехал в Англию.

Докторс-коммонс – судебное учреждение, ведавшее делами по заключению и расторжению браков, церковными, адмиралтейскими и др.; упразднено во второй половине XIX в.

Бемфилд Мур Кэрью (1693–1770?) – сын священника, убежал из школы и много лет скитался с цыганами. Побывал в Ньюфаундленде, по возвращении был судим за бродяжничество и сослан в Американские колонии, но бежал и вернулся в Англию.

«La dame Blanche» («Белая дама») – комическая опера французского композитора Буалдье (1775–1834).

Помпилий Нума – один из семи легендарных римских царей; согласно мифу, нимфа Эгерия, его супруга, помогала ему своими советами в управлении царством.

Ним и Пистоль – персонажи комедии Шекспира «Виндзорские кумушки» и исторической хроники «Генрих IV», беспутные гуляки и прихлебатели Фальстафа.

…по Авернской тропинке очень легко спускаться. – Авернское озеро в Италии, из которого поднимаются серные испарения, в древности считалось спуском в ад. Отсюда латинское выражение Facilis descensus Averni (легкий спуск Авернский).

Гнев влюбленных – начало известной фразы из комедии римского драматурга Теренция «Андрия» (II в. до н. э.) – «Гнев влюбленных есть возобновление любви».

Фукс (на жаргоне немецких студентов) – первокурсник; филистер – посторонний, не студент.

«Валленштейн» – трилогия Шиллера. Во второй части трилогии – «Пикколомини» – Текла поет песенку, кончающуюся словами «Я жила и любила».

Воомпьес («Деревца») – название набережной в Роттердаме.

…подобно Розине – героине оперы «Севильский цирюльник» Россини. На предложение Фигаро написать влюбленному в нее Альмавиве Розина показывает уже готовую любовную записку.

Сквозь слезы смеялась. – См.: Гомер. «Илиада», песнь VI («…дитя к благовонному лону прижала мать, улыбаясь сквозь слезы»).

Билль о реформе. – По парламентской реформе 1832 г. были уничтожены «гнилые местечки».

Виргинцы

Книга 1

Сэру Генри Дэвисону

председателю Верховного суда Мадраса

книгу эту с любовью посвящает старый друг

Лондон, сентября 7-го, 1859

Глава I, в которой один из виргинцев навещает отчий край

В библиотеке одного из самых знаменитых американских авторов висят на стене две скрещенные шпаги: их носили его предки в дни великой американской Войны за независимость. Одна доблестно служила королю, другая же была оружием мужественного и благородного солдата республики. Имя владельца этих ныне мирных реликвий пользуется равным уважением и в стране его предков, и у него на родине, где таланты, подобные его таланту, всегда находят радушный прием.

Нижеследующая повесть невольно приводит мне на память эти две шпаги, хранящиеся в бостонском доме достопочтенного писателя. В дни революционной войны два героя этой повести, дети Америки, уроженцы Старого Доминиона, оказались во враждебных лагерях, но по ее окончании вновь встретились с подобающей братской нежностью, ибо, как ни яростен был разделивший их спор, любовь между ними не угасала ни на мгновение. Полковник в алом мундире и генерал в синем висят бок о бок в обшитой дубовыми панелями гостиной английских Уорингтонов, где потомок одного из братьев показал мне эти их портреты, а также их письма и принадлежавшие им книги и различные документы. В семье Уорингтонов вышеупомянутые портреты, для отличия от других славных представителей этого почтенного рода, всегда называют «Виргинцами»; и так же будут названы эти посвященные им записки.

Оба они многие годы провели в Европе. Они жили на самом рубеже тех «былых времен», которые мы так быстро оставляем далеко позади себя. Им довелось узнать самых разных людей и различные превратности судьбы. На их жизненном пути им встречались знаменитые люди, известные нам только по книгам, но словно оживающие, когда я читаю о них в письмах виргинцев: я словно слышу их голоса, пробегая глазами пожелтевшие страницы, исписанные сто лет назад, испещренные юношескими слезами, которые исторгла несчастная любовь, с сыновней почтительностью отправленные на следующий же день после прославленных балов или иных торжественных церемоний величественных былых времен, покрытые торопливыми каракулями у бивачного костра или в тюрьме; а одно из этих писем даже пробито пулей, и прочесть его можно лишь с трудом, ибо оно залито кровью того, кто носил его на груди.

Эти письма, возможно, не дошли бы до нас, если бы их не сберегала с ревнивой любовью та, с кем их авторы поддерживали деятельную переписку, как и повелевал им долг. Их мать хранила все письма сыновей, с самого первого, в котором Генри, младший из близнецов, шлет привет брату, лежавшему тогда с вывихнутой ногой в виргинском поместье их деда Каслвуд, и благодарит дедушку за пони (он уже катался на нем в сопровождении гувернера), и до самого последнего – «от моего любимого сына», – которое она получила лишь за несколько часов до своей смерти. Эта почтенная дама побывала в Европе лишь однажды, в царствование Георга II, вместе со своими родителями; она укрылась в Ричмонде, когда каслвудский дом был сожжен во время войны; и неизменно называла себя госпожой Эсмонд, так как не слишком жаловала и фамильное имя, и самую семью Уорингтонов, считая, что они далеко уступают ей в родовитости.

Письма виргинцев, как вскоре убедится читатель по тем образчикам, которые будут предложены его вниманию, отнюдь не полны. Это скорее намеки, чем подробные описания, – отдельные штрихи и абрисы, и вполне возможно, что автор этой книги не всегда умел распознать истинный их смысл и порой употреблял неверные краски; однако, прилежно изучая эту обширную корреспонденцию, я пытался вообразить, при каких обстоятельствах писалось то или иное письмо и какие люди окружали его автора. Я обрисовывал характеры такими, какими они мне представлялись, и воссоздавал разговоры такими, какими, по-моему, мог бы их услышать, то есть постарался в меру моих способностей воскресить давнюю эпоху и ее людей. Успешно ли была выполнена вышеупомянутая задача и может ли эта книга принести пользу или доставить развлечение, снисходительный читатель соблаговолит решить сам.

В одно прекрасное летнее утро 1756 года, в царствование его величества короля Георга II, виргинский корабль «Юная Рэйчел» (капитан Эдвард Фрэнкс) поднялся вверх по реке Эйвон, благополучно возвратившись из своего ежегодного плавания к устью Потомака. Он вошел в Бристольский порт во время прилива и бросил якорь возле пристани Трейла, каковая и была местом его назначения. Мистер Трейл, совладелец «Юной Рэйчел», заметил приближение корабля из окна своей конторы, немедленно сел в лодку и вскоре уже поднялся на его борт. Судовладелец был крупный представительный мужчина без парика, и весь его облик дышал серьезностью и сдержанной важностью; он протянул стоявшему на палубе капитану Фрэнксу руку и поздравил его с быстрым и успешным завершением плаванья. Потом, упомянув, что нам следует быть благодарными небесам за все их милости, он сразу же перешел к делу и принялся задавать вопросы о грузе и числе пассажиров.

Фрэнкс был по натуре добродушный шутник.

– Пассажиров у нас, – сказал он, – всего только вон тот черномазый мальчишка с чемоданами да его хозяин, который один занимал лучшую каюту.

Судя по лицу мистера Трейла, он отнюдь не был в восторге оттого, что небеса ограничились одной только этой милостью.

– Черт бы вас побрал, Фрэнкс, вместе с вашим невезеньем! «Герцог Уильям», который вернулся на прошлой неделе, привез четырнадцать пассажиров, а ведь этот корабль вдвое меньше нашего.

– И к тому же мой пассажир, заняв всю каюту, ничего не заплатил за проезд, – продолжал капитан. – Ну-ка, мистер Трейл, выругайтесь хорошенько, и вам сразу полегчает, право слово. Я сам это средство пробовал.

– Чтобы пассажир занял целую каюту и ничего не заплатил за проезд? Боже милосердный, да вы спятили, капитан Фрэнкс?

– Так поговорите с ним сами – вон он идет.

И действительно, не успел капитан закончить фразу, как по трапу на палубу поднялся юноша лет девятнадцати. Он держал под мышкой плащ и шпагу, был облачен в глубокий траур и кричал своему слуге:

– Гамбо, болван! Немедленно неси из каюты багаж! Ну что же, капитан, вот и окончилось наше плаванье. И сегодня вечером вы свидитесь со всеми своими детишками, о которых столько рассказывали. Непременно кланяйтесь от меня Полли, и Бетти, и малышу Томми и не забудьте засвидетельствовать мое почтение миссис Фрэнкс. Вчера я не мог дождаться конца путешествия, а сегодня почт, жалею, что оно уже позади. Теперь, когда я расстаюсь с узкой койкой в моей каюте, она кажется мне очень удобной.

Мистер Тречл, сурово насупив брови, глядел на молодого пассажиоа, который не заплатил за проезд. Он даже не снизошел до кивка, когда капитан Фрэнкс сказал:

– Вот этот джентльмен, сэр, и есть мистер Трейл, чье имя вам знакомо.

– Оно хорошо известно в Бристоле, сэр, – величественно проронил мистер Трейл.

– А это мистер Уорингтон, сын госпожи Эсмонд-Уорингтон из Каслвуда, докончил капитан.

Шляпа бристольского купца мгновенно оказалась у него в руках, а сам он принялся изгибаться в поклонах столь глубоких, словно перед ним был наследный принц какого-нибудь королевства.

– Боже милостивый, мистер Уорингтон! Вот уж поистине радость! Благодарение небу, что ваше путешествие прошло благополучно. На берег вас доставит моя лодка. А пока разрешите мне от всей души приветствовать вас на берегах Англии; и разрешите мне пожать вашу руку – руку сына моей благодетельницы и покровительницы миссис Эсмонд-Уорингтон, чье имя, позвольте вас заверить, весьма известно и почитаемо на бристольской бирже. Верно, Фрэнкс?

– Из всех виргинских табаков нет табака лучше и приятней, чем «Три Замка», – заметил мистер Фрэнкс, вытаскивая из кармана внушительных размеров медную табакерку и отправляя в свой веселый рот солидный кусок жвачки. – Вы еще не знаете, какое это утешительное зелье, сэр, а вот придете в возраст, так и сами к нему пристраститесь. Так ведь оно и будет, э, мистер Трейл? Десять бы трюмов им нагрузить, а не один! Там и на больше трюмов хватило бы – я говорил про это с госпожой Эсмонд, и я объехал всю ее плантацию, а когда я прихожу в ее дом, она обходится со мной, что с твоим лордом: угощает лучшим вином и не заставляет прохлаждаться часами в конторе, как некоторые (тут капитан выразительно посмотрел на мистера Трейла). Вот это истинно высокородная леди, сразу видно, и могла бы собирать табак не сотнями бочонков, а тысячами, хватало бы только работников.

– С недавних пор я занялся гвинейской торговлей и мог бы еще до осени доставить ее милости столько здоровых молодых негров, сколько она пожелает, – заискивающе заметил мистер Трейл.

– Мы не покупаем негров, вывезенных из Африки, – холодно ответил молодой джентльмен. – Мой дед и матушка всегда были против подобной торговли, и мне отвратительно думать о том, что бедняг можно продавать и покупать.

– Но ведь это делается для их же блага, любезный сэр! Для их телесного и духовного блага! – вскричал мистер Трейл. – Мы покупаем этих несчастных лишь для их же пользы; но позвольте, я растолкую вам все это подробнее у меня дома. Вы найдете там счастливый семейный очаг, истинно христианскую семью и простой здоровый стол честного английского торговца. Верно, капитан Фрэнкс?

– Тут мне сказать нечего, – проворчал капитан. – Ни к обеду, ни к ужину вы меня ни разу не приглашали. Только один раз позвали попеть псалмы да послушать, как проповедует мистер Уорд; ну, да я до таких развлечений не охотник.

Пропустив это заявление мимо ушей, мистер Трейл продолжал все тем же доверительным тоном:

– Дело есть дело, любезный сэр, и я знаю, что мой долг и долг нас всех – взращивать плоды земные в положенное время; и как наследник леди Эсмонд я полагаю, что говорю с наследником этого обширного имения?..

Молодой джентльмен поклонился.

– …вы обязаны как можно раньше внять велению долга, зовущего вас приумножить богатства, которые ниспослало вам небо. Я не могу не сказать вам это, как честный торговец, а как человек благоразумный, не должен ли я настаивать на том, что послужит и к вашей выгоде, и к моей? Разумеется, должен, любезный мистер Джордж!

– Меня зовут не Джордж, а Генри, – сказал юноша и отвернулся, сдерживая слезы.

– Боже милостивый! Как же так, сэр? Ведь вы же сказали, что вы наследник миледи? А разве не Джордж Эсмонд-Уорингтон, эсквайр…

– Да замолчите же, дурак! – воскликнул мистер Фрэнкс, довольно чувствительно ткнув купца кулаком в пухлый бок, едва молодой человек отвернулся. – Разве вы не видите, что он вытирает глаза, да и траура его не заметили?

– Как вы смеете, капитан Фрэнкс? Вы уже и на хозяина готовы поднять руку? Наследник-то мистер Джордж. Я ведь знаю завещание полковника.

– Мистер Джордж там, – ответил капитан, указывая пальцем на палубу.

– Где-где? – воскликнул купец.

– Мистер Джордж там, – повторил капитан, на этот раз указав не то на клотик, не то на небо над ним. – Девятого июля, сэр, сравняется год, как он преставился. Вздумалось ему отправиться с генералом Брэддоком, ну, и после того страшного дела на Бель-Ривер он не вернулся, а с ним и еще тысяча человек. Всех раненых добивали без пощады. Вам ведь известны повадки индейцев, мистер Трейл? – Тут капитан быстро обвел пальцем вокруг своей головы. – Гнусность-то какая, сэр, верно? А был он красавец – ну точь-в-точь как этот молодой джентльмен; только волосы у него были черные… а теперь они висят в вигваме какого-нибудь кровожадного индейца. Он частенько бывал на борту «Юной Рэйчел» и всякий раз приказывал вскрыть ящик со своими книгами прямо на палубе – не мог дождаться, пока их снесут на берег. Он был молчаливым и конфузливым, совсем не таким, как этот вот молодой джентльмен, весельчак и забавник, которому прямо удержу не было. Только известие о смерти брата совсем его сразило, и он слег с лихорадкой – она на этом их болотистом Потомаке многих в могилу сводит; только в плаванье ему полегчало – плаванье хоть кого излечит, да и не век же молодому человеку горевать из-за смерти брата, которая сделала его наследником такого состояния! С того дня, как мы завидели берега Ирландии, он совсем повеселел, а все же нет-нет да и скажет, хоть и расположение духа у него вроде бы отличное: «Ах, если бы мой милый Джордж смотрел сейчас на эти виды вместе со мной!» Ну, и когда вы помянули имя его брата, он, понимаете, не выдержал. – Тут добряк капитан посмотрел на предмет своего сочувствия, и его собственные глаза наполнились слезами.

Мистер Трейл напустил на себя мрачность, подобающую тем выражениям соболезнования, с которыми он хотел было обратиться к молодому виргинцу, но тот довольно резко оборвал разговор, отклонил все радушные приглашения купца и пробыл в его доме ровно столько времени, сколько понадобилось на то, чтобы выпить стакан вина и получить нужные ему деньги. Однако с капитаном Фрэнксом он попрощался самым дружеским образом, а немногочисленная команда «Юной Рэйчел» прокричала вслед своему пассажиру троекратное «ура!».

Сколько раз Гарри Уорингтон и его брат жадно рассматривали карту Англии, решая, куда они направят свой путь, когда прибудут в отчий край! Все американцы, которые любят старую родину, – а найдется ли хоть один человек англосаксонской расы, который ее не любил бы? – точно так же силою воображения заранее переносятся в Англию и мысленно посещают места, давно ставшие знакомыми и милыми сердцу благодаря собственным надеждам, умиленным рассказам родителей и описаниям побывавших там друзей. В истории разрыва двух великих наций ничто не трогает меня сильнее, чем это столь часто встречающееся выражение – «отчий край», которым в младшей стране пользуются для обозначения старшей. И Гарри Уорингтон твердо знал свой маршрут. Целью его был не Лондон с великолепными храмами Святого Павла и Святого Петра, угрюмым Тауэром, где пролилась кровь стольких твердых и неустрашимых людей, от Уоллеса до Балмерино и Килмарнока, чья судьба и по сей день трогает благородные сердца, не роковое окно Уайтхолла, через которое вышел король-мученик Кард I, чтобы в последний раз склониться перед богом и вознестись к его престолу, не театры, парки и дворцы, эти блистательные приюты остроумия, удовольствий, роскоши, не место последнего упокоения Шекспира в церкви, чей стройный шпиль устремляется ввысь на берегу Эйвона среди прекрасных лугов Уорикшира, не Дерби, Фалкирк или Куллоден, свидетели крушения правого дела, которому, быть может, уже никогда не суждено будет возродиться, – нет, свое паломничество юные братья-виргинцы намеревались начать с места даже еще более священного в их глазах, с дома их предков, того старинного замка Каслвуд в Хэмпшире, о котором с такой любовью повествовали их родители. Из Бристоля в Ват, из Бата через Солсбери в Винчестер, Хекстон – к отчему дому; они наизусть знали этот путь и много раз проделывали его по карте.

Если мы попробуем вообразить нашего американского путешественника, то мы увидим перед собой красивого молодого человека, чей траурный костюм делает его еще более интересным. В гостинице пухленькая хозяйка за стойкой, обремененной фарфоровыми кружками, пуншевыми чашами, пузатыми позолоченными бутылями с крепкими напитками и сверкающими рядами серебряных фляг, благосклонно смотрела вслед молодому джентльмену, когда он, выйдя из почтовой коляски, переступал порог общей залы, откуда подобострастный коридорный с поклонами провожал его наверх в самый дорогой номер. Изящная горничная, получив от него чаевые, делала ему свой лучший реверанс, а Гамбо, расположившись на кухне, где местные завсегдатаи попивали эль возле пылающего очага, хвастливо повествовал о великолепном поместье своего господина в Виргинии и о несметных богатствах, которые ему предстоит унаследовать. Коляска мчала путешественника вперед, открывая его взору картины, прелестней которых ему не доводилось видеть. Если и в наши дни английские пейзажи способны очаровать американца, невольно сравнивающего красивые леса, сочные пастбища и живописные старинные деревушки метрополии с более суровыми ландшафтами своей страны, то насколько больше чаровали они Гарри Уорингтона, до той поры знавшего лишь длившиеся чуть ли не целый день поездки через болота в глухие леса Виргинии от одного бревенчатого дома к другому и вдруг очутившегося среди деловитого оживления английского лета! Да и почтовый тракт прошлого века ничем не напоминал нынешние заросшие травой пустынные дороги. По нему одна за другой катили кареты и скакали всадники, окрестные селения и придорожные гостиницы кипели жизнью и весельем. Громоздкий фургон с колокольцами, запряженный тяжеловозами, стремительная почтовая карета, за два дня покрывающая расстояние между «Белым Конем» в Солсбери и «Лебедем о Двух Шеях» в Лондоне, вереница вьючных лошадей, еще встречавшихся в те дни на дорогах, золоченая дорожная коляска сиятельного лорда, запряженная шестеркой с форейторами на выносных лошадях, огромная колымага деревенского помещика, влекомая могучими фламандскими кобылами, фермеры, легкой рысцой трусящие на рынок, деревенский священник, едущий в кафедральный город на почтенной Клецке вместе е супругой, сидящей у него за спиной на подушке, – вот какой пестрый калейдоскоп развертывался перед нашим молодым путешественником. Когда коляска проезжала через зеленый деревенский выгон, Ходж, молодой батрак, снимал шапку, молочница Полли почтительно приседала, а белоголовые детишки оборачивались и что-то весело кричали. Церковные шпили горели золотом, соломенные кровли сверкали на солнце, величественные вязы шелестели летней листвой и отбрасывали на траву густую лиловатую тень. Никогда еще молодой Уорингтон не видел такого великолепного дня, не любовался такими пленительными картинами. Иметь девятнадцать лет от роду, быть здоровым и телом и духом, обладать туго набитым кошельком, совершать свое первое путешествие и мчаться в коляске, делая по девять миль в час, – о, счастливый юноша! Кажется, сам молодеешь, стоит только вообразить его себе! Однако Гарри так стремился скорее добраться до желанной цели, что в Бате удостоил старинное аббатство лишь мимолетного взгляда и не более минуты созерцал величавый собор в Солсбери. Ему казалось, что, только увидев наконец отчий дом, сможет он смотреть на что-нибудь другое.

Наконец коляска молодого джентльмена остановилась на Каслвудском лугу возле скромной гостиницы, о которой он столько слышал от деда и над крыльцом которой к суку высокого вяза вместо вывески был прибит герб рода Эсмондов «Три Замка». Такой же геральдический щит с тем же изображением красовался и над воротами замка. Это был герб Фрэнсиса лорда Каслвуда, ныне покоившегося в склепе часовни по соседству с гостиницей, меж тем как в замке правил его сын.

Гарри Уорингтон слышал много рассказов о Фрэнсисе лорде Каслвуде. Ведь именно ради Фрэнка полковник Эсмонд, горячо любивший этого юношу, решил отказаться от своих прав на английские поместья и родовой титул и уехать в Виргинию. В юности милорд Каслвуд был большим повесой; он отличился в кампаниях Мальборо, женился на иностранке и, как ни прискорбно, стал исповедовать ее религию. Одно время он был пылким якобитом (верность законному государю всегда была наследственной чертой Эсмондов), но, то ли оскорбленный, то ли обиженный принцем, перешел на сторону короля Георга. Вторично вступив в брак, он отрекся от папистских заблуждений, в которые временно впал, и вернулся в лоно англиканской церкви. За верную поддержку короля и тогдашнего первого министра он был достойно вознагражден его величеством королем Георгом II и умер английским пэром. Гербовый щит над воротами Каслвуда украсился графской коронкой, чем и завершилась жизнь этого славного превосходного джентльмена. Полковник Эсмонд, ставший его отчимом, и его сиятельство регулярно обменивались краткими, но очень дружескими письмами – впрочем, поддерживал эту переписку главным образом полковник, который нежно любил своего пасынка и рассказывал о нем внукам сотни историй. Госпожа Эсмонд, однако, заявляла, что не видит в своем сводном брате ничего хорошего. Он бывал очень скучным собеседником, пока не напивался – что ежедневно случалось за обедом. Тогда он становился шумливым, а его речь – не слишком пристойной. Да, конечно, он был красив – красотой сильного и здорового животного, – но она предпочтет, чтобы ее сыновья выбрали себе какой-нибудь другой образец. Впрочем, как ни восхвалял их дед покойного графа, мальчики не питали большого благоговения к его памяти. Они, как и их мать, были стойкими якобитами, хотя относились с должным почтением к царствующему монарху; но право есть право, и ничто не могло поколебать их преданности потомкам мученика Карла.

С бьющимся сердцем Гарри Уорингтон вышел из гостиницы и направился к дому, в котором протекла юность его деда. Небольшой выгон деревни Каслвуд полого спускается к реке со старинным одноарочным мостом, на другом ее берегу стоит на холме серый замок с многочисленными башнями и башенками, а за ним чернеет лес. На каменной скамье у калитки, сбоку от величественных сводчатых ворот, украшенных графским гербом, сидел ветхий старец. У его ног свернулся старый пес. Прямо над головой дряхлого стража в открытом окне-бойнице стояли скромные цветы в горшках, а из-за них выглядывали румяные девушки. Они с любопытством следили за молодым, облаченным в траур незнакомцем, который поднимался по холму, не сводя глаз с замка, и за его темнокожим слугой в такой же черной одежде. Однако и старик у ворот был одет в траур, а когда девушки вышли из сторожки, оказалось, что в волосах у них черные ленты.

К немалому изумлению Гарри, старик назвал его по имени:

– Быстро же вы съездили в Хекстон, мистер Гарри, – видно, каурый скакал неплохо.

– Наверное, вы Локвуд, – произнес Гарри дрогнувшим голосом и протянул старику руку. Дед часто рассказывал ему про Локвуда, который сорок лет назад сопровождал полковника и юного виконта в походах Мальборо.

Ветеран был, по-видимому, сбит с толку ласковым жестом Гарри. Старый пес посмотрел на пришельца, а потом подковылял к нему и сунул морду между его колен.

– Я много о вас слышал, – продолжал молодой человек. – Но откуда вы знаете, как меня зовут?

– Говорят, будто я теперь плох стал, все позабываю, – улыбнувшись, ответил старик. – Ну, ведь не настолько же я память потерял. Давеча утром, как вы уехали, дочка меня спрашивает: «Папаша, а вы знаете, почему вы в черном?» А я ей отвечаю: «Как не знать! Милорд-то скончался. Говорят, закололи его по-подлому, и теперь виконтом у нас мистер Фрэнк, а мистер Гарри…» Погодите-ка! Что это с вами за день-то сделалось? И повыше вы стали, и волосы у вас другие… ну, только я-то вас все равно узнал… да…

Тут из дверей сторожки выпорхнула одна из девушек и сделала очень милый книксен.

– Дедушка иной раз заговаривается, – объяснила она, показывая себе на голову. – А ваша милость вроде бы слышали про Локвуда?

– А разве вы никогда не слышали про полковника Генри Эсмонда?

– Он служил капитаном, а потом майором в пехотном полку Уэбба, а я был при нем в двух кампаниях, вот как! – воскликнул Локвуд. – Верно я говорю, Понто?

– Про того полковника, который женился на виконтессе Рэйчел, маменьке покойного лорда? И поселился у индейцев? Про него-то мы слышали. И в нашей галерее висит его портрет – он сам его написал.

– Он поселился в Виргинии и умер там семь лет назад, а я его внук.

– Господи помилуй, да что вы говорите, ваша милость! Кожа-то ведь у вашей милости совсем белая, как у меня, – воскликнула Молли. – Слышите, дедушка? Его милость – внук полковника Эсмонда, который присылал вам табак, и его милость приехали сюда из самой Виргинии!

– Чтобы повидать вас, Локвуд, – сказал молодой человек. – И всю нашу семью. Я только вчера сошен на английскую землю и сразу поехал домой. Можно мне будет осмотреть дом, хотя все сейчас в отъезде?

Молли высказала предположение, что миссис Бейкер, конечно, позволит его милости осмотреть дом, и Гарри Уорингтон так уверенно прошел через двор, словно знал все закоулки замка – словно родился здесь, подумала Молли, которая последовала за ним в сопровождении мистера Гамбо, не скупившегося на самые любезные поклоны и комплименты.

Глава II, в которой Гарри приходится платить за свой ужин

Внук полковника Эсмонда довольно долго звонил у дверей Каслвуда, дома своих предков, прежде чем на его призыв соблаговолили откликнуться. Когда же наконец дверь отворилась, то появившийся на пороге слуга с полным равнодушием отнесся к сообщению о том, что перед ним – родственник владельцев. Владельцы были в отъезде, и в их отсутствие Джона нисколько не интересовали их родственники, зато ему не терпелось вернуться в оконную нишу, где они с Томасом развлекались карточной игрой. Экономка была занята, – она готовила дом к приезду милорда и миледи, которых ожидали вечером. Гарри лишь с большим трудом удалось получить разрешение осмотреть гостиную миледи и картинную галерею, где действительно висел портрет его деда в кирасе и парике, точно такой же, как в их виргинском доме, и портрет его бабушки, в то время леди Каслвуд, в еще более старинном костюме эпохи Карла II – на ее обнаженную шею ниспадали прекрасные золотистые локоны, которые Гарри помнил только снежно-белыми. Однако хмурая экономка скоро оторвала Гарри от созерцания портретов. Господа вот-вот приедут. Ее сиятельство графиня, милорд, и его брат, и барышни, и баронесса, для которой надо приготовить парадную спальню. Какая баронесса? Да баронесса Бернштейн, тетенька барышень. Гарри вырвал листок из записной книжки, написал на нем свою фамилию и положил его на стол в передней. «Генри Эсмонд-Уорингтон, Каслвуд, Виргиния, прибыл в Англию вчера, остановился в «Трех Замках», в деревне». Лакеи прервали карточную игру и открыли перед ним дверь, чтобы получить «на чаек», а Гамбо покинул скамью у ворот, где он беседовал с Локвудом, – дряхлый привратник взял гинею, которую протянул ему Гарри, по-видимому, не сознавая, что это такое. В доме его предков доброжелательной улыбкой Гарри встретила только малютка Молли, и, уходя, он даже себе не хотел признаться в том, насколько он разочарован и какое тягостное впечатление произвело на него первое знакомство с замком. Здесь его должны были бы встретить по-другому! Да если бы кто-нибудь из них приехал к нему в Виргинию, будь господа дома или нет, гостя все равно ждал бы радушный прием – а он уходит из родового замка, чтобы есть яичницу с грудинкой в деревенской харчевне!

После обеда Гарри направился к мосту и, усевшись на парапет, устремил взгляд на замок, позади которого заходило солнце и крикливые грачи возвращались в свои гнезда на старых вязах. Его юная фантазия рисовала ему фигуры предков, оживавших для него в рассказах матери и деда. В своем воображении: он видел рыцарей и охотников, спускающихся к броду, видел кавалеров времен короля Карла I, видел милорда Каслвуда, первого мужа своей бабки, выезжающего из ворот замка с соколом или сворой. Эти видения напомнили ему о любимом, навеки утраченном брате, и в его душу проникла такая жгучая тоска, что он опустил голову, вновь оплакивая своего самого близкого друга, с которым до последнего времени делил все радости и огорчения. И вот, пока Гарри сидел так, погруженный в свои мысли, невольно прислушиваясь к ритмичным ударам молота в кузнице неподалеку, к обычному вечернему шуму, грачиному граю и перекличке певчих птиц, на моет вихрем влетели два молодых всадника. Один из них назвал его дурнем, сопроводив свои слова ругательством, и приказал ему убраться с дороги, а другой, быть может, решив, что сбил пешехода с ног или даже сбросил его в воду, только пришпорил на другом берегу коня и поторопил Тома, так что оба они были уже на вершине холма, почти у самого замка, прежде чем Гарри успел оправиться от изумления и гнева. Вслед за этим авангардом на мосту минуты через две появились двое одетых в ливреи верховых, которые окинули молодого человека подозрительным взглядом, выражавшим истинно английское приветствие: кто ты такой, черт бы тебя побрал? Примерно через минуту после них показалась карета шестерней – в этой тяжеловесной колымаге, задававшей порядочную работу всем тащившим ее лошадям, сидели три дамы и две горничные, а на запятках стоял вооруженный лакей. Когда карета въехала на мост, к Гарри Уорингтону обратились три красивых бледных лица, но ни одна из дам не ответила на приветствие, которым он встретил карету, узнав фамильный герб на ее дверцах. Джентльмен на запятках смерил его надменным взглядом. Гарри почувствовал себя бесконечно одиноким. Ему захотелось вернуться к капитану Фрэнксу. Какой уютной и веселой показалась ему маленькая каюта качаемой волнами «Юной Рэйчел» по сравнению с тем местом, где он находился теперь! В гостинице фамилия Уорингтонов никому ничего не говорила. Там он узнал, что в карете ехала миледи с падчерицей леди Марией и дочерью леди Фанни, что молодой человек в сером сюртуке был мистер Уильям, а на караковом коне ехал сам милорд. Именно этот последний громко выругал Гарри и назвал его дурнем, а в речку его чуть не столкнул джентльмен в сером сюртуке.

Хозяин «Трех Замков» проводил Гарри в спальню, но молодой человек не разрешил распаковывать свои вещи, не сомневаясь, что его вскоре пригласят в замок. Однако прошел час, за ним другой и третий, а посланец из замка не появлялся, и Гарри уже решил приказать Гамбо достать халат и ночные туфли. Примерно через два часа после прибытия первой кареты, когда уже смеркалось, по мосту проехал еще один экипаж, запряженный четверкой, и толстая краснолицая дама с очень темными глазами внимательно поглядела на мистера Уорингтона. Хозяйка гостиницы сообщила ему, что это была баронесса Бернштейн, тетушка милорда, и Гарри вспомнил, что первая леди Каслвуд была немкой. Граф, графиня, баронесса, форейторы, лакеи и лошади – все скрылись в воротах замка, и Гарри в конце концов отправился спать в самом грустном настроении, чувствуя себя очень одиноким и никому не нужным. Ему никак не удавалось уснуть, да к тому же вскоре в буфете, где за стойкой властвовала хозяйка гостиницы, раздался сильный шум, хихиканье и визг, которые его все равно разбудили бы.

Потом у его дверей послышались увещания Гамбо:

– Не входите, сударь, нельзя. Мой хозяин спит, сударь.

В ответ пронзительный голос, показавшийся Гарри знакомым, со многими ругательствами назвал Гамбо черномазым болваном, слугу оттолкнули, дверь распахнулась, и вслед за потоком проклятий в спальню ворвался молодой джентльмен.

– Прошу прощения, кузен Уорингтон, – воскликнул этот богохульник. – Вы, кажется, спите? Прошу прощения, что толкнул вас на мосту. Я же вас не узнал… и, конечно, не следовало бы… только мне почудилось, будто вы судейский с приказом о взыскании – вы ведь в черном были. Черт! Я уж думал, что Натан решил меня зацапать. – И мистер Уильям глупо захохотал. Он, несомненно, находился под сильным воздействием горячительных напитков.

– Вы оказали мне великую честь, кузен, приняв меня за судебного пристава, – с величайшей серьезностью ответил Гарри, садясь на постели, но не снимая высокого ночного колпака.

– Черт побери! Я принял вас за Натана и решил было искупать вас в речке. За что и прошу извинения. Дело в том, что я выпил в хекстоновском «Колоколе», а в хекстоновском «Колоколе» пунш очень недурен. Э-эй, Дэвис! Пуншу, да поскорее!

– Я уже выпил свою дневную порцию, кузен, да и вы, по-моему, тоже, продолжал Гарри с тем же невозмутимым достоинством.

– А-а, вы хотите, чтобы я убрался отсюда, кузен как бишь вас там? помрачнев, заявил Уильям. – Вы хотите, чтобы я ушел отсюда, а они хотят, чтобы я шел сюда, а я идти совсем и не хотел. Я сказал: да провались он в тартарары… вот что я сказал. С какой стати я стану утруждать себя тащиться темным вечером сюда и оказывать любезность человеку, до которого мне нет никакого дела? Мои собственные слова. И Каслвуда тоже. Какого черта должен он идти туда? Вот что сказал Каслвуд, и миледи тоже, но баронесса требует вас к себе. Это все баронесса! Но коли она чего-нибудь хочет, так надо слушаться. Ну, вставайте, и пошли!

Мистер Эсмонд произнес эту речь с самой дружеской непринужденностью и невнятностью, не договаривая слова и быстро расхаживая по спальне. Но она взбесила молодого виргинца.

– Вот что, кузен! – вскричал он. – Я и шагу отсюда не сделаю ни ради графини, ни ради баронессы, ни ради всех моих каслвудских родственников вместе взятых.

А когда хозяин явился с пуншем, который заказал мистер Эсмонд, его постоялец гневно потребовал из постели, чтобы он выдворил из спальни этого пьянчугу.

– Ах, пьянчугу, табачник ты эдакий? Пьянчугу, краснокожий ты чероки? взвизгнул мистер Уильям. – Вставай с кровати, и я проткну тебя шпагой! И почему только я не сделал этого сегодня, когда принял тебя за судебного пристава, за проклятого крючкотвора, подлого пристава! – И он продолжал выкрикивать бессвязные ругательства до тех пор, пока хозяин с помощью полового, конюха и всех трактирных завсегдатаев не вывел его из комнаты. После этого Гарри Уорингтон свирепо задернул занавески своей кровати и, несомненно, в конце концов уснул крепким сном в своем шатре.

Утром хозяин гостиницы держался со своим молодым постояльцем куда более подобострастно, так как узнал теперь его полное имя, а также кто он такой. Накануне вечером, сообщил он, из замка являлись и другие посланцы, чтобы доставить обоих молодых джентльменов под отчий кров, и бедный мистер Уильям вернулся туда в тачке – впрочем, подобный способ передвижения был ему отнюдь не внове.

– А назавтра он как есть все позабывает. Добрая он душа, мистер Уильям то есть, – с чувством произнес хозяин. – И стоит ему наутро сказать, что он, дескать, пьяный тебя избил, так он и полкроны даст, и крону. Многие так от него пользуются. Во хмелю мистер Уильям сущий дьявол, а как протрезвеет, так другого такого доброго джентльмена не сыскать.

Ничто не скрыто от авторов биографий, подобных этой, а потому, пожалуй, следует тут же рассказать, что происходило в стенах Каслвуда, пока Гарри вне этих стен дожидался, чтобы родные признали его. Вернувшись домой, господа обнаружили оставленный им листок, и его неожиданное появление стало причиной небольшого семейного совета. Милорд Каслвуд высказал предположение, что это, вероятно, тот самый молодой человек, которого они видели на мосту, и раз уж они его не утопили, следует пригласить его в замок. Надо кого-нибудь послать в гостиницу с приглашением, надо послать лакея с запиской. Леди Фанни объявила, что будет приличнее, если в гостиницу отправится он сам или Уильям, особенно если вспомнить, как они обошлись с ним на мосту. Лорд Каслвуд не имел ничего против того, чтобы это было поручено Уильяму, конечно, пусть Уильям пойдет в гостиницу. Мистер Уильям ответил (прибегнув к гораздо более сильному выражению), что пусть он провалится, если куда-нибудь пойдет. Леди Мария заметила, что молодой человек, которого они видели на мосту, был довольно мил. «В Каслвуде ужасно скучно, а мои братья, конечно, ничего не сделают, чтобы развеять эту скуку. Возможно, он вульгарен – даже наверное вульгарен, но давайте все же пригласим американца». Таково было мнение леди Марии. Леди Каслвуд была не за приглашение и не за отказ, а за отсрочку. «Подождем приезда тетушки, дети. Вдруг баронесса не пожелает его видеть? Во всяком случае, прежде чем звать его в замок, посоветуемся с ней».

Таким образом, гостеприимная встреча, которую собирались оказать бедному Гарри Уорингтону его ближайшие родственники, была отложена.

Наконец в ворота въехал экипаж баронессы Бернштейн, и какие бы сомнения ни возникали относительно приема незнакомого виргинского кузена, богатую и влиятельную тетушку это радушное семейство встретило с распростертыми объятьями. Парадная спальня уже ждала ее. Повар, получивший приказание приготовить ужин из любимых блюд ее милости, прибыл еще накануне. Стол сверкал старинным серебром, а накрыт ужин был в отделанной дубом столовой, где на стенах висели фамильные портреты: покойный виконт, его отец, его мать, его сестра – две прелестные картины. Тут же висел портрет его предшественника кисти Ван-Дейка, как и портрет его виконтессы. Имелся тут и портрет полковника Эсмонда, их виргинского родственника, к внуку которого дамы и джентльмены семейства Эсмондов отнеслись со столь умеренной теплотой.

Яства, предложенные их тетушке баронессе, были превосходны, и ее милость воздала им должную честь. Ужин продолжался почти два часа, и все это время все члены каслвудской семьи были чрезвычайно внимательны к своей гостье. Графиня усердно потчевала ее каждым лакомым блюдом, и она охотно их отведывала; едва дворецкий замечал, что она допила свой бокал, как тут же вновь наполнял его шампанским; молодые люди и их матушка поддерживали оживленную беседу, не столько говоря сами, сколько слушая с почтительным интересом свою родственницу. Она же была чрезвычайно весела и остроумна. Она, казалось, знала в Европе всех и о каждом из этих всех могла рассказать препикантнейший анекдот. Графиня Каслвуд, при обычных обстоятельствах очень чопорная женщина, строгая блюстительница приличий, улыбалась даже самым рискованным из этих историй, барышни переглядывались и по сигналу матери заливались смехом, молодые люди прыскали и хохотали, особенно наслаждаясь смущением сестер. Не забывали они и о вине, которое разливал дворецкий, и, подобно своей гостье, не пренебрегли чашей горячего пунша, поставленной на стол после ужина. Сколько раз, сказала баронесса, пила она по вечерам за этим столом, сидя возле своего отца!

– Это было его место, – сказала она, указывая туда, где теперь сидела графиня. – А от фамильного серебра ничего не осталось. Оно все ушло на уплату его карточных долгов. Надеюсь, вы, молодые люди, не играете, заметила она.

– Никогда, даю слово чести, – сказал Каслвуд.

– Никогда, клянусь честью, – сказал Уилл и подмигнул брату.

Баронесса была очень рада услышать, что они такие пай-мальчики. От пунша ее лицо покраснело еще больше, она стала многословной, и речи ее могли бы в наши дни показаться не слишком пристойными, но то были иные времена, да и слушали ее весьма снисходительные критики.

Она рассказывала молодым людям об их отце, об их деде и о других членах их рода, как мужчинах, так и женщинах.

– Вот единственный настоящий мужчина в нашей семье, – сказала она, указывая рукой (все еще красивой, округлой и белой) на портрет офицера в красном мундире и кирасе и в большом черном парике.

– Виргинец? Чем же он был так хорош? По-моему, он годился только на то, чтобы ухаживать за табаком и за моей бабушкой, – сказал со смехом милорд.

Баронесса ударила по столу с такой энергией, что стаканы подпрыгнули.

– А я говорю, что он был несравненно лучше любого из вас. В роду Эсмондов, кроме него, все мужчины были дураками. А он просто не подходил для нашего порочного, эгоистического Старого Света и правильно сделал, что уехал и поселился в Америке. Что было бы с вашим отцом, молодые люди, если бы не он?

– А он оказал какую-нибудь добрую услугу нашему папеньке? – спросила леди Мария.

– Ах, это старые истории, дорогая Мария! – воскликнула графиня. Напротив! Ведь мой незабвенный граф подарил ему это огромное виргинское поместье.

– Теперь, после смерти брата, его должен унаследовать мальчишка, который был сегодня здесь. Я знаю это от мистера Дрейпера. Дьявол! Не понимаю, зачем отцу понадобилось швыряться таким имением.

– Кто был сегодня здесь? – в волнении спросила баронесса.

– Гарри Эсмонд-Уорингтон из Виргинии, – ответил милорд. – Молодой человек, которого Уилл чуть не сбросил в реку. Я настойчиво просил миледи графиню пригласить его в замок.

– Значит, кто-то из виргинских мальчиков приезжал в Каслвуд и его не пригласили остановиться в замке?

– Но ведь остался только один, дражайшая моя, – перебил граф. – Другой, как вам известно…

– Какая гнусность!

– Да, признаюсь, вряд ли так уж приятно быть скаль…

– Значит, внук Генри Эсмонда, хозяина этого дома, был здесь, и никто из вас не предложил ему гостеприимства?

– Но ведь мы же этого не знали, а он остановился в «Замках»! – пояснил Уилл.

– Так он остановился в гостинице, а вы сидите здесь! – воскликнула старая дама. – Это переходит всякие границы. Кликните кого-нибудь! Подайте мою накидку – я сама пойду к нему. И вы пойдете со мной сию же минуту, милорд Каслвуд.

Молодой человек сердито вскочил.

– Госпожа баронесса де Бернштейн! – воскликнул он. – Ваша милость может идти, куда ей угодно, но что до меня, я не собираюсь терпеть, чтобы по моему адресу произносились такие слова, как «гнусность». Я не пойду за молодым джентльменом из Виргинии, а останусь сидеть здесь и допивать пунш. А вы, сударыня, не шепчите «Юджин»! Ну и что «Юджин»? Я знаю, что у ее милости большое состояние и вам хотелось бы сохранить его за нашей милой семейкой. Но вы на эти деньги заритесь больше, чем я. Пожалуйста, пресмыкайтесь ради них, а я не стану! – И с этими словами граф опустился в свое кресло.

Баронесса обвела взглядом остальных, – все сидели, опустив голову, – а потом посмотрела на милорда, на этот раз уже без всякой неприязни. Она наклонилась к нему и быстро проговорила по-немецки:

– Я была неправа, когда сказала, что полковник был единственным, настоящим мужчиной в нашем роду. Ты тоже можешь быть мужчиной, Юджин, когда хочешь.

На что граф только поклонился.

– Если вы не хотите выгонять старуху из дому в такой поздний час, то пусть хотя бы Уильям сходит за своим кузеном, – сказала баронесса.

– Я ему это уже предлагал.

– И мы тоже, и мы! – хором воскликнули барышни.

– Но право же, я ждала только одобрения нашей дорогой баронессы, сказала их мать, – и буду в восторге приветствовать здесь нашего юного родственника.

– Уилл! Надевай-ка сапоги, бери фонарь и отправляйся за виргинцем, распорядился милорд.

– И мы разопьем еще одну чашу пунша, когда он придет, – сказал Уильям, который к этому времени успел выпить лишнего. И он отправился выполнять поручение – нам уже известно, как он приступил к своей миссии, как выпил еще пуншу и какой неудачей окончилось его посольство.

Достойнейшая леди Каслвуд, увидев на речном берегу Гарри Уорингтона, увидела весьма красивого и привлекательного юношу, и, возможно, у нее были свои причины не желать его присутствия в лоне ее семьи. Не все матери бывают рады визитам привлекательных девятнадцатилетних юношей, когда в семье имеются двадцатилетние девицы. Если бы поместье Гарри находилось не в Виргинии, а в Норфолке или в Девоншире, добрейшая графиня, наверное, не стала бы так медлить с приглашением. Будь он ей нужен, она протянула бы ему руку со значительно большей охотой. Пусть светские люди эгоистичны, во всяком случае они не скрывают своего эгоизма и не прикрывают холодность лицемерной личиной родственной привязанности.

С какой стати должна была леди Каслвуд утруждать себя, оказывая гостеприимство незнакомому молодому человеку? Только потому, что он нуждался в дружеском внимании? Лишь простак мог бы счесть это достаточной причиной. Люди, составляющие, подобно ее сиятельству, цвет общества, выказывают дружбу лишь тем, у кого много друзей. Ну, а несчастный одинокий мальчик из далекой страны, с довольно скромным состоянием, ему к тому же не принадлежащим, и, весьма вероятно, неотесанный, с грубыми провинциальными привычками – неужели знатная дама должна была утруждать себя ради такого молодого человека? Allons donc! [259] Ведь в харчевне ему будет даже удобнее, чем в замке.

Так, несомненно, рассуждала графиня, и баронесса Бернштейн, прекрасно знавшая свою невестку, отлично это понимала. Баронесса также была светской женщиной и при случае могла померяться эгоизмом с кем угодно. Она нисколько не обманывалась относительно причин того почтительного внимания, каким ее окружали члены каслвудской семьи – и мать, и дочери, и сыновья, – а так как она обладала немалым юмором, то с удовольствием играла на особенностях натуры каждого из членов этой семьи, забавляясь их алчностью, их подобострастием, их безыскусственным уважением к ее денежной шкатулке и нежною привязанностью к ее кошельку. Они были не очень богаты, и состояние леди Каслвуд предназначалось только ее родным детям. А двое старших унаследовали от своей матери-немки лишь льняные волосы и внушительную родословную. Однако и те, у кого были деньги, и те, у кого их не было, равно жаждали денег баронессы. В подобных случаях корыстолюбие богатых не уступает корыстолюбию бедных.

Таким образом госпожа Бернштейн гневно стукнула по столу, отчего стаканы на нем и те, кто сидел за ним, равно задрожали, потому лишь, что пунш и шампанское, к которому баронесса питала особое пристрастие, привели ее в сильное возбуждение, и благородное вино, разгорячив ее кровь, пробудило в ней благородное негодование при мысли о бедном одиноком мальчике, тщетно томящемся за порогом дома его предков, а вовсе не потому, что она сильно рассердилась на своих родственников: ведь ничего иного она от них и не ждала.

Их эгоизм и их подобострастные оправдания равно ее позабавили, так же, как и бунт Каслвуда. Он был себялюбив не менее остальных, но не столь низок, да к тому же – о чем он сам откровенно заявил – мог позволить себе роскошь иногда отстаивать свою независимость, потому что ему все-таки принадлежало родовое поместье.

Госпожа Бернштейн, будучи женщиной нетерпеливой, решительной и для своего возраста удивительно энергичной, имела привычку вставать рано. Она была на ногах задолго до того, как томные каслвудские дамы (лишь накануне вернувшиеся домой из Лондона и еще не отдохнувшие от его раутов и балов) покинули свои пуховики, а веселый Уилл проспался после неумеренных возлияний. Встав ото сна, она прогуливалась среди зеленых лужаек, где повсюду сверкала дивная утренняя роса, мерцавшая на буйных цветочных коврах симметричных партеров и на темной листве аккуратных живых изгородей, в прохладной сени которых нежились мраморные дриады и фавны, пока кругом пели тысячи птиц, фонтаны плескались и искрились в розовом свете утра, а в лесу перекликались грачи.

Чаровали ли баронессу эти давно знакомые картины (ведь в детстве она часто гуляла тут)? Напоминали ли они о днях невинности и счастья? Черпала ли она в этой тихой красоте спокойствие и радость, или в ее сердце пробуждались раскаянье и сожаление? Во всяком случае, она держалась с необычной мягкостью и ласковостью, когда, погуляв по аллеям около получаса, встретила наконец того, кого ожидала. Это был наш молодой виргинец, которому она спозаранку отправила записку с одним из внуков Локвуда. Записка была подписана «Б. Бернштейн» и извещала мистера Эсмонда Уорингтона о том, что его родственники в Каслвуде, и в их числе близкий друг его деда, с нетерпением ожидают его «в английском доме полковника Эсмонда». И вот юноша явился в ответ на это приглашение; он прошел под старинной готической аркой и быстро сбежал по ступеням садовых террас, держа в руке шляпу; ветер отбрасывал светлые волосы с разгоряченных щек, а траур придавал его тонкой фигуре особую стройность. Красота и скромность юноши, его приятное лицо и манеры понравились баронессе. Он отвесил ей низкий поклон, достойный версальского щеголя. Баронесса протянула ему маленькую ручку, а когда на нее легла его ладонь, другой рукой легко коснулась его манжеты. Потом она ласково и нежно посмотрела на простодушное раскрасневшееся лицо.

– Я была близко знакома с твоим дедом, Гарри, – сказала она. – Так, значит, вчера ты пришел посмотреть его портрет, а тебе указали на дверь, хотя, как ты знаешь, этот дом по праву принадлежал ему.

Гарри густо покраснел.

– Слугам не было известно, кто я такой, – сказал он. – Вчера поздно вечером ко мне приходил молодой джентльмен, но я был в дурном настроении, а он, боюсь, не вполне трезв. Я обошелся с моим кузеном очень грубо и хотел бы извиниться перед ним. Ваша милость знает, что у нас в Виргинии гостей, даже незнакомых, встречают совсем иначе. Признаюсь, я ожидал другого приема. Это вы, сударыня, послали вчера за мной кузена?

– Да, я. Однако ты увидишь, что сегодня твои родственники встретят тебя очень любезно. Ты, разумеется, останешься тут. Лорд Каслвуд непременно явился бы сегодня к тебе в гостиницу, но мне не терпелось тебя увидеть. Завтрак будет через час, а пока мы с тобой поболтаем. За твоим слугой и багажом в «Три Замка» кого-нибудь пошлют. Дай-ка я обопрусь о твою руку. Я уронила трость, когда увидела тебя, так послужи мне тростью.

– Дедушка называл нас своими костылями, – сказал Гарри.

– Ты на него похож, хоть ты и блондин.

– Если бы вы видели… если бы вы видели Джорджа! – И глаза простодушного юноши наполнились слезами. Мысль о брате, жгучая боль вчерашнего унижения, ласковый прием, который оказала ему баронесса, – все это вместе повергло молодого человека в сильное волнение. Он испытывал нежную благодарность к старой даме, встретившей его так приветливо. Еще минуту назад он чувствовал себя совсем одиноким и невыразимо несчастным, а теперь у него был родной кров и ему протянули дружескую руку. Не удивительно, что он уцепился за эту руку. В течение часа Гарри изливал своему новому другу всю свою честную душу, и когда солнечные часы показали, что настало время завтрака, он лишь удивился тому, сколько успел ей рассказать.

Баронесса проводила его в утреннюю столовую; она представила молодого виргинца графине, его тетушке, и велела ему обнять двоюродных братьев. Лорд Каслвуд был обходителен и мил. У честного Уилла болела голова, но происшествия прошлого вечера начисто изгладились из его памяти. Графиня и девицы были чарующе любезны, как умеют быть дамы их круга. И мог ли Гарри Уорингтон, простодушный и искренний юноша из далекой колонии, лишь накануне ступивший на английскую землю, мог ли он догадаться, что его улыбающиеся приветливые родственники воспылали к нему настоящей ненавистью, с ужасом наблюдая, как нежна с ним баронесса Бернштейн?

А она была без ума от него, говорила только с ним и не обращала внимания на каслвудскую молодежь, водила его по замку, поведала ему всю историю дома их предков, показала комнатку, выходившую во внутренний двор, комнатку, некогда служившую спальней его деду, и потайной шкаф над камином, сооруженный в эпоху преследования католиков. Она каталась с ним но окрестностям, показывала ему самые примечательные имения и замки, а взамен мало-помалу выслушала полную историю жизни молодого человека.

Эту краткую биографию снисходительный читатель соблаговолит узнать не из безыскусственного повествования Гарри Уорингтона, но в том виде, в каком она изложена в нижеследующих главах.

Глава III. Виргинские Эсмонды

Генри Эсмонд, эсквайр, офицер, дослужившийся до чина полковника в войнах, которые велись в царствование королевы Анны, в конце его оказался замешанным в неудачной попытке вернуть английский трон семье этой королевы. Нация, к счастью для нее, предпочла другую династию, и немногим противникам Ганноверского дома пришлось искать убежища за пределами Соединенного Королевства – в их числе по совету друзей уехал за границу и полковник Эсмонд. Однако мистер Эсмонд искренне сожалел о своем участии в заговоре, а августейший монарх, взошедший на престол Англии, был весьма незлопамятным государем, и друзьям полковника в самое короткое время удалось добиться его прощения.

Мистер Эсмонд, как уже говорилось, принадлежал к знатному английскому роду, владевшему в графстве Хэмпшир поместьем Каслвуд, как это видно из их титула; в свое время было широко известно, что король Иаков II и его сын предлагали титул маркиза полковнику Эсмонду и его отцу, а также что первый мог бы унаследовать родовое пэрство (ирландское), если бы не одно недоразумение, последствия которого он не пожелал исправить. Устав от политической борьбы и интриг, а также в связи с некоторыми грустными семейными обстоятельствами полковник предпочел оставить Европу и переселиться в Виргинию, где вступил во владение большим поместьем, которое Карл I пожаловал одному из его предков. Там родилась дочь мистера Эсмонда и его внуки, и там умерла его жена – вдова родственника полковника, злополучного виконта Каслвуда, которого в конце царствования Вильгельма III убил на дуэли лорд Мохэн.

Мистер Эсмонд назвал свой американский дом «Каслвудом» в память об английском замке своих предков. Впрочем, весь уклад жизни в Виргинии любовно воспроизводил английские обычаи. Это была чрезвычайно лояльная колония. Виргинцы похвалялись тем, что Карл II был королем Виргинии прежде, чем стал королем Англии. Там равно чтили и английского короля, и англиканскую церковь. Местные землевладельцы состояли в родстве с английской знатью. Они смотрели сверху вниз на голландских торговцев Нью-Йорка и на круглоголовых Пенсильвании и Новой Англии, думающих только о наживе. Казалось бы, трудно было отыскать людей, менее похожих на республиканцев, чем жители этой обширной колонии, которой вскоре предстояло возглавить достопамятное восстание против власти английской короны.

Виргинские землевладельцы вели в своих огромных поместьях жизнь почти патриархальную. Для нехитрого возделывания плантаций и полей в их распоряжении были бесчисленные рабы и ссыльные, которых отдавали в полную власть хозяину имения. Вся провизия была своей, собственные леса изобиловали дичью. Огромные реки кишели рыбой. Они же открывали легкий путь на старую родину. Собственные корабли помещиков забирали табак с их собственных пристаней на Потомаке или реке Джеймс и отвозили его в Лондон или Бристоль, откуда в обмен на единственный продукт, который виргинским помещикам было благоугодно производить на своих землях, везли всевозможные английские товары. Гостеприимство виргинцев было поистине беспредельным. Двери их домов были открыты для каждого путника. Сами же они принимали соседей и навещали их с истинно феодальной пышностью.

В описываемые нами времена вопроса о правомерности рабства еще не существовало. Совесть виргинского джентльмена нисколько не смущалась тем, что он – полный господин своих черных слуг; впрочем, как правило, эта деспотическая власть над негритянской расой отнюдь не была жестокой тиранией. Еды хватало на всех, а бедные чернокожие были ленивы и вовсе не чувствовали себя очень уж несчастными. Вы с тем же успехом могли бы убеждать госпожу Эсмонд, владелицу Каслвуда, в необходимости освобождения негров, как и советовать ей выпустить из конюшни на волю всех лошадей. – она твердо знала, что хлыст и полная торба равно полезны и для тех и для других.

Возможно, ее отец думал иначе, так как относился весьма скептически к очень и очень многому, однако его сомнения не выливались в решительный протест: он был недовольным, но не мятежником. В Англии полковник Эсмонд одно время вел весьма деятельную жизнь и, пожалуй, искал тех благ, которые могли бы принести ему успех, однако позже они утратили для него всякую привлекательность. Что-то случившееся с ним круто изменило его жизнь и придало ей меланхолический оттенок. Он не казался несчастным, был неизменно добр с теми, кто его окружал, с женой и дочерью держался очень нежно и почти во всем им уступал, однако дух его так никогда и не оправился после какого-то сердечного крушения. Он жил, но не радовался жизни, и его настроение никогда не было столь прекрасным, как в те последние часы, когда ему предстояло с ней расстаться.

После кончины его жены полковником и всеми его делами начала управлять его дочь, и он спокойно этому покорился. Ему довольно было его книг и тихого уединения. Когда в Касляуд приезжали гости, он принимал их с большим радушием, был любезен и немного насмешлив. И нисколько не жалел об их отъезде.

– Душа моя, я без всякого огорчения готов расстаться даже с этим миром, – сказал он как-то своей дочери. – А ты, хотя трудно найти более любящую дочь, со временем утешишься. В мои ли годы быть романтичным? Это скорее пристало тебе – ведь ты еще так молода.

Но, говоря это, полковник сам не верил своим словам, ибо та миниатюрная особа, к которой он обращался, отличалась трезвой деловитостью и меньше всего была склонна к романтичности.

После пятнадцати лет пребывания в Виргинии полковник, чье обширное поместье было теперь в цветущем состоянии, уступил желанию дочери и согласился вместо простого деревянного дома, вполне его удовлетворявшего, построить другой, куда более величественный и прочный, дабы его наследники получили жилище, достойное их благородного имени. Кое-кто из соседей госпожи Уорингтон построил себе великолепные дворцы, и, быть может, ее намерение сделать то же диктовалось желанием занять первое место в обществе. Полковник Эсмонд, хозяин Каслвуда, не придавал никакого значения ни своему дому, ни своему гербу. Но его дочь была весьма высокого мнения о знатности и древности их рода, и ее отец, обретший на безмятежном склоне лет душевное спокойствие и невозмутимость, потакал всем ее прихотям, хотя и посмеивался над ними, – более того, к ее услугам были и его немалые исторические познания, и его талант живописца, ибо он довольно успешно подвизался в этом искусстве. Сто лет назад знание геральдики было обязательно для людей благородного происхождения: во время своего визита в Европу мисс Эсмонд с большим тщанием изучала историю своей семьи, ее родословную и вернулась в Виргинию с огромным запасом фамильных документов, имевших хоть какое-нибудь касательство к ее предкам (верила она в них неколебимо) и с чрезвычайно поучительными трудами, трактовавшими о благородной науке геральдике, которые издавались тогда во Франции и в Англии. Из этих фолиантов она, к большому своему удовлетворению, вычитала, что Эсмонды происходили не только от благородных нормандских воинов, явившихся в Англию со своим победоносным герцогом, но и от древних британских королей – и два великолепных фамильных древа, искусно написанных полковником, свидетельствовали, что род Эсмондов вел свое происхождение с одной стороны от Карла Великого (в латах, императорской мантии и венце), а с другой – от королевы Боадицеи, которую полковник во что бы то ни стало пожелал изобразить в необременительном костюме древней британской королевы: внушительная золотая корона и крохотная горностаевая мантия, позволяющая любоваться весьма пышной фигурой, с большим вкусом покрытой ярко-синей татуировкой. Эти два знаменитых корня питали пышное генеалогическое древо, где-то в XIII веке объединяясь в персоне того счастливца Эсмонда, который мог похвалиться происхождением от общих этих предков.

О знатности Уорингтонов, с которыми она породнилась через брак, достойная госпожа Рэйчел была весьма невысокого мнения. Она подписывалась «Эсмонд-Уорингтон», а когда смерть отца сделала ее владелицей их поместья, все стали называть ее только «госпожой Эсмонд из Каслвуда». Следует даже опасаться, что ясность ее духа порой омрачали стычки из-за права на главенствующее место в обществе колонии. Хотя ее отец, с презрением сжег грамоту короля Иакова II, пожаловавшего ему титул маркиза, его дочь часто вела себя так, словно документ этот был цел и имел законную силу. Она считала английских Эсмондов младшей ветвью своего рода, а что до колониальной аристократии, то госпожа Эсмонд нимало не сомневалась в своем неизмеримом превосходстве и открыто о нем заявляла. Разумеется, как мы можем заключить из ее записок, на губернаторских ассамблеях в Джеймс-тауне это приводило к ссорам, перебранкам, а раза два и к легким потасовкам. Но к чему воскрешать память об этих сварах? Разве их участники не покинули земную юдоль уже давно, а республика не положила конец подобному неравенству? До провозглашения независимости в мире не нашлось бы страны более аристократичной, нежели Виргиния, и виргинцы, о которых мы ведем рассказ, были воспитаны в благоговейном уважении к английским институтам, а законный король не имел подданных, более преданных его особе, чем юные каслвудские близнецы.

Когда скончался их дед, госпожа Эсмонд с величайшей торжественностью провозгласила своим наследником и преемником старшего сына Джорджа, а младшему, Гарри, который был моложе своего брата на полчаса, с этих пор постоянно внушалось, что он обязан его уважать. И все домочадцы получили строгий приказ воздавать ему должное почтение – и многочисленные счастливые негры, и слуги-ссыльные, чей. жребий под властью владелицы Каслвуда также не был особенно тяжким. Мятежников не нашлось, если не считать госпожи Маунтин, верной подруги и компаньонки миссис Эсмонд, да кормилицы Гарри, преданной негритянки, никак не желавшей понять, почему младшим объявили ее питомца, который, как она клялась, был и красивее, и сильнее, и умнее брата; на самом же деле красота, сила и осанка близнецов были совершенно одинаковы. По натуре и склонностям они очень различались, но внешне так походили друг на друга, что не путали их только благодаря цвету волос. Когда же они ложились спать и надевали те огромные, украшенные лентами ночные колпаки, которые носили наши и большие и маленькие предки, никто, кроме нянек и матери, не мог бы сказать, кто из них кто.

Однако, несмотря на внешнее сходство, они, как мы уже сказали, мало напоминали друг друга характерами. Старший был тихим, прилежным и молчаливым; младший – задорным и шумным. Он быстро выучивал урок, стоило ему взяться за дело, но брался за дело он очень медленно. Когда ж на Гарри находил ленивый стих, никакие угрозы не могли заставить его учиться, как не могли остановить они и Джорджа, всегда готового сделать за брата его уроки. У Гарри была сильная военная жилка: он старательно муштровал негритят и бил их тростью, как заправский капрал, а кроме того, по всем правилам дрался с ними на кулачках, нисколько не обижаясь, если оказывался побежденным; Джордж же никогда не дрался и был очень ласков со всеми, кто его окружал. По виргинскому обычаю, у каждого мальчика был собственный маленький слуга, и однажды Джордж, увидев, что его бездельник-арапчонок уснул на постели своего хозяина, тихо сел возле него и начал веером отгонять мух от малыша, к большому ужасу старого Гамбо, отца негритенка, заставшего своего юного господина за этим занятием, и к величайшему негодованию госпожи Эсмонд, которая немедленно приказала отдать Гамбо-младшего в руки экзекутора для хорошей порки. Тщетно Джордж упрашивал и умолял ее отменить кару и в конце концов разразился слезами бессильного гнева. Его мать не пожелала помиловать маленького преступника, и негритенок ушел, уговаривая своего хозяина не плакать.

Это происшествие привело к яростной ссоре между матерью и сыном. Джордж не хотел слушать никаких доводов. Он сказал, что это наказание – подлость, да, подлость! Ведь хозяин негритенка – он, и никто – и его мать тоже! – не имеет права даже дотронуться до его слуги? мать, конечно, может приказать, чтобы выпороли его самого – и он стерпел бы это наказание, как им о Гарри уже не раз приходилось терпеть такую кару, но его слугу никто не смеет трогать. Это представлялось ему вопиющей несправедливостью, и, дрожа от гневного возмущения, он поклялся – сопроводив клятву такими выражениями, которые потрясли его любящую мать и гувернера, никогда прежде не слышавшего подобных слов от своего обычно кроткого ученика, – в день своего совершеннолетия освободить маленького Гамбо, а потом пошел навестить мальчика в хижине его отца и подарил ему какую-то свою игрушку.

Юный черный мученик был нахальным, ленивым и дерзким мальчишкой, и порка могла пойти ему только на пользу, как, без сомнения, рассудил полковник, – во всяком случае, он не стал возражать против наказания, на котором настаивала госпожа Эсмонд, и только добродушно усмехнулся, когда его негодующий внук выкрикнул:

– Вы, дедушка, всегда позволяете маменьке над вами командовать!

– Совершенно верно, – ответил дедушка. – Рэйчел, душа моя, даже ребенок заметил, что я нахожусь под женским башмаком – настолько это очевидно.

– Так почему же вы не стоите на своем, как подобает мужчине? – спросил маленький Гарри, всегда готовый поддержать брата.

Дедушка улыбнулся странной улыбкой.

– Потому что мне больше нравится сидеть, мой милый, – сказал он. – Я старик, и стоять мне трудно.

Старший из близнецов, благодаря своему детскому остроумию и чувству юмора, а также интересу к некоторым занятиям старика, был его любимцем и постоянным собеседником, он смеялся его шуткам и выбалтывал ему все свои ребячьи тайны, в то время как Гарри никогда не знал, о чем говорить с дедом. Джордж был тихим, любознательным мальчиком и сиял от радости, попадая в библиотеку, повергавшую его брата в мрачное уныние. Он любил листать книги, когда еще с трудом их поднимал, и принялся читать их задолго до того, как начал понимать прочитанное. Гарри же, наоборот, сиял от радости, оказавшись в конюшне или в лесу, всегда готов был отправиться на охоту или удить рыбу и с самых юных лет обещал достичь высокого совершенства во всех подобных занятиях. Как-то, когда они были еще совсем детьми и корабль их деда отправлялся в Европу, их спросили, какие подарки должен привезти им капитан Фрэнкс. Джордж долго колебался, не зная, выбрать ли книги или скрипку, а Гарри сразу же потребовал маленькое ружье, и госпожа Уорингтон (как ее тогда называли), очень огорченная плебейскими вкусамв своего старшего сына, от души похвалила выбор младшего, более достойный его родового имени и происхождения.

– Книги, папенька, может быть, и неплохой выбор, – ответила она отцу, который пытался убедить ее, что Джордж имеет право на собственное мнение. Хотя у вас, по-моему, и так уже есть почти все книги, какие только существуют в мире. Но как я могу хотеть (пусть я ошибаюсь, но хотеть этого я не могу!), чтобы мой сын и внук маркиза Эсмонда стал скрипачом!

– Вздор, дорогая моя, – ответил старый полковник. – Вспомни, что пути господни – не наши пути и что каждое живое существо рождается с собственным внутренним миром, вторгаться в который – грех. Что, если Джордж любит музыку? Ты так же не можешь этому помешать, как не можешь запретить розе благоухать, а птице петь.

– Птице! Птица поет потому, что это заложено в ее природе, а Джордж ведь не родился со скрипкой в руках! – ответила миссис Уорингтон, вскинув голову. – Во всяком случае, я девочкой, когда училась в Кенсингтонском пансионе, ненавидела клавесин и выучилась играть, только чтобы угодить маменьке. Говорите что хотите, сударь, я все равно не в силах поверить, будто пиликанье на скрипке пристало человеку знатного рода.

– А как же царь Давид, который играл на арфе, душа моя?

– Я предпочла бы, чтобы мой отец побольше читал его и не говорил бы о нем в таком тоне, – сказала миссис Уорингтон.

– Но ведь я упомянул его только в качестве примера, душа моя, – кротко ответил ее отец.

Как сам полковник Эсмонд признавался в своих записках, он был создан так, что всегда подчинялся женскому влиянию, и когда умерла его жена, он лелеял, баловал и портил свою дочь, смеясь над ее капризами, но исполняя их, подшучивая над ее предрассудками, но не ставя им преград, потакая властности ее характера и тем самым развивая эту властность; впрочем, полковник утверждал, что наше вмешательство не может изменить природные склонности и, излишне муштруя своих детей, мы только прививаем им лицемерие.

Наконец пришел час, когда мистер Эсмонд должен был расстаться с жизнью, и он простился с ней так, словно с радостью слагал с себя ее бремя. Не следует открывать новую повесть похоронным звоном колоколов или предварять ее надгробным словом. Все, кто читая или слышал проповедь, произнесенную тогда преподобным Бродбентом из Джеймстауна, недоумевали, где он позаимствовал подобное красноречие и украшавшую ее латынь. Быть может, это было известно мистеру Демнстеру, шотландцу-гувернеру мальчиков, который поправлял гранки проповеди после того, как она по желанию его превосходительства и многих именитых особ была напечатана в типографии мастера Франклина в Филадельфии. В Виргинии еще не видывали погребения столь пышного, как похороны, устроенные госпожой Эсмонд-Уорингтон своему отцу, который не преминул бы первым улыбнуться такому чванному горю. Процессию возглавляли каслвудские близнецы, полузадушенные траурными покровами и лентами, а за ними следовал милорд Фэрфакс из Гринуэй-Корта, его превосходительство губернатор Виргинии (вернее, его карет), а также Рэндольфы, Кейри, Гаррисоны, Вашингтоны и многие, многие другие – все графство почитало усопшего, чья доброта, благородные таланты, мягкость и неизменная учтивость завоевали ему у соседей заслуженное уважение. Когда весть о кончине полковника Эсмонда достигла его пасынка лорда Каслвуда в Англии, последний выразил желание оплатить расходы на мраморную плиту, на которой были бы запечатлены имена и многие добродетели матери его сиятельства и ее мужа, и после надлежащих приготовлений памятник этот был установлен – пухленькие, льющие слезы херувимы поддерживали герб и коронку Эсмондов над эпитафией, на сей раз, против обыкновения, не содержащей ни слова лжи.

Глава IV, в которой Гарри находит новую родственницу

Добрые друзья, радушные, приятные, почтительные соседи, древнее имя, большое поместье и приличное состояние, уютный дом, комфортабельный и даже роскошный, толпа черных и белых слуг, ловящих на лету твои приказания, хорошее здоровье, любящие дети и, позволим себе смиренно добавить, прекрасный повар, погреб и библиотека – не правда ли, человек, располагающий всеми этими благами, может считаться счастливым? Госпожа Эсмонд-Уорингтон обладала всеми этими основаниями для счастья и ежедневно напоминала себе о них в утренних и вечерних молитвах. Она была щепетильно благочестива, добра к бедным и никогда никому с умыслом не причиняла вреда. В моем воображении она рисуется мне на престоле своего каслвудского княжества: местная знать является к ней на поклон, сыновья к ней всегда почтительны, слуги мчатся выполнять любое ее распоряжение, наступая друг другу на черные нитки, белые бедняки благодарны ей за щедрую помощь и безропотно глотают снадобья, которыми она их пичкает, стоит им захворать, соседи поплоше соглашаются с каждым ее словом и всегда проигрывают ей в триктрак, – и что же, располагая всеми этими благами, редко выпадающими на долю большинства смертных, миниатюрная принцесса Покахонтас, как ее называли, среди всего своего великолепия не заслуживала, мне кажется, ни малейшей зависти. Муж принцессы скончался в цвете юности – что, пожалуй, было только к лучшему. Не умри он вскоре после свадьбы, они постоянно ссорились бы или же он неизбежно оказался бы под башмаком у жены – сто лет назад еще встречались отдельные экземпляры подобных мужей. Дело в том, что миниатюрная госпожа Эсмонд немедленно пыталась подчинить себе любого человека, с которым ее сводила судьба, будь то мужчина или женщина. Если они подчинялись, то находили в ней доброго друга, а если сопротивлялись, она не оставляла своих попыток взять над ними верх до тех пор, пока они не сдавались или она не убеждалась в тщетности своих усилий. Все мы – жалкие грешники, в чем публично признаемся каждое воскресенье, и никто не произносил этого более ясным и твердым голосом, чем наша миниатюрная дама. Будучи, как и все смертные, несовершенной, она, разумеется, могла порой ошибаться, но лишь очень редко признавалась в этом себе самой, а уж другим – никогда. Ее отец в старости забавлялся, наблюдая за вспышками деспотизма, надменности и упрямства своей единственной дочери. Она замечала это, и его юмор – чувство, которым она сама не обладала, – укрощал ее и ставил в тупик. Но после смерти полковника но осталось уже никого, перед кем она была бы склонна смиряться – и, по правде говоря, я рад, что мне не довелось жить сто лет тому назад в Каслвуде, в виргинском графстве Уэстморленд. Мне кажется, там не нашлось бы ни одного истинно Счастливого человека. Счастливого? Но кто счастлив? Ведь даже в раю таился змей, а будь Ева безоблачно счастлива до знакомства с ним, разве стала бы она его слушать?

Энергичные ручки миниатюрной дамы начали управлять господским домом Каслвудов задолго до того, как полковник почил последним сном. А после его кончины она установила строжайший надзор над хозяйством всего поместья. Она отказалась от услуг английского агента полковника Эсмонда и выбрала для себя другого; она строила, улучшала, сажала и выращивала табак, назначила нового управляющего и выписала нового гувернера. Как ни любила она отца, многим из его правил она вовсе не собиралась следовать. Разве не почитала она папеньку и маменьку всю их жизнь, как надлежит дочери, знающей свой долг? Все дети должны почитать своих родителей, дабы продлить свои дни на земле. Миниатюрная королева самодержавно правила своим миниатюрным государством, и принцы, ее сыновья, были лишь первыми из ее подданных. Очень скоро она отбросила фамилию мужа и стала называться госпожой Эсмонд. Ее притязания на знатность были известны всему графству. Она с большой охотой рассказывала о титуле маркиза, который король Иаков пожаловал ее деду и отцу. Разумеется, безграничное благородство ее папеньки могло подвигнуть его на отказ от своих титулов и придворных званий в пользу младшей ветви их рода – в пользу ее сводного брата лорда Каслвуда и его детей, но тем не менее она и ее сыновья принадлежат к старшей ветви Эсмондов, и она не допустит никаких посягательств на ее права. Лорд Фэрфакс был единственным человеком в виргинской колонии, которого она соглашалась считать выше себя. Она нимало не сомневалась, что на всех приемах и торжественных церемониях должна идти впереди вице-губернатора и судей, хотя супруге губернатора, представляющего особу монарха, она, разумеется, готова была сделать уступку. В семейных бумагах и письмах сохранились рассказы о двух-трех ожесточенных битвах, которые разыгрались из-за подобных тонкостей этикета между госпожой Эсмонд и женами колониальных сановников. Уорингтонов же, семью своего мужа, она не ставила ни во что. Если она и сочеталась браком с младшим сыном английского баронета из Норфолка, то лишь выполняя волю своих родителей, как покорная дочь. В юные свои годы – а замуж она вышла почте девочкой, прямо из пансиона – она по единому слову своего папеньки даже бросилась бы с корабля в море. «Таковы Эсмонды», – добавляла она.

Английским Уорингтонам не слишком льстило отношение к ним миниатюрной американской принцессы, равно как и ее отзывы о них. Она имела обыкновение раз в год посылать торжественное поздравительное письмо Уорингтонам и своим благородным родственникам, Хэмшпирским Эсмондам, но вернувшаяся из Виргинии в Англию супруга судьи, которой госпожа Эсмонд в свое время сильно насолила, однажды, когда сэр Майлз Уорингтон приехал в Лондон на сессию парламента, встретилась с леди Уорингтон и тотчас пересказала той, что именно принцесса По-кахонтас имела обыкновение говорить о собственных английских родственниках и о родне своего мужа; миледи Уорингтон, я полагаю, не замедлила сообщить все это миледи Каслвуд, после чего, к большому удивлению и негодованию госпожи Эсмонд, она перестала получать ответы на свои послания, что вскоре побудило ее вообще прервать переписку.

Вот каким образом достойнейшая дама рассорилась с соседями, с родней и, как ни грустно признаться, с сыновьями.

Одно из первых разногласий между королевой и наследным принцем возникло из-за того, что она отказала от места мистеру Демпстеру, гувернеру мальчиков, который, кроме того, был секретарем покойного полковника. При жизни отца госпожа Эсмонд терпела его присутствие лишь с большим трудом впрочем, точнее будет сказать, что мистер Демпстер ее не выносил. Она питала к книгам ревнивую неприязнь и видела в нас, книжных червях, людей опасных, сеющих дурное семя. От кого-то она слышала, что Демпстер – переодетый иезуит, и бедняге пришлось построить себе хижину в лесу, где он кое-как перебивался, учительствуя и врачуя, когда ему удавалось найти учеников и пациентов среди немногочисленных обитателей графства. Джордж поклялся, что никогда не забудет своего первого гувернера, и свято держал эту клятву. Гарри же всегда предпочитал удить рыбу или охотиться, а не сидеть над книгами, и между ним и его беднягой-наставником не было тесной дружбы.

Вскоре появилась причина для новых раздоров. После смерти тетушки покойного мистера Джорджа Уорингтона и кончины его отца Джордж и Гарри унаследовали шесть тысяч фунтов, а их мать была назначена душеприказчицей. Она никак не могла взять в толк, что она всего лишь душеприказчица и деньги эти ей не принадлежат, – когда второй душеприказчик, лондонский нотариус, отказался выполнить ее требование и выслать ей немедленно всю сумму, она пришла в ярость.

– Да разве все, что у меня есть, не принадлежит моим сыновьям? вскричала она. – И разве ради их блага я не дала бы разрезать себя на мелкие кусочки? На эти шесть тысяч фунтов я купила бы поместье мистера Болтера вместе с неграми, а оно приносило бы нам не меньше тысячи фунтов в год и мой милый Гарри был бы обеспечен на всю жизнь.

Ее молодому другу и соседу, мистеру Джорджу Вашингтону из Маунт-Вернона, так и не удалось доказать ей, что лондонский нотариус совершенно прав и может вручить вверенные ему деньги только тем, кому они предназначены. Госпожа Эсмонд без обиняков высказала нотариусу свое мнение о нем и, как я с огорчением должен упомянуть, сообщила мистеру Дрейперу, что он – наглый крючкотвор и заслуживает самой тяжкой кары, ибо посмел выказать недоверие матери и женщине, в чьих жилах течет кровь Эсмондов. Нельзя отрицать, что нрав у виргинской принцессы был не из кротких. Когда это пустячное недоразумение было доведено до сведения Джорджа Эсмонда, ее первенца, и мать, не слушая никаких отговорок, приказала ему прямо сказать, на чьей он стороне, мальчик присоединился к мнению мистера Вашингтона и мистера Дрейпера, лондонского нотариуса. Он сказал, что, хочет он того или не хочет, но они правы. Он был бы рад думать иначе – самому ему эти деньги не нужны, и он сразу отдал бы их матери, будь у него на то власть. Однако госпожа Эсмонд не вняла этим доводам. Любые доводы ей заменяло чувство. Вот случай обеспечить Гарри приличное состояние – бедняжке Гарри, у которого нет ничего, кроме жалких грошей, полагающихся младшему брату, а эти гнусные лондонские негодяи не желают ему помочь, и его собственный брат, унаследовавший все имение ее дорогого папеньки, тоже не желает ему помочь. Только подумать, ее родной сын – и такой скряга в четырнадцать лет! И так далее, и тому подобное. Добавьте к этому слезы, презрительные слова, непрерывные намеки, долгую отчужденность, злобные вспышки; страстные призывы к небесам и прочее – и мы без труда представим себе душевное состояние вдовы. Но разве и нынче нельзя отыскать слабых и любимых представительниц прекрасного пола, которые прибегают к точно такой же манере ведения спора? Книга женской логики вся испещрена следами слез, а их суду неведомо беспристрастие.

После этого случая вдова принялась упорно копить деньги для младшего обездоленного сына, как повелевал ей материнский долг. Приостановилось строительство дворца в Каслвуде, начатое полковником, который посылал корабли в Нью-Йорк за голландским кирпичом и, не считаясь с расходами, выписывал из Англии каменные полки, резные карнизы, оконные рамы и стекло, ковры и дорогие ткани для обивки мебели и стен. Книг больше не покупали. Лондонскому агенту было приказано прекратить поставку вина. Госпожа Эсмонд глубоко сожалела о деньгах, истраченных на ее прекрасную английскую карету, и ездила в ней только в церковь, стеная в душе и твердя сыновьям, сидящим напротив нее:

– Ах, Гарри, Гарри! Лучше б я отложила эти деньги для тебя, мой бедный обездоленный мальчик! Только подумать – триста восемьдесят гиней наличными каретнику Хэтчетту!

– Вы же будете мне давать, сколько нужно, пока вы живы, а Джордж будет мне давать сколько нужно, когда вы умрете, – весело ответил Гарри.

– Ну нет, разве только он станет иным, – ответила его матушка, мрачно поглядев на старшего сына. – Разве только небо смирит его дух и научит его милосердию, о чем я молюсь денно и нощно, как известно Маунтин, не так ли, Маунтин?

Миссис Маунтин, вдова прапорщика Маунтина, компаньонка и домоправительница госпожи Эсмонд, занимавшая по воскресеньям четвертое место в семейной карете, ответила:

– Гм! Я, конечно, знаю, что вы вечно расстраиваетесь и ворчите из-за этого наследства, хотя причин для такого расстройства я никаких не вижу.

– Ах, вот как! – воскликнула вдова, зашуршав шелками, – Разумеется, мне незачем расстраиваться из-за того, что мой первенец – непокорный сын и бессердечный брат, из-за того, что у него есть имение, а у моего бедняжки Гарри – будь он благословен! – только чашка чечевичной похлебки!

Джордж в немом отчаянии смотрел на мать, пока слезы не застлали ему глаза.

– Я хочу, чтобы вы благословили и меня, матушка! – воскликнул он и разразился страстными рыданиями.

Гарри тотчас крепко обнял брата за шею и принялся его целовать.

– Ничего, Джордж! Ведь я знаю, какой ты хороший брат. Не слушай, что она говорит. Она ведь не думает того, что говорит.

– Нет, думаю, дитя мое! – воскликнула их мать. – И если бы небо…

– Да замолчите же! – закричал Гарри. – Как вам только не стыдно говорить про него такие вещи!

– Верно, Гарри, – вставила миссис Маунтин, пожимая мальчику руку. – Это вот истинная правда.

– Миссис Маунтин, да как вы смеете восстанавливать моих детей против меня! – вскричала вдова. – Чтобы нынче же, сударыня…

– Хотите выгнать меня и мою малютку на улицу? Сделайте милость! перебила ее миссис Маунтин. – Вот уж чудная месть за то, что лондонский законник не отдает вам деньги Джорджа. Ищите себе другую компаньонку, которая будет белое называть черным вам в угоду, а меня от этого увольте! Так когда же мне уехать? Сборы у меня будут недолгими! Привезла я в Каслвуд немного и увезу не больше.

– Тшш! Колокола звонят, призывая к молитве, Маунтин. Так будьте любезны, дайте нам всем сосредоточиться, – сказала вдова и с величайшей нежностью посмотрела на одного из своих сыновей – а может быть, и на обоих. Джордж сидел, не поднимая головы, а Гарри и в церкви прижался к брату и, пока не кончилась проповедь, крепко обнимал его за шею.

Гарри рассказывал все это на свой лад, сопровождая повествование множеством восклицаний, как свойственно юности, и отвечая на вопросы, которые то и дело задавала ему баронесса. Почтенная дама, казалось, готова была слушать его без конца. Ее любезная хозяйка приходила сама, присылала дочерей спросить, не хочет ли она прокатиться, погулять, выпить чаю, сыграть в карты, но госпожа Бернштейн отказывалась от всех этих развлечений, говоря, что беседа с Гарри доставляет ей несравненно больше удовольствия. В присутствии членов каслвудской семьи она удваивала свою нежность, требовала, чтобы

Гарри пересел поближе к ней, и то и дело повторяла, обращаясь к остальным:

– Тшш! Да замолчите же, дорогие мои! Я не слышу, что говорит ваш кузен!

И они уходили, старательно сохраняя веселый вид.

– Так вы тоже моя родственница? – спросил простодушный юноша. – Вы, по-моему, гораздо добрее остальных моих родных.

Они беседовали в зале, отделанной дубовыми панелями, где владельцы замка уже больше двухсот лет имели обыкновение обедать в обычные дни и где, как мы уже говорили, висели фамильные портреты. Кресло госпожи Бернштейн стояло как раз под одной из жемчужин этой галереи, шедевром кисти Неллера, изображавшим молодую даму лет двадцати четырех в широком роброне времен королевы Анны – рука покоится на подушке, пышные каштановые локоны откинуты с прекрасного лба и ниспадают на жемчужно-белые плечи и очаровательную шейку. У ног этой обворожительной красавицы сидела старая баронесса со своим вязаньем.

Когда Гарри спросил: «А вы тоже моя родственница?» – она ответила:

– Этот портрет написал сэр Годфри, воображавший себя лучшим художником мира. Но он уступал Лели, написавшему твою бабушку, мо… миледи Каслвуд, жену полковника Эсмонда. Уступал он и Сэру Антони Ван-Дейку, который написал вон тот портрет твоего прадеда – на портрете он выглядит куда более благородным джентльменом, чем был в жизни. Некоторых из нас пишут чернее, чем мы есть. Ты узнал свою бабушку вон на том портрете? Таких прелестных белокурых волос и фигуры не было ни у кого!

– Наверное, какое-то чувство подсказало мне, чей это портрет, – и еще сходство с матушкой.

– А миссис Уорингтон… прошу у нее прощения: она ведь, если не ошибаюсь, называет себя теперь госпожой Эсмонд или леди Эсмонд?

– Так называют матушку в нашей провинции.

– Она не рассказывала тебе, что у ее матери, когда она вышла за твоего деда, была еще одна дочь – от первого брака?

– Никогда.

– А твой дедушка?

– Нет. Но в своих альбомах, которые он дарил нам с братом, он часто рисовал головку, похожую на этот портрет над креслом вашей милости. Ее, виконта Фрэнсиса и короля Иакова Третьего он рисовал раз двадцать, не меньше.

– А этот портрет над моим креслом тебе никого не напоминает, Гарри?

– Нет, никого.

– Вот назидательный урок! – вздохнула баронесса. – Гарри, когда-то это лицо было моим, – да-да! – и я тогда называлась Беатрисой Эсмонд. Твоя мать – моя сводная сестра, мой милый, и она ни разу даже не упомянула моего имени!

Глава V. Семейные раздоры

Слушая безыскусственную повесть Гарри Уорингтона о его жизни на родине, госпожа Бернштейн, наделенная большим чувством юмора и прекрасно знавшая свет, несомненно, составила свое мнение об упомянутых им людях и событиях, и если ее суждение не было во всех отношениях благоприятным, то сказать на это можно лишь, что все люди несовершенны, а жизнь человеческая отнюдь не так уж приятна и гармонична. Привыкшая к придворной и столичной жизни, старая баронесса содрогалась при одной мысли о деревенском существовании, которое влачила ее сестра в Америке. И с ней, конечно, согласилось бы большинство столичных дам. Однако миниатюрная госпожа Уорингтон, ее знавшая ничего другого, была вполне довольна своей жизнью – не менее, чем собственной особой. Из того, что мы с вами эпикурейцы или просто очень разборчивы в еде, еще не следует, будто деревенский батрак чувствует себя несчастным, обедая хлебом с салом. Пусть занятия и обязанности, из которых состояла жизнь госпожи Уорингтон, могли кому-то показаться скучными, ей они, во всяком случае, были по душе. Эта энергичная и деловитая женщина входила во все мелочи управления огромным поместьем. Что бы ни происходило в Каслвуде, ко всему она прикладывала свою маленькую ручку. Она задавала пряхам их урок, она приглядывала за судомойками на кухне, она разъезжала на маленькой лошадке по плантации и присматривала за надсмотрщиками и неграми, трудившимися на табачных и кукурузных полях. Если какой-нибудь раб заболевал, она тут же отправлялась в его хижину, невзирая на самую скверную погоду, и принималась лечить его с неукротимой решимостью. У нее имелась книга с рецептами всяких старинных снадобий, чуланчик, где она извлекала эссенции и смешивала эликсиры, а кроме того, аптечка – пугало ее соседей. Все они смертельно боялись заболеть, зная, что тогда к ним неминуемо явится миниатюрная дама со своими декоктами и пилюлями.

Сто лет тому назад в Виргинии почти не было городов: благородные землевладельцы и их вассалы обитали в усадьбах, напоминавших небольшие селения. Рэйчел Эсмонд властвовала в Каслвуде, как миниатюрная королева, а землями, расположенными вокруг, правили владетельные князья, ее соседи. Многие из этих последних были довольно бедными владыками: жили они широко, но убого, распоряжались толпами слуг, чьи ливреи давно уже превратились в лохмотья, славились хлебосольством и гостеприимно распахивали дверь перед любым странником – гордые, праздные, превыше всего любящие охоту, как и подобает джентльменам благородного происхождения. Вдовствующая хозяйка Каслвуда была не менее хлебосольна, чем ее соседи, но умела вести хозяйство лучше большинства из них. Среди этих соседей, без сомнения, нашлось бы немало таких, кто с радостью разделил бы с ней право пожизненного пользования доходами с имения и заменил бы отца ее сыновьям. Но какой брак не оказался бы мезальянсом для дамы столь высокого происхождения? Одно время ходили слухи, что герцог Камберлендский станет вице-королем, а может быть, и королем Америки. Приятельницы госпожа Уорингтон со смехом утверждали, что она дожидается именно его. Она же с величайшим достоинством и серьезностью отвечала, что особы столь же высокого рождения, как его королевское высочество, не раз желали породниться с домом Эсмондов.

Правой рукой госпожи Эсмонд была офицерская вдова, имя которой мы уже упоминали, – она училась с ней в одном пансионе, а ее покойный муж служил в одном полку с покойным мистером Уорингтоном и был его другом. Когда английские девочки в «Кенсингтонской академии», где воспитывалась Рэйчел Эсмонд, дразнили и мучили маленькую американку, высмеивая королевские замашки, которыми она отличалась уже в те годы, Фанни Паркер всегда становилась на ее сторону и защищала ее. Обе они вышли замуж за прапорщиков полка Кингсли и продолжали питать друг к другу самую нежную привязанность. Обмениваясь письмами, они не называли друг друга иначе как «моя Фанни» и «моя Рэйчел». Затем супруг «моей Фанни» скончался при весьма печальных и стесненных обстоятельствах, ничего не оставив своей вдове и малютке, и когда капитан Фрэнкс вернулся из очередного ежегодного плавания, с ним на «Юной Рэйчел» прибыла в Виргинию миссис Маунтин.

Места в Каслвуде было много, а миссис Маунтин весьма способствовала оживлению жизни в нем. Она играла в карты с хозяйкой дома, немного музицировала и могла поэтому помочь старшему мальчику в его увлечении, она развлекала гостей, распоряжалась их размещением в доме и заведовала бельевой. Она была добродушна, энергична в миловидна, так что не раз и не два местные холостяки предлагали привлекательной вдове сменить фамилию. Однако она предпочла сохранить фамилию Маунтин, хотя и не принесшую ей счастья, – возможно, впрочем, что ее решение объяснялось именно этим. С нее довольно одного замужества, говаривала она. Мистер Маунтин весело промотал и ее маленькое состояние, и свое собственное. Последние оставшиеся у нее броши и кольца пришлось продать, чтобы заплатить за его похороны, и до тех пор, пока госпожа Уорингтон будет предоставлять ей приют, она предпочтет кров без мужа любому семейному очагу из тех, которые ей до сих пор предлагали в Виргинии. Госпожа Эсмонд и ее компаньонка часто ссорились, но они любили друг друга и всегда мирились, для того лишь, чтобы тотчас снова повздорить и снова стать друзьями. Стоило кому-нибудь из мальчиков заболеть, и обе они соперничали в материнской нежности и заботливости. В дни своей последней болезни полковник очень ценил миссис Маунтин за ее веселость и добродушие, а его память госпожа Уорингтон чтила так, как не. чтила никого из живущих. И вот год за годом, когда капитан Фрэнкс перед очередным плаванием с обычной своей любезностью спрашивал миссис Маунтин, не собирается ли она вернуться в Англию, она каждый раз отказывалась, говоря, что погостит тут еще годик.

Если же к госпоже Уорингтон являлись претенденты на ее руку – а являлись они нередко, – то она, принимая их комплименты и знаки внимания с большой снисходительностью, спрашивала почти каждого из этих воздыхателей, не ради ли миссис Маунтин посещает он ее дом? О, она с удовольствием попытается уговорить Маунтин! Фанни – прекрасная женщина, происходит из достойного английского рода и сделает счастливым любого джентльмена. Ах, неужели сквайр имел в виду ее самое, а не ее компаньонку? Она делала ему величественный реверанс, говорила, что была в полном заблуждении относительно его намерений, и сообщала незадачливому жениху, что дочь маркиза Эсмонда посвятила свою жизнь тем, кто от нее зависит, и своим сыновьям и не намерена изменять своего решения. Разве вы не читали, что королеве Елизавете, здравомыслящей, практичной женщине, нравилось внушать своим подданным не только страх и почтительный трепет, но и любовь? Так и у миниатюрной виргинской принцессы были свои фавориты, чью лесть она благосклонно принимала, пока они ей не надоедали – она обходилась с ними то ласково, то жестоко, согласно своим монаршим капризам. Любой самый вычурный комплимент она милостиво принимала как должную дань. Эта ее маленькая слабость была всем известна, и многие шалопаи умело ею пользовались. Повеса Джек Файрбрейс из графства Энрико много месяцев жил в Каслвуде на всем готовом и был первым фаворитом хозяйки дома потому, что посвящал ей стихи, которые воровал из альманахов. Том Хамболд из Спотсильвании поставил пятьдесят бочонков вина против пяти, утверждая, что заставит ее учредить рыцарский орден, – и выиграл пари.

Старший сын госпожи Эсмонд замечал все эти странности и причуды своей доброй матушки и втайне бесился и страдал из-за них. Еще в самом нежном возрасте он возмущался, слушая лесть и комплименты, расточаемые госпоже Уорингтон, и пуская в ход против них весь свой мальчишеский сарказм, на что его мать говорила с глубокой серьезностью:

– Ревность всегда была фамильной чертой Эсмондов, и мой бедный мальчик унаследовал ее от моего отца и моей матери.

Джордж ненавидел Джека Файрбрейса, и Тома Хамболда, и всех им подобных. Гарри же охотился с ними, ловил рыбу, смотрел петушиные бои и принимал участие в прочих местных развлечениях.

В ту зиму, когда был уволен их первый гувернер, госпожа Эсмонд повезла сыновей в Уильямсберг, где они могли бы продолжать образование в тамошних школах и колледжах, и всей семье необыкновенно посчастливилось: они сподобились услышать проповеди прославленного мистера Уитфилда, который приехал в Виргинию, отнюдь не избалованную проповедями местных священников, чья жизнь к тому же никак не могла служить назидательным примером. В отличие от большинства соседних провинций, Виргиния придерживалась англиканского вероисповедания: священники получали от государства жалованье и церковный надел; а так как в Америке не было еще ни одного англиканского епископа, колонистам приходилось ввозить свое духовенство из метрополии. Естественно, что приезжали к ним далеко не самые лучшие и красноречивые служители божьи. Прихлебатели знатных вельмож, залезшие в долги, не поладившие с правосудием или с судебным приставом, – вот какие пастыри везли свои запятнанные ризы в колонию, надеясь получить тут богатый приход. Не удивительно, что проникновенный голос Уитфилда пробудил сердца, остававшиеся глухими к призывам ничем не примечательного священника уильямсбергской церкви мистера Бродбента. Вначале мальчики были покорены не меньше своей матери: они пели псалмы и слушали мистера Уитфилда с пылким благоговением, и останься он в колонии надолго, Гарри и Джордж, возможно, вместо мундиров облачились бы в черные сюртуки. Простодушные подростки делились друг с другом осенившей их благодатью и денно и нощно ожидали того священного «зова», услышать который в то время алкала вся протестантская Англия, кроме тех, кто уже восторженно внял ему.

Однако мистер Уитфилд не мог вечно оставаться с немногочисленной уильямсбергской паствой. На него была возложена миссия просветить всех закосневших в невежестве сынов англиканской церкви, возвестить истину повсюду от Востока до Запада и пробудить дремлющих грешников. Тем не менее он утешал вдову бесценными письмами и обещал ей прислать учителя для ее сыновей, который сумеет не только преподать им суетные светские науки, но также утвердить и укрепить их в знании куда более драгоценном.

В назначенный срок из Англии прибыл избранный сосуд. Молодой мистер Уорд обладал голосом столь же громким, как голос мистера Уитфилда, и был способен говорить почти столь же красноречиво и долго. Ежевечерне в большом зале гремели его призывы. Слуги-негры толпились у дверей, ловя каждое его слово. А их соплеменники, вернувшиеся с поля, совсем заслоняли курчавыми головами окна веранды – так велика была их охота услышать его проповедь. Почему-то наибольшим влиянием мистер Уорд пользовался именно среди черных овец каслвудской паствы. Эти курчавые агнцы завороженно внимали его красноречию, и стоило ему затянуть псалом, как раздавался такой негритянский хор, что его слышали за Потомаком, – такой негритянский хор, какого нельзя было бы услышать при жизни полковника, ибо этот достойный джентльмен относился с подозрением ко всякому духовному облачению и вмел обыкновение повторять, что партия в триктрак – единственный вид спора, который он готов вести со священником. Однако никто не бывал щедрее его, когда требовались деньги для какой-нибудь благотворительной цели, и благодушный виргинский священник, к тому же большой любитель триктрака, утверждал, что милосердие полковника, несомненно, искупает все его недостатки.

Уорд был молод и красив. Его проповеди сразу понравились госпоже Эсмонд и, полагаю, доставляли ей не меньшее удовольствие, чем проповеди самого мистера Уитфилда. Разумеется, теперь, когда женщины получают столь превосходное образование, ни о чем подобном не может быть и речи, но сто лет назад они были простодушны, жаждали восхищаться и верить и охотно приписывали предмету своего восхищения всевозможные достоинства. Проходили недели, – нет, месяцы! – а госпожа Эсмонд все с тем же восторгом слушала громкий и звучный голос мистера Уорда, и ей нисколько не приедались банальные цветы его красноречия. Как это было у нее в обычае, она заставляла своих соседей приезжать на его проповеди и приказывала им обратиться на истинный путь. Особенно ей хотелось оказать благое влияние на своего молодого фаворита, мистера Вашингтона, и она без конца приглашала его погостить в Каслвуде, дабы он мог вкусить там от духовных наставлений. Однако этот молодой джентльмен тут же вспоминал, что важное дело призывает его домой или, наоборот, куда-нибудь еще, и неизменно приказывал оседлать лошадь, едва приближался час, когда мистер Уорд начинал свои упражнения в красноречии. И – какие мальчики бывают справедливы к своим наставникам? близнецам их новый учитель вскоре надоел, и в них даже проснулся мятежный дух.

Они обнаружили, что он невежда, тупица, да к тому же еще плохо воспитан. Джордж знал латынь и греческий намного лучше своего наставника и постоянно ловил его на грубых ошибках и грамматических промахах. Гарри, которому сходило с рук гораздо больше, чем старшему брату, передразнивал манеру Уорда есть и говорить, причем так похоже, что миссис Маунтин и даже госпожа Эсмонд невольно разражались смехом, а маленькая Фанни Маунтин захлебывалась от восторга. Госпожа Эсмонд, несомненно, скоро убедилась бы в том, что Уорд – вульгарный шарлатан, если бы не возмущение ее старшего сына, которое она стремилась подавить всей силой своей несокрушимой воли.

– Что за важность, если он и не силен в светских науках? – восклицала она. – Ведь в том, что драгоценней всего, мистер Уорд достоин быть учителем всех нас. Что, если он и неотесан? Небеса ищут своих избранников не среди знатных и богатых. Как мне хотелось бы, дети, чтобы одну книгу вы знали так же хорошо, как знает ее мистер Уорд. Это ваша грешная гордость – гордость Эсмондов – мешает вам внять ему. Идите к себе в спальню и на коленях молитесь об избавлении от этого ужасного порока.

В этот вечер Уорд повествовал о сирийце Неемане, о том, как он похвалялся реками своей земли – Аваной и Фарфаром, в суетной гордости полагая, что они превосходят целительные воды Иордана, – из чего следовала мораль, что он, Уорд, является хранителем и стражем истинных вод иорданских, а несчастные самодовольные мальчики обречены на верную погибель, если только не прибегнут к его заступничеству.

Джордж с этих пор дал волю саркастичности, которую, быть может, унаследовал от деда, – в тех случаях, когда тихий и умный мальчик прибегает к подобному оружию, он может отравить существование всей семье. Джордж подхватывал напыщенные сентенции Уорда и выворачивал их наизнанку, так что молодой священник, вне себя от ярости, чуть не давился самыми вкусными блюдами и не мог воздать должное обильному обеду. Госпожа Эсмонд гневалась на старшего сына – и особенно потому, что Гарри громко хохотал над его шутками. Упрямый мальчишка бросал ей вызов, оскорблял и высмеивал ее полномочного представителя и портил ее младшею сына! И госпожа Эсмонд решилась на отчаянную и злосчастную попытку сохранить свою власть.

Близнецам было тогда четырнадцать лет; Гарри и ростом и силой намного превосходил брата, который отличался хрупкостью сложения и на вид казался моложе своего возраста. В те дни палочный метод был признанным способом убеждения. Сержанты, школьные учителя, надсмотрщики над рабами всегда были готовы пустить в ход трость. Мистер Демпстер, шотландец-гувернер маленьких виргинцев, не раз задавал им порку в те дни, когда еще был жив их дед, и Гарри в особенности настолько привык к этому наказанию, что не придавал ему ни малейшего значения. Но во время междуцарствия, наступившего после кончины полковника Эсмонда, трость оказалась в небрежении, и молодым каслвудским джентльменам была предоставлена полная свобода. Однако теперь, когда несчастная мать убедилась, что юные мятежники восстают против ее власти и власти избранного ею помощника, она решила принудить их к повиновению силой. И посоветовалась с мистером Уордом. Сей молодой, атлетически сложенный педагог без труда отыскал главу и стих, оправдывающие путь, который ему хотелось избрать, – впрочем, в ту эпоху никто не сомневался в полезности телесных наказаний. Мистеру Уорду жизнь в Каслвуде пришлась очень по вкусу, и, надеясь утвердиться там, он вначале всячески льстил мальчикам. Но они смеялись над его лестью, презирали его за дурные манеры и вскоре начали открыто зевать на его проповедях, – чем милостивее была с ним их мать, тем меньше нравился он им, и к этому времени наставник и его воспитанники уже искренне ненавидели друг друга. Миссис Маунтин, верный друг близнецов – и особенно Джорджа, с которым, по ее мнению, мать обходилась очень несправедливо, – предупреждала мальчиков, что против них готовится что-то недоброе, и просила их быть осторожнее.

– Уорд так и расстилается перед вашей маменькой. Просто сил нет слушать, как он льстит и как чавкает – мерзкий пролаза! Будьте осмотрительны, бедненькие мои, хорошенько учите уроки и не сердите своего учителя. А то быть беде, я это верно знаю. В прошлый вторник ваша маменька говорила о вас с майором Вашингтоном, когда я вошла в комнату. Не нравится мне этот майор Вашингтон, сами знаете. И нечего говорить «ну, Маунти!», мистер Гарри. Ты ведь всегда стоишь за своих друзей.

Майор, конечно, и высок, и красив, и, может быть, отличный человек, да только, на мой взгляд, ведет он себя как старик, а не как молодым людям положено. Вот ваш папенька, голубчики мои, и мои бедняга Маунтин, когда были прапорщиками в полку Кингсли, успели покуралесить – было бы им чем помянуть молодость. А скажите-ка, чем ее майор Вашингтон помянет? Ничем! Ну, так в прошлый вторник вхожу я в гостиную, а он там с вашей маменькой беседует – и я знаю, говорили они про вас, потому что он сказал: «Дисциплина есть дисциплина, и ее необходимо поддерживать. Распоряжаться в доме может только один человек, и у себя, сударыня, вы должны быть полной хозяйкой».

– Он и мне говорил то же самое! – воскликнул Гарри. – Он сказал, что не любит вмешиваться в чужие дела, но что наша матушка очень рассержена – вне себя от гнева, сказал он, и просил меня слушаться мистера Уорда, а главное, уговорить Джорджа, чтобы он его слушался.

– Пусть майор Вашингтон распоряжается в своем доме, а не в моем, надменно произнес Джордж. И все предостережения, вместо того, чтобы пойти ему на пользу, только укрепили его упрямство и высокомерие.

На следующий же день разразилась буря ж кара обрушилась на главу маленького мятежника. Во время утренних занятий между Джорджем и мистером Уордом вспыхнула ссора. Мальчик вел себя очень дерзко без всякой на то причины. Даже брат, всегда готовый встать на его сторону, вмешался и сказал, что он не прав. Мистер Уорд сдержался – загнать пробку поглубже в бутылку и подавить гнев, не дав ему сразу же воли, называется «сдержаться» – и сказал, что сообщит о случившемся госпоже Эсмонд. После обеда мистер Уорд попросил ее милость остаться и достаточно беспристрастно изложил ей суть их ссоры.

Он сослался на Гарри, и бедняжке Гарри пришлось подтвердить все сказанное учителем.

Джордж, стоя у камина под портретом деда, высокомерно заявил, что мистер Уорд говорит совершеннейшую правду.

– Быть наставником подобного ученика – нелепо, – начал мистер Уорд и произнес длинную речь, обильно уснащенную обычными ссылками на Писание, при каждой из них нераскаянный Джордж улыбался и презрительно хмыкал. В завершение Уорд обратился к ее милости с просьбой разрешить ему удалиться.

– Но прежде вы должны будете наказать этого дерзкого и непослушного ребенка! – ответила госпожа Эсмонд, которая во время филиппики Уорда приходила во все больший гнев, только усугубляемый поведением ее сына.

– Наказать! – воскликнул Джордж.

– Да, сударь, наказать! Если ласки и увещевания бессильны против твоей гордыни, придется научить тебя послушанию другим способом. Я наказываю тебя сейчас, непокорный мальчишка, для того, чтобы спасти от горшей кары в иной жизни! Распоряжаться в доме может только один человек, н у себя я должна быть полной хозяйкой. Вы накажете этого, упрямого негодника, мистер Уорд, как мы с вами уговорились, и если он посмеет сопротивляться, вам помогут надсмотрщики и слуги.

Вдова, несомненно, сказала что-то в этом духе, но только, с многочисленными гневными ссылками на Писание, которые смиренному летописцу воспроизводить, однако, не подобает. Постоянно обращаться к священным книгам и приспосабливать их заветы к своим целям, постоянно впутывать небесные силы в свои, частные дела и страстно призывать их к вмешательству в собственные семейные ссоры и неприятности, претендовать на близкое знакомство с помыслами и путями небес, которое позволило бы грозить ближнему своему их громами, и точно знать судьбу, уготованную провидением и этому нечестивцу, и всем другим, кто смеет не соглашаться с вашим непогрешимым мнением, – вот. чему научил нашу простодушную вдову ее молодой и неукротимый духовный наставник, но не думаю, чтобы наука эта принесла ей большое утешение.

Во время обличительной речи своей матушки, – и, возможно, вопреки ей, Джордж Эсмонд вдруг почувствовал, что был не прав.

– «Распоряжаться в доме может только один человек, и вы должны быть хозяйкой» – я знаю, кто первый сказал эти слова, – мысленно произнес он, бледнея, – и… и… я знаю, матушка, что вел себя с мистером Уордом очень дурно.

– Он сказал, что виноват! Он просит прощения! – воскликнул Гарри. Молодец, Джордж! Ведь этого достаточно, верно?

– Нет, этого недостаточно! – вскричала миниатюрная дама. – Непокорный сын должен понести кару за свою непокорность. Когда я упрямилась в детстве, – что иногда случалось до того, как мой дух переменился и исполнился смирения, – маменька наказывала меня, и я покорно терпела наказание. Того же я жду и от Джорджа. Прошу вас исполнить ваш долг, мистер Уорд.

– Погодите, маменька! Вы не понимаете, что вы делаете, – сказал Джордж в чрезвычайном волнении.

– Я знаю, неблагодарный, что тот, кто жалеет розги, губит свое чадо, ответила госпожа Эсмонд, присовокупив еще несколько подобных же афоризмов. Джордж слушал ее, весь бледный, с отчаянием в глазах.

На каминной полке под портретом полковника стояла чашка, которой вдова очень дорожила, так как именно из этой чашки всегда пил чай ее отец. Джордж внезапно взял чашку в руки, и по его побледневшему лицу скользнула непонятная улыбка.

– Повремените минуту. Не уходите, – обратился он к матери, которая уже направилась к двери. – Вы ведь… вы очень любите эту чашку, матушка? Гарри с удивлением посмотрел на брата. – Если я разобью ее, она уже никогда не будет целой, не так ли? Никакие заклепки не сделают ее целой. Чашку моего любимого дедушки! Я вел себя дурно. Мистер Уорд, я прошу у вас прощения. Я постараюсь исправиться.

Вдова бросила на сына негодующий, исполненный презрения взгляд.

– Я думала, – сказала она, – я думала, что Эсмонд не может быть трусом, но… – Тут она вскрикнула, потому что Гарри с воплем кинулся к брату, протягивая руки.

Джордж посмотрел на чашку, поднял ее повыше, разжал пальцы и уронил ее на мраморную каминную доску.

– Поздно, Хел, – сказал он. – Она уже никогда не будет целой, никогда. А теперь, матушка, я готов, раз таково ваше желание. Может быть, вы придете посмотреть, трус ли я? Ваш слуга, мистер Уорд. Слуга? Раб! Когда я в следующий раз увижу мистера Вашингтона, сударыня, я поблагодарю его за совет, который он вам дал.

– Да исполняйте же ваш долг, сударь! – воскликнула миссис Эсмонд, топнув ножкой.

И Джордж, низко поклонившись мистеру Уорду, почтительно попросил его первым пройти в дверь.

– Остановите их, матушка! Ради бога! – крикнул бедный Хел. Но в сердце миниатюрной дамы кипела ярость, и она осталась глуха к мольбам мальчика.

– Ты рад его оправдывать! – вскричала она. – Но это будет сделано, даже если я буду вынуждена сделать это сама! – И Гарри с лицом, омраченным печалью и гневом, покинул комнату через ту же дверь, через которую только что вышли мистер Уорд и Джордж.

Вдова бросилась в кресло и некоторое время сидела неподвижно, невидящим взглядом уставившись на разбитую чашку. Затем она наклонила голову к двери полудюжину этих резных дверей красного дерева полковник выписал из Европы. Некоторое время стояла глубокая тишина, а затем раздался громкий крик, заставивший вздрогнуть бедную мать.

Мгновение спустя на пороге появился мистер Уорд – лоб его был залит кровью, лившейся из глубокой раны, а за ним шел Гарри, сверкая глазами и размахивая маленьким охотничьим ножом, который всегда висел вместе с другим оружием полковника на стене в библиотеке.

– И пусть! Это сделал я! – заявил Гарри. – Я не мог стерпеть, чтобы этот мужлан бил моего брата, и когда он занес над ним руку, я бросил в него большую линейку. Я не мог удержаться. Я не собираюсь этого терпеть, и если кто-нибудь поднимет руку на меня или на моего брата, он мне заплатит за это жизнью, – кричал Гарри, размахивая ножом.

Вдова громко ахнула, а потом вздохнула, глядя на юного победителя и его жертву. Должно быть, она испытала невыразимые муки за те несколько минут, пока оставалась в столовой одна, и удары, которые в ее воображении ложились на спину ее первенца, исполосовали ей сердце. Она жаждала прижать к нему обоих своих мальчиков. Гнев ее прошел. И вполне вероятно, что ловкость и благородство младшего сына привели ее в восхищение.

– Ты гадкий непослушный мальчик, – сказала она чрезвычайно благодушным голосом. – Ах, бедный мистер Уорд! Ударил вас – какой негодник! Большой линейкой папеньки? Из черного дерева? Положи ножик, милый! Генерал Уэбб подарил его моему отцу после осады Лилля. Дайте я промою вам рану, мой добрый мистер Уорд – слава богу, что не случилось хуже. Маунтин! Принесите мне пластырь – он лежит в среднем ящике лакированного шкафчика. А вот и Джордж! Надень жилет и сюртук, дитя мое. Ты согласился вытерпеть наказание, и этого достаточно. Гарри, попроси у доброго мистера Уорда прощения за свою греховную несдержанность – и я от всего сердца прошу его простить тебя. Старайся укрощать свою вспыльчивость, милый… и помолись, чтобы твои проступок был прощен. Мой сын! О мой сын! – И, не в силах более сдерживать слезы, она обняла своего первенца, а Гарри, положив нож, с неохотой подошел к мистеру Уорду и сказал:

– Прошу у вас прощения, сэр. Но я не мог сдержаться, даю слово чести. Я не мот стерпеть, чтобы моего брата ударили.

Вдова посмотрела на бледное лица Джорджа и испугалась. В ответ на ее виноватые ласки он холодно поцеловал мать в лоб и высвободился из ее объятий.

– Вы хотели поступить, как лучше, матушка, – сказал он. – А я был неправ. Но чашка разбита, и вся королевская конница, и вся королевская рать не смогут вновь сделать ее целой. Но ничего… поставьте ее вот так, и трещина не будет заметна.

И госпожа Эсмонд вновь растерянно посмотрела на сына, а он поставил разбитую чашку на ее обычное место. Вдова почувствовала, что уже не имеет над ним власти. Он оказался сильнее. Но она об этом не жалела – ведь женщины любят не только побеждать, но и быть побежденными; в с этой минуты юный джентльмен стая хозяином Каслвуда. Его мать восхищенно смотрела, как он повернулся к Гарри, с милостивой снисходительностью протянул ему руку в сказал «благодарю тебя, брат!» – так, словно он был венценосцем, а Гарри генералом, помогшим ему выиграть решающую битву.

Затем Джордж подошел к мистеру Уорду, который с жалким видом все еще промывал глаза и ссадину на лбу.

– Я прошу у вас прощения за выходку Гарри, сэр, – величественно сказал он. – Видите ли, хотя мы и очень молоды, но мы джентльмены и не можем спокойно снести оскорбление от человека нам постороннего. Я покорился бы, потому что так пожелала матушка, но я рад, что она передумала.

– А какое же удовлетворение получу я, сударь? – осведомился мистер Уорд. – Кто загладит оскорбление, нанесенное мне?

– Мы очень молоды, – повторил Джордж со старомодным поклоном, – Скоро нам исполнится пятнадцать лет. Любое удовлетворение, принятое между джентльменами…

– И это, сударь, вы говорите проповеднику слова божьего! – вздрогнув, возопил мистер Уорд, который отлично знал, что оба мальчика прекрасно фехтуют, и десятки раз терпел поражение и от того, и от другого.

– Но ведь вы еще не священник. И мы думали, что вы хотите, чтобы вас считали джентльменом. Мы не знали.

– Джентльменом? Я христианин, сударь! – в ярости объявил Уорд, сжимая свои огромные кулаки.

– Ну, а если вы не хотите драться, почему вы отказываетесь простить? вмешался Гарри. – Если же вы не хотите простить, то почему вы отказываетесь драться? Вот это, по-моему, и есть рогатый силлогизм. – И он рассмеялся своим веселым заразительным смехом.

Впрочем, этот смех не шел ни в какое сравнение с хохотом, который раздался несколько дней спустя, когда ссора была кое-как улажена, а лоб мистера Уорда почти зажил и злополучный наставник, по своему обыкновению, произносил вечернюю проповедь. Он надеялся силой красноречия вновь внушить мальчикам почтение к себе и пробудить в своей маленькой пастве былой восторг – он пытался преодолеть их несомненное равнодушие, он умолял небо исполнить прежним жаром их холодные сердца и ниспослать озарение тем, кто был готов отпасть. Но тщетно! Вдова более не обливалась слезами, слушая его обличения, не восхищалась громогласными метафорами и уподоблениями, не бледнела при самых палящих угрозах, которыми он уснащал свои тирады. Более того нередко, сославшись на головную боль, она сразу же уходила к себе, и в этих случаях остальные бывали холоднее льда. Так вот: однажды вечером Уорд, все еще отчаянно старавшийся вернуть себе попранную власть, избрал темой проповеди прелесть покорности, распущенный дух нынешнего века и необходимость во всем повиноваться нашим духовным и светским властителям.

– Ибо для чего, дорогие друзья, – величаво вопросил он (у него была привычка задавать чрезвычайно скучные вопросы и тут же давать на них само собой разумеющиеся ответы), – для чего назначаются правители, как не для того, чтобы нами кто-то управлял? Для чего нанимают наставников, как не для того, чтобы учить детей? (Здесь он уставился на мальчиков.) Для чего ферула… – Тут он запнулся, и на его лице, повернутом к юным джентльменам, появилась растерянность. Их взгляд напомнил ему о житейском значении последнего злосчастного слова. Поперхнувшись, он стукнул кулаком по столу. Для чего, говорю я, ферула власти…

– «Ферула» значит «линейка», – сказал Джордж, глядя на Гарри.

– Линейка! – повторил Гарри и поднес руку ко лбу над глазом, к тому самому месту, где чело бедного учителя еще хранило след недавней стычки.

Линейка – ха-ха-ха! Удержаться было невозможно. Мальчики расхохотались. Смешливая миссис Маунтин не замедлила к ним присоединиться, а малютка Фанни, которая всегда вела себя на этой вечерней церемонии очень чинно и тихо, тут весело заворковала и захлопала в ладоши, радуясь общему смеху, хотя и не понимая, чем он вызван.

Это было уже слишком. Мистер Уорд захлопнул лежавшую перед ним книгу, в нескольких сердитых, но выразительных и мужественных словах высказал свое намерение никогда больше не тратить слов в стенах этого дома и покинул Каслвуд, не вызвав ни малейших сожалений у госпожи Эсмонд, которая всего три месяца назад души в нем не чаяла.

Глава VI. Виргинцы отправляются путешествовать

После отбытия ее злополучного духовного наставника и домашнего священника госпожа Эсмонд и ее первенец как будто совсем помирились; однако на Джорджа ссора с матерью, хотя он никогда об этом не говорил, произвела, по-видимому, тягчайшее впечатление, – во всяком случае, вскоре после описанных домашних бурь он заболел лихорадкой и в горячечном бреду раза два пронзительно кричал: «Разбита! Разбита! Она никогда уже не станет целой!» И безмолвный ужас сжимал сердце матери, ни на минуту не отходившей от своего бедного мальчика, который всю ночь беспокойно метался по постели. Перед этим недугом ее искусство оказалось бессильным: Джорджу становилось все хуже, и ему не помогали никакие снадобья из аптечки достойной вдовы, которыми она столь щедро пичкала своих подданных. Бедной женщине пришлось выдержать еще одно унижение, – однажды мистер Демпстер увидел, что вдова на своей лошадке подъезжает к его дверям. Она прискакала в метель, чтобы умолять его прийти на помощь ее бедному мальчику.

– Я перешагну через свою обиду, сударыня, – сказал он, – как вы перешагнули через свою гордость. Дай бог, чтобы я не опоздал помочь моему милому ученику!

Он сложил в сумку ланцет и весь небольшой запас имевшихся у него лекарств, кликнул своего единственного слугу – мальчика-негра, запер свою хижину и возвратился в Каслвуд. В эту ночь, как и в последующие дни, не раз казалось, что бедняжка Гарри вот-вот станет наследником Каслвуда, однако искусство мистера Демпстера победило лихорадку, приступы постепенно стали слабеть, и Джордж почти совсем поправился. Ему была предписана перемена воздуха, рекомендована даже поездка в Англию, но тут пришлось вспомнить, что вдова рассорилась с английской родней своих сыновей – из-за собственной вспыльчивости, как она теперь с раскаянием признала. Поэтому было решено, что юные джентльмены совершат путешествие по востоку и северу страны, и вот в сопровождении мистера Демпстера, снова ставшего их гувернером, и двух слуг они отбыли в Нью-Йорк, а оттуда по прекрасному Гудзону добрались до Олбани, где их принимали самые видные семьи колонии, а затем посетили французские провинции, где встретили самый радушный прием благодаря лестным рекомендательным письмам. Гарри ходил на охоту с индейцами, добывал меха и стрелял медведей, а Джордж, никогда не любивший подобных развлечений и к тому же еще не совсем оправившийся после своей болезни, стал любимцем французских дам, которые редко встречали молодых англичан, столь бегло говоривших по-французски. И Джордж так усовершенствовался в произношении, что теперь легко мог бы сойти за француза. Все соглашались, что он настоящий красавец. Менуэт он танцевал с чрезвычайным изяществом. Он сразу же запоминал модные песни и романсы, только что привезенные из Франции, и превосходно играл их на скрипке – и не пел лишь потому, что как раз в это время у него ломался голос, переходя из дисканта в бас; в довершение всего, к величайшей зависти бедняги Гарри, как раз тогда отправившегося на медвежью охоту, он дрался на дуэли с юным прапорщиком Овернского полка шевалье де ла Жаботьером, которому проколол плечо, после чего они поклялись в вечной дружбе. Мадам де Муши, супруга суперинтенданта, сказала, что счастлива пять, имеющая такого сына, н написала госпоже Эсмонд весьма малое письмо, восхваляя поведение мистера Джорджа. Боюсь, мистер Уитфилд был бы не слишком доволен, знай он, в какой восторг привела вдову доблесть Джорджа.

Когда по истечении десяти восхитительных месяцев близнецы вернулись домой, их мать была поражена, увидев, насколько они выросли и повзрослели. Особенно вытянулся Джордж – он был теперь одного роста со своим младшим братом. Когда они пудрили волосы, их невозможно было отличить друг от друга, но простота деревенского обихода позволяла пренебрегать этой сложной процедурой, и наша юные джентльмены обычно не прибегали к пудре, а только подвязывали лентой свои волосы – Джордж иссиня-черные, а Гарри белокурые.

Читатель, по доброте своей ознакомившийся с первыми страницами безыскусственной биографии мистера Джорджа Эсмонда, несомненно, заметил, что этот молодой человек был по натуре ревнив и мятежен, великодушен, кроток и не способен на ложь; однако, слишком благородный, чтобы мстить, он тем не менее не умел забывать причиненные ему обиды. Отправляясь путешествовать, Джордж не питал особо добрых чувств к некоему достойному джентльмену, чье имя впоследствии стало одним из самых знаменитых в мире; и когда он вернулся, его мнение о друге его матери я деда ни на йоту не изменилось. Мистер Вашингтон, в то время едва достигший совершеннолетия, казался, да и ощущал себя много старше своего возраста. Его поведение неизменно отличалось необычайной простотой и серьезностью – он с самых юных лет управлял делами своей матери и всей семьи и пользовался среди соседей-помещиков уважением, какое нелегко было бы заслужить человеку и вдвое старше.

Миссис Маунтин, подруга и компаньонка госпожи Эсмонд, нежно любившая и обоих мальчиков, и свою покровительницу, несмотря на достоянные ссоры с этой последней и ежедневные угрозы в скором времени покинуть ее кров, обладала незаурядным эпистолярным талантом и писала близнецам во время их странствий очень забавные и интересные письма. Туе следует упомянуть, что миссис Маунтин тоже была ревнивой натурой, а кроме того – великой свахой, а потому воображала, будто все питают намерение сочетаться браком со всеми остальными. Стоило приехать в Каслвуд неженатому мужчине, и Маунтин уже приписывала ему матримониальные замыслы в отношении хозяйки дома. Она твердо верила, что гнусный мистер Уорд пытался ухаживать за вдовой, и не сомневалась, что он ей нравится. Она знала, что мистер Вашингтон собирается жениться, была убеждена, что столь практичный молодой человек будет подыскивать себе богатую невесту. Ну, а разница в возрасте, так пусть майор (он был майором милиции) и моложе госпожи Эсмонд на пятнадцать лет – что из того? Ведь в их семье подобные браки – не редкость; на сколько лет миледи, ее матушка, была старше полковника, когда выходила за него? Когда стала его женой и так ревновала бедного полковника, что ни на шаг его от себя не отпускала! Бедный, бедный полковник! После смерти жены он тут же очутился под башмаком дочки. А она, по примеру матушки, конечно, снова выйдет замуж, можете не сомневаться. Госпожа Эсмонд была сущей пигалицей – менее пяти футов росту на самых высоких каблуках и с самой высокой прической, а мистер Вашингтон ростом был в добрых шесть футов два дюйма и широкоплеч. Высокие же и широкоплечие мужчины всегда женятся на пигалицах; откуда следовало, что мистер Вашингтон обязательно должен иметь виды на вдову. Что могло быть логичнее такого вывода?

Она сообщила эти мудрые заключения своему мальчику (как она называла Джорджа), а он просил ее во имя всего святого не давать воли языку. Это она сделать может, отвечала миссис Маунтин, но вот держать всегда закрытыми глаза ей никак не удастся; после чего она принялась описывать сотни всяких случаев, которые произошли за время его отсутствия и, как ей казалось, подтверждали ее правоту. Сообщила ли Маунтин свои милые подозрения его брату, сурово спросил Джордж. Нет. Ведь ее мальчик – Джордж, а Гарри мальчик своей матери.

– Она больше любит его, а я больше люблю тебя, Джордж, – вскричала Маунтин. – А кроме того, поговори я с ним, он сразу же обо всем расскажет матери. Бедняжка Гарри не умеет молчать – а тогда у меня с ее милостью выйдет хорошенькая ссора!

– Я прошу тебя, Маунтин, молчать об этом, – произнес мистер Джордж с величайшим достоинством. – Иначе мы с тобой тоже поссоримся. Ни мне и никому другому на свете ты и заикаться не должна о столь нелепом подозрении.

Нелепом? Почему же нелепом? Мистер Вашингтон постоянно бывает у вдовы. Его имя не сходит с ее уст. Она без конца хвалит его сыновьям и ставит в пример. Она всегда советуется с ним о хозяйстве и делах имения. Она не купила ни одной лошади и не продала ни одного бочонка табака, не узнав предварительно его мнения. Одна из комнат в Каслвуде уже получила название «комната мистера Вашингтона». Когда он уезжает, то оставляет та» одежду и саквояж!

– О Джордж, Джордж! Настанет день, когда он не уедет! – простонала Маунтин, которая, разумеется, постоянно возвращалась к запретной теме.

Мистер Джордж в обращении с фаворитом своей матери пускал теперь в ход всю свою ледяную вежливость, которая весьма раздражала достойного джентльмена, либо жгучие сарказмы, через которые тот прорывался так, как прорывался через колючие заросли во время своих частых охотничьих прогулок с Гарри Уорингтоном, пока Джордж, удалившись в свои шатры, занимался математикой, французским языком или латынью, томясь в учебной комнате и чувствуя себя все более и более одиноким.

Однажды Гарри отлучился из дому с какими-то своими приятелями (боюсь, что в выборе друзей он далеко не всегда бывал осмотрителен, и мистер Вашингтон составлял среди них скорее исключение), когда этот последний приехал в Каслвуд. Он был так внимателен и нежен с хозяйкой дома, а она встретила его с такой сердечностью, что ревность Джорджа Уорингтона чуть-чуть не вырвалась наружу. Но оказалось, что это был прощальный визит. Майор Вашингтон отправлялся в длительное и опасное путешествие – к западной границе Виргинии и еще дальше. В течение последнего времени французы все чаще вторгались на нашу территорию. Правительство метрополии, так же, как и виргинские и пенсильванские власти, было встревожено этой воинственностью хозяев Луизианы и Канады. Французские солдаты уже согнали немало наших поселенцев с их земель, и губернаторы английских провинций решили положить конец этим набегам или хотя бы выразить протест.

Границы своих американских владений мы определяли согласно принципу, во всяком случае, удобному для колонистов. Принцип этот заключался в следующем: те, кому принадлежало побережье, имели право и на псе внутренние земли вплоть до Тихого океана – другими словами, английские договоры устанавливали только южный и северный рубежи американских колоний Британии, в западном же направлении они ничем не были ограничены. Французы, однако, владея колониями на севере и на юге континента, стремились соединить их по Миссисипи, реке Святого Лаврентия и цепи Великих внутренних озер, расположенных к западу от английских владений. Когда в 1748 году между Францией и Англией был подписан мир, вопрос о колониях остался неулаженным, и ему предстояло вновь стать причиной раздора, едва одно из этих королевств собралось бы с силами, чтобы потребовать его разрешения в свою пользу. Положение обострилось к 1753 году, когда английские и французские поселенцы столкнулись на реке Огайо. Разумеется, помимо французов и англичан, существовали и другие люди, считавшие себя законными хозяевами территории, за которую сражались дети их Белых Отцов, – речь шла об индейцах, исконных собственниках этих земель. Однако мудрецы в Сент-Джеймском дворце и в Версале благополучно предпочли считать указанный спор делом одних только европейцев, а не краснокожих, и лишили этих последних права участия в нем, хотя обе тяжущиеся стороны в случае необходимости охотно прибегали к помощи их томагавков.

Некая земельная компания, носившая название «Компания Огайо», получила от виргинского правительства земли по берегам этой реки, а затем в ее владения вторглись французские отряды и бесцеремонно выгнали оттуда английских поселенцев. Те попросили о защите виргинского губернатора мистера Динуидди, который решил отправить к командующему французскими войсками на Огайо посланника с требованием прекратить вторжения на территорию его величества короля Георга.

Мистер Вашингтон, понимая, какую возможность отличиться дает подобная миссия молодому человеку вроде него, поспешил предложить вице-губернатору свои услуги и, оставив свой виргинский дом, поместье и все занятия, отправился с его поручением к французскому командующему. В сопровождении проводника, переводчика и нескольких слуг бесстрашный молодой посол осенью 1753 года по индейским тропам пробрался от Уильямсберга почти к самым берегам озера Эри и встретился с французом в форте Ле-Беф. Ответ этого высокопоставленного офицера был краток: ему приказано удерживать этот край и изгнать из него всех англичан. Французы открыто объявили о своем намерении завладеть Огайо. И с этим грубым ответом посланцу Виргинии пришлось пуститься в трудный и опасный обратный путь через дремучие леса и замерзшие реки, находя дорогу по компасу и ночуя в снегу у костра.

Гарри Уорингтон клял свою злосчастную судьбу – уехав на петушиный бой, он упустил возможность принять участие в предприятии куда более благородном и интересном. А майор Вашингтон по возвращении из поездки, во время которой он выказал столько героизма и скромности, продолжал пользоваться особым расположением хозяйки Каслвуда. Она постоянно ставила его в пример сыновьям.

– Ах, Гарри! – повторяла она. – Только подумать, что ты тратишь время на петушиные бои и лошадиные скачки, а майор в диких лесах должен был беречься французов и сражаться с замерзающими реками! Ах, Джордж! Ученость, разумеется, прекрасная вещь, но мне хотелось бы, чтобы мой старший сын послужил и своей родине!

– Я буду очень рад вернуться в отчизну и поступить там на службу, отвечал Джордж. – Не хотите же вы, чтобы я служил под командой мистера Вашингтона в его новом полку или попросил бы офицерский чин у мистера Динуидди?

– Эсмонд может принять офицерский чин только от короля! – возразила благородная дама. – И я скорее пойду с сумой, чем стану просить милости у вице-губернатора мистера Динуидди.

В это время мистер Вашингтон набирал полк – под эгидой виргинского правительства, предоставившего ему для этой цели весьма скудные средства – и намеревался с его помощью воспрепятствовать французским притязаниям более успешно, нежели это удалось ему, когда он был только послом. Власти уже отправили на запад небольшой отряд под командованием полковника Трента с приказом утвердиться там и отражать все нападения врага. Французские войска, численно значительно превосходившие наши, встретились с английскими аванпостами, которые пытались укрепиться на границе Пенсильвании в том месте, где теперь вырос огромный город Питтсбург. Виргинский офицер, имевший в своем распоряжении только сорок солдат, не мог оказать никакого сопротивления двадцатикратно сильнейшему неприятелю, который появился перед его недостроенным фортом. Французы позволили ему спокойно уйти, а сами завладели его крепостью, завершили ее постройку и назвали ее фортом Дюкен в честь канадского губернатора. Вплоть до этого времени не произошло еще никаких открытых военных действий. Войска двух враждующих держав противостояли друг другу, пушки были заряжены – но никто еще не отдал команды: «Пли!» Как странно, что молодому виргинскому офицеру выпало на долю произвести в первобытном пенсильванском лесу роковой выстрел – и разбудить войну, которой суждено было длиться шестьдесят лет, захватить всю его родную страну и перекинуться в Европу, стоить Франции ее американских владений, отторгнуть от нас наши американские колонии и создать великую западную республику, а затем, утихнув в Новом Свете, вновь разбушеваться в Старом, причем из мириад участников этой гигантской схватки величайшая слава досталась тому, кто нанес первый удар!

Сам же он и не подозревал о том, что готовила ему судьба. Простой деревенский джентльмен, он, желая послужить своему королю и исполнить свой долг, добровольно взял на себя миссию посла и выполнил ее безупречно. В следующем году, командуя небольшим полком провинциальной милиции, он отправился в поход против французов. Встретившись с их авангардом, он открыл огонь и убил вражеского офицера. Затем ему пришлось отступить, а позже и капитулировать перед превосходящими силами французов. 4 июля 1754 года молодой полковник вывел свой небольшой отряд из маленького форта, где они наспех укрепились (назвав эту крепость «фортом Необходимость»), уступил его без боя победителю и отправился восвояси.

На этом его военная карьера прервалась: после бесплодного и бесславного похода его полк был распущен. Удрученный, исполнившийся смирения, молодой офицер через некоторое время навестил своих старых друзей в Каслвуде. Он был еще совсем юношей и, возможно, перед началом своей первой кампании не только питал радужные надежды на успех, но и высказывал их вслух.

– Я был сердит на вас, когда мы расстались, – сказал он Джорджу Уорингтону, протягивая ему руку, которую тот горячо пожал. – Мне казалось, Джордж, что вы считали ничтожными и меня, и мой полк. Я думал, что вы посмеиваетесь над нами, и это меня очень сердило. Я слишком много хвастался нашими будущими победами.

– Нет-нет, Джордж, вы сделали все, что было в ваших силах, – возразил его собеседник, в чьей душе былую ревность заслонило сочувствие к несчастью давнего друга их семьи. – Все понимают, что сто пятьдесят измученных голодом солдат, оставшихся почти без пороха, не могли противиться вооруженному до зубов неприятелю, к тому же впятеро превосходившему их численностью; те же, кто знает мистера Вашингтона, не сомневаются, что он исполнил свой долг до конца. Мы с Гарри в прошлом году видели французов в Канаде. Они повинуются единой воле, а в наших провинциях каждый губернатор поступает по-своему. Французы послали против вас королевские войска…

– О, если бы у нас тут были королевские войска! – вскричала госпожа Эсмонд, гордо откинув голову. – Дайте нам два-три хороших английских полка, и французы побегут. – Вы презираете провинциальную милицию, и после нашей неудачи я ничего не могу вам возразить, – мрачно ответил полковник. – Но когда я был тут в прошлый раз, вы верили в меня! Разве вы не помните, какие победы вы пророчили мне… и как я сам, наверное, хвастал за стаканом вашего превосходного вина? Но все эти прекрасные мечты теперь рассеялись. Вы, сударыня, только по доброте своей оказали такой ласковый прием жалкому неудачнику. – И молодой солдат грустно поник головой.

Чувствительный Джордж Уорингтон был растроган этим безыскусственным признанием и искренней печалью. Он уже хотел сказать мистеру Вашингтону несколько дружеских слов ободрения, но его матушка, к которой обращался полковник, опередила его.

– Только по доброте, полковник Вашингтон? – сказала вдова. – Мне не приходилось слышать, чтобы наш пол отворачивался от своих друзей лишь потому, что они несчастны.

И она сделала полковнику изящнейший реверанс, который тотчас пробудил в груди ее сына ревность еще злейшую, чем прежде.

Глава VII. Приготовления к войне

Что может дать человеку больше права на сочувствие, чем храбрость, молодость, красота и несчастье? Будь у госпожи Эсмонд хоть двадцать сыновей, почему это должно было препятствовать ей восхищаться молодым воином? И комната мистера Вашингтона стала теперь еще больше комнатой мистера Вашингтона. Вдова бредила им и повсюду восхваляла его. Она даже чаще, чем прежде, указывала сыновьям на его достоинства и сравнивала высокие добродетели полковника с погоней за удовольствиями, которой предается Гарри (легкомысленный шалопай!), и с вечным корпением Джорджа над книгами. Эти неумеренные похвалы, да еще в устах его матери, отнюдь не уменьшали неприязни Джорджа к мистеру Вашингтону. Он продолжал лелеять демона ревности в своей душе до тех пор, пока, вероятно, не стал в тягость и самому себе и окружающим. Шутки его были теперь столь изощренными, что простодушная госпожа Эсмонд их не понимала и совсем терялась от этих сарказмов, не зная, чем объяснить его угрюмую желчность.

Тем временем в мире происходили события, которым суждено было оказать влияние на судьбу всех членов нашего скромного семейства. Ссора между французскими и английскими североамериканцами из колониальной превратилась в национальную. В Канаду уже прибыли подкрепления из Франции, а в Виргинии ожидались английские войска.

«Увы, дорогой друг! – писала из Квебека мадам де Муши своему юному приятелю Джорджу Уорингтону. – Сколь немилостива к нам судьба! Я уже вижу, как вы покидаете объятия обожаемой матери, чтоб кинуться в объятия Беллоны. Я вижу раны, покрывающие вас после многих сражений. И мне трудно желать победы нашим лилиям, когда вы готовитесь к битве под знаменем британского льва. Есть вражда, которую не приемлет сердце, – и в эти дни тревог ее, конечно, нет между нами. Все ваши здешние друзья шлют поклоны и приветы вам и господину Любителю Медвежьей Травли, вашему брату (этому бесчувственному Ипполиту, который предпочитал радости охоты изящной беседе наших дам!). Ваш друг, ваш враг шевалье де ла Жаботьер жаждет встретиться со своим великодушным противником на полях Марса. Его превосходительство господин Дюкен говорил о вас вчера вечером за ужином. Господин Дюкен и мой муж шлют своему юному другу поклон, к которому присоединяет самые лучшие свои пожелания искренне ваша президентша де M уши».

«Знамя британского льва», упомянутое прекрасной корреспонденткой Джорджа, действительно было уже развернуто, и под ним собиралось немало королевских солдат. Им предстояло отобрать у французов все, что они успели захватить в английских владениях. В Америке на средства короля было набрано два полка, а из метрополии туда отплыл флот с еще двумя полками под командованием опытного ветерана. В феврале 1755 года коммодор Кеппел на знаменитом корабле «Центурионе», на котором Энсон совершил свое кругосветное плаванье, прибыл в Хемптон-Родс в сопровождении еще двух военных кораблей, имея на борту генерала Брэддока со штабом и частью армии. Командующим генерала Брэддока назначил герцог. Сто лет назад герцога Камберлендского называли в Англии просто «герцог» – как впоследствии еще одного знаменитого полководца. Конечно, вышеупомянутый принц не был столь велик, как считали его приверженцы, но уж наверное не был он и так плох, как утверждали его враги. Вслед за генералом принца Уильяма прибыли транспортные суда, привезшие множество припасов, солдат и денег.

Великий человек высадил свои войска в Александрии на реке Потомак и отбыл в Аннаполис в Мэриленде, куда созвал на совет губернаторов всех колоний и потребовал, чтобы они добились от своих провинций существенной помощи в этом общем деле.

Прибытие генерала и его маленькой армии вызвало чрезвычайное волнение во всех провинциях, а больше всего – в Каслвуде. Гарри немедля отправился в Александрию, чтобы посмотреть военный лагерь. Стройные ряды палаток, бодрая музыка флейт и барабанов привели его в восторг. Он тут же перезнакомился с офицерами обоих полков и мечтал только о том, чтобы отправиться с ними в поход, а тем временем был желанным гостем за их столом.

Госпожа Эсмонд была очень довольна, что ее сыновьям представился случай побыть в обществе благородных английских джентльменов. Она не сомневалась, что такое знакомство может пойти им только на пользу и что офицеры, прибывшие из Англии, совсем не похожи на приятелей Гарри – виргинских помещиков, любителей скачек и петушиных боев, и на судейских, стряпчих и прихлебателей, окружавших вице-губернатора. Госпожа Эсмонд с необыкновенной зоркостью распознавала льстецов в чужих домах. А к небольшому правительственному кружку в Уильямсберге она относилась с особой насмешливостью, от души презирая тамошний этикет и смехотворные претензии на знатность.

Что же касается общества королевских офицеров, то мистер Гарри и его старший брат только улыбались, слушая похвалы, которые их матушка расточала элегантности и безупречным манерам господ армейцев. Если бы достойной даме была известна вся истина, если бы она слышала их шуточки и песни, которые они распевали за вином и пуншем, если бы она видела, в каком состоянии многих из них уносили после пирушки к ним на квартиры, она не стала бы с такой горячностью рекомендовать их общество своим сыновьям. Солдаты и офицеры наводнили окрестности города, пугая мирных фермеров и сельских жителей своим буйством; генерал бушевал и проклинал свою армию за бесчинства, а колонистов – за изменническую скаредность; солдаты вели себя так, словно находились в покоренной стране, – презирали ее обитателей и оскорбляли жен даже своих индейских союзников, которые присоединились к прибывшим в Америку английским воинам, чтобы вместе с ними выступить против французов. Генерал был вынужден изгнать индианок из лагеря. Их мужья, пораженные и возмущенные, ушли вместе с ними, о чем генералу пришлось очень пожалеть несколько месяцев спустя, когда их помощь оказалась бы неоценимой.

Возможно, до госпожи Эсмонд доходили кое-какие истории о лагерной жизни, но она ничего не желала слушать. Солдаты остаются солдатами, кто же этого не знает? А те офицеры, которых приглашали в Каслвуд ее сыновья, были чрезвычайно воспитанными и светскими людьми – «то соответствовало истине. Вдова принимала их очень любезно, а лучше охоты, чем в ее поместье, не было нигде. Вскоре сам генерал прислал хозяйке Каслвуда весьма вежливое письмо. Его отец служил с ее батюшкой под командой прославленного Мальборо, и в Англии еще помнят и чтут имя полковника Эсмонда. С разрешения ее милости генерал Брэддок хотел бы иметь честь посетить ее в Каслвуде и воздать дань уважения дочери столь заслуженного офицера.

Если бы госпожа Эсмонд знала причину любезности генерала Брэддока, она, возможно, не была бы так ею очарована. Главнокомандующий во время своего пребывания в Александрии устраивал утренние приемы для местного дворянства, и на один из них явились наши каслвудские близнецы, которые отправились представиться великому человеку верхом на лучших своих лошадях, в самых последних полученных из Лондона костюмах и в сопровождении двух лакеев-негров в великолепных ливреях. Генерал, сердитый на местную знать, не обратил на молодых джентльменов никакого внимания и только за обедом случайно спросил своего адъютанта, кто были эти деревенские увальни в красно-сине-золотых камзолах.

С его превосходительством обедали тогда губернатор Виргинии мистер Динуидди, представитель Пенсильвании и еще кто-то.

– А! – сказал мистер Динуидди. – Это сынки принцессы Покахонтас.

После чего генерал с отменным ругательством вопросил:

– А это еще кто?

Динуидди, сильно недолюбливавший миниатюрную даму, так как эта властная особа сотни раз обходилась с ним весьма непочтительно, поспешил выставить госпожу Эемонд в очень забавном свете, высмеял ее чванство и непомерные претензии и продолжал развлекать генерала Брэддока анекдотами о ней, пока его превосходительство не задремал.

Когда генерал проснулся, Динуидди уже ушел, но филадельфиец еще сидел за столом, оживленно беседуя с офицерами. Генерал продолжил разговор с того места, на котором уснул, и, заговорив о госпоже Эсмонд в резких и не слишком изысканных выражениях, какие были в ходу у военных в те дни, осведомился еще раз, как бишь Динуидди назвал эту старую дуру. После чего с гневом и презрением начал поносить местное дворянство, да и всю страну вообще.

Филадельфиец, мистер Франклин, повторил имя вдовы, высказал о ее характере мнение, весьма отличное от мнения мистера Динуидди, сообщил множество сведений о ней, ее отце и ее поместье (впрочем, он всегда проявлял такую же осведомленность, о каком бы предмете или человеке ни зашла речь), объяснил генералу, что у госпожи Эсмонд есть большие стада, лошади и всяческие припасы, могущие оказаться очень полезными при настоящем положении дел, и посоветовал ему постараться завоевать ее расположение. Генерал давно уже пришел к выводу, что мистер Франклин – на редкость разумный и проницательный человек, и теперь соизволил приказать адъютанту пригласить этих двух юношей на следующий день к обеду. Когда они явились, он обошелся с ними очень благосклонно и ласково, а его приближенные были к ним весьма внимательны. Они же вели себя, как и подобало людям, носящим столь славное имя, – скромно, но с большим достоинством. Домой они вернулись чрезвычайно довольные, и их мать была не меньше польщена любезным приемом, который его превосходительство оказал ее мальчикам. В ответ на письмо Брэддока госпожа Эсмонд начертала послание в лучшем своем стиле, благодаря его за память и прося назначить день, когда она будет иметь честь принять его превосходительство в Каслвуде.

Можно не сомневаться, что прибытие армии и будущая военная экспедиция служили в Каслвуде предметом бесконечных обсуждений. Гарри мечтал отправиться в этот поход. Он бредил войной и сражениями и все время проводил в Уильямсберге в обществе офицеров; он вычистил и отполировал все ружья, шпаги и сабли в доме и, вернувшись к забаве своего детства, опять принялся муштровать негров. Его мать, в которой жил доблестный дух, понимала, что пришло время кому-то из ее сыновей расстаться с ней и отправиться служить королю. Но о том, на кого должен пасть жребий, она боялась и думать. Старшего она уважала, восхищалась им, однако чувствовала, что младшего любит более горячо.

Гарри же, как ни грезил он призванием солдата, как ни мечтал об этой славной судьбе, также почти не осмеливался заговаривать о своем заветном желании. Раза два, когда он попробовал коснуться этой темы с Джорджем, тот мрачно хмурился. Гарри питал к старшему брату чисто феодальную привязанность, обожал его и во всем был готов уступать ему, как главе рода. Теперь Гарри, к своему бесконечному ужасу, убедился, что Джордж со свойственной ему серьезностью предался военным занятиям. Джордж достал с полок все описания походов принца Евгения и Мальборо, все военные книги, принадлежавшие его деду, и наиболее воинственные из «Биографий» Плутарха. Он опять начал заниматься с Демпстером фехтованием. Старый шотландец был неплохим знатоком военного искусства, хотя и предпочитал скрывать, где он ему научился.

Госпожа Эсмонд послала ответ на письмо его превосходительству со своими сыновьями и сопроводила его такими великолепными подарками его штабу и офицерам обоих королевских полков, что генерал не раз и не два поблагодарил мистера Франклина, с чьей помощью он приобрел столь полезного союзника.

Быть может, кому-нибудь из молодых людей хотелось бы участвовать в кампании? – осведомился генерал. Один их друг, который часто о них рассказывал, – мистер Вашингтон, потерпевший такую неудачу в прошлогоднем походе, – уже обещал стать его адъютантом, и его превосходительство был бы рад зачислить в свою свиту еще одного виргинского джентльмена. При этом предложении глаза Гарри засияли, и, раскрасневшись, он воскликнул, что будет счастлив отправиться в поход. Джордж, пристально глядя на младшего брата, сказал, что один из них сочтет за большую честь сопровождать его превосходительство, но долг другого – остаться дома и заботиться об их матушке. Гарри не произнес больше ни слова. Он по-прежнему повиновался воле Джорджа. Как ни хотелось ему отправиться на войну, он был готов молчать об этом, пока Джордж не объявит о своем решении. А кроме того, самая сила его желания делала его робким. И когда они с Джорджем возвращались домой, он не решился коснуться этой темы. Милю за милей они ехали молча или пытались завязать разговор о посторонних предметах, но каждый знал, о чем думает другой, и боялся коснуться рокового вопроса.

Дома юноши рассказали матери о предложении генерала Брэддока.

– Я знала, что так будет, – сказала она. – В такое тяжелое время наша семья не может оставаться в стороне. Вы… вы уже решили, кто из вас меня покинет? – Она переводила взгляд с одного на другого, равно страшась услышать и то и другое имя.

– Ехать должен младший, матушка! Конечно, ехать должен я! – воскликнул Гарри, багрово краснея.

– Конечно, ехать должен он, – подхватила миссис Маунтин, присутствовавшая при разговоре.

– Ну вот! И Маунтин говорит то же! И я это говорю, – повторил Гарри, искоса поглядывая на Джорджа.

– Ехать должен глава семьи, матушка, – печально сказал Джордж.

– Нет-нет! Ты нездоров. Ты так до конца и не оправился после твоей лихорадки. Ему ведь не следует ехать, верно, Маунтин?

– Милый мой Хел! Ты был бы лучшим солдатом, чем я. Вы с Джорджем Вашингтоном большие друзья и были бы рады обществу друг друга, а меня он не любит, как и я его, хоть им и очень восхищаются в нашей семье. Но видишь ли, таков закон чести, мой Гарри. (Он обращался к брату, и тут голос его стал удивительно ласковым и нежным.) Мне все это тяжело только потому, что я должен ответить тебе отказом. Ехать обязан я. Если бы судьба не мне, а тебе подарила те лишние полчаса, на которые я старше тебя, то это был бы твой долг и ты настоял бы на своем праве – конечно, настоял бы.

– Да, Джордж, – сказал бедняга Гарри. – Не спорю – так оно и было бы.

– Ты останешься дома и будешь заботиться о Каслву-де и о матушке. Если со мной что-нибудь случится, ты заменишь здесь меня. Я хотел бы уступить тебе, милый, как ты, я знаю, пожертвовал бы ради меня жизнью. Но каждый из нас должен исполнить свой долг. Что сказал бы наш дед, будь он жив?

Их мать с гордостью посмотрела на сыновей.

– Мой отец сказал бы, что его внуки – истинные джентльмены, прерывающимся голосом произнесла госпожа Эсмонд и удалилась, быть может, не желая, чтобы молодые люди видели, как она взволнована.

Слуги незамедлительно проведали, что мистер Джордж идет на войну. Дина, его кормилица, начала громогласно оплакивать разлуку с ним, а Филлис, старая нянька Гарри, рыдала еще громче, потому что массу Джорджа, как всегда, предпочли массе Гарри. Сейди, слуга Джорджа, стал укладываться, без умолку похваляясь своими будущими подвигами, а Гамбо, слуга Гарри, притворно хныкал из-за того, что остается дома, хотя никогда не отличался воинственными наклонностями.

Но больше всех домочадцев решением Джорджа отправиться в поход была возмущена миссис Маунтин. Она очень на него сердилась. Он просто не хочет понять, какую ошибку совершает, покидая Каслвуд. Она просила, умоляла, требовала, чтобы он изменил свое решение, и клялась, что ничего хорошего его отъезд не принесет.

Джордж был удивлен упорными возражениями достойной дамы.

– Я знаю, Маунтин, что Гарри был бы лучшим солдатом, чем я, но в конце концов это мой долг!

– Твой долг – оставаться дома! – заявила Маунтин, топнув ногой.

– Но почему об этом не сказала матушка, когда мы только что все это обсуждали?

– Ваша матушка! – произнесла Маунтин с наигорчайшим сардоническим смешком. – Ваша матушка, мой бедный мальчик!

– Что означает твой горестный вид, Маунтин?

– А может быть, ваша матушка хочет, чтобы ты уехал, Джордж! продолжала миссис Маунтин, покачивая головой. – Может быть, мой бедный обманутый мальчик, вернувшись, ты найдешь тут отчима.

– О чем ты говоришь? – воскликнул Джордж, и кровь прихлынула к его щекам.

– Или, по-твоему, я слепа и не вижу, что здесь творится? Голубчик, я ведь уже говорила тебе, что полковнику Вашингтону нужна богатая жена. Когда ты уедешь, он сделает предложение твоей матери, и, вернувшись, ты узнаешь, что он стал здесь хозяином. Вот почему ты не должен уезжать, бедный, несчастный, простодушный мальчик! Разве ты не видишь, как она его любит? Как с ним носится? Как всегда его расхваливает и тебе, и Гарри, и всем, кто сюда приезжает?

– Но ведь он тоже идет в поход! – возразил Джордж.

– В брачный поход, голубчик, – стояла на своем вдова прапорщика.

– Да нет же! Сам генерал Брэддок сказал мне, что мистер Вашингтон согласился стать его адъютантом.

– Уловка! Уловка, чтобы отвести тебе глаза, бедный мой мальчик, вскричала Маунтин. – Его ранят, и он вернется – вот увидишь, так и будет. У меня есть доказательство, что я говорю правду… доказательство, написанное его собственной рукой, – вот посмотри! – С этими словами она извлекла из кармана исписанный лист бумаги, и Джордж узнал хорошо ему известный почерк мистера Вашингтона.

– Откуда у тебя этот листок? – спросил Джордж, побелев.

– Я… я нашла его в спальне майора, – смущенно ответила Маунтин.

– Ты читаешь частные бумаги нашего гостя? Стыдись! – воскликнул Джордж. – Я не стану этого читать. – И он швырнул листок в горящий камин.

– Это была случайность, Джордж. Я нечаянно прочла. Даю тебе слово. Ты ведь знаешь, что комната майора предназначена для губернатора Динуидди, а парадную спальню готовят для генерала Брэддока, и мы ждем уж не знаю сколько гостей, и мне нужно было перенести вещи, которые майор вечно оставляет тут, – он уже ведет себя здесь словно у себя дома, – в его новую комнату, и этот листок выпал из его бювара, а я случайно увидела, что в нем, и решила тогда, что мой долг – прочесть все до конца.

– О да, ты ведь мученица долга, Маунтин! – мрачно сказал Джордж. Наверное, жена Синей Бороды полагала, что, подглядывая в замочные скважины, она исполняет свой долг.

– Я в жизни не подглядывала в замочные скважины, Джордж! Стыдно тебе говорить так! Ведь я растила тебя, лелеяла и нянчила, как мать, просиживала над тобой ночи, когда ты болел, вот на этих руках переносила тебя с кровати на софу. Нет, сударь, нечего сейчас их гладить! Твоя милая Маунтин, как бы не так! И слушать ничего не хочу. Ты злишься, ругаешься и обижаешь меня ту, кто любит тебя, точно твоя мать… Твоя мать? Ах, если бы она тебя хоть вполовину так любила! Все вы не знаете, что такое благодарность. Мой мистер Маунтин был негодяем, и вы все такие же.

В камине едва тлели два полена, и, без сомнения, Маунтин сразу заметила, что упавшей в золу бумаге не грозит никакая опасность, не то она выхватила бы злополучный листок, рискуя обжечь руки, и только потом разразилась бы вышеприведенной оправдательной речью. Быть может, Джордж был поглощен своими горькими мыслями, а может быть, ревность взяла в нем верх над всеми остальными чувствами, но как бы то ни было, он не помешал ей теперь нагнуться и поднять листок.

– Поблагодари свою счастливую звезду, голубчик, что я спасла это письмо, – воскликнула Маунтин. – Смотри! Вот его собственные слова, написанные четко, словно стряпчим. Не моя вина, что он их написал, а я их нашла. Прочти и убедись сам, Джордж Уорингтон, и скажи спасибо, что твоя бедная милая старушка Маунтин блюдет твои интересы.

Каждое слово, каждая буква на роковом листке были так разборчивы, что Джордж против воли прочел этот документ.

– Никому ни слова, Маунтин, – приказал он, грозно взглянув на нее. Я… я верну этот листок мистеру Вашингтону.

Маунтин совсем перепугалась, увидев выражение его лица и сообразив, что она наделала и какие это может иметь последствия.

За обедом мать встревоженно спросила Джорджа, почему он так бледен – уж не заболел ли он?

– Неужели, сударыня, вы полагаете, – ответил он, наливая себе большой бокал вина, – что разлука со столь нежной матерью может не причинить мне жестокого горя?

Достойная дама не поняла, что означают его слова, его странный дикий взгляд и еще более странный смех. Он принялся поддразнивать всех, кто сидел за столом, окликал слуг, подшучивал над ними, а сам продолжал пить. Каждый раз, когда открывалась дверь, он оборачивался – как и Маунтин, чья нечистая совесть уже рисовала ей фигуру мистера Вашингтона, переступающего порог.

Глава VIII, в которой Джордж страдает от весьма распространенного недуга

В день, когда госпоже Эсмонд предстояло принять генерала, каслвудский дом был убран со всей возможной пышностью, а сама госпожа Эсмонд оделась куда великолепнее обычного. Она старалась почтить своего гостя, насколько это было в ее силах, и хотела, чтобы приглашенное общество провело время как можно приятнее, хотя самой ей было не до веселья. Первым прибыл новый адъютант генерала. Вдова вышла ему навстречу в крытую галерею, служившую крыльцом. Он спрыгнул с коня у самых ступеней, и его слуги увели лошадей в хорошо знакомую им конюшню. Во всей Виргинии ни у кого не было таких прекрасных скакунов, как у мистера Вашингтона, и никто не мог сравниться с ним в искусстве верховой езды.

Прежде чем отправиться снимать сапоги, он некоторое время оставался со своей хозяйкой на галерее. Ей нужно было многое ему сообщить, узнать все подробности о том, как он был назначен адъютантом генерала Брэддока, и обсудить близкий отъезд ее сына. Пока они беседовали, мимо них то и дело пробегали слуги-негры с яствами для предстоящего пира, и они спустились на лужайку перед домом, где стали прогуливаться в прохладной тени.

Мистер Вашингтон сказал, что его превосходительство должен вот-вот прибыть и что с ним в карете едет мистер Франклин, представитель Пенсильвании.

Этот мистер Франклин, как слышала миссис Эсмонд, был когда-то подмастерьем у печатника, – до чего же мы дошли, если такие людишки разъезжают в карете главнокомандующего! Мистер Вашингтон заметил, что, разъезжает ли он в карете или ходит пешком, он чрезвычайно умный и осведомленный джентльмен. Миссис Эсмонд высказала мнение, что майор слишком уж снисходителен к этому господину, однако мистер Вашингтон невозмутимо продолжал утверждать, что печатник – чрезвычайно одаренный, полезный и достойный человек.

– Во всяком случае, я рада, что товарищами моего сына в походе будут не плебеи-ремесленники, а джентльмены, люди истинно благородные и светские, объявила госпожа Эсмонд самым величественным тоном.

Мистер Вашингтон не раз видел этих истинно благородных и светских людей после неумеренных возлияний и, возможно, подумал, что далеко не все их слова и поступки окажутся столь уж поучительны и полезны для юноши, еще только вступающего в жизнь; однако он благоразумно промолчал и сказал только, что Гарри и Джордж, раз они выходят в широкий мир, должны быть готовы не только к хорошему, но и к дурному и к знакомству с людьми самых разных сословий.

– Но в обществе заслуженного ветерана лучшей армии в мире, – растерянно сказала вдова, – в обществе джентльменов, выросших при дворе, в обществе друзей его королевского высочества герцога…

Ее друг только наклонил голову. Обычное выражение достойной серьезности не покинуло его лица.

– И в вашем обществе, дорогой полковник Вашингтон, – в обществе того, кого всегда так высоко ценил мой отец! Вы не знаете, как он вам доверял! Вы ведь будете оберегать моего мальчика, сэр, не правда ли? Вы старше его всего на пять лет, и все же я доверяю вам больше, чем людям пожилым. Мой отец всегда говорил мальчикам и я им постоянно повторяю, что им следует брать пример с мистера Вашингтона.

– Вам известно, что я готов был сделать что угодно, лишь бы заслужить расположение полковника Эсмонда. Так на что я только не осмелюсь, сударыня, чтобы стать достойным расположения его дочери!

Кавалер поклонился не без изящества. Дама порозовела и сделала ему необыкновенно низкий реверанс (неподражаемые реверансы госпожи Эсмонд славились по всей провинции).

Мистер Вашингтон, сказала она, может всегда рассчитывать на приязнь матери, пока он выказывает такую дружбу к ее сыновьям. С этими словами она протянула ему ручку, которую он поцеловал с большой галантностью. Вскоре миниатюрная дама проследовала в дом, опираясь на руку своего высокого спутника. Там их встретил Джордж, в богатом наряде и напудренный по всем правилам, и приветствовал свою матушку и своего друга одинаково почтительными поклонами. Нынешние молодые люди врываются в комнату матери в охотничьих сапогах и шляпе, а вместо поклона дымят ей в лицо сигарой.

Впрочем, Джордж, хотя он и отвесил матери и мистеру Вашингтону самые низкие поклоны, был тем не менее полон злобы. Вежливая улыбка играла на нижнем этаже его лица, но два окна верхнего сверкали подозрением и гневом. Что было сказано или сделано? Любое их слово и движение могло быть повторено в самом взыскательном, чопорном и благочестивом обществе. Так почему же госпожа Эсмонд порозовела еще больше, а бравый полковник, пожимая руку своего друга, неожиданно покраснел?

Полковник спросил мистера Джорджа, хорошо ли он поохотился.

– Нет, – резко ответил Джордж. – А вы?

Тут он взглянул на портрет своего отца, висевший в гостиной.

Полковник, человек обычно немногословный, немедленно принялся подробнейшим образом описывать, как он утром охотился с королевскими офицерами, не забыв упомянуть, в каких лесах они побывали, сколько птиц подстрелили и какую дичь. Обычно не склонный к шутливости, полковник на этот раз подробно описал корпулентную фигуру генерала Брэддока и его огромные сапоги и рассказал, как главнокомандующий ехал по виргинскому лесу – «травя зверя», по его мнению – в сопровождении собачьей своры, собранной из разных имений, а также своры негров, которые лаяли еще громче собак, и иногда даже попадал в оленей, если они подвертывались под выстрел. «Черт побери, сэр! восклицал генерал, пыхтя и отдуваясь. – Что бы сказал у себя в Норфолке сэр Роберт, если бы он увидел, как я тут охочусь с дробовиком в руке и со сворой, натасканной на индюков!»

– Ах, полковник, вы сегодня, право же, в ударе! – воскликнула госпожа Эсмонд со звонким смехом, хотя ее сын, слушая эту историю, только еще больше нахмурился. – А что это за сэр Роберт? Он приехал в Норфолк с последними подкреплениями?

– Генерал имел в виду Норфолк на родине, а не Норфолк в Виргинии, ответил полковник Вашингтон. – Мистер Брэддок рассказывал о том, как он гостил у сэра Роберта Уолпола, у которого в этом графстве имение, о том, какую великолепную охоту держит там старик-министр, о его пышном дворце и картинной галерее в Хотоне. Больше всего на свете хотел бы я посмотреть хорошую охоту на родине и лисью травлю! – со вздохом заключил любитель охоты.

– Тем не менее, как я уже говорил, и тут тоже есть неплохая охота, насмешливо процедил молодой Эсмонд.

– Какая же? – воскликнул мистер Вашингтон, пристально на него глядя.

– Но ведь вы и сами это знаете, так к чему смотреть на меня с таким бешенством и притопывать ногой, словно вы собираетесь драться со мной на шпагах? Разве вы не лучший охотник в наших краях? И разве не все рыбы полевые, и звери древесные, и птицы морские… ах, нет… рыбы древесные и звери морские и… а! Вы ведь понимаете, что я хочу сказать. Форели, и лососи, и окуни, и лани, и кабаны, и бизоны, и буйволы, и слоны – откуда мне знать? Я же не любитель охоты.

– О да, – подтвердил мистер Вашингтон с плохо скрытым презрением.

– Да-да, я понимаю. Я неженка. Я рос под материнским крылышком. Взгляните на эти прелестные ленты, полковник! Кто не был бы рад таким путам? И какой очаровательный цвет! Я помню, когда они были черными в знак траура по моему деду.

– Но как было не оплакивать такого человека? – спросил полковник, а вдова с недоумением посмотрела на сына.

– От всего сердца хотел бы я, чтобы мой дед был сейчас здесь, восстал бы из могилы, как он обещает на своей надгробной плите, и привел бы с собой моего отца, прапорщика…

– Ах, Гарри! – воскликнула миссис Эсмонд, заплакав и бросаясь к младшему сыну, который в этот миг вошел в комнату в точно таком же кафтане с золотым шитьем и вышитом камзоле, с таким же шелковым шарфом на шее и при такой же шпаге с серебряным эфесом, как и его старший брат. – Ах, Гарри, Гарри!

– Что случилось, матушка? – спросил Гарри, обняв ее. – Что случилось, полковник?

– Честное слово, я ничего не понимаю, – ответил полковник, кусая губы.

– Пустой вопрос, Хел – о розовых ленточках, которые, мне кажется, весьма к лицу нашей матушке. Не сомневаюсь, что и полковник думает точно так же.

– Сударь, будьте любезны говорить только за себя, – в бешенстве вскричал полковник, но тотчас овладел собой.

– Он и так говорит слишком много! – рыдая, сказала вдова.

– Клянусь, источник этих слез мне так же неведом, как истоки Нила, продолжал Джордж. – И если бы вот этот портрет моего отца вдруг начал плакать, отчие слезы удивили бы меня лишь немногим меньше. Что я сказал такого? Упомянул про ленты! Неужели в них крылась отравленная булавка, поразившая сердце моей матери по вине какой-нибудь негодной лондонской швеи? Я только выразил желание носить эти восхитительные путы до конца моих дней. – И он изящно повернулся на высоких красных каблуках.

– Джордж Уорингтон, какой это дьявольский танец ты танцуешь? – спросил Гарри, который любил мать, любил мистера Вашингтона, но больше всех на свете любил своего брата и преклонялся перед ним.

– Мое дорогое дитя, ты ничего не понимаешь в танцах – ведь изящные искусства тебя не влекут, и из спинета ты способен извлечь ровно столько же гармонии, сколько из головы убитого кабана, если будешь дергать его за ухо. Природа предназначила тебя для бурь – я имею в виду военные бури, полковник Джордж, а не те, с которыми встретился семидесятичетырехпушечный фрегат, доставивший в устье нашей реки мистера Брэддока. Его превосходительство также человек, Доблестно подвизающийся и на полях войны, и на полях охоты. Я же – неженка, как я уже имел честь вам объяснить.

– Ничего подобного! Ты ведь побил этого силача из Мэриленда, который был вдвое тяжелее тебя, – перебил его Гарри.

– Не по доброй воле, Гарри. Tupto, мой милый, или же tupto-mai [260] , как было хорошо известно твоему заду, когда мы учились. Но у меня робкий характер, и я никогда не подниму руку, чтобы нажать курок или дать пощечину – нет-нет, только чтобы сорвать розу. – Тут он наклонился и стал теребить одну из ярко-розовых лент на платье госпожи Эсмонд. – Я ненавижу охоту, которую любите вы с полковником, и не хочу убивать живое существо, ни индюка, ни полевой мыши, ни вола, ни осла и никакую другую тварь с ушами. Как прелестно напудрены букли мистера Вашингтона!

Полковник милиции, которого эти речи сначала оскорбляли, а потом привели в полное недоумение, выпил немного яблочного пунша из большой фарфоровой чаши, которая, по виргинскому обычаю, всегда ожидала гостей в Каслвуде, и, чтобы совсем остыть, начал величественно прохаживаться по балкону.

Мать, вновь почти примиренная со своим первенцем и успокоившаяся, взяла обоих сыновей за руки, а Джордж положил свободную руку на плечо Гарри.

– Послушай, Джордж, я хочу сказать тебе одну вещь, – воскликнул тот взволнованно.

– Хоть двадцать, дон Энрико, – ответил его брат.

– Если ты не любишь охоту… и все прочее, и не хочешь убивать дичь, потому что ты умнее меня, так почему бы тебе не остаться дома и не отпустить меня с полковником Джорджем и мистером Брэддоком? Вот что я хотел тебе сказать, – выпалил Гарри единым духом.

Вдова в волнении переводила взгляд с темноволосого юноши на белокурого, не зная, с кем из них ей было бы легче расстаться.

– Честь требует, чтобы кто-нибудь из нашей семьи отправился в этот поход, и раз мое имя стоит в ней под номером первым, номер первый и отправится, – объявил Джордж.

– Так я и думал! – пробормотал бедный Гарри.

– Один из нас должен остаться дома, иначе кто же позаботится о матушке? Мы не имеем права допустить, чтобы нас обоих скальпировали индейцы или превратили во фрикасе французы.

– Превратили во фрикасе французы?! – вскричал Гарри. – Превратили во фрикасе лучших солдат в мире? Англичан? Хотел бы я видеть, как это французы сделают из них фрикасе! Какую трепку вы им зададите! – И храбрый юноша тяжело вздохнул при мысли, что ему не придется участвовать в этой забаве.

Джордж сел за клавесин и, аккомпанируя себе, запел: «Malbrook s\'en va t\'en guerre. Mironton, mironton, miron-taine» [261] , – и при этих звуках мистер Вашингтон вернулся с балкона в комнату.

– Я играю «Боже, храни короля», полковник, в честь будущего похода.

– Я никогда не знаю, шутите вы или говорите серьезно, – ответил простодушный джентльмен. – Но разве это тот мотив?

Джордж принялся наигрывать на своем клавесине всяческие вариации, а их гость смотрел на него и, быть может, в душе удивлялся, что молодой человек из такой семьи предается этому дамскому развлечению. Затем полковник вынул часы, сказал, что карета его превосходительства прибудет с минуты на минуту, и попросил разрешения удалиться к себе в комнату, чтобы привести себя в порядок и явиться перед гостями ее милости в подобающем виде.

– Полковник Вашингтон прекрасно знает дорогу к себе в комнату, – бросил через плечо Джордж от клавесина и даже не подумал встать.

– В таком случае я сама провожу полковника, – в страшном гневе воскликнула вдова и выплыла из комнаты в сопровождении взбешенного и растерявшегося полковника, а Джордж продолжал барабанить по клавишам. Ее самолюбивый гость чувствовал себя оскорбленным, хотя сам не понимал, чем именно, он не находил слов от возмущения, и его душила ярость.

Гарри Уорингтон заметил состояние их друга.

– Во имя всего святого, Джордж, что это значит? Почему ему нельзя поцеловать ей руку? (Пока госпожа Эсмонд беседовала с полковником на лужайке, Джордж позвал брата из библиотеки именно для того, чтобы он мог увидеть эту безобидную любезность.) Ну, что тут такого? Простая вежливость.

– Простая вежливость? – взвизгнул Джордж. – Посмотри вот на это, Хел. Это тоже простая вежливость? – И он протянул младшему брату злополучный листок, над которым провел немало времени в тяжких раздумьях. Это был только отрывок, но смысл его был, однако, ясен:

«…старше меня, но ведь и я старше своих лет, а к тому же, как тебе известно, дорогой брат, всегда слыл серьезным человеком. Всем детям необходим отцовский надзор, и двое ее детей, надеюсь, найдут во мне доброго друга и опекуна».

– Друга и опекуна, будь он проклят! – крикнул Джордж, сжимая кулаки, а его брат продолжал читать:

«…лестное предложение, сделанное мне генералом Брэддоком, разумеется, вынуждает меня отложить это до окончания кампании. Когда мы зададим французам достаточную таску, я вернусь отдыхать в моем вертограде в тепи моей смоковницы».

– Он подразумевает Каслвуд – вот его вертоград! – вновь перебил Джордж, грозя кулаком виноградным лозам на залитой солнцем стене за окном.

«…в тени моей смоковницы, где я надеюсь без промедления представить своего милого брата его новой невестке. У нее очень красивое имя, а именно…»

На этом письмо обрывалось.

– А именно Рэйчел, – с горечью закончил Джордж. – И в отличие от библейской, эта Рахиль отнюдь не плачет по детям своим и очень хочет, чтобы ее утешили. Что же, Гарри! Пойдем наверх, падем на колени, как от нас ждут, и скажем: «Милый папенька, добро пожаловать к себе в Каслвуд».

Глава IX. Виргинское гостеприимство

Его превосходительство главнокомандующий отправился в гости к госпоже Эсмонд со всей торжественностью и пышностью, подобающей первой особе во всех североамериканских колониях, плантациях и владениях его величества. В сопровождении драгунского эскорта он отбыл из Уильямсберга под оглушительные крики и вопли верноподданнических толп, состоявших преимущественно из негров. Генерал ехал в своей карете. Капитан Толмедж, шталмейстер его превосходительства, ждал его у дверцы громоздкой, украшенной гербами колымаги и скакал рядом с ней от Уильямсберга до самого дома госпожи Эсмонд. Майор Дэнверс, адъютант главнокомандующего, занимал переднее сиденье вместе с маленьким почтмейстером из Филадельфии, мистером Франклином, который, хотя и был в свое время подмастерьем у печатника, отличался редкостным умом, как охотно признавали его превосходительство и господа его свиты, и обладал большим запасом весьма интересных сведений и о колониях, и об Англии, где ему довелось побывать не один раз.

– Право, удивительно, что человек столь скромного происхождения сумел приобрести такие разнообразные познания и такие прекрасные манеры, мистер Франклин! – соизволил заметить главнокомандующий и кивнул почтмейстеру, прикоснувшись к шляпе.

Почтмейстер поклонился и сказал, что время от времени ому выпадало счастье оказаться в обществе благородных особ вроде его превосходительства, и он не упускал случая присматриваться к манерам этих джентльменов и в меру своих возможностей подражал им. Что до образования, то он не может им особенно похвастать, так как средства его батюшки были невелики, а в Новой Англии, его родном краю, ученость не в слишком большой чести, однако он не жалел усилий и черпал знания, где и как мог, – впрочем, все это не идет ни в какое сравнение с их английской образованностью.

Мистер Брэддок расхохотался и сказал: что касается образованности, то в армии, черт побери, найдется немало благородных джентльменов, не знающих, через сколько «б» пишется слово «бык» – через одно или через два. Он слышал, что и герцог Мальборо не слишком умело владел пером. Сам он не имел чести служить под началом этого доблестного полководца, – его светлость был главнокомандующим задолго до его вступления на службу, – однако он задал французам хорошую взбучку, хотя ученостью и не блистал.

Мистер Франклин ответил, что ему известны оба эти обстоятельства.

– И моего герцога тоже ученым не назовешь, – продолжал мистер Брэддок. – Ага, господин почтмейстер, вы и про это слышали! То-то вы прищурились.

Мистер Франклин немедленно погасил зловредные искры насмешки в своих глазах, и его взор, устремленный на круглое добродушное лицо генерала, приобрел выражение младенческой невинности.

– Он не ученый, но он справится с любым французским генералом, который похваляется сделать из англичан fricassee de crapaud [262] . Он уже спасал корону лучшего из королей, своего августейшего отца, его всемилостивейшего величества короля Георга.

Шляпа мистера Франклина мигом слетела с головы, и над крутыми буклями его пышного парика поднялся ореол пудры.

– Он – лучший друг солдат и показал себя непреклонным врагом всех нищих красноногих шотландских мятежников и римских интриганов-иезуитов, которые хотели бы отнять у нас нашу свободу и нашу религию, черт побери! Да, его королевское высочество, мой милостивый господин, – не великий ученый, но зато он один из благороднейших джентльменов во всем мире.

– Я видел его высочество на коне во время смотра гвардии в Хайд-парке, – сказал мистер Франклин. – Верхом у герцога действительно очень благородная осанка.

– Вы сегодня выпьете за его здоровье, почтмейстер. Он – самый лучший начальник, самый лучший друг, самый лучший сын своему августейшему старику-отцу, самый лучший джентльмен, когда-либо носивший эполеты.

– Ну, эполеты совсем не по моей части, сэр, – сказал, засмеявшись, мистер Франклин. – Ведь вам известно, что я живу в городе квакеров.

– Разумеется, они не по вашей части, мой добрый друг. Каждому человеку – свое занятие. Вы и другие джентльмены вашего сословия можете корпеть себе на здоровье над вашими книгами. Мы вам этого не запрещаем. Наоборот, мы вас поощряем. Мы же сражаемся с врагами и управляем страной. Э-эй, господа! Боже мой, ну и дороги в вашей колонии! Проклятую карету так и швыряет из стороны в сторону! А кто это там едет с двумя неграми в ливреях? Очень недурная лошадь.

– Это мистер Вашингтон, – сказал адъютант.

– Я бы взял его капралом в конногренадерский полк, – объявил генерал. Отличная посадка. И он хорошо знает страну, мистер Франклин.

– О да.

– И чертовски прекрасные манеры, если вспомнить, где он рос. Настоящий европейский лоск, черт побери.

– Он старается, как может, – заметил мистер Франклин, простодушно глядя на дородного главнокомандующего, а этот образчик английской утонченности с лицом еще более красным, чем его мундир, раскачивался в такт толчкам кареты, уснащая ругательствами каждую свою фразу: полный невежда во всем, что лежало за пределами казармы и плац-парада, если не считать достоинств вина и хорошеньких женщин, далеко не знатного происхождения, но глупо чванящийся несуществующими предками, храбрый, как бульдог, жестокий, великодушный, распутник, мот, мягкосердечный в хорошем настроении, щедрый на смех и привязанности, тупоумный, ничего в жизни не читавший, свято верящий, что его родина – первая страна мира, а сам он – истинный джентльмен.

– Да, для провинциала он, честное слово, очень хорош. Его в прошлом году поколотили в форте… как его там?.. на реке… на реке… Как называется этот форт, Толмедж?

– Бог его знает, сэр, – ответил Толмедж, – и еще, наверное, господин почтмейстер: недаром он посмеивается над нами обоими.

– О, что вы, капитан!

– Попал в настоящую ловушку. Впрочем, у него была только милиция и индейцы. Здравствуйте, мистер Вашингтон. Хорошая у вас лошадь! В прошлом году это ведь было ваше первое боевое крещение?

– В форте Необходимость? Да, сэр, – почтительно отдавая честь, ответил вышеупомянутый джентльмен, который подъехал к карете в сопровождении двух вышколенных черных грумов в щегольских ливреях и бархатных охотничьих шапочках. – Я начал очень неудачно, сэр, так как до этого злополучного дня ни разу не был в деле.

– Вы ведь все были необученные ополченцы, мой милый. Видели бы вы, как наша милиция улепетывала от шотландцев, проклятые зайцы! Будь у вас регулярные войска, все сложилось бы иначе.

– Вашему превосходительству известно, как горячо я желаю служить в таких войсках и посмотреть их в бою, – сказал мистер Вашингтон.

– Черт побери, мы попробуем удовлетворить ваше желание, сударь, ответил генерал, присовокупив одно из своих обычных громовых ругательств, и тяжелая колымага покатила дальше к Каслвуду, а мистер Вашингтон испросил позволения поскакать вперед, чтобы оповестить хозяйку о скором прибытии его превосходительства.

Карета главнокомандующего двигалась так неторопливо, что ее нагнали еще несколько менее важных особ, также приглашенных в Каслвуд, и они, не дерзая обогнать великого человека, образовали настоящий кортеж, смиренно следовавший в облаках пыли за его колесницей.

Возглавлял эту процессию мистер Динуидди, губернатор провинции, который ехал в сопровождении черных слуг и в обществе преподобного Бродбента, веселого уильямсбергского священника. К ним вскоре присоединился мистер Демпстер, учитель близнецов, в пышном старомодном парике, который он берег для подобных торжественных оказий. Затем подъехал мистер Лоус, судья, миссис Лоус сидела на подушке за спиной супруга, а парадный чепец ее милости вез их слуга негр, трусивший позади на муле. Эта процессия выглядела до того нелепо, что майор Дэнверс и мистер Франклин, вдруг заметив ее, невольно рассмеялись, – однако негромко, чтобы не разбудить его превосходительство, который тем временем погрузился в дремоту, – и \'послали сказать этому необычайному арьергарду, чтобы они смело ехали вперед, обогнав неторопливого главнокомандующего и его драгун.

В Каслвуде нашлось место для всех. Солдат его величества ждали жаркое, горячительные напитки и самый лучший табак, негров – смех и всякие забавы, а их хозяев – самый радушный прием и изобильное пиршество.

Почтенный генерал охотно отведывал чуть ли не все подававшиеся кушанья – и не по одному разу – и то и дело подставлял дворецкому свой опустевший бокал; домашнее вино со специями он нашел превосходным и выпил его порядочно сразу же по прибытии, еще до обеда. Теперь же гости утоляли жажду сидром, элем, коньяком и чудесным бордоским вином, которое в свое время привез в колонию еще полковник Эсмонд и которое было достойно pontificis coenis [263] , как объявил мистер Демпстер, подмигнув мистеру Бродбенту, священнику соседнего прихода. Мистер Бродбент кивнул и подмигнул в ответ, а затем допил вино, пропустив латинскую фразу мимо ушей, – да и как могло быть иначе, если он никогда не утруждал себя изучением латыни? Преподобный Бродбент играл в азартные игры, ел без меры, был любителем петушиных боев и значительную часть своего времени проводил во Флитской тюрьме и в Ньюмаркете, а также усердно исполнял всяческие поручения своего приятеля лорда Синкбарза, сына лорда Рингвуда (матерью мистера Бродбента была камеристка леди Синкбарз, что же касается его происхождения со стороны отца, то, пожалуй, современному читателю не следует проявлять тут излишнего любопытства), и в конце концов был отослан в Виргинию, где ему был обещан приход. Они вместе с Гарри устраивали немало петушиных боев, подстрелили немало ланей, поймали бесчисленное количество форелей и лососей, охотились на диких гусей и диких лебедей, голубей и куропаток и сразили мириады нырков. Завистники утверждали, будто именно мистер Бродбент был тем браконьером, на которого мистер Вашингтон как-то ночью спустил в Маунт-Верноне собак и которого он на речном берегу проучил тростью. Браконьеру удалось вырваться из его рук и под покровом темноты добраться до своей лодки; как бы то ни было, следующие два воскресенья Бродбент, прикованный к одру болезни, не мог служить в церкви, когда же он наконец появился на людях, под его глазом еще виднелся синяк, а у его сюртука появился новый ворот. Гарри Эсмонд и преподобный Бродбент не только охотились вместе на всех птиц небесных, зверей лесных и рыб морских, но и играли во всевозможные карточные игры. Более того, когда юноши отправлялись верхом на занятия к мистеру Демпстеру, боюсь, что Гарри нередко отставал и брал уроки у другого профессора европейских наук и светских талантов – а Джордж ехал дальше, к своему учителю, читал свои книги и, конечно, ничего никому не говорил о времяпрепровождении младшего брата.

За столом госпожи Эсмонд его превосходительству и остальным английским и американским джентльменам подавались все птицы и все рыбы, каких только можно поймать в Виргинии в такое время года. Гамбо снискало всеобщие похвалы (черный слуга мистера Генри получил свое имя в честь этого блюда – покойный полковник однажды обнаружил его за дверью, как раз когда он сунул голову в миску с этим восхитительным супом, и тут же беспощадно окрестил его «Гамбо»), форель была нежной и свежей, а черепашье жаркое ублаготворило бы и лондонского олдермена, – черт побери, он с удовольствием угостил бы таким жарким самого герцога, соблаговолил объявить его превосходительство; впрочем, черепашье жаркое – блюдо, поистине достойное внимания любого герцога и даже императора. Негритянки вообще наделены большими кулинарными способностями, а каслвудские поварихи к тому же постигали свое искусство под взыскательным оком и покойной госпожи Эсмонд, и нынешней. Некоторые блюда, а главное, сласти и пирожное, госпожа Эсмонд с большим уменьем и изяществом приготовила собственноручно. Она, согласно милому, но нелегкому обычаю тех времен, сама резала мясо, отогнув кружевные рукава по локоть и показывая прехорошенькие округлые ручки и запястья все время, пока исполняла этот древний обряд гостеприимства, еще не ставшего таким худосочным, как в наши дни. Старинный застольный закон требовал, чтобы хозяйка потчевала своих гостей с любезной настойчивостью, бдительно следила, кому и когда предложить новый лакомый кусочек, в совершенстве знала кулинарно-анатомические секреты и по всем правилам искусства раскладывала рыбу, резала дичь, птицу, мясо и все прочее, уговаривала гостей непременно попробовать еще вот это кушанье и шептала своему соседу, мистеру Брэддоку: «Я берегла вот эту спинку лосося специально для вашего превосходительства и не стану слушать никаких отказов! Мистер Франклин, вы пьете только воду, сэр, а ведь вина нашего погреба очень полезны, и от них никогда не болит голова… Господин судья, вам нравится пирог с фазаном?»

– Потому что я знаю, кем он испечен, – отвечает мистер Лоус, судья, с глубоким поклоном. – Ах, сударыня, если бы у меня дома пеклись такие удачные пироги, как в Каслвуде! Я часто говорю жене: «Как мне хотелось бы, душенька, чтобы у тебя была рука госпожи Эсмонд…»

– Прелестная рука, которая, конечно, должна нравиться и многим другим, – говорит бостонский почтмейстер, и мистер Эсмонд бросает на него не слишком довольный взгляд.

– Ах, какая это рука, когда нужно сделать корочку пирога особенно легкой! – продолжает судья. – Ваш покорный слуга, сударыня.

Он не сомневается, что подобный комплимент должен доставить вдове большое удовольствие. Она скромно отвечает, что училась стряпать, когда жила на родине в Англии, где получала образование, и что ее матушка научила ее готовить кое-какие блюда, которые очень нравились ее отцу и сыновьям. И она очень рада, если гостям они также понравились.

Говорится еще много столь же любезных слов, подается еще много кушаний – в десять раз больше, чем могли бы съесть присутствующие. Мистер Вашингтон почти не принимает участия в общей беседе – между ним, мистером Толмеджем, майором Дэнверсом и почтмейстером завязался оживленный разговор о дорогах, мостах, повозках, вьючных лошадях и артиллерийских обозах, и полковник провинциальной милиции, разложив перед собой кусочки хлеба, прижимает пальцем тот форт, о котором он повествует своим собратьям-адъютантам, и продолжает говорить до тех пор, пока лакей-негр, обнося гостей новым блюдом, не смахивает салфеткой Потомак и не подцепляет Огайо ложкой.

В конце обеда мистер Бродбент покидает свое место, становится позади стула вице-губернатора, произносит благодарственную молитву, возвращается к своему прибору и, исполнив свои благочестивые обязанности, вновь берется за нож и вилку.

Теперь вносят сласти и пудинги – я мог бы подробно их вам перечислить, если бы вы пожелали, только какую барышню в наши дни интересуют пудинги, да к тому же еще пудинги, которые были съедены сто лет назад и которые госпожа Эсмонд приготовила для своих гостей с таким искусством и тщанием? Но вот со стола все убрано, и Натан, дворецкий, ставит бокалы перед гостями и наполняет бокал своей госпожи. Поклонившись гостям, она говорит, что предложит только один тост, но знает, с какой сердечной радостью его поддержат все присутствующие джентльмены. Затем она провозглашает: «Здоровье его величества!» – и кланяется мистеру Брэддоку, а он, его адъютанты и все местные джентльмены с верноподданническим жаром повторяют имя своего возлюбленного и всемилостивейшего государя. Затем, допив бокал и еще раз поклонившись обществу, вдова выходит из залы между рядами чернокожих слуг, сделав в дверях один из самых прекрасных своих реверансов.

Гостеприимная хозяйка Каслвуда столь безупречно исполняла свои обязанности, была так весела и красива, беседовала с гостями с таким одушевлением и мужеством, что немногие дамы, присутствовавшие там, поспешили выразить ей свое восхищение великолепием обеда и особенно тем, как она председательствовала за столом. Однако едва они вошли в гостиную, как притворная веселость покинула госпожу Эсмонд, она опустилась на кушетку рядом с миссис Лоус, и разразилась слезами, не дослушав хвалебную речь этой дамы.

– Ах, сударыня! – воскликнула она. – Конечно, вы правы, принимать у себя дома представителя короля – большая честь, хотя нашей семье случалось оказывать гостеприимство и особам более высоким, чем мистер Браддок. Но ведь он приехал, чтобы разлучить меня с одним из моих сыновей. Кто знает, вернется ли мой мальчик? И вернется ли он целым и невредимым? Вчера я видела его во сне: он был ранен, и лицо его совсем побелело, а из раны в боку струилась кровь. Правила приличия заставляли меня скрывать мое горе в присутствии джентльменов, но моя добрая миссис Лоус знает, что такое разлука с детьми, в ее груди тоже бьется материнское сердце, и она справедливо осудила бы меня, если бы в такой вечер мое сердце не было преисполнено боли.

Дамы принялись утешать хозяйку дома словами, которые приличествовали случаю и могли быть ей приятны, а она старалась побороть печаль, памятуя о своих обязанностях, мешавших ей свободно предаваться грусти.

– У меня еще будет время горевать, сударыня, когда они уедут, – сказала она супруге судьи, своей добросердечной соседке. – Мой сын не должен видеть скорби на моем лице – я не хочу, чтобы наша разлука омрачилась еще больше из-за моей слабости. Джентльмену его ранга и положения надлежит быть там, куда призывает его отечество. Так всегда поступали Эсмонды, и я смиренно уповаю, что та же благая сила, которая милостиво хранила моего отца в двадцати великих битвах в дни королевы Анны, ныне, когда настал черед моего сына исполнить свой долг, возьмет его под свой святой покров.

Решительная миниатюрная дама не стала далее сетовать на жестокую судьбу и, ни словом больше не упомянув про свое горе, села, я полагаю, с гостьями за карты и кофе, а джентльмены в соседней зале продолжали предлагать тосты и попивать вино.

Когда одна из дам заметила, что мужчины засиделись что-то слишком долго, госпожа Эсмонд ответила, что общество английских джентльменов интересно и поучительно для ее мальчиков. Подобный случай так редко выпадает в их глуши, и хотя господа офицеры иногда бывают излишне вольны в своих речах, она убеждена, что джентльмены и светские люди не забудут, как еще юны ее сыновья, и не скажут при них ничего такого, чего не следует слушать молодым людям.

Без сомнения, английские офицеры должным образом оценили предложенное им угощение. Дамы еще продолжали играть в карты, когда вошел Натан и что-то шепнул миссис Маунтин, которая тут же воскликнула: «Нет!» Нет, больше она его не даст: простое бордо пусть пьют на здоровье, если им хочется еще пить, но вина полковника она больше не даст! Оказалось, что джентльмены уже выпили дюжину бутылок драгоценного кларета, «не считая сидра, бургундского, лиссабонского и мадеры», – заявила миссис Маунтин, перечисляя подававшиеся напитки.

Однако госпожа Эсмонд и слышать не хотела о бережливости в подобный вечер. Поэтому миссис Маунтин волей-неволей отправилась со своими ключами под священные своды, где лежали бутылки собственного бордо полковника, пережившие своего хозяина, который, подобно им, также давно уже упокоился под землей. По дороге миссис Маунтин осведомилась у Натана, не хватил ли кто-нибудь из джентльменов лишку. По мнению дворецкого, мистер Бродбент был пьян – как всегда, и джентльмен, которого называли генералом, тоже, по его мнению, был пьян, и мистер Джордж – немножечко.

– Мистер Джордж! – вскричала миссис Маунтин. – Да он же месяцами ни капли в рот не берет!

И все же Натан стоял на своем: мистер Джордж был немножечко пьян. Он то и дело наливал себе, он громко разговаривал, он пел, он отпускал шуточки особенно про мистера Вашингтона, и мистер Вашингтон стал совсем красный от злости, сообщил Натан.

– Так что же здесь такого! – поспешно объяснила миссис Маунтин. Джентльмену в хорошей компании и положено веселиться, угощаться самому и угощать друзей. – С этими словами она поспешила к двери особого погреба, где хранилось бордо.

Развязный, почти дерзкий тон, какой в последнее время усвоил Джордж Эсмонд по отношению к мистеру Вашингтону, вызывал у того большое раздражение и досаду. Он был старше каслвудских близнецов всего лет на шесть, но всегда отличался серьезностью и степенностью не по годам, они же казались даже моложе своего возраста. До самого последнего времени они находились под заботливой и мелочной материнской опекой и видели в своем соседе из Маунт-Вернона наставника, советчика и друга – как, впрочем, почти все, кто приходил в соприкосновение с этим скромным и добродетельным молодым человеком. Сам мистер Вашингтон держался чрезвычайно учтиво и благовоспитанно, заставляя – или, во всяком случае, побуждая – и других в его присутствии вести себя так же. Он не снисходил до шуток и насмешек, и по отношению к нему они казались неуместными. Понимал он их с некоторым трудом, и они, как бы стесняясь, бежали его общества. «Он всегда казался мне великим, – писал Гарри Уорингтон в одном из своих писем много лет спустя. И я неизменно видел в нем героя. Он приезжал в Каслвуд, чтобы обучать нас, мальчиков, землемерной съемке, и когда он скакал за гончими, казалось, что он ведет за собой армию. Если он стрелял, я знал, что птица упадет мертвой, а если забрасывал невод, разумеется, ему попадалась самая крупная рыба, какая только водилась в реке. Говорил он мало, но его слова всегда были мудрыми, а не пустыми, как наши, – они были серьезными, трезвыми, вескими и неизменно уместными. Несмотря на свою антипатию к нему, мой брат уважал генерала и восхищался им так же, как я, – то есть уважал, как никого другого».

Мистер Вашингтон первым покинул веселое общество, с таким жаром воздававшее должное гостеприимству госпожи Эсмонд. Джордж Эсмонд, занявший место своей матери, когда она удалилась, не воздерживался от вина и не сдерживал свой язык. Он наговорил своему гостю десятки оскорбительных колкостей, на которые тот, как ни сердился, не знал, что ответить. Наконец, вне себя от гнева, мистер Вашингтон встал и через открытые стеклянные двери вышел на широкое крыльцо-галерею, обычную для всех виргинских домов.

Госпожа Эсмонд увидела высокую фигуру своего друга, мелькавшую за окнами, и – то ли вечер был жарок, то ли она кончила партию – отдала свои карты одной из дам и вышла на галерею к своему молодому соседу. Он попытался придать себе спокойный вид, так как не мог объяснить хозяйке дома, почему и на кого сердится.

– Джентльмены что-то долго засиделись за вином, – заметила она. Господа офицеры вообще любят пить.

– Если пить значит быть хорошим солдатом, сударыня, то многие там выказывают незаурядную доблесть, – ответил мистер Вашингтон.

– И, наверное, генерал возглавляет свои войска?

– О, конечно, конечно, – ответил полковник, который всегда выслушивал любое замечание госпожи Эсмонд, и серьезное и шутливое, с какой-то особенной мягкостью и\' нежностью. – Но генерал – это генерал, и не мне обсуждать поведение его превосходительства за столом или где-нибудь еще. Я полагаю, что господа военные, родившиеся и выросшие в нашем отчем краю, отличаются от нас, жителей колоний. У нас здесь такое жаркое солнце, что нам; не нужно, по их обычаю, подогревать кровь вином. А пить, если предложен тост, для них, по-видимому, дело чести. Толмедж только что объяснил мне, икая, – шепотом, я хотел сказать, – что офицер так же не может отказаться выпить, когда предложен тост, как не может отказаться от вызова, и добавил, что вначале вино ему было противно и он научился пить лишь с большим трудом. Следует признать, что, преодолевая свою слабость, он показал редкую настойчивость.

– Но о чем вы разговариваете столько часов подряд?

– Боюсь, я не могу подробно ответить на этот вопрос, сударыня, – я не люблю сплетен. Мы говорили о войне, и о силах, которыми располагает мосье Контркер, и о том, как нам до него добраться. Генерал намерен проделать всю кампанию в карете и посмеивается и над походом, и над противником. В том, что мы разобьем врага, если встретимся с ним, сомнений, кажется, быть не может.

– Разумеется! – воскликнула дама, чей отец служил под командой Мальборо.

– Мистер Франклин, хотя он и из Новой Англии, – продолжал ее собеседник, – высказал немало весьма глубоких и дельных соображений и мог бы добавить еще многое, если бы английские джентльмены ему позволили, но они всякий раз отвечали, что мы – простаки-провинциалы и не знаем, на что способны дисциплинированные английские войска. Может быть, стоило бы выслать вперед отряд, чтобы проложить дороги и приготовить удобный ночлег для его превосходительства по окончании дневного перехода? «Но ведь тут же имеются постоялые дворы? – возразил мистер Дэнверс. – Конечно, не такие удобные, как английские гостиницы, но ведь на это мы рассчитывать и не можем». – «Да, конечно, на это вы рассчитывать не можете», – ответил мистер Франклин, человек, по-видимому, очень проницательный и склонный к шуткам. Он попивает воду и посмеивается над англичанами, хотя, мне кажется, не очень честно пить только воду и подмечать слабости тех, кто рядом пьет вино.

– А мои мальчики? Надеюсь, они ведут себя благоразумно? – спросила вдова, кладя ручку на локоть своего гостя. – Гарри обещал мне не пить много, а когда он дает слово, на него можно положиться. А Джордж всегда воздержан. Почему вы вдруг помрачнели?

– Право же, говоря откровенно, я не понимаю, что сталось с Джорджем за эти последние дни, – ответил мистер Вашингтон. – Он озлоблен против меня, а почему – я не знаю, спрашивать же о причине не хочу. Он говорил со мной в присутствии господ офицеров самым неподобающим образом. Нам предстоит вместе проделать эту кампанию, и очень жаль, что наша дружба омрачилась, как раз когда мы отправляемся в поход.

– Он ведь тяжело болел. И всегда был упрямым, капризным и каким-то непонятным. Но у него самое любящее сердце в мире. Вы будете к нему снисходительны, вы будете его оберегать – обещайте мне это.

– Даже если это будет стоить мне жизни, сударыня, – с большим жаром ответил мистер Вашингтон. – Вы знаете, что я с радостью отдам ее за вас и за тех, кого вы любите.

– Да будет с вами благословение моего отца и мое, дорогой друг! воскликнула вдова, исполненная благодарности и нежности.

Во время этой беседы они покинули галерею, куда доносился смех и тосты сидевших за столом джентльменов, и теперь расхаживали по лужайке перед домом. Джордж Уорингтон со своего места во главе стола мог видеть прогуливавшуюся пару и уже некоторое время весьма рассеянно слушал, что ему говорили его соседи, и отвечал им невпопад, но окружающие были слишком заняты разговорами, шутками и вином, чтобы обращать внимание на странности молодого хозяина дома. Мистер Брэддок любил после обеда послушать пение, и его адъютант, мистер Дэнверс, обладавший хорошим тенором, услаждал слух своего начальника наиновейшей песенкой из Мэрибон-Гарденс, а Джордж Уорингтон тем временем бросился к окну, затем вернулся и потянул за рукав брата, сидевшего к окну спиной.

– Что случилось? – спросил Гарри, которому очень нравились и песня и припев, который все подхватывали хором.

– Пойдем, – потребовал Джордж, топнув ногой, и младший брат покорно встал из-за стола.

– Что случилось? – повторил Джордж со злобным проклятьем. – Разве ты не видишь? Они ворковали сегодня утром и воркуют сейчас, перед тем как отправиться на покой. Не следует ли нам спуститься в сад, чтобы почтительно приветствовать маменьку и папеньку? – И с этими словами он указал на мистера Вашингтона, который как раз в этот миг очень нежно взял в свои руки ручку вдовы.

Глава X. Жаркий день

Когда генерал Брэддок и остальные гости были почтительно препровождены в отведенные им покои, юноши ушли в свою комнату и принялись горячо обсуждать самое важное событие дня. Они не допустят этого брака, нет! Неужели представительница рода маркизов Эсмондов выйдет замуж за младшего отпрыска колониальной семьи, которого к тому же предназначали в землемеры! Каслвуд и двое девятнадцатилетних юношей будут отданы под заботливую опеку двадцатитрехлетнего отчима! Чудовищно! Гарри заявил, что им следует немедленно пойти к матери в ее спальню (где черные горничные снимали в это время с ее милости скромные драгоценности и украшения, которые она надела ради званого обеда) и заявить, что они не потерпят этого противоестественного союза, а если ненавистное бракосочетание все же состоится, то они покинут ее навсегда, уедут в отчий край и поселятся в своем тамошнем именьице.

Джордж, однако, предложил другой способ положить всему конец и объяснил свой план восхищенному брату в таких словах:

– Наша мать, – сказал он, – не может стать женой человека, с которым один из нас или мы оба дрались на дуэли и который ранил или убил нас или же которого мы ранили или убили. Мы должны его вызвать, Гарри!

Гарри по достоинству оценил всю глубину истины, скрытой в словах Джорджа, и мог только поразиться удивительной мудрости брата.

– Да, Джордж, – сказал он, – ты прав. Матушка не способна выйти замуж за нашего убийцу, не может же она быть настолько дурной женщиной. А если мы его проколем, ему конец. «Cadit quaestio» [264] , как говаривал мистер Демпстер. Я тотчас пошлю моего лакея с вызовом к полковнику Джорджу, хорошо?

– Мой милый Гарри, – ответил старший брат, не без самодовольства припомнив свой квебекский поединок, – ты не привык к делам такого рода.

– Да, – со вздохом признался Гарри, глядя на главу семьи с завистью и восхищением.

– Мы не можем оскорбить гостя в нашем доме, – величественно продолжал Джордж. – Законы чести запрещают подобную неучтивость. Но, сэр, мы можем поехать проводить его, и едва ворота парка закроются за нами, мы сообщим ему о наших намерениях.

– Верно, черт подери! – воскликнул Гарри, хватая брата за руку. – Так мы и сделаем. Послушай, Джорджи… – Тут он побагровел, запнулся, и брату пришлось спросить, что он, собственно, хочет сказать. – Теперь моя очередь, брат, – умоляюще произнес Гарри. – Раз ты идешь на войну, значит, драться с ним должен я. Право же, право! – И он продолжал умолять об этом повышении в чине.

– И на этот раз глава рода обязан быть первым, мой милый, – ответил Джордж с великолепным достоинством. – Если я паду, мой Гарри отомстит за меня. Но драться с Джорджем Вашингтоном должен я, Хел, и это к лучшему: ведь я ненавижу его сильнее. Разве не по его совету матушка приказала негодяю Уорду поднять на меня руку?

– Ах, Джордж! – перебил более миролюбивый младший брат. – Должно забывать и прощать!

– Прощать? Нет, сударь, я не прощу, покуда буду помнить. А приказывать человеку забыть – бесполезно. Обида, причиненная вчера, остается обидой и завтра. Я, насколько мне известно, никому обид не наносил и сам их терпеть не намерен. Я придерживаюсь самого низкого мнения о мистере Уорде и все же думаю о нем не настолько дурно, чтобы предположить, будто он когда-нибудь простит тебе этот удар линейкой. Полковник Вашингтон – наш враг, и особенно мой. По его совету мне было причинено зло, а теперь он замышляет причинить нам зло даже еще большее. Повторяю, брат, мы должны его покарать.

Выдержанное бордоское вино его деда воспламенило обычно бледные щеки Джорджа. Гарри, пылкий поклонник брата, не мог не восхититься его надменным видом и стремительной речью и с обычной покладистостью приготовился следовать за своим вождем. После чего юноши легли наконец спать, и старший еще раз напомнил младшему, что он должен держаться учтиво со всеми гостями до тех пор, пока они будут оставаться под кровом их матери.

Благовоспитанность и нелюбовь к сплетням не позволяют нам рассказать читателю, кто из гостей госпожи Эсмонд первым пал под бременем ее хлебосольства. Почтенным потомкам господ Толмеджа и Дэнверса, адъютантов его превосходительства, вряд ли будет приятно узнать, как пьянствовали их прадеды сто лет назад; однако сами эти джентльмены ничуть не стыдились своей невоздержанности, и нет сомнений, что и они, и все их товарищи бывали навеселе не реже двух-трех раз в неделю. Представим же себе, как они, пошатываясь, отправляются на покой, сочувственно поддерживаемые заботливыми неграми, а их нагрузившийся генерал, слишком доблестный питух, чтобы полдюжины бутылок бордоского могли взять над ним верх, удаляется в сопровождении юных хозяев дома в свою опочивальню и незамедлительно засыпает крепким сном, который дарует Бахус своим верным поклонникам.

Достойную госпожу Каслвуда состояние ее гостей не только не ввергло в ужас, но даже не удивило – она встала рано поутру, чтобы приготовить прохладительное питье для их разгоряченных глоток, и слуги разнесли его по спальням. За завтраком кто-то из английских офицеров принялся подшучивать над мистером Франклином, который вовсе не пил вина, а потому и утром отказался от холодного пунша: офицер утверждал, что филадельфиец лишил себя таким образом двух удовольствий – и вина, и пунша. Молодой человек заявил, что недуг был приятен, а лекарство – чудесно, и со смехом выразил желание продолжать болеть и лечиться. Новый американский адъютант генерала, полковник Вашингтон, был совершенно трезв и, по обыкновению, невозмутим. Английские офицеры поклялись, что возьмутся за него и научат обычаям английской армии, однако виргинец серьезно ответил, что эта часть английской военной науки его не манит.

Вдова, поглощенная накануне заботами о парадном обеде, а теперь – о парадном завтраке, не имела времени внимательно наблюдать за поведением сыновей, но, во всяком случае, она заметила, что Джордж безупречно учтив с ее любимцем, полковником Вашингтоном, и со всеми остальными гостями.

Перед отбытием мистер Брэддок побеседовал с госпожой Эсмонд с глазу на глаз и официально предложил взять ее сына в свою свиту; пока мать Джорджа и его будущий начальник договаривались о его отъезде, госпожа Эсмонд, что бы ни чувствовала она в душе, не выразила никакого чопорного ужаса перед радостями бутылки – одной из наиболее грозных и неизбежных опасностей, с которыми, по ее мнению, предстояло встретиться ее сыну. Она понимала, что ее первенец должен наконец выйти в широкий мир и изведать предназначенную ему долю добра и зла.

– Мистер Брэддок наутро держался как истинный джентльмен, – упрямо заявила она своей адъютантше, миссис Маунтин. – Конечно, папенька не пил, однако известно, что в Англии пьют многие люди, принадлежащие к самому высшему кругу.

Добродушный генерал ласково пожал руку Джорджу, который явился к его превосходительству, едва тот кончил беседовать с госпожой Эсмонд; мистер Брэддок приветствовал своего нового подчиненного и приказал ему через три дня быть в Фредерике, так как армии предстояло выступить вскоре после этого срока.

Затем вновь была подана огромная карета, возле которой уже гарцевал эскорт; собрались в путь и прочие гости со своими слугами. Хозяйка Каслвуда проводила его превосходительство до крыльца, ее сыновья спустились по ступенькам и встали у дверец кареты. Драгунский трубач подал пронзительный сигнал, негры закричали «ура!» и «боже, храни короля!», мистер Брэддок весьма любезно простился с гостеприимными хозяевами и покатил в свою штаб-квартиру.

Поднимаясь на галерею, юноши увидели, что полковник прощается с их матерью. Без сомнения, она только что вновь поручила Джорджа заботам его тезки, так как мистер Вашингтон говорил:

– …моей жизнью. Положитесь на меня.

Тут близнецы подошли к матери и еще не уехавшим гостям. Полковник был уже в сапогах и готовился сесть на лошадь.

– Прощай, милый Гарри, – сказал он. – С вами, Джордж, я не прощаюсь. Через три дня мы увидимся в лагере.

Молодые люди отправлялись навстречу опасности, может быть, даже смерти. Госпожа Эсмонд знала, что с полковником Вашингтоном она до выступления армии уже больше не увидится. Не удивительно, что она была очень расстроена.

Джордж Уорингтон заметил волнение матери, истолковал его по-своему, и сердце его сжалось от злобы и презрения.

– Погодите немного и утешьте нашу матушку, – сказал он с невозмутимым видом. – Мы с братом только наденем сапоги и проводим вас, Джордж.

Джордж Уорингтон заранее приказал оседлать их коней, так что уже вскоре трое молодых людей в сопровождении грумов отправились в путь, и миссис Маунтин, знавшая, какую вражду она между ними посеяла, и трепетавшая при мысли, чем это может кончиться, испытала большое облегчение: мистер Вашингтон уехал, не поссорившись с братьями и не сделав – во всяком случае, открыто – предложения их маменьке.

Джордж Уорингтон держался со своим соседом и тезкой чрезвычайно учтиво, и тот был очень доволен, хотя и удивлен такой переменой в поведении молодого человека. Опасности, которые им предстояло разделять, сознание, что в походе им следует быть товарищами, смягчающее влияние многолетней дружбы с семейством Эсмондов, недавнее нежное прощание с хозяйкой Каслвуда – все это побуждало полковника забыть последние неприятные дни, и он разговаривал со своим юным спутником даже более дружески, чем обычно. Джордж казался весел и беззаботен – на этот раз мрачен был Гарри, который молча и угрюмо ехал рядом с братом, держась от полковника Вашингтона на расстоянии, хотя прежде он всегда настойчиво искал его общества. Если простодушный полковник и заметил непонятное поведение своего молодого друга, он, без сомнения, объяснил эту странность всем известной привязанностью Гарри к брату и естественным желанием не расставаться с Джорджем теперь, когда близок был день разлуки.

Они беседовали о войне и о возможном исходе кампании: никто из троих не сомневался в победе. Две тысячи английских ветеранов под начальством такого генерала, если только не станут мешкать, несомненно, возьмут верх над любыми силами, которые двинут против них французы. Молодой и пылкий виргинский воин питал безграничное уважение к испытанной храбрости и выучке регулярных войск. У короля Георга II не нашлось бы подданного более преданного, нежели новый адъютант мистера Брэддока.

Маленькая кавалькада продолжала ехать вперед все так же дружески, пока не приблизилась к бревенчатой хижине, принадлежавшей некоему Бенсону, который, следуя обычаям времени и страны, не гнушался брать со своих гостей деньги за предложенное им гостеприимство. У него квартировали вербовщики, и в большой комнате сидели несколько офицеров и солдат из полка Холкетта. Полковник Вашингтон предполагал, что его молодые друзья здесь с ним простятся.

Пока их лошадям задавали корм, они вошли в общую залу, где проголодавшегося путника ждала незатейливая еда. Джордж Уорингтон вошел в трактир с особенно веселым и оживленным видом, а лицо бедняги Гарри еще более побледнело и омрачилось.

– Можно подумать, мистер Гарри, что это вы идете драться с французами и индейцами, а не мистер Джордж, – сказал Бенсон.

– Я тревожусь за своего брата, – ответил Гарри, – хотя сам был бы рад принять участие в кампании. Не моя вина, что я должен остаться дома.

– Ну конечно, брат! – воскликнул Джордж.

– Мужество Гарри Уорингтона не нуждается в доказательствах, воскликнул мистер Вашингтон.

– Вы оказываете нашей семье большую честь, полковник, отзываясь о нас столь лестно, – сказал мистер Джордж с низким поклоном. – Осмелюсь заметить, в случае нужды мы умеем за себя постоять.

Пока полковник Вашингтон превозносил его мужество, Гарри, по правде говоря, выглядел скорее испуганным. В глазах своего брата привязчивый, прямодушный юноша прочел твердую решимость, которая повергла его в отчаяние.

– Неужели ты хочешь сделать это теперь? – шепнул он Джорджу.

– Да, теперь, – неумолимо ответил мистер Джордж.

– Во имя всего святого, уступи это мне. Ты идешь на войну – и должен хоть что-то уступить мне… И, может быть, все это не так, Джордж. Вдруг мы ошибаемся?

– Пф! Ошибаться мы не можем. И заняться этим надо теперь же… но не тревожься! Никакие имена упомянуты не будут – я без труда найду какой-нибудь предлог.

На веранде перед чашей виргинского холодного пунша сидели два офицера из полка Холкетта, знакомые наших молодых джентльменов.

– Что вас сюда привело, господа? Не жажда ли? – осведомился один из них.

По их голосам и пылающим щекам легко было догадаться, что сами офицеры с утра уже не раз утоляли жажду.

– Вот именно, сэр, – весело воскликнул Джордж. – Чистые стаканы, мистер Бенсон! Как, у вас нет стаканов? Ну, так будем пить прямо из чаши.

– Из нее пило немало хороших людей, – сообщил мистер Бенсон, и юноши, поклонившись сперва знакомым, по очереди приложились к чаше. Когда они кончили пить, пунша как будто почти не убыло, хотя Джордж тоном заправского гуляки и объявил, что после прогулки верхом нет ничего восхитительнее такого напитка. Он окликнул полковника Вашингтона, стоявшего в дверях веранды, приглашая его присоединиться к ним и выпить.

Тон юноши был оскорбителен – он снова вернулся к той манере держаться, которая в последние дни так раздражала мистера Вашингтона. Полковник поклонился и сказал, что ему не хочется пить.

– Но ведь за пунш уже заплачено, – настаивал Джордж. – Вы можете быть спокойны, полковник.

– Я сказал, что не хочу пить. Я не говорил, что за пунш не заплачено, ответил тот, постукивая ногой.

– Когда пьют за здоровье короля, офицеру не к лицу отказываться. Пью за здоровье его величества, господа! – воскликнул Джордж. – Полковник Вашингтон волен пить или не пить. Здоровье короля!

Это был вопрос воинской чести. Оба холкеттовских офицера – капитан Грейс и капитан Уоринг – выпили за здоровье короля. Гарри Уорингтон выпил за здоровье короля. Полковник Вашингтон, яростно сверкнув глазами, также отпил глоток из чаши.

Затем капитан Грейс предложил выпить «за герцога и армию» – тост столь же обязательный. Полковнику Вашингтону пришлось проглотить герцога и армию.

– Этот тост вам как будто не по вкусу, полковник, – сказал Джордж.

– Я уже говорил вам, что не хочу пить, – ответил полковник. – Мне кажется, герцог и армия только выиграли бы, если бы за их здоровье пили пореже.

– Вы пока плохо знаете обычаи регулярных войск, – заявил капитан Грейс уже заметно осипшим голосом.

– Возможно, сэр.

– Британский офицер, – продолжал капитан Грейс с большой горячностью, но довольно неразборчиво, – ни при каких обстоятельствах не пренебрегает таким тостом, как и любым другим своим долгом. Человек, который отказывается выпить за здоровье герцога… черт меня побери, да такого человека надо судить военно-полевым судом!

– Как вы смеете разговаривать со мной подобным образом? Вы пьяны, сэр! – загремел полковник Вашингтон и, вскочив, стукнул кулаком по столу.

– Распроклятый провинциальный офицеришка говорит, что я пьян! взвизгнул капитан Грейс. – Уоринг, вы слышали это?

– Я слышал, сэр! – воскликнул Джордж Уорингтон. – Мы все это слышали. Он здесь по моему приглашению, пунш заказал я, все вы были моими гостями – и я возмущен, капитан Уоринг, что за моим столом были сказаны столь чудовищные слова, с какими полковник Вашингтон только что обратился к моему благородному гостю.

– Черт бы побрал вашу наглость, проклятый мальчишка! – взревел полковник Вашингтон. – Вы смеете оскорблять меня в присутствии английских офицеров и называть мои слова чудовищными? Это уже далеко не первая ваша наглая выходка, и если бы я не любил вашу мать… да, сэр, и вашего деда, и вашего брата, я бы… я бы… – Тут разгневанный полковник окончательно лишился дара речи и, побагровев, содрогаясь от бешенства, несколько мгновений безмолвно смотрел на своего юного врага сверкающими глазами.

– Так что же вы сделали бы, сэр? – очень спокойно спросил Джордж. Если бы не любили моего деда, моего брата и мою мать? Вы прячетесь за ее юбки, оправдывая этим какие-то свои намерения… так что же вы сделали бы, сэр, могу я спросить еще раз?

– Я положил бы вас поперек колена и выпорол бы, злобный щенок! Вот что я сделал бы! – воскликнул полковник, который к этому времени успел перевести дух и снова дал волю ярости.

– Вы знаете нас с рождения и приезжали к нам, как к себе домой, но это еще не причина, чтобы вы нас оскорбляли! – Это крикнул Гарри, вскакивая на ноги. – То, что вы сказали, Джордж Вашингтон, это оскорбление не только моему брату, но и мне. Вы попросите у нас извинения, сэр!

– Извинения?

– Или дадите нам удовлетворение, как принято между джентльменами, продолжал Гарри.

Сердце доблестного полковника вдруг сжалось при мысли, что смертельная вражда неожиданно разделила его и юношей, которых он любил, и, быть может, ему даже придется пролить кровь одного из них. Глядя на Гарри, на его белокурые волосы и пылающее лицо, слушая его дрожащий голос, старший почувствовал, что сердце его исполнилось нежности: он был обезоружен.

– Я… я ничего не понимаю, – сказал он. – Возможно, мои слова были необдуманны. Но почему Джордж уже несколько месяцев ведет себя со мной так странно? Скажи мне, и, может быть…

Джордж Уорингтон был весь во власти злобы; его черные глаза метали молнии презрения и ненависти в стоявшего перед ним прямодушного и честного человека.

– Вы уклоняетесь от моего вопроса, сэр, как только что уклонились от тоста, – сказал он. – Я не мальчик и не желаю сносить ваше высокомерие. Вы публично оскорбили меня в публичном месте, и я требую удовлетворения.

– Пусть будет так, – ответил полковник Вашингтон с выражением глубочайшего горя на лице.

– И вы оскорбили меня! – заявил капитан Грейс, который, пошатываясь, приблизился к нему. – Что он сказал? Какой-то проклятый капитан милиции… полковник милиции, да кто он такой? Вы меня оскорбили! Ах, Уоринг! Только подумать, что меня оскорбил капитан милиции! – И при этой душещипательной мысли слезы оросили щеки благородного капитана.

– Я оскорбил вас? Боров! – опять загремел полковник, не наделенный чувством юмора, а потому, в отличие от остальных, не увидевший в этой сцене ничего смешного. И тотчас перед ним оказался четвертый противник.

– Силы небесные, сэр! – воскликнул капитан Уоринг. – Неужто вам мало троих и в эту ссору придется вмешаться еще, и мне? Вы оскорбили этих двух молодых людей…

– Необдуманные слова, сэр! – воскликнул бедняга Гарри.

– Необдуманные слова? – повторил капитан Уоринг. – Джентльмен говорит другому джентльмену, что положит его поперек колена и выпорет, а вы называете это необдуманными словами? Позвольте сообщить вам, сэр, что скажи мне кто-нибудь: «Чарльз Уоринг» или «Капитан Уоринг, я положу вас поперек колена и выпорю», – я бы ответил: «Я проткну вас насквозь моим вертелом», и проткнул бы, будь он ростом хоть с Голиафа. Следовательно, вы должны дать удовлетворение мистеру Джорджу Уорингтону. Мистер Гарри, как подобает мужественному юноше, поддержит брата. Это уже двое. Примирение между Грейсом и полковником невозможно. И вот теперь… пусть меня проткнут насквозь! Вы в моем присутствии назвали офицера моего полка – полка Холкетта, сэр! боровом! Боже великий, сэр! Мистер Вашингтон, вы в Виргинии все такие? Прошу извинения, я воздержусь от оскорбительных намеков, как – черт побери! – сам их ни от кого не потерплю! Но, клянусь дьяволом, полковник, позвольте сказать вам, что такого любителя ссор, как вы, я в жизни не видывал. Назвать обессилевшего офицера моего полка… ведь он же обессилел… верно, Грейс? назвать его боровом в моем присутствии! Вы берете свои слова назад, сэр… берете?

– Это что, какой-то дьявольский заговор против меня и вы все в нем участвуете? – крикнул полковник. – Словно пьян я, а не вы, хоть вы все пьяны. Я ничего не беру назад. Я ни в чем не извиняюсь. Черт побери! Я готов драться, будь вас хоть дюжина – молодых и старых, пьяных и трезвых.

– Я не желаю выслушивать новых оскорблений, – воскликнул мистер Джордж Уорингтон. – Мы можем обо всем условиться, сэр, и без дальнейших поношений с вашей стороны. Когда вам угодно будет встретиться со мной?

– Чем скорее, тем лучше, сэр, – вскричал полковник вне себя от ярости.

– Чем скорее, тем лучше, – громко икнув, заявил капитан Грейс и, разразившись проклятиями, которые незачем здесь воспроизводить (в те дни проклятия были необходимым украшением речи любого джентльмена), он с трудом встал со стула, шатаясь, побрел к своей шпаге, которую оставил у дверей, взял ее и тут же упал навзничь.

– Чем скорее, тем лучше! – провозгласил с пола злополучный пьяница и, взмахнув своим оружием, нахлобучил шляпу себе на глаза.

– Этот джентльмен, во всяком случае, может подождать до утра, – сказал полковник милиции, оборачиваясь ко второму королевскому офицеру. – Едва ли вы будете настаивать, чтобы ваш друг дрался сегодня, капитан Уоринг?

– Признаюсь, его рука, как и моя, сейчас не особенно тверда, – сказал капитан Уоринг.

– Зато моя тверда, – крикнул мистер Уорингтон, свирепо глядя на своего врага.

Его былой друг был полон такой же злобы и нетерпения.

– Хорошо! Какое оружие вы выбираете, сэр? – сурово спросил Вашингтон.

– Только не шпагу, полковник. Фехтуем мы лучше, чем вы. Это вам известно по нашим учебным поединкам. Лучше пусть будут пистолеты.

– Как вам угодно, Джордж Уорингтон… И да простит вас бог, Джордж, бог тебя прости, Гарри, за то, что вы втянули меня в эту ссору, – сказал полковник мрачно и с глубокой печалью.

Гарри понурил голову, но Джордж ответил с полной невозмутимостью:

– Я, сэр? Но ведь не я сыпал оскорблениями, не я говорил о порке, не я оскорбил джентльмена в публичном месте и в присутствии офицеров его величества. И вы не в первый раз изволили считать меня негром и говорить о порке.

Полковник вздрогнул и покраснел, словно пораженный внезапным воспоминанием.

– Боже великий, Джордж! Неужели вы все еще не забыли эту детскую обиду?

– Кто сделал вас каслвудским надсмотрщиком? – спросил юноша, скрежеща зубами. – Я не ваш раб, Джордж Вашингтон, и никогда им не буду. Я ненавидел вас тогда и ненавижу теперь. Вы оскорбили меня, а я джентльмен, и вы тоже джентльмен. Разве этого недостаточно?

– Более чем достаточно, – сказал полковник с выражением искреннего горя. – И ты тоже таил на меня злобу, Гарри? От тебя я этого не ждал.

108

– Я с братом, – ответил Гарри, отворачиваясь, чтобы избежать взгляда полковника, и крепко сжал руку Джорджа.

Лицо их противника оставалось по-прежнему грустным.

– Да смилуется над нами небо! Теперь все ясно, – пробормотал он как бы про себя. – Дайте мне время написать несколько писем, и я к вашим услугам, мистер Уорингтон, – произнес он громко.

– Ваши пистолеты у вас в седельной сумке. Я своих не взял и сейчас пошлю за ними Сейди. Этого времени вам будет достаточно, полковник Вашингтон?

– О, вполне, сэр.

Джентльмены низко поклонились друг другу, и Джордж, взяв брата под руку, удалился. Виргинский полковник посмотрел на злополучных офицеров, которые к этому времени оказались уже в полной власти винных паров. Капитан Бенсон, владелец харчевни, нагнувшись над одним из них, накрывал его лицо шляпой.

– Их винить все же нельзя, полковник, – сказал трактирщик с угрюмой усмешкой. – Сегодня утром Джек Файрбрейс и Том Хамболд из Спотсильвании пробовали тут продать им лошадей. А после Джек и Том уговорили их перекинуться в картишки – и они проиграли, английские капитаны то есть. Тут Джек и Том вызвали их на состязание – пить за Старую Англию; и в этой игре они тоже нельзя сказать, чтобы победили. Люди они добрые и щедрые, когда трезвые, но дураки, тут уж не поспоришь.

– Капитан Бенсон, вы сражались с индейцами и были офицером нашей милиции, прежде чем стали фермером и завели трактир. Не согласитесь ли вы быть моим секундантом в этом деле с молодыми джентльменами?

– Я пригляжу, чтобы все было по-честному, полковник. А сверх этого я ни во что вмешиваться не хочу. Госпожа Эсмонд мне часто помогала, ухаживала за моей бедной женой во время родов и пользовала нашу Бетти от лихорадки. Вы ведь обойдетесь с этими бедными ребятками помягче? Оно правда, я видел, как они стреляют: белокурый, не мне вам говорить, хороший охотник, ну, а старший без промаха попадает в туза пик.

– Будьте так любезны, капитан, скажите моему слуге, в какую свободную комнату он может отнести мой чемодан. Я должен успеть написать до поединка несколько писем. Молю бога, чтобы все кончилось благополучно! И капитан провел полковника в одну из двух комнат своего жилья, с ругательствами выгнав из нее ораву чернокожих слуг, которые громко там разговаривали, без сомнения, обсуждая недавнюю ссору. Эдвин, слуга полковника, вернулся с портпледом своего господина, и тот, взглянув в окно, увидел, как Сейди, негр Джорджа Уорингтона, поскакал в направлении Каслвуда, – несомненно, выполняя поручение своего юного хозяина. Полковник, человек, несмотря на свою молодость и природную вспыльчивость, чрезвычайно благовоспитанный и щепетильный, привыкший неизменно сдерживать свои страсти, с большим изумлением обдумывал положение, в котором он внезапно очутился, когда три, а может быть, и четыре врага готовы были посягнуть на его жизнь. Каким образом вспыхнули эти ссоры? Всего несколько часов назад он выехал из Каслвуда со своими юными спутниками, и между ними, казалось, царил дух дружбы. Внезапный ливень заставляет их укрыться в трактире, где они оказываются в обществе двух офицеров-вербовщиков, и не проходит и получаса, как он успевает рассориться со всеми присутствующими, оскорбляет одного, принимает вызов другого и грозит поркой третьему – сыну женщины, чья дружба ему так дорога!

Глава XI, в которой два Джорджа готовятся к кровопролитию

Пока виргинский полковник был занят мрачными приготовлениями к поединку в одной из двух комнат трактира, в другой его противник, также решивший сделать последние распоряжения, диктовал своему послушному брату и секретарю чрезвычайно велеречивое письмо к их матери, с которой он в этом послании торжественно прощался. Он высказал предположение, что она навряд ли «осуществит свои нынешние планы» (в слова «нынешние планы» был вложен жгучий сарказм) после того, что произойдет в это утро, если он падет мертвым, как скорее всего и случится.

– Милый, милый Джордж, не говори так! – воскликнул перепуганный секретарь.

– «Как скорее всего и случится», – величественно повторил Джордж. – Ты ведь знаешь, Гарри, что полковник Джордж – превосходный стрелок. И я сам стреляю неплохо. Вот почему нам обоим – и уж несомненно одному из нас наверное суждена гибель. «Я полагаю, что вы откажетесь от своих нынешних намерений», – эту фразу Джордж произнес с еще большей горечью, нежели предыдущую. Гарри, пока писал ее, не мог удержаться от слез. – Как видишь, я ничего не сказал. Имя госпожи Эсмонд в нашей ссоре никак не упоминалось. Помнишь, в своем жизнеописании наш дед рассказывает, как лорд Каслвуд дрался с лордом Мохэном якобы из-за недоразумения за карточным столом? И не допустил ни малейшего намека на имя дамы, которая была истинной причиной дуэли? Признаюсь, Гарри, я взял за образец именно этот случай. Наша мать ничем не будет скомпрометирована… Дитя мое, что ты написал? У кого ты научился делать такие ошибки?

Гарри вместо «планы» написал «нлаы», а мокрое соленое пятно, оставленное слезой, капнувшей из его детских простодушных глаз, возможно, уничтожило и еще какие-нибудь погрешности правописания.

– Не могу я, Джордж, думать сейчас о том, как пишутся слова, всхлипывая, пробормотал писец Джорджа. – Мне слишком тяжело. И я начинаю думать, что, может быть, все это чепуха, может быть, полковник Джордж вовсе и не помышлял…

– Не помышлял стать хозяином Каслвуда, не держался с нами высокомерно и снисходительно под нашим же кровом, не советовал матушке высечь меня, не собирался жениться на ней, не оскорблял меня в присутствии королевских офицеров и не был оскорблен мною, не писал своему брату, что его отеческая опека будет нам очень полезна? Этот листок вот тут, – воскликнул молодой человек, хлопнув себя по грудному карману, – и если со мной что-нибудь случится, Гарри Уорингтон, ты найдешь его на моем бездыханном трупе!

– Пиши сам, Джорджи, а я не могу! – ответил Гарри, прижимая кулаки к глазам и размазывая локтем пресловутое письмо со всеми его ошибками.

Джордж, взяв чистый лист, уселся на место брата и сочинил послание, которое уснастил наидлиннейшими словами, великолепнейшими латинскими цитатами и глубочайшими сарказмами, на которые был великий, мастер.

Он изъявлял желание, чтобы его лакей Сейди был отпущен на свободу, чтобы его Гораций был отдан его любимому наставнику мистеру Демпстеру, а также и другие книги, какие тот выберет, и чтобы ему, если возможно, была назначена приличная пенсия; далее он просил, чтобы его серебряный фруктовый ножик, ноты и клавесин были отданы маленькой Фанни Маунтин и чтобы его брат срезал прядь его волос и всегда носил ее при себе в память о своем любящем и неизменно к нему расположенном Джордже. И он запечатал этот документ гербовой печаткой, некогда принадлежавшей его деду.

– Эти часы, разумеется, перейдут к тебе, – сказал Джордж, доставая золотые часы деда и глядя на циферблат. – Как, прошло уже два с половиной часа? Пора бы уже Сейди вернуться с пистолетами. Возьми часы, милый Гарри!

– К чему? – вскричал Гарри, обнимая брата. – Если он будет драться с тобой, то я тоже буду с ним драться. Если он убьет моего Джорджи, будь он… ему придется стрелять и в меня! – Бедный юноша употребил тут несколько тех выражений, которые, как говорят, особенно огорчают ангелов в небесных канцеляриях, когда им приходится записывать их в книги.

Тем временем новый адъютант генерала Брэддока своим обычным крупным и решительным почерком написал пять писем и запечатал их своей печаткой. Одно было адресовано его матери в Маунт-Вернон, другое брату; на третьем стояли только инициалы «М. К.». Еще одно предназначалось его превосходительству генералу Брзддоку, «а одно, молодые люди, написано вашей маменьке, госпоже Эсмонд», – сообщил юношам тот, от кого они получили эти сведения.

И вновь ангелу пришлось умчаться ввысь с несдержанными выражениями, которые на сей раз сорвались с губ Джорджа Уорингтона. Вышеупомянутая канцелярия была перегружена подобными делами, и вестники, несомненно, летали без передышки. Боюсь, однако, что для юного Джорджа и его проклятия никаких оправданий найти нельзя, ибо это проклятие родилось в сердце, исполненном ненависти, бешенства и ревности.

О занятиях полковника юноши узнали от трактирщика. Капитан E честь такого случая облачился в свой старый милицейский мундир и сообщил братьям, что полковник прогуливается по саду и ждет их, а армейцы почти совсем протрезвились.

Участок земли, прилегавший к бревенчатой хижине капитана, был обнесен изгородью из жердей и расчищен под огород; там-то и расхаживал полковник Вашингтон, заложив руки за спину и опустив голову, а на его красивом лице была написана глубокая печаль. За изгородью, глазея на него, толпились чернокожие слуги. Офицеры на веранде действительно проснулись, как и говорил трактирщик. Капитан Уоринг почти совсем твердым шагом прогуливался под навесом веранды вдоль стены, а капитан Грейс перевесился через перила, старательно тараща мутные глаза. Трактир Бенсона был излюбленным местом петушиных боев, конских скачек, боксерских и борцовских состязаний, на которые собирались все окрестные жители. В трактире Бенсона случалось немало ссор, и люди, явившиеся туда здоровыми и трезвыми, нередко покидали это заведение со сломанными ребрами и выбитыми глазами. В таких забавах принимали участие и помещики, и фермеры, и негры.

Итак, возле этого трактира ходил взад и вперед высокий молодой полковник, погруженный в тягостные размышления. Исход этого неприятного происшествия мог быть только один – тот жестокий исход, которого требовали законы чести и обычаи страны. Не стерпев наглых выходок мальчишки, он в ярости употребил оскорбительные слова. Молодой человек потребовал удовлетворения. Ему было тягостно думать, что Джордж Уорингтон мог так долго таить злобу и жажду мести, однако зачинщиком оказался сам полковник, и ему приходилось за это расплачиваться.

Вдруг вдалеке раздались вопли и гиканье (негры, вообще обожающие всякий шум, особенно любят орать во всю глотку, когда скачут на лошади), и все головы, курчавые и напудренные, повернулись в ту сторону, откуда доносились эти пронзительные звуки. А доносились они со стороны дороги, по которой за три часа до этого к трактиру подъехали наши молодые люди; вскоре послышался топот копыт, на взмыленном коне появился мистер Сейди и даже выпалил в воздух из пистолета под оглушительный рев своих чернокожих собратьев. Затем он выстрелил и из другого пистолета, но его лошадь, не раз возившая Гарри Уорингтона на охоту, давно привыкла к пальбе. Вот он влетел во двор, где вокруг него тотчас столпилось человек двадцать громко вопящих негров, и, спешившись среди мечущихся кур и индеек, брыкающихся лошадей и обезумевших, визжащих свиней, тут же начал болтать с приятелями.

– Эй, Сейди, немедленно сюда! – рявкает мистер Гарри.

– Сейди, иди сюда! Черт бы тебя побрал! – кричит мистер Джордж (вновь находится дело ангелу, ведущему запись грехов, и он должен снова отправляться в один из своих бесчисленных полетов в Небесный Архив).

– Сейчас, масса, – отвечает Сейди и продолжает беседовать со своими курчавыми собратьями. Он ухмыляется. Он вновь достает пистолеты из седельных сумок. Он щелкает курками. Он наводит пистолет на поросенка, который опрометью мчится через двор. Он наводит пистолет на дорогу, по которой только что прискакал сюда, и курчавые головы вновь поворачиваются в ту же сторону. Он повторяет: – Сейчас, масса! Сейчас все здесь будут.

И вот с дороги вновь доносится стук копыт. Кто это там скачет? Щупленький мистер Демпстер шпорит и бьет каблуками свою низкорослую лошадь. А что это за дама в амазонке торопит кобылку госпожи Эсмонд? Неужели сама госпожа Эсмонд? Нет, она слишком дородна. Клянусь жизнью, это миссис Маунтин на серой кобыле своей хозяйки!

– Хвала господу! Ура! Вот они! Ура! И хор негров подхватывает:

– Бот они!

Мистер Демпстер и миссис Маунтин уже въехали во двор, уже спешились, проложили себе путь через толпу негров, кинулись в дом, пробежали по коридору на веранду, где в тупом недоумении сидят английские офицеры, сбежали по ступенькам в огород, где теперь в стороне от своего высокого противника расхаживают Джордж и Гарри, и Джордж Уорингтон не успевает сурово осведомиться: «Что вы тут делаете, сударыня?» – как миссис Маунтин бросается ему на шею и кричит:

– Ах, Джордж, голубчик мой! Это ошибка! Ошибка! Это я во всем виновата!

– Какая ошибка? – спрашивает Джордж, величественно высвобождаясь из ее объятий.

– В чем дело, Маунти? – восклицает Гарри, весь дрожа.

– Этот листок, который я вынула из его бювара… этот листок, который я подобрала, дети! Где полковник пишет, что хочет жениться на вдове с двумя детьми. Кто это мог быть, как не вы, дети? И кто, как не ваша мать?

– И что же?

– Только это… это не ваша мать. Полковник женится на вдовушке Кертис. Он подыскал себе богатую невесту. Я всегда говорила, что так и будет. Он женится не на миссис Рэйчел Уорингтон. Он ей все сказал сегодня перед отъездом, и сказал, что свадьба будет после войны. И… и ваша маменька вне себя, мальчики. А когда Сейди приехал за пистолетами и рассказал всему дому, что вы собираетесь драться, я велела ему разрядить пистолеты и поскакала вслед за ним и чуть не переломала все свои старые кости, торопясь к вам.

– Я, пожалуй, переломаю кости мистеру Сейди, – грозно заявил Джордж. Я ведь предупреждал негодяя, чтобы он молчал!

– Слава богу, что он не послушался! – сказал бедняга Гарри. – Слава богу!

– А что подумает мистер Вашингтон и господа офицеры, когда узнают, как мой слуга оповестил мою мать, что я собираюсь драться на дуэли? – спросил мистер Джордж в сильнейшем гневе.

– Ты уже доказал свое мужество, Джордж, – почтительно заметил Гарри, и благодарение богу, что тебе не надо драться с нашим старинным другом… с другом нашего детства. Ведь это же была ошибка, и теперь вам не из-за чего ссориться, верно, милый? Ты был сердит на него, потому что заблуждался.

– Да, конечно, я заблуждался, – признал Джордж. – Однако…

– Джордж! Джордж Вашингтон! – кричит Гарри и, перепрыгнув через грядку капусты, бросается на лужайку для игры в шары, по которой расхаживает полковник. Нам не слышно, что он говорит, но мы видим, как он радостно, со всем юношеским пылом протягивает другу обе руки, и можем без труда вообразить, с какой нежностью и любовью н голосе, путаясь и перебивая сам себя, он объясняет происшедшее недоразумение.

В те дни еще существовал обычай, ныне совсем вышедший из употребления: когда Гарри закончил свой безыскусственный рассказ, его друг полковник горячо обнял юношу и прижал к сердцу, прерывающимся голосом произнося:

– Благодарение богу, благодарение богу!

– Ах, Джордж, – сказал Гарри, который теперь почувствовал, что любит своего друга всем сердцем, – как мне хотелось бы отправиться с вами в этот поход!

Полковник сжал обе его руки в знак дружбы, которой, как знали они оба, не суждено будет остыть.

Затем полковник направился к старшему брату Гарри и протянул ему руку. Возможно, Гарри удивился, почему они не обнялись, как только что обнялся с полковником он сам. Однако, хотя они и обменялись рукопожатием, оно было холодным и официальным с обеих сторон.

– Оказалось, что я дурно подумал о вас, полковник Вашингтон, – сказал Джордж, – и должен принести извинения – не за ошибку, а за мое поведение в последние дни, которое было этой ошибкой вызвано.

– Это я ошиблась! Это я нашла листок в вашей комнате, полковник, и показала его Джорджу, и ревновала к вам. Ведь все женщины ревнивы, вскричала миссис Маунтин.

– Очень жаль, что вы не могли удержаться от того, чтобы не заглянуть в мое письмо, сударыня, – ответил мистер Вашингтон. – Вы вынуждаете меня сказать вам это. Сколько бед произошло только из-за того, что я хранил тайну, касавшуюся лишь меня и еще одной особы! Долгое время Джордж Уорингтон питал ко мне ненависть, и, признаюсь, мои чувства к нему были ненамного более дружественными. Мы оба могли бы избежать этих страданий, если бы мои частные письма читали только те, кому они предназначались. Больше я ничего не скажу, так как слишком взволнован и могу наговорить лишнего. Господь да благословит тебя, Гарри! Прощайте, Джордж! И примите совет искреннего друга: попытайтесь впредь не столь поспешно верить дурному о своих друзьях. Мы встретимся в лагере, но оружие свое сбережем для врага. Господа, если вы завтра не забудете о том, что произошло, то вы знаете, где меня можно найти. – И, с большим достоинством поклонившись английским офицерам, полковник покинул смущенное общество. Вскоре он уже ехал своим путем.

Глава XII. Вести из лагеря

Вообразим, что братья уже распрощались, что Джордж занял свое место в свите генерала Брэддока, а Гарри, исполняя свой долг, вернулся в Каслвуд. Но сердце его отдано армии, и домашние занятия не доставляют ему ни малейшей радости. Он даже себе не признается, как тяжко ему оставаться под тихим родным кровом, который после отъезда Джорджа стал совсем унылым. Проходя мимо опустевшей комнаты Джорджа, Гарри отворачивает лицо; он занимает место Джорджа во главе стола и вздыхает, поднося к губам серебряную кружку. Госпожа Уорингтон каждый день неизменно провозглашает тост: «Здоровье короля!» – а по воскресеньям, когда Гарри во время домашнего богослужения доходит до молитвы о всех плавающих и путешествующих, она произносит: «Услыши нас, господи!» – с особой торжественностью. Она постоянно говорит о Джордже, и всегда весело, как будто в его благополучном возвращении нельзя даже сомневаться. Она входит в его пустую комнату с высоко поднятой головой и без видимых признаков волнения. Она следит, чтобы его книги, белье, бумаги и другие вещи содержались в полном порядке, говорит о нем с особым почтением, а за столом и в других подходящих случаях указывает старым слугам, что надо будет сделать, «когда мистер Джордж вернется домой». Миссис Маунтин всегда всхлипывает, едва кто-нибудь произносит имя Джорджа, а на лице Гарри лежит печать мучительной тревоги, однако его мать неизменно хранит величавое спокойствие. Правда, играя в пикет или в триктрак, она делает больше ошибок, чем можно было бы ожидать, а слуги, как бы рано они ни вставали, всегда застают ее уже на ногах и одетой. Она уговорила мистера Демпстера вновь поселиться в Каслвуде. Она не строга и не надменна с домашними (как, бесспорно, бывало прежде), а держится с ними мягко и кротко. Она постоянно говорит о своем отце и о походах, из которых он возвращался без серьезных ран, и уповает, что и ее старший сын вернется к ней целый и невредимый.

Джордж часто пишет домой брату, а иногда присылает с оказией и дневник, который начал вести, едва армия выступила. Юноша, которому адресован этот документ, прочитывает его с величайшей жадностью и восторгом, а затем его не раз и не два читают вслух в долгие летние вечера, когда госпожа Эсмонд, выпрямившись, сидит за чайным столиком (она никогда не снисходит до того, чтобы воспользоваться спинкой стула), маленькая Фанни Маун-тин прилежно склоняется над шитьем, мистер Демпстер и миссис Маунтин играют в карты, а старые преданные слуги бесшумно снуют в сумерках и ловят каждое слово, написанное их молодым господином. Послушайте, как Гарри Уорингтон читает вслух письмо брата! Когда мы видим изящные буквы на пожелтевших страницах, сохраненных с такой любовью, а потом забытых, нам начинает казаться, что живы и тот, кто их начертал, и тот, кто первым читал их. И все же их нет, и они словно никогда не жили; их портреты – только неясные образы в потускневших золоченых рамах. Были ли они когда-нибудь живыми людьми, или это лишь призраки, порожденные воображением? Правда ли, что они когда-то жили и умерли? Что они любили друг друга, как нежные братья и истинные джентльмены? Можем ли мы расслышать в далеком прошлом их голоса? Да-да, я различаю голос Гарри – вон он сидит в полумгле теплого летнего вечера и читает безыскусственное повествование своего юного брата:

– «Нельзя не признать, что провинции гнусно пренебрегают своим долгом перед его величеством королем Георгом II, и его представитель в бешенстве. Виргиния ведет себя достаточно неприглядно, бедный Мэриленд – немногим лучше, а Пенсильвания – хуже всех. Мы умоляем прислать нам из отечества войска для войны с французами и обещаем содержать их, если они прибудут. И мы не только не соблюдаем этого обещания и не поставляем припасов нашим защитникам, но к тому же заламываем неслыханные цены за скот и провизию и даже прямо обманываем солдат, которые явились сюда воевать ради нас же. Не удивительно, что генерал сыплет проклятиями, а армия очень недовольна. Задержкам и промедлениям несть числа. Из-за того, что несколько провинций не поставили обещанного провианта, лошадей и повозок, были потеряны недели и месяцы, а французы, без сомнения, тем временем укрепились на нашей границе и в фортах, откуда они нас выгнали. Хотя мы с полковником Вашингтоном никогда не будем питать друг к другу симпатии, должен признать, что твой любимец (я не ревную, Хел) – храбрый человек и хороший офицер. Здесь он пользуется большим уважением, и генерал постоянно обращается к нему за советом. Разумеется, он тут чуть ли не единственный, кто видел индейцев в боевой раскраске, и, признаюсь, на мой взгляд, он поступил правильно, когда в прошлом году открыл огонь по мосье Жюмонвилю.

Вторая ссора, завязавшаяся в трактире Бенсона, будет иметь не больше последствий, чем поединок, предполагавшийся между полковником В. и неким молодым джентльменом, который останется неназванным. По прибытии в лагерь капитан Уоринг не хотел оставить дела так и явился от капитана Грейса с вызовом, который твой друг, в храбрости не уступающий Гектору, полагал принять и потому просил собрата-адъютанта, полковника Уинфилда, быть его секундантом. Но когда Уинфилд узнал все обстоятельства ссоры, узнал, что завязалась она потому, что Грейс был пьян, а разгорелась потому, что Уоринг был сильно навеселе, и что два офицера сорок четвертого полка недостойно оскорбили офицера милиции, он поклялся, что полковник Вашингтон не будет драться с господами из сорок четвертого полка, что он немедленно доложит обо всем его превосходительству, и тот, конечно, отдаст обоих капитанов под суд за стычку в нетрезвом виде с милицией, пьянство и неподобающее поведение, после чего капитаны поторопились утишить свой гнев и вложить свои вертела в ножны. В трезвом же виде они оказались людьми скорее добродушными и с большим аппетитом проглотили свою обиду за обедом, который был дан в знак примирения между полковником В. и офицерами сорок четвертого и во время которого он был так же нелеп и безупречен, как принц Миловид. Черт бы его побрал! У него нет никаких недостатков, и за это-то я его и не люблю. Когда он женится на своей вдовушке… о боже, какую скучную жизнь ей придется вести!»

– Я только дивлюсь вкусу некоторых мужчин н бесстыдству некоторых женщин, – говорит госпожа Эсмонд, ставя свою чашку на столик. – Я дивлюсь, как может женщина, уже бывшая замужем, настолько забыться, чтобы снова вступить в брак. А вы, Маунтин?

– Чудовищно! – восклицает Маунтин с непонятным выражением на лице.

Демпстер не отрывает взгляда от стакана с пуншем. У Гарри такой вид, будто его душит смех или еще какое-то чувство, но тут его мать говорит:

– Продолжай, Гарри! Читай дальше дневник своего брата. Он пишет хорошо, но – ах! – будет ли он когда-нибудь писать, как мой папенька!

Гарри читает:

– «Здесь, в лагере, мы поддерживаем строжайший порядок, за пьянство и за нарушение дисциплины с солдат сурово взыскивают. Поверка в каждой роте проводится утром, в полдень и вечером, ротный передает список отлучившихся или повинных в каких-либо проступках командиру полка, а тот следит, чтобы они были надлежащим образом наказаны. Наказывают солдат, и барабанщики работают без передышки. Ах, Гарри, так тяжко видеть кровь, которая вдруг заливает крепкую белую спину, и слышать жалобные вопли бедняги!»

– Ужасно! – восклицает госпожа Эсмонд.

– «Право, я убил бы Уорда, если бы он меня высек. Слава богу, что он отделался ударом линейки! За солдатами, как я уже говорил, надзор достаточно строгий. О, если бы так же спрашивали и с офицеров! Индейцы только что снялись с лагеря и ушли в великом негодовании, потому что молодые офицеры постоянно пили со скво и… и…» хм… хм… э… – Тут мистер Гарри умолкает, не желая читать дальше – возможно, из-за присутствия малютки Фанни, которая чинно сидит с шитьем возле матери.

– Пропусти то, что он пишет про этих мерзких пьяниц, – приказывает госпожа Эсмонд, и Гарри громким голосом читает гораздо более уместное сообщение:

– «По воскресеньям в каждом полку бывает богослужение у знамени. Генерал делает все, что в человеческих силах, чтобы не допускать мародерства и поощрить местных жителей, доставляющих сюда провиант. Он объявил, что солдаты, которые посмеют чинить помехи или как-либо досаждать тем, кто везет провизию на продажу, будут расстреляны. Он приказал надбавить плату за провиант по пенни на фунт и дает собственные деньги на снабжение лагеря. Короче говоря, наш генерал – весьма противоречивая натура. Он не жалеет для солдат плетей, но не жалеет для них и денег. В разговоре он сыплет чрезвычайно крепкими словечками и рассказывает после обеда истории, которые привели бы в ужас Маунтин…»

– Почему именно меня? – спрашивает Маунтин. – И какое отношение имеют ко мне глупые истории генерала?

– Довольно об историях! Читай дальше, Гарри, – восклицает хозяйка дома.

– «…привели бы в ужас Маунтин, но не пропускает ни одного богослужения. Он обожает своего Великого Герцога и все время о нем говорит. Оба наши полка служили в Шотландии, где, полагаю, мистеру Демпстеру довелось познакомиться с цветом их выпушек…»

– Мы видели фалды их мундиров не реже, чем выпушки, – ворчит щупленький якобит.

– «Полковник Вашингтон перенес сильную лихорадку, и хотя уже оправился, но не настолько, чтобы легко терпеть тяготы походной жизни. Не лучше ли было бы ему вернуться домой, где за ним ухаживала бы его вдовушка? Когда кто-нибудь из нас заболевает, мы становимся почти такими же добрыми друзьями, какими были когда-то. Но у меня такое чувство, словно я не могу простить его за то, что думал о нем дурно. Силы небесные! Как я ненавидел его последние месяцы! Ах, Гарри! Тогда в трактире я был вне себя от гнева, потому что Маунтин явилась слишком рано и помешала нашему поединку. Нам с ним следовало бы сжечь немного пороха – это очистило бы воздух. Но хотя, в отличие от тебя, я его не люблю, я знаю, что он хороший солдат, хороший офицер и храбрый, честный человек; и, уж во всяком случае, я не питаю к нему зла за то, что он не захотел стать нашим отчимом».

– Отчимом?! – восклицает матушка Гарри. – Ревность и предубеждение совсем затмили рассудок бедного мальчика! Неужели вы думаете, что дочь и наследница маркиза Эсмонда не нашла бы для своих сыновей других отчимов, кроме жалкого провинциального землемера? Если в дневнике Джорджа будут еще подобные намеки, прошу тебя, милый Гарри, пропускай их. Об этом глупом и нелепом заблуждении и так уже было слишком много разговоров.

– «Чудесное зрелище представляют собой солдаты в красных мундирах, продолжал Гарри читать дневник брата, – когда они длинными рядами проходят по лесу или разбивают бивак после дневного марша. Мы так тщательно и бдительно остерегаемся внезапного нападения, что даже индейским лазутчикам не удается захватить нас врасплох, а наши аванпосты и краснокожие разведчики уже не раз тревожили врага и добыли скальп-другой. Эти французы и их размалеванные союзники такие гнусные негодяи, что мы не намерены давать им пощады. Представь себе, не далее как вчера мы нашли в одинокой хижине маленького мальчика, скальпированного, но еще живого – родители же его были зарезаны кровожадными дикарями; наш генерал был так возмущен этой беспримерной жестокостью, что объявил награду в пять фунтов стерлингов за каждый доставленный индейский скальп.

Видел бы ты, с какой осмотрительностью разбиваем мы лагерь после дневного перехода! Наш обоз, палатки генерала и его эскорт размещаются в самой середине. Мы выставляем аванпосты из двух, трех, десяти человек и целых рот. Им приказано при малейшей тревоге бегом отступать к главным силам и занимать позицию возле палаток и обоза, которые располагаются так, что образуют надежное укрепление. Должен сообщить тебе, что мы с Сейди теперь идем пешком, а лошадей я отдал в обоз. Пенсильванцы прислали нам таких кляч, что они вскоре совсем обессилели. И те, у кого еще оставались хорошие лошади, отдали их, повинуясь долгу: теперь вместо своего молодого хозяина Роксана везет пару вьюков. Она не забывает меня и всегда приветствует тихим ржанием, а я иду рядом с ней, и мы ведем на марше длинные разговоры.

4 июля. Дабы враг не застал нас врасплох, нам приказано внимательно прислушиваться к барабанному бою: останавливаться, если раздастся частая дробь, и идти вперед под походный марш. Теперь мы еще более бдительно высматриваем врага. Число аванпостов удвоено, и на каждый пост становится двое часовых. Солдаты в аванпостах всю ночь остаются под ружьем, с примкнутым штыком, и сменяются через каждые два часа. Сменившийся караул ложится с оружием, но аванпоста никто не покидает. Мы, несомненно, находимся вблизи вражеских сил. Этот пакет я отправляю вместе с почтой генерала в лагерь полковника Дэнбара, следующего в тридцати милях за нами; оттуда он будет доставлен в Фредерик, а оттуда – в Каслвуд, дом моей досточтимой матери, которой я шлю нижайший поклон вместе с нежными приветами всем нашим друзьям там и моему – мне незачем говорить, насколько горячо – любимому брату, а засим остаюсь неизменно преданный ему Джордж Эсмонд-Уорингтон».

Весь край был теперь опален и иссушен июльской жарой. В течение десяти дней от колонны, уже приближавшейся к реке Огайо, не приходило никаких вестей. Хотя по дремучему лесу они могли продвигаться лишь очень медленно, встреча с врагом ожидалась со дня на день; войска, которые вели опытные командиры, постепенно привыкли к лесной глуши и больше не опасались внезапного нападения. Были приняты все меры, чтобы не попасть в засаду. Наоборот, ловкие разведчики и бдительные дозоры английской армии захватывали врасплох, обращали в бегство и уничтожали вражеские пикеты. По последним сведениям, армия продвинулась далеко за то место, где в предыдущем году потерпел поражение мистер Вашингтон, и через два дня должна была подойти к французскому форту. В том, что он будет взят, никто не сомневался: численность французских подкреплений, присланных из Монреаля, была известна. Мистер Брэддок с двумя полками английских ветеранов и отрядами из Виргинии и Пенсильвании был сильнее любого войска, которое удалось бы собрать под флагом с лилиями.

Так рассуждали в немногочисленных городах нашей провинции Виргинии, в помещичьих домах и в придорожных харчевнях, где окрестные жители толковали про войну. Немногие гонцы, присланные генералом, сообщали об армии только хорошие вести. Никто не сомневался, что враг не сможет ей противостоять и даже не попытается обороняться. Если бы противник думал о нападении, он мог бы воспользоваться десятком удобных случаев, когда наши войска вступали в узкие долины – и, однако, они миновали их беспрепятственно. Так, значит, Джордж, как истый герой, отдал свою любимую кобылу, а сам идет пешком, словно простой солдат? Госпожа Эсмоид поклялась, что взамен Роксаны он получит самого лучшего коня во всей Виргинии или Каролине. В этих провинциях за деньги можно было купить сколько угодно лошадей. Получить их не удавалось только для королевской службы.

Хотя обитатели Каслвуда, собираясь за столом или коротая вместе вечера, всегда говорили о войне бодро, нисколько не сомневались, что поход может завершиться только блистательной победой, и не позволяли себе выказывать ни малейшей тревоги, все же надо признаться, что наедине с собой они терзались беспокойством и часто покидали дом и объезжали соседей, надеясь узнать какие-нибудь новости. Поразительно, с какой быстротой распространялись любые вести. Когда, например, некий известный пограничный воин, именовавшийся полковником Джеком, хотел отдать в распоряжение главнокомандующего и себя, и своих молодцов, а тот отклонил условия негодяя, как и его услуги, афронт, который потерпел Джек и его отряд, тотчас же стал известен повсюду и обсуждался тысячами языков. Дворовые негры, отправляясь в свои полуночные прогулки в поисках пирушки или дамы сердца, разносили новости удивительно далеко. В течение двух недель после выступления они неведомо откуда узнавали все подробности похода. Им было известно, как надували армию поставщики лошадей, провианта и прочего, и они весело хохотали над этими историями; ибо нью-йоркцы, пенсильванцы и мэрилендцы были очень не прочь провести чужака с выгодой для себя, хотя, как всем известно, в дальнейшем американцы стали удивительно простодушным и бесхитростным народом и теперь никогда ничего не захватывают, не присваивают и вовсе не знают, что такое эгоизм. В течение трех недель после выступления армии все тысячи поступавших от нее вестей были самого ободряющего свойства, и, встречаясь за ужином, наши каслвудские друзья были веселы и обменивались только приятными новостями.

Однако 10 июля провинцию внезапно охватило глубочайшее уныние. На каждое лицо, казалось, пала тень сомнения и ужаса. Перепуганные негры боязливо поглядывали на своих господ, прятались по углам и о чем-то шептались и шушукались. Скрипки в хижинах веселого чернокожего племени умолкли: там больше не пели и не смеялись. Помещики рассылали слуг направо и налево в чаянии новостей. Придорожные харчевни были забиты верховыми, которые пили, ругались и ссорились у стоек, и каждый рассказывал историю одна мрачнее другой. Армию захватили врасплох. Войска попали в засаду, и их вырезали почти до последнего человека. Всех офицеров убили французские стрелки и краснокожие дикари. Генерал был ранен, и его унесли с поля сражения на его собственном шарфе. Четыре дня спустя говорили, что генерал убит и скальпирован французскими индейцами.

О, как закричала бедная миссис Маунтин, когда Гамбо привез эту весть с другого берега реки Джеймс, и малютка Фанни с плачем бросилась в объятия матери!

– Боже всемогущий, смилуйся над нами, спаси моего мальчика! – сказала миссис Эсмонд, падая на колени и простирая к небесам стиснутые руки. Когда прибыло это известие, мужчины отсутствовали, уехав, как обычно, за новостями, но они вернулись часа через два. Старый гувернер не решался поднять голову, избегая горестного взгляда вдовы. Гарри Уорингтон был так же бледен, как его мать. Возможно, подробности гибели генерала были и неверны, но сомневаться в его смерти не приходится. Индейцы напали на армию врасплох, солдаты обратились в бегство, но их повсюду настигала смерть, а они даже не видели врага. Из лагеря Дэнбара прибыла эстафета. Туда стекаются беглецы. Поехать ему и узнать? Да, пусть поедет и узнает.

Гарри и мистер Демпстер вооружились и ускакали в сопровождении двух слуг.

Они поехали на север по дороге, которую проложила для себя экспедиционная армия, и с каждым шагом, приближавшим их к месту сражения, несчастья рокового дня представлялись все более ужасающими. На следующий день после поражения первая горстка уцелевших в этой злосчастной битве, разыгравшейся 9 июля, добралась до лагеря Дэнбара в пятидесяти милях от поля сражения. Туда же направились бедняга Гарри и его спутник, останавливая всех встречных, расспрашивая, раздавая деньги и выслушивая от всех и каждого одну и ту же мрачную повесть: тысяча убитых… пало две трети офицеров… все адъютанты генерала ранены. Ранены? Но не убиты? Тот, кто оказывался на земле, уже не поднимался. Томагавки не щадили никого. О, брат, брат! Гарри с невыносимой мукой вспоминал все счастливые дни их юности, все радости их детства, взаимную нежную любовь, смех, романтические клятвы верности, которые они давали друг другу мальчиками. Раненые солдаты глядели на него и сострадали его горю; грубые женщины преисполнялись нежности при виде печали, исказившей юное красивое лицо. Суровый старый наставник не мог смотреть на него без слез и скорбел о его горе даже больше, чем о гибели своего любимого ученика, сраженного ножом дикаря-индейца.

Глава XIII. Тщетные поиски

По мере того как Гарри Уорингтон приближался к Пенсильвании, подтверждались самые мрачные известия о поражении англичан. Два знаменитых полка, отличившиеся в Шотландии и на континенте, бежали от почти невидимого врага и, несмотря на свою хваленую доблесть и дисциплину, не смогли противостоять шайке дикарей и горстке французской пехоты. Их злополучный командир выказал в сражении величайшую храбрость и решимость. Четыре раза под ним убивали лошадь. Дважды он был ранен – вторая рана оказалась смертельной, и он скончался три дня спустя. Бедный юноша вновь и вновь выслушивал описание битвы от ее участников – как они перешли реку, как авангард, растянувшись, углубился в лесные дебри, как впереди раздались выстрелы, как тщетно пыталась пехота продвинуться вперед, а артиллерия очистить путь от врага; а потом – залпы со всех сторон, из-за каждого дерева и куста, смертоносная пальба, уложившая по меньшей мере половину экспедиционных сил. Но Гарри узнал также, что кое-кто из свиты генерала уцелел. Один из его адъютантов, виргинский джентльмен, полумертвый от изнурения, лежит в лихорадке в лагере Дэнбара.

Один из них – но кто? Гарри поспешил в лагерь. Но там в палатке он нашел больного Джорджа Вашингтона, а не своего брата. По словам мистера Вашингтона, страдания, причиняемые ему лихорадкой, были пустяками в сравнении с тон болью, которую он ощутил, когда увидел Гарри Уорингтона и ничего не мог сообщить ему о Джордже.

Мистер Вашингтон не решился рассказать Гарри всю правду. После сражения долг обязывал его оставаться возле генерала. В роковой день 9 июля он видел, как Джордж поскакал в авангард с приказом своего начальника, к которому он больше не вернулся. Три дня спустя, после смерти Брэддока, его адъютант нашел способ вернуться на поле битвы. Лежавшие там трупы были раздеты и страшно обезображены. Ему показалось, что в одном мертвеце он узнал Джорджа Уорингтона, и он предал тело земле. Его старый недуг усилился, а быть может, и вспыхнул вновь из-за тех душевных мук, которые он испытывал, разыскивая несчастного юного добровольца.

– Ах, Джордж! Если бы вы любили его, вы бы нашли его живым или мертвым! – вскричал Гарри.

Он не мог успокоиться, пока сам не отправился к месту боя, чтобы тщательно его осмотреть. Деньги помогли ему подыскать двух проводников. Он перебрался через реку там же, где это сделала армия, и из конца в конец прошел страшное поле. Индейцы там уже больше не появлялись. Только стервятники терзали изуродованные гниющие тела. До этих пор Гарри видел лик Смерти только один раз – но его дед лежал в гробу в величавом покое, с безмятежной улыбкой на губах. Ужасное зрелище поруганных трупов заставило его отвернуться с дрожью отвращения. Что могли эти пустынные леса и разлагающиеся мертвецы поведать юноше о его пропавшем брате? Он собирался с белым флагом отправиться без оружия во французский форт, куда после, победы удалился враг, по проводники отказались идти с ним. Французы могли бы отнестись к белому флагу с уважением, но индейцы, безусловно, не обратят на него никакого внимания. «Сохраните свои волосы для миледи вашей матери, молодой человек, – сказал проводник. – Достаточно и того, что она потеряла на этой войне одного сына».

Когда Гарри вернулся в лагерь Дэнбара, настал его черед заболеть лихорадкой, и он в бреду лежал в той же самой палатке и на той же самой постели, с которой только что поднялся его выздоравливающий друг. Несколько дней он не узнавал тех, кто ухаживал за ним, и бедный Демпстер, который пе раз вылечивал его прежде, начинал уже опасаться, что вдове суждено потерять обоих ее сыновей; однако лихорадка все же утихла, и юноша настолько оправился, что мог сесть на лошадь. С ним поехал не только мистер Демпстер, но и мистер Вашингтон. Без сомнения, у всех троих горестно сжалось сердце, когда они вновь увидели ворота Каслвуда.

Они послали вперед слугу известить о своем прибытии. Первыми их встретили миссис Маунтин и ее дочка; проливая слезы, они бросились обнимать Гарри, но мистеру Вашингтону мать еле кивнула, а девочка заставила молодого офицера вздрогнуть и смертельно побледнеть, она подошла к нему, заложив руки за спину, и спросила:

– Почему вы не привезли домой и Джорджа? Гарри этого не слышал. К счастью, рыдания и поцелуи его заботливого друга и нянюшки заглушили слова малютки Фанни.

Мистера Демпстера обе они приветствовали с чрезвычайной любезностью.

– Мы знаем, вы, мистер Демпстер, во всяком случае, сделали все, что можно было сделать, – сказала миссис Маунтин, протягивая ему руку. – Сделай реверанс мистеру Демпстеру, Фанни, и помни, дитя мое, что ты должна быть благодарна всем, кто доказал свою дружбу к нашим благодетелям. Быть может, вам угодно перекусить перед дорогой, полковник Вашингтон?

Мистер Вашингтон уже проделал в тот день значительный путь и не сомневался, что найдет в Каслвуде столь же радушный прием, как и под собственной кровлей.

– Несколько минут, чтобы покормить мою лошадь, стакан воды для меня, и я более не стану злоупотреблять гостеприимством Каслвуда, – сказал мистер Вашингтон.

– Джордж, но ведь вас ждет здесь ваша комната, и матушка, наверное, сейчас наверху готовит ее, – воскликнул Гарри. – Ваша бедная лошадь то и дело спотыкается – вы не можете сегодня ехать дальше.

– Тсс, дитя мое! Твоя матушка не хочет его видеть, – прошептала миссис Маунтин.

– Не хочет видеть Джорджа? Но ведь он у нас в доме как родной, – сказал Гарри.

– Им лучше не встречаться. Я больше не вмешиваюсь в ваши семейные дела, дитя мое, но когда прискакал слуга полковника и предупредил, что вы скоро будете, госпожа Эсмонд вышла из комнаты, где читала «Дрелин-корта», и сказала, что она не в силах видеть мистера Вашингтона. Ты не пройдешь к ней?

Гарри извинился перед полковником, сказав, что сию же минуту вернется к нему, вышел из гостиной, где происходил этот разговор, и поднялся по лестнице.

Он торопливо шел по коридору и, поравнявшись с одной из дверей, отвернулся – ему было тяжко смотреть на нее, ибо она вела в комнату его брата, но из нее вдруг вышла госпожа Эсмонд и, нежно прижав его к сердцу, провела внутрь. Возле кровати стояла кушетка, на покрывале лежал псалтырь. Все же прочее оставалось точно в том же виде, как перед отъездом Джорджа.

– Мой бедный мальчик! Как ты исхудал, какой у тебя изможденный вид! Ну, ничего. Материнские заботы вернут тебе здоровье. Ты поступил благородно, когда, пренебрегая болезнью и опасностями, отправился на поиски брата. Будь и другие так же верны, как ты, он мог бы теперь быть здесь, с нами. Но ничего, милый Гарри, наш герой вернется к нам – я знаю, что он жив. Он был так хорош, так храбр, так нежен душой и так умен, что мы не могли его лишиться, я это знаю. (Быть может, Гарри подумал, что его матушка прежде отзывалась о своем старшем сыне несколько иначе.) Осуши слезы, мой дорогой! Он вернется к нам, я знаю, он вернется.

Когда Гарри стал расспрашивать, чем порождена ее уверенность, она объяснила, что две ночи кряду видела во сне отца, и он сказал ей, что ее мальчик находится в плену у индейцев.

Горе не ошеломило госпожу Эсмонд, как оно ошеломило Гарри, когда он впервые услышал страшную весть; наоборот, оно словно разбудило ее и одушевило – ее глаза сверкали, на лице были написаны гнев и жажда мести. Юноша был даже поражен состоянием, в котором застал мать.

Однако когда он попросил госпожу Эсмонд сойти вниз к Джорджу Вашингтону, который проводил его домой, ее возбуждение еще больше возросло. Она объявила, что не вынесет прикосновения его руки. Она сказала, что мистер Вашингтон отнял у нее сына и она не сможет спать под одной с ним крышей.

– Он уступил мне свою постель, матушка, когда я заболел, а если наш Джордж жив, то как мог Джордж Вашингтон оказаться повинным в его смерти? Дай бог, чтобы это действительно было так, как вы говорите, – восклицал Гарри в полной растерянности.

– Если твой брат вернется, – а вернется он непременно, – то не благодаря мистеру Вашингтону, – ответила госпожа Эсмонд. – Он не оберегал Джорджа на поле боя и не захотел увести его оттуда.

– Но он выходил меня, когда я заболел лихорадкой! – перебил Гарри. – Он сам был еще болен, когда уступил мне свою постель; он заботился о своем друге, хотя любой человек на его месте думал бы только о себе.

– Друг! Прекрасный друг, нечего сказать! – вспылила вдова. – Из всех адъютантов его превосходительства только этот господин остался цел и невредим. Благородные и доблестные пали, а он, разумеется, не был даже ранен. Я доверила ему моего сына, гордость моей жизни, которого он поклялся оберегать, даже если это будет стоить ему жизни, лжец! И он бросает моего Джорджа в лесу, а мне возвращает самого себя! О, конечно, я должна встретить его с распростертыми объятиями!

– Никогда еще ни одному джентльмену не отказывали в гостеприимстве под кровом моего деда! – горячо воскликнул Гарри.

– Да, ни одному джентльмену! – вскричала миниатюрная дама. – Что же, спустимся вниз, если ты так желаешь, мой сын, чтобы приветствовать этого джентльмена. Дай я обопрусь о твою руку. – И, опершись на руку, которая была слишком слаба, чтобы служить ей надежной поддержкой, она спустилась по широкой лестнице и прошествовала в комнату, где сидел полковник.

Она сделала церемонный реверанс и, протянув ему маленькую ручку, почти тотчас ее отдернула.

– Я хотела бы, чтобы наша встреча произошла при более счастливых обстоятельствах, полковник Вашингтон, – сказала она.

– Вы не можете более меня печаловаться, сударыня, что это не так.

– Я предпочла бы, чтобы этой встречи не было и я не задерживала бы вас вдали от общества ваших друзей, которых вы, натурально, стремитесь увидеть поскорей, – чтобы недуг моего сына не отсрочил вашего возвращения к ним. Домашняя жизнь, его заботливая сиделка миссис Маунтин, его мать и наш добрый доктор Демпстер скоро вернут ему здоровье. И вам, полковник, человеку столь занятому делами и военными и семейными, право, не стоило становиться еще и врачом.

– Гарри был болен и слаб, и я думал, что мой долг – проводить его, растерянно произнес полковник.

– Вы сами, сэр, поистине удивительно перенесли труды и опасности похода, – сказала вдова с новым реверансом, глядя на него непроницаемыми черными глазами.

– Клянусь небом, сударыня, я был бы рад, если бы вместо меня вернулся кто-то другой.

– О нет, сэр! Вы связаны узами, делающими вашу жизнь особенно драгоценной и желанной для вас, и вас ждут обязанности, которые, я знаю, вам не терпится возложить на себя. В нашем унынии, когда нас гнетут неуверенность и горе, Каслвуд не может быть приятным местом для чужого человека, и еще менее – для вас, а потому я знаю, сэр, что вы недолго у нас пробудете. И вы простите меня, если мое душевное состояние не позволит мне выходить из моей комнаты. Однако мои друзья составят вам компанию на все то время, которое вам будет угодно оставаться под нашим кровом, пока я буду выхаживать моего бедного Гарри наверху. Маунтин! Приготовьте кедровую спальню на первом этаже для мистера Вашингтона, все, что есть в доме, – к его услугам. Прощайте, сэр. Поздравьте от меня вашу матушку – она будет счастлива, что ее сын вернулся с войны целым и невредимым; кланяйтесь от меня и моему молодому другу, любезной Марте Кертис: и ей и ее детям я желаю всяческих благ. Идем, сын мой! – С этими словами и еще одним леденящим реверансом бледная миниатюрная женщина отступила к дверям, не сводя глаз с полковника; который совсем лишился дара речи.

Как ни сильна была вера госпожи Эсмонд в то, что ее старший сын жив, Каслвуд, разумеется, погрузился в угрюмую печаль. Она могла не носить траура и запретить его всем домашним, однако какое бы спокойствие решительная маленькая дама ни выказывала перед всем светом, сердце ее облеклось в черный цвет. Ожидать возвращения Джорджа значило надеяться вопреки надежде. Правда, достоверных известий о его гибели получено не было и никто не видел, как он пал; но ведь в этот роковой день сотни людей погибли столь же безвестно, и свидетелями их предсмертных мук были только невидимые враги да товарищи, умиравшие рядом. Через две недели после поражения, когда Гарри еще не возвратился из своих поисков, в Каслвуд вернулся слуга Джорджа Сейди, раненный и искалеченный. Но о битве он не мог сообщить ничего связного и рассказал только, как ему самому удалось спастись бегством из середины колонны, где он находился при обозе. В последний раз он видел своего господина в утро сражения и ничего о нем с тех пор не слышал. Много дней Сейди прятался от госпожи Эсмонд в негритянских хижинах, страшась ее гнева. Немногочисленные соседи этой дамы утверждали, что она подпала под власть болезненного заблуждения. Оно было настолько сильно, что порой Гарри и остальные члены домашнего каслвудского кружка почти начинали его разделять. Ей ничуть не казалось странным, что ее отец, явившись из иного мира, поручился за жизнь Джорджа. Она не сомневалась, что ее род равно пользуется почетом и в этом мире, и в загробном. Что бы ни приключилось с ее сыновьями в прошлом, она всегда заранее предчувствовала это – и ушибы, и легкие недомогания, и серьезные болезни. Она могла перечислить десяток случаев (их более или менее подтверждали и ее домашние), когда с мальчиками, пока они находились в отъезде, приключалась беда, и она знала об этом, и знала какая беда, как ни велико было разделявшее их расстояние. Нет, Джордж не убит, Джордж попал в плен к индейцам, Джордж вернется и будет править в Каслвуде, и сомневаться в этом так же нельзя, как и в том, что его величество пришлет из отечества новые войска, чтобы возродить померкшую славу британского оружия и изгнать французов из Америки.

Что же касается мистера Вашингтона, то она больше не желает его видеть. Он обещал оберегать Джорджа ценой собственной жизни. Так почему же ее сына более нет, а полковник еще жив? Как посмел он взглянуть ей в лицо после такого обещания, как посмел он явиться к матери без ее сына? Конечно, она помнит свой христианский долг и ни к кому не питает зла. Но она – Эсмонд и знает, что такое честь, а мистер Вашингтон забыл про свою честь, когда отпустил от себя ее сына. Он должен был выполнять приказ своего начальника? (Это говорилось в ответ на чье-либо возражение.) Какие пустяки! Обещание это обещание. Он обещал оберегать жизнь Джорджа ценой собственной – а где теперь ее мальчик? И разве полковник (полковник, нечего сказать!) не вернулся целым и невредимым? Ах, не говорите мне, что его мундир и шляпа пробиты пулями! (Таков был ее ответ на еще одну робкую попытку заступиться за мистера Вашингтона.) Ведь и я могу хоть сию минуту пойти в кабинет и прострелить из пистолетов папеньки вот эту атласную юбку – и разве я буду убита? Она рассмеялась при мысли, что следствием подобной операции может быть смерть, – и смех ее был не очень приятен. Язвительные насмешки в устах людей, не наделенных юмором, редко доставляют удовольствие слушателям. Мне кажется facetiae [265] неумных людей чаще всего бывают жестоки.

Вот почему Гарри, желая повидать своего друга, должен был делать это тайком и назначал ему встречи в здании суда, в трактирах или в других увеселительных заведениях – или же в соседних городках, куда съезжались окрестные помещики. Госпожа Эсмонд твердила, что тот, в ком живет истинно благородный дух, не станет поддерживать знакомства с мистером Вашингтоном после того, как он так низко предал ее семью. И пришла в чрезвычайное волнение, когда с несомненностью убедилась, что полковник и ее сын продолжают видеться. Что за сердце у Гарри, если он подает руку тому, кого она считает почти убийцей Джорджа! Как не стыдно ей так говорить? Это ты должен стыдиться, неблагодарный мальчишка, – забыть самого лучшего, самого благородного, самого совершенного из братьев ради долговязого полковника, который только и знает, что гоняться за лисицами и мерзко ругаться! Как он может быть убийцей Джорджа, если я говорю, что мой сын жив? Он жив потому, что мои предчувствия еще никогда меня не обманывали, потому что, как сейчас я вижу его портрет, – только в жизни он выглядел намного благороднее и красивее, – точно так же две ночи подряд мне во сне являлся папенька. Но, вероятно, ты и в этом сомневаешься? Это потому, что никого не любил по-настоящему, мой бедный Гарри, иначе тебе, как и некоторым, было бы дано видеть их во сне.

– Мне кажется, матушка, я любил Джорджа, – воскликнул Гарри. – Я часто молюсь о том, чтобы увидеть его во сне, но не вижу.

– Как смеете вы, сударь, говорить о любви к Джорджу, а потом отправляться на скачки, чтобы встретить там своего мистера Вашингтона? Я не могу этого попять! А вы, Маунтин?

– Нам многое непонятно в наших ближних. Но я могу понять, что наш мальчик несчастен, и что он никак не окрепнет, и что он без толку томится здесь, в Каслвуде, или болтается по трактирам и скачкам с разными бездельниками, – ворчливо ответила Маунтин своей патронессе; и компаньонка была совершенно права.

В Каслвуде воцарилось не только горе, но и раздоры.

– Не понимаю, какая тут причина, – сказал Гарри, завершая повествование, которое мы изложили в последних двух выпусках, в котором он излил душу своей новообретенной английской родственнице госпоже де Бернштейн, – но после этого рокового июльского дня в прошлом году и моего возвращения домой матушка очень переменилась. Она словно бы совсем разлюбила нас всех. Она все время хвалила Джорджа, а ведь пока он был с нами, он ей как будто не очень нравился. Теперь она целые дни читает всякие благочестивые книги и, по-моему, черпает в них только новое горе и печаль. Наш злосчастный виргинский Каслвуд погрузился в такое уныние, что все мы там стали больными и бледными, точно привидения. Маунтин говорила мне, сударыня, что матушка ночами почти не смыкает глаз. А иногда она подходила к моей кровати, и вид у нее был такой ужасный, такой измученный, что мне спросонок казалось, будто передо мной призрак. Она довела себя до такого возбуждения, что оно начинает смахивать на горячку. А я по-прежнему болел лихорадкой, и вся иезуитская кора Америки не могла меня вылечить. В новом городе Ричмонде у нас есть табачный склад и дом, и мы переехали туда, потому что Уильямсберг – место такое же нездоровое, как и наше поместье, и там мне полегчало, но совсем я все-таки не поправился, и врачи предписали мне морское путешествие. Сначала матушка думала поехать со мной, но (тут юноша покраснел и опустил голову) мы с ней плохо ладили, хотя я знаю, что мы нежно друг друга любим, и было решено, что я один отправлюсь посмотреть свет. И вот я в устье реки Джеймс сел на один из наших кораблей и приплыл на нем в Бристоль. И только девятого июля этого года, уже в море, я надел траур по брату – так мне разрешила матушка.

Как мы видим, миниатюрная хозяйка виргинского Каслвуда, которую, я убежден, все мы глубоко почитаем, обладала особым даром делать жизнь окружающих совершенно невыносимой; она постоянно ссорилась с теми, кого искренне любила, и так досаждала им ревнивыми капризами и тиранической властностью, что расставались они с ней без всякой грусти. Деньги, друзья, прекрасное положение в обществе, почет, дом – полная чаша, а бедный Гарри Уорингтон был рад покинуть все это. Счастье! Кто счастлив? Что толку получать каждый день на обед жареного быка, если нет душевного покоя? Что лучше – быть любимым и терзаемым теми, кого ты любишь, или встречать под родным кровом нетребовательное, уютное равнодушие, следовать своим желаниям, жить без назойливого надзора и умереть, никому не причинив мучительного горя, не вызвав жгучих слез?

О, разумеется, едва ее сын уехал, госпожа Эсмонд сразу позабыла эти мелкие стычки и неурядицы. Слушая, как она говорит о своих сыновьях, вы не усомнились бы, что оба они были совершенством и ни разу в жизни не причинили ей хотя бы минутной тревоги или неудовольствия. Лишившись сыновей, госпожа Эсмонд, естественно, занялась миссис Маунтин и ее дочкой, терзала их и досаждала им. Однако женщины легче мужчин переносят попреки и более склонны прощать обиды – а может быть, они умеют более искусно прятать злобу. Так будем надеяться, что домашние госпожи Эсмонд находили свою жизнь сносной, что они иногда платили ее милости той же монетой, что, поссорившись поутру, к вечеру они вновь мирились, в довольно добром согласии усаживались за карты и дружески беседовали за чаем.

Однако в отсутствие ее сыновей большой каслвудский дом наводил на вдову тяжелое уныние. Она поручила поместье заботам управляющего, а сама лишь изредка туда наезжала. Она перестроила и украсила свой дом в прелестном городке Ричмонде, который в последние годы стал быстро расти. Там она нашла приятное общество, карточные вечера и изобилие служителей божьих; и там она воздвигла свой миниатюрный трон, перед которым провинциальной знати позволялось склоняться сколько душе угодно. Ее дворовые негры, подобно всем своим сородичам любившие общество, были в восторге, сменив уединение Каслвуда на развлечения веселого и приятного городка, где мы и оставим на время достойную даму, пока сами будем следовать за Гарри Уорингтоном в Европе.

Глава XIV. Гарри в Англии

Когда прославленный троянский скиталец повествовал о своих несчастьях и приключениях царице Дидоне, ее величество, читаем мы, прониклась большим интересом к пленительному рассказчику, который так красноречиво живописал пережитые им опасности. Последовал эпизод, самый печальный во всей истории благочестивого Энея, и бедная монархиня по праву могла оплакивать тот день, когда она заслушалась вкрадчивых речей этого искусного и опасного оратора. Гарри Уорингтон не обладал красноречием благочестивого Энея, и мы можем предположить, что его почтенная тетушка была далеко не так мягкосердечна, как чувствительная Дидона, но все же безыскусственный рассказ юноши, его глубокая искренность были так трогательны, что госпожу Бернштейн не раз охватывала нежность, поддаваться которой у нее прежде не было в обычае. В пустыне этой жизни было очень мало освежающих источников, очень мало дарующих отдых оазисов. Она была исполнена бесконечного одиночества, пока вдруг не раздался этот голос и не зазвучал в ушах старухи, пробуждая в ее сердце непривычную любовь и сострадание. Ей стали безмерно дороги и этот юноша, и это новое, доселе неведомое чувство бескорыстной привязанности. Лишь однажды, в самой ранней юности, ей довелось испытать нечто похожее, но с тех пор ни один человек не вызывал в ней такого чувства. Несомненно, подобная женщина внимательно следила за движениями своей души и, наверное, не раз улыбалась, замечая, как в присутствии этого юноши ее сердце вдруг начинает биться сильнее. Она скучала без него. Она ловила себя на том, что краснеет от радости, когда он входит. Ее глаза встречали его любящим приветом и следовали за ним с нежностью. Ах, если бы у нее был такой сын, как бы она его любила! «Погоди! – вмешивалась Совесть, мрачный, насмешливый наблюдатель в ее душе. – Погоди, Беатриса Эсмонд! Ты ведь знаешь, что скоро эта привязанность тебе надоест, как надоедали все прочие. Ты знаешь, стоит этому мимолетному капризу миновать, и ты не прольешь и слезы, даже если этот юноша погибнет, а его болтовня будет тебя только раздражать; ты знаешь, твой жребий – вечное одиночество… одиночество». Ну и что же? Пусть жизнь действительно подобна пустыне. В ней есть зеленые уголки, и благодетельная тень, и освежающая вода; так будем пользоваться ими сегодня. Мы знаем, что завтра нам снова придется отправиться в путь, следуя своей судьбе.

Слушая рассказ Гарри, она не раз улыбалась про себя, когда узнавала в описании его матери знакомые семейные черты. Госпожа Эсмонд очень ревнива, не правда ли? Да, признал Гарри. Она любила полковника Вашингтона? Он ей нравился, но только как друг, уверял Гарри. Он сам сотни раз слышал, как его мать утверждала, что не питает к нему иных чувств. Ему стыдно сознаться, что одно время он сам испытывая к полковнику нелепую ревность.

– Вот увидишь, – сказала госпожа Беатриса, – что моя сводная сестра никогда его не простит. И уж вам, сударь, нечего удивляться тому, что женщины порой питают привязанность к мужчинам, которые много их моложе: разве я не без ума от тебя и разве все обитатели Каслвуда не crevent [266] от ревности?

Однако как бы жгуче ни ревновали члены каслвудского семейства к новому фавориту госпожи Бернштейн, они держались со своим молодым родственником так, что ни в их поведении, ни в их словах нельзя было подметить и тени недоброжелательства. Не пробыв и двух дней под кровом своих предков, мистер Гарри Уорингтон уже превратился в кузена Гарри и для молодых и для пожилых. Графиня Каслвуд – особенно в присутствии госпожи Бернштейн – была чрезвычайно любезна со своим юным родственником, и, оставаясь наедине с баронессой, по доброте душевной пользовалась каждым удобным случаем, чтобы восхищаться очаровательным молодым гуроном, хвалить изящество его манер и выражать удивление по поводу того, что в провинциальной глуши мальчик мог научиться этой истинно светской учтивости.

Все возгласы восторга и скрытые вопросы баронесса выслушивала с равной невозмутимостью. (Говоря в скобках и от собственного липа, автор настоящей хроники не может удержаться и не выразить своего почтительного восхищения перед тем, как дамы держатся друг с другом, перед тем, что они говорят вслух, о чем умалчивают и что сообщают за спиной друг друга. С какими улыбками и реверансами они наносят друг другу смертельные удары! С какими комплиментами они ненавидят друг друга! G какой долготерпеливой решимостью не снисходят до обиды, с какой невинной ловкостью умеют уронить каплю яда в чашу разговора, а затем пустить эту чашу вкруговую, дабы испила вся семья, и расстроить чуть ли не до слез любимый домашний круг!) Я вырываюсь из моих скобок. Я воображаю, как сто лет тому назад мои баронесса и графиня улыбаются друг другу, протягивают друг другу руку, подставляют щеку для поцелуя и называют друг друга «дорогая», «моя дорогая», «дорогая графиня», «дорогая баронесса», «дражайшая сестра» – даже когда они наиболее расположены к военным действиям.

– Вы удивляетесь, дорогая Мария, откуда у мальчика такая учтивость? воскликнула госпожа де Бернштейн. – Но ведь его мать воспитывали родители, чьи манеры были само совершенство. Полковник Эсмонд был изысканно учтив и держался с таким благородным достоинством, какого я не замечаю у нынешних джентльменов.

– Ах, моя дорогая, мы все хвалим свое время! Моя бабушка твердила, что ничто не может сравниться с Уайтхоллом и Карлом Вторым.

– Моя мать провела некоторое время при дворе Иакова Второго, и хотя она не получила светского воспитания, – как вам известно, ее отцом был сельский священник, – но манеры у нее были обворожительные. Полковник, ее второй муж, отличался не только ученостью – он много ездил по свету, много повидал и вращался в лучшем обществе Европы. Они не могли, удалившись в глушь, забыть свои манеры, и мальчик, разумеется, их унаследовал.

– Вы простите меня, моя дорогая, если я скажу, что вы слишком пристрастны к своей матушке. Она никак не могла быть тем совершенством, какое рисует ваша дочерняя любовь. Она разлюбила собственную дочь, дорогая, вы сами это говорили! – а я не могу представить себе безупречную женщину с холодным сердцем. Нет-нет, дорогая золовка! Манеры, разумеется, чрезвычайно важны, и для дочери деревенского попа ваша маменька, вероятно, держалась прекрасно, – я знаю немало духовных лиц, которые держатся вполне благопристойно. Мистер Сэмпсон, наш капеллан, вполне благопристоен. Доктор Юнг вполне благопристоен. Мистер Додд вполне благопристоен. Но им не хватает истинного достоинства – да и откуда бы оно взялось? Ах, боже мой, прошу прощения! Я забыла милорда епископа, первого избранника вашей милости. Но, как я уже упоминала, женщина, чтобы быть безупречной, должна обладать тем, что есть у вас, что, осмелюсь сказать, возблагодарив за это небо, есть, мне кажется, и у меня, – добрым сердцем. Без нежных привязанностей, душечка, весь мир – лишь суета сует. Право же, я живу, существую, ем, пью, отдыхаю только ради моих милых, милых детей! Ради моего шалопая Уилли, ради моей упрямицы Фанни – ради гадких моих сокровищ! (Тут она осыпает поцелуями браслеты на правой и левой своей руке, в которые вделаны миниатюры вышеупомянутых молодого человека и девицы.) Да, Мими! Да, Фаншон! Вы знаете, что это так, милые, милые мои крошки. Если они умрут или вы вдруг умрете, ваша бедная хозяйка тоже умрет! – Тут Мими и Фаншон, две нервические левретки, вспрыгивают на колени своей госпожи и принимаются лизать ей руки, не дерзая касаться щек, покрытых слоем румян. – Нет, дорогая! Больше всего я благословляю небо за то (хотя нередко это и причиняет мне невыразимые муки), что оно даровало мне чувствительность и нежное сердце.

– Вы исполнены нежности, дражайшая Анна, – сказала баронесса. – Вы славитесь своей чувствительностью. Так уделите же частицу ее нашему американскому племяннику… кузену… право, не знаю, в каком именно родстве мы состоим.

– О, но ведь я теперь в Каслвуде лишь гостья. Дом принадлежит милорду Каслвуду, а не мне, хотя его сиятельство пока об этом любезно не напоминает. Что я могу сделать для молодого виргинца, что не было бы уже сделано? Он очарователен. Но разве мы ревнуем к нему из-за этого, дорогая моя? И хотя мы видим, как он понравился баронессе Бернштейн, разве племянники и племянницы вашей милости – настоящие племянники – ропщут? Возможно, мои бедные дети и огорчаются, – ведь за несколько часов этот очаровательный молодой человек достиг того, чего моим бедняжкам не удалось достичь за всю их жизнь, – но разве они сердятся? Уилл поехал с ним кататься верхом. А нынче утром Мария играла на клавесине, пока Фанни учила его танцевать менуэт. Ах, какая это была очаровательная картина, уверяю вас, у меня даже слезы на глаза навернулись при виде этих детей. Бедный мальчик! Мы полюбили его так же горячо, как и вы, дорогая баронесса!

Баронесса, надо сказать, уже слышала – или ее горничная слышала, каковы были последствия этой умилительной и невинной сцены. Леди Каслвуд вошла в комнату, где молодые люди развлекались и постигали науку танцев вышеуказанным образом, в сопровождении своего сына Уильяма, который явился туда в сапогах прямо из псарни.

– Браво, браво, прелестно! – сказала графиня, захлопав в ладоши, посылая Гарри Уорингтону одну из самых лучезарных своих улыбок и бросая на, его даму взгляд, который леди Фанни поняла очень хорошо, как, возможно, и леди Мария, сидевшая за клавесином, – во всяком случае, она заиграла с удвоенной энергией, склонив локоны к самым клавишам.

– Проклятый желторотый ирокез! Он, кажется, обучает Фанни военной пляске? А Фанни решила испробовать на нем свои штучки? – проворчал мистер Уильям, пребывавший в дурном расположении духа.

Взгляд леди Каслвуд сказал Фанни то же самое: «Ты, кажется, решила испробовать на нем свои штучки?»

Фанни сделала Гарри чрезвычайно низкий реверанс, он покраснел, и оба они остановились в некоторой растерянности. Леди Мария встала из-за клавесина и удалилась.

– Нет-нет, продолжайте танцевать, молодые люди! Я не хочу расстраивать вашего веселья и сама буду вам играть, – сказала графиня, села за клавесин и заиграла.

– Я не умею танцевать, – пробормотал Гарри, опуская голову и заливаясь румянцем, с которым не мог соперничать самый лучший кармин графини.

– И Фанни вас обучала? Душенька Фанни, продолжай же, продолжай!

– Ну-ка, ну-ка! – подбодрил ее Уилл с глухим ворчанием.

– Я… мне не хочется показывать свою неуклюжесть перед таким обществом, – говорит Гарри, оправившись от смущения. – Когда я научусь танцевать менуэт, я непременно попрошу кузину протанцевать его со мной.

– Ах, я не сомневаюсь, что ждать этого придется совсем недолго, дорогой кузен Уорингтон, – любезнейшим тоном отвечает графиня.

«За какой это дичью она сейчас охотится?» – раздумывает мистер Уильям, не понимая, что кроется за поведением его матери, а сама эта дама, нежно подозвав к себе дочь, выплывает с ней из комнаты.

Но едва они оказываются в увешанном гобеленами коридоре, который ведет к их личным апартаментам, как от ласкового тона леди Каслвуд не остается и помина.

– Балбеска! – шипит она на свою обожаемую Фанни. – Двойная дура! На что тебе понадобился этот гурон? Неужто ты собралась замуж за этого дикаря и хочешь стать скво в его вигваме?

– Маменька, перестаньте! – шепчет леди Фанни, так как маменька до синяков щиплет руку благородной девицы. – Ведь наш кузен вполне достойный молодой человек, – хнычет Фанни, – вы сами так говорили!

– Достойный, достойный! И должен унаследовать болото, негра, бревенчатую хижину и бочонок табака! Миледи Фрэнсис Эсмонд, ваша милость, кажется, забыли свой ранг, свое имя и кто ваша мать, если на третий день знакомства вы уже затеваете танцы – премиленькие танцы, нечего сказать! – с этим мальчишкой из Виргинии!

– Мистер Уорингтон наш кузен, – жалобно возражает леди Фанни.

– Неведомо откуда взявшийся мужлан не может быть вашим кузеном! Откуда мы знаем, что он ваш кузен? А вдруг это лакей, укравший чемодан своего хозяина и сбежавший в его экипаже?

– Но ведь госпожа де Бернштейн говорит, что он наш кузен, – перебивает Фанни, – и к тому же он – вылитый Эсмонд.

– Госпожа де Бернштейн следует своим прихотям и капризам, то носится с людьми, то их забывает, а теперь ей вздумалось обожать этого молодого человека. Но от того, что он ей нравится сегодня, будет ли он обязательно нравиться ей завтра? В обществе и в присутствии тетушки, ваша милость, извольте быть с ним любезной. Но я запрещаю вам разговаривать с ним наедине или поощрять его.

– А я знать не хочу, что ваше сиятельство мне запрещает, а что нет, восклицает леди Фанни, внезапно взбунтовавшись.

– Прекрасно, Фанни! В таком случае я немедленно поговорю с милордом, и мы вернемся в Кенсингтон. Если мне не удастся тебя образумить, то это сумеет сделать твой брат.

На этом разговор матери и дочери оборвался – или, может быть, горничной госпожи де Бернштейн ничего больше не удалось услышать, а значит, и поведать своей хозяйке.

Только много времени спустя она рассказала Гарри Уорингтону часть того, что было ей известно. А пока она видела, что родственники приняли его достаточно радушно. Леди Каслвуд была с ним любезна, барышни милы и приветливы, милорд Каслвуд, всегда сухой и сдержанный, обходился с Гарри не более холодно, чем с остальными членами семьи, а мистер Уильям охотно пил с ним, ездил с ним верхом, посещал скачки и играл в карты. Когда он выразил намерение уехать, они все до одного настойчиво уговаривали его остаться. Госпожа де Бернштейн не объяснила ему, чем было порождено такое горячее гостеприимство. Он не знал, чьим планам служит и какие планы расстраивает, чью и какую злобу вызывает. Он воображал, будто его приняли так ласково потому, что он приехал к своим родственникам, и ему даже в голову не приходило, что те, из чьей чаши он пил и чьи руки пожимал утром и вечером, могут оказаться его врагами.

Глава XV. Воскресенье в Каслвуде

На второй день пребывания Гарри в Каслвуде, в воскресенье, вся семья отправилась в замковую часовню, которая служила и деревенской церковью. Дверь в конце коридора вела на огороженное возвышение фамильной скамьи, где в надлежащее время они и расположились, а довольно многочисленные прихожане из деревни уселись на скамьях внизу. Со сводов свисало несколько старинных запыленных знамен, и Гарри с гордостью подумал, что знамена эти носили верные вассалы его семьи во время парламентских войн, в которых, как ему было хорошо известно, его предки достойно сражались за правое дело. В ограде алтаря виднелась надгробная статуя Эсмонда, современника короля Иакова I и общего прародителя всех тех, кто занимал сейчас фамильную скамью. Госпожа де Бернштейн, как и подобало вдове епископа, никогда не пропускала богослужений и молилась с тем же торжественным благочинием, с каким под пестрым гербовым щитом ее предок с квадратной бородой и в красной мантии вечно преклонял колени на каменной подушке перед огромным мраморным пюпитром и таким же молитвенником. Священник, высокий, румяный и красивый молодой человек, обладал очень приятным, выразительным голосом и читал главы из Священного писания в манере почти театральной. Музыка была хороша, за органом сидела одна из барышень – и могла бы оказаться еще лучше, если бы ее вдруг не прервали шум и чуть ли даже не смех, раздавшиеся на скамье слуг, когда Гамбо, лакей мистера Уорингтона, прекрасно зная псалом, запел его голосом столь сильным и звучным, что все присутствующие повернулись к Африканскому жаворонку, сам священник поднес ко рту носовой платок, а удивление ливрейных джентльменов из Лондона перешло границы приличия. Вероятно, очень довольный впечатлением, которое он произвел, мистер Гамбо продолжал усердствовать и вскоре пел уже почти соло – умолк даже причетник. Дело в том, что Гамбо, хотя он и смотрел в молитвенник хорошенькой Молли, той дочери привратника, которая первой приветствовала нежданных гостей в Каслвуде, но пел по слуху и по памяти, так как не знал нот и не был способен прочесть ни единого слова.

После пения псалма последовала недлинная проповедь, и Гарри даже пожалел, что она была такой короткой. Священник очень живо, наглядно и драматично описал сцену, свидетелем которой был на предыдущей неделе, а именно казнь конокрада. Он описал этого человека, его былую добрую славу, его семью, любовь, которую они все питали друг к другу, и его муки, когда он прощался с ними. Он нарисовал картину казни – поражающую, ужасную и живописную. Его проповедь была лишена той библейской фразеологии, к которой Гарри привык, слушая проповедников несколько кальвинистского толка, особенно нравившихся его матери, – нет, он говорил скорее как обитатель нашего суетного мира с другими такими же грешниками, способными извлечь пользу из доброго совета.

Злополучный конокрад был когда-то зажиточным фермером, но он пристрастился к вину и картам, стал завсегдатаем скачек и петушиных боев эти пороки своего века молодой священник обличал с благородным негодованием. Затем он стал браконьером, а затем начал красть лошадей, за что и поплатился. Служитель божий быстро набросал выразительные и страшные картины этих сельских преступлений. Он потряс своих слушателей, показав, как Око Закона следит за браконьером в полночный час и как расставляет ловушки, чтобы поймать преступника. Он проскакал с ним на украденной лошади по дорогам и лугам из одного графства в другое, но показал, что возмездие гналось за злодеем по пятам, настигло его на деревенской ярмарке, поставило перед судьей и не размыкало его оков, пока он не сбросил их у подножия виселицы. Да смилуется небо над несчастным грешником! Священник разыграл эту сцену в лицах. Он склонялся к уху преступника в позорной повозке. Он уронил свой платок на голову причетника. Когда платок упал, Гарри вздрогнул и подался назад. Священник говорил двадцать с лишним минут. Но Гарри готов был слушать его хоть час, и ему показалось, что проповедь длилась не более пяти минут. Знатному семейству она доставила большое удовольствие. Раза два Гарри, поглядев на скамью слуг, замечал, что они слушают очень внимательно, а особенно его собственный лакей, Гамбо, на чьем лице была написана величайшая сосредоточенность. Однако домотканые куртки остались равнодушны и вышли из церкви как ни в чем не бывало. Дедушка Браун и бабушка Джонс слушали проповедь с полным безразличием, а розовощекие деревенские девицы в красных накидках хранили под своими чепчиками самое невозмутимое спокойствие. Милорд со своего места слегка кивнул священнику, когда голова и парик этого последнего вознеслись над краем кафедры.

– Наш Самсон сегодня был в ударе, – сказал его сиятельство. – Он с большой силой сокрушал филистимлян.

– Прекрасная проповедь! – отозвался Гарри.

– Ставлю пять против четырех, что он уже произносил ее во время судебной сессии. Он ведь ездил в Уинтон служить, а заодно посмотреть собак, – вмешался Уильям.

Под звуки органа маленькая паства вышла из церкви на солнечный свет. Только сэр Фрэнсис Эсмонд, совр. е. в. Иакова I, все еще преклонял колени на мраморной подушке перед своим каменным молитвенником. Мистер Сэмпсон вышел из ризницы, уже сняв облачение, и поклонился господам из замка, задержавшимся на своем возвышении.

– Приходите рассказать про собак! – крикнул мистер Уильям, и служитель божий, смеясь, кивнул в знак согласия.

Джентльмены вышли в галерею, которая соединяла их дом с храмом, а мистер Сэмпсон прошел через двор и вскоре присоединился к ним. Милорд представил его своему виргинскому кузену, мистеру Уорингтону. Капеллан отвесил ему низкий поклон и выразил надежду, что добродетельный пример его европейских родственников принесет мистеру Уорингтону немало пользы. А не состоит ли он в родстве с сэром Майлзом Уорингтоном из Норфолка? Сэр Майлз старший брат отца мистера Уорингтона. Какая жалость, что у него есть сын! Такое отличное имение – а мистер Уорингтон, наверное, не отказался бы от титула баронета, да и от прекрасного поместья в Норфолке тоже.

– Расскажите мне про моего дядю! – воскликнул виргинец Гарри.

– Расскажите нам про собак! – одновременно с ним потребовал англичанин Уилл.

– Двух таких развеселых собак и пьяниц, не при вас будь сказано, мистер Уорингтон, как сэр Майлз и его сын, я в жизни не видывал. Сэр Майлз всегда был добрым другом и соседом сэра Роберта. Он способен перепить кого угодно в графстве, кроме собственного сына и еще двух-трех человек. Что же до тех собак, которые столь занимают мистера Уильяма, ибо господь создал его добычей собак и всяческих птиц, точно греков в «Илиаде»…

– Я знаю эту строку из «Илиады», – перебил Гарри, покраснев. – Всего я их знаю шесть, но эту как раз знаю.

Голова его поникла. Он думал: «А мой милый брат Джордж знал всю «Илиаду» и всю «Одиссею», не говоря уж о прочих книгах, какие только были написаны».

– О чем, ради всего святого (только он упомянул тут нечто совсем противоположное), вы разглагольствуете? – осведомился Уильям у его преподобия.

Капеллан тотчас заговорил о собаках и о их качествах. По его мнению, собаки мистера Уильяма без труда могли с ними потягаться. G собак они перешли на лошадей. Мистер Уильям чрезвычайно интересовался состязанием шестилеток в Хантингдоне.

– Узнали что-нибудь новенькое, Сэмпсон?

– На Бриллианта ставят пять против четырех, – многозначительно ответил тот. – Однако Ясон – отличная лошадь.

– А кто хозяин? – спросил милорд.

– Герцог Анкастерский. Сын Картуша и Мисс Лэнгли, – пояснил священник. – А у вас в Виргинии бывают скачки, мистер Уорингтон?

– Еще бы! – воскликнул Гарри. – Но мне очень хотелось бы посмотреть настоящие английские скачки.

– А вы… вы немножко играете? – продолжал его преподобие.

– Случалось, – ответил Гарри с улыбкой.

– Ставлю на Бриллианта один к одному против всех остальных. Из двадцати пяти фунтов, идет, кузен? – поспешно предложил мистер Уильям.

– Я готов поставить на Ясона или против него три против одного, сказал священник.

– Я никогда не ставлю на незнакомых лошадей, – ответил Гарри, удивляясь словам священника: он еще не забыл, о чем тот проповедовал всего полчаса тому назад.

– Так напишите домой, спроситесь у маменьки, – насмешливо процедил мистер Уильям.

– Уилл, Уилл! – остановил его милорд. – Кузен Уорингтон волен заключать или не заключать цари, как ему заблагорассудится. Будьте осторожны с ними обоими, Гарри Уорингтон. Уилл – старый мошенник, хоть он и молод, а что до преподобного Сэмпсона, то пусть-ка враг рода человеческого попробует одержать над ним верх!

– И он, и все присные его, милорд, – с поклоном добавил мистер Сэмнсон.

Упоминание о его матери уязвило Гарри.

– Вот что, кузен Уилл, – сказал он. – Я имею обыкновение сам решать, как мне поступить, и помощи в этом ни у каких дам не прошу. И я привык делать ставки по моему собственному выбору, и мне, спасибо, не требуются для этого никакие родственники. Но раз я ваш гость и вам, без сомнения, хотелось оказать мне любезность, то я принимаю ваше пари… вот! По рукам!

– По рукам, – сказал Уилл, глядя в сторону.

– И, конечно, кузен, вы предложили мне обычную ставку, ту, которая дается в газете?

– Нет, – пробурчал Уилл. – На него ставят пять против четырех, что есть, то есть, и пусть будет так, коли вам угодно.

– Зачем же, кузен! Пари – это пари. Ваше пари я также принимаю, мистер Сэмпсон.

– Я предложил три к одному против Ясона. Идет! – сказал мистер Сэмпсон.

– Тоже из двадцати пяти фунтов, господин капеллан? – осведомился Гарри с величественным видом, словно у него в карманах было все золото Ломбард-стрит.

– Нет-нет. Тридцать фунтов против десяти. Куда уж бедному служителю божьему выигрывать больше.

«Вот я и распрощался со значительной частью тех ста фунтов, которые были даны мне на первые три месяца, – подумал Гарри. – Но не мог же я допустить, чтобы эти англичане вообразили, будто я их боюсь. Начал не я, но я поддержу честь Старой Виргинии и не пойду на попятный».

Когда все пари были заключены, Уильям Эсмонд, насупясь, отправился на конюшню, где любил выкурить трубку в обществе конюхов, а энергичный пастырь удалился, чтобы приветствовать дам и вкусить от воскресного обеда, который должны были подать незамедлительно. Лорд Каслвуд и Гарри остались вдвоем. За все время пребывания виргинца под его кровом милорд не сказал с ним и двух слов. Держался он с ним дружески, но был всегда так молчалив, что нередко вставал после обеда со своего места во главе стола, ни разу ни с кем не заговорив.

– Полагаю, ваше имение находится теперь в цветущем состоянии? – спросил милорд у Гарри.

– По размерам оно, пожалуй, не уступит иному английскому графству, ответил Гарри. – А земля к тому же очень плодородная и годится для многого.

Гарри не желал дать в обиду ни Старое Владение, ни свою долю в нем.

– Неужели! – произнес милорд удивленно. – Когда это имение принадлежало моему отцу, оно не приносило больших доходов.

– Прошу прощения, милорд! Вам ведь известно, почему оно принадлежало вашему отцу, – воскликнул Гарри с жаром. – Потому лишь, что мой дед не пожелал потребовать того, что принадлежало ему по праву.

– Разумеется, разумеется, – поспешно вставил милорд.

– Я хочу сказать, кузен, что мы, члены виргинской ветви нашего дома, ничем вам не обязаны, – продолжал Гарри Уорингтон. – Ничем, кроме благодарности за гостеприимство, которое вы мне сейчас оказываете.

– Оно полностью к вашим услугам, как и виргинское поместье. Предложенные вам пари были для вас как будто неприятны?

– Да, пожалуй, я немного обиделся, – ответил юноша. – Видите ли, ваше гостеприимство не похоже на наше, совсем не похоже! Дома мы бываем рады гостю, протягиваем ему руку и предлагаем все лучшее, что у нас есть. А вы тут принимаете нас, не скупитесь на говядину и кларет – что правда, то правда, – но не радуетесь, когда мы приезжаем, и не огорчаетесь, когда мы уезжаем. Вот о чем я все время думал, находясь в доме вашего сиятельства, и не мог не высказать это сейчас, так мне было тяжело, а теперь, когда я выговорился, у меня стало легче на душе. – Тут смущенный и взволнованный юноша послал бильярдный шар через весь стол, засмеялся и посмотрел на своего родственника.

– A la bonne heure! [267] Мы холодны с чужими людьми и у нас дома, и вне его. Мы не заключаем Гарри Уорингтона в объятия и не проливаем слез при виде своего кузена. Мы не проливаем слез, и когда он уезжает, – но ведь мы не притворяемся?

– О да! Но вы стараетесь навязать ему нечестное пари, – с негодованием заявил Гарри.

– А в Виргинии этого не случается и там любители пари не пытаются обойти друг друга? А что это за историю вы рассказывали тетушке про английских офицеров и Тома Как Бишь Его из Спотсильвании?

– Но это же было по-честному! – воскликнул Гарри. – То есть, так все делают, и чужому человеку следует быть начеку. Поэтому на священника я не обижаюсь: если он выигрывает, то пусть, на здоровье! Но чтобы родственник! Подумать только: мой собственный кузен хочет на мне нажиться!

– Завсегдатай Ньюмаркета и родного отца не пощадит. Мой брат отправился на ипподром прямо из Кембриджа. Если вы сядете играть с ним в карты, – а он был бы этому очень рад, – то он постарается обчистить вас, если сумеет.

– Что ж, я готов! – воскликнул Гарри. – Я буду играть с ним в любые игры, какие только знаю, буду состязаться с ним в прыжках, ездить верхом, стрелять – вот!

Главу рода эта тирада чрезвычайно позабавила, и он протянул юноше руку.

– Все, что угодно, только не надо с ним драться, – сказал милорд.

– И в этом случае я его побью, черт побери! – воскликнул Гарри, но выражение удивления и неудовольствия, появившееся на лице графа, заставило его опомниться. – Тысяча извинений, милорд! – сказал он, багрово краснея и хватая руку кузена. – Я только что был обижен и сердился на дурное обхождение со мной, но куда более дурно с моей стороны давать волю гневу и хвастать своей ловкостью перед моим хозяином и родственником. У нас, американцев, хвастовство не в обычае, право же так, поверьте мне.

– Вы первый американец, с которым мне довелось познакомиться, так что я поверю вам на слово, – сказал с улыбкой милорд. – И я вас честно предупредил о пари и картах, вот и все, мой милый.

– Виргинца можно об этом не предупреждать! Мы потягаемся с кем угодно! – снова вспыхнул юноша.

Лорд Каслвуд не засмеялся. Только брови его на мгновение изогнулись, а серые глаза опустились.

– Так, значит, вам по средствам поставить пятьдесят гиней и проиграть их? Тем лучше для вас, кузен. Эти огромные виргинские поместья приносят, следовательно, большой доход?

– Вполне достаточный для нас всех – и будь нас вдесятеро больше, его все равно было бы достаточно, – ответил Гарри и подумал: «Он, кажется, решил выведать у меня всю подноготную».

– И ваша матушка назначила своему сыну и наследнику щедрое содержание?

– Такое, какого мне вполне достаточно, милорд, – горячо ответил Гарри.

– Черт побери! Если бы у меня была такая мать! – воскликнул милорд. Но мне приходится довольствоваться мачехой и не брать у нее, а давать ей. А, звонят к обеду. Не пройти ли нам в столовую? – И, взяв своего юного друга под руку, милорд направился с ним в указанную залу.

Душой обеда был преподобный Сэмпсон, который развлекал дам сотнями забавных историй. Будучи капелланом его сиятельства, он, кроме того, служил и в Лондоне, в новой мэйфэрской часовне, которой леди Уитлси (столь известная в царствование Георга I) завещала значительную сумму. Он знал самые пикантные сплетни обо всех клубах и светских интригах, самые последние новости о том, кто бежал и с кем, самую последнюю шутку мистера Селвина, самое последнее дерзкое пари Марча и Рокингема. Он знал, из-за чего старик-король поссорился с госпожой Вальмоден, знал, что герцог как будто завел новую пассию, знал, кто в фаворе в Карлтон-Хаусе у принцессы Уэльской, и кого повесили в понедельник, и как он держался на пути к месту казни. Капеллан милорда рассказывал обо всем этом снисходительно улыбающимся дамам и восхищенному провинциалу, сдабривая свое повествование такими недвусмысленными выражениями и рискованными шутками, что Гарри только широко раскрывал глаза, – совсем недавно прибыв из колоний, он еще не успел свыкнуться с тонкостями столичной жизни. Дамы – и старые и молодые – весело смеялись этим рискованным шуткам. Ах, не пугайтесь, прекрасные читательницы! Мы не намерены смущать вашу безыскусственную скромность и вызывать краску на ваших девственных щеках. Но, как бы то ни было, каслвудские дамы, нисколько не возмущаясь, продолжали слушать пикантные истории священника, пока в часовне, возвещая вечернюю службу, не зазвонил колокол и не отозвал его преподобие из их общества на полчаса. Проповеди не предполагалось. Он успеет вернуться, чтобы выпить бургундского. Мистер Уилл потребовал новую бутылку, и капеллан выпил стаканчик, а потом уже выбежал вон.

Полчаса еще не истекли, когда господин капеллан вернулся и крикнул, чтобы подали еще одну бутылку. Воздав ей должное, джентльмены присоединились к дамам, были разложены два карточных стола – как их раскладывали на много часов каждый день, – и все общество расположилось вокруг них. Госпожа де Бернштейн могла обыграть в пикет любого из своих родственников, и из всех присутствующих потягаться с ней мог только священник.

Так приятно прошел воскресный день, а вечер был столь хорош, что кто-то предложил отправиться в беседку и сыграть партию в вист за освежающей кружкой. Однако большинство постановило никуда не ходить: дамы объявили, что три онера со сдачи и несколько старших карт кажутся им куда прекраснее самых прелестных картин природы. И вот солнце зашло за вязы, а они все еще играли; грачи вернулись в гнезда, каркая свою вечернюю песню, а они продолжали сидеть, поднимаясь, только чтобы поменяться партнерами; колокол в часовне отбивал час за часом, но ему никто не внимал – так приятно пролетали эти часы над зеленым сукном; поднялась луна, зажглись звезды, наконец пробило девять, и лакей доложил, что ужин подан.

Пока они ужинали, раздались хриплые звуки рожка – это в деревню въехал почтальон. Вскоре из деревни принесли почту милорда: его письма, которые он отложил, и его газету, которую он принялся читать. Дойдя до какого-то столбца, он улыбнулся, посмотрел на своего виргинского родственника и протянул газету Уиллу, который пребывал в превосходном расположении духа, так как этот вечер был ознаменован для него удачей и неумеренными возлияниями.

– Прочти вот тут, Уилл, – сказал милорд.

Мистер Уильям взял газету и, прочтя фразу, указанную братом, испустил такое восклицание, что все дамы хором ахнули.

– Боже милостивый, Уильям! Что случилось? – вскричала одна из любящих сестер.

– Ах, дитя мое, почему ты так ужасно бранишься? – спросила любящая маменька.

– В чем дело? – осведомилась госпожа де Бернштейн, задремавшая было после обычной толики пунша и пива.

– Прочтите-ка, ваше преподобие! – сказал мистер Уильям и швырнул газету капеллану с таким свирепым видом, что посрамил бы любого турка.

– В пух и прах, черт побери! – возопил капеллан, бросая газету.

– Вам повезло, кузен Гарри, – сказал милорд и, взяв ее, прочел вслух: «Скачки в Хантингдоне выиграл Ясон, обойдя Бриллианта, Пифона и Рыжего. Ставки были: пять к четырем на Бриллианта против всех остальных, три к одному против Ясона, семь к двум против Пифона и двадцать к одному против Рыжего».

– Я должен вам половину моего скудного годового жалованья, мистер Уорингтон, – простонал священник. – Я заплачу вам, как только мой благородный патрон расплатится со мной.

– Проклятое невезенье! – проворчал мистер Уильям. – Вот что выходит, когда заключаешь пари в воскресенье. – И он попробовал найти утешение в еще одном бокале, полном до краев.

– Нет-нет, кузен Уилл. Это же было в шутку! – воскликнул Гарри. – Я не могу взять деньги моего родственника.

– Будь я проклят, сэр! Или вы думаете, что я не могу заплатить, если я проиграл? – спросил мистер Уильям. – И что я соглашусь принять от кого-нибудь одолжение? Ничего себе шуточка, а, ваше преподобие?

– Мне доводилось слышать шутки и лучше, – отозвался священник, на что Уильям ответил:

– А, к черту! Нальем-ка еще!

Будем надеяться, что дамы не стали ждать этой прощальной чаши: за вечер они успели выпить вполне достаточно.

Глава XVI, в которой Гамбо искусно пользуется старинных английским оружием

Наш молодой виргинец, выиграв такие большие деньги у своего кузена и у капеллана, должен был, как честный человек, дать им возможность отыграться, а посему боюсь, что его матушка и другие строгие блюстители нравов едва ли одобрили бы его образ жизни. Он чересчур много играл в карты. Кроме ежедневного виста или кадрили с дамами, – игра начиналась вскоре после обеда, подававшегося в три часа, и длилась до ужина, – порой затевались и другие игры, когда из рук в руки переходили значительные суммы, и в них принимали участие все джентльмены, включая милорда. После их воскресной беседы его сиятельство держался со своим родственником куда более дружески и ласково, чем прежде, заключал с ним пари и садился играть с ним в триктрак и пикет. Мистер Уильям и благочестивый капеллан тоже были не прочь попытать счастья, но предавались они этому удовольствию потихоньку, втайне от дам, которые несколько раз брали о кузена Уилла слово оставить юного виргинца в покое, не втягивать его в игру и не играть самому. Уилл обещал матери и тетке все, чего они хотели, дал им слово чести никогда не играть, – да, никогда! – но едва семья удалялась на покой, как кузен Уилл с костями и бутылкой рома являлся в спальню кузена Гарри, где он, Хел и его преподобие засиживались за игрой до самой зари.

Гарри, в столь радужных красках описывая лорду Каслвуду материнское поместье, вовсе не хотел вводить своего родственника в заблуждение, хвастать или лгать, так как он был по натуре прямым и правдивым юношей, хотя и надо признать, что, живя дома, он водил весьма странные знакомства – с жокеями, трактирными завсегдатаями, игроками и всякими другими искателями удачи, которых в большом числе можно было встретить в его родной колонии. Земельная знать, к чьим услугам было множество негров, чтобы обрабатывать ее поля и выращивать табак и кукурузу, не имела почти никаких иных занятий, кроме охоты и карт за чашей пунша. Колониальное радушие было безгранично: дом каждого человека был домом его соседа, и бездельничающие помещики непрерывно ездили по гостям, всюду находя примерно одно и то же – радостный прием и непритязательное изобилие. Лакеи виргинского помещика часто разгуливали босыми, седло у него было чиненое-перечиненое, но кукурузы лошадям задавалось вдоволь, а их хозяина за обветшавшей оградой и треснувшими стеклами господского дома ждали неисчерпаемые запасы оленины и домашних напитков. Сколько раз Гарри спал на соломенных тюфяках и участвовал в долгих веселых попойках, потягивая кларет и пунш из глиняных кружек, пока не занималась заря и не наступало время выезда на охоту! Его бедный брат, со стыдом признавал юноша, был куда более благонравным. Но так уж создает людей природа: одни любят книги и чай, а другие – бургундское и быструю скачку по полям и лесам. Английские друзья нашего юноши скоро разгадали его вкусы. Они вовсе не были поклонниками пуританского самоограничения, и Гарри не стал им нравиться меньше оттого, что оказался далеко не маменькиным сынком. Видите ли, сто лет назад нравы были менее строгими, а речи – куда более вольными, чем теперь: назывались своими именами и проделывались такие вещи, при одном намеке на которые мы сейчас испустили бы вопль негодования. Да, сударыня, мы непохожи на своих предков. Разве не должны мы благодарить судьбу, которая так решительно исправила наши нравы и сделала нас столь безукоризненно добродетельными?

Вот так, зорко всматриваясь в окружавших его людей и придя к выводу – с полным на то основанием, – что кузен не прочь его обобрать, Гарри Уорингтон решил во всем поступать по своему усмотрению, ни с кем не советуясь, и оказалось, что во всех азартных играх и всяческих пари он вполне мог потягаться с теми джентльменами, в чьем обществе очутился. Даже бильярд, эта благородная игра, не оказался для него камнем преткновения, и, поупражнявшись несколько дней со своими кузенами и их духовным пастырем, он постиг все его тонкости. Его дед любил бильярд и привез для него стол из Европы, – в то время в провинции его величества Виргинии бильярд был редкостью. И мистер Уилл, хотя вначале он был, несомненно, сильнее, не сумел извлечь из этого обстоятельства большой выгоды. После их первого пари Гарри не слишком доверял мистеру Уиллу, и кузен Уильям с уважением признал, что американец во многом ему равен, а во многом и превосходит его. Но если Гарри играл так хорошо, что постоянно выигрывал у капеллана и вскоре мог уже на равных состязаться с Уиллом, который, разумеется, легко обыгрывал обеих девиц, то почему же в партиях с этими последними, и особенно с одной из них, мистер Уорингтон столь часто оказывался побежденным? Он был неизменно учтив с любым существом, носящим юбку, да и традиционная галантность еще не перевелась на его родине. Вся женская прислуга Каслвуда полюбила молодого джентльмена. Суровая экономка смягчалась в его присутствии, толстая кухарка встречала его широкой улыбкой, горничные, принадлежащие как к французской, так и к английской нации, улыбались ему и хихикали, хорошенькая дочка привратника в сторожке всегда была готова ласково ответить на его ласковое приветствие. Госпожа де Бернштейн все это замечала, и хотя она ничего не говорила, но очень внимательно наблюдала за склонностями юноши и его поведением.

Кто может сказать, сколько лет было леди Марии Эсмонд? Тогда «Книги пэров» были далеко не столь распространены, как в наши благословенные времена, и я могу ошибиться на три-четыре года, а то и на одно-два пятилетия. Когда Уилл заявлял, что ей сорок пять, он просто старался ее уязвить, а кроме того, за ним всегда наблюдалась склонность к преувеличениям. Мария была сводной сестрой Уилла. Она и милорд были детьми первой супруги покойного лорда Каслвуда, немецкой графини, на которой, как известно, тот женился в эпоху войн королевы Анды. Барон Бернштейн, женившийся на тетушке леди Марии, Беатрисе, вдове епископа Тэшера, также был немцем, ганноверским вельможей и родственником первой леди Каслвуд. Если леди Мария родилась в царствование Георга I, а его величество король Георг II пребывал на троне уже тридцать первый год, то как могло ей быть двадцать семь лет, о чем она сообщила Гарри Уорингтону?

– Я старуха, дитя мое, – повторяла она. (У нее было обыкновение называть Гарри «дитя мое», когда они оставались наедине.) – Мне сто лет. Мне уже двадцать семь! Я почти гожусь вам в матери.

А Гарри на это отвечал:

– Ваша милость, вы, право же, годитесь в матери только купидонам. Вам никак не дашь больше двадцати, честное слово!

Леди Марии можно было приписать любой возраст, по вашему усмотрению. Она была белокурой красавицей о ослепительным бело-розовым цветом лица, пышными льняными локонами, ниспадавшими ей на плечи, и прекрасными округлыми руками, которые выглядели особенно авантажно, когда она играла на бильярде с кузеном Гарри. Когда же она наклонялась над столом, примериваясь к удару, взору этого молодого человека на миг открывалась стройная лодыжка, чулочек со стрелкой и черная атласная туфелька с красным каблучком, отчего его душа преисполнялась упоения и он готов был клясться, что мир еще не видывал подобной ножки, лодыжки, чулочка со стрелкой и атласной туфельки. А ведь о, глупый Гарри! – ножка твоей собственной матери была куда стройнее и на полдюйма меньше ноги леди Марии. Но почему-то юноши не глядят с упоением на туфельки и лодыжки своих маменек.

Без сомнения, леди Мария была очень ласкова с Гарри, когда они оставались наедине. В беседах с сестрой, тетушкой и мачехой она посмеивалась над ним, называла его простачком, шалопаем и бог знает как еще. За его спиной, да и в глаза она передразнивала его манеру говорить, в которой чувствовалась его родная провинция. Гарри краснел и поправлялся по указанию своей наставницы. Тетушка объявила, что они скоро его совсем отполируют.

Лорд Каслвуд, как мы уже упоминали, день ото дня сходился со своим гостем и родственником все короче и держался с ним все более дружески. До уборки урожая об охоте не могло быть и речи, и ее любителям приходилось довольствоваться редкими петушиными боями в Винчестере и бычьей травлей на ярмарке в Хекстоне. Гарри и Уилл посетили немало веселых ярмарок и скачек в окрестностях, и молодой виргинец был представлен некоторым видным семействам графства – Хенли, владельцам Грейнджа, Кроули из Королевского Кроули, Редмейнсам из Лайонсдена и прочим. Соседи приезжали в огромных тяжелых каретах и, по деревенскому обычаю, оставались на два-три дня. Гостей могло бы собираться и больше, но каслвудское семейство боялось рассердить госпожу де Бершптейн. Она недолюбливала общество провинциальных помещиков, и их разговоры ее раздражали.

– У нас будет куда веселее, когда тетушка уедет, – признавалась молодежь. – Как вы понимаете, у нас есть причины быть с ней особенно почтительными. Вы знаете, как была она дорога нашему папа. И она заслуживала такой любви. Это она выхлопотала ему графский титул, когда была в особой милости при дворе и пользовалась расположением короля и королевы. Естественно, что она здесь распоряжается, хотя, быть может, и немножко деспотично. Мы все трепещем перед ней – даже мой старший брат ее побаивается, а моя мачеха слушается ее больше, чем в свое время – папа, которого она пасла жезлом железным. Но в Каслвуде становится куда веселее, когда тетушка уезжает. Во всяком случае, гости бывают у нас гораздо чаще. Вы ведь навестите нас, Гарри, в наши веселые дни? Ну конечно же – ведь вы здесь у себя дома, сэр. Я была так рада, так рада, когда брат сказал, что вы здесь – у себя дома.

В заключение этой любезной речи ему протягивается нежная ручка, два прекрасно сохранившихся голубых глаза глядят на него чрезвычайно ласково. Гарри пылко пожимает ручку кузины. Право, не знаю, на каких только привилегиях родства не стал бы он настаивать, не будь он так робок. Вот говорят, что англичане – холодные эгоисты. Его родственники сначала ему такими и показались, но как он ошибся! Как добры и как внимательны они все, а особенно граф и милая, милая Мария! Как он хотел бы вернуть то первое свое письмо миссис Маунтин и матушке, в котором намекнул, что его приняли холодно! Граф, его кузен, ведет себя более чем по-родственному, обещал представить его ко двору, ввести в лондонское общество и в клуб Уайта. Он должен считать Каслвуд своим родным домом в Англии. Он был непростительно поспешен в своих суждениях о их хэмпширских родственниках. Все это со многими выражениями сожаления и раскаяния он изложил во втором своем послании в Виргинию. И он добавил – ведь уже намекалось, что наш молодой джентльмен в те дни не был в ладах с правописанием: «Моя кузина Мария настоящий англ».

– Me praeter omnes angulus ridet [268] , пробормотал щупленький мистер Демпстер в виргинском Каслвуде.

– Неужто мальчик влюбился в эту англу, как он ее величает? – вскричала Маунтин.

– Какой вздор! Моей племяннице Марии сорок лет! – возразила госпожа Эсмонд. – Я прекрасно помню ее с тех пор, как жила на родине: неуклюжая, долговязая, рыжая девчонка со ступнями, как каминные мехи.

Так где же истина и кому она известна? Прекрасна ли Красота, или ее делает такой наш взгляд? Неужели Венера косит? И у нее косолапые ноги, рыжие волосы, кривая спина? Помажь мне глаза, добрый эльф Пэк, дабы я вечно видел в моей возлюбленной образец совершенства! А главное, почаще мажь самым сильным снадобьем дивные очи госпожи моего сердца – пусть моя физиономия будет ей всегда мила и она продолжает увенчивать розами мои честные уши.

Однако не только Гарри Уорингтон был любимцем некоторых обитательниц гостиных и всех дам людской половины: его лакей Гамбо также снискал значительное восхищение и уважение каслвудской прислуги. Гамбо обладал множеством талантов. Он славился как прекрасный рыболов, охотник и кузнец. Он умел прекрасно завивать волосы и усовершенствовался в этом искусстве под руководством камердинера милорда – швейцарца по происхождению. Он прекрасно готовил различные виргинские блюда и позаимствовал много новых кулинарных секретов у французского повара милорда. Мы уже слышали, как прекрасно и мелодично пел он в церкви – а петь он умел не только духовные, но и светские песни, причем, по обычаю своего народа, нередко сам сочинял мелодию и незатейливые слова. – На скрипке он играл так прелестно, что все девушки в людской Каслвуда сразу принимались танцевать, а в «Трех Замках» он всегда мог рассчитывать на даровую кружку эля, если с ним была его скрипка. Он был очень добродушен и любил играть с деревенскими ребятишками. Короче говоря, негр мистера Уорингтона стал всеобщим любимцем во всех каслвудских пределах.

Однако обитатели людской без труда подметили, что мистер Гамбо большой врун – сомневаться в этом не приходилось, несмотря на все его превосходные качества. Например, в тот день в церкви, когда он притворялся, будто читает слова псалма по молитвеннику Молли, пел он совсем не то, что было в книге, так как не сумел бы прочесть в ней ни единого слога. Он сообщил между прочим, что умеет петь с листа, после чего камердинер-швейцарец принес ему какие-то ноты, а мистер Гамбо перевернул их вверх ногами. Эти уклонения от истины случались чуть ли не ежедневно и были очевидны для всех каслвудских слуг. Они знали, что Гамбо – лжец, и, возможно, эта слабость ничуть не роняла его в их глазах, но они не знали, какой он отчаянный лжец, и верили ему больше, чем следовало бы, потому, я полагаю, что им хотелось ему верить.

Какое бы изумление и зависть он ни ощутил, впервые узрев роскошь и комфорт Каслвуда, мистер Гамбо сумел скрыть свои чувства и осматривал дом, парк, службы и конюшню с полной невозмутимостью. Лошади, объявил он, очень недурны, но их маловато, а вот у них в виргинском Каслвуде их вшестеро больше, а ходят за ними четырнадцать – нет, восемнадцать конюхов. Кареты госпожи Эсмонд куда лучше, чем у милорда – много больше позолоты на стенках. А ее сады занимают много акров, и растут в них все цветы и плоды, какие только есть на свете. Ананасы и персики? Да в его стране ананасов и персиков столько, что ими кормят свиней. У них двадцать, нет, сорок садовников, и не белые, а только черные джентльмены вроде него. И в доме еще столько же ливрейных джентльменов, не считая служанок – а этих разве упомнишь, сколько их там, но как будто бы пятьдесят служанок – все собственность госпожи Эсмонд, и каждая стоит сотни и сотни дублонов. А сколько это – дублон? Да много больше гинеи, дублон-то. Дохода госпожа Эсмонд в год получает двадцать, нет, тридцать тысяч – у нее целые комнаты набиты золотом и серебряной посудой. В Англию они приехали на одном из ее кораблей, а кораблей этих у нее – не сосчитать, Гамбо их нипочем не сосчитать; а ее земли все сплошь под табаком и неграми, и чтобы объехать их, нужно не меньше недели. Наследник ли масса Гарри всего этого имущества? Конечно, раз массу Джорджа убили и скальпировали индейцы. Гамбо поубивал очень много индейцев, чтобы спасти массу Джорджа, но только он слуга массы Гарри, а масса Гарри такой богатый, такой богатый… ну, сколько ему денег нужно, столько у него и есть. Он сейчас ходит в черном, потому что масса Джордж умер, но видели бы вы его сундуки, которые остались в Бристоле, – сколько в них парчовой одежды, кружев и всяких драгоценностей. Конечно, масса Гарри самый богатый человек в Виргинии и мог бы иметь хоть двадцать, хоть шестьдесят слуг, но только путешествовать он любит с одним слугой, самым лучшим – а самым лучшим слугой (едва ли стоит это пояснять) был, конечно, Гамбо.

Эта сказка была сочинена не сразу, а сплеталась постепенно из ответов на вопросы, и мистер Гамбо, который в своем повествовании, возможно, допускал сначала некоторые незначительные противоречия, к тому времени, когда он два или три раза повторил ее в людской и в личных апартаментах дворецкого, уже знал ее назубок, не путался и точно помнил число рабов госпожи Эсмонд и цифру ее доходов. Впрочем, поскольку работу одного белого выполняют четверо, а то и пятеро чернокожих, слуг в американских домах гораздо больше, чем у нас, и дом госпожи Эсмонд действительно кишел неграми.

Рассказ Гамбо о богатстве и великолепии его хозяйки был сообщен милорду камердинером его сиятельства, а госпоже де Бернштейн, графине и барышням их камеристками, разумеется, ничего не потеряв при передаче, В Англии к молодым джентльменам никто не начинает относиться хуже, если проходит слух, что им предстоит унаследовать огромные богатства и имения; когда леди Каслвуд было доложено о блистательном будущем Гарри, она раскаялась в том, что сначала приняла его столь холодно, и в том, что исщипала руку дочери до синяков за слишком дружеское с ним обращение. Но, может быть, еще не поздно вернуть его в объятия этих прекрасных рук? Леди Фанни получила настойчивое разрешение возобновить уроки танцев. Графиня готова была аккомпанировать им с искреннейшим удовольствием. Но ах, какая досада! Эта ужасная сентиментальная Мария никак не желала покидать комнату, где происходили уроки, а стоило Фанни выйти в сад или в парк, как ее сестрица упрямо следовала за ней. Что до госпожи де Бернштейн, то она весело смеялась над рассказом о великих богатствах ее виргинских родственников. Она была знакома с лондонским поверенным своей сводной сестры и, весьма возможно, имела достаточно верное представление о денежных делах госпожи Эсмонд. Однако она не опровергала слухи, пущенные Гамбо и каслвудскими слугами, и только развлекалась, наблюдая, как меняется под влиянием этих слухов отношение Каслвудского семейства к их юному родственнику.

– Черт побери! Неужели он так богат, Молли? – сказал милорд старшей сестре. – Тогда мы можем распрощаться со всеми надеждами на тетушку. Баронесса, конечно, оставит все свои деньги ему назло нам и потому, что он в них не нуждается. Тем не менее он довольно милый юноша, и не его вина, что он богат.

– Для такого богача он очень прост и скромен в привычках, – заметила Мария.

– С богатыми людьми так часто бывает, – ответил милорд. – Мне не раз казалось, что будь я богат, я был бы величайшим скрягой, ходил бы в лохмотьях и ел бы сухие корки. Поверь, нет удовольствия более непреходящего, чем копить деньги. Оно становится все более приятным, особенно к старости. Но потому, что я нищ, как Лазарь, я одеваюсь в пурпур и тонкое полотно и каждый день пирую.

Мария направилась в библиотеку, взяла «Историю Виргинии» Р. Гента и прочла про то, сколь благодетелен климат этой провинции, как там произрастают в изобилии всяческие плоды и кукуруза и как величавы и богаты рыбой реки Потомак и Раппаханок. И она задумывалась над тем, окажется ли этот климат ей полезен и понравится ли она своей тетке. Гарри же не сомневался, что его мать сразу же нежно ее полюбит, и Маунтин тоже. А когда его спросили, сколько слуг у его матери, он сказал, что, во всяком случае, много больше, чем ему приходилось видеть в английских домах, но сколько именно, он не знает. Но ведь от негров толку куда меньше, чем от английских слуг, потому-то и приходится держать их десятки. Когда же ему сообщили еще некоторые подробности, почерпнутые у Гамбо, он засмеялся, сказал, что его лакей – удивительный выдумщик и рассказывает подобные вещи, полагая, будто таким образом он поддерживает честь семьи своего господина.

Так, значит, Гарри не только богат, но и скромен! Его возражения лишь утвердили его родственников в убеждении, что ему предстоит унаследовать огромное состояние. Графиня и барышни становились с ним все нежнее и ласковее. Мистер Уилл все чаще предлагал ему пари и очень выгодные сделки. Простая одежда и экипаж Гарри лишь укрепляли веру его кузена в виргинское богатство. Молодой человек его положения, с его средствами – и обходится одним слугой, путешествует без собственной кареты и лошадей! Какая скромность! Ну, а хоть в Лондоне намерен он показать себя как следует? О, конечно. Каслвуд введет его в лучшее общество столицы, и ко двору он явится в надлежащем виде.

Трудно было бы найти другого столь любезного, остроумного, веселого и услужливого человека, как достойный капеллан мистер Сэмпсон. И он был бы счастлив познакомить своего юного друга со столичной жизнью – остерегать его от разных негодяев, оборонять от зла! Мистер Сэмпсон был очень мил с ним. Все были очень милы. Гарри весьма нравилось внимание, которое ему оказывали. Будучи сыном госпожи Эсмонд, он, возможно, принимал это как должное и считал, что родные видят в нем именно ту важную персону, какой он и является на самом деле. Как мог он догадаться об истине, впервые покинув пределы своей провинции, и как мог не гордиться своим положением, когда другие люди выражали ему всяческое почтение? И вот тесный кружок обитателей Каслвуда, а за ними вся деревня, а потом и все графство вообразили, будто мистер Гарри Уорингтон – наследник сказочного богатства и весьма важная особа: и все потому, что его негру вздумалось плести о нем небылицы в людской.

Тетушке Гарри, госпоже де Бернштейн, недели через полторы уже успели сильно надоесть и Каслвуд, и его обитатели, и наезжающие в гости соседи. Этой умной женщине рано или поздно надоедало все и вся. Теперь она стала клевать носом и засыпать под пикантные истории капеллана, дремала за вистом и за обедом, стала очень резка со своими племянниками и племянницами Эсмондами, приняла с ними самый саркастический тон и постоянно нападала на милорда, на его брата-лошадника и на благородных обитательниц замка, как вдовствующих, так и незамужних, а они изнемогали под ее презрительными насмешками и сносили их со всем смирением, на какое были способны. Повар, которого она в первые дни так хвалила, теперь никак не мог ей угодить, вино отдавало пробкой, дом был сырым, унылым, отовсюду дуло, двери не закрывались, а камины дымили. Она пришла к заключению, что полезней всего ей сейчас были бы Танбриджские воды, и предписала доктору, приехавшему к ней из Хекстона, предписать ей для поправления здоровья эти воды.

– Только бы она поскорее уехала, – ворчал милорд, самый независимый среди них всех. – Пусть убирается хоть в Танбридж, хоть в Бат, хоть в преисподнюю, мне все равно.

– Может быть, мы с Фанни проводим вас в Танбридж, дорогая баронесса? спросила золовку леди Каслвуд.

– Ни в коем случае, дорогая! Доктор предписал мне полный покой, а если вы поедете со мной, дверной молоток не перестанет стучать весь день и в доме будет тесно от вздыхателей Фанни, – ответила баронесса, которой уже сильно приелось общество леди Каслвуд.

– Ах, если бы я могла быть вам чем-нибудь полезной, тетушка! вздохнула сентиментальная леди Мария.

– Но чем же, милое дитя? В пикет ты играешь хуже моей горничной, а все твои песенки я слышала столько раз, что они мне невыносимо надоели! Вот кто-нибудь из молодых людей мог бы со мной поехать – хотя бы только проводить до Танбриджа, чтобы охранять меня от разбойников.

– Я, сударыня, буду очень рад проводить вас, – заявил мистер Уилл.

– Нет, только не ты! Ты мне ни к чему, Уильям! – воскликнула его тетушка. – А почему ты молчишь и не предлагаешь меня проводить, нелюбезный Гарри Уорингтон? Где же твои американские манеры? Не ругайся, Уилл! Гарри куда более приятный собеседник, не говоря уж про его ton [269] .

– Черт бы побрал его тон! – проворчал про себя Уилл, полный зависти.

– Наверное, и он мне со временем надоест, как и все прочие, продолжала баронесса. – Но в последние дни я Гарри почти совсем не видела. Ты проводишь меня до Танбриджа, Гарри?

К большому удивлению всех, а главное, его тетушки, в ответ на это прямое обращение мистер Гарри Уорингтон покраснел, помялся и наконец сказал:

– Я обещал кузену Каслвуду поехать с ним завтра в Хекстон на судебное заседание. Он считает, что мне следует ознакомиться со здешним судопроизводством… и… и… скоро начнется охота на куропаток, а я обещал быть тогда здесь, сударыня.

Произнося эти слова, Гарри покраснел как мак, а леди Мария, низко опустив свое кроткое лицо, прилежно делала стежок за стежком.

– Ты и в самом деле отказываешься поехать со мной в Танбридж-Уэлз? вскричала госпожа Бернштейн, и ее глаза вспыхнули, а лицо тоже побагровело, но от гнева.

– Не проводить вас, сударыня, – это я буду рад сделать от всего сердца. Но вот остаться там… я ведь обещал…

– Довольно, довольно, сударь! Я могу поехать одна и не нуждаюсь в вашей охране! – гневно воскликнула старая дама и вышла, из комнаты, шурша юбками.

Ее каслвудские родственники в изумлении переглянулись. Уилл присвистнул. Леди Каслвуд взглянула на Фанни, словно говоря: с ним все кончено. Леди Мария так и не подняла глаз от пялец.

Глава XVII. По следу

Бунт юного Гарри Уорингтона застал госпожу де Бернштейн настолько врасплох, что она смогла ответить на него лишь вспышкой гнева, как мы видели это, прощаясь с ней в предыдущей главе. Но прежде чем она удалилась, ее глаза метнули две злобные молнии в леди Фанни и в ее маменьку. Леди Мария за своими пяльцами осталась незамеченной и даже не подняла голову, чтобы посмотреть вслед тетушке или перехватить взгляды, которыми обменялись ее сестра и мачеха.

«Так, значит, сударыня, несмотря ни на что, вы все-таки?..» – словно вопрошал материнский взгляд.

«Что – все-таки?» – спрашивали глаза леди Фанни.

Но что толку от невинного вида? Она казалась просто растерянной. И вид у нее был далеко не такой невинный, как у леди Марии. Будь она виновата, она сумела бы придать себе невинное выражение с гораздо большей ловкостью, заранее позаботившись отрепетировать его для нужной минуты. Но каким бы ни было выражение глаз Фанни, маменька смотрела на нее так грозно, словно хотела их вырвать.

Однако леди Каслвуд не стала производить означенную операцию тут же на месте, точно гнусные варвары в авторской ремарке «Короля Лира». Если ее сиятельству бывает угодно вырвать глаза дочери, она удаляется с улыбкой, обнимая свою дорогую девочку за талию, и выцарапывает их, когда остается с ней наедине.

– О, так вы не желаете поехать с баронессой в Танбридж-Уэлз? – вот все, что она сказала кузену Уорингтону, ни на секунду не переставая сиять светской улыбкой.

– И наш кузен совершенно прав, – вмешался милорд, (Глаза, опущенные на пяльцы, вдруг на миг поднялись.) – Молодой человек не должен только бездельничать и развлекаться. Иногда ему следует перемежать забавы чем-нибудь полезным, а слушать скрипки и прогуливаться по курзалам в Танбридж-Уэлзе или Бате он еще успеет. Мистеру Уорингтону предстоит управлять большим поместьем в Америке, так пусть он ознакомится с тем, как ведется хозяйство в наших английских имениях… Уилл показал ему конюшню и псарню, а также модные игры, в которые, мне кажется, кузен, вы играете не хуже своих учителей. После уборки урожая мы покажем ему английскую охоту на птиц, а зимой пригласим на лисью травлю. Хотя между нами и нашей виргинской тетушкой было некоторое охлаждение, мы все-таки кровные родственники. Прежде чем мы позволим кузену вернуться к его матушке, надо поближе познакомить его с домашней жизнью английского джентльмена. Я хотел бы не только охотиться с ним, но и читать: вот почему я приглашал его остаться у нас подольше и составить мне компанию в моих занятиях.

Милорд говорил с такой подкупающей искренностью, что его мачеха, сводный брат и сводная сестра сразу же спросили себя, какие тайные замыслы он лелеет. Трое последних часто устраивали небольшие комплоты, составляли оппозицию или роптали против главы дома. Когда он пускал в ход этот искренний тон, догадаться о том, что под ним скрывалось, было невозможно: нередко проходили месяцы, прежде чем тайное становилось явным. Милорд не утверждал – «это истина», но только – «я хочу, чтобы мои домашние согласились с этими словами и поверили Им». Следовательно, отныне считалось, что у милорда Каслвуда появилось похвальное желание лелеять семейные привязанности, а также просвещать, развлекать и наставлять своего юного родственника, и что он очень полюбил юношу и желает, чтобы Гарри некоторое время оставался вблизи его особы.

– Что затевает Каслвуд? – осведомился Уильям у матери и сестры, когда они вышли в коридор. – Стойте! Ей-богу, знаю!

– Ну, Уильям?

– Он намерен втянуть его в игру и отыграть у него виргинское поместье. Вот что!

– Но ведь у мальчика нет виргинского поместья, чтобы его проигрывать, возразила маменька.

– Если мой братец не задумал чего-нибудь, так пусть меня…

– Перестань! Конечно, он что-то задумал. Но что?

– Не надеется же он, что Мария… Мария же Гарри в матери годится, задумчиво произнес мистер Уильям.

– Чепуха! С ее-то старушечьим лицом, белобрысыми волосами и веснушками! Невозможно! – воскликнула леди Фанни и как будто вздохнула.

– Разумеется, ваша милость тоже чувствует склонность к ирокезу! вскричала маменька.

– Право, сударыня, я не способна настолько забыть свой ранг и обязанности! Если он мне и нравится, это еще не значит, что я выйду за него. Этому, ваше сиятельство, вы меня, во всяком случае, научили.

– Леди Фанни!

– Но ведь вы вышли за папа, не питая к нему ни малейшей склонности. Вы мне тысячу раз это повторяли!

– А если вы не любили отца до брака, то уж потом и вовсе его не обожали, – со смехом вмешался Уильям. – Мы с Фан хорошо помним, как наши досточтимые родители изволили браниться. Верно, Фан? А наш братец Эсмонд поддерживал мир в семье.

– Ах, не напоминай мне об этих ужасных, вульгарных сценах, Уильям! вскричала маменька. – Когда ваш отец пил слишком много, он превращался в безумца, что должно бы послужить вам предостережением, сударь, ибо и вы приобретаете эту мерзкую привычку.

– Вы, сударыня, не нашли счастья, выйдя замуж за человека, который вам не нравился, и титул вашего сиятельства вам ничего с собой не принес, всхлипывая, сказала леди Фанни. – Что толку от графской короны, если приданого у тебя не больше, чем у жены какого-нибудь лавочника? Да и многие из них гораздо богаче нас! Недавно на нашей площади в Кенсингтоне поселилась вдова бакалейщика с Лондонского моста, и у ее дочек втрое больше платьев, чем у меня. И хотя им прислуживает только один слуга и две горничные, я знаю, что они едят и пьют в тысячу раз лучше нас, а не довольствуются, как мы, остатками холодного жаркого, пусть его и подают на серебре и в доме у нас полно наглых, ленивых бездельников-лакеев!

– Ха-ха! Я рад, что обедаю во дворце, а не дома! – сказал мистер Уилл. (Мистер Уилл благодаря протекции тетушки получил через графа Пуффендорфа, Хранителя Королевской (и Высочайшей Курфюрстовой) Пудреной комнаты, одну из мелких придворных должностей – помощника хранителя пудры.)

– Почему я не могу быть счастливой, обходясь только моим собственным титулом? – продолжала леди Фанни. – Ведь таких людей очень много. Наверное, они счастливы даже в Америке.

– Да-с! Со свекровью, которая, судя по тому, что мне о ней известно, сущая мегера, с завывающими индейцами, и с опасностью лишиться скальпа или попасть на обед диким зверям всякий раз, когда ты идешь в церковь.

– Ну, так я не пойду в церковь, – сказала леди Фанни.

– Пойдешь, пойдешь – и с первым, кто тебя об этом попросит, Фан! захохотал мистер Уилл. – И старушка Мария тоже, да и любая женщина – все вы на один лад! – И Уилл продолжал смеяться, очень довольный своим остроумием.

– Чему это вы смеетесь, любезные мои? – осведомилась госпожа Бернштейн, выглядывая из-за гобелена, которым была занавешена дверь на галерею, где они беседовали.

Уилл уведомил ее, что его матушка и сестрица грызутся (что отнюдь не было редкостью, как отлично знала госпожа Бернштейн), потому что Фанни решила выйти за кузена – за дикого индейца, а ее сиятельство ей не разрешает. Фанни возмутилась. С самого первого дня, когда маменька запретила ей разговаривать с этим молодым человеком, она и двумя словами с ним не обменялась. Она помнит, что приличествует ее положению. И она не хочет, чтобы ее скальпировали индейцы или съели медведи.

Лицо госпожи де Бернштейн выразило недоумение.

– Если он остается не из-за тебя, то из-за кого же? – спросила она. Возя его по гостям, вы старались выбирать такие дома, где все женщины или уроды, или еще не вышли из младенчества, а мне кажется, что мальчик достаточно горд и в молочницу не влюбится, а, Уилл?

– Гм! Это дело вкуса, сударыня, – ответил Уилл, пожимая плечами.

– Вкуса мистера Уильяма Эсмонда – верно. Но не этого мальчика. Эсмонды, воспитанные его дедом, не строят куры на кухне.

– Что же, сударыня, могу только сказать, что вкусы бывают разные. И людская моего брата – совсем не плохое место для таких похождений. А если это не Фан, то остаются только горничные и старушка Мария.

– Мария! Невозможно! – Но госпожа Бернштейн не успела еще договорить, как ей внезапно пришло в голову, что «та перезрелая Калипсо и вправду могла пленить ее юного Телемака. Она припомнила десятки известных ей случаев, когда молодые люди влюблялись в пожилых женщин. Она вспомнила, как часто в последнее время Гарри Уорингтон исчезал из дома, – она приписывала эти отлучки его увлечению скачками. Она вспомнила, что нередко, когда он исчезая, Марии Эсмонд тоже нигде не было видно. Прогулки по тенистым аллеям, воркование в садовых беседках или за подстриженными, живыми изгородями, как бы случайное пожатие руки в полутемных коридорах, нежные и кокетливые взгляды при встречах на лестнице – живое воображение, глубокое знание света, а весьма вероятно, я значительный опыт, накопленный ею самой в былые дни, привели госпоже де Бернштейн на память эти уловки и ухищрения как раз в ту минуту, когда она произносила слово «невозможно».

– Невозможно, сударыня? Ну, не знаю, – возразил Уилл. – Маменька предупредила Фан, чтобы она держалась от него подальше.

– А, так ваша маменька действительно предупреждала Фанни об этом?

– Разумеется, дорогая баронесса?

– Еще как предупреждала! Она исщипала Фанни руку до синяков. Ну, и грызлись они из-за этого!

– Глупости, Уильям! Постыдись, Уильям! – хором произнесли те, о ком шла речь.

– А когда мы узнали, какой он богач, то виноград, выходит, зелен, только и всего. Но теперь, когда молодую птичку от него отпугнули, он, может быть, охотится за старой, вот так! Невозможно! Почему? Ведь вы знавали старую леди Суффолк, сударыня?

– Уильям! Как ты смеешь упоминать леди Суффолк в разговоре с тетушкой?

По физиономии молодого джентльмена скользнула усмешка.

– Потому что леди Суффолк была при дворе в особом фаворе? Ну так ее уже сменили другие.

– Сударь! – вскричала госпожа де Бернштейн, у которой, возможно, были свои причины, чтобы оскорбиться.

– Но ведь сменили? А то кто же такая миледи Ярмут? И разве леди Суффолк не влюбилась в Джорджа Беркли и не вышла за него, когда была совсем старухой? Более того, сударыня, если я чего-нибудь не перекутал, – а мы за нашим столом слышим все, о чем говорят в городе, – так Гарри Эстридж был без ума от вашей милости, когда вам уже перевалило за двадцать, и, позволь вы ему, предложил бы вам сменить фамилию в третий раз.

Это упоминание о романтическом эпизоде, случившемся уже на закате ее дней и к тому же хорошо известном всему свету, не только не рассердило госпожу де Бернштейн, как предыдущий намек Уилла на то, что его тетушка была в фаворе при дворе Георга II, но наоборот, привел ее в хорошее расположение духа.

– Au fait [270] , – сказала она, задумчиво постукивая хорошенькой ручкой по столу и, без сомнения, вспоминая юного безумца Гарри Эстриджа, – ты прав, Уильям: в том, что и старики и молодые способны натворить глупостей, нет ничего невозможного.

– Но я все-таки не понимаю, какой молодой человек мог бы потерять голову из-за Марли, – продолжал мистер Уильям, – сколько бы ни влюблялись они в вас, сударыня. Это ведь оутер шоуз [271] , как говорил наш гувернер-француз. Вы помните французского графа, сударыня? Ха-ха! – и Мария его не забыла!

– Уильям!

– И думаю, что граф тоже не забыл, как Каслвуд отделал его тростью. Проклятый учителишка танцев выдает себя за графа и смеет влюбиться в девицу из нашей семьи! Когда мне хочется сделать старушке Марии что-нибудь очень приятное, я просто говорю ей парочку слов на парлей-ву [272] . И она сразу понимает, к чему я клоню.

– И ты ругал ее своему кузену – Гарри Уорингтону? – спросила госпожа де Бернштейн.

– Ну… я ведь знаю, как она всегда меня ругает… и я говорил все, что о ней думаю.

– Болван! – вскричала старуха. – Ну кто, кроме прирожденного идиота, будет бранить женщину ее поклоннику? Он же все ей перескажет, и они оба тебя возненавидят!

– Именно так, сударыня! – воскликнул Уилл, разражаясь громовым хохотом. – Видите ли, у меня были кое-какие подозрения на этот счет, и дня два назад, когда мы с Гарри Уорингтоном ездили верхом, я сказал ему, что думаю про Марию. Почему бы и нет, позвольте спросить? Она ведь всегда меня поносит, верно, Фан? И ваш любимчик стал краснее моего плюшевого камзола, спросил, как может джентльмен порочить своих кровных родственников, и, весь дрожа от ярости, заявил, что я не Эсмонд.

– Почему же вы не проучили его, сударь, как милорд – учителя танцев? воскликнула леди Каслвуд.

– Да видите ли, маменька, у палки два конца, – ответил мистер Уильям. И, по моему мнению, Гарри Уорингтон умеет отлично оберегать свою голову. Возможно, я именно по этой причине не дал кузену отведать моей трости. А теперь, после ваших слов, сударыня, я понимаю, что он все пересказал Марии. С тех пор она смотрит на меня так, словно готова убить меня на месте. И все это доказывает… – Он повернулся к тетушке.

– Так что же это доказывает?

– А то, что мы идем по правильному следу… и высмотрели Марию, старую лису! – И, приложив ладонь ко рту, находчивый молодой человек испустил оглушительное «ату ее!».

Как далеко зашла эта милая интрижка? Это был следующий вопрос. Мистер Уилл высказал мнение, что Мария в ее возрасте будет стараться ускорить дело, – ведь ей времени терять нельзя. Уилл и его сводная сестра не слишком любили друг друга.

– Но как все это распутать? Бранить его или ее нет смысла. В подобных случаях угрозы еще более укрепляют людей в их намерениях. Мне, молодые люди, только раз грозила подобная опасность, – сказала госпожа де Бернштейн, – и я думаю, потому лишь, что моя бедная мать пыталась мне. воспрепятствовать. Если мальчик похож на других членов своей семьи, то чем больше мы будем ему перечить, тем более entete [273] он станет, и мы никогда не вызволим его из этой беды.

– А надо ли его вызволять, сударыня? – проворчал Уилл. – Мы со старушкой Марией не слишком-то любим друг друга, это правда. Но в конце концов разве дочь английского графа – не завидная партия для какого-то американского табачника?

Тут вмешались его мать и сестра. Они не потерпят этого брака! На что Уилл ответил:

– Вы просто собаки на сене. Самой он тебе не нужен, Фанни…

– Он мне?! Помилуйте! – воскликнула леди Фанни, вскидывая головку.

– Так почему же тебе жалко отдать его Марии? По-моему, Каслвуд хочет, чтобы она вышла за него.

– Почему жалко отдать его Марии? – с жаром воскликнула госпожа де Бернштейн. – Или вы не помните, кто такой этот бедный мальчик и чем ваша семья обязана его семье? Его дед был лучшим другом вашего отца и отказался от этого поместья, от этого титула, от этого самого замка, где вы сейчас готовы устроить заговор против бедного одинокого мальчика, приехавшего к вам из Виргинии, – отказался, чтобы вы все могли этим пользоваться. А в благодарность за подобную доброту вы только-только не захлопнули перед бедняжкой вашу дверь, когда он в нее постучался, а теперь хотите женить его на перезрелой дуре, которая ему в матери годится! Нет, он на ней не женится!

– Но ведь мы говорим и думаем точно так же, дорогая баронесса! вмешалась леди Каслвуд. – Мы вовсе не хотим этого брака, каковы бы ни были намерения Марии и Каслвуда.

– Вы предпочли бы приберечь его для себя, теперь, когда вы услышали, что он богат, – и он может стать еще богаче, запомните это, – воскликнула госпожа Беатриса, глядя на своих родственников.

– Пусть мистер Уорингтон сказочно богат, сударыня, но это еще не причина, чтобы вы, ваша милость, постоянно напоминали нам, что мы бедны, – с некоторой запальчивостью перебила ее леди Каслвуд. – Во всяком случае, Фанни и мистер Гарри почти ровесники, и вы, я думаю, уж во всяком случае не станете утверждать, будто девушка, носящая нашу фамилию, может быть недостаточно хороша для любого джентльмена, родился ли он в Виргинии или где-нибудь еще.

– Пусть Фанни изберет себе в мужья англичанина, графиня, а не американца. С такой фамилией и с такой заботливой матерью, с ее красотой и дарованиями она, несомненно, сумеет найти человека, ее достойного. Но то, что мне известно о дочерях этого дома, и то, что, как мне кажется, я вижу в нашем молодом родственнике, убеждает меня в одном: их союз не будет счастливым.

– Но что такого, тетушка, вам известно обо мне? – спросила леди Фанни, багрово покраснев.

– Только твой нрав, моя дорогая. Неужели ты думаешь, что я верю всем сплетням и пустой болтовне, которую приходится выслушивать в лондонских гостиных? Но достаточно твоего нрава и полученного тобой воспитания. Стоит только представить, что кого-нибудь из вас насильственно разлучат с Сент-Джеймским дворцом и Пэл-Мэл и обрекут жить на плантации среди дикарей! Да вы умрете от тоски или изведете мужа вечными упреками. Вы, дочери благородных семей, рождены украшать королевские дворы, а не вигвамы. Пусть же этот мальчик вернется в свою дикую глушь с женой, которая ему подходит.

Невестка и племянница, в один голос заверив ее, что ничего другого они и не желают, сказали еще несколько незначащих фраз и удалились, а госпожа де Бернштейн через завешенную гобеленом дверь проследовала в свою спальню. Теперь ей все стало ясно, и, припоминая десятки многозначительных мелочей, она восхищалась извечной женской хитростью. Она дивилась собственной слепоте и недоумевала, каким образом она умудрилась не заметить эту нелепую интрижку, которая велась рядом с ней все последние дни. Как далеко зашло дело? Вот что было теперь важнее всего. Можно ли считать страсть Гарри серьезной и трагической, или это просто вспыхнувшая солома, от которой через день-два останется лишь пепел? Какие обещания он дал? Ее страшила пылкость Гарри и расчетливость Марии. Женщина в таком возрасте, – возможно, рассуждала госпожа Бернштейн, – уже настолько отчаялась, что ни перед чем не остановится, лишь бы обзавестись мужем. Скандал? Ба! Она уедет и будет жить принцессой в Виргинии, а в Англии пусть себе ужасаются и сплетничают, сколько им угодно.

Так, значит, всегда есть что-то, о чем женщины никогда не рассказывают друг другу и в чем согласились друг друга обманывать? Порожден ли этот обман скрытностью или скромностью? Мужчина, едва почувствовав склонность к представительнице другого пола, спешит к другу, чтобы излить ему свои восторги. Женщина по мере сил старается скрыть свою тайну от других женщин. Значит, эта старушка Мария день за днем, неделю за неделей обманывала весь дом? Мария, посмешище своих родных?

Я не стану из пустого любопытства наводить справки о прошлом леди Марии. И у меня есть свое мнение о прошлом госпожи Бернштейн. Сто лет назад люди большого света не были такими чопорными, как сейчас, когда все до единого добродетельны, чисты, нравственны, скромны, когда ни в чьих чуланах не спрятаны никакие скелеты, когда исчезли интриги, когда незачем бояться, что вдруг всплывут какие-то старые истории, когда нет девушек, продающих себя за богатство, и матерей, им в этом способствующих. Предположим, леди Мария и правда ведет свою маленькую игру, но так ли уж ее милость отступает от общепринятых обычаев?

Вот о чем, несомненно, размышляла в уединении своей спальни баронесса де Бернштейн.

Глава XVIII. Старая песня

Едва миледи Каслвуд с сыном и дочерью удалилась через одну из дверей гостиной, как милорд Каслвуд покинул ее через другую, и тогда кроткие очи поднялись от пялец, оторвавшись от невинных фиалок и нарциссов, которые они с таким упорством и столь долго рассматривали. Очи обратились на Гарри Уорингтона, стоявшего под фамильным портретом возле огромного камина. Он тем временем успел собрать большую охапку тех алых роз, которые зовутся румянцем и так редко расцветают, едва минуют весенние дни благородных джентльменов и дам, и щедро украсил ими свою простодушную физиономию – щеки, лоб и даже юные уши.

– Почему вы отказались поехать с тетушкой, кузен? – осведомилась барышня за пяльцами.

– Потому что ваша милость приказали мне остаться, – ответил юноша.

– Я приказала вам остаться? Ах, дитя мое! Вы считаете серьезным то, что было сказано в шутку! Неужели у вас в Виргинии все джентльмены столь учтивы, что каждое случайное слово, сорвавшееся с женских губ, считают приказом? Если так, то Виргиния должна быть раем для нашего пола.

– Вы сказали… когда… когда мы гуляли по террасе в позапрошлый вечер… О, боже! – воскликнул Гарри голосом, дрожавшим от избытка чувств.

– О, этот дивный вечер, кузен! – воскликнули пяльцы.

– Ко… когда вы подарили мне эту розу с вашей груди! – возопил Гарри, внезапно извлекая из выреза камзола помятый и увядший цветок. – И я никогда с ней не расстанусь… не расстанусь, клянусь небом, пока будет биться мое сердце. И вы сказали: «Гарри, если тетушка захочет, чтобы вы поехали с ней, вы поедете, а если поедете, то забудете меня». Ведь вы же сказали это?

– Все мужчины забывчивы, – со вздохом произнесла дева.

– Может быть, кузина, у вас, в этой холодной, эгоистичной стране, но не у нас в Виргинии! – продолжал Гарри все в том же экстазе. – Мне было бы легче лишиться руки, чем отказать баронессе. Право же, мне было очень горько, когда пришлось ответить ей «нет», – ведь она была так добра ко мне и ведь благодаря ей я узнал ту… ту… О, боже! (Оказавшийся на дороге спаньель получает пинок и с визгом отскакивает от камина, а говорящий стремительно бросается к пяльцам.) Послушайте, кузина! Скажите, чтобы я прыгнул вон в то окно, и я прыгну. Скажите, чтобы я убил кого-нибудь, – и я убью.

– О! Но, право, незачем так крепко сжимать мою руку, глупое дитя! попеняла ему Мария.

– Я не могу совладать с собой – таковы уж мы, южане. Там, где мое сердце, я должен излить и душу, кузина, – а где мое сердце, вам известно. С того вечера… когда… О, боже! С тех пор я почти не смыкал глаз… Я все хочу совершить что-нибудь… подвиг… Стать великим. Ах, Мария, почему больше нет великанов, о которых я читал в… в книгах, и я не могу пойти сразиться с ними! О, если бы с вами случилось несчастье, а я помог бы вам! Если бы вам понадобилась моя кровь, чтобы я мог всю ее до последней капли пролить за вас! И когда вы велели мне не ездить с госпожой Бернштейн…

– Я велела тебе, дитя? Нет-нет.

– Так мне показалось. Вы сказали, что знаете, насколько моя тетушка мне дороже моей кузины, и я сказал тогда то, что повторю и теперь: «Несравненная Мария! Ты мне дороже всех женщин мира и всех ангелов рая! Повели– и я отправлюсь куда угодно, хоть в темницу!» И неужели вы думали, что я способен уехать, раз вы пожелали, чтобы я был подле вас? – добавил он, помолчав.

– Мужчины всегда говорят так… то есть… то есть я слыхала об этом, поспешно поправилась девица. – Что может знать о ваших хитростях девушка, выросшая в деревне? Говорят, вы, мужчины, готовы расточать нам восторги, пламенные обещания и уж не знаю, что еще, но стоит вам уехать – и вы забываете о самом нашем существовании.

– Но ведь я не хочу никуда уезжать, покуда я жив, – простонал молодой человек. – Мне все прискучило: не книги и тому подобные занятия – их я никогда не любил, – а охота и прочие развлечения, которые мне нравились в юности. До того как я увидел вас, я больше всего хотел стать солдатом; я волосы на себе рвал от досады, когда мой бедный брат отправился вместо меня в поход, в котором он погиб. Но теперь у меня только одно-единственное желание, и вам известно какое.

– Глупенькое дитя! Разве вы не знаете, что я почти гожусь вам…

– Я знаю, я знаю! Но что мне до этого? Ведь ваш бр… ну, все равно, кто… ведь кто-то из них пытался нарассказать мне о вас всякой всячины, и они показывали мне семейную библию, где записаны все ваши имена и дни рождений.

– Ничтожества! Кто это сделал? – воскликнула леди Мария. – Милый Гарри, скажите мне, кто это сделал? Наверное, моя мачеха, жадная, гнусная, бессовестная, наглая гарпия? А о ней вам все известно? Известно, как она женила на себе моего отца, когда он был пьян – мерзкая тварь! – и…

– Нет-нет, это была не леди Каслвуд, – перебил Гарри в изумлении.

– Так, значит, тетушка! – продолжала разъяренная девица. Блюстительница нравов, нечего сказать! Вдова епископа! А чьей вдовой она была до и после, хотела бы я знать? Ведь у нее, Гарри, была интрига с Претендентом и всякие интриги при ганноверском дворе – и она вела бы их и при папском дворе, и при турецком, представься ей только случай. А вы знаете, кем был ее второй муж? Ничтожество, которое…

– Но тетушка ни разу не сказала о вас ни одного дурного слова, – вновь перебил ее Гарри, все больше и больше поражаясь бешеной вспышке своей нимфы.

Марая подавила свою ярость. Ей показалось, что на удивленном лице ее собеседника читается и некоторый испуг перед злобностью, которой она дала волю.

– Ах, какая я дурочка, – сказала она. – Но я хочу, чтобы ты думал обо мне хорошо, Гарри!

И пылкий юноша схватил и, без сомнения, осыпал поцелуями ручку, которую ему вдруг протянули.

– Ангел! – восклицает он и устремляет на нее взгляд, в котором говорит вся его честная и бесхитростная душа.

Два рыбных садка, озаренные двумя звездами, излучали бы не больше жара, чем эта пара очей не первой молодости, в которые, не отрываясь, смотрел Гарри. Тем не менее он погрузился в их голубые глубины и воображал, будто зрит небо в их спокойном блеске. Так глупая собака (о которой в детстве нам поведал не то Эзоп, не то букварь) увидела в пруду кость, попробовала схватить ее и лишилась той кости, которую несла. Ах, смешная собака! Она увидела лишь отражение своей же кости в коварном пруду, который, наверное, покрылся рябью самых ласковых улыбок, невозмутимо поглотил лакомый кусок и вновь обрел обычную безмятежность. О, сколько обломков кроются под иной такой спокойной поверхностью! Какие сокровища роняли мы туда! Какие чеканные золотые блюда, какие бесценные алмазы любви, какие кости, одну за другой, и самую плоть нашего сердца! И разве некоторые очень верные псы-неудачники не прыгают туда сами, чтобы Омут засосал их с ушами и хвостом? Если бы души некоторых женщин можно было обшарить багром, чего только не отыскалось бы в их глубинах! Cavete, canes [274] ! Осторожнее лакайте воду. Что они ищут сделать с нами, эти злокозненные, бессердечные сирены? Зеленоглазая наяда не успокоится до тех пор, пока не увлечет беднягу под воду; она поет, чтобы завладеть им, она танцует, она обвивается вокруг него, сверкающая и гибкая, она щебечет и нашептывает у его щеки сладостные тайны, она лобзает его ноги, она шлет ему улыбки из чащи камышей – и все речное лоно манит его! «Иди же, пленительный отрок! Сюда, сюда, розовощекий Гилас!» И Гилас – бултых! – уже под водой. (Не правда ли, этот миф все время обновляется?) А довольна ли поймавшая его? Дорожит ли она им? Да не больше, чем брайтонский рыбак – одной из сотни тысяч селедок, попавших в его сеть… Когда Одиссей в последний раз проплывал мимо острова Сирен, и он, и его гребцы сохраняли полнейшее равнодушие, хотя целый косяк сирен распевал свои песни и расчесывал самые длинные свои кудри. Юный Телемак хотел было прыгнуть за борт, но грубые старики мореходы крепко держали дурачка, как он ни вырывался и ни вопил. Они были глухи и не слышали ни его воплей, ни пения морских нимф. Их подслеповатые глаза не видели, как прекрасны колдуньи. Перезрелые, старые кокетки-колдуньи! Прочь! Полагаю, вы давно уже румяните щеки, ваши скучные старые песни вышли из моды, как Моцарт, а расчесываете вы накладные волосы!

В этой последней фразе Lector Benevolius [275] и Sriptor Doc tissimus [276] фигурируют в качестве грубого старика Одиссей и его грубого старика боцмана, который и щепотки табака не дал бы за любую сирену с Сиреневого мыса, но в Гарри Уорингтоне мы находим зеленого Телемака, правда, ничуть не похожего на изнеженного юнца из напыщенной истории доброго епископа Камбрейского. Нет, ой не догадывается, что сирена красит ресницы, из-под которых бросает на него смертоубийственны чарующие взгляды, что, опутав его кудрями, затем, по миновании надобности, она аккуратно уберет эти кудри в шкатулку, а удайся ей, как она намеревается, съесть его, то будет дробить его косточки с помощью новеньких-челюстей; только что полученных от дантиста и, по его словам, незаменимых для жевания. Песня не кажется Гарри Уорингтону на старой, ни скучной, а голос певицы – надтреснутым и фальшивым. Но… но… Ах, боже мой, братец Боцман! Вспомни, как нравилась нам эта опера, когда мы слушали ее в первый раз! «Cosi fan tutte» [277] – так она называлась… музыка Моцарта. Теперь, наверное, слова уже другие и музыка другая, другие певцы и скрипачи, другая публика в партере. Ну так что же: «Cosi fan tutte» все еще значится в афишах, и ее будут петь снова, снова и снова.

Любой человек, имеющий ума на фартинг или собственного опыта на ту же внушительную сумму, или прочитавший прежде хотя бы один роман, должен был, когда Гарри минуту назад вытащил увядший цветочек, отвлечься и задуматься о чем-то своем, как и автор, готовый смиренно признаться, что он далеко отступил от темы, пока писал последние абзацы. Стоит ему увидеть, как влюбленная парочка шепчется в садовой аллее или в амбразуре окна, стоит ему перехватить взгляд, который Дженни посылает через комнату бесхитростному Джессеми, и он начинает вспоминать былые дни, когда… и прочее, и прочее. Эти вещи следуют друг за другом, подчиняясь общему закону, который, конечно, не так стар, как земля, но не менее стар, чем люди, по ней ходящие. Когда, повторяю, юноша достает со своей груди пучок ампутированной, а теперь и увядшей зелени и начинает его целовать, то надо ли прибавлять к этому что-нибудь еще? Например назвать имя садовника, у которого был куплен этот розовый куст, сообщить, как его поливали, обрезали, подстригали, унавоживали, или описать, каким образом роза оказалась на груди у Гарри Уорингтона? Rose, elle a vecu la vie des roses [278] , – ее подстригали, поливали, высаживали, подвязывали, а потом срезали, прикололи к платью, подарили, и она очутилась в бумажнике и на груди вышеупомянутого юноши, согласно законам и судьбам, управляющим розами.

А почему Мария подарила ее Гарри? А почему ему вдруг стал так нужен и так безмерно дорог этот пустячок? Разве все эти истории не одинаково банальны? Разве все они не похожи одна на другую? Так что толку, повторяю я, пересказывать их вновь и вновь? Гарри дорожит этой розой, потому что Мария строила ему глазки на старый испытанный лад, потому что она случайно встретилась с ним в саду – на старый испытанный лад, потому что он взял ее за руку – на старый испытанный лад, потому что они шептались за старой портьерой (дырявая старая тряпка, сквозь которую все видно), потому что утро было прекрасным, и оба они, встав очень рано, вышли прогуляться по парку, потому что у доброй бабушки Дженкинс разыгрался ревматизм и леди Мария пошла в деревню, чтобы почитать старушке и отнести ей студень из телячьих ножек, а кто-то ведь должен был нести корзинку. Можно было бы написать десяток глав, излагая все эти обстоятельства, но a quoi bon? [279] Житейские события, а особенно любовные увлечения, мне кажется, настолько напоминают все другие, им подобные, что я дивлюсь, уважаемые дамы и господа, почему вы еще продолжаете читать романы. Вздор! Разумеется, роза в бумажнике Гарри когда-то прежде росла, дала бутон, распустилась, а теперь увядала и сохла, подобно всем остальным розам. Наверное; вам хочется, чтобы я упомянул, что юный дурачок ее целовал? Конечно, он ее целовал. А скажите, пожалуйста, разве губы не были созданы именно для того, чтобы улыбаться, и сюсюкать, и (может быть) лгать, и целовать, и открываться, принимая баранью отбивную, сигару и тому подобное? Я не могу подробно рассказывать об этом эпизоде в истории наших виргинцев, потому что сам Гарри не осмелился рассказать о нем кому-нибудь из своих виргинских корреспондентов, а если он и писал Марии (а писал он непременно, раз они жили под одной кровлей и могли видеться когда угодно без всяких помех), эти письма были уничтожены; потому что впоследствии он предпочитал хранить полное молчание относительно этой истории, а узнать ее от благородной девицы мы тоже не можем, так как она никогда и ни о чем правды не говорила. Но cui bono [280] повторяю я снова. Что толку пересказывать эту историю? Благосклонный читатель, возьми для примера собственную свою историю или мою. А завтра она уже будет принадлежать мисс Фанни, которая только что удалилась в классную комнату в сопровождении куклы и гувернантки (у бедняжки в бюваре хранится свой вариант все той же избитой повести!), а послезавтра ее можно будет рассказывать уже про младенца, который сейчас вопит на лестнице, требуя соску.

Возможно, Марии было приятно чувствовать свою власть над юным виргинцем и этой властью пользоваться, однако ей вовсе не хотелось, чтобы из-за нее Гарри поссорился с тетушкой, и тем более ей не хотелось навлечь на себя гнев госпожи де Бернштейн. Гарри пока еще не стал виргинским владыкой – он был всего лишь принцем. Королева может вступить в новый брак и обзавестись новыми принцами, а неизвестно, обязательно ли в Виргинии поместье наследует старший сын – qu\'en savait elle? [281] Они с милордом ее братом не обменялись ни единым словом касательно этого деликатного дела. Но они хорошо понимали друг друга, а кроме того, граф умел о многом догадываться без расспросов. Он прекрасно знал свою сестрицу: значительную часть жизни Мария провела в обществе брата и под его кровом, так что глава рода до тонкости изучил все ее склонности, привычки, хитрости и недостатки – не раз его сиятельство по своему благоусмотрению препятствовал или споспешествовал планам сестры, причем оба они обходились без каких-либо объяснений. Таким образом, за три дня до описываемых событий, когда леди Мария отправилась навестить в деревне бедную милую бабушку Дженкинс, у которой разыгрался ревматизм (а Гарри Уорингтон случайно прогуливался по лужайке под вязами), граф, окруженный собаками и сопровождаемый садовником, вышел во двор замка и окликнул сестру, как раз порхнувшую к воротам:

– Молли, ты идешь навестить бабушку Дженкинс? У тебя доброе сердце, дорогая моя. Передай бабушке Дженкинс от меня эти полкроны – если только наш кузен Уорингтон уже не дал ей денег. Желаю приятной прогулки. Присмотри, чтобы она ни в чем не нуждалась.

А за ужином милорд расспрашивал мистера Уорингтона о положении бедняков в Виргинии и о помощи, которая им оказывается, и наш юный джентльмен отвечал ему, как мог. Его сиятельство посожалел, что в Англии бедняков гораздо больше, чем в Новом Свете, и посоветовал Гарри почаще посещать бедняков, да и людей всех сословий, низких и высших, в деревне знакомиться с ведением сельского хозяйства, в городе – с мануфактурами и муниципальными учреждениями. Гарри выслушал эти дружеские наставления с надлежащей скромностью и в молчании, а госпожа Бернштейн, игравшая в пикет с капелланом, одобрительно кивнула. На следующий день Гарри оказался в судебном зале милорда, а на следующий провел очень много времени с милордом на ферме, причем на обратном пути милорд, как попечительный помещик, разумеется, навестил в деревне занемогшую старушку. Вероятно, в этот день леди Мария также отсутствовала – она читала душеспасительную книжку бедной милой бабушке Дженкинс, – но я полагаю, что госпожа Бернштейн вряд ли осведомлялась о местопребывании своей племянницы.

«Каслвуд, Хэмпшир, Англия,

5 августа 1757 г.

Дорогая Маунтин!

Сначала, как я писал, Каслвуд и мои здешние родственники мне не понравились, то есть не слишком. Теперь я привык к их обычаям, и мы понимаем друг друга много лучше. Передай матушке вместе с моим нижайшим поклоном, что я надеюсь, что госпожа Эсмонд, узнав о большой доброте, с какой ее милость меня обласкала, помирится со своей сводной сестрой, баронессой де Бернштейн. Баронесса, как ты знаешь, была дочерью моей бабушки от ее первого мужа, лорда Каслвуда (только настоящим лордом по-настоящему был дедушка), однако это была не его вина, то есть того лорда Каслвуда, и он вел себя очень благородно с дедушкой, который всегда говорил нам о нем только хорошее, как ты знаешь.

Баронесса Бернштейн сначала была замужем за священником, преподобным мистером Тэшером, который был таким ученым и добродетельным и в такой милости у его величества, как и моя тетушка, что его сделали епископом. Когда он умер, наш всемилостивейший государь по-прежнему не оставлял дружбой тетушку, которая вышла за ганноверского вельможу, который состоял при дворе – и, кажется, оставил баронессе большое богатство. Мой кузен милорд Каслвуд очень много мне о ней рассказывал, и мне она, без сомнения, выказывает большую доброту и ласку.

Графиня (вдовствующая) Каслвуд, а также кузен Уилл и кузина Фанни описывались в моем предыдущем письме, отправленном с фалмутским пакетботом 20 июля с. г. Графиня и кузина с тех пор не переменились. С кузеном Уиллом мы добрые друзья. Часто катаемся верхом. Побывали на славных петушиных боях в Хемптоне и Уинтоне. Мой кузен – хитрая штучка, но, по-моему, я ему показал, что мы в Виргинии тоже кое-что понимаем. Преподобный мистер Сэмпсон, семейный капилан – превосходнейший проповедник и совсем не ханджа.

Мой кузен граф становится любезнее с каждым днем, и я надеюсь, что в будущем году матушка пошлет его сиятельству с нашим кораблем лучшего нашего трубочного табаку (для арендаторов) и вичины. Он очень заботится о бедных. Его сестра леди Мария тоже. Она часами читает больным душеспасительные книги, и ее очень любят в деревне».

– Ах, вздор, – сказала некая девица, которой Гарри дал прочесть свой драгоценный манускрипт. – Зачем вы мне льстите, кузен?

– Да, вас любят в деревне… и не только там, – сказал Гарри с многозначительной паузой, – а дальше я вам и еще больше польстил, как вы это называете.

«Тут есть больная старушка, которая понравилась бы госпоже Эсмонд, такая это добрая и благочистивая женщина.

Леди Мария часто ходит читать ей, потому что для нее, говорит она, это большое утешение. Впрочем, хотя у ее милости голос удивительно прекрасный, и когда она разговаривает, и когда поет (она играет в церкви на органе и дивно поет там), я не думаю, чтобы бабушке Дженкинс он приносил большое утешение, потому что она совсем оглохла от старости. Однако память у нее сохранилась полностью, и она не забыла времени, когда моя досточтимая бабушка Рэйчел леди Каслвуд жила здесь. Она говорит, что лучше моей бабушки в мире не было женщины; она подарила ей корову, когда она выходила замуж, и вылечила ее мужа дедушку Дженкинса от коллек, от которых он очень мучился. Наверное, она вылечила его теми пилюлями и каплями, которые моя досточтимая матушка положила мне в чемодан, когда я уезжал из милой Виргинии. Только я с тех пор не болел и в пилюлях не нуждался. Но дал их Гамбо, так как он опивается и объедается в людской. А второй ангел после бабушки (нота бене. В прошлом письме я, кажется, написал «ангел» с ошибкой), говорит матушка Дженкинс, это леди Мария, которая шлет почтительный поклон своей тетеньке в Виргинии и хорошо помнит ее и дедушку с бабушкой, которых видела маленькой девочкой, когда они приезжали в Европу. А знаешь, у них здесь висит портрет дедушки, и я живу в его прежних комнатах, и милорд Каслвуд говорит, что их теперь будут называть моими.

Больше мне пока писать нечего, и я кончаю, посылаю самый любящий и почтительный привет матушке, поклон мистеру Демпстеру, поцелуй Фанни и добрые пожелания старому Гамбо, Натану, старой и молодой Динам, пойнтеру и Нахалке и всем друзьям от помнящего их

Гарри Эсмонда-Уорингтона.

Написал и отослал письмо дяде Уорингтону в Норфолк. Атвета пока не получил».

– Написано, мне кажется, грамотно, кузина? – осведомился автор письма у критика, которому показал его.

– О, достаточно грамотно для светского человека, – ответила леди Мария, которая предпочитала не слишком углубляться в вопросы орфографии.

– Я знаю, что в письме к матушке одно слово – «ангел» – я написал с ошибкой, но теперь я научился писать его правильно.

– Каким же образом, сударь?

– Мне кажется – глядя на вас, кузина. – И с этими словами мистер Гарри отвесил ее милости низкий поклон, и на его щеках вновь расцвели розы, словно он с поклоном предложил ей букет.

Глава XIX, содержащая как Любовь, так и Удачу

Когда члены семьи вновь собрались за обеденным столом, на лице госпожи Бернштейн не было заметно ни малейшего неудовольствия, и она держалась со всеми, в том числе и с Гарри, очень ласково и сердечно. На этот раз она похвалила повара и сказала, что фрикасе превосходно и что нигде не водится таких угрей, как в каслвудских рвах; она не согласилась, будто вино отдает пробкой, и не пожелала даже слушать о том, чтобы откупорили новую бутылку для такой никому не нужной старухи, рак она; а когда была подана новая бутылка, предложила тост за здоровье госпожи Эсмонд-Уорингтон и выразила надежду, что Гарри заручился разрешением своей матушки привезти с собой назад в Виргинию жену-англичанку. Он, конечно, не помнит свою бабушку – ее, баронессы Бернштейн, милую маменьку? И баронесса принялась развлекать общество рассказами про свою мать, про ее красоту и благочестие, про ее счастливую жизнь со вторым мужем, хоть она и была намного старше полковника Эсмонда. Она слышала, что это была чудесная пара. Их взаимной любовью восхищалась вся страна. Так как же после этого можно говорить о том, что разница в возрасте супругов имеет хоть какое-нибудь значение? Миледи Каслвуд, ее сын и дочь хранили молчание все время, пока госпожа Бернштейн продолжала болтать. Гарри был вне себя от восторга, а Мария недоумевала. Лорд Каслвуд старался отгадать, какой неожиданный каприз или хитрый ход кроется за этим необычайным добродушием его тетушки, однако не позволил появиться на своем лице и тени озабоченности или сомнения, и оно хранило выражение полнейшего удовольствия. Веселое настроение баронессы заразило все общество: никто из сидевших за столом не был обойден и должен был выслушать от нее любезность. Когда после какого-то комплимента но адресу мистера Уилла этот прямодушный юноша выразил удивление и радость по поводу такой перемены в тетушке, она откровенно призналась:

– Мила, мой дорогой? О, разумеется! Я хочу помириться с вами после того, как была чрезвычайно груба б каждым из вас сегодня утром. Когда я была маленькой девочкой и жила здесь с родителями, мне помнится, я поступала точно так же. Нашалив утром, вечером я всячески ластилась к ним. Я помню, как в этой самой комнате за этим самым столом – о, много сотен лет назад! я вот так же ласкалась к отцу, матери и твоему деду, Гарри Уорингтон; а на ужин были угри, как сегодня, – именно блюдо с угрями и привело мне на память эту сцену, Я была такой же своевольной и капризной в тот день, когда мне было семь лет, как и сегодня, когда мне семьдесят, а посему я признаюсь в своих грехах и прошу прощения, как подобает хорошей девочке.

– Отпускаю их вам все, ваша милость, – воскликнул капеллан, также сидевший за столом.

– Но вашему преподобию неизвестно, какой раздражительной и злой я была. Я выбранила мою сестрицу Каслвуд, я выбранила ее детей, накинулась на Гаррв Уорингтона – и все только потому, что он не захотел по ехать со мной в Танбридж-Уэлз.

– Но я хочу поехать, сударыня. Я буду сопровождать вас с величайшим удовольствием, – сказал мистер Уортон.

– Видите, господин капеллан, какие они все добрые, почтительные дети. Это я была сердитой и придирчивой. Я обошлась с ними попросту жестоко. Мария, прошу тебя прощения, моя милая.

– Право, сударыня, вы меня ничем не обидели! – ответила Мария смиренной просительнице.

– Нет-нет, дитя, очень обидела. Сама себе наскучив, я сказала тебе, что твое общество мне скоро наскучит. Ты предложила поехать со мной в Танбридж, а я ответила тебе грубым отказом.

– Ах, сударыня, если вы нездоровы и мое присутствие вам тягостно…

– Нисколько не тягостно! Ты сказала, что готова поехать, и это было очень мило с твоей стороны. И я решительным образом молю, прошу, настаиваю, требую, приказываю, чтобы ты поехала.

Милорд наполнил свою рюмку и отпил вино. Вид у его сиятельства был самый невинный. Так вот, значит, зачем разыгрывалась вся эта комедия!

– То, что может доставить удовольствие тетушке, для меня величайшая радость, – сказала Мария, стараясь придать своему лицу счастливое выражение.

– Ты должна погостить у меня, дорогая, а я обещаю быть хорошей и не приходить в дурное настроение. Милый граф, ты уступишь мне на время твою сестру?

– Леди Мария Эсмонд уже в том возрасте, когда подобные разрешения ей не нужны, – ответил милорд с поклоном. – Если кто-нибудь из нас может быть вам полезен, сударыня, вам достаточно только сказать об этом.

Истолковать же эту фразу следовало так: «Черт бы побрал старуху! Она увозит Марию, чтобы разлучить ее с виргинцем!»

– Ах, как приятно будет пожить в Танбридже! – вздохнула леди Мария.

– Мистер Сэмпсон будет вместо тебя навещать матушку Дженкинс, продолжал милорд.

Гарри чертил пальцем по столу. Какие восторги еще совсем недавно сулило ему будущее! Какие прогулки рисовало ему воображение, какие поездки верхом, какие бесконечные разговоры, какие восхитительные живые изгороди и пленительные уединенные беседки, какие часы над нотными тетрадями, какой лунный свет, какое нежное воркование! Да, этот день был уже близок. Все должны были уехать: миледи Каслвуд – к друзьям, госпожа Вернштейн – на воды, и он остался бы наедине со своей божественной чаровницей – наедине с ней и с неизъяснимой радостью! Мысль о подобном счастье сводила его с ума. Все они уедут. Он останется один в раю – будет сидеть у ног этого ангела, целовать край этого белого платья. О, боги, такое блаженство было слишком велико, чтобы сбыться. «Я знал, что этого не будет, – думал бедный Гарри, – Я знал, что-нибудь произойдет и ее у меня отнимут».

– Но ты проводишь нас в Танбридж, племянник Уорингтон, чтобы на нас не напали разбойники, – сказала госпожа де Бернштейн.

Гарри Уорингтон всеми силами души надеялся, что никто не заметил, как он покраснел. Он попытался говорить твердым и ровным голосом. Да, он их проводит, и они могут не страшиться никаких опасностей. Опасности! Гарри чувствовал, что был бы только рад им. Он сразил бы десять тысяч разбойников, посмей они приблизиться к экипажу его возлюбленной! Но, как бы то ни было, он будет ехать рядом с этим экипажем и иногда видеть в окошке ее глаза. Пусть он не сможет говорить с ней, но он будет подле нее. Вечером на постоялом дворе он будет пожимать несравненную ручку, а утром она будет опираться на его локоть, когда он поведет ее к карете. До Танбриджа они будут ехать целых два дня, и, наверное, день или два он пробудет там. Разве приговоренный к смерти не бывает рад даже двум-трем дням отсрочки?

Как видите, мы лишь намекнули на душевное состояние мистера Гарри Уорингтона, но не стали ни подробно его описывать, ни измерять ту пучину глупости, в которую погрузился бедный дурачок. Некоторые юнцы переносят недуг любви легко и спокойно. Другие, подхватив эту болезнь, находят свою гибель или, все-таки оправившись, хранят ее следы до могилы или до глубокой старости. Я считаю, что нечестно записывать слова молодого человека, бредящего в жару этой лихорадки. Пусть он влюблен в женщину вдвое старше его, но разве нам всем не приходилось читать о юноше, покончившем с собою из-за роковой страсти к мадемуазель Нинон де Ланкло, которая, как оказалось, была его бабушкой? Пусть ты и стал настоящим ослом, юный виргинец Гарри Уорингтон! Но разве в Англии больше никто не кричит по-ослиному? Так лягайте и поносите его те, кому ни разу не довелось испустить ослиный рев, но будьте снисходительны к нему вы, честные пожиратели репейников. Длинноухие сотрапезники, примите дружески собрата-осла!

– Ты побудешь с нами день-другой в Танбридже, – продолжала госпожа Бернштейн. – Поможешь нам устроиться на квартире, а потом вернешься в Каслвуд стрелять куропаток и заниматься всеми теми прекрасными вещами, которые ты изучаешь вместе с милордом.

Гарри поклонился в знак согласия. Целая неделя небесного блаженства! Значит, жизнь еще не совсем пуста и никчемна.

– А так как на водах, несомненно, собралось большое общество, я смогу представить тебя многим людям, – милостиво добавила баронесса.

– Общество! А! Мне не нужно никакого общества, – со вздохом сказал Гарри. – То есть я хочу сказать, что мне будет вполне достаточно вашего общества и общества леди Марии, – добавил он пылко, и, без сомнения, мистер Уилл подивился вкусу своего кузена.

Так как эта ночь оказалась последней, которую кузену Гарри предстояло в этот приезд провести под каслвудским кровом, кузен Уилл заметил, что ему, его преподобию и Уорингтону не мешает встретиться в спальне последнего и рассчитаться, против чего Гарри, порядочно выигравший у вышеупомянутых джентльменов, отнюдь не возражал. И вот, когда дамы удалились на покой, а милорд, как было у него в обычае, ушел к себе, трое джентльменов собрались в маленькой комнате Гарри перед чашей пунша, обычной полуночной подругой Уилла.

Однако у Уилла был свой способ расчета: он достал две новые колоды карт и предложил Гарри сыграть на весь свой долг, чтобы либо удвоить его, либо полностью отыграться. У бедняги капеллана наличных было не больше, чем у младшего брата лорда Каслвуда. Гарри же вовсе не хотелось забирать их деньги. Разве мог он причинить страдание брату своей обожаемой Марии и дать повод кому-либо из ее близких усомниться в его великодушии и щедрости? Он готов дать им реванш, как они желают. Он будет играть с ними до полуночи, а ставки они пусть назначают, какие им угодно. И вот они взялись за дело: загремели кости в стаканчике, были стасованы и сданы карты.

Весьма вероятно, что Гарри вовсе не думал о картах. Весьма вероятно, он думал: «Сейчас моя любимая сидит, распустив свои прекрасные золотые волосы, и над ними хлопочет горничная. Счастливая горничная! А теперь она опустилась на колени, моя святая, и возносит молитвы к небесам, где пребывают ангелы, подобные ей. А теперь она опочила за атласными занавесками. Да благословит, да благословит ее бог!»

– Вы удваиваете? Я прикуплю две карты к моим обеим. Благодарю вас, довольно… десятка… и еще? Дама – два раза чистые двадцать одно, и раз вы удвоили, так, значит, вы должны мне…

Могу себе представить, как мистер Уильям разражался проклятиями, а его преподобие – горькими сетованиями по поводу везенья молодого виргинца. Он выигрывал, потому что не стремился выиграть. Фортуна, эта бесстыдная кокетка, улыбалась ему, потому что он думал о другой богине, возможно, столь же неверной. Вероятно, Уилл и капеллан старательно увеличивали ставки в надежде, что богатый виргинец хочет дать им полностью отыграться. Однако Гарри Уорингтон ни о чем подобном не помышлял. У себя в Виргинии он играл в подобные игры сотни раз (откуда мы можем сделать вывод, что он скрывал от своей благородной матушки очень многие подробности своей жизни) и научился не только играть, «но и платить. А всегда честно расплачиваясь со своими друзьями, он ожидал того же и от них.

– Да, удача как будто и впрямь на моей стороне, кузен, – сказал он в ответ на угрюмые проклятия Уилла, – и я вовсе не хочу ею злоупотреблять, но ведь не думаете же вы, что я буду полным дураком и вовсе от нее откажусь? У меня уже накопилось много ваших векселей. Если мы будем играть и дальше, то, с вашего соизволения, только на наличные или же если не на деньги, то на какие-нибудь ценности.

– Вот вы, богачи, всегда так, – проворчал Уилл. – Никогда не дадите в долг без обеспечения и всегда выигрываете, потому что вы богаты.

– Право, кузен, вы что-то слишком часто попрекаете меня моим богатством. У меня хватает денег на мои нужды и на моих кредиторов.

– Ах, если бы каждый из нас мог сказать о себе то же! – простонал капеллан. – Как были бы счастливы и мы и заимодавцы! Так что же мы можем поставить, чтобы и дальше играть с нашим победителем?! Ах да, мое новое облачение, мистер Уорингтон. Согласны вы поставить против него пять фунтов? Если я проиграю, то смогу проповедовать и в старом. Постойте-ка! У меня ведь есть еще «Проповеди» Иоанна Златоуста, «Мученики» Фокса и «Хроники» Бейкера, а также корова с теленком. Что вы поставите против них?

– Вексель кузена Уилла на двадцать фунтов, – воскликнул мистер Уорингтон, доставая один из этих документов.

– Ну, так я поставлю мою вороную кобылу, но только не против векселей вашей чести, а против наличных.

– И я поставлю своего коня. Против шестидесяти фунтов! – крикнул Уилл.

Гарри принял ставки обоих джентльменов. Через десять минут и 1сонь и вороная кобыла переменяли владельца. Кузен Уилл принялся сыпать еще более яростными проклятиями. Священник швырнул на пол парик, соперничая со своим учеником в громогласности сквернословия. Мистер Гарри сохранял полнейшее спокойствие и не чувствовал ни малейшей радости по поводу своего триумфа. Они хотели, чтобы он играл с ними, и он согласился. Он знал, что непременно выиграет. «О возлюбленный дремлющий ангел! – думал он. – Как могу я не верить в победу, если ты ласкова со мной!»

Он устремил взгляд на окно по ту сторону двора – на окно ее спальни, как ему было известно. Его жертвы еще не успели перейти через двор, а он уже забыл про их стенания и проигрыш. Ведь вон под той сияющей трепетной звездой, за окном, в котором мерцает ночник, покоится его радость, его сердце, его сокровище!

Глава XX. Facilis descensus [282]

В своем недавно упомянутом романе добрый епископ Камбрейский описывает неутешное горе Калипсо из-за отъезда Одиссея, но я не помню, обмолвился ли он хоть словом о страданиях камеристки Калипсо, когда та прощалась с камердинером Одиссея. Слуги, наверное, вместе проливали слезы где-нибудь на кухне, пока господин и госпожа обменивались последним отчаянным поцелуем в гостиной; они, наверное, обнимались в кубрике, пока сердца их хозяев разрывались от тоски в капитанской каюте. Когда колокол прозвонил в последний раз и помощник Одиссея рявкнул: «Провожающих просят сойти на берег!», Калипсо и ее служанка, наверное, обе прошли по одним сходням; их сердца одинаково сжимались, а из глаз струились слезы, и обе, наверное, махали с набережной носовыми платками (весьма различавшимися ценой и материей) своим друзьям на уплывающем судне, а толпа на берегу и команда на борту корабля кричали «гип-гип ура!» (то есть какое-нибудь греческое напутствие такого же рода) в честь отправляющихся в плаванье. Но важно одно; если Калипсо ne pouvait se consoler [283] , горничная Калипсо ne pouvait se consoler non plus [284] . Им пришлось пройти по одним и тем же сходням горя и испытать одну и ту же боль разлуки. Пусть, вернувшись домой, они прижимали к глазам носовые платки разной цены и из разной материи, но, без сомнения, слезы, которые одна проливала в своих мраморных апартаментах, а другая в такой же людской, были равно солоны и обильны.

Не только Гарри Уорингтон покидал Каслвуд, сраженный любовью, но и Гамбо расставался с указанным кровом, став добычей той же дивной страсти. Его остроумие, светские дарования, неизменная веселость, его таланты в области танцев, стряпни и музыки завоевали сердца всей женской прислуги. Кое-кто из мужчин, возможно, питал к нему ревнивую зависть, но дамы все были покорены. В те дни Англия еще не знала того неприязненного отношения к бедным чернокожим, которое появилось с тех пор у людей с белой кожей. Их, пожалуй, не считали равными белым, но все относились к ним с полной терпимостью и снисходительным сочувствием, а женщины, без сомнения, с куда более великодушной добротой. Когда Ледьярду и Парку в Краю Чернокожих грозила гибель от рук мужчин, разве не встречали они у черных женщин жалость и сочувствие? Женщины всегда добры к нашему полу. К каким только (духовным) неграм они не питают нежности? Каких только (нравственных) горбунов не обожают? Каких только прокаженных, каких идиотов, каких тупиц и уродливых чудовищ (я выражаюсь фигурально) не ласкают они и не лелеют? Женщины расточали Гамбо ту же доброту, что и многим другим людям ничуть не лучше его, – отъезду виргинского слуги радовалась только мужская половина людской. Жаль, что я не был свидетелем этого отъезда! Жаль, что я не видел, как Молли, младшая горничная, еще до зари тайком пробирается в цветник нарвать грустный маленький букетик! Жаль, что я не видел, как Бетти, судомойка, отрезает один из своих пышных каштановых локонов в надежде обменять его на курчавый залог верности с макушки младого Гамбо. Разумеется, он сообщил, что он – regum progenies, потомок царей ашанти. В Кафрарии, Ирландии и других местах, где сейчас обитают наследственные голодранцы, в древности, вероятно, было необыкновенно много этих могучих владык, судя по количеству их ныне здравствующих потомков.

В то утро, на которое госпожа де Бернштейн назначила свой отъезд, вся многочисленная каслвудская прислуга толпилась у окон и в коридорах: кто стремился в последний раз увидеть лакеев ее милости и неотразимого Гамбо, кто желал проститься с камеристкой ее милости, и все надеялись подстеречь баронессу и ее племянника с тем, чтобы получить от них чаевые, на которые, по обычаю тех дней, гости не скупились. И госпожа Бернштейн с Гарри щедро вознаградили ливрейное общество, джентльменов в черных кафтанах и жабо, а также рой бесчисленных служанок. Каслвуд был приютом юности баронессы, а ее простодушный Гарри не только жил в доме без всяких расходов, но и выиграл лошадей и деньги (вернее, векселя) у своего кузена и злополучного капеллана, так что, будучи щедрым по натуре, он счел возможным дать в час отъезда полную волю своим природным склонностям. «Я знаю, – думал он, – матушке будет приятно, что я достойно вознаградил всех служителей семьи Эсмондов». Поэтому он раздавал золотые монеты направо и налево, словно и вправду был так богат, как утверждал Гамбо. Никто не отошел от него с пустыми руками. От мажордома до чистильщика сапог – для всех у мистера Гарри нашелся прощальный дар. Он вручил кое-что на память о себе и суровой экономке в ее бельевой, и дряхлому привратнику в сторожке. Когда человек влюблен, можно только удивляться, какой нежностью он проникается ко всем, кто имеет хоть какое-нибудь отношение к предмету его страсти. Он заискивает у горничных; он любезен с дворецким; он внимателен к лакею; он выполняет поручения ее сестер; он снабжает советами и деньгами ее младшего брата-студента; он гладит собачек, которым при других обстоятельствах дал бы хорошего пинка; он улыбается древним анекдотам, которые вызвали бы у него только зевоту, не рассказывай их ее папенька; он пьет сладкий портвейн, за который у себя в клубе проклял бы и секретаря, и всех старейшин; он мил даже с желчной тетушкой, старой девой; он отбивает такт, когда прелестная малютка Фанни барабанит на фортепьяно единственную известную ей вещицу, и весело смеется, когда гадкий Бобби опрокидывает кофе на его рубашку.

Гарри Уорингтон на свой лад и согласно обычаям того века в течение краткого срока перед своим отъездом (из чего я заключаю, что он объявил о своей страсти и услышал благосклонный ответ лишь совсем недавно) с помощью вышеупомянутых безыскусственных способов выказывал обитателям и обитательницам Каслвуда ту любовь, которую он питал к одной из этих последних. Он был бы только рад, если бы кузен Уилл вернул весь свой проигрыш или даже выиграл у него половину его собственных денег. Тем не менее Гарри, хоть он и был влюблен, сохранил и рассудительность, и азарт, и уважение к честной игре, и способность по достоинству оценить хорошую лошадь. Выиграв все деньги Уилла, не считая значительного числа ценных автографов мистера Эсмонда, Гарри был очень доволен, когда ему досталась и гнедая лошадь Уилла – то самое четвероногое, которое чуть было не столкнуло его в воду в первый вечер после его приезда в Каслвуд. С тех пор он не раз имел возможность убедиться в достоинствах этого животного и даже в самый разгар своей страсти и нежного романа отнюдь не огорчился, став владельцем такого сильного и быстрого породистого скакуна, к тому же выезженного и для охоты. Достаточно налюбовавшись на звезды над окном своей возлюбленной, затмевавшие блеск ее ночника, он тоже удалился в спальню и, без сомнения, с юношеским восторгом думал о своей Марии и о своей лошади, мечтая о том, какое это было бы блаженство посадить одну на другую позади себя и объехать весь остров на подобном коне, когда его стан обвивали бы подобные белоснежные руки. Он уснул среди этих грез, мысленно посылая тысячи благословений своей Марии, чьим обществом ему предстояло наслаждаться, по крайней мере, еще неделю.

Рано утром бедный капеллан Сэмпсон прислал в замок вороную кобылу в сопровождении своего конюха, лакея и садовника, который долго плакал и осыпал поцелуями белое пятно на морде лошади, перед тем как передать повод Гамбо. Эта чувствительность произвела большое впечатление и на Гамбо, и на его хозяина: чернокожий слуга от сочувствия тоже расплакался, а Гарри удивил и быстро утешил мальчишку, протянув ему две гинеи. Затем Гамбо и бывший конюх отвели лошадь в конюшню, получив распоряжение оседлать ее и коня мистера Уильяма, когда кончится завтрак, так как госпожа Бернштейн приказала подать свои кареты именно к этому времени.

Хозяин дома был так изысканно любезен с тетушкой, – а может быть, так благодарен ей за отъезд, – что даже спустился к завтраку, чтобы попрощаться со своими гостями. За столом присутствовали и дамы и капеллан – не было только Уилла, оставившего, однако, для своего кузена записку, в которой он с массой грамматических ошибок объяснял, что должен был рано утром отбыть на Солсберийские скачки, но что Том, его конюх, вручит слуге мистера Уорингтона лошадь, выигранную кузеном накануне. Отсутствие мистера Уилла не помешало остальным мирно выпить чаю, и в назначенное время были поданы кареты, слуги погрузили в них многочисленные сундуки, баулы и картонки баронессы, и настала минута расставания.

Тучная баронесса и ее племянница сели в большое ландо, и на его козлах рядом с кучером водворились два лакея, вооруженные пистолетами и мушкетами на случай встречи с разбойниками. Во втором экипаже поместились горничные ее сиятельства и еще один лакей, охранявший сундуки, которые, как ни были огромны и многочисленны, все же далеко уступали обозам, сопровождающим в путешествии нынешних дам. Скромные чемоданы мистера Уорингтона были тоже помещены во вторую карету под присмотр горничных, и мистер Гамбо выразил намерение всю дорогу ехать возле ее дверцы.

Милорд, его мачеха и леди Фанни проводили свою родственницу до подножки кареты, где простились с ней после многочисленных почтительных объятий. За ней последовала леди Мария в амазонке, которая показалась Гарри Уорингтону самым прелестным нарядом в мире. Вокруг толпились слуги, призывая благословение небес на ее милость. Об отъезде баронессы было известно и в деревне, так что в аллее за воротами стояло множество поселян, которые махали шляпами и испускали приветственные крики, пока тяжелые колымаги не скрылись из вида.

Гамбо отправился за лошадьми мистера Уорингтона, а милорд, взяв своего молодого гостя под руку, начал прогуливаться с ним по двору.

– Я слышал, вы забираете из Каслвуда кое-каких наших лошадей? – заметил граф.

Гарри покраснел.

– Джентльмен не может отказаться, если другой джентльмен приглашает его сыграть в карты, – ответил он. – Я не хотел играть и, уж конечно, не стал бы играть на деньги, если бы кузен Уилл меня не заставил. А выигрывать у капеллана мне и совсем не хотелось, но он был даже настойчивее кузена.

– Знаю, знаю. Вы ни в чем не виноваты, мой милый. В чужом монастыре приходится жить по чужому уставу, и я очень рад, что вы преподали Уиллу хороший урок. Он заядлый игрок и способен проиграть последнюю рубашку – мне и всем нам много раз приходилось платить его долги. Могу ли я спросить, сколько именно вы у него выиграли?

– Около восемнадцати фунтов в первые два дня, потом векселей еще на сто двадцать фунтов и гнедую лошадь – он ее ставил против шестидесяти фунтов. Значит, всего около двухсот. Но видите ли, кузен, это была честная игра, и я очень не хотел играть. Уилл играет хуже меня, милорд, право же так. Куда хуже!

– Хотя и лучше очень и очень многих, – отозвался милорд. – Если не ошибаюсь, вы сказали, что выиграли и его гнедого?

– Да. Его гнедого коня – Принца Уильяма, сына Конституции. Не думаете же вы, милорд, что я поставил бы шестьдесят фунтов против его каурой?

– Право, не знаю. Я видел, как Уилл уезжал сегодня утром, но не обратил внимания, какая была под ним лошадь. А у его преподобия вы выиграли вороную кобылу?

– Он поставил ее против четырнадцати фунтов. Она отлично подойдет Гамбо. Но почему этот негодяй мешкает?

Мысли Гарри устремлялись вслед пленительной Марии. Он торопил минуту, когда будет скакать с ней рядом.

– В Танбридже, кузен Гарри, берегитесь игроков поискусней Уилла и капеллана. На водах собирается самое странное общество.

– Мы, виргинцы, рано приучаемся быть начеку, милорд, – ответил Гарри, многозначительно кивнув.

– Да, я вижу. Поручаю сестру твоим заботам, Гарри. Хотя летами она уже не дитя, но наивна, как малый ребенок. Ты приглядишь, чтобы с ней не случилось ничего дурного?

– Я буду оберегать ее хотя бы ценой своей жизни, милорд! – воскликнул Гарри.

– Ты храбрый юноша! Кстати, кузен, если Каслвуд не совсем завладел вашим сердцем, то, пожалуй, вам не стоит особенно торопиться обратно в этот пустой, обветшалый дом. Мне надо побывать в другом моем поместье, и я вряд ли вернусь сюда до начала охоты на куропаток. Так будьте же их хранителем моей сестры и баронессы, хорошо?

– О, разумеется! – сказал Гарри, и его сердце забилось от счастья при этой мысли.

– А я напишу тебе, когда сестре будет пора возвращаться домой. Но уже ведут лошадей. Ты попрощался с графиней и леди Фанни? Вон они посылают тебе воздушные поцелуи с балкона угловой гостиной.

Гарри бегом бросился вверх по лестнице, чтобы попрощаться с графиней и ее дочерью. Он постарался не затягивать этой церемонии, так как торопился скорее отправиться вслед за владычицей своего сердца, и тотчас спустился во двор, чтобы сесть на своего недавно обретенного скакуна, которого Гамбо, уже вскочивший на вороную кобылку священника, держал под уздцы.

Гамбо действительно сидел на вороной кобыле и действительно держал под уздцы другую лошадь. Но это была каурая, а не гнедая лошадь: каурая с разбитыми коленями – дряхлый, никуда не годный одер.

– Что это такое? – воскликнул Гарри.

– Новый конь вашей милости, – ответил конюх, почтительно поднося руку к шапке.

– Эта кляча? – вскричал молодой джентльмен, прибавив два-три выражения, бывших тогда в ходу в Англии и Виргинии. – Иди приведи мне Принца Уильяма, коня мистера Уильяма, гнедого коня.

– На Принце Уильяме мистер Уильям уехал утром на Солсберийские скачки. А его последние слова были: «Сэм, сегодня оседлай для мистера Уорингтона моего каурого Катона. Он теперь принадлежит мистеру Уорингтону. Я ему его продал вчера вечером». Ваша милость – человек щедрый и не забудет конюха.

Милорд при этих словах конюха Сэма не мог удержаться от смеха, а Гарри, со своей стороны, произнес еще несколько тех фраз, которые благовоспитанность не дозволяет нам привести тут.

– Мистер Уильям сказал, что он и не подумал бы расстаться с Принцем меньше, чем за сто двадцать гиней, – доложил конюх, глядя в лицо молодому человеку.

Лорд Каслвуд только засмеялся еще громче.

– Нет, с Уиллом ты все-таки тягаться не можешь, Гарри Уорингтон!

– Не могу, милорд? Точно так же я не могу тягаться с игроком, который всегда выбрасывает шестерки, потому что кости у него фальшивые! Это ведь не игра, а прямое мошен…

– Мистер Уорингтон! Будьте добры не говорить оскорбительных вещей про моего брата в моем присутствии! Я позабочусь, чтобы вы не понесли ущерба. Так прощайте же. Поторопитесь, не то кареты доберутся до Фарнэма раньше вас. – И, помахав рукой, милорд вошел в дом, а Гарри и его спутник выехали за ворота. Юный виргинец думал только о том, как бы скорее догнать кареты и свою чаровницу, а потому не заметил, какие взгляды, полные невыразимой любви и нежности, посылали прекрасные глаза Гамбо некоему юному созданию в сторожке.

Когда молодой человек уехал, капеллан и граф вновь сели за стол, чтобы в мире и спокойствии продолжить прерванный завтрак. Леди Каслвуд и леди Фанни в столовую не вернулись.

– Уилл опять устроил одну из своих подлых штучек, – заметил милорд. – Я ничуть не удивлюсь, если наш кузен проломит Уилду голову.

– Такая операция будет ему не внове, милорд. Но кстати, – добавил капеллан с усмешкой, – вчера, когда мы играли, о масти лошади не было сказано ни слова. Для меня спасения не было, ибо я владел лишь одной кобылкой. Вот чернокожий мальчишка и уехал на ней. Однако молодой виргинец, надо отдать ему справедливость, играет, как мужчина.

– Он выигрывает, так как не боится проиграть. Мне кажется, нет никаких сомнений в том, что он очень и очень богат. Его мать пользуется услугами моего поверенного, и от него я знаю, что имение – настоящее княжество и богатеет с каждым годом.

– Будь оно королевством, я знаю, кого мистер Уорингтон сделал бы его королевой, – сказал угодливый капеллан.

– У всякого свой вкус, ваше преподобие, – насмешливо заметил милорд. Это судьба всех мужчин. Первой женщине, в которую я сам был влюблен, перевалило за сорок, хотя ревновала она, словно пятнадцатилетняя. Это у нас в роду. Полковник Эсмонд (вон тот, в красном мундире и кирасе) женился на моей бабке, которая ему почти в бабушки годилась. Если этот мальчик решит увезти в Виргинию довольно пожилую принцессу, мы не должны мешать его намерениям.

– Можно лишь от всего сердца пожелать такого завершения дела! воскликнул капеллан. – А не поехать ли и мне в Танбридж-Уэдз, дабы я был на месте и мог данной мне от неба властью соединить молодую пару?

– Соедините, и вы получите пару лошадок, ваше преподобие, – ответил милорд.

На этом мы и оставим их мирно покуривать трубки после завтрака.

Гарри так спешил нагнать кареты, что даже не сразу сообразил снять шляпу в ответ на приветственные возгласы жителей деревни Каслвуд, которым всем очень нравился юноша, – впрочем, его дружелюбие, сердечность и открытое честное лицо делали его желанным гостем почти всюду. А в этой деревне еще жили предания о родителях его матери и о том, как его дед, полковник Эсмонд, мог бы стать лордом Каслвудом, да не захотел. Старик Локвуд, посиживая у ворот, часто рассказывал о доблестных деяниях полковника на войне, когда правила королева Анна. Подвиги его преувеличивались, обычай нынешних господ сравнивался с обычаем тогдашних лорда и леди, – в свое время те, возможно, и не пользовались особой любовью, но все же были куда лучше теперешних. Лорд Каслвуд обходился со своими арендаторами сурово – но, может быть, его непопулярность объяснялась не столько его строгостью, сколько его всем известными бедностью и стесненными обстоятельствами. И к мистеру Уиллу никто не питал добрых чувств. Этот молодой джентльмен не раз затевал в деревне ссоры и потасовки, наносил и получал чувствительные повреждения, наделал в окрестных городках долгов, которые не мог или не желал уплатить, неоднократно вызывался в мировой суд за покушения на честь деревенских девушек и не раз бывал до полусмерти избит подстерегшим его оскорбленным мужем, отцом или женихом. Сто лет назад его характер и поступки могли бы послужить предметом подробного описания для какого-нибудь художника нравов, но нынешняя Муза Комедии не отдергивает занавески Молли Сигрим, она лишь намекает на чье-то присутствие за этой занавеской и с возгласом возмущения и ужаса чопорно проходит мимо, загораживаясь веером. В деревне все слышали о том, как молодой виргинский помещик постоянно побеждал мистера Уилла, когда они ездили верхом, и состязались в прыжках, и стреляли, и, наконец, за карточным столом, – ведь ничто никогда не остается скрытым. И благодаря этим победам Гарри снискал у поселян еще большее уважение. А истовее всего они почитали его за те сказочные богатства, которыми Гамбо наделил своего господина. Слава о них разнеслась по всему графству и теперь мчалась впереди него на козлах карет госпожи Бернштейн, – лакеи, когда они останавливались у придорожных гостиниц покормить лошадей, не жалели красок, расписывая знатность и великолепие молодого виргинца. У себя на родине он считается принцем. У него есть золотые россыпи, алмазные копи, меха, табак и кто знает, что еще и в каком количестве! Не удивительно, что честные британцы приветствовали и почитали его за принадлежащие ему богатства, как это в заводе у всех благородных людей. Меня только удивляет, почему в городах, через которые он проезжал, его не встречали торжественными речами олдермены и не преподносили ему в золотой шкатулке грамоту на почетное гражданство до того он был богат. О, какая гордость преисполняет сердце при мысли, что ты – британец, что в мире нет другой такой страны, где богатство чтилось бы столь высоко, как в нашей, и где преуспеяние получало бы столь постоянные и трогательные знаки верноподданнического уважения.

Итак, оставив позади вопящих поселян и их реющие в воздухе шапки, Гарри пришпорил своего одра и в сопровождении верного Гамбо поскакал галопом, пока не нагнал тучу пыли, в глубинах которой скрывалась колесница его владычицы. Проникнув в эту тучу, он поравнялся с окном кареты. Леди Мария располагалась в одиночестве на переднем сиденье спиной к лошадям, так что, держась чуть позади колеса, он мог наслаждаться созерцанием ее божественных глаз и улыбки. Она поднесла палец к губам. Госпожа Бернштейн уже дремала, откинувшись на подушки. Гарри это нисколько не огорчило. Смотреть на кузину было уже достаточным блаженством. Картины природы вокруг могли быть прелестны, но он их не замечал. И голубые небеса, и деревья в летнем уборе меркли в сравнении с лицом за стеклом дверцы, и разве самые звонкие песни птиц среди кустов не уступали в сладостности одному-двум словам, которые иногда срывались с ее губ.

Упитанные лошади баронессы привыкли к коротким перегонам, неторопливым аллюрам и обильному корму, а потому, как ни плоха была кляча под Гарри Уорингтоном, ему было совсем не трудно держаться рядом с экипажами своей старой родственницы. В два часа они сделали остановку, чтобы пообедать. Мистер Уорингтон заплатил хозяину гостиницы по-княжески. Какая цена была бы слишком высока за наслаждение, которое он испытывал, находясь в обществе своей обожаемой Марии, когда счастливый случай позволил ему даже побеседовать с ней под ровное дыхание госпожи де Бернштейн, предавшейся после вкусной еды приятному получасовому сну? Мария и ее юный поклонник тихо и нежно болтали восхитительный вздор, который люди, находящиеся под властью того же чувства, что и Гарри, не устают слушать и повторять.

Они ехали на многолюдный курорт, где собирается весь цвет моды и красоты; робкая Мария не сомневалась, что среди юных красавиц Гарри непременно отыщет ту, чьи чары будут куда более достойны его внимания, чем ее простенькое лицо и фигура. Гарри в ответ поклялся всеми богами, что самой Венере не удастся затмить ее в его глазах. Нет, это ему должно страшиться. Стоит светским щеголям увидеть его несравненную Марию, и они толпой сбегутся к ее экипажу, и в их обществе она забудет неотесанного скромного американца, который не может равняться со светскими остроумцами и предлагает ей только свое преданное сердце.

Мария улыбается, она возводит глаза к небесам, она клянется, что Гарри просто не знает, как правдивы и верны женщины; наоборот, коварство его пола вошло в пословицу, и мужчинам нравится играть сердцами бедных женщин. За этим следует небольшая суматоха, звякают десертные ножички и вилки, падает и разбивается рюмка. С наивных губ Марии срывается «ах!». Виновником этих событий был широкий обшлаг мистера Уорингтона, зацепивший рюмку, когда его протянули через стол с намерением схватить ручку леди Марии. Но, право, что могло быть естественнее или даже неизбежнее этого пылкого движения юноши, который, услышав поклеп, возводимый на его пол, попробовал завладеть рукой прекрасной обвинительницы, дабы запечатлеть на этих очаровательных пальцах клятву вечной верности?

Какую роль играют – или играли – руки в любовных ухаживаниях! Как забавно их пожимают в подобную пору жизни! Как упорно они вмешиваются в разговор! Какие нелепые клятвы и обеты обретают с их помощью вид истины! Казалось бы, что за радость – схватить и сжать большой палец и прочие четыре? Я словно слышу смех Алексиса, быть может, читающего эту страницу подле Араминты. Большие пальцы, как бы не так!.. Мария оглядывается: не разбудил ли госпожу Бернштейн звон бьющегося стекла. Но баронесса продолжает мирно спать в своем кресле, и ее племянница решает, что не будет ничего дурного, если она ответит на нежное пожатие Гарри.

Лошади запряжены, и райскому блаженству приходит конец, – во всяком случае, до следующей остановки. Когда является хозяин со счетом, Гарри стоит на довольно большом расстоянии от кузины и смотрит в окно на хлопочущих конюхов. Госпожа Бернштейн пробуждается и с улыбкой оглядывается, разумеется, ни о чем не догадываясь. С какой заботливостью и глубокой почтительностью мистер Уорингтон усаживает свою тетушку в карету! С каким невинным и скромным видом садится в карету леди Мария! Вот экипажи и всадники трогаются, и низко кланяющийся хозяин гостиницы и его слуги остаются позади, а с ними и завсегдатаи, собравшиеся под сверкающей вывеской гостиницы, и лавочники, глядящие вслед кортежу из своих низеньких дверей, и мальчишки, и рыночные торговцы под аркадой старинной ратуши, и зеваки на узких кривых улочках. «Это знаменитая баронесса Бернштейн. Вон та старуха в капюшоне. А это молодой богач-американец: он только что приехал из Виргинии, и миллионов у него – не сосчитать, Ну конечно, лошадь он мог бы себе купить и получше». Кортеж исчезает из вида, и город погружается в обычное сонное спокойствие. Хозяин гостиницы возвращается к своим приятелям и спешит сообщить, что ночевать сегодня знатные господа будут в Фарнэме, в «Кусте».

Обед в гостинице был обилен, и все трое сотрапезников воздали ему должное. У Гарри был отличный аппетит, свойственный его возрасту, Мария и ее тетушка также любили поесть, а короткий послеобеденный сон, без сомнения, помог госпоже Бернштейн без дурных последствий перенести ту неумеренность, с которой она поглощала пирожки с мясом и пирожки с фруктовой начинкой, а также забористый эль и крепкий портвейн. В ландо она удобно раскинулась на сиденье, ласково оглядывалась на Гарри, ехавшего возле, улыбалась ему и весело с ним болтала. Но какой злой недуг овладел вдруг очаровательницей, сидевшей спиной к лошадям? Ее белоснежное лицо украшал румянец, который Гарри принимал за естественные розы (как видите, сударыня, ваши заключения о поведении леди Марии с ее кузеном совершенно неосновательны и даже злы этот робкий юноша, вопреки вашим подозрениям, вовсе не предпринимал исследований, которые помогли бы ему проверить, настоящие ли это розы или искусственные. Поцелуй – помилосердствуйте! Я краснею при мысли, что вы сочли автора этих строк способным намекнуть на столь возмутительную вещь). Итак, повторяю: ярко-розовые щеки Марии продолжали цвести несколько металлическим румянцем, но в остальном ее лицо, прежде соперничавшее белизной с лилиями, теперь уподобилось цветом желтому нарциссу. Ее глаза смотрели по сторонам с ужасающим выражением. Гарри испугали муки, написанные на лице чаровницы, которое не только исказилось от боли, но и стало чрезвычайно некрасивым. В конце концов госпожа де Бернштейн, тоже заметив недомогание племянницы, спросила, не кружится ли у нее голова оттого, что она сидит спиной к лошадям, и бедная Мария это подтвердила. После чего баронессе пришлось потесниться, чтобы дать племяннице место рядом с собой, и до самого Фарнэма старуха сердито и насмешливо ворчала, выражая величайшее неудовольствие по поводу дерзости Марии, которой вздумалось заболеть в первый же день пути.

Когда они добрались до гостиницы «Куст» в Фариэме, – это название знаменитая фарнэмская гостиница носит вот уже триста лет, – бесценная больная удалилась в сопровождении горничной в свою спальню, бросив на Гарри всего лишь один страдающий взгляд и оставив юношу в странном смятении: жалость в его сердце мешалась с горьким недоумением. Эти желтые-желтые щеки, эти мертвенно бледные морщинистые веки, эти страшные красные пятна – какой больной вид был у его дражайшей Марии! И не только больной, но и… прочь, гнусное слово, прочь, недостойное подозрение! Гарри попытался отогнать от себя эту мысль. За ужином он почти ни к чему не прикоснулся, хотя благодушная баронесса ела с таким аппетитом, словно вовсе не обедала в этот день – и, уж во всяком случае, так, словно болезнь племянницы ее ничуть пе тревожила.

Она послала своего дворецкого узнать, не желает ли леди Мария подкрепиться. Тот вернулся и доложил, что ее милости все еще сильно неможется и кушать она не будет.

– Надеюсь, она соблаговолит выздороветь к утру, – воскликнула госпожа Бернштейн, постукивая миниатюрной ручкой по столу. – Терпеть не могу, когда начинают болеть в гостиницах или в пути. Ты сыграешь со мной в пикет, Гарри?

Гарри был очень рад сыграть с тетушкой в пикет.

– Ах, уж эта бестолковая Мария! – заметила госпожа Бернштейн, прихлебывая негус из внушительного стакана. – Она совсем не бережется. Здоровье у нее всегда было слабое. А теперь ведь ей уже сорок один год. Все верхние зубы у нее фальшивые, и она совсем не может ими жевать. Слава богу, у меня пока еще все зубы целы. Как неуклюже ты сдаешь, голубчик!

Помилуйте – неуклюже сдает! Да если бы в эту минуту дантист вырывал собственные зубы Гарри, неужели он все-таки должен был бы думать о картах и сдавать их легко и изящно? Когда человека в застенке инквизиции вздергивают на дыбу, естественно ли требовать, чтобы он улыбался, чтобы он учтиво и связно беседовал с инквизитором? Если не считать этого пустячного замечания относительно карт, инквизитор, пытавший Гарри, хранил полную невозмутимость. Лицо баронессы не выражало ни удивления, ни торжества, ни злорадства. Больше за этот вечер госпожа де Бернштейн не нанесла племяннице ни одного удара: она с удовольствием играла в карты, по обыкновению рассказывала Гарри множество историй о былых временах, а затем пожелала ему спокойной ночи с большой сердечностью и благодушием. Весьма возможно, что он не слушал ее рассказов. Весьма возможно, что в голове у него теснились совсем иные мысли. Марии сорок один год, у Марии вставные… О, ужас, ужас! Может быть, у нее и один глаз вставной? Или волосы накладные? Или деревянная нога? Не хотел бы я увидеть сны, которые снились юноше в ту ночь.

Утром госпожа Бернштейн сказала, что великолепно выспалась. Раскаяние ее не терзало – это было совершенно ясно. (Есть люди, которые, нанеся своей жертве смертельный удар, приходят в самое безмятежное состояние духа.) Леди Мария тоже спустилась к завтраку. Болезнь ее милости, к счастью, совсем прошла, и баронесса ласково заметила племяннице, что она выглядит прекрасно. Леди Мария села за стол. Она нежно посмотрела на Гарри, а он с обычной своей находчивостью и оригинальностью сказал, что очень рад выздоровлению ее милости. Почему при звуке его голоса она вздрогнула и бросила на него испуганный взгляд? Великий Инквизитор сидел за тем же столом, улыбался как ни в чем не бывало и ел ветчину с поджаренным хлебом. О, бедная, корчащаяся на дыбе жертва! О, беспощадный инквизитор! О, баронесса Бернштейн! Это было жестоко, жестоко!

За Фарнэмом чудесно зеленели залитые солнцем хмельники, и пейзажи вокруг соперничали красотой друг с другом. Мария настояла на том, чтобы занять свое прежнее место. Она поблагодарила милую тетушку. Теперь это не причинит ей ни малейшего неудобства. Она, как и накануне, устремила взор на лицо юного рыцаря, скачущего рядом с каретой. Она ждала ответных сигналов, которые прежде вспыхивали в этих двух окнах, рассказывая о любви, пылающей внутри. Она тихо улыбнулась ему, а он попытался ответить на этот знак приязни тем же, но сумел лишь искривить рот в жалкой усмешке. Несчастный юноша! Зубы, которые он увидел, когда она улыбнулась, вовсе не были вставными. Но он этого не знал, и они рвали его и терзали.

Так и тянулся этот день, полный блеска и солнечного сияния, но для Гарри и Марии окутанный черными тучами. Он ничего не видел вокруг, он думал о Виргинии, он вспоминал, как был влюблен в дочку преподобного Бродбента в Джеймстауне и как быстро угасло это чувство. Его томило смутное желание вернуться домой. Черт бы побрал всех этих бездушных английских родственников! Разве они не старались провести его? Разве все они не плели против него интриги? Разве проклятый Уилл не подсунул ему никуда не годную клячу?

В этот миг Мария испустила такой громкий и пронзительный вопль, что госпожа Бернштейн сразу проснулась, кучер изо всех сил натянул вожжи, а сидевший рядом с ним лакей в ужасе спрыгнул с козел.

– Выпустите меня! Выпустите меня! – кричала Мария. – Пустите меня к нему! Пустите меня к нему!

– Что случилось? – спросила баронесса.

А случилось то, что лошадь Уилла упала на колени, сбросив своего седока через голову, и мистер Гарри, которому следовало бы быть повнимательнее, лежал ничком на дороге и не шевелился.

Гамбо, который ехал возле второй кареты, болтая с горничными, подскакал к хозяину и присоединил свои вопли к стенаниям леди Марии. Госпожа Бернштейн вышла из ландо и медленно, вся дрожа, приблизилась к ним.

– Он умер, он умер! – рыдала Мария.

– Не будь дурочкой, Мария! – сказала ее тетка. – Эй, кто-нибудь! Постучите в эти ворота.

Совершив свой подвиг, лошадь Уилла поднялась на ноги и застыла в неподвижности, но ее недавний наездник не подавал ни малейших признаков жизни.

Глава XXI. Добрые самаритяне

Опасаясь, не испугали ли мы какую-нибудь добросердечную читательницу, которая могла подумать, будто разбитая кляча мистера Гарри Уорингтона унесла его далеко за пределы и жизни, и этого повествования, мы хотели бы в самом начале главы успокоить ее страхи и заверить ее, что ничего серьезного не случилось. Разве можем мы убивать своих героев, когда они только-только переступили порог юности, а наше повествование еще далеко не достигло зрелости? Мы и так уже носим траур по одному из наших виргинцев, которого постигла злая судьба в Америке, и мы не можем убить второго в Англии, не правда ли? Героев не полагается отправлять на тот свет с такой поспешностью и жестокостью без достаточно веских причин. Если бы всякий раз, когда какого-нибудь джентльмена сбрасывала лошадь, он непременно погибал, то не только герой, но и автор этой хроники давно покоился бы в земле, тогда как первый сейчас всего лишь распростерт на ней сверху и будет приведен в чувство, едва его внесут в дом, у ворот которого уже позвонил лакей госпожи Бернштейн.

А чтобы у вас не было сомнений в том, что хотя бы младший из наших виргинцев остался жив после падения с разбитой клячи мистера Уилла, вот собственноручное письмо хозяйки дома, куда его внесли, – эта дама, по-видимому, приняла в нем самое горячее участие:

«Миссис Эсмонд-Уорингтон, владелице Каслвуда,

в собственный дом в Ричмонде, Виргиния.

Если миссис Эсмонд-Уорингтон вспомнит те времена, когда двадцать три года назад мисс Рэйчел Эсмонд училась в Кенсингтонском пансионе, она, быть может, припомнит и мисс Молли Бенсон, свою товарку, которая забыла все их смешные ссоры (виноватой в них очень часто бывала сама мисс Молли) и помнит только великодушную, вспыльчивую, шаловливую мисс Эсмонд, принцессу Покахонтас, которой все мы так восхищались.

Милостивая государыня, я не могу забыть, что когда-то вы были моей милой Рэйчел, а я – вашей дражайшей Молли. Правда, когда вы уезжали в Виргинию, расстались мы холодно, но вам известно, как мы некогда любили друг друга. У меня, Рэйчел, все еще хранится золотая etui [285] , которую подарил мне ваш батюшка, когда он приезжал к нам в пансион на публичные экзамены и мы с вами исполняли сцену ссоры Брута и Кассия из Шекспира, а не далее как вчера под утро мне приснилось, что ужасная мисс Хартвуд вызвала нас обеих отвечать урок, а я его не выучила, и, как всегда, мисс Рэйчел Эсмонд показала свое превосходство передо мяой. Как свежи в памяти все эти далекие дни! Как молодеешь, думая о них! Я помню наши прогулки и наши занятия и то, как наши милостивые король и королева прогуливались в сопровождении придворных по Кенсингтонскому саду, а мы, пансионерки «Академии» мисс Хартвуд, все вместе низко приседали. Я и сейчас могу перечислить все, что нам подавали за обедом в тот или иной день недели, и могу показать место, где была ваша клумба, которая всегда выглядела куда аккуратнее моей. Как и комод мисс Эсмонд – образец аккуратности, тогда как мой обычно в плачевном беспорядке. Помните, как мы рассказывали друг другу всякие истории в дортуаре, пока классная дама мадам Hibou [286] не вскакивала с кровати и не прерывала нас негодующим «уханьем»? А помните бедного учителя танцев, который рассказал нам, что на него напали разбойники, хотя на самом деле его, кажется, избили лакеи милорда вашего брата? Дорогая! Ваша кузина леди Мария Эсмонд (в те времена ее папенька, если не ошибаюсь, был еще просто виконтом Каслвудом) только что посетила мой дом, но я, разумеется, не стала напоминать ей про эти печальные дни, о которых болтаю сейчас с моей милой миссис Эсмонд.

Ее милость побывала у меня вместе с другой вашей родственницей, баронессой де Бернштейн, а теперь они обе поехали дальше в Танбридж-Уэлз, однако еще один ваш родственник, куда более близкий, остался гостить у меня, и сейчас, надеюсь, спит крепким сном в соседней комнате. Зовут этого джентльмена мистер Генри Эсмонд-Уорингтон. Теперь вы понимаете, почему ваша старая товарка решила вам написать? Не тревожьтесь, моя дорогая! Я знаю, вы думаете сейчас: «Мой сын заболел! Вот почему мисс Молли Бенсон пишет мне!» Нет-нет, дорогая! Вчера мистер Уорингтон был, правда, нездоров, но сегодня уже совсем оправился. Наш доктор – а это не кто иной, как мой милый муж, полковник Ламберт, – пустил ему кровь, вправил вывихнутое плечо и объявил, что через два дня мистер Уорингтон будет совсем здоров и сможет продолжать свой путь.

Боюсь, я и мои девочки немного жалеем, что он так скоро поправится. Вчера вечером, когда мы сели пить чай, в наши ворота позвонили, да так громко, что все мы перепугались: в нашем тихом уголке редко раздается звон этого колокольчика, разве какой-нибудь прохожий нищий дернет за него, чтобы попросить милостыни. Наша прислуга выбежала посмотреть, что случилось, и оказалось, что молодой джентльмен упал с лошади и лежит на дороге бездыханный, а кругом стоят его спутники. Услышав это, мой полковник (добрейший из самаритян) спешит к злополучному путешественнику и вскоре вместе со слугами и в сопровождении двух дам вносит в комнату такого бледного, бесчувственного красивого юношу! Ах, дорогая, как мне радостно знать, что ваше дитя нашло приют и помощь под моим кровом! Что мой муж спас его от страданий и лихорадки и вернул его здоровью и вам! Мы возобновим теперь нашу старую дружбу, не правда ли? В прошлом году я сильно хворала, и даже думали, что я умру. И знаете? Тогда я часто вспоминала вас и то, что вы были сердиты на меня, когда мы расстались много лет назад. Я тогда начала писать вам глупое письмо, которое у меня не хватило сил кончить, – я писала, что если меня ждет сейчас судьба, уготованная всем нам, то мне хотелось бы покинуть нашу юдоль примиренной со всеми, кого я знаю.

Ваша кузина, высокородная леди Мария Эсмонд, выказала истинно материнскую нежность и тревогу, когда с ее молодым родственником приключилась эта беда. Право, у нее, должно быть, очень доброе сердце. Баронесса де Бернштейн, дама столь преклонных лет, конечно, не может уже чувствовать так глубоко, как мы, молодежь, однако и она очень тревожилась, пока мистер Уорингтон не пришел в сознание, а тогда она объявила, что хочет как можно быстрее продолжить свой путь в Танбридж-Уэлз, ибо больше всего на свете боится ночевать там, где поблизости нельзя найти врача. Тут мой эскулап сказал со смехом, что, конечно, не может предложить своих услуг знатной даме, хотя и берется вылечить своего молодого пациента. И правда, мой полковник во время своих походов приобрел немалый опыт в такого рода ушибах, и могу ручаться, что, созови мы на консилиум хоть всех окрестных врачей, лучшего лечения мистеру Уорингтону все равно никто не предложил бы. Итак, поручив молодого джентльмена моим заботам и заботам моих дочерей, баронесса и леди Мария распрощались с нами, хотя последней очень не хотелось уезжать.

Когда он совсем поправится, мой полковник, и притом на собственных лошадях, проводит его до Уэстерема, где живет его старый товарищ по оружию. Письмо это будет отослано с почтовой каретой в Фалмут не ранее, чем, бог даст, ваш сын полностью обретет прежнее здоровье и силы, а поэтому вам нет никакой нужды тревожиться о нем, пока он находится под кровом вашей, милостивая государыня, покорнейшей слуги, любящей вас

Мэри Ламберт. P. S. Четверг.

Я была рада узнать (об этом приятнейшем обстоятельстве рассказал нашим людям черный лакей мистера Уорингтона), что Провидение ниспослало госпоже Эсмонд такое большое богатство и наследника, вполне его достойного. Наше состояние сейчас очень прилично, но, поделенное между нашими детьми, когда мы покинем эту юдоль, оно окажется малым. Ах, дорогая! Я узнала о тяжком несчастье, постигшем вас в прошлом году. Хотя мы с полковником взрастили много детей (пятерых), двух мы потеряли, и материнскому сердцу понятно ваше горе; признаюсь вам, мое разрывалось от сострадания к вашему мальчику, когда сегодня он (голосом, невыразимо тронувшим меня и мистера Ламберта) упомянул своего милого брата. Нельзя увидеть вашего сына и не полюбить его. Я благодарю бога, что нам было дано помочь ему в беде и что, приняв в свой дом незнакомого человека, мы оказали гостеприимство сыну моей старинной подруги».

На лицах некоторых людей природа начертала аккредитив, который оплачивается почти всюду. Подобным лицом обладал в юности Гарри Уорингтон. На его щеках играл такой здоровый румянец, глаза были такими ясными, а выражение их – столь бесхитростным и открытым, что все, кто его видел – даже те, кто его обманывал, – преисполнялись к нему доверия. Тем не менее, как мы уже намекали, этот юноша отнюдь не был простодушным простаком, каким казался. Как ни легко он краснел, он был далеко не наивен и, пожалуй, значительно более осторожен и себе на уме, чем стал в зрелые годы. Несомненно, проницательный и благородный человек (который вел честную жизнь и не знает тайных угрызений совести) с годами становится проще. Он решает примеры справедливости и добра с большей быстротой, с большей легкостью выучивается распознавать и отбрасывать ложные доводы и попадает в мишень истины с меньшим, чем раньше, трудом и душевным страданием. Или это всего лишь старческое заблуждение – наша вера в то, что преклонный возраст излечивает нас от многих суетных желаний и мы становимся менее пристрастны в своих суждениях о собственных наших недостатках и недостатках ближних?.. Я смиренно утверждаю, что молодые люди, хотя выглядят они красивее, хотя глаза у них больше, а на веках нет ни единой морщины, часто могут потягаться хитростью со многими из стариков. Невинные маленькие школьники – какие это чудовищные обманщики! Как они лгут маменьке! Как надувают папеньку! Как обводят вокруг пальца экономку! Как подличают перед старшеклассником, при котором состоят фэгом! И как ведут себя на глазах у директора, доктора Берча, – все эти пять долгих лет лицемерия, лжи и пресмыканий! А сестры маленьких школьников? Разве они лучше, и разве, только начиная выезжать в свет, эти ангелочки выучиваются кое-каким штучкам?

По вышеприведенному письму миссис Ламберт вы можете заключить, что она, как все хорошие женщины (да почти и все дурные тоже), была сентиментальна; и когда она посмотрела на Гарри Уорингтона, лежащего на ее лучшей кровати, после того кик полковник пустил ему кровь и вправил вывихнутое плечо, когда, держа мужа за руку, она увидела, что юноша спит сладким сном, порой что-то невнятно шепча, а на его щеках играет легкий румянец, она объявила, что он настоящий красавец, и с грустью признала, что оба ее сына – Джек, оксфордский студент, и Чарльз, только что вернувшийся в школу после осенних каникул, – наружностью далеко уступают виргинцу. Как прекрасно он сложен, а его рука, когда папочка отворял ему кровь, белизной поспорила бы с ручкой любой знатной девицы!

– Да, ты прав, Джек был бы не хуже, если бы не оспины, ну, а Чарли…

– Пошел в отца, милая Молли, – сказал полковник, глядя на свою честную физиономию, отражавшуюся в небольшом зеркале с гранеными краями и лакированной рамой, перед которым наиболее почитаемые гости достойного джентльмена и его супруги наклеивали мушки, пудрились или брились.

– Разве я сказала это, милый? – с некоторым испугом шепнула миссис Ламберт.

– Нет, но вы это подумали, миссис Ламберт.

– Почему ты умеешь так правильно угадывать чужие мысли, Мартин?

– А потому, что я фокусник, и потому, что ты постоянно высказываешь их вслух, душа моя, – ответил ее муж. – Не бойся – после лекарства, которое я ему дал, он не проснется. Потому что стоит тебе только увидеть молодого человека, и ты тут же принимаешься сравнивать его со своими сыновьями. Потому что стоит тебе только услышать про какого-нибудь молодого человека, и ты уже начинаешь раздумывать, которой из наших девочек он сделает предложение.

– Не говорите глупостей, сэр! – ответила его супруга, прижимая ладонь к губам полковника. К этому времени они уже тихонько вышли из спальни в соседнюю гардеробную – уютную комнату, отделанную дубовыми панелями, где стояли лакированные шкафы и комоды, хранился дорогой фарфор, в воздухе веял приятный запах свежей лаванды, а на окнах, выходивших в сад, висели муслиновые занавески.

– Не станете же вы отрицать, миссис Ламберт, – начал опять полковник, что минуту назад, пока вы смотрели на этого юношу, вы думали: «А на ком из моих девочек он женится? На Тео или на Эстер?» Вспомнили вы и Люси, хотя она сейчас в пансионе.

– От тебя ничего нельзя скрыть, Мартин Ламберт, – со вздохом сказала его жена.

– Твои глаза ничего не умеют скрывать, душа моя. И почему вам, женщинам, так не терпится поскорее продать и выдать замуж своих дочерей? Нам, мужчинам, вовсе не хочется с ними расставаться. И мне, например, этот юноша нравился бы куда меньше, если бы я думал, что он собирается похитить у меня одну из моих милых девочек.

– Право, Мартин, я сама так счастлива, – ответила любящая жена и мать, бросая на мужа самый нежный взгляд, – что, натурально, хочу, чтобы мои дочери последовали моему примеру и тоже были счастливы!

– Ах, так вы считаете, миссис Ламберт, что хорошие мужья – совсем не редкость и их можно подбирать каждый день: стоит только выйти за ворота, а он уж там лежит, точно куль с углем?

– Но, сэр, разве не само провидение распорядилось, чтобы этот молодой человек упал с лошади у наших ворот, а потом оказался сыном моей школьной товарки и старинной подруги? – осведомилась его жена. – Это не может быть просто случай, уж поверьте, мистер Ламберт!

– И, конечно, это тот самый незнакомец, которого ты три вечера подряд видела в пламени свечи?

– И в камине тоже, сэр! Два раза уголек выскочил совсем рядом с Тео. Можешь, конечно, смеяться, а все-таки приметам лучше верить! Разве я не видела совершенно ясно, что ты возвращаешься с Минорки и разве ты не приснился мне в тот самый день и час, когда тебя ранили в Шотландии?

– А сколько раз ты видела, что меня ранили, когда я был цел и невредим, душа моя? Сколько раз ты видел; что я болен, когда со мной не случалось ровно никакой беды? Ты вечно что-нибудь предсказываешь, и, конечно, хоть изредка твои пророчества должны сбываться. Ну, пойдем. Оставим нашего гостя спать, а сами пойдем к девочкам: им пора заниматься французским.

С этими словами добрый джентльмен взял жену под руку, и они спустились по широкой дубовой лестнице в обширную старинную прихожую, где по стенам висели портреты многих усопших Ламбертов, достойных мировых судей, воинов и помещиков, каким был и полковник, с которым мы только что познакомились. Полковник обладал мягким лукавым юмором. Французский урок, который он разбирал со своими дочерьми, включал сцену из комедии господина Мольера «Тартюф», и папенька всячески подшучивал над мисс Тео, называл ее «мадам» и церемонно ей кланялся. Девицы прочитывали с отцом одну-две сцены его любимого автора (в те дни девицы были не менее скромны, чем теперь, хотя их речь и была несколько более вольной), и папенька очень смешно и с некоторой игривостью произносил слова Оргона из этой знаменитой пьесы.

Оргон

Ну вот, все хорошо. Вы, Марианна, мне

Всегда казалися смиренною вполне,

Поэтому я вас всегда любил сердечно.

Марианна

Отцовская любовь ценна мне бесконечно.

Оргон

Отлично…

Что вы скажете о нашем новом друге?

Марианна

Кто? Я?

Оргон

Вы. Но к своим прислушайтесь словам.

Марианна

Что ж, я о нем скажу все, что угодно вам. (Читая эту последнюю строку, мадемуазель Марианна смеется и против воли краснеет.)

Оргон

Ответ разумнейший. Скажите же, что, мол, он

От головы до ног достоинств редких полон,

Что вы пленились им и вам милей всего

Повиноваться мне и выйти за него 287] [288] .

– Не правда ли, Эльмира, мы очень мило прочли эту сцену? – со смехом спросил полковник, поглядев на жену.

Эльмира и их дочери были в восторге от чтения Оргона – как, впрочем, почти от всего, что говорил или делал полковник Ламберт. А ты, о друг-читатель, можешь ли ты рассчитывать на верность безыскусственного и нежного сердца – и притом не одного? Можешь ли и ты среди милостей, которыми одарило тебя небо, назвать любовь верящих в тебя женщин? Очисти собственное твое сердце и постарайся, чтобы оно было достойно их. И на коленях, на коленях благодари за ниспосланную тебе милость! С ней не сравнятся никакие иные сокровища. Все награды, сулимые честолюбием, богатством, наслаждениями, – лишь суета, не приносящая нам ничего, кроме разочарования. Их жадно хватают, за них радостно дерутся, но вновь и вновь усталый победитель убеждается, что они не стоят ровно ничего. Но любовь не кончается с жизнью, простирается за ее пределы. Мне кажется, мы уносим ее с собой за порог могилы. Разве мы не любим тех, кто ушел от нас? Так неужели мы не можем надеяться, что и они нас любят и что когда мы, в свою очередь, умрем, любовь к нам останется жить в двух-трех верных сердцах?

Но скажите, почему, с какой стати, зачем эта проповедь? Видите ли, о семье Ламбертов я знаю гораздо больше, чем вы, снисходительный читатель, кому я только что их представил, – да это и естественно: как вы могли их знать, если никогда прежде о них не слышали? Возможно, мои друзья вам не понравятся: людям редко нравятся новые знакомые, когда им представляют их с неумеренными и пылкими похвалами. Вы говорите (вполне естественно): «Как! H это все? И вот от этих-то людей он без ума? Но ведь дочка вовсе не красавица, маменька добродушна и, возможно, была когда-то недурна, хотя от ее прелестей не сохранилось ничего, а что до папеньки, то он человек самый заурядный». Пусть так. Но признайтесь, разве зрелище честного человека, его честной любящей жены и любящих, послушных детей вокруг них не трогает вас и не радует? Если вас познакомят с таким отцом семейства и вы увидите горячую нежность на любящих лицах, окружающих его, и то ласковое доверие и любовь, которые сияют в его собственных глазах, неужели вы останетесь холодны и равнодушны? Если вам доведется гостить в доме такого человека и увидеть, как поутру или ввечеру он, его, дети и слуги соберутся вместе во имя Некое, неужели вы не присоединитесь смиренно к молитве этих слуг и не завершите ее благоговейным «аминь»? В этот первый вечер его пребывания в Окхерсте Гарри Уорингтону в полубреду, вызванном снотворным питьем, вдруг почудилось, что он слышит вечерний псалом, и что поет его любимый брат Джордж, и что он дома, – и, успокоенный этой мыслью, больной снова крепко заснул.

Глава XXII. Выздоровление

Убаюканный этими гармоничными звуками, наш юный больной погрузился в сладостный сон и всю ночь провел в приятном забытьи, а проснувшись, увидел, что в окно льются лучи летнего солнца и что у полога кровати, улыбаясь, стоят его добрые хозяин и хозяйка. Он почувствовал невероятный голод, и доктор разрешил ему тут же съесть вареного цыпленка, которого, как объяснила ему супруга доктора, приготовила одна из ее дочерей.

Одна из ее дочерей? Юноше вдруг припомнился смутный образ молоденькой девушки с розовыми щеками и черными локонами – двух молоденьких девушек, которые с улыбкой стояли у его ложа и внезапно исчезли, едва он пришел в себя. А затем, затем в его воображении возник образ другой женщины – правда, прелестной, но пожилой… ну, во всяком случае, далеко не молоденькой… и со встав… О, ужас и раскаяние! Он в отчаянии завертелся на постели, оттого что в его памяти всплыли кое-какие обстоятельства. Бездонная пропасть времени зияла между ним и прошлым. Давно ли он услышал, что эти жемчуга были фальшивыми… что эти золотые локоны – всего лишь накладка? Очень, очень давно, когда он был мальчиком, наивным мальчиком. А теперь он – мужчина, почти старик. С тех пор ему обильно пустили кровь, у него был небольшой жар, он почти сутки ничего не ел› он выпил снотворное и долго спал крепким сном.

– Что с вами, дитя мое? – воскликнула добрейшая миссис Ламберт, заметив его движение.

– Ничего, сударыня, в плече закололо, – ответил Гарри. – Я, конечно, говорю с моим хозяином и хозяйкой? Вы были ко мне так добры!

– Но ведь мы с вами старые друзья, мистер Уорингтон. Мой муж, полковник Ламберт, знавал вашего батюшку, а я училась вместе с вашей маменькой в Кенсингтонском пансионе. Вы сразу перестали быть чужим для нас, как только ваша тетушка и кузина сказали нам, кто вы такой.

– Они здесь? – спросил Гарри с несколько растерянным видом.

– Эту ночь они провели, наверное, уже в Танбридж-Уэлзе. Вчера они прислали из Рейгета верхового узнать, как вы себя чувствуете.

– Ах, я вспомнил! – сказал Гарри, поглядывая на свое забинтованное плечо.

– Я все вам отлично вправил, мистер Уорингтон. И теперь вы поступаете под опеку миссис Ламберт и кухарки.

– Ну нет, мистер Ламберт, цыпленка и рис приготовила Тео! Может быть, мистер Уорингтон захочет после завтрака встать? Мы пришлем вам вашего лакея.

– Если вопли служат доказательством преданности, то более верного и любящего слуги найти невозможно, – заметил мистер Ламберт.

– Он не спохватился вовремя и оставил ваш багаж в карете вашей тетушки, – сказала миссис Ламберт. – Вам придется надеть белье моего мужа, хотя оно, наверное, сшито не из такого тонкого полотна, к какому вы привыкли.

– Вздор, душа моя! Мои рубашки годятся для любого доброго христианина, – воскликнул полковник.

– Их шили Тео и Эстер, – объявила маменька, на что ее супруг поднял брови и поглядел ей прямо в глаза. – А Тео подпорола и подшила рукав вашего кафтана, чтобы вашему плечу было удобно, – добавила миссис Ламберт.

– Какие чудные розы! – воскликнул Гарри, увидев прекрасную фарфоровую вазу с этими цветами, которая стояла на туалетном столике перед зеркалом в лакированной раме.

– Моя дочь Тео срезала их сегодня утром. Что такое, мистер Ламберт? Ведь она их правда срезала.

Наверное, полковник, считая, что его супруга слишком уж часто упоминает про Тео, наступил на туфлю миссис Ламберт, или дернул ее за платье, или еще каким-нибудь способом напомнил ей о приличиях.

– А вчера вечером кто-то чудесно пел вечерний псалом – или мне это только приснилось? – спросил молодой страдалец.

– И это тоже была Тео, мистер Уорингтон! – ответил полковник, засмеявшись. – Слуги говорили мне, что ваш негр на кухне подпевал так, что потягался бы и с церковным органом.

– Этот псалом поют у нас дома, сэр. Мой дедушка очень его любил. Отец его жены был большим другом епископа Кенна, который его написал, и… и мой милый брат тоже очень его любил, – докончил юноша дрогнувшим голосом.

Я думаю, что именно в эту минуту миссис Ламберт захотелось поцеловать бедняжку. Приключившееся с ним несчастье, жар, выздоровление и доброта тех, кто его окружал, смягчили сердце Гарри Уорингтона и сделали его восприимчивым к влиянию лучшему, нежели то, которому он подвергался последние полтора месяца. Он дышал теперь воздухом более чистым, чем отравленная атмосфера эгоизма, суетности и порока, в которую он погрузился сразу после своего приезда в Англию. Порой судьба, склонности или слабость молодого человека толкают его в объятия легкомыслия и тщеславия; и счастлив тот, кому выпадет жребий оказаться в более достойном обществе, где все светильники заправлены и чистые сердца смиренно бодрствуют.

Очень довольная матрона удалилась, оставив юношу усердно расправляться с цыпленком и рисом мисс Тео, а полковник сел возле кровати своего пациента. Радушие гостеприимных хозяев, вкусная еда – все это привело и дух и тело мистера Уорингтона в весьма приятное состояние. Он стал даже несколько болтлив, хотя обычно – кроме тех случаев, когда бывал сильно увлечен или взволнован, – он был скорее молчалив и сдержан в разговорах и отнюдь не обладал богатым воображением. G книгами наш юноша был не очень-то в ладах, а его суждения о тех немногих романах, которые ему все же довелось прочитать, не отличались ни глубиной, ни оригинальностью. Впрочем, в собаках, лошадях и обычных житейских делах он разбирался намного лучше и с теми, кого интересовали эти предметы, разговаривал вполне свободно.

Хозяин Гарри, наделенный незаурядной проницательностью, хорошо знавший и книги, и скот, и людей, во время этой беседы со своим молодым гостем успел прекрасно понять, с кем имеет дело. Именно теперь наш виргинец услышал, что миссис Ламберт в юности дружила с его матерью и что отец полковника служил с дедом Гарри, полковником Эсмондом, в знаменитых войнах королевы Анны. Он оказался среди друзей. Вскоре он уже чувствовал себя совсем легко в обществе достойного полковника, который держался с большой простотой и сердечностью и казался совершенным джентльменом, хотя одет был в невзрачный саржевый кафтан и камзол без единой кружевной нашивки.

– Оба мои сына в отъезде, – сказал хозяин Гарри, – не то они показали бы вам наши края, когда вы поправитесь, мистер Уорингтон. Теперь же вам придется довольствоваться обществом моей жены и дочерей. Миссис Ламберт уже рассказала вам про одну из них – нашу старшую, Тео, которая сварила вам цыпленка, нарезала для вас роз и починила ваш кафтан. Она вовсе не такое чудо, как кажется ее маменьке, однако малютка Тео прекрасная хозяйка, а к тому же хорошая и веселая девочка, хотя отцу, может быть, и не следовало бы так говорить.

– Я очень благодарен мисс Ламберт за ее доброту ко мне, – сказал молодой человек.

– Ну, она была к вам не добрее, чем положено быть к ближним, и только исполнила свой долг. – Тут полковник улыбнулся. – Я посмеиваюсь над их матерью за то, что она вечно расхваливает наших детей, – добавил он, – но и сам я, боюсь, не лучше. По правде говоря, господь дал нам очень добрых и послушных детей, и с какой стати должен я притворяться равнодушным к такой милости? У вас, кажется, нет сестер?

– Нет, сэр. И теперь я остался совсем один, – ответил мистер Уорингтон.

– Ах да! Прошу у вас прощения за мой неуместный вопрос. Ваш слуга рассказал нашим людям, какое несчастье постигло вас в прошлом году. Я служил с Брэддоком в Шотландии и могу только надеяться, что перед смертью он исправился. Распутник, сэр, но была в нем и честность, и немалая доброта, хоть она и пряталась под грубостью и хвастовством. Ваш чернокожий без всякого стеснения болтает про своего хозяина и его дела. Вероятно, вы спускаете ему эти вольности потому, что он вас спас…

– Спас меня? – воскликнул мистер Уорингтоя.

– От орды индейцев во время этого похода. Мы с Молли и не прдозревали, что принимаем у себя столь богатого человека. Он говорит, что вам принадлежит половина Виргинии, но владей вы хоть всей Северной Америкой, мы все равно могли бы предложить вам только то лучшее, что у нас есть.

– Эти негры, сэр, лгут, как сам отец лжи. Они считают, что прибавляют нам чести, если скажут, что мы вдесятеро богаче, чем есть на самом деле. В Англии поместье моей матери было бы огромным, да и у нас оно считается недурным. Мы не беднее большинства наших соседей, сэр, но и не богаче, а наша сказочная пышность – плод глупой фантазии мистера Гамбо. Он ни разу в жизни не спасал меня даже от одного индейца, а при виде краснокожих сразу бросился бы бежать – как лакей моего бедного брата в тот роковой день, когда его убили.

– И самый храбрый человек обратится в бегство, когда удача против него, – заметил полковник. – Я сам видел, как при Престоне лучшая в мире армия бежала перед ордой дикарей-горцев.

– Это потому, что шотландские горцы отстаивали правое дело, сэр.

– Как по-вашему, – спросил хозяин Гарри, – французские индейцы в прошлогодней битве отстаивали правое дело?

– Негодяи! Я бы скальпировал их всех до последнего, краснокожих убийц! – крикнул Гарри, сжав кулаки. – Они грабили мирных поселенцев и вторгались на английскую территорию. Ну, а шотландцы ведь сражались за своего короля.

– А мы сражались за нашего короля и в конце концов победили, – сказал полковник, засмеявшись.

– Не отступи его высочество принц при Дерби, – вскричал Гарри, – вашим королем и моим был бы теперь его величество король Иаков Третий!

– Кто сделал из вас такого тори, мистер Уорингтон? – осведомился полковник Ламберт.

– Никто, сэр! Эсмонды были всегда верны своему законному государю, ответил юноша. – Если бы мы с братом жили на родине и родились на двадцать лет раньше, то наши с ним головы были бы в опасности – мы об этом часто говорили. Конечно, мы были бы готовы сложить их за дело нашего короля.

– Вашей голове гораздо уютнее на ваших плечах, чем на шесте в Темпл-Баре. Я видел их там, мистер Уорингтон, и это зрелище не из приятных.

– Я буду снимать шляпу и кланяться им каждый раз, когда пройду там, воскликнул юноша. – И пусть на это смотрят хоть сам король и весь двор!

– Не думаю, что ваш родственник лорд Каслвуд – такой же стойкий сторонник короля за Ла-Маншем, – с улыбкой сказал полковник Ламберт, – или ваша тетушка, баронесса Бернштейн, которая поручила вас нашим заботам. Каковы бы ни были ее прежние привязанности, она отреклась от них, она перешла на нашу сторону, выхлопотала своим племянникам придворные должности, а теперь подыскивает приличных женихов для своих племянниц. Если вы тори, мистер Уорингтон, то послушайте совета старого солдата и держите свое мнение при себе.

– Но ведь я не думаю, сэр, что вы способны меня предать! – сказал Гарри.

– О, разумеется! Не стану возражать. Однако самые близкие родственники иной раз бывают способны сыграть с человеком не очень приятную шутку, и ему приходится расплачиваться за то, что он им доверял. Я не хочу сказать ничего обидного ни для вас, ни для кого-либо из ваших родственников, но ведь у лакеев есть уши, как и у их хозяев, и они разносят по округе всяческие сплетни. Например, ваш негр готов разболтать все, что ему про вас известно, и добавить, по-видимому, еще многое сверх того.

– А он рассказал вам про мою лошадь? – спросил Гарри, пунцово покраснев.

– По правде говоря, мой конюх как будто что-то знает, и, по его мнению, не годится джентльмену продавать такую клячу другому джентльмену, да к тому же родственнику. Я вовсе не хочу брать на себя роль вашего ментора или передавать сплетни слуг. Когда вы поближе познакомитесь с вашими родственниками, вы составите о них собственное мнение, а пока я могу только еще раз повторить совет старого солдата: смотрите, с кем вы имеете дело, и будьте осторожнее в своих речах.

Вскоре после этой беседы гость мистера Ламберта поднялся с постели и оделся с помощью Гамбо, которому он, по крайней мере в сотый раз, пригрозил поркой, если тот и впредь посмеет разглагольствовать в людской о делах своего господина, – и Гамбо торжественно поклялся отныне и вовеки ус нарушать этого запрета. Однако я не сомневаюсь, что он уже выболтал все каслвудские секреты своим новым друзьям на кухне полковника Ламберта, – во всяком случае, хозяйка Гарри вынуждена была выслушать от экономки немало историй про молодого виргинца – о, разумеется, мне и в голову не придет обвинить эту достойную даму, а с ней и весь прекрасный пол, да и наш тоже, в неуместном любопытстве касательно дел наших ближних. Но разве можно помешать слугам болтать между собой или не слушать, когда эти верные, преданные создания что-нибудь вам рассказывают?

Дом мистера Ламберта стоял на окраине городка Окхерст, каковой городок терпеливый читатель, если только не заблудится, найдет на дороге между Фарнэмом и Рейгетом, – когда Гарри упал с лошади, слуги госпожи Бернштейн постучались, конечно, в ближайшие ворота. В сотне-другой ярдов начиналась длинная улица старинного городка, где можно было найти и стол и кров под огромной раскачивающейся вывеской с двумя бочонками, а также и помощь врачевателя, о чем свидетельствовала сверкающая позолотой ступка с пестиком. Но какой костоправ оказался бы искуснее хозяина Гарри, не бравшего с него к тому же никакой платы, и какой трактирщик принял бы его более радушно?

За выходившими на проезжую дорогу высокими воротами с геральдическими чудищами на столбах подъездная аллея поднималась по склону к аккуратно выложенной камнем широкой террасе, на которой стоял Окхерст-Хаус квадратное кирпичное здание с каменными наличниками на окнах, множеством печных труб и крутой крышей, обнесенной изящной балюстрадой. Позади тянулся обширный сад с огородом – места там хватало и для капусты, и для роз, а перед домом, отделенный от него проезжей дорогой, простирался большой луг, где паслись коровы и лошади полковника. Над центральным окном те же чудища, которые гарцевали и резвились на воротах, поддерживали геральдический щит, а увенчивала этот щит коронка. Дело в том, что дом этот был некогда собственностью владельцев Окхерстского замка, расположенного поблизости, его трубы и башенки вздымались над темной летней зеленью парка. Дом мистера Ламберта считался первым в городке, но замок был куда важнее всего городка. Между замком и этим домом существовала давняя дружба. Отцы их нынешних владельцев сражались бок о бок в войнах королевы Анны. Перед домом стояли две маленькие кулеврины и шесть перед замком, – эти восемь пушек были сняты с каперского судна, которое мистер Ламберт и его родственник и начальник лорд Ротем привели в Гарвич, когда были посланы из Фландрии в Англию с депешами герцога Мальборо.

Наконец Гарри Уорингтон с помощью Гамбо завершил свой туалет: его белокурые волосы были тщательно причесаны этим же темнокожим искусником, больная рука удобно уложена в привязанный к шее платок, распоротый рукав кафтана прихвачен лентой, и молодой виргинец вслед за своим хозяином вышел из спальни и по широкой дубовой лестнице, вдоль которой висели старинные пики и мушкеты, спустился в квадратную прихожую с мраморным полом, куда выходили двери жилых комнат. Стены прихожей также украшало всевозможное оружие – пики и алебарды прошлых веков, пистолеты и мушкетоны, отслужившие свою службу сто лет назад в кромвелевских войнах, разорванный французский значок, с которым скакал французский кирасир при Мальплаке, и два тяжелых обоюдоострых шотландских меча, которые, побывав у самого Дерби, были брошены на роковом Куллоденском поле. Тут висели кирасы и черные каски солдат Оливера, а с ними рядом – портреты суровых воинов в кожаных куртках и с коротко остриженными волосами.

– Они сражались против ваших предков и короля Карла, мистер Уорингтон, – сказал хозяин Гарри. – Я этого не скрываю. Они приехали в Эксетер, чтобы присоединиться к войску Оранского. Мы всегда были вигами, молодой человек, и более того: генерал-майор Джон Ламберт – родственник нашего дома, и мы все в той или иной мере предпочитали короткие волосы и длинные проповеди. А вам, по-видимому, не по вкусу и то и другое? – Действительно, лицо Гарри, рассматривавшего портреты воинственных сторонников парламента, не выражало ни малейшего восторга. – Но не тревожьтесь: теперь мы стали верными сынами англиканской церкви. Мой старший сын скоро будет рукоположен. Сейчас он в качестве гувернера путешествует с сыном лорда Ротема по Италии. Ну, а все женщины в нашей семье – ревностные англиканки и не позволяют мне сбиться с пути истинного. Любая женщина – тори в сердце своем. Правда, мистер Поп употребил тут словечко «распутница», но «тори» звучит менее обидно. Ну, так пойдемте же к ним. – И, распахнув темную дубовую дверь, полковник Ламберт ввел молодого виргинца в гостиную, где сидели его жена и дочери.

– Вот это – мисс Эстер, – сказал полковник, – а это мисс Тео, варительница супов, швея и певунья, аккомпанирующая себе на клавикордах, которая убаюкивала вас вчера. Сделайте реверанс джентльмену, девицы! Ах да, я забыл: Тео – хозяйка тех роз, которыми вы столь недавно восхищались у себя в спальне. Мне кажется, две из них она сберегла на своих щеках.

И правда, пока папенька говорил, мисс Тео, делая реверанс, стыдливо порозовела. Я не собираюсь ее описывать, хотя до конца этой истории нам придется видеться с ней очень часто. Ослепительной красавицей она не была. Гарри не влюбился в нее по уши с первого взгляда, коварно изменив той… той, другой особе, которой, как мы знаем, еще совсем недавно было отдано его сердце. У мисс Тео были кроткие глаза, приятный голос и румяные веснушчатые щечки, а на ее округлую белую шейку из-под белого чепчика, какие в те времена носили молодые девицы, падали пышные пряди волнистых темно-каштановых волос. В ней не было заметно ни томности, ни чувствительности. Ее руки, открытые по моде тех времен по локоть, были полненькими и розовыми. Ножки ее вовсе не отличались такой миниатюрностью, что разглядеть их можно было бы только в подзорную трубу. И талией она не могла бы соперничать с осой. Ей было шестнадцать лет, но она казалась старше своего возраста. Право, не знаю, зачем ей понадобилось краснеть, когда она делала реверанс незнакомому молодому человеку. Таких глубоких церемонных реверансов нынче уже не увидишь. Когда мисс Тео выпрямилась после этого приветствия, папенька взял ее за подбородок (довольно пухленький) и со смехом продекламировал строку, которую читал накануне:

– Так что вы скажете о нашем новом друге?

– Вздор, мистер Ламберт! – воскликнула маменька.

– Но вздор иной раз бывает разумнее всякой мудрости, – возразил полковник Ламберт, и на лице его гостя появилось озадаченное выражение.

– А вам нравится вздор? – спросил полковник у Гарри, заметив по глазам юноши, что тот не любит и не понимает подобного рода шутки, которые ему самому были очень по душе. – У нас в доме он поглощается в больших количествах. Мой любимец – Рабле. Жена отдает предпочтение мистеру Фильдингу и Теофрасту. Тео, кажется, больше всех нравится Том Браун, а наша мисс Этти любит доктора Свифта.

– Папенька говорит то, что любит сам, – возразила мисс Этти.

– И что же это такое, мисс? – спросил отец у младшей дочери.

– Но ведь вы сами сказали, сэр, что любите вздор! – ответила юная девица, своенравно вскинув голову.

– А кого из них предпочитаете вы, мистер Уорингтон? – спросил добряк полковник.

– Из кого из них, сэр?

– Кюре из Медона, настоятеля собора Святого Патрика, честного Тома или мистера Фильдинга?

– А кто они были такие, сэр?

– Они? Они писали книги.

– Неужели? А я про них в жизни не слышал, – сказал Гарри, потупившись. – Боюсь, я дома не очень-то сидел над книгами, сэр. Вот мой брат прочитал, наверное, все книги, какие только есть на свете. Он мог бы говорить с вами о них без конца.

Пока Гарри произносил эту небольшую речь, миссис Ламберт посмотрела на старшую дочь, а мисс Тео, покраснев, опустила глаза.

– Ну, ничего, честное сердце куда лучше книжных знаний, мистер Уорингтон, – воскликнул полковник. – Можно быть очень достойным человеком, не прочитав ни одной из тех книг, о которых я говорил, тем более что некоторые из них могут доставить вам больше удовольствия, нежели пользы.

– Я лучше разбираюсь в лошадях и собаках, чем в латыни и греческом, сэр. Мы, виргинцы, почти все такие.

– Как сыны Персии, вы умеете ездить верхом и говорить правду.

– А что, пруссаки хорошие кавалеристы, сэр? Я бы очень не прочь посмотреть на их короля и повоевать с ним – хоть на их стороне, хоть против них, – сообщил гость полковника Ламберта.

Почему Тео вдруг посмотрела на мать и почему лицо этой доброй женщины стало печальным?

Почему? Неужели, по-вашему, молоденькой девушке должны быть чужды романтические мечты только потому, что она выросла в маленьком провинциальном городке? Неужели, по-вашему, она не способна ни о чем думать сама только потому, что она скромна и еще прячется под материнским крылышком? Что в конце концов случается, несмотря на все меры предосторожности, которые принимают король и королева, дабы оберечь свою ненаглядную принцессу? Несмотря на всех их драконов, непроходимые леса и неприступные железные башни? Прекрасный принц проходит через непроходимый лес, отыскивает уязвимое место в стальной чешуе дракона и берет верх над всеми людоедами, охраняющими железную башню. К нему навстречу выбегает принцесса. Она узнала его сразу. Все ее лучшие наряды и драгоценности уже уложены в саквояжи и картонки. Она давным-давно была готова отправиться с ним в путь!

Конечно, вы понимаете, что речь идет только о сказках, где прекрасный юноша обязательно является в назначенный час, у ворот замка трубит рог из слоновой кости, и в своей далекой светлице принцесса слышит этот звук и поднимает головку, зная, что явился именно тот рыцарь, которого она ждала. Он готов броситься в бой. Глядите, как летят с плеч головы великанов, а он с соколом на рукавице мчится по подъемному мосту на своем белом скакуне! Откуда этой деве, запертой в неприступной крепости, где она не видела иных мужчин, кроме восьмидесятилетних старцев, горбунов и собственного отца, откуда ей могло стать известно, что в мире бывают такие существа, как юноши? Наверное, на то есть свой инстинкт. Наверное, на то есть своя пора. Мне самому не доводилось беседовать со сказочными принцессами или выслушать объяснение тайны из уст расколдованной или околдовывающей красавицы. Ни одна из них ни разу не шепнула мне своих милых секретов и, возможно, не поверяла их ни самой себе, ни маменьке, ни любимой подруге. И все же они влюбляются! Их сердечки постоянно стучат у окошка надежды в ожидании рыцаря. Они всегда слышат звук его рога. Сестрица Анна, сестрица Анна, ты видишь его? Ну конечно же, это рыцарь с вьющимися усами, со сверкающей саблей и в серебряных латах. О нет! Это всего только зеленщик на осле с корзиной капусты! Сестрица Анна, сестрица Анна, что это за облако пыли? О, это всего только фермер гонит с рынка стадо свиней. Сестрица Анна, сестрица Анна! Кто этот дивный воин в пурпурном с золотом наряде? Он скачет к замку, он проезжает подъемный мост, он берется за тяжкий дверной молот. Горе мне? Он стучит дважды! Это всего лишь почтальон с заказным письмом из Нортгемптоншира! Вот так мы и промахиваемся на пороге жизни. По моему мнению, того, что зовется первой любовью, вообще не существует – во всяком случае, в людской памяти. Ни один мужчина и ни одна женщина так же не могут припомнить свою первую пылкую страсть, как собственное крещение. Что? Вы тешите себя фантазией, что владычица вашей души, ваша беспорочная дева, ваша наивная крошка, едва покинувшая классную комнату, никогда никого не любила, кроме вас? И она вам это говорит? О, глупец! Когда ей было четыре года, она питала нежное чувство к мальчишке, приносившему уголь в детскую, или к маленькому трубочисту на перекрестке, или к учителю музыки, или… неважно к кому. Она втайне вздыхала по школьному товарищу братца или по мальчику из приюта, который ходил в церковь в третьей паре, и, подвернись подходящий случай, комедия, разыгранная с вами, была бы исполнена с кем-нибудь другим. Я вовее не хочу сказать, что она признавалась в своем чувстве, однако она его испытывала. Отложите книгу и подумайте, сколько, сколько, сколько раз вы влюблялись, прежде чем предложили нынешней миссис Джонс свое имя и сердце.

И вот из того, как Тео опустила голову и обменялась взглядом с матерью, когда бедняга Гарри ничтоже сумняшеся спутал персов с пруссаками и выразил желание повоевать с этими последними, я заключаю, что ей было стыдно и что она подумала: «И это – герой, в которого я и маменька были влюблены целые сутки, которого мы наделили всеми совершенствами? Каким красивым, бледным и изящным был он вчера, когда лежал без чувств на земле! Как ниспадали кудри на его лицо! Как грустно было смотреть на его бедную, совсем белую руку и на капавшую из нее кровь, когда папенька сделал ему кровопускание! И вот он поправился и сидит с нами в гостиной, и он правда очень красив, но ах! неужели он… неужели он глуп?» Когда Психея зажгла светильник и поглядела на Амура, не разгадала ли она его? И не в этом ли смысл древнего мифа? Крылышки любви опускаются при подобном открытии. Воображение уже не может воспарять к горним высям и порхать там, предмет любви мгновенно низвергается с небес и навеки остается на земле, совсем не романтичный и не эфемерный.

Глава XXIII. Приятное времяпрепровождение

Розовые грезы миссис Ламберт рассеялись без следа. Мисс Тео и ее маменька были вынуждены в глубине души признать, что их герой оказался самым обыкновенным человеком. Они не говорили на эту тему, но каждая знала, о чем думает другая, как свойственно людям любящим, и мать стала особенно ласкова и нежна с дочерью, чтобы утешить ее в ее разочаровании. «Ничего, милочка, шептал материнский поцелуй, запечатленный на дочерней щеке, – наш герой оказался самым обыкновенным человеком, а такие не годятся для моей Тео. Но скоро ты найдешь своего суженого, если только в Англии есть кто-нибудь, кто достаточно для этого хорош. Мне самой едва исполнилось пятнадцать лет, когда твой отец увидел меня на ассамблее в Бери, и я еще в пансионе дала клятву, что ни за кого другого замуж не выйду. Раз уж господь послал мне такого мужа – лучшего человека во всем королевстве, – то он, конечно, окажет подобную милость и моей дочке, которая достойна стать женой хоть короля, если только она его полюбит!» Право, я не поручусь, что миссис Ламберт, которая, разумеется, прекрасно знала, и сколько лет принцу Уэльскому, и какой он красивый и добрый, не ожидала в глубине души, что и он проедет мимо ее ворот, вот так же упадет с лошади, будет внесен в дом и исцелен, после чего выхлопочет у своего августейшего дедушки полк для Мартина Ламберта и по уши влюбится в Тео.

Полковник же и его дочь Этти, наоборот, принадлежали к лагерю неверующих насмешников. Милая маменька ведь только и думает, что о свадьбах! И правда, миссис Ламберт была большой любительницей романов и с большим усердием проливала над ними слезы. Стоило показаться на дороге какому-нибудь экипажу, и она уже ждала, что сейчас из него выйдет будущий муж одной из ее девочек и позвонит у ворот. Что до мисс Этти, то она дала волю своему острому язычку и исподтишка всячески язвила их гостя. Она постоянно и дерзко упоминала в разговоре то Персию, то Пруссию. Она спрашивала, не носит ли нынешний прусский король титул Шаха, и не зовется ли он Софи, и далеко ли от Исфагани до Саксонии, куда сейчас вторглись войска его величества, – ведь из-за этой войны папенька целыми днями сидит теперь над картами и газетами. Она отыскала в материнском шкафу «Персидские сказки» и незаметно положила их на столике в гостиной, где собиралась вся семья. Вот она, например, ни за что бы не вышла за персидского принца, ей больше по душе джентльмены, которым разрешается иметь единовременно только одну жену. Она называла нашего виргинца кавалером Тео, принцем Тео. Она спрашивала маменьку, не угодно ли ей, чтобы она, Этти, выбрала себе второго их гостя, чернокожего принца. По правде говоря, она дразнила сестру и мать, высмеивая их сентиментальность, до тех пор, пока они не начинали сердиться, а тогда она тоже плакала, бурно их целовала и улещивала, пока они вновь не приходили в хорошее расположение духа. По простодушный Гарри Уорингтон тем временем даже не подозревал, что служит ни в чем не повинной причиной всех этих шуток, слез, ссор, примирений, матримониальных планов и прочего. На него сыпались постоянные упоминания про пруссаков и персов, но эти парфянские стрелы отскакивали от него, не причинив ему никакого вреда. Шах? Софи? Наверное, это какая-то дама, решил он и счел бы полной нелепостью предположение, будто это имя мог носить мужчина с большой черной бородой. Мы попадаем в лоно тихой семьи, как камень падает в спокойный пруд: мы целы и невредимы и чувствуем себя превосходно, ничего не зная о том, какое подняли тут волнение – потревожили рыбу, распугали уток и взбаламутили всю воду. Мог ли Гарри знать, как подействовало его внезапное появление на это мирное и сентиментальное семейство? Во многом он был о себе самого высокого мнения, но не в том, что касалось женщин, ибо еще не вышел из возраста, когда молодые люди не умеют преодолеть робость и нуждаются в поощрении, а к тому же полученное им воспитание привило ему самое скромное и почтительное отношение к прекрасному полу. И как ни вились вокруг него шуточки мисс Этти, он обращал на них не больше внимания, чем на комаров. И он вовсе не был глуп, как, без сомнения, полагала она, – он был только простодушен и слишком поглощен собственными делами, чтобы замечать других людей. Подумать только, какие трагедии, комедии, интермедии, интриги и фарсы разыгрываются у нас под носом в гостиных наших хороших знакомых, где мы бываем ежедневно, а мы самодовольно и слепо пребываем в полном о них неведении! Когда сестры расчесывали на ночь свои пышные кудри или шептались в огромной кровати, на которой они, по обычаю того времени, спали вместе, мог ли Гарри догадаться, какое большое место занимает он в их мыслях, шутках, разговорах? Три дня спустя его новые радушные друзья прогуливались с ним в прекрасном парке лорда Ротема, всегда для них открытом, и вышли к маленькому озеру, где жили лебеди, которых барышни имели обыкновение кормить кусочками хлеба. Когда лебеди поплыли к ним, Этти бросила странный взгляд на мать и сестру, посмотрела на отца, который стоял рядом – добродушный, всем довольный, в красном камзоле, – и сказала:

– Маменькины волшебные лебеди похожи на этих, правда, папенька?

– Какие лебеди, милочка? – спросила ее мать.

– Похожи, но не совсем. Шеи у них покороче, и они десятками расхаживают по нашему лугу, – продолжала мисс Этти. – Я видела сегодня утром, как Бетти ощипывала одного из них на кухне. Его нам подадут за обедом под яблочным соусом, с…

– Какая ты глупенькая, – заметила Тео.

– С шафраном и луком. А вы любите лебедей, мистер Уорингтон?

– Прошлой зимой я подстрелил трех на нашей реке, – ответил виргинец. У нас они не такие белые, но все равно вкусные. – Простак и не подозревал, что был в эту минуту аллегорической фигурой и что мисс Этти рассказывала сказочку про него самого. В одном чрезвычайно ученом латинском труде я читал, что задолго до открытия Виргинии другие люди бывали столь же недогадливы.

Итак, предчувствие обмануло мисс Тео – тот нежный трепет в груди, который, признаемся, она ощутила, когда в первый раз увидела виргинца бледного, окровавленного и такого красивого! Нет, это не была та великая страсть, которую, как она знала, могло вместить ее сердце. Подобно птицам, оно пробудилось и начало петь, приняв за утреннюю зарю ложный рассвет. Вернись же на свою ветку и вновь спрячь головку под крыло, трепетный, взволнованный комочек! Еще не начало светать, и пока еще время спать, а не петь. Но скоро настанет утро, все небо заалеет и ты взовьешься ввысь, приветствуя солнце звонкой трелью.

Быть может, внимание прекрасной и подозрительной читательницы строчек сорок назад привлекли слова о том, что три дня спустя Гарри прогуливался и т. д. Но если он мог уже прогуливаться, – а это, по-видимому, сомнений ад вызывало, – то почему он прогуливался не по променаду в Танбридж-Уэлзе с леди Марией Эсмонд? Его плечо зажило, его здоровье полностью восстановилось, и у него, как мы знаем, не было даже второго кафтана, так что он пользовался гардеробом полковника. Казалось бы, молодой человек, оказавшийся в подобном положении, не имел ни малейшего права медлить в Окхерсте, когда долг, приличия, любовь, родственная почтительность, нежное сердце, томившееся в разлуке с ним, и, наконец, прачка – все призывало его поспешить в Танбридж-Уэлз. Так почему же он не откликался на этот зов – уж не влюбился ли он в одну из дочерей дома? Но на это мы сразу можем ответить – «нет». Так неужели ему просто не хотелось ехать? Что, если за эти два дня злодейский замысел его тетушки преуспел и его недавняя любовь была убита ее ядовитыми намеками, точно Прекрасная Розамунда – ядом царственной и законной супруги своего возлюбленного? Неужто Геро зажигает светильник и готовит ужин, а Леандр тем временем приятно проводит время в обществе других красавиц и вовсе не собирается никуда плыть? Добрые сердца не могли не исполниться жалости к леди Марии Эсмонд с той минуты, когда близкая родственница нанесла ей этот коварный удар в спину. Я знаю, что леди Мария не лишена недостатков – а к тому же носит накладные волосы и… неважно что. Но когда женщина несчастна – неужели мы не пожалеем ее? Когда девица достигает определенных лет – неужели мы будем смеяться над ней из-за ее возраста? Несомненно, общество старухи-тетки и собственное злосчастное заблуждение делают жизнь леди Марии Эсмонд в Танбридж-Уэлзе не слишком приятной. Ее некому защитить. Она в полной власти госпожи Беатрисы. Леди Мария бедна и надеется, что тетушка о ней позаботится. У леди Марии есть кое-какие тайны, которые старуха знает и пользуется этим, чтобы держать ее в руках. Я, например, преисполняюсь жалости и сочувствия, когда думаю теперь о леди Марии. Представьте себе, как она одинока, как терзает ее эта старуха! Нарисуйте и своем воображении эту древнюю Андромеду (с вашего разрешения, мы не станем лишать ее пышных локонов, ниспадающих на плечи), прикованную к скале на горе Ефраим и отданную на растерзание этому дракону-баронессе. На помощь, Персей! Спеши на окрыленных ногах, рази сверкающим мечом! Но Персей нисколько не торопится. Дракон может день изо дня мучить Андромеду в свое удовольствие.

Гарри Уорингтон, который сразу забыл бы про свое вывихнутое и вправленное плечо, если бы ему предстояло отправиться на охоту, откладывал свой отъезд из Окхерста со дня на день, и с каждым днем приютившая его добрая семья нравилась ему все больше. Пожалуй, со смерти деда ему ни разу не довелось быть в таком прекрасном обществе. Его жизнь проходила среди виргинских помещиков, любителей лисьей травли, и он охотно водил с ними дружбу, ездил на их лошадях, принимал участие в их заботах и забавах и прикладывался к их застольной чаше. Дамы – знакомые его матери и его собственные – были, без сомнения, чрезвычайно благовоспитанными, тонными и благочестивыми, но при этом несколько ограниченными. Ведь его родной дом был таким крохотным со всей своей церемонностью, своим игрушечным этикетом и игрушечными интригами, мелким угодничеством, мелкими сплетнями и болтовней. Только покинув этот мирок, он некоторое время спустя понял, какой узкой и стесненной была его прежняя жизнь. Конечно, он не был пленником. У него были собаки и лошади, он мог охотиться на птиц и травить зверя по всем окрестностям, но дома властвовала его миниатюрная мать, и, возвращаясь домой, он должен был во всем подчиняться ее воле.

А здесь он оказался в дружном кружке, где все было несравненно веселее, приятнее, свободнее. Здесь он жил рядом с супругами, которые знали свет, хотя и удалились от него, которые с юности умели ценить не только хорошую книгу, но и хорошую компанию – живые книги, знакомство с которыми очень приятно, а иногда и очень поучительно. Общество обладает, во всяком случае, одним прекрасным качеством: оно отучает нас от самодовольства, показывая нам наше ничтожество, и сводит нас с теми, кто лучше нас во всех отношениях. Если вы молоды, читатель, то для вашей же пользы, сударь, – или сударыня, поверьте мне: научитесь признавать чужое превосходство и всегда ищите знакомства с такими людьми. Если бы это зависело от меня, то мой сын Томас не был бы первым учеником по латыни и греческому, первым гребцом и силачом своей школы. И для души и для тела мальчика было бы куда лучше, если бы он числился хорошим, но не самым лучшим, чтобы его окружали равные ему по силам соперники и чтобы время от времени ему задавали порядочную трепку, а потом он пожимал бы проучившую его руку. Какой честный человек, будь ему дано право выбрать свой жребий, пожелал бы стать, например, принцем, чтобы в его присутствии все пятились, не смея повернуться к нему спиной, чтобы ему не с кем было разговаривать, кроме угодливых придворных, и весь мир безмолвствовал бы до тех пор, пока ваше высочество не задаст вопрос и не разрешит на него ответить? Среди благ, которые принесло Гарри Уорингтону знакомство с семьей, у чьих ворот судьба сбросила его с лошади, одно из главных заключалось в следующем: он начал постигать всю глубину своего невежества и понял, что в мире есть много людей куда лучше него. Гарри, умевший при случае вести себя надменно, в обществе тех, чье превосходство над собой он признавал, держался с искренней скромностью и почтительностью. Мы уже видели, как преданно он обожал брата и восхищался своим другом, доблестным молодым полковником из Маунт-Вернона, что же касается его каслвудских кузенов, он считал себя по меньшей мере равным им. В своем новом окхерстском знакомом он нашел человека, который прочел столько книг, сколько Гарри и не снилось, который повидал свет и не попал ни в одну из его ловушек, как уцелел и среди сражений и опасностей войны; чье лицо и речь дышали добротой и честностью, – качества же эти всегда вызывали в нашем виргинце инстинктивную симпатию и уважение.

А таких добрых, веселых и приятных женщин, как хозяйка дома и ее дочери, ему еще никогда не приходилось встречать. Они были куда милее дочки преподобного Бродбента, черноглазой девицы, чей смех заглушал ружейные выстрелы. Их манеры были не менее изысканны, чем у каслвудских дам – за исключением госпожи Беатрисы, которая порой бывала величественна, как императрица. Но почему-то после разговоров с госпожой Беатрисой, как пи смешны и интересны были ее истории, у нашего юноши оставался во рту скверный привкус и мир вокруг казался скопищем зла. Его новые знакомые вовсе не были жеманны или чопорны: они смеялись над страницами мистера Фильдинга и рыдали над томами мистера Ричардсона, где попадались шутки и эпизоды, от которых волосы миссис Гранди встали бы дыбом, – и все же их веселая болтовня не оставляла после себя ни малейшей горечи, историйки, которые они рассказывали о тех или иных своих ближних, были забавны, но не ядовиты, в городке их встречали самые приветливые реверансы и поклоны, а их доброта была такой сердечной, такой искренней! Поистине, общество хороших людей – великое благо. Какое великое, Гарри Уорингтон в то время, пожалуй, еще не знал и понял только в дальнейшем, когда его последующий опыт дал ему обильную пищу для сравнений и раскаяния. В жизни беспокойной и бурной это были тихие солнечные дни – два-три счастливых часа, навеки сохранившиеся в памяти. За эти два-три счастливых часа ничего особенного не произошло. Сладкий сон, приятное пробуждение, дружеские слова привета, безмятежное времяпрепровождение. Ограда старинного дома, казалось, надежно защищала его от зол мира, оставшегося снаружи, и его обитатели были словно лучше других людей, добрее, чище душой. Гарри не был влюблен. О нет, нисколько! Ни в шаловливую Этти, ни в кроткую Теодозию. Но когда настало время уезжать, он крепко пожал руки им обеим и почувствовал, что очень их любит. Он пожалел, что так и не познакомился с их братьями, – какие это, наверное, прекрасные юноши! Что же касается миссис Ламберт, то она, прощаясь с ним, расчувствовалась так, будто он был последним томом «Клариссы Гарлоу».

– Он очень добр и прямодушен, – сказала Тео с грустью, когда они смотрели вслед Гарри и полковнику Ламберту, которые в сопровождении слуг поскакали по дороге к Уэстерему.

– Теперь я вовсе не считаю его глупым, – объявила Этти, – и, маменька, он правда похож на волшебного лебедя.

– Мы словно проводили кого-то из ваших братьев, – вздохнула маменька.

– Да, – печально сказала Тео.

– Я рада, что папенька проводит его до Уэстерема, – снова заговорила мисс Этти, – и что он купил лошадь у фермера Бригса. Очень жалко, что он поехал к своим Каслвудским родственницам. Право же, госпожа Бернштейн очень гадкая старуха. Я бы не удивилась, если бы она тогда улетела отсюда на своей клюке.

– Этти, замолчи!

– Вы думаете, она поплыла бы, если бы ее для проверки бросили в пруд, как бедную матушку Хели в Элмхерсте? А другая старушка, кажется, очень к нему привязана – та, с белокурой tour [289] . У нее был очень печальный вид, когда она уезжала, но госпожа Бернштейн зацепила ее клюкой, и ей пришлось сесть в карету. И пусть, Тео! Я знаю, что она гадкая старуха. Ты всех считаешь хорошими просто потому, что сама никогда ничего плохого не делаешь.

– Моя Тео правда очень хорошая девочка, – сказала миссис Ламберт, с любовью посмотрев на дочерей.

– Тогда почему мы называем ее жалкой грешницей?

– Потому что все мы – жалкие грешники, милочка.

– Как, и папонька тоже? Вы ведь не думаете этого! – воскликнула мисс Эстер, и миссис Ламберт лишь с трудом удержалась от того, чтобы согласиться с ней.

– А что вы велели Джону передать черному слуге мистера Уорингтона?

И маменька не без смущения призналась, что в свертке была бутылка домашней настойки и пирог, который по ее приказу испекла Бетти.

– Право же, милочки, он мне стал почти как сын, а вы знаете, что наши мальчики всегда рады взять с собой в школу или в колледж такой пирожок.

Глава XXIV. Из Окхерста в Танбридж

Миссис Ламберт махала белоснежным платочком вслед всадникам и вместе с дочками смотрела, как те неторопливо проехали первые сотни ярдов своего пути и исчезли за поворотом дороги, где росло несколько деревьев. Сколько раз добрая женщина видела, как за этой купой лип скрывались из вида самые дорогие ей люди! Муж, отправлявшийся навстречу битвам и опасностям, сыновья, уезжавшие в школу, – каждый в свой черед исчезал за этими зелеными деревьями, чтобы с соизволения небес вернуться в назначенный срок и принести любящей маленькой семье радость и счастье. Не говоря уж о женской природе вообще (а она, разумеется, много этому содействует), досуг и созерцательная жизнь, которую ведут у домашнего очага наши женщины, взращивают в их душах нежность и верность. Когда мужья, братья и сыновья уезжают, в распоряжении женщин остается весь день, чтобы думать о них, и о следующем дне, и о следующем, когда обязательно придет письмо, – и так без конца. Можно подняться в опустевшую спальню, где еще вчера спал ее сын и постель хранит отпечаток его саквояжа. В передней на стене висит его хлыстик, в углу стоят удочка и корзинка для рыбы – немые свидетели быстро промчавшихся радостей. За обедом на десерт подают вишневый пирог, половину которого, несмотря на свою печаль, скушал перед отъездом наш дорогой мальчик в обществе двух плачущих сестренок. Когда читается вечерняя молитва, звонкий голос нашего школьника уже не присоединяется к ней в положенных местах. Наступает полночь, принося с собой нерушимую тишину, а любящая мать лежит без сна и думает о своем птенце, выпорхнувшем из родимого гнезда. Занимается заря, дом и каникулы остались в прошлом, и вновь его ждут тяжкие труды. Вот почему эти шелестящие липы были как бы ширмой, загораживающей широкий мир от наших окхерстских знакомок. Добросердечная миссис Ламберт всегда становилась молчаливой и задумчивой, если случайно оказывалась вблизи этих деревьев, гуляя с дочерьми в отсутствие мужа и сыновей. Она говаривала, что хотела бы вырезать их имена на серебристо-серых стволах, связав их «узлом любящих сердец», согласно тогдашнему милому обычаю, а мисс Тео, сочинявшая весьма изящные стихи, написала об этих деревьях элегию, которую восхищенная мать не замедлила послать в какой-то альманах.

– Теперь нас из дома уже не видно, – взмахнув на прощанье шляпой, сказал полковник Ламберт, когда он и его молодой спутник проехали мимо вышеупомянутых лип. – Я знаю, моя жена не отойдет от окна, пока мы не минуем этот поворот. Надеюсь, вы не в последний раз видите эти деревья и наш дом, мистер Уорингтон. А если тогда вернутся и мальчики, вы, наверное, проведете время повеселее.

– Я и так был совершенно счастлив в вашем доме, сэр, – ответил мистер Уорингтон. – Не сочтите за дерзость, если я скажу, что у меня такое чувство, будто я расстаюсь с давними и дорогими друзьями.

– У моего друга, в чьем доме мы будем сегодня ужинать, есть сын, также старинный друг нашей семьи, и моя жена, неисправимая сваха, мечтала устроить брак между ним и одной из наших дочек, только полковник взял да и влюбился в совсем постороннюю девицу.

– A! – заметил со вздохом мистер Уорингтон.

– Не он первый, не он последний. Были храбрые воины и до Агамемнона.

– Прошу прощения, сэр. Этого джентльмена зовут Аг… Ага… я не совсем расслышал, – смиренно осведомился юный спутник мистера Ламберта.

– Нет. Его зовут Джеймс Вулф, – с улыбкой ответил полковник. – Он еще очень молод. Во всяком случае, ему совсем недавно исполнилось тридцать. Он самый молодой подполковник в нашей армии, если, конечно, исключить отпрысков знатных фамилий, которые получают повышения в чинах быстрее нас, простых смертных.

– Ну, разумеется, – ответил его юный спутник, чьи взгляды на права и привилегии знати были самыми колониальными.

– И я видел, как он отдавал распоряжения капитанам, – и очень храбрым ветеранам к тому же, – которые были старше его лет на тридцать, но не имели его заслуг и не сделали такой карьеры. Однако никто ему не завидует, потому что почти все мы готовы признать его превосходство. Его любят все солдаты в нашем полку, а он знает имя каждого из них. Он не только прекрасный офицер, но и очень образованный человек и знает много языков.

– Ах, сэр! – сказал Гарри Уорингтон со смиренным вздохом. – Я чувствую, что потратил свои молодые годы без толку и приехал в Англию жалким невеждой. Будь жив, мой дорогой брат, он с большей честью сумел бы представить здесь нашу семью, да и нашу колонию тоже. Джордж был очень образован. Джордж был музыкантом. Джордж разговаривал с самыми учеными людьми у нас дома, как с равными, и думаю, что и здесь он не ударил бы в грязь лицом. Вы знаете, сэр, я рад, что приехал на родину, а главное, познакомился с вами, хотя бы потому, что понял, какой я невежественный человек.

– Если вы действительно это поняли, то уже многому научились, – сказал полковник с улыбкой.

– Дома, и особенно в последнее время, с тех пор как мы потеряли моего дорогого брата, я воображал о себе невесть что, а все кругом, без сомнения, мне льстили. Теперь я поумнел… то есть, надеюсь, что поумнел, хотя, возможно, это вовсе не так, а просто я опять хвастаю. Видите ли, сэр, у нас в колонии джентльмены мало в чем осведомлены, кроме собак, лошадей, пари да азартных игр. Вот если бы я в книгах разбирался так же хорошо, как во всем этом.

– Ну, лошади и собаки по-своему тоже прекрасные книги, и благодаря им мы узнаем немало истин. У некоторых людей нет склонности к учености, но их необразованность не мешает им быть достойными гражданами своего отечества и джентльменами. Да кто мы все такие, чтобы быть особенно учеными ц мудрыми или занимать в мире первое место? Его королевское высочество главнокомандующий, Мартин Ламберт – полковник, а Джек Хаит, который трусит позади нас, был солдатом, а теперь он – честный и достойный грум. Пока мы все, каждый на своем месте, стараемся как можно лучше выполнять свои обязанности, то не имеет никакого значения, высоко это место или низко. Да и как мы можем знать, что высоко, а что низко? И скребница Джека, и мои эполеты, и жезл его высочества могут оказаться в конце концов равными между собой. Когда я вступал в жизнь, et militavi non sine [290] – неважно чего, – я грезил славой а почестями, а теперь я думаю только о своем долге и о тех, с кем мы расстались час назад. Пришпорим-ка лошадей, иначе мы доберемся до Уэстерема только к ночи.

В Уэстереме наших двух друзей приветливо встретили величественная хозяйка дома, ее супруг, старый ветеран, прекрасно помнивший все события сорокапятилетней давности, когда он начинал службу, и сын этой четы, подполковник полка Кингсли, расквартированного тогда в Мейдстоне, откуда он приехал навестить родителей. Гарри с некоторым любопытством поглядел на этого офицера, который, несмотря на свою молодость, участвовал в стольких кампаниях и пользовался столь высокой репутацией. Его никак нельзя было назвать красивым. Он был очень худощав и бледен, рыжеволос и скуласт. Однако его искренняя учтивость со старшими, сердечность с друзьями и живость его разговора скоро заставляли забыть про его некрасивое лицо, а некоторым оно даже начинало казаться прекрасным.

Мистер Уорингтон едет в Танбридж? Их Джеймс составит ему компанию, сказала за ужином хозяйка дома и что-то шепнула полковнику Ламберту, который лукаво улыбнулся и многозначительно подмигнул. Затем полковник попросил вина и предложил выпить за здоровье мисс Лоутер.

– От всего сердца, – пылко воскликнул полковник Джеймс и осушил бокал до последней капли. Маменька же шепнула своему старому другу, что Джеймс и упомянутая девица намерены сочетаться браком и что она происходит из знаменитого на севере Англии рода Лоутеров.

– Да будь она хоть дочерью Карла Великого, – воскликнул полковник Ламберт, – все равно такая невеста не была бы слишком хороша для Джеймса Вулфа и для сына его матери!

– Если бы мистер Ламберт был с ней знаком, он не сказал бы этого, объявил молодой полковник.

– О, конечно! Она – бесценная жемчужина, а ты – полное ничтожество, вскричала его мать. – Нет, я согласна с полковником Ламбертом, и принеси она тебе в приданое хоть весь Камберленд, я бы сказала, что Джеймс меньшего и не заслуживает. Вот так они все, мистер Уорингтон. Мы выхаживаем наших детей от лихорадок, кори, коклюша и оспы, мы отпускаем их в армию и по ночам не смыкаем глаз от страшных мыслей, мы горюем в разлуке с ними, а они приезжают домой на неделю-две в год или, может быть, раз в десять лет, чтобы после всех наших забот и тревог вдруг появилась девушка с красивыми глазами и наш мальчик покинул нас навсегда и даже не вспоминал про нас.

– Но скажи, пожалуйста, душенька, как же ты сама вышла замуж за отца Джеймса? – осведомился старший полковник Вулф. – Почему ты не осталась дома ее своими родителями?

– Наверное, потому, что отец Джеймса страдал подагрой и за ним некому было ухаживать, а вовсе не потому, что он мне хоть чуточку нравился, ответила его супруга; и в такой непринужденной и шутливой беседе вечер незаметно подошел к концу.

Наутро полковник Ламберт после многих любезных изъявлений дружбы расстался со своим недавним гостем и, поручив молодого виргинца заботам мистера Вулфа, повернул коня домой, а молодые люди поскакали в Танбридж-Уэлз. Вулф торопился добраться туда как можно скорее, но Гарри Уорингтон, пожалуй, не разделял его нетерпения – более того, его мысли с тоской следовали за полковников Ламбертом, возвращавшимся домой, и ему больше всего хотелось бы вновь очутиться в Окхерсте, где он провел три тихих и счастливых дня. Мистер Вулф был вполне согласен с пылкими похвалами, которые Гарри расточал мистеру Ламберту, его жене, дочерям и всей этой прекрасной семье.

– Я считаю теперь, что высший предел всякого честолюбия – это прожить жизнь так, как прожил ее полковник Ламберт, заслуживший всеобщее уважение, заметил Вулф.

– А слава и честь? – спросил Уорингтон. – Разве они ничего не значат и вы не хотите их добиться?

– Когда-то я мечтал только о них, – ответил полковник, который давно уже представлял себе счастье совсем по-иному. – Но теперь мои желания стали много скромнее. Я служу в армии с четырнадцати лет. Мне пришлось познакомиться почти со всеми обязанностями, связанными с моей профессией. Я знаю все гарнизонные города нашей страны и имел честь принимать участие во всех кампаниях последних десяти лет. Нет таких обязанностей офицера, каких мне не случалось исполнять, – я только не командовал армией, на что человек моих лет, конечно, надеяться не может, и теперь меня больше всего влекут покой и книги, я хочу иметь любящую жену и нянчить своих детей. Вот какой элизиум манит меня, мистер Уорингтон. Истинная любовь лучше славы, а тихий семейный очаг, у которого сидит избранница твоего сердца, – это величайшее благо, какое только могут ниспослать нам боги.

Гарри представил себе картину, нарисованную его спутником. Он ответил «да», но, по-видимому, произнес это подтверждение без особой горячности, так как собеседник поглядел на его лицо и сказал:

– Вы говорите «да» так, словно семейный очаг и любимая женщина не кажутся вам особенно привлекательной мечтой. – Видите ли, полковник, пока человек молод, он, наверное, может найти многое другое, более привлекательное. Вы шестнадцать лет сами себе хозяин, а я всего несколько месяцев, как вышел из-под материнской опеки. Когда я проделаю одну-две кампании, а то и шесть, как вы, когда я заслужу такую же славу, как мистер Вулф, и заставлю людей говорить обо мне, тогда я, быть может, и захочу удалиться от света.

На эти слова мистер Вулф, чье сердце было полно совсем иными чувствами, ответил новыми восхвалениями радостей супружества и принялся превозносить красоту и достоинства своей возлюбленной: тема эта была чрезвычайно интересна для него, но, пожалуй, не для его слушателя, чьи взгляды на брачную жизнь – если он позволил себе обзавестись таковыми – были несколько меланхоличны и унылы. Прекрасный летний день начинал клониться к вечеру, когда они достигли цели своей поездки, которая прошла мирно и благополучно, если не считать одного промаха Гарри Уорингтона: в нескольких милях от Танбридж-Уэлза их окликнули два всадника, и он собирался было ринуться на них с пистолетом, полагая, что перед ними разбойники. Однако полковник Вулф со смехом попросил мистера Уорингтона убрать пистолет в седельную сумку, так как всадники эти – всего лишь агенты хозяина гостиницы, а вовсе не грабители (если, конечно, откинуть их профессиональное занятие). Гамбо, чья лошадь именно в эту тревожную минуту вздумала понести, после некоторого промедления вернулся, вняв громовым крикам своего господина, и они въехали в городок, оставили лошадей в гостинице, а затем разошлись, чтобы увидеться с теми дамами, ради которых они сюда прибыли.

Мистер Уорингтон нашел свою тетушку в снятых для нее роскошных апартаментах, где в прихожей расположился целый отряд лондонских лакеев, сопровождавших ее портшез, когда она покидала дом. Баронесса встретила Гарри чрезвычайно ласково. Его кузина миледи Мария отсутствовала, когда он явился, и, право, не могу сказать, был ли молодой человек огорчен тем, что не увидел ее, сумел ли он скрыть свои чувства и догадалась ли о них госпожа Бернштейн.

В гостях у баронессы, когда племянник явился к ней на поклон, сидели две вдовствующие знатные дамы, густо нарумяненные и в пышных фижмах, а также щеголь в богато вышитом кафтане – первый образчик этой породы, который довелось увидеть Гарри. Она представила молодого человека этим особам как своего племянника, того юного виргинского креза, о котором они уже слышали. Она заговорила о его огромном поместье, не уступающем по величине Кенту, но с землей, если верить книгам, куда более плодородной. Она упомянула, что ее сводную сестру, госпожу Эрмонд, у нее на родине называют принцессой Покахонтас. Она без устали расточала похвалы и матери и сыну – их богатству и их душевным достоинствам. Щеголь пожал Гарри руку и выразил восторг по поводу столь приятного знакомства. Дамы наговорили о нем ею тетушке множество лестных вещей, и притом столь громко, что молодой человек совсем смутился от их комплиментов. Затем они удалились, чтобы оповестить танбриджское общество о его приезде. Вскоре в городке только и говорили что о богатстве, прекрасных манерах и красоте молодого виргинца.

– Ты не мог бы явиться в более подходящую минуту, мой милый, – сообщила баронесса племяннику, когда ее гости после бесконечных реверансов и поклонов наконец ушли. – Эти трое – самые заядлые разносчики новостей на здешних водах. Они протрубят о твоих достоинствах всюду, где сегодня побывают. Я представила тебя таким образом уже сотне людей и – господи, прости мне! насочиняла множество небылиц о географии Виргинии, когда описывала твое поместье. Оно и правда очень велико, но боюсь, я его еще увеличила. Я снабдила его всевозможными редкостными зверями, богатейшими рудниками, пряностями – а может быть, и алмазами, право, не помню. Что же до негров, то с моей легкой руки их у твоей матери появились легионы, да, собственно говоря, она у меня стала настоящей владетельной принцессой, правящей великолепным краем. Так, впрочем, оно и есть – я не могу с точностью до нескольких сотен тысяч фунтов назвать ее годовой доход, но, во всяком случае, он очень велик, в этом я не сомневаюсь. Итак, сударь, будьте готовы к тому, что с вами тут станут обходиться, как с наследником этой царственной дамы. Постарайтесь, чтобы у вас не закружилась голова. С этого дня вам будут льстить так, как никогда еще не льстили.

– Но к чему все это, сударыня? – осведомился молодой человек. – Я не понимаю, с какой стати я должен слыть столь богатым и зачем мне вся эта лесть.

– Во-первых, сударь, вы не должны опровергать слова своей старухи-тетки, которая вовсе не желает оказаться в глупом положении перед лицом общества. Что до вашей репутации богача, то она был а уже почти создана, когда мы только приехали сюда. Одна лондонская газета каким-то образом прослышала про тебя и подробно описала богатства некоего юного виргинского джентльмена, который недавно прибыл в Англию и доводится кузеном лорду Каслвуду. Ты сказочно богат и никак этого изменить не можешь. Все сгорают желанием с тобой познакомиться. Завтра утром ты отправишься в церковь и увидишь, как все прихожане оторвутся от молитвенников и псалтырей, чтобы поклониться золотому тельцу, воплотившемуся в твоей особе. Неужели ты хотел бы, чтобы я рассеяла их заблуждение и говорила дурно о моих кровных родственниках?

– Но какая мне польза от того, что меня будут считать богатым? спросил Гарри.

– Ты вступаешь в свет, и золотой ключ отомкнет перед тобой почти все двери. Слыть богатым – это не хуже, чем быть богатым. И тебе вовсе не надо тратить много денег. Люди будут говорить, что ты бережешь деньги, и репутация скупца пойдет тебе вовсе не во вред, а во благо. Вот увидишь, как маменьки будут тебе улыбаться, а дочки – делать реверансы! Чему ты удивляешься? Когда я была молода, я поступала, как все, и предпринимала не одну и не две отчаянные попытки сделать хорошую партию. Твоя бедная бабка, которая, конечно, была святой во плоти, если только посмотреть сквозь пальцы на ее несколько ревнивый нрав, постоянно бранила меня за суетность. Суетность, мой милый! Но разве свет не суетен? И мы должны поступать так, как он нас учит, и ничего не давать даром. Мистер Генри Эсмонд-Уорингтон, хоть я и старуха, но первые два имени я не могу не любить, в чем и готова сознаться, – сам по себе и здесь и в Лондоне не привлек бы ничьего внимания. Наше покровительство мало чем ему помогло бы. Наша семья не пользуется большим кредитом, да и – entre nous [291] – хорошей репутацией. Полагаю, тебе известно, что в сорок пятом году Каслвуд сильно себя скомпрометировал, а с тех пор игра его совсем разорила?

Гарри ничего не знал ни о прошлом лорда Каслвуда, ни о его репутации.

– Терять ему было почти нечего, но он сумел потерять значительно больше – его злополучное поместье заложено и перезаложено. Он придумывал все возможные средства, чтобы раздобыть денег, – милый мой, иногда его положение бывало настолько отчаянным, что я начинала опасаться за свои бриллианты ж не возила их в Каслвуд.

Говорить подобные вещи о собственном племяннике ужасно, не правда ли? Но ведь ты тоже мой племянник, и свет еще не успел тебя испортить, а поэтому я хочу предостеречь тебя против пороков этого света. Я слышала про твою игру с Уиллом и капелланом, но они не были для тебя опасны – мне даже говорили, что ты их обыграл. Но если бы ты сел играть с Каслвудом, тебе повезло бы меньше – а ты сел бы с ним играть, если бы только твоя старая тетка не приказала ему держаться от тебя подальше.

– Как, сударыня, вы вмешались, чтобы защитить меня?

– Я охранила тебя от его когтей – радуйся, что ты выбрался из логова этого людоеда, сохранив мясо на костях! Мой милый, это самая главная и самая роковая страсть нашей семьи. Мой бедный глупый брат играл, обе его жены играли, а особенно вторая – теперь ей почти не на что жить, кроме как на карточные выигрыши, и в Лондоне она не пропускает ни одного карточного вечера. Я побоялась бы оставить тебя с ней в Каслвуде – страсть к игре владеет всеми ими, и они набросились бы на тебя и ограбили бы дочиста, а потом передрались бы друг с другом из-за добычи. Если не считать его придворной синекуры, у моего бедного племянника нет ничего; таков же удел и Уилла, и Марии, и ее сестры.

– А они тоже любят играть в карты?

– Нет. Не будем несправедливы к бедняжке Молли, она не азартна, но малютка Фанни в Лондоне бывает готова поставить на карту собственные глаза. Мне хорошо знакома эта страсть, сударь, и не делайте такого удивленного лица, я переболела ею, как в детстве – корью, и еще не совсем вылечилась. Ведь у несчастной старухи нет иных развлечений. Сегодня вечером ты увидишь настоящую игру. Тшш, мой милый! Именно этого мне и недоставало, оттого-то я и захандрила в Каслвуде! Выигрывать у моих племянниц и их матушки мне нет никакой радости. Они ведь не заплатили бы свой проигрыш. Лучше предупредить тебя заранее, мой милый, чтобы это открытие меньше тебя поразило. Я не могу жить без карт, вот и вся правда!

Еще несколько дней назад, гостя у своих каслвудских родственников, Гарри, который сам любил карты, петушиные бои, пари и другие столь же азартные развлечения, весьма возможно, только посмеялся бы над этим признанием. Семья, в лоне которой он очутился, привыкла смеяться над очень многим, и в том числе над тем, что другим людям вовсе не кажется смешным. Верность и честь служили предметом насмешек, чужая чистая жизнь подвергалась сомнению, эгоизм провозглашался всеобщим свойством, священные обязанности презрительно осмеивались, а порок шутливо оправдывался. Они не были фарисеями, не притворялись лицемерно поклонниками добродетели, не бросали камней в разоблаченных грешников – они улыбались, пожимали плечами и шли дальше своей дорогой. Члены этой семьи не стремились казаться лучше своих ближних, которых от всего сердца презирали, они поддерживали дружеское знакомство с людьми, о которых, как и о их женах, рассказывали такие пикантные, такие смешные историйки, они брали свою долю удовольствий или добычи, которая им попадалась, и жили нынешним днем, пока он не оказывался их последним днем на земле. Разумеется, теперь подобных людей нет вовсе, и за последние сто лет человеческая натура чрезвычайно изменилась. Во всяком случае, карточная игра почти вышла из моды – в этом нет никаких сомнений, и в Лондоне не наберется и шести светских дам, которые знали бы разницу между мизером и ремизом.

– Как смертельно скучны, наверное, показались тебе провинциалы, у которых нам пришлось тебя оставить, – впрочем, эти дикари отнеслись к тебе, дитя, с большой добротой! – заметила госпожа де Бернштейн, ласково погладив молодого человека по щеке еще красивой рукой.

– Они были очень добры и вовсе не скучны, сударыня! По-моему, в мире трудно найти людей лучше, – ответил Гарри, покраснев. Тон тетушки был ему неприятен. Он не мог стерпеть, чтобы кто-нибудь говорил или думал о его новых друзьях без уважения. Ему не хотелось, чтобы они оказались в таком обществе.

Властная и вспыльчивая старая дама обиделась было на его дерзость, но тут ей в голову пришла новая мысль. «Эти две девочки, – подумала она, интересный больной… привлекательный незнакомец… ну конечно, он влюбился в одну из них!» Госпожа Бернштейн обернулась и бросила насмешливый взгляд на леди Марию, которая в эту минуту вошла в комнату.

Глава XXV. Новые знакомства

Кузина Мария вошла в сопровождении двух посыльных, нагруженных корзинами с цветами, которыми предстояло украсить гостиную госпожи де Бернштейн перед тем, как начнется съезд приглашенных на этот вечер. Три лакея в ливреях, щедро украшенных золотым шнуром, расставили шесть карточных столиков. Дворецкий в черном кафтане, в парике с кошельком и пышных кружевных манжетах, величественный, словно на боку у него висела шпага, явился вслед за слугами, которые принесли связки свечей, и принялся вставлять по две свечи в канделябры на столиках, а также в серебряные бра над дубовыми панелями, позолоченными лучами заходящего солнца, как и зеленые лужайки за окном, скалы, купы деревьев и озаренные вечерним светом дома. По лужайкам, испещряя их пятнами теней, прогуливались группы разноцветных фигур в фижмах, пудреных париках и парче. Напротив окон баронессы располагалась открытая галерея и Променад, где всегда царило оживление, шаркали бесчисленные подошвы, слышался нестройный хор голосов. Рядом играл оркестр, услаждая слух съехавшихся на воды. Парадная гостиная госпожи Бернштейн могла бы не подойти отшельнику или любителю наук, но те, кому нравятся оживленная суматоха, веселье, яркий свет и возможность видеть все, что происходит в этом нарядном многолюдном городке, не могли бы отыскать лучшей квартиры. А когда ее окна освещались, публика, прогуливавшаяся внизу, понимала, что ее милость дома и устраивает карточный вечер, на который совсем нетрудно получить приглашение. Да, кстати, о былых временах: мне кажется, ночная жизнь светского общества сто лет назад была довольно темной. Тогда в гостиных зажигалось не более одной восковой свечи там, где теперь их горят десятки, не говоря уж о газовых рожках и чудесном новом освещении клубов. Отвратительные, оплывающие сальные огарки чадили и коптили в коридорах. В каждом театре имелась важная должность гасителя свечей. Взгляните-ка на картины Хогарта! Как они темны, а его пирушки словно покрыты копотью сальных свечей. В «Модном браке» в пышной анфиладе гостиных виконта Мота, где он и его супруга, когда разъехались их гости, сидят, зевая вслед отчаявшемуся управителю, можно насчитать не более восьми свечей – по одной на двух карточных столах и шесть в медной люстре. Когда теперь Джон Брифлес, адвокат без практики, приглашает друзей на устрицы к себе на квартиру в Колодезном дворе в Темпле, он зажигает вдвое больше свечей. Так будем утешаться мыслью, что Людовик XIV во всей славе своей устраивал блистательные праздники во мраке, и благословим мистера Прайса и других светоносцев за то, что они уничтожили гнусное баранье сало нашей юности.

Итак, Мария, явившись с цветами (сама – прекраснейший цветок), принялась расставлять по вазам розы, турецкие гвоздики и прочее, украшая комнату со всем присущим ей уменьем. Она медлила в томном раздумье то над широкой чашей, то над кувшинчиком с драконом, тайком бросая робкие взгляды на юного кузена Генри, чей румянец пошел бы любой девушке, и вы могли бы предположить, что она замыслила дождаться ухода тетушки; однако баронесса и не думала подниматься с кресла: сжимая в руке палку с изогнутой черепаховой ручкой, она отдавала слугам властные распоряжения и строго выговаривала им Джону за заплатку на чулке, Тому за чересчур щедро насаленные букли, и так далее, и тому подобное, держа их в страхе и трепете. Еще одно отступление касательно судьбы бедных Джеймсов прошлого века: Джеймсы спали по двое в одной кровати, по четверо в одной комнате – чаще всего каморке в подвале – и мылись в деревянных лоханях, каких в нашем Лондоне уже не увидишь – разве что в казармах пешей гвардии ее величества.

Если Мария мечтала о разговоре наедине, ее нежному сердцу было суждено разочарование.

– Где ты думаешь обедать, Гарри? – спросила госпожа де Бернштейн. – Нам с племянницей Марией подадут в малую гостиную цыпленка, а тебе следует столоваться в лучшей ресторации. В «Белом Коне» обед подают в три, и через минуту-другую мы услышим тамошний колокол. И запомните, сударь, вам не следует бояться расходов – ведите себя, как сын принцессы Покахонтас. Твой багаж отправлен на квартиру, которую я сняла для тебя. Молодому человеку незачем проводить все свое время в обществе двух старух. Не так ли, Мария?

– Да, – ответила леди Мария, опуская кроткий взор, а в глазах баронессы вспыхнуло торжество. По-моему, последние пять-шесть дней дракон не щадил Андромеды, и если бы Персей отрубил его жестокую голову, это было бы извинительное драконоубийство. Но с ним не было ни меча, ни щита, и он лишь рассеянно следил, как лакеи в коричнево-голубых ливреях снуют по комнате, скрипя башмаками.

– Когда в Танбридж-Уэлз съезжается избранное общество, сюда перебираются хорошие лондонские портные и торговцы материями. Тебе следует побывать у них, мой милый, потому что твой костюм не слишком моден. Чуточку кружев…

– Я не могу снять траура, сударыня, – возразил молодой человек, поглядев на свой черный кафтан.

– Вздор, сударь! – вскричала старуха, оперлась на трость и, зашуршав юбками, поднялась с кресла. – Носите траур по своему брату хоть до скончания века, если вам нравится. Я не собираюсь вам мешать. Я хочу только, чтобы вы одевались и вели себя, как принято, и были бы достойны своего имени.

– Сударыня, – величественно ответил мистер Уорингтон. – Насколько мне известно, я его еще ничем не опозорил!

Почему старая дама вдруг умолкла и вздрогнула, словно ее ударили? Пусть прошлое хоронит своих мертвецов. У нее с Гарри случалось немало таких стычек, когда шпаги скрещивались, нанося и парируя молниеносные удары. И Гарри нравился ей ничуть не меньше оттого, что у него хватало смелости ей перечить.

– В том, что ты станешь носить рубашку из более тонкого полотна, право же, нет ничего позорного! – сказала она с принужденным смехом.

Гарри поклонился и покраснел. Рубашка эта была одним из тех скромных подарков, которые он получил от своих окхерстовских друзей. Ему почему-то было приятно носить ее и с бесконечной нежностью вспоминать этих новых его друзей, таких хороших, чистых сердцем, простых и добрых; пока рубашка была на нем, он чувствовал, что никакое зло не может его коснуться. Он сказал, что пойдет к себе на квартиру и вернется, надев самое тонкое свое белье.

– Возвращайтесь, возвращайтесь, сударь, – сказала госпожа Бернштейн. И если наши гости еще не прибудут, мы с Марией подыщем для вас кружева!

И баронесса отрядила одного из лакеев проводить молодого виргинца в его новое жилище.

Оказалось, что Гарри ждали там не только обширные и прекрасно убранные комнаты, но и грум, желавший поступить на службу к его милости, а также лакей – на случай, если он захочет нанять камердинера для мистера Гамбо. Не успел он пробыть у себя и нескольких минут, как к нему явились посланцы лондонского портного и сапожника с карточками и почтительными приветствиями от своих хозяев господ Ренье и Тулла. Гамбо уже приготовил самый лучший костюм из всего его скромного гардероба и самое топкое белье, каким только бережливая виргинская мать снабдила своего сына. Перед глазами Гарри встала картина родного дома среди зимних снегов, когда в камине трещали огромные поленья, а у огня тихо и чинно склонялись над шитьем его мать, миссис Маунтин и маленькая Фанни. И юноше впервые пришло в голову, что сшитая дома одежда может быть недостаточно щегольской, а белье из домашнего полотна недостаточно тонким. Неужели он может устыдиться того, что принадлежит ему, и того, что он привез из Каслвуда? Странно! Простодушные обитатели этого последнего были неизменно довольны и горды всем, что делалось, говорилось или изготовлялось в Каслвуде, и госпожа Эсмонд, отправляя сына в Англию, полагала, что он экипирован не хуже любого молодого вельможи. Конечно, его платье могло быть более модным, да и сшито получше, однако, когда молодой человек, завершив свой туалет, вышел из дома, он выглядел вполне сносно. Гамбо подозвал портшез и важно зашагал рядом: и так они добрались до ресторации, где Гарри намеревался пообедать.

Там он думал найти щеголя, с которым познакомился в этот день у тетушки, так как тот сообщил ему, что за табльдотом в «Белом Коне» собирается лучшее общество Танбриджа. Гарри поспешил назвать имя своего нового друга хозяину заведения, но хозяин и половые, улыбаясь и кланяясь, проводили его в залу, заверили его милость, что его милости не требуется никаких рекомендаций, кроме его собственной, помогли ему повесить плащ и шпагу на колышек, осведомились, желает ли он пить за обедом бургундское, понтак или шампанское, и подвели его к столу.

Хотя «Белый Конь» и был самой модной ресторацией городка, в этот день зала пустовала, и хозяин заведения мосье Барбо уведомил Гарри, что нынче на Саммер-Хилле устраивается большое празднество и почти все посетители вод отбыли туда. И правда, за столом, кроме Гарри, сидело лишь четверо джентльменов. Двое из них уже кончили обедать и допивали вино, а остальные двое – люди совсем молодые – только приступили к трапезе, и хозяин, проходя мимо, вероятно, шепнул им имя новоприбывшего гостя, так как они поглядели на Гарри с видимым интересом и слегка ему поклонились через стол, когда улыбающийся хозяин упорхнул, чтобы заняться обедом молодого виргинца.

Мистер Уорингтон поклонился в ответ на приветствие двух молодых людей, которые выразили свое удовольствие по поводу его приезда сюда и надежду, что Танбридж при ближайшем знакомстве ему понравится. Тут они усмехнулись и обменялись лукавыми взглядами, смысла которых Гарри не понял, как не понял и того, почему они многозначительно посмотрели на двух других посетителей, сидевших за вином.

Один из этих последних носил несколько потрепанный бархатный кафтан с пышными кружевами и вышивками, а необычайно длинная косица его парика была уложена в кошелек. Его собеседник, которого он пронзительным голосом называл «ваше сиятельство» и «милорд», был низенький сутулый человек с мохнатыми бровями и крючковатым носом. Милорд, продолжая попивать вино, едва поглядел на Гарри, а потом повернулся к своему сотрапезнику.

– Итак, вы знакомы с племянником старухи, с крезом, который только что приехал сюда?

– Тут тебе и конец, Джек! – заметил один молодой джентльмен другому.

– Да, я этого наречия так и не постиг, – согласился Джек. Дело в том, что те двое говорили по-французски.

– Без сомнения, любезнейший милорд, – ответил господин с длинной косицей.

– Вы показали редкостное проворство, любезный барон! Он ведь приехал не более двух часов назад. Слуги сказали мне об этом, только когда я сел обедать.

– Но я был знаком с ним прежде! Я часто видел его в Лондоне у баронессы и его кузена графа, – возразил барон.

Тут хозяин, сияя улыбками, подал Гарри благоухающий суп.

– Отведайте, сударь! Сварено по моему собственному рецепту, – сказал он и шепотом сообщил Гарри знаменитое имя вельможи, сидевшего напротив. Гарри поблагодарил мосье Барбо на его родном языке, после чего иностранец обернулся, послал Гарри самую любезную улыбку и объявил:

– Fous bossedez notre langue barfaidement, Monsieur [292] . Когда мистер Уорингтон был в Канаде, ему ни разу не доводилось слышать, чтобы французские слова произносились на такой лад. Он ответил иностранцу поклоном.

– Расскажите мне еще что-нибудь про этого креза, милейший барон, продолжал милорд, говоря со своим собеседником несколько сверху вниз и не обращая на Гарри ни малейшего внимания, что, пожалуй, сильно уязвило юношу.

– Что вы хотели бы услышать от меня, милорд? Этот крез – молодой человек, как все молодые люди. Он высок, как все молодые люди. Он неловок, как все молодью люди. У него черные волосы, как у всех, кто приезжает из Индий. Квартиру ему здесь сняли над игрушечной лавкой миссис Роуз.

«И я тоже живу там, – подумал мистер Уорингтон. – О каком крезе они говорят? А суп очень вкусный!»

– Он путешествует с большой свитой, – продолжал барон, – четверо слуг, две дорожные коляски и двое форейторов. Его камердинер – негр, который спас ему жизнь, когда он в Америке попал в руки дикарей, а теперь и слышать не хочет, чтобы его отпустили на свободу. Он упорно носит траур по брате, от которого унаследовал свои владения.

– А вас разве что-нибудь могло бы утешить, если бы ваш брат умер, милейший кавалер? – воскликнул пожилой джентльмен.

– О, милорд! Его имение! – ответил иностранец. – Как вам известно, оно не так уж мало.

– Ваш брат живет на доходы с родового имения, которое, как вы мне говорили, очень велико, а вы – своими трудами, дражайший кавалер.

– Милорд! – вскричал иностранец, которого его собеседник стал теперь называть кавалером.

– Своими трудами и умом, что гораздо благороднее! А вы будете нынче у баронессы? Она ведь, кажется, немного вам сродни?

– Я вновь не понимаю вас, ваше сиятельство, – с досадой ответил его собеседник.

– Но как же! Она – очень умная женщина, знатного происхождения, испытала невероятные приключения, почти без принципов (тут, к счастью, вы имеете перед ней преимущество). Но что до этого нам, людям света? Без сомнения, вы пойдете туда, чтобы играть с юным креолом и выиграть у него как можно больше. Между прочим, барон, а что, если этот юный креол на самом деле guet a pens? [293] Что, если наша почтенная дама попросту сочинила его в Лондоне и приписала ему сказочные богатства, чтобы он мог обирать здешних простаков?

J\'y a souvent pense [294] , милорд, ответил барон, многозначительно прижимая палец к носу. – Ведь баронесса способна на что угодно.

– Барон, баронесса – que voulez-vous [295] , друг мой? Я имею в виду покойного супруга. Вы его знали?

– Близко. Более законченный негодяй еще не садился за карточный стол. В Венеции, в Брюсселе, в Спа, в Вене – ему были хорошо известны тюрьмы всех этих городов. Да, я его знал, милорд.

– Я так и полагал. Я видел его в Гааге, где имел честь познакомиться и с вами, – столь отъявленный мошенник не часто переступал мой порог. Но послу приходится открывать свои двери самым разным людям, барон, – шпионам, шулерам, злодеям и всяким мерзавцам.

– Parbleu [296] , милорд! Как вы их трактуете! заметил собеседник милорда.

– Человек моего ранга, милейший, – моего тогдашнего ранга, разумеется, обязан принимать всевозможных людей – в том числе и вашего друга. Зачем его жене могло понадобиться подобное имя, я, право, не могу понять.

– По-видимому, оно было лучше ее собственного.

– Вот как? Мне приходилось слышать про ирландца, который обменялся одеждой с огородным пугалом. Не берусь судить, какое имя более благородно английского епископа или немецкого барона.

– Милорд! – покричал его собеседник, вскакивая и прижимая руку к большой звезде у себя на груди. – Вы забываете, что я тоже барон и кавалер ордена…

– Шпоры Священной Римской Империи! Ничуть не забываю, любезный кавалер и барон! Вы не хотите еще вина? Так мы встретимся сегодня вечером у госпожи Бернштейн.

Кавалер ордена Шпоры и барон встал из-за стола, пошарил в вышитом кармане, словно в поисках монеты для полового, который подал ему большую, отделанную галуном шляпу, затем, взмахнув кружевной манжетой и рукой в сверкающих перстнях, сделал ему знак посторониться и величественно вышел из залы.

Только когда тот, кого называли милордом, заговорил о вдове епископа и супруге немецкого барона, Гарри Уорингтон наконец понял, что предметом беседы этих двух джентльменов служат его тетушка и он сам. Однако прежде, чем он окончательно в этом уверился, один из них покинул залу, а другой повернулся к двум молодым джентльменам и сказал: – Какой пройдоха! Все, что я говорил о Бернштейне, относится raulato nomine [297] и к нему. Он всегда был шпионом и плутом. Он менял веру уж не помню сколько раз. По моему настоянию его выслали из Гааги, когда я был там послом, и мне известно, что в Вене он был бит тростью.

– Не понимаю, как может лорд Честерфилд поддерживать знакомство с подобным негодяем! – воскликнул Гарри. Молодые люди оглянулись на него, но, к его удивлению, вельможа, которого он столь резко перебил, и не подумал прервать свою речь.

– Второго такого fieffe coquin [298] , как Польниц, не отыскать. Благодарение небу, он оставил мне мою табакерку! Вы смеетесь? Мошенник вполне способен украсть ее. – Милорд не сомневался, что молодые люди смеются его шутке.

– Вы совершенно правы, – сказал один из обедающих, поворачиваясь к мистеру Уорингтону, – хотя я и не знаю, какое вам, прошу прощения, до этого дело. Милорд будет играть с любым, кто его пригласит. Не тревожьтесь – он глух как пень и не слышал ни одного вашего слова: вот почему милорд будет играть с любым, кто положит перед ним колоду карт, и вот почему он не брезгует обществом этого мошенника.

– Черт побери, я знаю и других вельмож, которые не слишком-то разборчивы в знакомствах, – заметил мистер Джек.

– Ты имеешь в виду меня и мое знакомство с тобой? Видишь ли, мой милый, я всегда знаю, с кем имею дело, и никому не удастся меня провести.

Не обратив ни малейшего внимания на гневную вспышку мистера Уорингтона, милорд разговаривал теперь с мосье Барбо на своем любимом французском языке и милостиво хвалил обед. Хозяин отвешивал поклон за поклоном; он был в восторге, что его превосходительство доволен и что он сам еще не забыл искусства, которое постигал в молодости в Ирландском королевстве его превосходительства. Сальми понравилось милорду? Он только что подал сальми молодому знатному американцу напротив, джентльмену из Виргинии…

– Кому?! – Бледное лицо милорда на миг покраснело, когда он задал этот вопрос и посмотрел на Гарри Уорингтона, сидевшего напротив.

– Молодому джентльмену из Виргинии, который только что прибыл в Танбридж и в совершенстве владеет нашим прекрасным языком, – сказал мосье Барбо, надеясь с помощью этого комплимента убить двух зайцев.

– И которому ваше сиятельство ответит за выражения, оскорбительные для моей семьи и произнесенные в присутствии этих джентльменов, – прокричал мистер Уорингтон громовым голосом, твердо решив, что на этот раз обидчик его услышит.

– Подойдите и крикните ему прямо в ухо – тогда он, быть может, вас услышит, – посоветовал один из молодых людей.

– Я постараюсь, чтобы его сиятельство так или иначе меня понял, – с достоинством произнес мистер Уорингтон. – И не потерплю, чтобы он или кто-нибудь иной чернил моих родственников в моем присутствии!

Низенький вельможа напротив Гарри не слышал пи единого его слова, но воспользовался этим временем, чтобы подготовить собственную речь. Он встал, раза два провел платком по губам и оперся о стол изящными тонкими пальцами.

– Милостивый государь, – сказал он, – даю вам слово джентльмена, что я не знал, в чьем присутствии я говорю, и, очевидно, мой собеседник, мосье де Польниц, также не знаком с вами. Знай же я, кто вы такой, то, поверьте, я ни в коем случае не произнес бы ни единого слова, которое могло бы задеть вас. Я приношу вам мои оправдания и извинения перед присутствующими здесь лордом Марчем и мистером Моррисом.

На это мистер Уорингтон мог только поклониться и пробормотать несколько вежливых слов, после чего милорд, сделав вид, будто прекрасно их расслышал, отвесил Гарри еще один глубокий поклон, сказал, что будет иметь честь посетить мистера Уорингтона, и, кивнув молодым людям, покинул залу.

Глава XXVI, в которой мы оказались очень далеко от Окхерста

В пределах владений трактира «Белый Конь», под самым окном большой залы, простиралась лужайка для игры в шары, где стояло несколько столиков, за которыми можно было выпить пуншу или чаю. Когда трое молодых джентльменов почти одновременно кончили обедать, мистер Моррис предложил выйти на лужайку, чтобы в прохладе распить бутылочку.

– Джек Моррис готов отправиться в тартарары, лишь бы придраться к случаю, чтобы еще раз выпить, – заметил милорд.

После чего Джек заявил, что каждый джентльмен идет к погибели своим путем. И он не отрицает, что его слабость – вино.

– Путь лорда Честерфилда устлан зеленым сукном, – отозвался лорд Марч. – Его сиятельство жить не может без карт и костей.

– Милорда Марча одолевает не один бес, а несколько. Он любит карты, он любит скачки, он любит пари, он любит пить, он любит есть, он любит деньги, он любит женщин, – познакомившись с его сиятельством, вы попали в дурное общество, мистер Уорингтон. Он сыграет с вами на каждый акр, который есть у вас в Виргинии.

– С величайшим удовольствием, мистер Уорингтон, – вмешался милорд.

– И на весь ваш табак, и на все ваши пряности, и на всех ваших рабов, и волов, и ослов, и на все, что только у вас есть.

– Не начать ли нам сейчас? Джек, вы никогда не выходите из дома без стаканчика с костями и пробочника. Я сыграю с мистером Уорингтоном, на что он пожелает.

– К сожалению, милорд, табак, рыба и ослы и волы мне не принадлежат. Я только что достиг совершеннолетия, а моя матушка старше меня лет на двадцать, не больше, и, без сомнения, может прожить дольше, чем я.

– Держу пари, что вы ее переживете. Я уплачу вам сейчас, а после ее смерти вы вернете мне эту сумму в четырехкратном размере. И я готов сейчас же поставить хорошие деньги против вашего виргинского поместья, когда оно перейдет к вам после кончины вашей матушки. Как оно называется?

– Каслвуд.

– Говорят, настоящее княжество. Держу пари, что здешние сплетники преувеличили его богатства в десять раз, не меньше. А почему вашему имению дали такое название? Или вы в родстве с лордом Каслвудом? Постойте-постойте, я знаю… миледи ваша матушка – дочь истинного главы рода. В пятнадцатом году он поставил на битую карту. Я десятки раз слышал его историю от моей старушки герцогини. Она знавала вашего деда. Он был приятелем Аддисона, и Стиля, и Попа, и, наверное, Мильтона, и всех прочих умников. Жаль, что он не остался дома и не отправил на плантации младшую ветвь семьи.

– Я только что гостил в Каслвуде у моего кузена, – заметил мистер Уорингтон.

– Гм! А вы с ним играли? Он любит и карты и кости.

– Нет. Только с дамами, по шесть пенсов.

– Тем лучше для вас обоих. Но с Уиллом Эсмондом, если он был дома, вы играли. Ставлю десять против одного, что с Уиллом Эсмондом вы играли!

Гарри покраснел и признался, что по вечерам они с кузеном иногда играли в карты.

– А Том Сэмпсон, их капеллан? – воскликнул Джек. – Он тоже был там? Бьюсь об заклад, что Том был у вас третьим, а если вы играли против Тома и Уилла Эсмонда вместе, то да помилует вас бог!

– По правде говоря, я обыграл их обоих, – сказал мистер Уорингтон.

– И они расплатились? Бывают же в мире чудеса!

– О чудесах я ничего не говорил, – ответил мистер Гарри, улыбнувшись и прихлебывая вино.

– А вы умеете молчать – volto sciolto [299] , э, мистер Уорингтон? – сказал милорд.

– Прошу прощения, – заявил прямолинейный Гарри. – Кроме родного языка, я еще немного знаю французский, и только.

– Лорд Марч изучал итальянский язык в Опере, и уроки обошлись ему недешево, – объяснил Джек Моррис. – Нам надо показать ему Оперу, верно, Марч?

– А надо ли, Моррис? – спросил милорд, словно ему не слишком понравилась такая фамильярность.

На обоих джентльменах были одинаковые маленькие парики без пудры, синие сюртуки с серебряными пуговицами, лосины, сапоги для верховой езды и маленькие шляпы с узким галуном, – ничто не выдавало в них щеголей.

– Опера меня не очень манит, милорд, – сказал Гарри, все больше оживляясь от вина. – Но мне хотелось бы побывать в Ньюмаркете и посмотреть хорошую английскую охоту.

– Мы покажем вам и Ньюмаркет и охоту, сэр. Вы хороший наездник?

– По-моему, недурной, – ответил Гарри. – Кроме того, я неплохо стреляю, и прыгаю тоже.

– А сколько вы весите? Держу цари, что мы весим одинаково или я больше. Держу пари, что Джек Моррис побьет вас в стрельбе по птицам и по мишени с двадцати пяти шагов. Держу пари, что я прыгну дальше вас на ровной земле… вот здесь, на лужайке!

– Я не знаю, как стреляет мистер Моррис – ведь я никогда вас не видел, господа, – но я принимаю ваши пари по вашим ставкам, милорд! – воскликнул Гарри, который к этому времени совсем оживился от бургундского.

– По двадцать пять фунтов каждое! – объявил милорд.

– Идет! – воскликнули оба. Молодой виргинец считал, что ради чести родного края не должен отказываться ни от одного пари, которое ему предлагают.

– Последнее пари мы можем разыграть сейчас же, если вы еще твердо держитесь на ногах, – сказал милорд, вскочил со стула, потянулся и посмотрел на сухую пыльную траву. Он снял сапоги, сбросил сюртук и жилет и, швырнув их на землю, застегнул пояс потуже.

Гарри относился к своей одежде с гораздо большим уважением. На нем был его лучший костюм. Он снял свой бархатный кафтан и камзол, тщательно их сложил и, заметив, что все столики вокруг залиты вином, через открытую дверь вернулся в залу, намереваясь положить свою одежду на чистый стол.

Там уже обедал новый посетитель. Это был не кто иной, как мистер Вулф, перед которым стоял цыпленок с салатом и скромная пинта пива. Гарри был в превосходнейшем расположении духа. Он сообщил полковнику, что держит пари с лордом Марчем – не хочет ли полковник Вулф войти с ним в долю? Полковник Вулф ответил, что он слишком беден, чтобы держать пари. Но, может быть, он выйдет на лужайку и будет свидетелем? С большим удовольствием. И, поставив стакан, полковник Вулф вышел на лужайку вслед за своим юным другом.

– Что это за рыжий мужлан с постной физиономией? – осведомился Джек Моррис, который также испытывал живящее влияние бургундского.

Мистер Уорингтои сообщил, что это полковник двадцатого полка Вулф.

– Ваш покорный слуга, господа, – сказал полковник с сухим военным поклоном.

– Впервые в жизни вижу такую фигуру! – воскликнул Джек Моррис. – А вы, Марч?

– Прошу прощения, вы, кажется, сказали «Марч»? – спросил полковник с очень удивленным видом.

– Я граф Марч, к вашим услугам, полковник Вулф, – сказал молодой вельможа с поклоном. – Мой друг, мистер Моррис, так накоротке со мной, что после обеда мы делаемся точно братья.

«Почему этого не слышит весь Танбридж-Уэлз!» – подумал Моррис и пришел в такое восхищение, что воскликнул:

– Держу два против одного за милорда!

– Идет! – отозвался мистер Уорингтон, и восторженному Джеку пришлось повторить «идет!».

– Примите его пари, полковник, – шепнул Гарри своему другу.

Но полковник ответил, что его средства не позволяют ему проигрывать, а поэтому он не должен рассчитывать и на выигрыш.

– Я вижу, что вы уже выиграли одно из наших пари, мистер Уорингтон, заметил лорд Марч. – Я выше вас дюйма на два, но вы шире в плечах.

– Вздор, милейший Уилл! Готов держать с вами пари, что вы весите вдвое больше него, – воскликнул Джек Моррис.

– Идет, Джек! – со смехом ответил милорд. – Все пари по двадцать пять фунтов. Вы принимаете это его пари, мистер Уорингтон?

– Нет, мой милый… хватит и одного, – сказал Джек.

– Прекрасно, мой милый, – ответил милорд. – А сейчас мы займемся нашим последним пари.

Гарри, облаченный в лучшие свои шелковые чулки, черные атласные штаны и изящные гетры, в отличие от своего противника, не решился спять башмаки, впрочем, тяжелые сапоги со шпорами, которые были на том, меньше всего подходили для состязания в прыжках. Перед ними была ровная полоса дерна ярдов в тридцать в длину, так что места хватало и для разбега и для прыжка. Лужайку окаймляла усыпанная песком дорожка, за которой находилась ограда и ворота с вывеской – на лазурном поле между двумя кеглями ганноверский белый копь в прыжке, а вместо девиза фамилия хозяина и название вышеупомянутого животного.

Друг лорда Марча положил на землю платок, указывавший место, откуда соперники должны были прыгать, а мистер Вулф встал по другую сторону лужайки, чтобы отмечать длину их прыжков.

«Милорд прыгал первым, – сообщил мистер Уорингтон в письме, адресованном миссис Маунтин, Каслвуд, Виргиния, которое сохранилось до наших дней. – Он хотел, чтобы начал я, но я вспомнил историю про сражение при Фантенуа, которую часто рассказывал мой любимый Джордж, и сказал: «Monseigneur le Comte, tirez le premier, s\'il voua play [300] . И он прыгнул в одних чулках, а я в честь Старой Виргинии имел удавольстие побить его сиятельство больше, чем на два фута, и имено на два фута девять дюймов, потому, что я прыгнул на двадцать один фут три дюйма по мерке троктирщика, а его сиятельство только на восемнадцать футов шесть дюймов. Я уже до этого выиграл у него парри по поводу нашего веса (я ведь сразу увидел, что он весит меньше). Так что он и мистер Джек заплатили мне свои два проигрыша. Передай матушке мой самый почтительный поклон – она на меня не рассердится, потому что я держал парри ради чести Старого Доминиона, а мой противник был знатный вельможа; у него у самого есть два граффства, а после смерти отца он будет герцогом. Парри тут в большой моде, и все молодые арестакраты и светские люди держат парри с утра до вечера.

Я сказал им, – может быть, напрасно, – что у нас в Виргинии есть джентльмен, который прыгает дальше меня на добрый фут, а когда они спросили, кто это, и я ответил, что полковник Дж. Вашингтон, – это же правда, ты знаешь, и побить меня может он один и в своем граффстве и в моем, – то мистер Вулф стал меня без конца расспрашивать про полковника Дж. В. и сказал, что слышал о нем, и говорил про неудачную прошлогоднюю икспидицию так, словно знал там каждый дюйм земли, и еще он знал названия всех наших рек, только Потомак назвал «Потамаком», и мы все очень смеялись. Лорд Марч другой его титул лорд Раглен – совсем не агарчился из-за проигрыша, и он с его приятелем отдали мне деньги из своих кошельков, что пришлось очень кстати, потому что мой совсем опустел после того, как я одарил слуг кузена Каслвуда и купил лошадь в Окхерсте, и мне иначе пришлось бы снова обратиться за деньгами к лондонскому или бристольскому агенту моей досточтимой матушки».

Когда состязание окончилось, четверо джентльменов вышли из сада «Белого Коня» на Променад, где к этому времени собралось немало гуляющих, по чьему адресу мистер Джек, человек непосредственный и откровенный и к тому же наделенный весьма громким голосом, принялся отпускать замечания, далеко не всегда лестные. Когда же шутил лорд Марч, – а его сиятельство на шутки не скупился, – мистер Джек гомерически хохотал.

– Ха-ха-ха! О, господи! Милейший граф, ваше сиятельство, дорогой мой, вы меня убьете!

«Прямо казалось, будто он хочет, – писал проницательный Гарри миссис Маунтин, – чтобы все знали, что его друг и собеседник – графф!»

Мимо них, надо сказать, дефилировало самое разнообразное общество. Мосье Польниц, одетый не более пышно, чем за обедом, улыбнулся им и взмахнул огромной шляпой, отделанной позументом и грязноватыми перьями. Затем молодым людям поклонился лорд Честерфилд в кафтане жемчужного цвета, при синей ленте и звезде.

– Готов поставить на старикана против всего королевства, да и Франции тоже, что в умении снимать шляпу с ним не сравнится никто! – заметил лорд Марч. – Он не менял ее фасона уже лет двадцать. Вон поглядите! Опять снята! А видите этого неуклюжего рябого мужлана с табачной физиономией, который в ответ только прикоснулся к своей касторовой шляпе? Черт бы побрал его наглость! Вы знаете, кто он?

– Нет, чтоб он провалился ко всем чертям! А кто это, Марч? – с проклятием осведомился Джек.

– Некий Джонсон, составитель словаря, о котором лорд Честерфилд, когда этот лексикон должен был выйти, написал несколько превосходных заметок, – он покровительствовал этому невеже. Я знаю, что заметки были превосходные. Так говорит Хорри Уолпол, а он в таких вещах разбирается. Черт бы побрал этого наглого учителишку!

– Таких надо сажать в колодки и выставлять у позорного столба! загремел Джек.

– А толстяк, с которым он прогуливается, тоже один из этих писак печатник по фамилии Ричардсон, он написал «Клариссу».

– Боже великий! Неужели, милорд, это великий Ричардсон? Автор «Клариссы»? – в один голос воскликнули полковник Вулф и мистер Уорингтон.

Гарри бросился вперед, чтобы получше рассмотреть старика, который, переваливаясь, шел по аллее в сопровождении роя восхищенных дам.

– Ах, любезный сэр! – говорила одна из них. – Вы слишком велики и хороши для этого мира; но, конечно, вы были посланы наставить его в добродетели!

– О дражайшая мисс Мулсо! Но кто наставит наставника? – спросил добросердечный старый толстячок, поднимая к небу ласковое круглое лицо. – И у него есть свои недостатки и заблуждения. Даже возраст и опытность не мешают ему споты…. Боже мой, мистер Джонсон! Прошу прощения, я, кажется, наступил вам на мозоль!

– Совершенно верно, сударь: вы наступили мне на мозоль и получили прощение, – ответил мистер Джонсон и продолжал бормотать какие-то стихи, уставясь в землю, заложив руки за спину и раскачиваясь так, что по временам его внушительная трость оказывалась в опасной близости от честных кротких глаз его собрата по перу.

– Они видят не слишком хорошо, милейшая мисс Мулсо, – сказал тот, вновь обращаясь к молодой девице, – но все же я предпочту держать плеть моих ресниц подальше от обуха мистера Джонсона. Ваш слуга, сударь! – Тут он снял шляпу и отвесил низкий поклон мистеру Уорингтону, который, залившись румянцем, приветствовал прославленного писателя и поспешил скрыться в толпе. Прославленный писатель привык к поклонению. Еще никогда человеческое тщеславие не раздувалось столь нежным ветерком. Восхищенные старые девы осыпали его чаинками и кадили ему кофейниками. Матроны лобызали туфли, которые вышивали для него. Вокруг его ночного колпака сиял ореол добродетели. Было время, когда вся Европа волновалась, вздыхала, восторгалась, трепетала и лила слезы над страницами этого бессмертного, низенького, доброго человека с круглым животиком. Гарри вернулся к своим спутникам, весь сияя и полный гордости, потому что великий человек ответил на его приветствие.

– Ах! – сказал он. – Я очень рад, милорд, что увидел его.

– Увидели его? Да, черт побери, вы, наверное, можете его видеть хоть каждый день у него в печатне, – заметил Джек со смехом.

– Мой брат говорил, что он и мистер Фильдинг, если я не перепутал фамилию, – самые великие гении Англии, и часто повторял, что первое свое паломничество, когда мы приедем в Европу, он совершит к мистеру Ричардсону! – воскликнул Гарри, всегда готовый горячо встать на защиту мнения своего самого любимого друга.

– Ваш брат говорил, как подобает мужчине! – воскликнул и полковник Вулф, чье бледное лицо также вспыхнуло. – Я скорее предпочел бы стать гением, чем пэром королевства!

– У всякого свой вкус, полковник, – ответил милорд, которого все это чрезвычайно позабавило. – Ваша пылкость – я не хочу сказать ничего обидного! – так освежающа! Даю вам слово чести.

– Она освежила и меня, черт побери! Удивительно освежила! – подхватил Джек.

– Ну, вот видите – и Джека тоже. Она освежила и Джека. Послушай, Джек, кем ты предпочел бы стать – стариком-печатником, который написал историю про какую-то дуру и ее соблазнителя, или пэром с десятью тысячами дохода?

– Марч… милорд Марч, вы считаете меня болваном? – осведомился Джек плаксивым голосом. – Чем я заслужил от вас такое поношение?

– Я же предпочту честь почестям и талант – богатству. Я предпочту сам заслужить громкое имя, а не унаследовать его от отца, хотя, благодарение богу, мой отец носит честное, ничем не запятнанное имя, – ответил молодой полковник. – Но прошу извинить меня, господа! – И, поспешно им поклонившись, он бросился навстречу двум дамам – старой и молодой, которых сопровождал пожилой джентльмен.

– Это красавица мисс Лоутер. Теперь я вспомнил! – сказал милорд. Глядите, он взял ее под руку! По слухам, они помолвлены.

– Неужто этот мужлан помолвлен с девицей из рода Лоутеров? – вскричал Джек. – Черт побери, к чему мы идем со всеми этими печатниками, отставными прапорщиками, учителишками и прочим сбродом!

В эту минуту автор лексикона, не выказавший никакого желания поклониться лорду Честерфилду, когда этот знаменитый вельможа учтиво его приветствовал, почтительно склонился почти до земли перед краснолицым толстяком в большой круглой шляпе и в мантии, который теперь появился на Променаде. Это был милорд епископ Солсбервйский, не без самодовольства выставлявший напоказ синюю ленту и звезду Подвязки, какового благородного ордена он был прелатом.

Доктор Джонсон держал шляпу в руках все время, пока беседовал с доктором Гилбертом, а тот наговорил много весьма лестных и похвальных слов мистеру Ричардсону, утверждая, что он – столп добродетели, проповедник истинной нравственности и оплот религии, в чем честный печатник и сам нимало не сомневался.

Пусть ни одна юная барышня, наслушавшись этих похвал, не торопится к книжному шкафу дедушки и опрометчиво не снимает с полки «Клариссу». Ей не доставят удовольствия эти тома, хотя сто лет назад над ними трепетали и плакали ее прелестные прабабушки, священники рекомендовали их с кафедр своим прихожанам и они вызывали восторг всей Европы. Хотел бы я знать, добродетельнее ли ваши женщины своих бабушек или просто чопорнее их? Если верно первое, то в этом случае мисс Смит из Нью-Йорка, несомненно, более скромна и благовоспитанна, чем мисс Смит из Лондона, ибо последняя еще же смущается, говоря, что у столов, роялей и жареной птицы есть ножки. О мой верный, добрый старый Сэмюел Ричардсон! Ведомо ли тебе в Аиде, что твои превосходные романы пылятся в дальних углах и нашим дочерям так же не дозволяется читать «Клариссу», как и «Тома Джонса»? Восстань, Сэмюел, и примирись со своим собратом, которого при жизни ты так горячо ненавидел. Кто знает, через сто лет, возможно, нынешние романы будут храниться под замком и вызывать краску на хорошеньких щечках юных девиц.

– А что это за странная особа в высоком головном уборе времен моей бабушки разговаривает сейчас с мистером Ричардсоном? – осведомился Гарри, когда вычурно одетая дама подошла к склонившемуся в поклоне печатнику и, сделав реверанс, сказала ему какой-то комплимент.

Джек Моррис тревожно ткнул Гарри в бок рукояткой своего хлыста. Лорд Марч засмеялся.

– Эта странная особа – моя досточтимая родственница Катарина герцогиня Дуврская, герцогиня Куинсберри, к вашим услугам, мистер Уорингтон. Когда-то она была знаменитой красавицей! С, тех пор она сильно изменилась, не правда ли? Настоящая дряхлая горгона! Она большая покровительница всяких писак, и когда эта карга была молода, они даже воспевали ее в стихах.

Граф оставил своих друзей и направился к старой герцогине, а Джек Моррис объяснил мистеру Уорингтону, что после смерти герцога лорд Марч и Рагяен унаследует титулы своего родственника.

– Наверное, – сказал Гарри простодушно, – его сиятельство приехал сюда, сопровождая свою родственницу?

Джек громко расхохотался.

– А, да! Вот именно! Без всяких сомнений! – сказал он. – Неужели, мой милый, вы ничего не слышали про малютку-танцовщицу из Оперы?

– Я совсем недавно приехал в Англию, мистер Моррис, – с улыбкой ответил Гарри. – А в Виргинии, признаюсь, мы редко получаем новости о малютках-танцовщицах из Оперы.

К счастью для нас, тайна малютки-танцовщицы так и не была раскрыта, ибо разговор молодых людей прервало появление дамы в алом плаще с капюшоном и в шляпе, весьма похожей на те очаровательные головные уборы, которые вновь вошли в моду сто лет спустя после описываемых нами событий. Дама эта сделала реверанс обоим джентльменам, и они поклонились в ответ. Подойдя к Гарри, она, к его удивлению, протянула ему руку.

– Неужели вы уже успели забыть меня, мистер Уорингтон? – спросила она.

И шляпа Гарри тотчас слетела с его головы. Он вздрогнул, покраснел и воскликнул «боже великий!» так, словно силы небесные сотворили какое-то чудо. Это была леди Мария, которая вышла прогуляться. А он совсем забыл про нее! Она, сказать по правде, настолько полно изгладилась из памяти молодого джентльмена, что ее внезапное возвращение туда и появление перед ним во плоти совсем ошеломило мистера Уорингтона и вызвало на его щеках виноватую краску.

Да. Он совсем про нее не вспоминал! Неделю назад – год, сто лет назад, как казалось ему теперь, – он не удивлялся, где бы ее ни встречал. Тогда она возникала из-за темной купы кустов, проходила по зеленым лужайкам, медлила на лестницах и в коридорах, реяла в его снах – и днем и ночью, и наяву и в грезах он привык постоянно видеть ее. Неделю назад его сердце билось при мысли о ней. Неделю назад он не успевал проснуться, как ему уже улыбался ее образ. Его любовь была безжалостно убита всего лишь в прошлый вторник, а он не только перестал ее оплакивать, но и совсем о ней забыл!

– Может быть, вы немного пройдетесь со мной? – спросила леди Мария. Или вы предпочтете слушать музыку? Наверное, музыка вам будет приятнее.

– Вы знаете, – сказал Гарри, – что я не очень люблю музыку и она мне нравится, только когда… (он вспомнил вечерний псалом)… когда играете вы.

При этих словах он опять багрово покраснел, чувствуя, что гнусно лжет.

Бедная леди Мария сама взволновалась, заметив трепет и волнение своего юного собеседника. Боже милостивый! Неужели эта робость, это смущение означают, что она ошиблась и юноша по-прежнему ей верен?

– Дайте я обопрусь о вашу руку, и погуляем, – сказала она, делая реверанс его спутникам. – Тетушка после обеда уснула.

Гарри оставалось только предложить ей руку и прижать к сердцу ручку, легко коснувшуюся его локтя. Мария сделала еще один реверанс спутникам Гарри, склонившимся в поклоне, и удалилась со своим призом. И в горе, и в бешенстве, и в страдании, и в ревнивых муках женщина, даже безжалостно покинутая, не забывает улыбаться, делать реверансы, любезничать, притворяться. С какой решимостью соблюдают они правила хорошего тона – у них всегда найдется приветливое слово, кивок, ласковый вопрос или ответ для случайного знакомого, который, ни о чем не подозревая, врывается в самый разгар трагедии, роняет одно-два тонких замечания (счастливый самодовольный бездельник!) и идет дальше своей дорогой. Он идет своей дорогой и думает, что его слова доставили ей большое удовольствие. «А моя шутка была на редкость удачна. Право же, леди Мария посматривает на меня очень благосклонно, а она чертовски недурна, чертовски!» О, воплощенное самодовольство! Именно так обстояло дело с Джеком Моррисом, и именно это думал он, пока шел под руку со своим благородным другом, воображая, будто все светское общество Танбриджа не сводит с него глаз. Он отпустил несколько блистательных замечаний о том, какой редчайшей сдачей был отмечен карточный вечер леди Тузингтон накануне, а леди Мария ответила очень любезно и впопад, и посему Джек удалился чрезвычайно довольный.

Глупец! Я утверждаю, что мы ничего ни о ком не знаем (впрочем, вот это я знаю, и с каждым днем все тверже). Вы с улыбкой являетесь навестить вашу новую знакомую миссис А. и ее очаровательное семейство? Вы расшаркиваетесь в изящной гостиной мистера и миссис Б.? Знайте же, что, бредя по пути жизни, вы то и дело попираете грубой, неуклюжей ногой безмолвные невидимые раны кровоточащих трагедий. Быть может, все чуланы в доме миссис Б. набиты скелетами. Загляните-ка под подушку софы. Точно ли это куколка младшей дочки или рука задушенного Амура? Как по-вашему, что за пепел остывает в камине? Весьма возможно, что перед вашим приходом тут свершился обряд сати: верное сердце было предано огню на бесчувственном трупе, и вы смотрите сейчас на cineri doloso [301] . Вы видите, как Б. и его супруга встречают гостей, приглашенных к обеду. Всеблагие силы! А вы знаете, что букетик, приколотый к ее платью, – это знак капитану В. и его ждет записка под бронзовым Шекспиром на каминной полке в кабинете? И вот тут вы подходите и говорите миссис Б. необыкновенно удачную фразу (как кажется вам) о нынешней погоде (ах, умница!), или о последнем званом вечере леди Д. (ах, светский лев!), или о милых детках в их спаленке (ах, вкрадчивый плут!). Во имя неба и земли, дорогой сэр! Откуда вы знаете, что Б. не собирается в этот же вечер вышвырнуть всех деток в окно их спаленки или что его супруга не решила навсегда покинуть их и бежать с капитаном? Откуда вы знаете, что эти лакеи – не переодетые судебные приставы? Что тот внушительный дворецкий (подлинный скелет) – не служащий закладчика? И что на блюдах под крышками не покоятся вареные и жареные скелеты? Посмотрите-ка, из-под скатерти торчат их ноги. Осторожней ставьте ваши прелестные туфельки, сударыня, не то вы сломаете ребро-другое. Обратите внимание на бабочку «мертвая голова», которая порхает над цветами. Взгляните на белесые саваны в мерцании восковых свечей! Я знаю, это древняя история, а нынешний проповедник уже пятьсот раз до этого кричал о суете сует. Но я не могу не возвращаться к этой теме и не вопиять в тоске – и особенно удрученно, когда я вижу мертвую любовь, прикованную к любви живой. Ха! Я поднимаю голову от письменного стола и гляжу на улицу – вон мистер и миссис Г. возвращаются с прогулки по Кенсингтонскому саду. Как нежно она опирается на его руку, какой веселый и счастливый у него вид, как радостно резвятся вокруг них дети! Мой бедный, милый, одураченный мистер Г. – в мире есть не только Кенсингтонский сад, но и Риджент-парк. Входи же, ласковая обманщица! С улыбкой ставь перед ним за обедом его любимые кушанья. Показывай ему прописи детей и отзывы их наставников. Иди со старшей дочкой к роялю, разыгрывайте в четыре руки свои бесхитростные пиесы и воображайте себя счастливыми!

Вон Гарри и Мария совершают вечернюю прогулку по лугу, за пределами городка, который теперь очнулся от послеобеденного сна: улицы наполняются ЛЮДБМИ, играет музыка. Мария знает, что госпожа Бернштейн пробуждается, когда раздается музыка, и, прежде чем зажгутся свечи, она должна поспешить к чайному столику и картам. Но пусть! Эта минута – ее минута. Быть может, моя любовь умерла, но настал миг склонить колени на ее могиле и помолиться. Он, несомненно, совсем забыл про нее – он вздрогнул и даже не узнал ее. Он смеялся и болтал с Джеком Моррисом и лордом Марчем. Он на двадцать лет моложе ее. Но пусть! Сегодня – это сегодня, и в нем мы все равны. Этот миг принадлежит нам. Так погуляем же по лугу, Гарри. Она идет, хотя и полна мертвящей уверенности: сейчас он скажет ей, что между ними все кончено и что он любит темноволосую девушку, которую она видела в Окхерете.

Глава XXVII. Plenum opus aleae [302]

– Расскажите мне, дитя, об этих детках, которые резвились в доме, куда вас внесли, бедный мальчик, после вашего ужасного падения, – начала Мария, когда они вышли на луг. – О, это падение, Гарри! Я думала, что умру, когда увидела, что случилось! Не нужно так прижимать мой локоть. Вы ведь знаете, что я для вас ничего не значу.

– Это самые лучшие, самые добрые, самые милые люди на свете! воскликнул мистер Уорингтон. – Миссис Ламберт была подругой моей матери, когда она училась в Европе. Полковник Ламберт благороднейший джентльмен, и где только он не служил! Он воевал в Шотландии под командой его высочества, и во Фландрии, и на Минорке. Родные отец и мать не могли бы нежнее обо мне заботиться. Как мне выразить им мою благодарность? Я хотел бы сделать им подарок. Я должен сделать им подарок! – объявил Гарри, сунув руку в карман, где покоились хрустящие трофеи, отобранные у Морриса и Марча.

– Мы можем зайти в игрушечную лавку и купить две куклы для детей, сказала леди Мария. – Вы обидите родителей, если предложите им плату за их доброту.

– Куклы для Тео и Эстер! Неужели вам все женщины моложе сорока лет кажутся маленькими девочками, Мария? (Локоть под рукой Гарри, быть может, дрогнул – чуть-чуть). Поверьте, мисс Эстер совеем не считает себя ребенком, а мисс Тео старше сестры. Они знают множество языков. И они прочли уж не знаю сколько книг – целые груды. Они играют на клавесине и прелестно поют, а Тео сочиняет и поет собственные песни.

– Неужели! Но я их почти не видела. Они мне показались совсем девочками. У них очень детский вид. Мне и в голову не пришло, что они наделены всеми этими совершенствами, – поистине новое чудо света.

– Ну вот, вы, женщины, всегда так! Дома, если мне или Джорджу случалось похвалить какую-нибудь женщину, миссис Эсмонд, да и Маунтин тоже, непременно начинали выискивать в ней недостатки! – воскликнул Гарри.

– Право, я не способна находить недостатки в тех, кто был добр к вам, мистер Уорингтон, – вздохнула Мария. – Но ведь вы не будете сердиться на меня, если я и питала к ним зависть потому, что они могли ухаживать за вами, когда вы были ранены и больны, а я… я должна была покинуть вас?

– Дражайшая, добрейшая Мария!

– Нет, Гарри! Я не дражайшая и не добрейшая. И вам незачем, сэр, оказывать мне столь пылкие знаки внимания. Взгляните! Вон идет ваш негр с дюжиной других ливрейных бестий. Мерзкие создания напьются в чайном павильоне по образу и подобию своих господ. Этот ужасный мистер Моррис был совсем пьян, когда я подошла к вам и так вас напугала.

– Я только что выиграл у них обоих большие пари. Что вам подарить, дорогая кузина?

И Гарри рассказал о своих недавних славных победах. Он был в превосходном настроении, он смеялся и немножко хвастал.

– Ради чести Виргинии я решил им показать, что такое настоящие прыжки, – сказал он. – Мне бы только поупражняться, и я смогу прыгнуть еще фута на два дальше.

Мария была довольна победами своего молодого рыцаря.

– Но берегитесь карточной игры, дитя! – сказала она. – Вы ведь знаете, что карты погубили нашу семью. Мой брат Каслвуд, Уилл, наш бедный отец, наша тетушка, даже леди Каслвуд – все они стали жертвами азарта. А лорд Марч ужасный игрок и самый удачливый среди всех молодых аристократов.

– Ну, я не побоюсь его, да и его приятеля, мистера Джека Морриса, тоже, – ответил Гарри, вновь нащупывая восхитительные банкноты. – А во что играют у тетушки Бернштейн? Криббедж, бостон, штосе, вист, пикет, кадриль? Меня не пугает ни одна из этих игр! Часы бьют… Уже семь!

– Вам не терпится скорее сесть за игру, – сказала печальная Мария. – Вы скучаете, гуляя с вашей бедной кузиной! А еще недавно вам это нравилось.

– Молодость – это молодость, кузина! – воскликнул мистер Гарри, (вскидывая голову. – Молодому человеку надо повеселиться! – И он гордо зашагал рядом со своей спутницей, уверенный в себе, счастливый, полный предвкушения всяческих удовольствий.

Еще недавно ему действительно нравилось гулять с ней. Только вчера ему нравилось общество Тео, Эстер и доброй миссис Ламберт, но его манили также удовольствия, жизнь, веселье, желание блистать и покорять, и он, подобно многим другим юношам, жадно подносил к Губам чашу, не заботясь, какой головной болью придется ему расплачиваться за это поутру. Пока они с леди Марией беседовали, на открытой оркестровой эстраде у Променада повизгивали и пели скрипки, настраиваемые перед обычным вечерним концертом. Мария знала, что тетушка уже проснулась и ей пора возвращаться под иго рабства. Гарри не расспрашивал ее про это рабство, хотя мог бы про него догадаться, потрудись он хоть немного задуматься. Он нисколько не жалел свою кузину. Он просто о ней не думал. А ведь когда с ним приключилась беда, она страдала гораздо более жестоко, чем он. И она все время о нем думала, хотя и скрывала это за лицемерными улыбками, как в обычае у ее пола. Я полагаю, дражайшая миссис Гранди, вы считаете ее старой дурой? Неужели же вы думаете, что волосы под дурацким колпаком обязательно должны быть черными или каштановыми, а не седыми? Будьте снисходительнее к fredaines [303] наших зрелых лет, о вы, Минерва среди женщин! Но, может быть, вы так добродетельны и мудры, что вовсе не читаете романов. А я знаю одно: пора безумств наступает не только весной, но иногда и осенью, и я убедился (из наблюдений над собой и ближними), что цветы страсти продолжают заманчиво цвести до самых последних дней года.

Подобно светским родителям, торопящимся отослать на покой непоседливого ребенка, чтобы поскорее отбыть на званый вечер, госпожа Бернштейн и ее присные уложили солнце в постель еще засветло, задернули занавески и занялись своими картами и свечами, своим чаем, негусом и прочими напитками и закусками. Один портшез за другим доставлял к дверям баронессы более или менее накрашенных дам в мушках и парче. Туда же являлись джентльмены в парадных одеяниях. Звезда мистера Польница была самой большой, а его кафтан – самым раззолоченным. В гостиной баронессы лорд Марч и Раглен был совсем не похож на того молодого человека, с которым Гарри познакомился в «Белом Коне». Гладкий каштановый паричок уступил место напудренному серой пудрой пышному парику с кошельком, а жокейская куртка и кожаные штаны – щегольскому французскому костюму. Мистер Джек Моррис явился в точно таком же парике и в платье из той же материв и почти того же покроя, что у его сиятельства. Мистер Вулф также был здесь, ибо он сопровождал красавицу мисс Лоутер и ее тетушку, большую любительницу карт. Когда в гостиную вошла леди Мария Эсмонд, ее облик решительно опровергал то, что говорила о ней госпожа Бернштейн. Формы ее были прелестны, и платье отнюдь этого не скрывало. Ее шейка, от природы чрезвычайно белая, казалась совсем белоснежной от обвивавшей ее черной гофрированной ленты с драгоценной застежкой. Румянец на ее щеках был не ярче, чем у всех остальных дам, чьи розы совершенно открыто покупались в парфюмерных лавках. Одна-две искусно посаженных мушки должны были еще усилить ее чары. Обруч ее юбки нисколько не превосходил шириной железные приспособления, которыми обвешиваются дамы наших дней, и мы должны сказать, что ее наряд, хотя и нелепый кое в чем, в целом был очень приятен для глаза. Предположим, что наши дамы начнут носить браслеты на щиколотках и кольца в носу. Думаю, мы станем посмеиваться над этими украшениями, вовсе их не осуждая, а влюбленные будут спокойно приподнимать кольцо, чтобы открыть себе доступ к розовым губкам под ним.

Что до баронессы Бернштейн, то в парадном туалете она являла собой зрелище еще прекрасное и величественное, но в то же время грустное и даже страшное. Есть старые лица, в которых читается их прошлое, в то время как другие говорят лишь о безмятежности и покорности судьбе. Когда вокруг некоторых глаз начинают лучиться морщинки, огонь в них угасает навсегда, и они уже более не сверкают презрением, гневом или любовью; они глядят – и никто не тает под их сапфировыми взорами; они раскрываются – и никто не ослеплен. Моя прелестная юная читательница, если вы не столь совершенная красавица, как несравненная Линдамира, царица бала, если, вернувшись домой и опустившись на ложе сна, вы грустно вспоминаете, как вас приглашали два-три кавалера, а Линдамиру весь вечер окружала толпа вздыхателей, то утешьтесь мыслью о том, что у вас и в пятьдесят лет будет такое же милое и приятное лицо, как теперь, в восемнадцать. Вам не придется расстаться с вашей колесницей красоты, уступить ее другой, а самой до конца своих дней ходить пешком. Вам не придется отвыкать от фимиама, вы не будете с горечью наблюдать, как утрачивают цену ваши улыбки. Вы не узнаете предательства света, пыльная и мрачная паутина не затянет ваши некогда столь великолепные апартаменты, и в ваших печальных, пустых и заброшенных окнах не появится записочка: «Сдается внаем». Пусть величие не выпало на вашу долю, но зато вы не узнаете и боли утраты. Вам не дано будет сорить миллионами, но зато вас минует и банкротство.

– Наша хозяйка, – сказал лорд Честерфилд приятелю доверительным шепотом, даже не подозревая, как далеко его слышно, – напоминает мне Ковент-Гарден дней моей юности. Тогда это была самая аристократическая часть города, где жил весь цвет общества. Теперь же дворец вельможи обратился в игорный дом или заведение, куда можно пригласить друга распить бутылочку.

– Что ж! Бутылка и трактир – по-своему вещи неплохие, – ответил лорд Марч, пожимая плечами. – Я родился уже после воцарения Георгов, хотя и намереваюсь прожить лет до ста. Баронессу я застал уже старухой, но если она и правда была красавицей, то на что, черт меня подери, она растратила свою красоту?

– Да, черт меня подери, на что она ее растратила? – со смехом подхватил Джек Моррис.

– Вот свободный стол. Не сыграть ли нам?.. Только не с французом! Он не заплатит. Не возьмете ли карточку, мистер Уорингтон?

Мистер Уорингтон и лорд Честерфилд оказались партнерами против мистера Морриса и графа Марча.

– Опоздали, барон, – сообщил пожилой вельможа пожилому вельможе, который приблизился к ним. – Мы уже составили партию. Как, неужели вы забыли мистера Уорингтона из Виргинии – того молодого джентльмена, с которым вас познакомили в Лондоне?

– Молодой человек, которого мне представили в кофейне Артура, был черноволосым, курносым и далеко не обладал такой счастливой наружностью, как мистер Уорингтон, – с большой находчивостью ответил барон. – Уорингтон, Дорингтон, Хэрингтон? Мы, континентальные европейцы, плохо запоминаем ваши островные имена. Во всяком случае, этот джентльмен – не тот, о ком я говорил за обедом.

И, одарив виргинца любезным взглядом, старый щеголь направился в дальний угол залы, где в оконной амбразуре о чем-то беседовали мистер Вулф и мисс Лоутер. Тут барон счел за благо завязать с подполковником разговор о прусской маршировке, которую недавно ввели в армии его величества короля Георга II, – предмет, прекрасно знакомый мистеру Вулфу и, несомненно, очень для него интересный – но только не в эту минуту. Тем не менее барон продолжал высказывать критические и иные мнения в полной уверенности, что его собеседники им совсем очарованы.

В начале вечера баронесса сама встречала гостей, обменивалась с ними обычными любезностями и занимала новоприбывших разговором. Но по мере того, как комнаты наполнялись народом, партии составлялись и свободных столиков становилось все меньше, госпожа де Бернштейн начинала проявлять растущее нетерпение и в конце концов удалилась с тремя друзьями в свой уголок, где ее дворецкий оберегал приготовленный для нее стол. Почтенная дама с решительным видом опустилась в кресло и уже не вставала с него и не прерывала игру до самых петухов. Обязанности хозяйки легли теперь на леди Марию, которая не любила карт, – она обходила комнаты, присматривая, чтобы гости ее тетушки ни в чем не нуждались, и ее платье часто шуршало возле стола ее молодого кузена и трех его друзей.

– Снимите за нас! – воскликнул лорд Марч, когда ее милость шествовала мимо во время одного из своих печальных обходов. – Снимите за нас, леди Мария, и принесите нам удачу! Она нас совсем покинула, и выигрывает только мистер Уорингтон.

– Гарри, я надеюсь, вы играете не по очень высоким ставкам? – робко осведомилась леди Мария.

– О нет, всего по шесть пенсов! – воскликнул\' граф, начиная сдавать.

– Всего по шесть пенсов, – повторил мистер Моррис, партнер его сиятельства. Но, по-видимому, мистер Моррис очень высоко ценил шестипенсовики, раз утрата горстки этих монет вызвала на его круглой физиономии выражение столь горестного отчаяния. Лорд Честерфилд, сидевший напротив мистера Уорингтона, разбирал свои карты. Глядя на его невозмутимое лицо, невозможно было угадать, доволен ой ими или нет.

С уст мистера Морриса сорвалось не совсем восторженное словцо, и его партнер воскликнул:

– Черт побери, Моррис! Играйте и помалкивайте! Если вспомнить, что играли они по шесть пенсов, раздражение его сиятельства также казалось необъяснимым.

Мария, с нежностью медлившая возле Гарри, положив руку на спинку его стула, видела его карты – всю левую сторону занимал целый выводок козырей. Значит, она не отняла у него удачу. Ей было приятно, что она сняла карты и вот ему достались все эти чудесные козыри.

Когда лорд Марч сдавал, он негромко спросил мистера Уорингтона:

– Ставки прежние, мистер Уорингтон, или удвоим?

– Как вам угодно, милорд, – так же негромко ответил мистер Уорингтон.

– Ну, в таком случае играем на… шиллинги.

– Хорошо, на шиллинги, – ответил мистер Уорингтон, и игра продолжалась.

Чем она закончилась в этот день и в последующие дни, можно узнать из приводимого ниже письма, которое так и не попало к адресату, а отправилось в Америку среди прочих бумаг мистера Генри Уорингтона.

«Танбридж-Уэлз,

10 августа 1756 года.

Дорогой Джордж!

Мне известно, что две бутылки бургундского у Уайта и колода карт составляют единственную радость твоей жизни, и я не сомневаюсь, что ты пребываешь сейчас в Лондоне, предпочитая табачный дым и фараон свежему воздуху и свежему сену. Письмо это вручит тебе молодой джентльмен, с которым я недавно познакомился и от которого ты будешь в восторге. Он будет играть с тобой в любую игру и по любым ставкам до любого часа ночи или утра, выпивая при этом любое число бутылок, не выходящее за пределы разумного. Мистер Уорингтон – тот самый Юный Счастливец, о котором столько рассказывал «Глашатай» и другие газеты. У него есть в Виргинии поместье величиной с Йоркшир, обремененное в настоящее время маменькой, царствующей монархиней, но климат там нездоровый, лихорадки часты и свирепы, и будем уповать, что миссис Эсмонд не замедлит скончаться, оставив этого добродетельного юношу единственным хозяином всего имения. Она доводится теткой мошеннику Каслвуду, который никогда не платит карточных долгов – разве что с тобой он вел себя более достойно, чем со мной. Мистер Уорингтон – джентльмен de bonne race [304] . И мы должны принять его в наш круг, хотя бы для того, чтобы я мог отыграть у него мои деньги.

Ему тут чертовски везло, и он без конца выигрывал, в то время как его старуха-тетка без конца проигрывала. Несколько вечеров тому назад, когда злополучный случай познакомил нас, он побил меня в прыжках (постигнув это искусство среди дикарей и спасаясь бегством от медведей в родных лесах), он выиграл у Джека Морриса и у меня пари о моем весе, а вечером, когда мы сели играть у старухи Бернштейн, он обыграл нас всех. Если ты можешь рассчитаться со мной за наше последнее эпсомское пари, то будь добр, отдай мистеру Уорингтону 350 фунтов, которые я остался ему должен после того, как он совсем опустошил мой кошелек. Честерфилд тоже проиграл ему шестьсот фунтов, но милорд не желает, чтобы об этом стало известно, так как он поклялся бросить карты и вести нравственную жизнь. Джек Моррис, хотя он и потерял меньше, чем мы, а мог бы без большого ущерба потерять и больше, так как этому жирному олуху не приходится содержать замки и train [305] , а все денежки его треклятого отца находятся в его распоряжении, ревет из-за своих проигрышей, как телец васанский. На следующий вечер мы играли en petit comite [306] в отдельной комнате у Барбо, накормившего нас вполне сносным обедом. Мистер Уорингтон молчит, как подобает джентльмену, и мы трое никому не рассказываем о нашем проигрыше, но весь Танбридж только о нем и говорит. Вчера Катарина ходила мрачнее тучи оттого, что я не захотел куний, ей бриллиантовое колье, и заявила, будто я отказал ей потому, что проиграл виргинцу пять тысяч. Моя старушка, герцогиня К., повторила мне то же слово в слово, а кроме того, знала до последнего фартинга, сколько проиграли Честерфилд и Джек.

Уорингтон дал в собрании званый завтрак с музыкой для всего общества, и видел бы ты, как женщины рвали его на части! Эта чертовка Катарина строила ему глазки из кабриолета под самым моим носом, когда мы ездили в Пенсхерст, и, конечно, уже успела послать ему billet-deux [307] . Он состязался с Моррисом в стрельбе, и Моррис и тут проиграл: надо будет испытать его на куропатках, когда начнется сезон.

Он, несомненно, счастливец. Он молод (а в Виргиния молодость не хиреет из-за всяческих распутств, как у нас в Англии), красив, здоров и удачлив.

Короче говоря, мистер Уорингтон выиграл наши деньги, как благородный человек, а так как он мне нравится и я хочу отыграться, то я и передаю его под безгрешную опеку вашей милости.

Adieu! Я уезжаю на Север и вернусь к Донкастерским скачкам.

Всегда твой, дорогой Джордж,

М. и Р.

Джорджу Огастесу Селвину, эсквайру, кофейня Уайта, Сент-Джеймс-стрит».

Глава XXVIII. Так повелось в свете

Пробыв на Танбриджских водах два-три дня, наш юный виргинец стал чуть ли не самой важной персоной в этом веселом городке. Ни один вельможа не вызывал там большего любопытства. Такого почтения не выказывали даже самому епископу Солсберийскому. На улицах люди смотрели Гарри вслед, а фермеры, приезжая на рынок, искали случая поглазеть на него. В залах собрания матроны любезно подзывали его к себе и находили способ оставить его наедине со своими дочками, которые почти все обворожительно ему улыбались. Каждому были известны размеры его поместья до последнего акра и его доходы до последнего шиллинга. За всеми чайными столами Танбриджа обсуждались и подсчитывались его карточные выигрыши. Поистине замечательно, сколько знают наши ближние о наших делах! Интерес и любопытство, вызываемые Гарри, были так велики, что многие даже обхаживали его слугу и угощали Гамбо холодным мясом и элем, чтобы расспросить его про молодого виргинца. Мистер Гамбо растолстел от этих знаков внимания, занял видное место в обществе местных лакеев и врал еще более беспардонно, чем прежде. Ни один вечер не считался удачным, если на нем не было мистера Уорингтона. Эти успехи немало удивляли и забавляли юношу, и он вел себя в своем новом положении с большим достоинством. Дома ему привили излишне высокое мнение о собственной особе, и то лестное внимание, которым он был окружен теперь, разумеется, дало новую пищу его самомнению. Однако голова у него не закружилась. Он не хвастал своими победами и не задирал носа. Садясь играть с джентльменами и заключая с ними пари, он следовал своему кодексу чести. Он считал, что не имеет права уклоняться и обязан принять любой вызов: приглашают ли его на скачки, на пирушку или на карточную игру, он ради чести Старой Виргинии не должен отказываться. Новые знакомые мистера Гарри охотно испытывали его сноровку во всевозможных состязаниях. У него была крепкая голова, твердая рука, отличная посадка и сверх всего этого – упрямое мужество. И в дружеском соперничестве с сынами отчей страны представитель Старой Виргинии не ударил лицом в грязь.

Госпожа де Бернштейн, которая каждый вечер играла в карты досыта и, без сомнения, с избытком возместила потери, упомянутые в предыдущей главе, чрезвычайно радовалась победам и успехам племянника. Он состязался в стрельбе с Джеком Моррисом и побил его, он скакал наперегонки с мистером Скэмпером и пришел первым. Он играл в теннис с капитаном Бэтсом, и хотя познакомился с этой игрой впервые, через несколько дней мог уже потягаться с кем угодно. Он понтировал против таких прославленных игроков, как лорд Честерфилд и лорд Марч, и оба они хвалили его хладнокровие, любезность и хорошие манеры. Разумеется, во всем, что касалось книжной премудрости, Гарри не слишком блистал, но писал он ничуть не хуже многих и многих светских людей, а его наивное невежество очень забавляло старую даму. В свое время она много читала и могла поддержать интересный разговор со знатоками литературы, ей нравился юмор, и она любила Мольера и мистера Фильдинга, но свет манил ее больше библиотеки, и она готова была отложить любую книгу ради партии в пикет. Она с нежностью и удовольствием заботилась о том, чтобы Гарри выглядел щеголем; отыскивала в своих сундуках тончайшие кружева для его манжет и рубашки и подарила ему бриллиантовую булавку для жабо. Среди всех ее племянников и прочих родственников он, бесспорно, был главным ее фаворитом. Боюсь, леди Мария была только довольна успехами юноши и не сердилась на него за то, что он оказался удачливее ее братьев, но сами эти джентльмены, несомненно, бледнели от страха и зависти, когда до них доходили слухи о блистательных успехах мистера Уорингтона и о том, как благоволит к нему их богатая тетка.

Через две недели мистер Гарри стал в Танбридже весьма важной персоной. Он познакомился с лучшим тамошним обществом. Его ли вина, если заодно он познакомился и с худшим? Так ли уж плохо он поступал, если принимал мир таким, каким нашел его, и пил из искристой сладкой чаши радостей, которая для него была наполнена до самых краев? Старуха тетка наслаждалась его триумфами и только поощряла его погоню за развлечениями. Она отнюдь не была брюзгливой старой моралисткой, но, пожалуй, и не слишком годилась в наставницы юности. Если бы упомянутая выше Катарина действительно написала ему billet-doux, боюсь, тетушка Бернштейн начала бы уговаривать его принять приглашение, однако юноша привез с собой из своего колониального дома порядочный запас скромности, с которой пока не расставался, как и со скромным бельем из домашнего полотна. Распутство было редкостью в тех малонаселенных краях, где он родился. Грубоватые городки Американского континента не знали пороков европейских столиц. Гарри Уорингтон краснел, как девушка, от вольных историй своих новых знакомых, и даже рассказы и шутки тетушки Бернштейн так удивляли юного виргинца, что многоопытная старуха называла его Иосифом и простачком.

Однако, каким бы невинным и простодушным он ни был, свет нимало не сомневался, что он столь же скверен, как и все остальные. Откуда он мог знать, что от кокетки Катарины следует держаться подальше? Он видел, как лорд Марч катал ее в своем фаэтоне. И Гарри не думал, что поступает опрометчиво, прогуливаясь с ней в публичных местах. Ей понравилась безделушка в окне лавки, и Гарри, чьи карманы были набиты деньгами, с удовольствием преподнес ей восхитивший ее медальон. На следующий день она возжелала кружев, и снова Гарри удовлетворил ее причуду. На третий день последовало новое желание, – фантазиям госпожи Катарины не было конца, – но на этот раз молодой джентльмен со смехом и шуткой отклонил ее просьбу. Он был отнюдь не глуп, и хотя щедр, во не мот и не расточитель. И вовсе не собирался украшать бриллиантовыми сережками хорошенькие ушки капризной красавицы.

Но кто верил в его добродетель? Старуха Бернштейн предпочитала думать, что ее племянник – настоящий Дон-Жуан и стал преемником лорда Марча. Особенно упорствовала она в своем заблуждении в присутствии бедной леди Марии: ей нравилось поражать ударами нежное сердце этой девы, а жалобное молчание и горесть племянницы ее только тешили.

– Право, моя милая! Мальчикам положено перебеситься, – объявляла баронесса. – В нашей семье еще не бывало маменькиных сынков, и я не хочу, чтобы Гарри оказался первым.

Хлеб тетушки, который ела Мария, порой застревал у нее в горле. Увы, каким черствым и неудобоваримым умеют сделать его некоторые женщины!

Мистер Вулф постоянно наезжал из Уэстерема, чтобы вздыхать у ног своей возлюбленной, и, зная, что полковник отдает этому занятию все свободное время, мистер Уорингтон не рассчитывал часто с ним видеться, хотя ему были очень приятны общество этого офицера и беседы с ним. Его разговор был совсем непохож на болтовню светских бездельников, окружавших Гарри. Мистер Вулф никогда не рассуждал о картах или о лошадиных родословных, не хвастал своими охотничьими подвигами, не кичился успехом у женщин и не смаковал бесчисленные скандальные истории, которыми изобиловала та эпоха. Эпоха эта не была добродетельной. Нравы ее были гораздо более распущенными по сравнению с нашими. Вспомним хотя бы старика-короля, чьи любовницы открыто появлялись при дворе, где перед ними склонялись самые знатные ж великие люди страны. Вспомним вельмож, которые в погоне за удовольствиями творили всяческие безумства, вспомним вольность в словах и поступках, о чем мы, как добросовестные историки, должны упомянуть, не вдаваясь в подробности, дабы без особой нужды не возмущать добропорядочного читателя. А наш молодой джентльмен оказался в компании самых буйных из этих гуляк и попал под крылышко старухи-родственницы, которая обитала в самой гуще этого общества.

По вышеупомянутой причине Гарри не заметил, что полковник Вулф начал избегать его, и сначала не обратил внимания, что при их редких встречах полковник держится теперь с ним холодно в сухо. Он не знал, какие про него ходят сплетни. Да и кто это знает? Кто распускает их? Кто отцы подобной поразительной лжи? Бедняга Гарри и не подозревал, какую он приобретает репутацию. Ему даже в голову не приходило, что пока он катается верхом, играет в карты и безобидно развлекается, многие почтенные люди начинают считать его отъявленным распутником.

Увы, увы! Подумать только! Юноша, который так нам нравился, такой кроткий и тихий, пока он жил у нас, такой простой и неприхотливый, оказался распутником, мотом, безбожным игроком, покровителем погибших женщин! Эти истории достигли слуха честного полковника Ламберта в Окхерсте – сначала одна, лотом другая, а потом целый поток их, преисполняя сердце добряка горем и заботой, и в конце концов его домашние заметили, что его что-то гнетет и тревожит. Сперва он не желал говорить об этом и оставлял без ответа ласковые расспросы жены. Миссис Ламберт решила, что произошло страшное несчастье, что ее муж – разорен, что его посылают на войну с опасным поручением, что кто-то из их сыновей заболел, покрыл себя позором, умер! Кто способен сохранить твердость духа перед испуганной женщиной или уклониться от допроса на супружеской подушке? Ламберту пришлось рассказать часть того, что ему стало известно про Гарри Уорингтона. Его жена была поражена и огорчена не меньше мужа. Из спальни папеньки и маменьки горе, придушенное было там подушками, потихоньку скользнуло вниз. Вслед за родителями недуг поразил Тео и Эстер, и переносили они его очень тяжело. О, нежные раненые сердечка! Сначала Эстер покраснела, вознегодовала, сжала кулачки и поклялась, что не верит ни единому слову из этих гадких сплетен, но в конце концов она им поверила. Злословие почти всегда одерживает победу над людьми – особенно над хорошими и простодушными. Какую змею приютили они у своего очага! О, несчастный, несчастный мальчик! Только подумать: показывается на людях с этой ужасной накрашенной француженкой, дарит ей бриллиантовые ожерелья и щеголяет своим позором перед всем Танбриджем! Жена и дочки полковника Ламберта рыдали из-за этой истории, а отец семейства в чрезвычайном расстройстве поведал обо всем священнику. Но напрасно тот в ближайшее воскресенье прочей свою любимую проповедь о злословии и обличал нашу склонность всегда верить дурному о наших ближних. Мы каемся, мы обещаем исправиться – и верим следующей же сплетне. Так и добрые несчастные окхерстцы верили всему, что слышали про беднягу Гарри.

Сам же Гарри Уорингтон тем временем был по-прежнему полон самодовольства и даже не догадывался, как дурно думают о нем его друзья, он вел весьма приятную, хотя и бесполезную жизнь светского вертопраха, не имея ни малейшего представления о том, какой скандал вызывает его поведение и как строго порицают его многие достойные люди. Однажды после партии в теннис с мистером Бэтсом Гарри, очень довольный и собой и всем миром, нагнал полковника Вулфа, который возвращался от дамы своего сердца. Гарри протянул ему руку, и полковник пожал ее, но так холодно, что молодой человек не мог этого не заметить, тем более что в ответ на изысканный поклон мистера Бэтса мистер Вулф едва приложил указательный палец к полям своей шляпы. Капитан-теннисист удалился с несколько обескураженным видом, а Гарри задержался, намереваясь поболтать со своим уэстеремским приятелем. Некоторое время мистер Вулф шел рядом с ним, держась чрезвычайно прямо и храня холодное молчание.

– Я давненько вас не видел, – сказал Гарри.

– У вас есть много новых друзей, – сухо ответил мистер Вулф.

– Но мне куда приятнее быть с вами, чем с ними! – воскликнул юноша.

– Да, пожалуй, мое общество было бы для вас лучше общества некоторых из них, – сказал его собеседник.

– Вы имеете в виду капитана Бэтса? – спросил Гарри.

– Признаюсь, я не питаю к нему особой приязни: в армии у него была прескверная репутация, и не думаю, чтобы с тех пор, как его уволили в отставку, он хоть немного исправился. Да, конечно, вы могли найти себе более достойного друга, чем капитан Бэте. Простите мне мою прямоту, – сурово сказал мистер Вулф.

– Друга? Он мне вовсе не друг – он только учит меня теннису, к тому же он большой приятель милорда и всех светских людей, которые играют в теннис.

– Я не светский человек, – ответил мистер Вулф.

– Дорогой полковник! В чем дело? Я вас чем-нибудь рассердил? Вы говорите так, словно сердитесь на меня, а я, право, не сделал ничего, что могло бы лишить меня вашей дружбы, – сказал мистер Уорингтон.

– Я буду откровенен с вами, мистер Уорингтон, – очень серьезно произнес полковник. – И скажу вам без обиняков, что мне не нравятся некоторые из ваших друзей.

– Но ведь эти люди принадлежат к самым знатным фамилиям Англии и вращаются в самом высшем свете! – воскликнул Гарри, решив не обижаться на прямоту своего собеседника.

– Вот именно: для бедного солдата вроде меня они слишком знатны и принадлежат к слишком высокому свету, и если вы будете и дальше водить с ними компанию, вы убедитесь, что многие из нас, простых людей, не могут позволить себе того же. Мистер Уорингтон, я имею честь быть помолвленным с благородной девицей. Вчера я встретил вас, когда вы открыто прогуливались с французской балетной танцовщицей, и вы мне поклонились. Я должен прямо сказать вам, что прошу вас не кланяться мне, когда вы находитесь в подобном обществе.

– Сэр! – сказал мистер Уорингтон, багровея. – Означают ли ваши слова, что я вообще должен отказаться от чести быть знакомым с полковником Вулфом?

– Во всяком случае, когда вы находитесь в обществе подобной особы, гневно ответил полковник Вулф, употребив, правда, слово, которое теперь мы не смеем написать, хотя Шекспир и вкладывает его в уста Отелло.

– Боже великий! Какой позор говорить так о женщине, кем бы она ни была! – вскричал мистер Уорингтон. – Неужели кто-нибудь смеет сомневаться в честности этой бедняжки?

– Вам виднее, сэр, – ответил его собеседник, с некоторым удивлением глядя на Гарри. – Или свет вас очернил?

– Что мне виднее? Вот бедная французская танцовщица, которая приехала сюда с матерью, потому что доктора прописали ей пить здешние воды. Я знаю, что человек моего положения обычно не водит компанию с людьми ее круга, но право же, полковник Вулф! Неужели вы так чопорны? Ведь вы же сами говорили, что не цените благородное происхождение и что все честные люди должны быть равны между собой! Так почему же я не могу во время прогулки предложить руку этой бедняжке? Ведь тут не наберется и пяти человек, которые умели бы говорить на ее родном языке. Я же немного изъясняюсь по-французски и рад доставить ей такое удовольствие, а если полковник Вулф не желает кланяться мне, когда я иду рядом с ней, то, черт подери, я обойдусь без его поклона! воскликнул Гарри, вновь покраснев.

– Неужели вам правда неизвестна репутация этой женщины? – спросил мистер Вулф, уставившись на Гарри.

– Разумеется, известна, сэр. Она танцовщица, и, наверное, не лучше и не хуже всех ей подобных. Но я имел в виду другое: будь она герцогиней или вашей бабушкой, я не мог бы обходиться с ней с большим уважением.

– Вы что же, не выиграли ее в кости у лорда Марча?

– Выиграл?

– В кости. У лорда Марча. Эту историю знают все. В Танбридже не найдется ни единого человека, который бы ее не слыхал. Мне только что рассказали ее в обществе почтенного мистера Ричардсона, и дамы утверждали, что с вас можно было бы писать колониального Ловласа.

– А что они еще про меня говорили? – спросил Гарри, и полковник поведал ему все сплетни, которые знал. Перед ним развернулись чудовищные картины его порочности и распутства. Он был губителем добродетели, закоренелым пьяницей и игроком, отъявленным богохульником и вольнодумцем и, наконец, достойным собутыльником лорда Марча и прочих прожигателей жизни, с которыми он проводил время.

– Я говорю вам все это, – объяснил мистер Вулф, – так как, мне кажется, вам следует знать, что о вас говорят. К тому же ваше возмущение по поводу последней приписанной вам выходки убедило меня, что вы не виновны ни в чей другом тоже. Я вижу, мистер Уорингтон, что думал о вас незаслуженно дурно, и искренне прошу вас простить меня.

Конечно, Гарри был рад принять извинения своего друга, и они обменялись рукопожатием – на этот раз искренним и сердечным. Большинство обвинений Гарри опроверг без труда, но не отрицал, что играл много. Он полагал, что джентльмен не может отклонить честный вызов других джентльменов, если игра ему по средствам, – а он никогда не будет вести игру не по средствам. Так как вначале он много выиграл, то и мог позволить себе крупные ставки, потому что играл на чужие деньги. Игра, по его мнению, велась честно, а развлечение это очень приятное. И ведь в Англии играют все, кроме методистов, не так ли? Разве он сам не видел, как лучшее общество Танбриджа садится за карты – и в том числе его собственная тетка?

Мистер Вулф ничего не сказал по адресу особ, которые, как считал Гарри, составляли лучшее общество Танбриджа, но он откровенно побеседовал с молодым человеком, чье прямодушие вновь завоевало его уважение, и предостерег его, заметив, что его нынешняя жизнь, хотя, быть может, и очень приятна, однако никак не может быть названа полезной.

– Человек, сэр, – сказал полковник, – вряд ли создан для того лишь, чтобы проводить свои дни на скачках или играя в теннис, а ночи – в пирушках или за карточным столом. Несомненно, на каждого человека возложен какой-то долг, и джентльмену, которому нечего делать, следует подыскать себе занятие. Знаете ли вы законы своей страны, мистер Уорингтон? Вы крупный землевладелец и, без сомнения, когда-нибудь станете мировым судьей у себя на родине. А вы поездили по стране, чтобы ознакомиться с ее ремеслами и мануфактурами? Это предметы, вполне достойные внимания джентльмена – не менее, чем петушиные бои и крикетные состязания. А о моей профессии вам что-нибудь известно? Что это благородное занятие, вы, конечно, согласитесь, но поверьте мне, для того, чтобы стать хорошим солдатом, нужно многому научиться, и, на мой взгляд, это призвание подходит для вас больше всего. Я говорю так потому, что, насколько я могу судить, книги и ученые занятия вас не влекут. Но целью жизни должна быть честь! – воскликнул мистер Вулф. – И каждый человек может так или иначе послужить своей родине. Поверьте, сэр, нет хлеба опаснее хлеба праздности, а карты и иные развлечения могут служить отдыхом после дневных трудов, но заменять эти труды и занимать весь день они не должны. И знаете, мистер Уорингтон, мне кажется, вы вовсе не Юный Счастливец, как вас прозвали, но скорее Уорингтон Злополучный, так как вас ежедневно и ежечасно подстерегают праздность, лесть, соблазны, и могу только пожелать вам, чтобы господь избавил вас от подобного счастья.

Однако, когда наш виргинец затем побывал у тетушки, ему не захотелось объяснять ей, отчего у него такой мрачный вид. Он твердо решил, что не будет больше пить, но в ресторации собралось очень приятное общество и бутылку пустили по кругу; он твердо вознамерился не садиться в этот вечер играть, но за столиком тетушки не хватало одного партнера, так как же он мог отказаться? Несколько раз в течение вечера он оказывался партнером баронессы, и ему чрезвычайно везло, так что он вновь встретил рассвет на ногах и позавтракал на заре цыплятами и шампанским.

Глава XXIX, в которой Гарри продолжает наслаждаться otium sine dlgnitate [308]

Пока у госпожи де Бернштейн не было недостатка в партнерах и у нее дома, и на вечерах в собрании, она с удовольствием жила в Танбридже, бранила племянницу и играла в карты. В возрасте Гарри любое место кажется приятным, лишь бы там было веселое общество, свежий воздух и много всяческих забав и развлечений. В двадцать лет нам нравится любое удовольствие. Мы торопимся познакомиться с ним, предвкушаем его, считаем дни до назначенной встречи. А как равнодушно и спокойно взираем мы на него в конце долгого сезона Жизни! Сударыня, разве в те минуты, пока вы сидите, украшая собой стену, а ваши дочери танцуют, вам не вспоминается ваш первый бал и ваши мысли не обращаются к счастливому прошлому? Я, например, помню дни, когда мне казалось, будто нет ничего приятнее, чем отобедать у старого капитана Джонса. А теперь – разве я был бы теперь рад прошагать три мили, чтобы пообедать с Джонсом и выпить его портвейна? Разумеется, портвейн этот покупался у скромного виноторговца в соседнем городке и стоил недорого, но потчевали им с великим радушием, а юность пьющего придавала ему букет, которым никакой возраст ни вина, ни человека не одарит нынешнего портвейна!

Viximus nuper [309] . Я не склонен осуждать поведение юного Гарри и его праздность столь же строго, как его суровый друг, полковник двадцатого полка. О, благословенная лень! Божественная нимфа-бездельница! Подай мне роман, когда в три часа дня я лежу на диване в халате, смешай для меня шерри-коблер и принеси мне сигару! Милая неряха… улыбающаяся волшебница! Пусть осыпают тебя бранными кличками, чернят твою репутацию и называют тебя Матерью всех зол – все равно сладостнее твоего общества нет ничего на свете!

Лорд Марч уехал на север, а лорд Честерфилд, убедившись, что Танбриджские воды не исцелили его глухоты, вернулся в свое уединение в Блекхите, но прочие джентльмены остались и развлекались по-прежнему, так что у мистера Уорингтона всегда были веселые сотрапезники за его столом в «Белом Коне». Он вскоре научился заказывать французские блюда столь же непринужденно, как самый искушенный лондонский щеголь, болтал с мосье Барбо на родном языке этого последнего с большей легкостью, чем все его приятели, открыл в себе утонченный и разборчивый вкус к винам и отличал «кло вужо» от бургундского, как настоящий знаток. Он был юным королем Танбриджа, а завсегдатаев вод, светских людей, снисходительных к слабостям ближних, нисколько не пугала репутация волокиты и мота, которой пользовался Гарри и которая привела в такой ужас мистера Вулфа.

Хотя наш виргинец жил среди праздных гуляк и резвился в одной воде со странными рыбками, природная сообразительность и честность спасали юношу от ловушек и приманок, несущих гибель неосторожным и беспечным. Он не соглашался держать неосмотрительные пари с веселыми бездельниками, которые его окружали, и самые опытные обманщики не могли ничего с ним поделать. Он играл во всяческие игры, как на вольном воздухе, так и в помещении, потому что любил их, был в них искусен и мог потягаться с любым честным соперником. При этом он играл и заключал пари только с теми, кого хорошо знал, и всегда щепетильно платил свой проигрыш тут же на месте. Хотя на университетских экзаменах он явил бы собой печальную фигуру, это не мешало ему обладать благоразумием и верным сердцем, проницательностью, благородством и величайшей храбростью.

И ему не раз представлялся случай показать, что он не так уж прост. Например, когда бедняжка Катарина, навлекшая на него столько неприятностей, переступила границу, назначенную Гарри для его щедрости, он с полным спокойствием и хладнокровием выпутался из сетей балетной сирены и предоставил ей очаровывать какую-нибудь более легковерную добычу. Тщетно матушка морской девы, вся в слезах явившись к Гарри, клялась, что жестокий судебный пристав наложил арест на имущество ее дочери за долги, а ее почтенный батюшка томится в лондонской тюрьме. Гарри объявил, что не собирается вступать ни в какие объяснения с судебным приставом. К тому ж хотя ему и выпало счастье познакомиться с мадемуазель Катариной и преподнести ей несколько побрякушек и безделушек, которые ей понравились, он все же не видит причин, почему ему следует платить старые долги ее семьи, и он не станет вносить залог за ее батюшку в Лондоне и оплачивать ее колоссальные счета в Танбридж-Уэлзе. Матушка Катарины сперва назвала его чудовищем и неблагодарным, а затем с многоопытной усмешкой спросила его, почему он не взял платы за услуги, которые оказал молодой девице. Сначала мистер Уорижгтон не мог понять, о какой плате идет речь, но когда старуха растолковала ему это, честный юноша вскочил, пораженный ужасом при мысли, что есть женщины, способные торговать позором своего дитяти, сказал ей, что он приехал из страны, где даже дикари с отвращением отвергли бы подобную сделку, и, церемонно проводив свою гостью до дверей, приказал Гамбо хорошенько запомнить эту даму и никогда больше не пускать ее в дом. Она удалилась, призывая на этого ирокеза громы небесные, – ни один турок или перс, объявила она, не обошелся бы с женщиной столь грубо. После чего достойная матрона и ее дочь отбыли в Лондон, едва лишь бдительный домохозяин перестал их удерживать.

Затем Гарри обнаружил, что игра, как и галантность, таит свои опасности. Играя в шары, берегись синяков – гласит пословица. Как-то после обеда в ресторации Гарри наотрез отказался играть в пикет с капитаном Бэтсом, а когда тот грубо потребовал объяснения, заявил ему напрямик, что играет только с теми джентльменами, которые, подобно ему самому, платят свои проигрыши; затем он с таким жаром изъявил полную готовность дать удовлетворение капитану Бэтсу, как только тот уплатит свой должок, что капитан объявил себя заранее удовлетворенным и незамедлительно покинул Танбридж, не заплатив ни Гарри, ни другим своим кредиторам. Выпал ему случай доказать и свое мужество: он избил носильщика, который нагрубил старушке мисс Уифлер, когда она в портшезе отправлялась в собрание, а узнав, что гнусную сплетню о нем и злополучной танцовщице повторяет мистер Гектор Баклер, усерднейший завсегдатай Танбриджских вод, мистер Уоринттен подошел к мистеру Баклеру, когда последний у источника за стаканом целебной воды развлекал компанию этой же самой сплетней, а при свидетелях сообщил ему, что вся история – ложь от первого до последнего слова и он потребует удовлетворения от каждого, кто посмеет ее повторить.

Итак, хотя наш друг, живя с волками, несомненно, выл по-волчьи, он тем не менее показал себя достойным и благородным волком, и hurlant avec les loups [310] , был самим мистером Вулфом признан равным по храбрости самым храбрым из волков.

Если мистер Вулф сообщил полковнику Ламберту истории, причинившие последнему такое огорчение, то мы можем не сомневаться, что, убедившись в их лживости, он поспешил при первой же возможности очистить молодого виргинца от возведенного на него гнусного поклепа. Эта новость вызвала в семье Ламберт восторг, по природе своей схожий с той радостью, которую дарит существам более высоким, чем мы, раскаяние грешников. Никогда еще эта маленькая семья не испытывала такого счастья, – даже когда пришла весть, что братец Том получил стипендию, они радовались меньше, чем когда полковник Вулф прискакал рассказать о своем разговоре с Гарри Уорингтоном.

– Джеймс, если бы ты привез приказ о том, что мне дают полк, я, право, был бы не так доволен, – сказал мистер Ламберт.

Миссис Ламберт позвала из сада дочерей, расцеловала их, когда они вошли, и со слезами поведала им утешительную новость. Этти запрыгала от радости, а Тео в этот вечер играла на клавесине с особенным чувством, когда же преподобный доктор Бойл, по своему обыкновению, зашел сыграть в триктрак с полковником, он сначала не мог понять, почему у них у всех такие сияющие лица, но тут дамы хором объясняли ему, как он был прав в своей проповеди и как непростительно обидели они бедного, милого, доброго мистера Уорингтона.

– Что же мы будем делать, душа моя? – спросил полковник у жены. – Сено убрано, жатва начнется не раньше, чем через две недели, лошади совсем застоялись. Так может быть, мы… – И, наклонившись через стол, он что-то прошептал ему на ухо.

– Мой милый Мартин! Ты не мог бы придумать ничего лучше! – воскликнула миссис Ламберт, нежно пожимая руку мужа.

– Лучше, чем что, маменька? – полюбопытствовал юный Чарли, вернувшийся домой на августовские каникулы.

– Чем пойти ужинать. Идемте, доктор! Мы сегодня откупорим бутылочку и выпьем за то, чтобы все закаялись думать дурно о ближнем своем.

– Аминь! – ответил священник. – С большим удовольствием.

И с этим достойное семейство отправилось ужинать.

Глава XXX, которая содержит письмо в Виргинию

Как-то раз, войдя в залу «Белого Коня», где он имел обыкновение обедать, мистер Уорингтон с радостью узрел за общим столом красивую, добродушную физиономию преподобного Сэмпсона, угощавшего своих сотрапезников бесчисленными анекдотами и mots [311] , так что они покатывались от хохота. Хотя прошло уже несколько месяцев с тех пор, как мистер Сэмпсон покинул Лондон, он знал все последние столичные новости или, во всяком случае, то, что могло сойти за новости для посетителей провинциальной ресторации: что происходит у короля в Кенсингтоне и что у герцога на Пэл-Мэл, как ведет себя в тюрьме мистер Бинг и кто его там посещает, каковы ставки в Ньюмаркете и за кого теперь пьют завсегдатаи Ковент-Гардена – обо всем этом веселый капеллан мог сообщить компании кое-что новенькое; пожалуй, его сведения не всегда точно соответствовали истине, но для деревенских джентльменов, которые его слушали, это не составляло ни малейшей разницы. Пусть виконт Мотфилд разоряется из-за красотки Полли, а Сэмпсон назвал ее красоткой Люси, что из того? Что из того, что в актера влюбилась леди Джейн, а не леди Мэри? Что с кавалером Золингеном поссорился конногвардеец Гарри Хилтон, а не Томми Раффлер из пешей гвардии? Ну что такое имена и точные даты! Были бы истории смешны и пикантны, а правдивы ли они – разве это важно? Мистер Сэмпсон смеялся и болтал без умолку, развлекая деревенских джентльменов, очаровывал их остроумием и осведомленностью и выпивал свою долю из все новых и новых бутылок, которые не уставали заказывать его восхищенные слушатели. Сто лет назад светский священник, усердно посещавший театры, кабаки, скачки и балы, не был в Англии редкостью: на лисьей травле он кричал «ату ее» громче всех, он пел разудалые песенки в «Розе» или «Голове Бедфорда», когда кончался спектакль в «Ковент-Гардене», и выбрасывал кости из стаканчика с небрежной ловкостью опытного игрока.

Розовое лицо его преподобия совсем раскраснелось то ли от смущения, то ли от бордоского, но как бы то ни было, едва увидев в дверях мистера Уорингтона, он шепнул «maxima debetur» [312] своему хохочущему соседу, помещику в рыжем кафтане из толстого сукна и красном камзоле с золотым шнуром, вскочил и, пошатываясь, побежал – нет, опрометью кинулся навстречу виргинцу, чтобы поскорее его приветствовать.

– Любезный сэр, любезнейший сэр! Мой победитель в пиках и трефах… да и в червонных сердечках тоже! Я в восторге, что у вашей чести такой свежий, такой здоровый вид! – восклицал капеллан.

Гарри с большим удовольствием отвечал на приветствия капеллана: он очень рад вновь свидеться с мистером Сэмпсоном, и его преподобие тоже выглядит очень бодрым и румяным.

Помещик в рыжем кафтане был знаком с мистером Уорингтоном и, тотчас подвинувшись, предложил ему стул возле себя, а затем громогласно потребовал, чтобы капеллан вернулся на свое место рядом с ним и досказал, что же произошло с лордом Бабни и женой бакалейщика в… он не успел договорить, где именно, и, вскрикнув, осыпал проклятиями священника, который наступил ему на подагрическую ногу.

Капеллан попросил извинения и, поспешно повернувшись к мистеру Уорингтону, сообщил ему, а заодно и всему столу, что милорд Каслвуд шлет сердечные приветы кузену и нарочно отправил его (мистера Сэмпсона) в Танбридж-Уэлз, дабы он последил за благонравием молодого джентльмена, что ее сиятельство графиня и леди Фанни отбыли на воды в Харрогет, что мистер Уилл порядочно выиграл в Ньюмаркете и теперь намерен погостить у герцога, что Молли, горничная, все глаза проплакала в разлуке с Гамбо, лакеем мистера Уорингтона – короче говоря, он поведал все новости Каслвуда и его окрестностей. Мистер Уорингтон – любимец всей округи, объявил мистер Сэмпсон обедающим и не преминул ввернуть в свою речь несколько горделивейших имен.

– Весь Хэмишир слышал про его успехи в Танбридже – успехи на самых разных поприщах, – добавил мистер Сэмпсон с лукавым видом.

Милорд и миледи даже немного опасаются, как бы Гарри не стал теперь скучен его тихий хэмпширский приют.

Обедающие понемногу расходились, и вскоре наш виргинец остался с глазу на глаз с капелланом и бутылкой, вина.

– Хотя я выпил уже немало, – объявил веселый священник, – это не помешает мне выпить еще больше. – И он принялся предлагать тост за тостом и пить бокал за бокалом, к большому удовольствию Гарри, которому капеллан всегда нравился.

К тому времени, когда Сэмпсон «выпил еще больше», сам Гарри также успел стать чрезвычайно добрым, великодушным и гостеприимным. Гостиница? С какой стати мистеру Сэмпсону тратить лишнее и жить в гостинице, когда в квартире Гарри есть свободная комната? И сундук капеллана был тотчас отправлен туда, а Гамбо было приказано устроить мистера Сэмпсона поудобнее – как можно удобнее! Мистер Уорингтон не успокоился, пока Сэмпсон не отправился с ним в конюшню посмотреть его лошадей – теперь у него было несколько лошадей; когда же Сэмпсон, войдя в конюшню, узнал свою кобылку, которую Гарри у него выиграл, и когда привязчивое животное заржало от радости и начало тереться мордой о сюртук своего прежнего хозяина, Гарри произнес два-три энергичных словца и поклялся Юпитером, что Сэмпсон должен получить свою лошадь обратно – он отдаст ее Сэмпсону, отдаст, и все тут. Капеллан принял этот дар схватив Гарри за руку, он призвал на него благословение небес, а затем обнял кобылку за шею и начал проливать слезы, исторгнутые благодарностью и бордоским вином. Рука об руку друзья вошли в гостиную госпожи Бернштейн, принеся в апартаменты ее милости ароматы конюшни. Их пылающие щеки и блеск в глазах не замедлили выдать, какому развлечению они предавались. В те дни щеки многих джентльменов имели обыкновение пылать и по той же причине.

Госпожа Бернштейн приняла капеллана своего племянника довольно ласково. Старой даме время от времени нравились двусмысленные шутки капеллана и его приперченная сплетнями болтовня – как нравилось ей острое блюде или закуска, сочиненные ее поваром, когда она отведывала их в первый или второй раз. Но, по ее собственному признанию, карты были единственным развлечением, которое ей никогда не приедалось.

– Карты не лицемерят, – говаривала она. – Плохая сдача говорит вам правду прямо в глаза, и в мире нет ничего более лестного, чем козырная коронка.

Когда же она, садясь за карты, бывала в особенно хорошем настроения, то со смехом просила капеллана своего племянника прочесть предобеденную молитву. Приехав в Танбридж-Уэлз, честный Сэмпсон вначале не хотел играть. Ставки ее милости слишком высоки для него, признавался он, с комически жалобным видом похлопывая себя по карману, содержимое которого перешло к счастливцу Гарри еще в Каслвуде. Как большинство людей ее возраста (да, по правде говоря, и почти весь ее пол), госпожа Бернштейн была скуповата. И если капеллан в скором времени все же смог занять место за карточным столом, то, полагаю, свой небольшой запас наличности он получил от Гарри Уорингтона, чье сердце было столь же полно великодушия, как его кошелек – гиней.

Наш юный джентльмен охотно делился с мистером Сэмпсоном и деньгами, и всеми другими благами, которые оказались в его распоряжении. Право, можно удивляться тому, как быстро молодой виргинец приспособился к обычаям и привычкам тех, среди кого он теперь жил. Его одежда по-прежнему оставалась черной, но была теперь самого лучшего покроя и шилась из самых дорогих материй. «При ленте и звезде, со спущенным чулком и волосами до плеч он был бы премиленьким Гамлетом», – заметила веселая старая герцогиня Куинсберри. «И, уж конечно, он принес гибель не одной Офелии и здесь, и среди индейцев», – добавила она, ничуть не осуждая Гарри за его предполагаемые победы над прекрасным полом. Кружева Гарри и его рубашки были настолько тонки, что даже его тетушка оставалась довольна. Он купил прекрасный бритвенный прибор и два парчовых халата, чтобы нежиться поздно поутру в кровати, попивая шоколад. F него появилось множество шпаг, тростей, французских часов с картинками на крышках и бриллиантовыми инкрустациями на циферблатах и эмалевых табакерок прелестных изделий той же нации искусников. Каждое утро в его прихожей толпа грумов, жокеев и торговцев дожидалась, пока его высочество встанет, а тогда камергер Гамбо по одному вводил их в спальню, где его господин пил шоколад в обществе преподобного Сэмпсона. У нас нет никаких сведений о том, какой штат слуг находился под началом мистера Гамбо, но, несомненно, один негр был бы не в силах надлежащим образом заботиться о прекрасных вещах, которые принадлежали теперь мистеру Уорингтону, не говоря уж о лошадях и карете, купленных молодым виргинцем. Кроме того, Гарри усердно изучал все искусства, знание которых считалось необходимым для джентльмена тех дней. Когда он прибыл в Танбридж, там проживали француз – учитель фехтования и танцмейстер той же национальности; наш юноша начал прилежно посещать этих ученых мужей и приобрел немалое совершенство как в мирной, так и в воинственной науке, которым они обучали. Через несколько недель он уже дрался на рапирах немногим хуже своего учителя и мог постоять за себя в поединке с любым посетителем фехтовальной школы, а леди Мария (которая сама танцевала чрезвычайно грациозно) со вздохом признала, что при дворе нет джентльмена, который танцевал бы менуэт так изящно, как Уорингтон. Что до верховой езды, то хотя мистер Уорингтон и взял на своем могучем коне несколько уроков у заезжего учителя, но заявил, что для него годится и их виргинская манера ездить и что ни у одного джентльмена и ни у одного жокея здесь он не видел такой прекрасной посадки, как у своего друга полковника Джорджа Вашингтона из Маунт-Вернона.

Угодливый Сэмпсон зажил так, как никогда прежде не живал. Он неплохо знал большой свет, а рассказывал о нем еще лучше, и Гарри был в восторге от его историй – как истинных, так и сочиненных. Двадцатилетний юноша смотрит снизу вверх на тридцатилетнего мужчину, восхищается его старыми шутками, лежалыми каламбурами и заплесневелыми анекдотами, которые залиты вином сотен званых обедов. Столичные и университетские шутки Сэмпсона чаровали юного виргинца новизной. Сто лет назад – теперь, конечно, таких людей нет и в помине – в Лондоне имелся круг зрелых мужчин, любивших водить дружбу с богатыми и знатными юнцами, только-только вступающими) в жизнь, распалять юную фантазию забавными историями, играть роль менторов в «Ковент-Гардене» и церемониймейстеров в долговой тюрьме, сопровождать птенцов к игорным столам, за которыми, быть может, держали банк их знакомые банкометы, потягивать лимонад, пока их питомец бутылку за бутылкой пил бургундское, и выходить на улицу, пошатываясь, но с ясной головой, когда заплетающиеся ноги юного лорда несли его бить городских стражников. Вот к этой-то, несомненно, ныне вымершей расе и принадлежал мистер Сэмпсон, – как приятно думать (тем, кто хочет в это верить), что в царствование королевы Виктории совсем не осталось ни льстецов, какими изобиловало царствование ее августейшего пращура, ни прихлебателей, услужливо потворствующих любым разорительным безумствам молодых людей, – короче говоря, какое счастье, что, вылизав дочиста все блюда, все блюдолизы задолго до наших дней погибли от недостатка пищи.

Как мне доводилось читать, некоторые соусы и подливки, остававшиеся на блюдах в те времена, были весьма густы, сытны и душисты. И наш друг Сэмпсон, усердно предававшийся вышеупомянутому занятию, выглядел на диво розовощеким и здоровым. Он стал доверенным поводырем нашего виргинца и, судя по нижеприведенному письму, сохранившемуся в семейном архиве Уорингтонов, мистер Гарри обзавелся не только учителем танцев и учителем фехтования, но еще и наставником, капелланом и секретарем.

«Миссис Эсмонд-Уорингтон, владелице Каслвуда,

в собственный дом в Ричмонде, Виргиния.

Дом миссис Блай, Променад, Танбридж-Уэлз,

25 августа 1756 года.

Милостивая государыня дражайшая матушка!

Ваше милостивое письмо от 20 июня, посланное в Бристоль мистеру Трейлу, было переслано мне без замедления, и я от всей души благодарю вас за доброту и ласку, с какой вы преподали мне благие советы, а также за весточку из милого сердцу дома, который я не стал любить меньше, побывав в английском доме наших предков.

Я отослал вам письмо с последним ежемесячным пакетботом, уведомляя мою досточтимую матушку о небольшом несчастье, случившемся со мной по дороге сюда, и о добрых друзьях, которые я нашел и которых меня приютили. С тех пор я получил много удовольствия и от превосходной погоды, и от здешнего прекрасного общества в завел много друзей среди нашей аристократии, каковыми знакомствами, полагаю, вы не будете огорчены. Среди этих знатных вельмож я йогу упомянуть прославленного графа Честерфилда, бывшего прежде послом в Голландии и вице-королем Ирландии, а также графа Марча и Рагле-на, каковой станет герцогом Куинсберри после кончины его светлости, и ее светлость герцогиню, прославленную красавицу времен королевы Анны: она вспомнила, что знавала тогда при дворе моего деда. Эти и другие столь же знатные особы посещают ассамблеи моей тетушки, и в этом многолюдном городке нигде не бывает столь многолюдно, как на ее собраниях. Кроме того, на пути сюда я останавливался в Уэстереме, в доме заслуженного офицера генерал-лейтенанта Вулфа, который служил с моим дедушкой ж генералом Уэббом в знаменитых кампаниях герцога Мальборо. У мистера Вулфа есть сын, подполковник Джеймс Вулф, помолвленный с благородной и красивой девицей, которая сейчас тоже приехала сюда на воды, – мисс Лоутер, и хотя ему только тридцать лет, он слывет одним на лучших офицеров во всей нашей армии и доблестно служил под началом его королевского высочества герцога повсюду, где бряцало наше оружие.

Благодарю мою досточтимую матушку за ее сообщение о том, что мистеру Трейлу поручено выплатить мне 52 фунта 10 шиллингов, как четверть моего годового содержания, В настоящее время я не испытываю нужды в деньгах и, практикуя строжайшую экономию, которая будет необходима (не стану скрывать) для содержания лошадей, Гамбо, экипажа и прочего, без чего не может обойтись молодой джентльмен из хорошей семьи, надеюсь прожить на свои средства, не слишком злоупотребляя вашей щедростью. Белье и одежда, которые я привез с собой, при надлежащей заботе, несомненно, проносятся несколько лет – как вы написали. Светские люди носят здесь более тонкое белье, и мне, возможно, придется купить несколько рубашек самого тонкого полотна для балов и собраний, но для будничных дней мои рубашки очень хороши.

Рад сообщить, что у меня ни разу не было случая прибегнуть к помощи ваших превосходных семейных пилюль. Но их с большой пользой принимает Гамбо, который растолстел и обленился от английской говядины, эля и воздуха. Он шлет своей госпоже смиреннейший поклон и просит миссис Маунтин передать от него приветы всем его товарищам-слугам, а больше всех – Дине и Лили, которым он на Танбриджской ярмарке купил по колечку с надписью.

Но, предаваясь здешним удовольствиям, прошу мою досточтимую матушку верить, что я не забываю и о моем образовании. Я беру уроки фехтования и танцев, а капеллан милорда Каслвуда, преподобный мистер Сэмпсон, приехавший сюда для пользования водами, был так добр, что занял свободную комнату в моей квартире. Мистер С. завтракает со мной, и мы по утрам вместе читаем он говорит, что я вовсе не такой тупица, каким казался дома. Мы читали «Историю» мистера Рейпина и проповеди доктора Барроу, а для развлечения Шекспира, Гомера в переводе мистера Попа и (по-французски) перевод арабских сказок, очень забавных. Кроме светских людей, сюда прибыло немало литераторов и среди них – мистер Ричардсон, автор прославленных книг, которые так нравились вам, и Маунтин, и моему любимому брату. Он был очень доволен, когда я сказал ему, что его труды хранятся в вашем будуаре в Виргинии, и просил меня передать нижайший поклон госпоже моей матушке. Мистер Р. – низенький толстяк, и в его взоре и в лице не заметно огня гения.

Тетушка и кузина леди Мария посылают вам нежные приветы. Поклонитесь от меня Маунтин, которой я прилагаю записочку от себя, и остаюсь,

милостивая государыня досточтимая матушка, ваш покорный сын

Г. Эсмонд-Уорингтон».

Приписка почерком госпожи Эсмонд:

«От моего сына. Получено 15 октября в Ричмонде. Послано 16 банок персикового варенья, 224 ф. лучшего табака и 24 лучших окорока с «Принцем Уильямом» на Ливерпуль: 8 банок персиков, 12 окороков – моему племяннику высокородному графу Каслвуду, 4 банки, 6 окороков баронессе Бернштейн, столько же того и того миссис Ламберт в Окхерст, графство Суррей, и 50 ф. табака. Баночку целебных семейных пилюль для Гамбо. Большие серебряные с позолотой пряжки папеньки для Гарри и красную попонку с серебряным шнуром».

Э 2 (вложено в Э 1):

«Миссис Маунтин.

Счево это ты, глупая моя Маунтин, вздумала послать мне акридитиф на свои дурацкие праценты, выплачиваемые к рождеству? Мне твои 7 фунтов 10 шиллингов не нужны, и я порвал твой окредитиф на тысячу кусочков. Денег у меня много. Но все равно, я тебе очень презнателен. Поцелуй Фанни за твоего любящего

Гарри».

Приписка почерком госпожи Эсмонд:

«Эта записка, которую по моему желанию Маунтин мне показала, доказывает, что у нее доброе сердце и что она хотела выразить свою благодарность нашей семье, отдав свой полугодовой доход (3 % годовых от 500 ф. ст.) моему сыну. Поэтому я лишь слегка пожурила ее за то, что она посмела послать деньги мистеру Эсмонду-Уорингтону без ведома его матери. Записка Маунтин написана не так грамотно, как письмо ко мне.

Не забыть. Написать преп. м-ру Сэмпсону о своем желании узнать, какие богосл. книги он читает с Г. Рекомендовать Лоу, Бакстера, Дрелинкорта. Попросить Гарри заняться с м-ром С. катехизисом, в котором он всегда был нетверд. Со следующим кораблем послать персиков (3), табака 25 ф. и окорока для м-ра С.».

Мать виргинцев и ее сыновья давно уже ушли в лучший мир. Так как же мы можем объяснить тот факт, что из двух писем, посланных в одном конверте и с одной почтой, первое написано грамотно, а во втором попадаются кое-какие орфографические ошибки? Может быть, Гарри отыскал какого-нибудь чудесного учителя, подобного существующим в наши счастливые времена, который научил его писать грамотно за шесть уроков? Я же, внимательно изучив оба письма, пришел к следующему выводу: письмо Э 1, в котором имеется одна грамматическая погрешность («о добрых друзьях, которые я нашел и которых меня приютили»), по-видимому, переписывалось с черновика, возможно, проверенного секретарем или приятелем. Более безыскусственное сочинение за Э 2 не было отдано ученому, подготовившему Э 1 для материнского ока, после чего мистер Уорингтон по рассеянности поменял местами «которые» и «которых». Кто знает, что его отвлекло? Гарри мог заглядеться в окно на хорошенькую модисточку, на лужайке мог начать отплясывать ученый медведь под волынку и бубен, к его окну мог подъехать жокей, чтобы показать ему лошадь. Выпадают дни, когда на любого из нас находит противуграмматический стих и мы делаем ошибки. И, наконец, предположим, что Гарри просто не хотел щеголять перед миссис Маунтин столь элегантным правописанием, как перед госпожой своей матушкой – так какое до этого дело нынешнему летописцу, нынешнему веку, нынешнему читателю? А если вы возразите, что мистер Уорингтон в вышеприведенном послании к матери выказал в отношении этой почтенной особы немалое лицемерие и немалую сдержанность, то, милые молодые люди, вы в ваше время, не сомневаюсь, написали не одно и не два чинных письма папеньке, и маменьке, в которых описывали отнюдь не все события вашей жизни – или же описывали их в свете, наиболее для себя благоприятном… Да и вы, милые старички, и вы в ваше время тоже были не намного откровеннее. Между мной и моим сыном Джеки не может не быть некоторой дистанции. Между нами должна существовать малая толика почтительного, дружеского, добродетельного лицемерия. Я вовсе не хочу, чтобы он обходился со мной как с равным, возражал мне, располагался в моем кресле, первым читал газету за завтраком, звал к обеду неограниченное число приятелей, когда я приглашаю своих друзей, и так далее. А там, где нет равенства, без лицемерия не обойтись. Оставайтесь по-прежнему слепы к моим недостаткам, сидите тихо, как мышки, когда я засыпаю после обеда, смейтесь моим старым шуткам, восхищайтесь моими изречениями, удивляйтесь наглости беспардонных критиков, будьте милыми, послушными притворщиками, дети мои! Я – король в своем замке. Так пусть же все мои придворные почтительно пятятся передо мной. Это не их обычная манера ходить, я знаю, но зато она достойна, приличествует их положению, скромна и весьма мне приятна. Вдали от меня пусть они ведут себя… да нет, они и ведут себя, как хотят. Пусть они прыгают, скачут, танцуют, бегают, кувыркаются и дрыгают ногами, как душе угодно, когда не находятся в моем августейшем присутствии. А посему, юные мои друзья, не удивляйтесь, если ваша маменька или тетушка негодующе воскликнет: «Мистер Уорингтон вел себя очень безнравственно и неприлично, посылая своей милой мамочке притвора» скромные письма, когда на самом деле он занимался всякими проказами и шалостями!» – но сделайте книксен и скажите: «Да, милая бабушка (или тетенька, смотря не тому, с кем вы будете беседовать), он поступал очень дурно, и, наверное, вы, когда были молоды, нисколько не веселились». Разумеется, она не веселилась! И солнце не вставало по утрам, и бутоны не распускались, и кровь не играла, и скрипки не пели в ее весенние дни. Eh, Babette! Mon lait de poule et mon bonnet de nuit! [313] Эй, Бетти! Мою овсянку и ночные туфли! А вы идите, резвые малютки! И танцуйте, и весело ужинайте пирогами и пивом!

Глава XXXI. Медведь и поводырь

Наши великодушные читатели знают, что на самом деле произошло между Гарри Уорингтоном и злополучной Катариной, однако в Танбридже немало старых дам считало, будто виргинец в распущенности не уступит ни одному из самых знатных великосветских молодых повес, и меньше всех верила в невинность своего племянника госпожа де Бернштейн. Старуха была твердо убеждена, что Гарри ведет не только веселую, но и беспутную жизнь, и вера эта порождалась тайным желанием, чтобы он оказался не лучше своих ближних. Она была рада, что ее племянник усердно соблюдает устав ее монастыря. Сплетня о ловласовских похождениях мистера Уорингтона доставляли ей немалое удовольствие. Мы уже знаем, при каких обстоятельствах Гарри раза два развлекал танбриджское общество чаем и музыкой, и он был так галантен и любезен с дамами (притом с дамами куда более красивыми и добродетельными, чем бедуяжка Катарина), что госпожу Бернштейн совсем перестала тревожить глупенькая любовная интрижка, завязавшаяся в Каслвуде, и она больше уже не следила за леди Марией с прежней бдительностью. Некоторые люди – и особенно люди преклонных лет – слишком эгоистичны, чтобы долго заниматься делами ближних. Баронессе нужно было думать о козырях, об обедах, о ревматических болях, и ее подозрения, касавшиеся Марии и Гарри, еще недавно столь сильные, теперь понемногу рассеивались, и она почти прекратила наблюдение за этой парой. Быть может, баронесса думала, что опасность миновала, быть может, это перестало ее заботить, а может быть, коварная Мария своей кроткой покорностью совсем улестила, успокоила и сбила с толку старого дракона, под охрану которого она была отдана. В возрасте Марии – о нет, даже еще раньше девицы постигают все тонкости лукавства, а в возрасте госпожи Бернштейн драконы несколько утрачивают былую свирепость и бдительность. У них уже нет прежней быстроты, их старые зубы могли и выпасть, а старые глаза требуют больше сна, чем в те дни, когда драконы эти были наиболее стремительны, ядовиты и опасны. Я, со своей стороны, знаю кое-каких драконш, de par le monde [314] , и, вспоминая теперь, какими они были прежде, я восхищаюсь умиротворяющим влиянием, которое оказали годы на былых губителей мужчин и женщин. Неуязвимая чешуя стала такой мягкой, что любой рыцарь, с умеренным искусством владеющий копьем, сумеет пронзить ее, когти, некогда способные вырвать тысячу глаз, теперь лишь бессильно скользят, – почти не царапая кожу, а языки мечут из-за беззубых десен яд неприятный, но уже не смертельный. Взгляните, как волочат они свои утомленные хвосты, с каким трудом уползают в пещеру на ночь. О, как мало могут они теперь вредить! Их злокозненность – какой безобидной она стала] До чего переменились они с тех далеких дней, когда их глаза брызгали жестоким пламенем, языки источали яд, дыхание испепеляло репутации и они пожирали каждый день не менее одной жертвы!

Если доброе окхерстское семейство не устояло против представленных ему свидетельств дурного поведения Гарри, так почему же госпожа Бернштейн, которая за свою долгую жизнь повидала куда больше зла, чем все члены окхерстской семьи, вместе взятые, почему она должна была оказаться более недоверчивой? Разумеется, любая старуха из кружка ее милости свято верила всем историям о распущенности мистера Гарри Уорингтона и готова была столь же свято поверить каждой новой сплетне. Когда малютка танцовщица в конце концов уехала в Лондон, она поступила так только потому, что бессердечный Гарри ее покинул. А покинул он ее ради… тут с уверенностью называлось имя – но чье же? Любое из десятка имен, которые в подобных случаях имело обыкновение сообщать шепотом общество на Танбриджских водах, где собирались люди всех рангов и положений, дамы большого света, дамы с репутацией, дамы с сомнительной репутацией, добродетельные и недобродетельные – все они смешивались в одном курзале, танцевали под одни скрипки, пили у источников из одних и тех же стаканов и равно искали здесь здоровья, общества или развлечений. В прошлом веке наши предки, и самые веселые, и самые чопорные, имели обыкновение встречаться на полудюжине курортов, вроде того, где происходили описываемые события, и танцевали, проказничали, играли в азартные игры и пили в Эпсоме, Бате, Танбридже, Харрогете, как теперь в Гамбурге и Бадене.

Таким образом, скверная репутация Гарри чрезвычайно утешала его тетушку, и страсть юноши к леди Марии больше ее не 6ecnjKonna. Настолько не беспокоила, что госпожа Бернштейн, услышав, что капеллан приехал, чтобы сопровождать ее милость на обратном пути домой, не пожелала расстаться с племянницей. Баронессе было приятнее держать леди Марию при себе, беседовать с ней о шалостях ее повесы-кузена, шептать ей, что мальчики остаются мальчиками, рассказывать Марии о своем намерении подыскать для Гарри жену девушку, подходящую ему по возрасту… девушку, подходящую ему по состоянию, и бедная Мария должна была переносить это со всем терпением, на какое у нее хватало сил.

В прошлом веке жил некий французский герцог и маркиз, который равно отличался в Европе и в Америке и облагодетельствовал потомков изысканными мемуарами, заглядывать в которые прелестным читательницам отнюдь не следует. Сыграв роль Дон-Жуана в своей стране, в нашей и в иных частях Европы, он любезно записал имена многих придворных красавиц, не устоявших перед его чарами, – как, наверное, приятно читать это внукам и правнукам тех знатных особ, в обществе которых вращался наш блистательный вельможа, и обнаруживать, что остроумные писания господина герцога украшены именами их бабушек и прабабушек, о чьих проступках не счел нужным умолчать откровенный автор, в них повинный.

Во время своих странствований этот вельможа посетил Северную Америку, и, как было у него в обычае, незамедлительно поспешил влюбиться. И довольно любопытно сравнить элегантную утонченность европейского общества, где, если верить его светлости, ему достаточно было только повести осаду красавицы, чтобы она тотчас сдалась, с простотой жизни и обычаев обитателей колоний, где европейскому волоките не удалось, по-видимому, одержать ни единой победы. Если бы дело обстояло иначе, он, несомненно, не преминул бы перечислить свои успехи в Пенсильвании и Новой Англии, как перечислил победы над своими соотечественницами и нашими. Путешественники, знакомившиеся с Америкой, достаточно громко вопиют о грубых и варварских заокеанских манерах, так позвольте же автору этой хроники смиренно засвидетельствовать, что, по его опыту, американские джентльмены обычно скромны в своих речах, а женщины там, насколько ему известно, чисты и целомудренны.

Мы уже говорили, что Гарри Уорингтон привез с собой в отчий край и свою скромность, и хотя он не мог не слушать вольных разговоров великосветских бездельников, в чьем обществе проводил время, сам он среди их несдержанной болтовни хранил молчание, никогда не позволял себе double entendre [315] с женщинами, не одерживал никаких побед и не хвастал ими, а когда выслушивал повесть о чужих победах, смущался и чувствовал большую неловкость.

Мистер Сэмпсон подметил эту юношескую застенчивость еще в Каслвуде, так как мистер Уорингтон терялся и краснел, когда мистер Уилл принимался рассказывать свои любимые историйки. В конце концов милорд сурово отчитал брата, попросив его приберечь свои шуточки для стола придворных чинов в Кенсингтоне и не докучать ими кузену. Потому-то капеллан с такой настойчивостью попросил о Reverentia pueris [316] своего соседа за столом в «Белом Коне», когда туда явился Гарри. Сам же мистер Сэмпсон, хотя у него и не хватало силы воли вести праведную жизнь, во всяком случае, был настолько порядочен, что не смущал своим цинизмом простодушных юношей.

Капеллан был очень тронут тем, что Гарри вернул ему лошадь, и почувствовал к юному виргинцу искреннее расположение.

– Видите ли, сэр, – объяснял он, – я живу в мире и должен поступать, как поступают все. Мне живется не очень-то легко, мистер Уорингтон, и я не моту быть щепетильнее тех, с кем имею дело. Video meliora, deteriora sequor [317] , как мы говаривали в колледже. У женя есть сестричка, – она учится в пансионе неподалеку отсюда, – и раз я слежу за своим языком, когда разговариваю с моей маленькой Пэтти, и от других требую того же, то должен сделать столько же и для вас.

Капеллан не скупился на похвалы Гарри в беседах с его тетушкой, старой баронессой. Ей доставляло удовольствие слушать, как хвалят ее племянника. Она отдавала ему всю любовь, на какую была способна; ей нравилось его общество, его красота, его мужественные манеры, краска застенчивости, так легко заливавшая его щеки, нравились его ясные глаза, его юношеский басок. Его здравый смысл и простодушие постоянно развлекали ее. Будь он умен, учен или остроумен – будь он не таким, каким он был, – он давно ей надоел бы.

– Нам надо подыскать ему хорошую жену, капеллан, – сказала она как-то. – У меня есть для него кое-кто на примете. Мы должны помочь ему утвердиться здесь, – ведь теперь ему будет непереносимо вернуться к своим дикарям, да он уже и не сумеет ужиться с этой методисточкой, его матушкой.

Тема эта также очень занимала мистера Сэмпсона, у которого тоже была на примете жена для Гарри. Вероятно, в Каслвуде у него были еще разговоры с милордом, который, как мы слышали, выразил намерение наградить своего капеллана хорошим приходом или еще чем-нибудь стиль же доходным, если бы тому удалось споспешествовать желаниям его сиятельства касательно замужества леди Марии. Сэмпсон был готов всеми силами помочь этой благородной девице, озабоченной поисками мужа, и теперь он старался разобраться, как обстоят дела, чтобы в нужную минуту пустить в ход свое влияние.

Сэмпсон был очень приятным собеседником, и уже через несколько часов они с молодым виргинцем сошлись очень коротко. Священник был наделен веселым характером, прекрасным аппетитом и добродушием, же отличался большой разборчивостью и чуждался ханжеских душеспасительных нравоучений, но при этом тщательно избегал легкомысленных и вольных разговоров, которые могли быть неприятны его молодому другу, – возможно, он совестился посвящать своего ученика в тайны, им самим, увы, слишком хорошо постигнутые, и он ограничивался, так сказать, второстепенными секретами. Для Гарри Сэмпсон был только веселым, находчивым и неутомимым товарищем в развлечениях, всегда готовым принять участие в пирушке, в любом состязании, в петушиных боях, в карточной игре или верховой прогулке, но его речи были пристойны, и он старался доставить удовольствие молодому виргинцу, а не свести его с пути истинного. И в этом капеллан преуспевал: он обладал не только природным умом, то и плотским жизнелюбием, а также не только богатым опытом в лизоблюдстве, но и истинным призванием к этому занятию, которым он снискивал себе хлеб насущный с ранней юности – с тех самых пор, как он был принят в колледж служителем и начал изыскивать способы преуспеть. Когда мы выше заметили, что блюдолизы теперь перевелись, это была лишь саркастическая шутка. Без сомнения, и ныне множество людей следует призванию Сэмпсона более того, родители отсылают маленьких мальчиков в пансионы с соответствующими наставлениями, и там они в самом нежном возрасте начинают обучаться лизоблюдству. Только лесть теперь стала не столь явной, как сто лет назад. У молодых людей и у старых есть свои прихлебатели и льстецы, во они держатся с фамильярностью равных, занимают деньги, блюда лижут, только когда этого никто не видит, и разгуливают под руку с великим человеком, называя его просто по имени, без всяких титулов. В те добрые старые времена, когда Гарри Уорингтон впервые посетил Европу, прихлебатель не позволял себе ни малейшей фамильярности, открыто пресмыкался перед своим патроном, именуя его так в разговорах с другими людьми, выполнял его поручения – любые, какие только могли прийти патрону на ум, – называл его «сэр», садился в его присутствии, только когда его приглашали сесть, и льстил ему ex officio [318] . Мистер Сэмпсон, нисколько не стыдясь, именовал Гарри своим молодым патроном – юным виргинским вельможей, которого поручил его заботам другой его благородный патрон, граф Каслвуд. Он гордился тем, что может появляться на людях вместе с Гарри в качестве его смиренного служителя, рассказывал про него сотрапезникам за табльдотом, отдавал распоряжения поставщикам Гарри, от которых, будем надеяться, ему перепадала некоторая толика в благодарность за рекомендацию, и вообще исполнял обязанности адъютанта – как исполнял бы некоторые другие, буде наш юный джентльмен потребовал бы их от услужливого священника, который уже столько раз с величайшей радостью играл роль ami du prince [319] при многих молодых вельможах. Приходится сознаться, что далеко не все знакомства, которые завел мистер Уорингтон со времени своего прибытия в Англию, были очень удачными.

– Какую репутацию создали вам здесь, сэр! – сообщил мистер Сэмпсон своему патрону, вернувшись из кофейни. – Мосье де Ришелье – ничто в сравнении с вами!

– При чем тут мосье де Ришелье? Я в жизни не бывал на Минорке, – заявил бесхитростный Гарри, ничего не знавший о победах, которыми этот французский герцог прославился у себя на родине.

Мистер Сэмпсон рассеял его недоумение. Хорошенькая вдовушка миссис Пэтчем, только что приехавшая на воды, без всякого сомнения, потеряла голову из-за мистера Уорингтона: ее вчерашнее поведение в курзале – верное тому доказательство. Ну, а про миссис Хупер известно всем – олдермен увез свою супругу в Лондон только по этой причине. В Танбридже ни о чем другом не говорят.

– Кто это выдумал? – вскричал Гарри в негодовании. – Дайте мне встретиться с этим негодяем, и я его обличу!

– Ну, я побоялся бы указать вам его, – со смехом ответил мистер Сэмпсон. – Ему, наверное, не поздоровилось бы.

– Какая гнусность – чернить так репутацию женщин… да и мужчин тоже, продолжал мистер Уорингтон, в бешенстве расхаживая по комнате.

– Это я им и сказал, – объявил капеллан, печально покачивая головой с самым серьезным и возмущенным видом, хотя на самом деле он и не думал сердиться, когда в его присутствии Гарри приписывали такого рода шалости.

– Повторяю, это гнусность – чернить людей, как это принято здесь. У нас в Виргинии подобный сплетник скоро лишился бы ушей, а перед самым моим отъездом трое братьев застрелили мерзавца, который посмел злословить о их сестре.

– Негодяй получил по заслугам! – вскричал мистер Сэмпсон.

– Они уже успели распустить обо мне клевету, Сэмпсон, – обо мне и бедняжке французской танцовщице.

– Слышал-слышал, – отозвался мистер Сэмпсон, скорбно вытряхивая пудру из парика.

– Гнусность, верно?

– Неслыханная гнусность!

– И то же самое они говорили про лорда Марча. Мерзость, верно?

– О, несомненно! – поддакнул мистер Сэмпсон, сохраняя на лице невозмутимую серьезность.

– Просто не знаю, что было бы, дойди эти россказни до ушей матушки. Они разбили бы ей сердце – право, разбили бы. Да всего за несколько дней до вашего приезда сюда мой друг полковник, мистер Вулф, сказал мне, какие чудовищные ходят обо мне сплетни. Боже великий! Неужто они верят, будто джентльмен с моим именем, уроженец моей страны способен… Я – соблазнитель? Почему бы не назвать меня заодно конокрадом или грабителем с большой дороги? Клянусь, если кто-нибудь посмеет при мне сказать что-либо подобное, я отрежу ему уши!

– Мне приходилось читать, сэр, что турецкому султану иногда присылают засоленные уши целыми бочками, – со смехом заметил мистер Сэмпсон. – Если вы начнете отрезать все уши, которые слышали сплетни про вас или про других людей, вам не напастись для них корзин!

– И пусть, Сэмпсон! Я не дам им спуску – ни одному мерзавцу, который посмеет сказать хоть слово в поношение благородной дамы или джентльмена! воскликнул виргинец.

– Если вы прогуляетесь у источника, то соберете богатый урожай ушей. Я только что оттуда – там бушует настоящая буря сплетен и злословия. И вы можете наблюдать nymphas discentes [320] и aures satirorum acutas [321] , – объявил капеллан, пожимая плечами.

– Может быть, все это и так, Сэмпсон, – ответил мистер Уорингтон, – но если я услышу, как кто-нибудь чернит меня, я его проучу! Помяните мое слово.

– Мне будет очень его жаль, сэр, потому что ему придется несладко, ведь я знаю, что вы держите свои обещания.

– Не сомневайтесь, Сэмпсон. Ну, а теперь не пойти ли нам пообедать, перед тем как отправиться на чай к леди Тузингтон?

– Вам известно, сэр, что я не в силах устоять ни перед колодой карт, ни перед бутылкой, – ответил мистер Сэмпсон. – Давайте начнем с последней, чтобы кончить первой. – И оба джентльмена отправились в свою излюбленную ресторацию.

В том веке винопитие было куда более в ходу, чем в наши благонравные времена, и молодой виргинец после прибытия в его родные края армии генерала Брэддока почувствовал большой вкус к этому занятию и охотно наполнял свой бокал и провозглашал тосты, узнав от офицеров, что человек чести не отказывается ни от тоста, ни от вызова. Поэтому Гарри с капелланом спокойно и усердно попивали бордо, поднимая каждый бокал, по безыскусственному обычаю тех дней, за здоровье какой-нибудь дамы.

Капеллану по какой-то своей причине очень хотелось узнать, как обстоят дела между Гарри и леди Марией, – длится ли еще их роман или он подошел к концу, а к этому времени бордо уже достаточно развязало им языки и придало беседе то дивное красноречив, ту откровенность и дружескую непринужденность, которые дарит нам хорошее вино посла неблагоразумно обильных возлияний. О, благостные плоды аквитанских лоз! О, солнечные берега Гаронны! О; милые погреба Гледстейна и Морела, где покоятся пыльные бутылки! Неужели нам нельзя вознести благодарность за те радости, которыми мы обязаны вам? Или только одним поборникам трезвости разрешается вопить на площадях? Только вегетарианцам можно реветь: «Да здравствует капуста во веки веков!»? А нам, скромным винолюбам, нельзя воспеть хвалу возлюбленному нашему растению? Когда пьешь доброе бордоское вино, то рано или поздно достигаешь черты (я не говорю – «чарки»), за которой пробуждаются и обретают полную силу все благороднейшие свойства души, за которой начинает блистать свежейшее остроумие, за которой разум становится острым и всеобъемлющим, за которой сокровенные слова и заветные мысли вырываются из плена и резвятся на свободе, за которой нежнейшая благожелательность жарко жмет руку всем и каждому и робкая истина без покровов выходит из своего колодца и объявляет о себе всему свету. О, как под благодетельным влиянием вина пригреваем мы сирых и обездоленных! Как доблестно бросаемся мы на помощь обиженным! Перед лицом всех насосов, когда-либо качавших воду, я торжественно заявляю, что бутылка хорошего вина таит в себе минуту, которая, удайся ее удержать, навеки одарила бы пьющего остроумием, мудростью, храбростью, великодушием, красноречием и счастьем, но минута эта уходит невозвратно, и следующая рюмка почему-то бесповоротно губит состояние благодати. А утром голова трещит от боли, и мы уже не будем выставлять свою кандидатуру в парламент от нашего родного городка и не будем стреляться с французскими офицерами, непочтительно отозвавшимися о нашей стране, а когда в одиннадцать часов бедняга Джереми Диддлер является за вторым полусовереном, мы совсем больны и не можем его принять, и он уходит с пустыми руками.

Итак, наши друзья предавались щедрым возлияниям, и когда остальное общество разошлось, а мосье Барбо принес …надцатую бутылку бордо, капеллан почувствовал прилив красноречия и властное желание проповедовать высокие нравственные принципы, а Гарри ощутил непреодолимую потребность поведать своему новому другу всю историю своей жизни и посвятить его во все тайны своей души. Заметьте это! Почему, ну почему должен человек сообщать вслух то, что больше всего занимает его благородные мысли, – и потому лишь, что он выпил на полпинты больше вина, чем обычно? Предположим, я совершил убийство (разумеется, за обедом у меня подают херес и шампанское), так неужели, когда за десертом будет откупорена третья бутылка бордо, я должен буду объявить об этом прискорбном обстоятельстве (дружеской мужской компании)? Безусловно вот этим-то и объясняется приверженность к жидкой кашке, о которой упоминалось несколько страниц назад.

– Я рад, что узнал, как вы вели себя с Катариной на самом деле, мистер Уорингтон. От всей души рад! – объявил пылкий Сэмпсон. – Ваш черед наливать. Вы показали, что можете противостоять злословию и не поддаться соблазну. Ах, любезный сэр! Не все люди столь счастливы! Что за превосходное вино! – И, допив рюмку, он добавил: – Какой же тост предложите вы теперь, любезный сэр?

– Здоровье мисс Фанни Маунтин из Виргинии, – сказал мистер Уорингтон, наливая вино, а его мысли унеслись за много тысяч миль домой.

– Наверное, одна из ваших американских побед? – заметил капеллан.

– Да нет, ей пошел только одиннадцатый год, а в Виргинии я никогда никаких побед не одерживал, мистер Сэмпсон, – ответил молодой человек.

– Вы истинный джентльмен, сэр, – целуя, вы молчите об этом.

– Я не целую и молчу. У нас в Виргинии, Сэмпсон, не в обычае губить девушек или проводить время в обществе потерянных женщин. Мы, виргинские джентльмены, чтим женщин и не ищем их позора, – вскричал Гарри, и вид у него при этом был очень гордый и красивый. – Та, чье имя я назвал, росла в нашей семье с младенчества, и я застрелю негодяя, который посмеет ее обидеть. Небом клянусь – застрелю!

– Ваши чувства делают вам честь. Позвольте пожать вашу руку. Я должен пожать вам руку, мистер Уорингтон, – вскричал восторженный капеллан. – И разрешите сказать вам, что это было самое искреннее, самое дружеское пожатие, а вовсе не попытка бедняка угодить богатому патрону. Нет! Такое вино уравнивает всех людей… да, всяк богат, пока оно не иссякло. И с этой бутылкой Том Сэмпсон не беднее вас с вашим княжеством.

– Так разопьем еще бутылочку злата, – сказал со смехом Гарри. – Encore du cachet jaune, mon bon Monsieur Barbeau! [322] – И мосье Барбо удалился в погреб.

– Еще бутылочку злата! Превосходно! А как чудесно вы говорите по-французски, мистер Гарри.

– Да, я хорошо говорю по-французски, – объявил Гарри. – Во всяком случае, мосье Барбо меня понимает.

– По-моему, вы все делаете хорошо. Вы преуспеваете во всем, за что ни возьметесь. Вот почему тут воображают, сэр, что вы завоевали сердца стольких женщин.

– Ну вот, опять вы про женщин! Сколько раз мне повторять, что мне не нравятся эти историйки про женщин! Черт меня подери, Сэмпсон, ну зачем им надо чернить репутацию джентльмена?

– Во всяком случае, сэр, одна такая женщина есть, если только глаза меня не обманывают! – воскликнул капеллан.

– О ком вы? – спросил Гарри, багрово краснея.

– Нет, имен я не называю. Не бедняку капеллану вмешиваться в дела тех, кто выше его, или проникать в их мысли.

– Мысли? Какие еще мысли, Сэмпсон?

– Мне казалось, что я замечал в Каслвуде у одной прелестной и знатной особы явные признаки сердечной склонности. Мне казалось, что некий благородный молодой джентльмен пылает страстью, но, может быть, я ошибся и смиренно прошу прощения.

– Ах, Сэмпсон, Сэмпсон! – перебил его юноша. – Я очень несчастен. Я давно хотел кому-нибудь довериться, попросить совета. Так, значит, вы знаете, что происходило… между мной и… Налейте мистеру Сэмпсону, мосье Барбо… и… и одной особой?

– Я наблюдал это весь прошлый месяц.

– Черт побери, сударь, вы признаетесь, что шпионили за мной? – гневно воскликнул Гарри.

– Шпионил? Но ведь вы ничего и не скрывали, мистер Уорингтон, а ее милость – тоже плохая обманщица. Вы все время были вместе. В беседках, в аллеях, в деревне, в коридорах замка – вы всегда находили предлог искать общества друг друга, а за вами наблюдало много глаз помимо моих.

– Боже милостивый! Так что же вы видели, Сэмпсон? – воскликнул юноша.

– О нет, сэр! О поцелуях следует молчать. Я готов снова это повторить, – объявил капеллан.

Молодой человек покраснел еще больше.

– Ах, Сэмпсон, – вскричал он, – могу ли я… могу ли я довериться вам?

– Любезнейший сэр! Милейший, великодушнейший юноша! Вы ведь знаете, что я готов пролить за вас кровь моего сердца! – восклицал капеллан, пожимая руку своего покровителя и возводя блестящие глаза к потолку.

– Ах, Сэмпсон, как я несчастен! Послушайте, я тут играю в карты и пью вино, но только для того, чтобы рассеяться. Признаюсь вам, что в Каслвуде между некой особой и мной что-то произошло.

Капеллан присвистнул над рюмкой бордо.

– И от этого-то я и несчастен. Понимаете, если джентльмен дал слово, то, значит, он его дал и должен сдержать. Понимаете, я думал, что люблю ее, – да, и люблю очень сильно, потому что она милая, добрая, нежная и, кроме того, хорошенькая – настоящая красавица, но ведь вам известна разница в нашем возрасте, Сэмпсон. Подумайте, какая между нами разница в возрасте, Сэмпсон! Она не моложе моей матери!

– Которая вам этого никогда не простит.

– Я не позволю вмешиваться в мои дела! Ни госпоже Эсмонд, ни кому бы то ни было еще! – воскликнул Гарри. – Но понимаете, Сэмпсон, она, правда, немолода и… О, черт возьми! Зачем только тетушка сказала мне это!

– Но что?

– То, чего я не могу открыть никому, то, что причиняет мне невыносимые муки!

– Но не про… не про… – Капеллан припомнил интрижку ее милости с французским учителем танцев и кое-какие другие историйки, бросавшие некоторую тень на ее репутацию, но вовремя умолк. Выть может, он выпил слишком мало и вино еще не успело расположить его к полной откровенности, а может быть, слишком много, я минута душевного благородства осталась уже позади.

– Да-да! Они все фальшивые – все до одного! – возопил Гарри.

– Силы небесные, о чем это вы? – осведомился его друг.

– Вот о чем, сударь, вот о чем! – ответил Гарри, выбивая дробь на своих белоснежных зубах. – Я не знал этого, когда делал ей предложение. Клянусь, не знал! Как это ужасно, как ужасно! Сколько мучительных ночей провел я из-за этого, Сэмпсон. У моего милого дедушки были вставные челюсти – их ему изготовил один француз в Чарлстоне, – и мы подглядывали, как они скалились в стакане с водой, а когда он их вынимал изо рта, щеки у него сразу западали… Мне и в голову не приходило, что у нее тоже…

– Но что, сэр? – снова спросил капеллан.

– Черт побери, сударь! Разве вы не понимаете, что я говорю о зубах? сказал Гарри, стуча по столу.

– Но ведь их таких только два.

– А вам откуда это известно, сударь, черт побери? – в ярости осведомился молодой человек.

– Я… от ее горничной. Ей выбило два зуба камнем, который, кроме того, немного рассек губу, и их пришлось заменить.

– Ах, Сэмпсон! Неужели вы хотите сказать что они не все поддельные? воскликнул юноша.

– Всего два, сэр. Во всяком случае, так говорила Пегги, а она выболтала бы всю подноготную и об остальных тридцати – они такие же настоящие, как ваши собственные зубы, а у вас зубы прекрасные.

– А ее волосы, Сэмпсон, они тоже настоящие? – спросил молодой джентльмен.

– Они изумительны – это я могу подтвердить хоть под присягой. Ее милость может сидеть на них, а фигура у нее великолепна, казна белее снега, а сердце – добрейшее в мире, и я знаю…. то есть, я убежден, что оно полно вами, мистер Уорингтон.

– Ах, Сэмпсон! Пусть небо, пусть небо благословит вас! Какую тяжесть вы сняли с моей души этими… этими… ну, неважно! Ах, Сэм! Как счастлив… то есть… нет-нет, как я несчастлив! Она не моложе госпожи Эсмонд – черт побери, это так! Она не моложе моей матери! Неужели человек должен жениться на женщине, которая не моложе его матери? Это уж слишком, черт возьми! Да, слишком! – И тут, как ни прискорбно, Гарри Эсмонд-Уорингтон, эсквайр из Каслвуда в Виргинии, вдруг расплакался. Видите ли, блаженная черта была пройдена уже несколько рюмок тому назад.

– Так, значит, вы не хотите жениться на ней? – спросил капеллан.

– А вам-то что до этого, сударь? Я дал ей слово, а у Эсмонда – у виргинского Эсмонда, заметьте, мистер… как бишь вас?.. Сэмпсон… кроме его слова, нет ничего.

Мысль была, безусловно, благородной, но выразил ее Гарри несколько заплетающимся языком.

– Заметьте, я сказал «виргинский Эсмонд», – продолжал бедняга Гарри, назидательно поднимая палец. – Я не говорю о здешней младшей ветви. Я не говорю о Уилле, который надул меня с лошадью, – я ему переломаю все кости. Леди Мария тут ни при чем… да благословит ее бог! И да благословит бог вас, Сэмпсон! Вы заслуживаете, чтобы вас сделали епископом, старина!

– Я полагаю, вы обменивались письмами? – спросил Сэмпсон.

– Письмами! Черт возьми, она только и делает, что пишет мне письма. Чуть отведет меня в оконную нишу, и уже засовывает письмо мне за манжету. Письма – насмешили просто! Вот они, письма! – И юноша бросил на стол бумажник с пачкой эпистол бедняжки Марии.

– Да, это письма, ничего не скажешь! Целая почтовая сумка! – заметил капеллан.

– Но тот, кто посмеет коснуться их… будет убит… на месте! – возопил Гарри, встал со стула и, пошатываясь, побрел за своей шпагой.

Обнажив ее, он притопнул ногой, сказал «ха-ха!» и сделал выпад, целясь в грудь мосье Барбо, ловко укрывшегося за спиной капеллана, который не на шутку встревожился. Я знаю, нашлось бы немало более интересных картин, чем те, которые мы посвящали Гарри в этом месяце, однако наш юноша, когда он со всклокоченными волосами метался по зале flamberge au vent [323] , стараясь заколоть перепуганных трактирщика и капеллана, мог бы дать недурную пищу карандашу. Но увы, он споткнулся о табурет и был повержен в прах врагом, похитившим его рассудок. Эй, Гамбо! Помоги своему господину добраться до постели!

Глава XXXII, в которой приказывают заложить семейную карету

Теперь нам предстоит выполнить приятную обязанность, а именно – открыть секрет, который мистер Ламберт шепнул на ушко жене в конце главы двадцать девятой, – секрет, вызвавший такое ликование, когда наутро его узнали все члены окхерстского семейства. Так как сено было уже убрано, а хлеба еще не созрели и рабочие лошади томились от безделья, то почему бы, спросил мистер Ламберт, не запрячь их в карету и не отправиться всем нам в Танбридж-Уэлз, заехав по дороге за нашим другом Вулфом в Уэстерем?

Маменька с восторгом согласилась на это предложение, не преминув, я полагаю, нежно поцеловать добросердечного джентльмена, его сделавшего. Все дети запрыгали от радости. Девицы немедленно отправились паковать свои лучшие казакины, карако, рюши, оборки, мантильи, накидки, редингтоны, пеньюары, шали, шляпки, ленты, пелерины, чулочки со стрелками, туфельки на высоких каблуках и уж не знаю какие еще принадлежности туалета. Парадные наряды маменьки были извлечены из шкафов, откуда они появлялись на свет лишь в самых редких и торжественных случаях, чтобы затем вновь упокоиться там в лаванде и уединении; бравый полковник достал шляпу с позументом, парадный камзол и шпагу с серебряным эфесом; Чарли ликовал, получив праздничный кафтан своего отца, в котором полковник венчался и который миссис Ламберт перешила не без некоторой грусти. Хвосты и гривы Бочонка и Клецки были подвязаны лентами, и к ним припрягли Серого, старого водовозного коня, чтобы он помогал им тащить карету первые пять миль по холмам между Окхерстом и Уэстеремом. Карета была весьма почтенной колымагой и, по семейной легенде, участвовала в кортеже, который сопровождал Георга I из Гринвича в Лондон, когда он прибыл в Англию, дабы воссесть на ее престол. Карета эта перешла к ним от отца мистера Ламберта, и вся семья всегда считала ее одним из великолепнейших экипажей Соединенного Королевства. На козлы водворился Брайан, кучер, а также – неужели надо признаться и в этом? – пахарь окхерстского семейства, рядом с ним уселся мистер Чарли. Драгоценные наряды покоились в сундуках на крыше. Пистолеты полковника были положены в карман кареты, а мушкет повешен за козлами, под рукой у Брайана, который был старым солдатом. Однако ни один разбойник не напал на наших путешественников, и даже содержателям гостиниц не удалось ограбить полковника Ламберта, который, как обладатель тощего кошелька и большого семейства, не собирался позволить этим или иным хищникам большой дороги поживиться за его счет. Его молодой друг полковник Вулф снял для них за умеренную плату скромное помещение в доме, где имел обыкновение останавливаться сам и куда не преминул теперь их проводить.

Оказалось, что квартира эта расположена напротив жилища госпожи Бернштейн, и окхерстское семейство, прибывшее в Танбридж в субботу вечером, имело удовольствие созерцать, как бесчисленные портшезы извергали напудренных щеголей и красавиц в мушках и парче у дверей баронессы, дававшей один из своих обычных карточных вечеров. Солнце еще не зашло (ибо наши предки приступали к своим развлечениям спозаранку и пировали, пили или играли в карты с трех часов пополудни до поздней ночи, а то и до позднего утра), и ваши провинциалочки вместе с маленькой могли из своего овна без помех рассматривать гостей, прибывавших на раут госпожи де Бернштейн. Полковник Вулф называл им имена большинства входивших; это было почти так же весело, решили Этти и Тео, как самим отправиться на вечер, – они ведь не только видели приглашенных у подъезда, во могли следить за ними через открытые окна и в апартаментах баронессы. Кое с кем из этих особ мы с вами, любезный читатель, уже немножко знакомы. Когда прибыла герцогиия Куинсберри и мистер Вулф назвал ее, Мартин Ламберт немедленно продекламировал несколько строф своего любимого Мэта Прайора про «Китти, юную красу».

– Подумать только, девочки, что эта почтенная дама некогда была такой же, как вы! – заметил полковник.

– Как мы, папенька? Но ведь мы никогда не считали себя красавицами! заявила мисс Этти, вскинув головку.

– Да, как вы, дерзкая плутовка! Совсем как вы сейчас – недаром же вы сгораете от желания отправиться на эту ассамблею:

Сердясь на маменькин наказ,

Досадуя, что ей велят

Быть чинным ангелом в тот час,

Когда краса и ум царят.

– Но ведь нас не приглашали, папенька, а судя по той красе, которую мы видели до сих пор, ум тоже, наверное, не столь уж блистателен, – заявил семейный сатирик.

– Нет, Мэт Прайор – редкостный поэт, – продолжал полковник, – Только помните, девочки: стихи, которые я пометил крестиком, вы пропускаете, не читая! Да-да, редкостный поэт, и подумать только, что вам довелось увидеть одну из его героинь! «Но ласкам маменька сдалась» (маменьки всегда сдаются, миссис Ламберт!).

Но ласкам маменька сдалась,

И, настоявши на своем,

В карете Китти понеслась

И вспыхнули сердца огнем!

– Как же легко тогда вспыхивали сердца! – промолвила маменька.

– Верно, душа моя! Лет двадцать назад они вспыхивали куда легче, чем теперь, – заметил полковник.

– Вздор, мистер Ламберт, – был ответ.

– Глядите! Глядите! – вскрикивает Этти, бросаясь вперед и указывая на маленькую площадь и на открытую галерею, где находилась дверь, ведущая в апартаменты госпожи Бернштейн и где толпились уличные мальчишки, зеваки и деревенские жители, явившиеся поглазеть на знатных господ.

– Да это же Гарри Уорингтон! – восклицает Тео и машет платком молодому виргинцу. Но Уорингтон не заметил мисс Ламберт. Виргинец шел под руку с дородным священником в хрустящей шелковой рясе, и оба они скрылись в дверях госпожи де Бернштейн.

– В прошлое воскресенье я слышал его проповедь в здешней церкви, сказал мистер Вулф. – Он говорил несколько по-актерски, но очень выразительно и красноречиво.

– Вы, кажется, проводите тут чуть ли не каждое воскресенье, Джеймс! заметила миссис Ламберт.

– А также понедельник и так далее до субботы, – подхватил ее супруг. Поглядите-ка, Гарри уже стаи заправским щеголем, парик на нем с буклями, и, уж конечно, он был зван на ассамблею.

– Я люблю проводить субботние вечера за тихими занятиями, – сказал серьезный молодой полковник. – Во всяком случае, подальше от сплетен и карт, но что поделать, дорогая миссис Ламберт, я повинуюсь приказам. Может быть, прислать к вам мистера Уорингтона?

– Нет, зачем же мешать ему развлекаться. Мы повидаемся с ним завтра. Ему ведь будет неприятно оставить такое блестящее общество ради нас, простых деревенских жителей, – ответила скромная миссис Ламберт.

– Я рада, что с ним священник, который так хорошо проповедует, тихонько промолвила Тео, а ее глаза сказали: «Вот видите, добрые люди, он вовсе не такой скверный, каким его считали вы, а я в это никогда не верила». – У этого священника очень доброе красивое лицо.

– Но вон священник куда более известный, – воскликнул мистер Вулф. Это епископ Солсберийский – он при своей синей ленте, и его сопровождает капеллан.

– А это кто же? – изумленно перебила миссис Ламберт, когда носильщики в золотых галунах, предшествуемые тремя лакеями в таких же пышных ливреях, поставили перед дверьми госпожи де Бернштейн раззолоченный портшез, который венчали целых пять графских коронок.

Епископ, уже переступивший порог, поспешил назад, почтительно кланяясь на ходу, чтобы подать руку даме, которая выходила из портшеза.

– Да кто же это? – спросила миссис Ламберт.

– Sprechen Sie deutsch. Ja, mein Herr. Nichts verstand [324] , – ответил шутник-полковник.

– Вздор, Мартин!

– Ну, если ты не понимаешь немецкого, душа моя, то я-то чем виноват? Тебя плохо учили в пансионе. Но в геральдике ты разбираешься, так ведь?

– Я вижу, – воскликнул Чарли, всматриваясь в герб, – три шлема на золотом поле с графской короной.

– Точнее будет сказать, сын мой: с короной графини. Графиня Ярмут, сын мой.

– А кто она такая?

– У наших августейших монархов издавна был обычай награждать титулами особ, заслуживающих высокой чести, – с невозмутимой серьезностью объяснил полковник. – И наш всемилостивейший государь возвысил эту досточтимую даму, даровав ей титул графини своего королевства.

– Но почему, папенька? – в один голос спросили дочери.

– Не задавайте таких вопросов, девочки! – сказала маменька.

Однако неисправимый полковник все-таки продолжал:

– «Почему», дети мои, – чрезвычайно зловредное слово. Когда я вам что-нибудь рассказываю, вы всегда говорите – «почему?». Почему милорд епископ лебезит перед этой дамой? Поглядите-ка, как он потирает пухлые ручки и улыбается, заглядывая ей в лицо. Это лицо уже более не пленяет красотой. Оно размалевано белилами и румянами, как у Скарамуша в пантомиме. Смотрите, вон поспешает еще одна синяя лента, клянусь честью! Лорд Бамборо. Потомок Хотсперов. Самый надменный человек Англии. Он остановился, он кланяется, он улыбается, он тоже держит шляпу в руке. Смотрите, она похлопывает его веером по плечу. Прочь, прочь, скверные мальчишки, не смейте наступать на шлейф дамы, которую чтит сам король!

– Но почему король ее чтит? – снова спросили девицы.

– Опять это злокозненное слово! Вы когда-нибудь слышали о ее светлости герцогине Кендалской? Нет. О герцогине Портсмутской? Тоже нет. О герцогине де Лавальер? О Прекрасной Розамунде, наконец?

– Тсс! Зачем заставлять краснеть моих милых девочек, Мартин Ламберт? сказала маменька, прижимая палец к губам мужа.

– Но я тут ни при чем, это их августейшие величества повинны в подобном позоре! – воскликнул сын старого республиканца. – Только подумать: прелаты и знатнейшие вельможи мира подличают и заискивают перед этой крашеной немецкой Иезавелью! Это позор, позор!

– А! – воскликнул полковник Вулф и, схватив шляпу, выбежал из комнаты: он увидел, что избранница его сердца идет с тетушкой пешком по галерее, направляясь к дверям баронессы Бернштейн, – они достигли их, когда графиня Ярмут-Вальмоден еще беседовала с лордами духовным и светским, и не преминули сделать графине самый глубокий реверанс, а потом почтительно подождали, пока она не вошла в дверь, опираясь на руку епископа.

Тео отвернулась от окна с печальным, почти испуганным лицом. Этти продолжала смотреть на улицу негодующим взором, а на ее щеках пылали два красных пятна.

– О чем это задумалась наша маленькая Этти? – сказала маменька, подходя к окну, чтобы увести от него дочку.

– Я думаю о том, что бы я сделала, если бы увидела, что папенька кланяется этой женщине, – ответила Этти.

Тут появилась Тео с посвистывающим чайником, и семья приступила к вечерней трапезе, позволив, впрочем, мисс Этти сесть напротив окна, которое она упросила брата не закрывать. Этот юный джентльмен выходил на улицу, чтобы потолкаться среди зевак, – несомненно, ради изучения гербов на портшезе графини и на других портшезах, – а также чтобы по поручению маменьки и по велению собственного сердца потратить шесть пенсов на покупку сырного пирога, с каковым лакомством, завернутым в бумагу, он вскоре и вернулся.

– Поглядите, маменька, – начал он еще на пороге. – Видите вон того высокого человека в коричневом, который стучит тростью по всем колоннам? Это ученый мистер Джонсон. Он иногда приезжает к нам в школу повидать директора. Он только что сидел с друзьями за столиком перед пирожной лавкой миссис Браун. Они там пьют чай по два пенса за чашку, и я слышал, как мистер Джонсон сказал, что выпил семнадцать чашек – потратил два шиллинга десять пенсов. Многовато денег за один чай!

– Чего тебе положить, Чарли? – спросила Тео.

– Пожалуй, сырного пирога, – ответил Чарли и вздохнул, когда его зубы впились в большой кусок. – А джентльмен, который был с мистером Джонсоном, продолжал Чарли с набитым ртом, – это мистер Ричардсон, который написал…

– «Клариссу»! – воскликнули хором маменька и дочки, бросаясь к окну, чтоб увидеть своего любимого писателя. К этому времени солнце уже зашло, в небе замерцали звезды, и лакеи зажигали свечи в апартаментах баронессы напротив окна, к которому приникли наши соглядатаи.

Тео стояла, обняв мать, и обе смотрели на освещенную пирожную лавку миссис Браун, – света было вполне достаточно, чтобы наши друзья могли увидеть, как одна дама подавала мистеру Ричардсону его шляпу и палку, а другая повязывала шарфом его шею, после чего он отправился дамой.

– Ах, он совсем-совсем не похож на Грандисона! – воскликнула Тео.

– Пожалуй, было бы лучше, милочка, если бы мы его вовсе не видели! вздохнула маменька, которая, как мы уже знаем, была весьма сентиментальна и обожала романы, но тут их опять перебила мисс Этти, вскричав:

– Оставьте этого толстячка и поглядите вон туда, маменька?!

И они поглядели вон туда. И увидели, как мистеру Уоринттону была оказана высокая честь – его представили графине Ярмут, которую по-прежнему сопровождали угодливый пэр и угодливый прелат в синих лентах. Затем графиня милостиво села за карточный стол – партнерами ее были епископ, граф и еще один сиятельный вельможа, А затем мистер Уорингтон удалился в оконную нишу с дамой, той самой, которую они мельком видели у себя в Окхерсте.

– Он, одет куда наряднее, – сказала маменька.

– Он очень похорошел. Как это ему удалось? – спросила Тео.

– Поглядите на его кружевное жабо и манжеты! Милочка, он больше не носит наших рубашек! – воскликнула матрона.

– О чей вы говорите, деточки? – осведомился папенька с дивана, на котором он, возможно, тихонько дремал, по обычаю всех честных отцов семейств.

Девочки ответили, что Гарри Уоринттон стоит в оконной нише и разговаривает со своей кузиной леди Марией Эемолд.

– Отойдите оттуда! – воскликнул папенька. – Вы не имеете права подглядывать за ним. Сейчас же опустите шторы!

Шторы были опущены, и в этот вечер девочки больше не видели гостей госпожи Бериштейн и не наблюдали за тем, что они делают.

Прошу вас, не сердитесь, если я позволю себе сказать (хотя бы для сравнения этих двух противостоящих друг другу домов), что пока госпожа Бернштейн и ее гости – епископ, вельможи, государственные мужи и все прочие – играли в карты, или сплетничали, или ублажали себя шампанским и цыплятами (что я считаю извинительным грехом) или лебезили перед сиятельной фавориткой короля графиней Ярмут-Вальмоден, наши провинциальные друзья в своей скромной квартире опустились на колени в столовой, куда пришел и мистер Брайан, кучер, ступая настолько бесшумно, насколько позволяли его скрипучие башмаки, а мистер Ламберт стоя прочел тихим голосом молитву, прося небо осветить их тьму и охранить их от опасностей этой ночи, и заключил ее мольбой о даровании милости тем, кто собрался тут вместе.

Наши юные девицы встали в воскресенье спозаранку, облеклись в те новенькие модные наряды, которым предстояло обворожить танбриджцев, и под охраной братца Чарли прошлись по улицам городка, по старинной галерее и по прелестному лугу задолго до того, как общество село завтракать или зазвонили церковные колокола. Во время этой прогулки Эстер обнаружила жилище Гарри Эсмонда, увидев, как мистер Гамбо в неглиже и с папильотками в великолепных волосах отдернул красные занавески, открыл окно и, высунувшись наружу, глубоко вдохнул душистый утренний ветерок. Мистер Гамбо не заметил окхерстскую молодежь, хотя они его хорошо разглядели. Он изящно перегнулся через подоконник, помахивая метелочкой из перьев, с помощью которой изволил смахивать пыль с мебели внутри. Он вступил в любезный разговор с краснощекой молочницей, остановившейся под его окном, и, глядя на нее, запечатлел поцелуй на своей лилейной руке. Рука Гамбо блистала кольцами, и вся его персона была щедро изукрашена драгоценностями, – без сомнения, подарками красавиц, питавших симпатию к юному африканцу. До завтрака девицы успели еще два раза пройти мимо этого окна. Оно по-прежнему было открыто, но комната казалась пустой. Там не мелькнуло лицо Гарри Уорингтона. Сестры ничего не сказали друг другу о том, что занимало мысли обеих. Этти рассердилась на Чарли, который хотел идти домой завтракать, и заявила, что он всегда думает только о еде. В ответ на ее саркастический вопрос Чарли простодушно признался, что был бы не прочь отведать еще один сырный пирог, и добрая Тео, смеясь, сказала, что у нее есть с собой шесть пенсов и, если пирожная лавка по воскресеньям открыта, Чарли получит свой пирог. Лавка была открыта, и Тео достала кошелечек, связанный ее самой любимой школьной подругой и хранивший монетку-талисман, гинею, подаренную бабушкой, а также скудный запас шиллингов – нет, просто медяков – в единственном своем отделении, и угостила Чарли его любимым лакомством.

В церкви собралось весьма избранное общество. И старушка герцогиня, и госпожа Бернштейн с леди Марией, и мистер Вулф, который сидел рядом с мисс Лоутер и пел с ней по одному псалтырю, и мистер Ричардсон со своими дамами. Среди последних была мисс Фильдинг, сообщил дочерям полковник Ламберт, когда они вернулись из церкви.

– Сестра Гарри Фильдинга. Ах, девочки, что за приятный собеседник это был! А его книги стоят десятка ваших сладеньких «Памел» и «Кларисс», миссис Ламберт! Но какой женщине нравится настоящий юмор? Мистер Джонсон сидел среди приютских детей. Вы заметили, как он повернулся к алтарю, когда читали «Верую», и столкнул со скамейки двух-трех перепуганных мальчуганов в кожаных штанишках? А священник нашего Гарри сказал отменную проповедь! Проповедь о злословии. Он задел за живое кое-кого из сидевших там старых сплетниц. А почему мистера Уорингтона не было в церкви? Очень жаль, что он не пришел.

– А я даже не заметила, был он там или нет! – объявила мисс Этти, вздернув головку.

Но неизменно правдивая Тео сказала:

– Нет, я думала о нем и огорчилась, что его там не было; и ты тоже думала о нем, Этти.

– Ничего подобного, мисс, – стояла на своем Этти.

– Но ведь ты шепнула мне, что проповедь читает священник Гарри.

– Думать о священнике мистера Уорингтона не значит думать о мистере Уорингтоне. Проповедь была действительно прекрасная, но дети фальшивили самым ужасным образом. О, вон леди Мария в окне напротив нюхает розы, а это идет мистер Вулф, узнаю его военный топот. Правой-левой, правой-левой! Здравствуйте, полковник Вулф!

– Почему у тебя такой мрачный вид, Джеймс? – спросил полковник Ламберт с обычным добродушием. – Твоя красавица побранила тебя за что-нибудь, или проповедь разбудила твою совесть? Священника зовут мистер Сэмпсон, ведь так? Прекраснейший проповедник, клянусь честью!

– Проповедует он одни добродетели, а практикует другие! – ответил мистер Вулф, пожав плечами.

– Когда проповедь кончилась, мне показалось, что и десяти минут не прошло – госпожа Ламберт даже ни разу не вздремнула, верно, Молли?

– А вы видели, когда этот молодчик явился в церковь? – с негодованием спросил полковник Вулф. – Он вошел в открытую дверь ризницы в самую последнюю минуту, когда уже допели псалом.

– Возможно, он служил дома у какого-нибудь больного – здесь ведь много больных, – возразила миссис Ламберт.

– Служил! Ах, моя добрая миссис Ламберт! Вы знаете, где я его нашел? Я отправился на поиски вашего молодого шалопая, виргинца.

– У него, по-моему, есть имя, и очень красивое, – воскликнула Этти. – И зовут его вовсе не Шалопай, а Генри Эсмонд-Уорингтон, эсквайр.

– Мисс Эстер, сегодня утром без четверти одиннадцать, когда звонили все колокола, я застал этого проповедника в полном облачении и Генри Эсмонда-Уорингтона, эсквайра, в спальне этого последнего, где они разбирали партию в пикет, которую сыграли накануне вечером!

– Ну и что же! Многие достойные люди играют в карты по воскресеньям. Король играет в карты по воскресеньям.

– Тсс, милочка!

– Нет, играет, я знаю, – объявила Этти. – С этой накрашенной особой, которую мы видели вчера, с этой графиней, как бишь ее?

– Мне кажется, дорогая мисс Эстер, что священнику в подобный день приличнее держать в руках божьи книги, а не дьявольские, – и я взял на себя смелость сказать это вашему проповеднику. (Да, непростительную смелость! объявили глаза мисс Этти.) И я сказал нашему молодому другу, что ему следовало бы не нежиться дома в халате, а спешить в церковь.

– Неужто, полковник Вулф, вам хотелось, чтобы Гарри пошел в церковь в халате и ночном колпаке? Хорошенькое это было бы зрелище, ничего не скажешь! – яростно воскликнула Этти.

– А вот мне хотелось бы, чтобы язычок моей девочки дал бы себе отдых, заметил папенька, поглаживая дочку по раскрасневшейся щеке.

– Молчать, когда нападают на друга и никто за него не вступается? Да, никто!

Тут две губки плотно сомкнулись, тоненькая фигурка задрожала, и, метнув в полковника Вулфа прощальный негодующий взгляд, девочка выбежала из комнаты – как раз вовремя, чтобы, закрыв дверь, разрыдаться на лестнице.

Мистер Вулф совсем растерялся.

– Право же, тетушка Ламберт, я не хотел обидеть Эстер.

– Конечно, нет, Джеймс, – ответила она очень ласково и протянула ему руку. Молодой офицер называл ее тетушкой Ламберт, когда был маленьким мальчиком.

Мистер Ламберт насвистывал свой любимый марш «За горами далеко», выбивая пальцами по подоконнику барабанную дробь.

– Папенька, нельзя свистеть в воскресенье! – воскликнул благонравный воспитанник Серых Монахов и тут же добавил, что после завтрака прошло уже три часа и од был бы не прочь доесть сырный пирог, купленный Тео.

– Ах ты, маленький обжора! – воскликнула Тео, но с лестницы донесся какой-то странный звук, и она выбежала из комнаты, старательно притворив за собой дверь. Мы не последуем за ней. Звук этот был рыданием, которое вырвалось из самой глубины трепещущего измученного сердечка Эстер, и хотя мы этого не видели, я не сомневаюсь, что девочка бросилась на шею сестре и расплакалась на груди доброй Тео.

Когда под вечер семья отправилась погулять по лугу, Этти осталась дома – она лежала в постели с головной болью, а ее мать ухаживала за ней. Чарли вскоре встретил школьного приятеля, мистер Вулф, разумеется, не замедлил удалиться в обществе мисс Лоутер, а Тео с отцом, чинно прогуливаясь под ясным воскресным небом, увидели госпожу Бернштейн, которая грелась на солнышке, сидя на скамье под деревом, окруженная заботами племянницы и племянника. Гарри, просияв от радости, бросился навстречу своим дорогим друзьям, дамы весьма любезно поздоровались с полковником и его дочерью, которые были так добры к их Гарри.

Каким красивым и благородным он выглядит, подумала Тео и назвала его по имени, точно он и правда был ее братом.

– Почему мы не видели вас сегодня утром, Гарри? – спросила она.

– Я ведь не знал, что вы приехали в Танбридж, Тео.

– И все-таки вы могли бы увидеть нас, если бы захотели!

– Где же? – осведомился Гарри.

– Вон там, сэр, – ответила она с упреком, указывая на церковь. И ее бесхитростное личико излучало нежность и доброту. Ах, юный читатель, бродящий по свету и борющийся с искушениями, да будут и о вас с любовью молиться две-три чистые души!

Глава XXXIII, содержащая монолог Эстер

Когда вспышка Этти выдала отцу ее секрет, Мартин Ламберт в первую минуту очень рассердился на юношу, который отнял у него и у всей семьи сердце его девочки.

– Чума на всех повес, англичан и индейцев! – вскричал полковник, обращаясь к жене. – И зачем только этому шалопаю понадобилось расквасить нос именно об наши ворота!

– Может быть, милый, нам удастся его исправить, – кротко возразила миссис Ламберт. – А к нашим дверям его привело Провидение. Вы смеялись надо мной, мистер Ламберт, когда я говорила это раньше, но если не само небо привело молодого человека к нам, то кто же? И, может быть, он принес с собой счастье и радость для нас всех!

– Как это тяжко, Молли! – простонал полковник. – Мы ласкаем, лелеем и растим их, мы ухаживаем за ними в дни болезней, мы хлопочем и строим планы, мы копим деньги, и штопаем, и перештопываем старую нашу одежду, а если у них болит голова, мы глаз не смыкаем от тревоги, мы трудимся день и ночь, чтобы исполнять их прихоти и капризы, и слышим: «папочка», «милый папенька» и «у кого еще есть такой отец?». Утром во вторник я – король в своем доме и семье. А во вторник вечером является принц Фу-ты Ну-ты – и моему царствованию приходит конец. Целая жизнь забыта и отринута ради пары голубых глаз, пары стройных ног и копны рыжих волос.

– Нам, женщинам, повелено оставлять все и следовать за мужем. И, помнится, милый Мартин, у нас с тобой дело сладилось очень скоро, – сказала миссис Ламберт, кладя руку на плечо супруга.

– Такова человеческая природа и чего еще можно ждать от девчонки? – со вздохом сказал полковник.

– И мне кажется, я исполнила свой долг перед мужем, хотя, признаюсь, ради него я оставила моего отца, – тихонько добавила миссис Ламберт.

– Умница! Провалиться мне на этом месте, я тебя очень люблю, Молли, сказал добряк-полковник. – Но вспомни-ка, зато твой отец меня очень не любил, и если я когда-нибудь обзаведусь зятьями…

– Если! Нет, вы подумайте! Конечно, мои девочки непременно выйдут замуж, мистер Ламберт! – вскричала маменька.

– Ну, так когда они явятся, сударыня, я возненавижу их, как ваш батюшка возненавидел меня – и по заслугам! – за то, что я отнял у него его сокровище.

– Мартин Ламберт, перестаньте кощунствовать и говорить противоестественные вещи! Да, противоестественные, сударь! – возразила его супруга.

– Нет, душа моя! Вот тут слева у меня больной зуб, и лишиться его, конечно – вещь самая естественная. Однако когда зубодер начнет его выдирать, мне естественно будет почувствовать боль. А неужто вы думаете, сударыня, что Этти мне не дороже всех моих зубов? – спросил мистер Ламберт.

Однако еще не бывало женщины, которой не хотелось бы выдать замуж свою дочь, как бы ни бунтовали отцы против вторжения зятя в их семью. А матери и бабушки на свадьбах дочерей и внучек вновь переживают собственное замужество – их души облекаются в муслин и кружева двадцатилетней или сорокалетней давности, вновь белые ленты украшают кучера, и это не новобрачные, а они сами вновь впархивают в карету и уносятся прочь. У какой женщины, даже самых преклонных лет, не хранится в потаенных шкафчиках сердца ее пересыпанный лавандой свадебный наряд?

– Так грустно будет расставаться с ней, – со вздохом продолжала миссис Ламберт.

– Ты уже все решила, Молли, – со смехом сказал полковник. – Не пойти ли мне заказать изюм и коринку для свадебного пирога?

– И мне придется оставить дом на тебя, когда я поеду к ней в Виргинию. А сколько миль до Виргинии, Мартин? Наверное, много тысяч.

– Сто семьдесят три тысячи триста девяносто две мили с тремя четвертями, душа моя, если ехать кратчайшей дорогой, – невозмутимо сообщил Ламберт. – Той, которая ведет через владения пресвитера Иоанна. Другой же дорогой, через Персию…

– Выбери, пожалуйста, такую дорогу, чтобы было поменьше моря и этих мерзких кораблей, которых я терпеть не могу! – вскричала полковница. Надеюсь, мы с Рэйчел Эсмонд сойдемся ближе, чем прежде. Когда мы учились в пансионе, она была очень властной.

– А не подумать ли нам и о пеленках, миссис Мартин Ламберт? – с усмешкой перебил ее супруг.

Впрочем, я полагаю, миссис Ламберт не видела тут ничего смешного и уже успела присмотреть очень миленькие кружевные чепчики и слюнявчики в лавке миссис Боббинит. И в это воскресенье, когда секрет малютки Этти был разгадан и она с закрытыми глазами и пылающими от жара щеками лежала в постели, ее мать смотрела на грустное личико с полным душевным спокойствием и, казалось, даже радовалась мукам девочки.

Этти же не только мучилась, но и была полна ярости на себя за то, что выдала всем свою заветную тайну. Возможно, она и сама ни о чем не подозревала, пока внезапная вспышка не открыла ей состояния ее собственных чувств, и теперь бедная девочка терзалась стыдом так, словно совершила какой-то дурной поступок и была застигнута на месте преступления. Она негодовала на собственную слабость и гневно себя бранила. Она клялась, что никогда не простит себе этого унижения. Так юная пантера, раненная дротиком охотника, мечется в бешенстве по лесу, злобно грызет впившееся в ее бок жалящее железо, рычит, кусает своих сестер и свою пятнистую мать.

Малютка Этти рвала когтями, грызла и рычала так, что мне не хотелось бы оказаться на месте ее брата и сестры или ее пятнистых родителей.

– Как может девушка позволять себе подобные глупости? – восклицала она. – Маменька, меня следовало бы высечь и отослать в кровать. Я прекрасно знаю, что мистер Уорингтон ни чуточки обо мне не думает. Наверное, французские актрисы и самые простые белошвейки нравятся ему больше, чем я. И правильно! Ведь они куда лучше меня! Какая я дурочка! Расплакаться без всякой причины только потому, что мистер Вулф сказал, что Гарри играет в карты по воскресеньям! Я знаю, что он не так умен, как1 папенька. Я думаю, что он глуп, – я уверена, что он глуп, но я еще глупее. Я ведь не могу выйти за него замуж. Как я вдруг уеду в Америку и расстанусь с вами и с Тео? Конечно, ему нравится другая – в Америке, в Танбридже, на Луне или еще где-нибудь. У себя на родине он – принц, и ему даже в голову не придет взять в жены дочь бедного офицера в отставке, у которой нет никакого приданого. Вы ведь рассказывали мне, что я, когда была совсем маленькой, плакала и требовала, чтобы мне дали Луну. Я и теперь такой же младенец – глупый и капризный младенец… не спорьте, миссис Ламберт, так оно и есть. Хорошо хоть, что он ничего не знает, а я скорее себе язык отрежу, чем признаюсь ему.

Страшны были кары, которыми Этти грозила Тео в случае, если сестра ее выдаст. Что до юного Чарли, то он был всецело поглощен сырными пирогами и остался равнодушен к чувствам Этти, даже не заметив ее вспышки, родители же и добросердечная сестра, разумеется, обещали свято хранить тайну девочки.

– Я уж думаю, не лучше ли нам было бы остаться дома! – со вздохом сказала мужу миссис Ламберт.

– Нет, душа моя, – ответил полковник. – Человеческая природа берет свое, и разве маменька Этти сама не открыла мне, что уже чувствовала склонность к одному молодому священнику, когда вдруг по уши влюбилась в некоего молодого офицера полка Кингсли? Ну, а мое сердце получило с десяток ран, прежде чем им всецело завладела мисс Молли Бенсон, Наши сыновья и дочери должны, я полагаю, пройти тем же путем, которым некогда прошли их родители. Да ведь не далее как вчера ты бранила меня за то, что я был недоволен слишком ранними фантазиями; мисс Этти. Надо отдать девочке справедливость: она умеет скрывать свои чувства, и ручаюсь чем угодно, мистер Уорингтон не догадается по ее поведению о том, что она к нему неравнодушна.

– Наша с тобой дочь, Мартин, – вскричала с величавым достоинством любящая мать, – никогда не бросится на шею молодому человеку.

– И не бросит в него чайной чашкой! – ответил полковник. – Малютка Этти обращается с мистером Уорингтоном, как сущая ведьма. Стоит им встретиться, как она обязательно найдет способ уколоть его. Право – она почти невежлива с ним, но, зная, что творится в душе этой маленькой лицемерки, я не сержусь на нее за такую грубость.

– Но ей вовсе не следует быть грубой, Мартин. Наша девочка достаточно хороша для любого английского или американского джентльмена. Раз по годам они подходят друг другу, то почему бы им и не пожениться?

– Почему он не просит ее руки, если хочет на ней жениться, душа моя? Я жалею, что мы приехали сюда. Давай-ка прикажем заложить карету и повернем лошадей домой.

Но маменька с уверенностью возразила:

– Поверь, милый, что все решено за нас высшей мудростью. Поверь, Мартин, Гарри Уорингтон не случайно попал в наш дом таким образом, и не случайно он вот так встретился вновь с нашими детьми. Суженого конем не объедешь.

– Хотел бы я знать, Молли, в каких летах женщины становятся свахами и в каких летах оставляют это занятие? Если наша девочка влюбится, а потом разлюбит, она будет не первой и не последней, миссис Ламберт. Я от всего сердца хотел бы вернуться домой, и будь моя воля, мы уехали бы сегодня же.

– Он обещал прийти сегодня к нам пить чай, Мартин. Неужели ты захочешь лишить девочку этой радости? – вкрадчиво спросила маменька.

Отец на свой лад был не менее мягкосердечен.

– Ты ведь знаешь, душа моя, – ответил полковник, – что, приди им фантазия отведать наших ушей, мы тотчас бы их отрезали и состряпали бы из них фрикасе.

Мэри Ламберт рассмеялась при мысли о том, во что превратились бы тогда ее хорошенькие ушки. У ее супруга была привычка прятать нежность под самыми экстравагантными шутками. И когда он легонько дернул хорошенькое маленькое ушко, за которое были зачесаны прекрасные волосы, кое-где тронутые серебром, то, наверное, не причинил ей особенной боли. Полагаю, она вспоминала дорогое сердцу незабвенное время ее собственной тихой юности и сладостную пору перед свадьбой. Осиянные воспоминания священных минут! Зрелище юной любви приятно, но насколько больше чарует привязанность, которую не угасили ни ушедшие годы, ни горести, ни, быть может, увядшая красота, ни все жизненные заботы, неурядицы и беды!

Дав себе слово скрывать свои чувства от мистера Уорингтона, мисс Этти сдержала его даже с лихвой. Гарри не только пил чай со своими друзьями, но и пригласил их на бал, который он намеревался дать в их честь на следующий день в курзале.

– Бал! И в нашу честь! – восклицает Тео. – Ах, Гарри, как это мило! Я так люблю танцевать!

– Для дикого виргинца, Гарри Уорингтон, вы весьма и весьма цивилизованный молодой человек! – говорит полковник. – Душа моя, можно ли ангажировать тебя на менуэт?

– Нам уже случалось его танцевать, Мартин Ламберт, – отвечает любящая супруга.

Полковник начинает напевать менуэт, хватает с чайного столика пустую тарелку и отвешивает церемонный поклон, взмахнув тарелкой, будто шляпой, а полковница отвечает ему самым лучшим своим реверансом.

Одна только Этти хранит мрачный и недовольный вид.

– Душечка, неужели у тебя не найдется для мистера Уорингтона ни словечка благодарности? – спрашивает Тео у сестры.

– Я никогда не любила танцевать, – объявляет Этти. – Что за удовольствие встать против какого-нибудь дурака кавалера и прыгать с ним по зале?

– Merci du compliment [325] , – сказал мистер Уорингтон.

– Я вовсе не говорю, что вы глупы… то есть… то есть я… я думала о контрдансе, – отвечает Этти, встречая лукавый взгляд сестры и закусывая губку. Она вспомнила, как называла Гарри глупым, и хотя Тео не обронила ни слова, мисс Этти рассердилась так, словно услышала жестокий упрек.

– Терпеть не могу танцев – вот! – заявила она, вскинув головку.

– Да нет же, милочка, ты всегда их любила, – вмешалась маменька.

– Но ведь это, душа моя, когда было! Разве ты не видишь, что она уже дряхлая старуха? – заметил папенька. – А может быть, у мисс Этти разыгралась подагра?

– Вздор! – отрезала мисс Этти, постукивая ножкой.

– Танцы? Ну, разумеется, – невозмутимо отозвался полковник.

Лицо Гарри омрачилось. «Я изо всех сил стараюсь доставить им удовольствие, даю для них бал, а эта девчонка говорит мне в глаза, что ненавидит танцы. У нас в Виргинии мы не так платим за доброту и любезность. Да… и с родителями так дерзко не разговариваем!»

Боюсь, что вот тут обычаи в Соединенных Штатах за истекшие сто лет очень переменились и тамошняя молодежь тоже научилась дерзить старшим.

Не удовлетворившись этим, мисс Этти принялась безжалостно высмеивать все общество, собравшееся на водах, и особенно занятия Гарри и его приятелей, так что простодушный юноша совсем расстроился и, оставшись наедине с миссис Ламберт, спросил, чем он снова провинился, что Эстер так на него сердита. После того как ее дочь обошлась с ним подобным образом, добрая женщина почувствовала к молодому человеку еще большее расположение и пожалела, что не может открыть ему тайны, которую Эстер столь яростно оберегала. Тео тоже попеняла сестре, когда они остались вдвоем, но Эстер ничего не желала слушать и в уединении их спальни вела себя так же, как в материнской гостиной в присутствии всего общества.

– Предположим, он возненавидел меня, – сказала она. – Так оно, наверное, и есть. Я сама ненавижу себя и презираю за то, что я такая дурочка. Как же он мог не возненавидеть меня? Разве я не высмеивала его, не называла простачком и всякими другими обидными словами? И ведь я знаю, что он вовсе не умен. Я знаю, что я куда умнее, чем он. И нравится он мне только потому, что он высок, потому что глаза у него синие, а нос красивый. До чего же глупа девушка, если мужчина ей нравится потому лишь, что у него синий нос и глаза с горбинкой! Значит, я дура, и не смей мне возражать, Тео!

Однако Тео не желала соглашаться, что ее сестра дурочка, а напротив, считала ее чудом из чудес и твердо верила, что если есть на свете девушка, достойная руки любого принца в мире, то девушка эта – Этти.

– Ты, правда, иногда бываешь глупенькой, Этти, – сказала она. – Но только когда сердишься на людей, которые хотят сделать тебе приятное, – вот как сегодня за чаем на мистера Уорингтона. Когда он с такой любезностью пригласил нас на свой бал, почему ты сказала, что не любишь ни музыку, ни танцы, ни чай? Ты ведь знаешь, что очень их любишь.

– Я сказала так, Тео, только чтобы досадить себе, позлить себя и наказать, как я того заслуживаю, душенька. А кроме того, неужели ты не понимаешь, что дурочка вроде меня способна делать только глупости? Знаешь, мне было приятно, когда он обиделся. Я подумала: «А! Вот я и сделала ему больно! Теперь он скажет, что Этти Ламберт – отвратительная злая ломака и ведьма. И это покажет ему, – и уж, во всяком случае, тебе, маменьке и папеньке, – что я вовсе не охочусь за мистером Гарри». Нет, наш папенька в сто раз лучше него. Я останусь с папенькой, и, Тео, если бы он попросил меня завтра поехать с ним в Виргинию, я отказалась бы. Моя сестра стоит дороже всех виргинцев, какие только жили на свете с начала времен.

И тут, я полагаю, сестры заключают друг друга в объятия, а мать, услышав, что они разговаривают, стучит к ним в дверь и говорит:

– Дети, пора спать!

Глаза Тео быстро смыкаются, и она погружается в спокойный сон. Но бедная, бедная малютка Этти! Подумайте, как медленно ползут часы, а глаза девочки все еще широко открыты, и она мечется на постели, и боль новой раны не дает ей уснуть.

– Это бог, меня карает, – говорит она, – за то, что я плохо думала и говорила о нем. Но только за что меня карать? Я ведь только шутила. Я с самого начала знала, что он мне очень нравится, но я думала* что он нравится и Тео, а ради моей милой Тео я пожертвую чем угодно! Если бы она его любила, я и под пыткой не сказала бы ни слова, я бы даже раздобыла веревочную лестницу, чтобы помочь ей бежать с Гарри – непременно раздобыла бы, и нашла бы священника, который их обвенчал бы. А сама осталась бы совсем-совсем одна и стала бы заботиться о папеньке и маменьке и о деревенских бедняках, и читала бы сборники проповедей, хотя я их терпеть не могу, и умерла бы, не сказав ни слова, ни единого словечка… И теперь я скоро умру. Я знаю, что умру.

Но когда занимается заря, девочка крепко спит, прильнув к сестре, и на ее нежной раскрасневшейся щечке видны следы слез.

Все мы в ту или иную пору своей жизни играем с острыми инструментами, и без царапин дело не обходится. Сначала порез жжет и болит, и мы роняем нож и плачем, как маленькие обиженные дети – да мы и есть дети. Очень-очень редко какой-нибудь несчастливец, занявшись этой игрой, начисто отрезает себе голову или смертельно себя ранит, после чего тут же гибнет, и делу конец. Но – да смилуется над нами небо! – многие люди неосторожно касались этих ardentes sagittas [326] , которые Любовь острит на своем точильном камне, и царапались о них, наносили себе раны, пронзали себя, покрывались с ног до головы настоящей татуировкой из рубцов и шрамов, а потом выздоравливали и чувствовали себя превосходно. Wir auch [327] вкусили das irdische Gluck [328] , мы также haben gelebt und… und so weiter [329] , чирикай свою предсмертную песню, нежная Текла! Зачахни и сгинь, бедная жертва слабых легких, раз тебе так этого хочется! Если бы ты, дорогая моя, протянула немного подольше, то, разочаровавшись в любви, уже не приплетала бы к этому гробовщика. Будем надеяться, что мисс Этти в ближайшее время не понадобится могильщик. Но пока, стоит ей проснуться, и вновь ее сердце исполнится мукой, которая дала ей несколько часов передышки, без сомнения, растрогавшись ее юностью и слезами.

Глава XXXIV, в которой мистер Уорингтон угощает общество чаем и танцами

Наш молодой виргинец, радушный и любезный по натуре, щедро тративший легко полученные деньги, хотел доставить удовольствие своим провинциальным друзьям и в своей новой роли светского человека устроил для них в курзале бал, на который, по обычаю тех дней, пригласил и все общество, еще остававшееся на водах. В одной из комнат были расставлены карточные столы для тех, кто не мог провести вечер без этого занятия, которым столь самозабвенно увлекалась тогда вся Европа; в соседней комнате был сервирован ужин с обилием шампанского и прохладительных напитков; большая зала была отведена для танцев, каковому времяпрепровождению гости Гарри Уорингтона и предавались в строгом согласии с чинными обычаями наших предков. Право, не думаю, что это развлечение было очень уж веселым. Бал начинался с менуэтов, и два-три менуэта протанцевало такое же число пар. Открывали бал наиболее знатные девицы в собрании, и так как леди Мария была дочерью графа и самой знатной особой в зале (не считая леди Огасты Костыльри, но та сильно прихрамывала), то мистер Уорингтон протанцевал первый менуэт с кузиной, снискав своим изяществом одобрение всех присутствующих и намного превзойдя мистера Вулфа, который танцевал с мисс Лоутер. Проводив леди Марию на место, мистер Уорингтон попросил мисс Тео сделать ему честь пройтись с ним в следующем менуэте, который она с ним и протанцевала, краснея и сияя радостью, к восхищению своих родителей и злой досаде мисс Сутулби, дочери сэра Джона Сутулби из Липхука, питавшей твердую уверенность, что второй после леди Марии должна быть она. За менуэтами наступила очередь контрдансов под аккомпанемент арфы, скрипки и флажолета, которые, пристроившись на маленьком балкончике, весь вечер оглашали залу довольно заунывными звуками. Возьмите любой альбом старинной музыки, сыграйте какую-нибудь из этих пиес, и вы удивитесь, как люди прежде не замечали всей их меланхоличности. Но нет! Они любили, резвились, смеялись и ухаживали под этот тоскливый аккомпанемент. Среди этих мотивов не сыщется ни одного, в котором не было бы amari aliquid – привкуса печали. Быть может, разгадка в том, что они одряхлели, ушли в небытие, и их жалобные звуки доносятся к нам из царства теней, в котором они заключены вот уже столетие. Быть может, они, пока были живы, дышали истинной веселостью, и наши потомки, услышав… – нет, не надо называть имен… – услышав произведения неких маэстро, ныне весьма популярных, скажут только: «Боже мой! И эта музыка казалась нашим предкам веселой?»

За чаем мистер Уорингтон имел честь принимать герцогиню – воспетую любимцем полковника Ламберта мистером Прайором герцогиню Куинсберри. Однако, хотя герцогиня старательно поворачивалась спиной к присутствовавшей там некоей графине, громко смеялась, оглядывалась на нее через плечо и указывала в ее сторону веером, тем не менее все общество дефилировало, кланялось, заискивало, улыбалось и почтительно пятилось перед этой графиней, совсем не замечая ее светлости герцогини Куинсберри, ее шуточек, веера и надменных взглядов. Ведь графиня эта была графиня Ярмут-Вальмоден, та дама, которую изволил осыпать милостями его величество Георг II, король Великобритании, Франции и Ирландии, Защитник Веры. Утром в этот день она встретила Гарри Уорингтона на Променаде и обласкала молодого виргинца. Она сказала, что вечером они непременно сыграют в карты, и подслеповатый полковник Бельмонсон, вообразивший, будто приглашение относится к нему, склонился в почтительнейшем поклоне. «Фстор! Фстор! – объявила английская и ганноверская графиня. – Я не фам сказаль, а молодому фиргинцу». И присутствующие принялись поздравлять юношу. А вечером все гости, – несомненно, в доказательство своих верноподданнических чувств, – толпились вокруг леди Ярмут: и лорд Бамборо, мечтавший быть ее партнером в кадрили, и леди Бланш Пендрагон, это воплощение добродетели, и лорд Ланселот Квинтен, этот безупречнейший и доблестнейший рыцарь, и настоятель собора в Илинге, этот прославленный проповедник и святейшей жизни человек, а также еще множество благородных джентльменов, вельмож, генералов, полковников, знатнейших дам и девиц угодливо ловили ее улыбку и готовы были по первому знаку броситься вперед, чтобы занять место за ее карточным столом. Леди Мария ухаживала за дамой из Ганновера с кроткой почтительностью, а госпожа де Бернштейн была с ней чрезвычайно учтива и любезна.

Поклон Гарри был не более глубок, чем того требовали законы гостеприимства, но тем не менее мисс Этти сочла за благо вознегодовать. Когда настала ее очередь танцевать с Гарри, она не сказала своему партнеру почти ни слова, не нарушив этого обета молчания в тогда, когда он проводил ее в залу, где был сервирован ужин. По пути туда им пришлось пройти мимо карточного стола госпожи Вальмоден, в она, благодушно окликнув своего хозяина, осведомилась, «люпит ли эта тушенька танцен».

– Благодарю вас, ваше сиятельство, но я не люблю танцен и не люблю играть в карты, – ответила мисс Этти, вскинув головку, сделала книксен и гордо удалилась от стола графини.

Мистер Уорингтон был глубоко оскорблен. Насмешки младших по адресу старших возмущали его, неуважение к нему в его роли хозяина причиняло ему боль. Сам он был безыскусственно учтив со всеми, не и от всех ожидал равной учтивости. Этти прекрасно понимала, что обижает его, и, косясь на своего кавалера уголком глаза, отлично замечала, как его лицо краснеет от досады; но тем не менее она попыталась изобразить невинную улыбку и, подойдя к буфету, на котором были расставлены закуски, сказала простодушно:

– Что за ужасная вульгарная старуха. Не правда ли?

– Какая старуха? – спросил молодой человек.

– Эта немка… леди Ярмут, перед которой склоняются и лебезят все мужчины.

– Ее сиятельство была очень добра со мной, – угрюмо ответил Гарри. Можно положить вам этого торта?

– И вы ей тоже отвешивали поклоны! У вас такой вид, словно этот негус очень невкусен, – невинно продолжала мисс Этти.

– Он не слишком удачен, – сказал Гарри, сделав судорожный глоток.

– И торт тоже! В него положено несвежее яйцо! – воскликнула мисс Ламберт.

– Мне очень жаль, Эстер, что и угощение и общество вам не нравятся! сказал бедняга Гарри.

– Да, конечно, но вы, наверное, тут ничего не могли поделать! воскликнула юная девица, вскидывая кудрявую головку.

Мистер Уорингтон застонал про себя – а может быть, и вслух – и стиснул зубы и кулаки. Хорошенький палач продолжал как ни в чем не бывало:

– У вас, кажется, дурное настроение? Не пойти ли нам к маменьке?

– Да, идемте к вашей матушке! – вскричал мистер Уорингтон и, сверкнув глазами, прикрикнул на ни в чем не повинного лакея. – Черт тебя подери, что ты все время мешаешься под ногами?

– О! Вот, значит, как вы разговариваете в вашей Виргинии? осведомилась мисс Ехидность.

– Иногда мы бываем грубоваты, сударыня, и не всегда умеем скрыть дурное настроение, – ответил он медленно, сдерживая дрожь гнева, а взгляд обращенных на нее глаз метал молнии. После этого Этти уже ничего не видела ясно, пока не оказалась рядом с матерью. Никогда еще лицо Гарри не казалось ей таким красивым и благородным.

– Ты что-то бледна, милочка! – восклицает маменька, тревожась, как тревожатся все pavidae matres [330] .

– Тут холодно… то есть жарко. Благодарю вас, мистер Уорингтон. – И она делает ему трепетный реверанс, а Гарри отвешивает ей глубочайший поклон и удаляется к другим своим гостям. Его душит такой гнев, что сперва он ничего не замечает вокруг.

Из рассеянности его выводит новая перепалка – между его тетушкой и герцогиней Куинсберри. Когда королевская фаворитка проходила мимо герцогини, ее светлость устремила на ее сиятельство испепеляющий взор надменных глаз, которые были теперь далеко не так ослепительны, как в дни ее юности, когда они «все сердца зажгли огнем», с аффектированным смехом повернулась к соседу и обрушила на добродушную ганноверскую даму непрерывный огонь высокомерного смеха и язвительных шуток. Графиня продолжала играть в карты, не замечая, а может быть, не желая замечать, – как ее враг поносит ее. Между герцогским домом Куинсберри и королевской семьей существовала давняя неприязнь.

– Как вы все поклоняетесь этому идолу! Я ничего и слушать не хочу! И вы ничуть не лучше всех остальных, добрейшая моя госпожа Бернштейн! – заявила герцогиня. – Ах, мы живем в поистине христианской стране! Как умилился бы ваш почтенный первый муж, епископ, при виде этого зрелища!

– Прошу извинения, но я не вполне поняла вашу светлость.

– Мы обе стареем, добрейшая моя Бернштейн, а может быть, мы не понимаем тогда, когда не хотим понимать. Таковы уж мы, женщины, мой юный ирокез.

– Я не поняла слов вашей светлости о том, что мы живем в христианской стране, – сказала госпожа де Бернштейн.

– Ну что тут понимать, добрейшая моя! Я сказала, что мы – истинные христиане, потому что мы так легко прощаем! Разве вы не читали в юности или не слышали, как ваш супруг, епископ, повествовал с кафедры, – о том, что иудейскую женщину, обличенную в неправедной жизни, фарисеи тут же побивали камнями? О, мы теперь не только не побиваем подобную женщину камнями, но и взгляните! – холим ее и лелеем! Любой человек здесь поползет на коленях вокруг всей залы, прикажи ему эта женщина. Да-да, госпожа Вальмоден, можете сколько угодно поворачивать ко мне свою накрашенную физиономию и хмурить свои крашеные брови! Вы знаете, что я говорю про вас, и я буду и дальше говорить про вас! Я сказала, что любой мужчина в этой комнате проползет вокруг вас на коленях, если вы ему это прикажете.

– Я мог бы назвать вам, сударыня, двух-трех, кто этого не сделает, – с гневом возразил мистер Уорингтон.

– Так не медлите же! Дайте мне прижать их к сердцу! – воскликнула старая герцогиня. – Кто они? Представьте их мне, мой милый ирокез! Составим партию из четырех честных мужчин и женщин – то есть если нам удастся подобрать еще двух партнеров, мистер Уорингтон.

– Нас трое, – заметила баронесса Бернштейн с вымученным смешком. – Мы можем играть с болваном.

– Но, сударыня, кто же третий? – спросила герцогиня, оглядываясь по сторонам.

– Сударыня! – вскричала старая баронесса. – Ваша светлость может сколько ей угодно похваляться своей честностью, которая, без сомнения, выше всяких подозрений, но будьте любезны не подвергать сомнению мою честность в присутствии моих близких родственников!

– Ах, как она вспылила из-за какого-то слова! Право же, милочка, я убеждена, что вы так же честны, как почти все собравшееся здесь общество.

– Которое, быть может, недостаточно хорошо для ее светлости герцогини Куинсберри, герцогини Дуврской (хотя в этом случае она, разумеется, могла бы сюда и не приезжать!), но это лучшее общество, какое только мой племянник был в силах собрать здесь, сударыня, и он предложил лучшее, что у него было. Гарри, мой милый, ты, кажется, удивлен – и не без основания. Он не привык к нашим обычаям, сударыня.

– Сударыня, он обрел здесь тетушку, которая может научить его всем нашим обычаям и еще многому другому! – воскликнула герцогиня, постукивая веером.

– Она попробует научить его быть равно обходительным со всеми его гостями – старыми и молодыми, богатыми и бедными. Таков виргинский обычай, не правда ли, Гарри? Она скажет ему, что Катерина Хайд сердита на его старую тетку, что в молодости они были подругами и что им не следует ссориться теперь, когда они обе состарились. И она скажет ему правду, не так ли, герцогиня? – Тут баронесса сделала своей собеседнице несравненный реверанс, и битва, грозившая разразиться между ними, так и не началась.

– Черт побери, точь-в-точь Бинг и Галиссоньер! – заметил преподобный Сэмпсон, когда Гарри на следующее утро пересказывал своему наставнику происшествия прошлого вечера. – А я-то думал, что нет на земле силы, которая была бы способна помешать им вступить в бой!

– Но ведь им обеим под семьдесят пять, не меньше! – со смехом возразил Гарри.

– Однако баронесса уклонилась от сражения и с неподражаемым искусством вывела свой флот из-под вражеского огня.

– Но чего ей было бояться? Вы же сами говорили, что моя тетушка находчивостью и остроумием поспорит с любой женщиной, и, значит, ей не страшно никакое злоязычие вдовствующих герцогинь!

– Гм… Быть может, у нее были свои причины для миролюбия!

Сэмпсон прекрасно знал, в чем заключались эти причины: репутация бедняжки баронессы была вся в изъянах и прорехах, так что любая насмешка по адресу госпожи Вальмоден могла быть равно отнесена и на ее счет.

– Сударь! – в изумлении вскричал Гарри. – Вы, кажется, намекаете, что репутация моей тетки баронессы де Бернштейн не безупречна!

Капеллан поглядел на юного виргинца с безграничным удивлением, и Гарри понял, что в жизни его тетушки была какая-то неблаговидная история, о которой Сэмпсон предпочитает умалчивать.

– Боже великий! – со стоном произнес Гарри. – Так, значит, их в нашем роду две таких…

– Каких две? – осведомился капеллан.

Но Гарри прервал свою речь и густо покраснел. Он вспомнил, от кого (как мы вскоре откроем) почерпнул сведения о втором пятне на семейной чести, и, закусив губу, умолк.

– В прошлом всегда можно отыскать много неприятного, мистер Уорингтон, – сказал капеллан. – Поэтому лучше его совсем не касаться. Человек, будь то мужчина или женщина, живущий в нашем греховном мире, непременно становится жертвой сплетен, и, боюсь, достойнейшая баронесса не была в этом отношении счастливее своих ближних. От злоречия нет спасенья, мой юный друг. Вы лишь недавно поселились среди нас, но уже, к сожалению, могли в этом убедиться. Однако была бы чиста совесть, а остальное – пустяки! – При этих словах капеллан возвел очи горе, словно желая показать, что его собственная совесть белее потолка над ним.

– Так, значит, тетушке Бернштейн приписывают что-то очень дурное? спросил Гарри, вспоминая, что его мать ни разу ни единым словом не обмолвилась о существовании баронессы.

– О sancta simplicitas! [331] – пробормотал капеллан. – Все это сплетни, любезный сэр, восходящие к тем временам, когда ни вас, ни даже меня еще не было на свете. Истории вроде тех, которые рассказывают о ком угодно – de me, de te [332] . A вам известно, какая доля истины была в том, что рассказывали о вас самих.

– Черт бы побрал этого негодяя! Пусть только какой-нибудь мерзавец посмеет чернить милую старушку! – воскликнул юный джентльмен. – Ах, ваше преподобие, мир полон лжи и злословия!

– А вы только теперь начинаете в этом убеждаться, любезный сэр? подхватил священник с самым елейным видом. – Чью репутацию не пытались очернить? Милорда, вашу, мою – да кого угодно! Мы должны безропотно переносить это и прощать по мере сил.

– Прощайте себе на здоровье! Этого требует ваш сан. Но я, черт побери, не собираюсь прощать! – провозгласил мистер Уорингтон, и вновь его кулак со стуком опустился на стол. – Пусть только кто-нибудь посмеет в моем присутствии чернить милую старушку, и я оттаскаю его за нос, не будь мое имя Генри Эсмонд… Здравствуйте, полковник Ламберт. Вы снова, сэр, застаете нас, когда мы только-только встаем. Мы с его преподобием и кое с кем из молодежи засиделись вчера допоздна после того, как дамы разъехались. Надеюсь, сэр, ваша супруга и дочери в добром здравии? – Гарри поспешно поднялся, сердечно здороваясь со своим другом полковником Ламбертом, который явился к нему с утренним визитом и вошел в комнату в сопровождении мистера Гамбо (последний все предпочитал делать неторопливо) как раз в ту минуту, когда Гарри, переходя от слов к делу, показывал, как именно он будет таскать Злоречие за нос.

– Мои дамы чувствуют себя прекрасно. А кого это вы таскали за нос, когда я вошел, мистер Уорингтон? – со смехом спросил полковник.

– Ведь это же гнусность, сэр! Его преподобие только что сказал мне, что есть негодяи, которые чернят репутацию моей тетки баронессы Бернштейн!

– Да не может быть! – воскликнул мистер Ламберт.

– Я не устаю повторять мистеру Гарри, что клевета не щадит никого, объявил капеллан тоном проповедника, но тут же посмотрел на полковника и подмигнул ему, словно говоря: «Он ничего не знает – так не рассеивайте его неведенья».

Полковник понял его взгляд.

– Да, – сказал он. – Злые языки не знают отдыха. Пример тому – сплетни о вас и о танцовщице, Гарри, которым мы все поверили.

– Как, сэр, все поверили?

– Нет, не все. Этти не поверила. Слышали бы вы, Гарри, как она защищала вас на днях, когда наш… когда маленькая птичка рассказала нам про вас еще одну историю – о том, как вы играли в карты в воскресенье, когда и вам и вашему партнеру следовало бы найти себе более пристойное занятие. – И полковник посмотрел на священника с мягкой, но укоризненной усмешкой.

– Признаюсь, признаюсь, сэр, – сказал капеллан. – Меа culpa, mea maxima… [333] нет-нет, mea minima culpa [334] – Мы ведь просто разложили карты, разбирая сыгранную накануне партию в пикет.

– И мисс Эстер заступилась за меня? – спросил Гарри.

– Да, мисс Эстер за вас заступилась. Но почему это вас так удивляет?

– Она выбранила меня вчера, как… как уж не знаю кого, – ответил прямодушный Гарри. – Я еще ни разу не слышал, чтобы барышня говорила подобные вещи. Она над всеми смеялась – не щадила ни молодых, ни старых, и я в конце концов не выдержал, сэр, и сказал ей, что у меня на родине, – во всяком случае, в Виргинии, потому что янки, говорят, очень развязны, молодежь не смеет отзываться о старших так непочтительно. И знаете, сэр, мы почти поссорились, и я очень рад, что вы сказали мне, как Она за меня заступалась, – объяснил Гарри, пожимая руку полковника, а его глаза и щеки горели юношеским волнением.

– Ну, если все ваши враги будут такими, как Эстер, мистер Уорингтон, вам ничто не грозит, – серьезно сказал отец юной девицы, с живым интересом наблюдая, как раскраснелось лицо и увлажнились глаза его юного друга.

«Нравится ли она ему? – думал полковник. – И если нравится, то насколько? Несомненно, он ничего не подозревает, а мисс Этти не скупилась на обычные свои штучки. Он – прекрасный, честный юноша, да благословит его бог».

И полковник Ламберт поглядел на юного виргинца с той доброй симпатией, которую наш счастливчик Гарри часто внушал людям, так как был красив, легко краснел и загорался – вернее сказать, умягчался – от доброго слова. Его смех был заразителен, в глазах светилось прямодушие, в голосе звучала искренность.

– А юная барышня, танцевавшая менуэт с таким совершенством, что восхитила все общество? – осведомился учтивый священник. – Надеюсь, мисс… мисс…

– Мисс Теодозия чувствует себя прекрасно и готова хоть сейчас пуститься в пляс с вашим преподобием, – ответил ее отец. – Впрочем, капеллан, вы, наверное, танцуете только по воскресеньям? – И полковник вновь обратился к Гарри. – А вы, господин Льстец, очень галантно ухаживали за своей именитой гостьей. Леди Ярмут сегодня у источника пела вам громкие хвалы. Она говорит, что в Ганновере у нее есть мальеньки мальшик, ошень похоший на вас, и что вы – ошеровательны юнош.

– С ее сиятельством все почтительны, словно с самой королевой, заметил капеллан.

– Будем называть ее вице-королевой, ваше преподобие, – ответил полковник, и глаза его насмешливо заблестели.

– Ее величество выиграла у меня в кадрили сорок гиней! – со смехом объявил мистер Уорингтон.

– На этих условиях она сядет играть с вами в любой вечер. Графиня любит карты и почти всегда выигрывает, – сухо сказал полковник. – Почему бы вам, капеллан, не предложить ее сиятельству пари на пять тысяч фунтов, что вас не сделают епископом? Я слышал о некоем священнослужителе, который заключил такое пари, стал епископом и заплатил свой проигрыш.

– Ах! Кто одолжит мне пять тысяч фунтов? Может быть, вы, сэр? – спросил капеллан.

– Нет, сударь. Я не дал бы ей пяти тысяч фунтов, даже если бы меня за это сделали главнокомандующим или римским папой, – сурово ответил полковник. – Я не кину камнем в эту женщину, но и не стану ползать перед ней на коленях, как ползают всякие мерзавцы. Не обижайтесь – я говорю не о вас. И не о Гарри Уорингтоне, который был учтив с ней, как подобало, и не огорчается из-за своего проигрыша. Гарри, мой милый, я пришел проститься с вами. Мы хорошо повеселились… мои деньги на исходе, и нам пора возвращаться в Окхерст. Может быть, вы когда-нибудь побываете у нас?

– Теперь же, сэр, теперь же! – вскричал Гарри. – Я поеду вместе с вами.

– Но… нет… не теперь, – в замешательстве ответил полковник. – У нас нет свободной комнаты… то есть мы… мы ждем друзей (господи, прости мне эту ложь, – пробормотал он про себя). Но… но вы навестите нас, когда… когда Том приедет домой… да-да, когда приедет Том. Это будет прекрасно… и я хочу сказать вам, друг мой, что моя жена и я искренне любим вас… и девочки тоже, как бы они вас ни бранили. А если когда-нибудь вы попадете в беду, – такие вещи случаются, господин капеллан! – то рассчитывайте на меня. Не забудьте об этом, друг мой.

И полковник уже собрался распроститься с Гарри, но молодой человек проводил его по лестнице и заявил, что непременно хочет проститься с милой миссис Ламберт и с барышнями.

Однако вместо того, чтобы сразу отправиться к жилищу полковника, они свернули на луг, и мистер Сэмпсон, следивший за ними из окна комнаты Гарри, увидел, что они ведут какой-то серьезный разговор. Сперва мистер Ламберт улыбался с несколько лукавым видом. Затем он вдруг всплеснул руками и сделал еще несколько жестов, выражавших удивление и озабоченность.

– Мальчик ему во всем признался, – сказал себе капеллан.

Когда час спустя мистер Уорингтон вернулся домой, его преподобие усердно занимался сочинением проповеди. Лицо Гарри было мрачным и грустным; он швырнул шляпу в сторону, кинулся в кресло, и с его губ сорвалось что-то весьма напоминавшее проклятие.

– Значит, барышни отбывают и сердце наше печалуется? – осведомился капеллан, отрываясь от своей рукописи.

– Сердце! – насмешливо повторил Гарри.

– Какой же из барышень принадлежит победа, сэр? Мне казалось, что взор младшей следовал за вами на вашем балу повсюду.

– Маленькая чертовка! – вспылил Гарри. – С какой стати она без конца говорит мне дерзости? Ведет себя со мной, словно я дурак!

– Мужчина не бывает дураком в глазах женщины, – ответил автор проповеди.

– Разве, ваше преподобие? – И Гарри пробормотал еще несколько нехороших слов, указывавших на душевное смятение.

– Кстати, есть ли какие-нибудь новости о вашей потере? – несколько минут спустя спросил капеллан, вновь отрываясь от рукописи.

Гарри ответил: «Нет!» – сопроводив отрицание словом, которое я ни за что на свете не решился бы напечатать.

– Я начинаю думать, сэр, что в этом бумажнике было больше денег, чем вы готовы признать. Ах, если бы их нашел я!

– В нем были банкноты, – угрюмо отозвался Гарри, – и… и бумаги, которые мне очень не хотелось бы потерять. Куда он мог деваться? Он был со мной, когда мы обедали вместе.

– Я видел, как вы положили его в карман! – воскликнул капеллан. – Я видел, как вы вынули его, расплачиваясь в лавке за золотой наперсток и рабочую шкатулку для одной из ваших барышень. Конечно, сэр, вы справлялись там?

– Конечно, справлялся, – ответил мистер Уорингтон, погружаясь в меланхолию.

– В постель вас уложил Гамбо, – во всяком случае, если мне не изменяет память. Я сам был в таком состоянии, что почти ничего не помню. А можно доверять чернокожим, сэр?

– Я доверю ему хоть мою голову. Мою голову? – с горьким вздохом произнес мистер Уорингтон. – Себе я ее доверить не могу.

– Подумать только, что человек сам впускает в свой рот врага, который крадет его разум!

– Враг – это вы верно сказали, капеллан. Черт побери, я готов дать обет не пить больше ни капли. Когда человек пьян, он способен наговорить что угодно!

Капеллан засмеялся.

– Ну, вы, сэр, умеете молчать! – сказал он.

И действительно, в последние дни, когда бесхитростный Сэмпсон случайно заговаривал о потерянном бумажнике своего патрона, никакое количество вина не могло развязать язык мистера Уорингтона.

– Итак, эти деревенские нимфы отбыли, сэр? Или отбывают? – спросил капеллан. – Очень миленькие простушки, но, право же, маменька – самая красивая из них трех. По моему мнению, женщина в тридцать пять лет или около того – это женщина в самом расцвете. А вы что скажете, сэр?

Мистер Уорингтон смерил священника сердитым взглядом.

– Черт бы побрал всех женщин! Вот что я скажу, – пробормотал юный женоненавистник. Такое непохвальное желание должно, разумеется, уронить его в глазах каждого здравомыслящего человека.

Глава XXXV. Силки и ловушки

Без сомнения, наш добрый полковник посоветовался со своей добрейшей супругой, и они решили как можно скорее увезти свою малютку Этти подальше от пленившего ее молодого человека. От недуга, подобного тому, который, как считалось, томил бедняжку, мужчины частенько вылечиваются с помощью разлуки и дальних расстояний; но женщин, мне кажется, разлука исцеляет не столь легко. Они уезжают очень далеко и очень надолго, но упрямая болезнь не проходит вопреки самым большим расстояниям и перемене мест. Вы можете бить их, осыпать бранью, пытать, оскорблять – и все же эти беспомощные создания останутся верны своему заблуждению. Более того, внимательные наблюдения и вдумчивое исследование этого предмета позволяют мне сделать вывод, что обеспечить неизменную преданность и обожание прекрасных спутниц наших жизней надежней всего можно, пуская в ход чуточку дурного обхождения вперемешку с бодрящими дозами рукоприкладства, а в качестве постоянной здоровой диеты освежающее и неизменное небрежение. Изредка давайте ложечку-другую любви и доброты, однако не каждый день и пореже, ибо это лекарство от частого приема утрачивает силу. Очаровательные создания, которые наиболее равнодушны к своим мужьям, – это, как правило, те, кто перекормлен пастилой и леденцами Любви. Я видывал, как избалованная юная красавица зевала в лицо обожающему супругу, предпочитая беседы и petit soins [335] тупого болвана, а с другой стороны, я видел, как Хлоя (в которую Стрефон швырнул утром сапожным рожком, а может быть, выругал за обедом в присутствии слуг) вечером, когда он благодушествует, сладко вздремнув после бутылки хорошего вина, робко ластится к нему, гладит его по голове, играет его любимые песенки, и когда старый Джон, дворецкий, или старая Мэри, горничная, входят со свечами для спальни, она гордо оглядывается на них, словно говоря: «Поглядите, Джон, как добр мой любимый Генри!» Так делайте же вашу игру, господа! Есть путь уговоров, нежности, обожания, когда вы давно уже под башмаком, а Луиза холодна с вами и томится от скуки. И есть мужественная, эгоистичная, беспроигрышная система – когда она прибегает на ваш свист, ходит на задних лапках, хорошо знает своего хозяина, резвится вокруг него, ласково трется о его колени и «лижет занесенную руку» – руку, занесенную для ее же пользы, как (я цитирую по памяти) тонко замечает мистер Поп. Что любил повторять светлой памяти О\'Коннел, которому благодарная страна воздвигла такой великолепный памятник? «Прирожденные рабы, – говаривал он, – ужель не знаете, что тот, кто хочет быть свободным, сам должен нанести удар?» Разумеется, так оно и есть – и в политике и у домашнего очага. Так беритесь же за дубины, мои порабощенные, угнетенные друзья!

Эти замечания доставят удовольствие женщинам, так как они любят юмор и понимают иронию, и меня не удивит, если юный Грабстрит, подвизающийся в грошовых листках и снабжающий их описаниями господ, с которыми он встречается в своих «клубах», объявит: «А что я вам говорил! Он советует бить женщин! У него нет душевного благородства! У него нет сердца!» Нету, нету, почтеннейший юный Грабстрит! Точно так же, как у вас нет ушей. Дражайшие дамы! Уверяю вас, все вышесказанное говорилось не всерьез – я вовсе не советую бить вас, а раз вы не понимаете самых простых шуток, то разрешите без обиняков сказать вам, что я считаю ваш пол в сто раз более способным любить и хранить верность, чем наш.

И что пользы родителям Этти увозить ее домой, если малютка твердо намерена питать к отсутствующему Гарри те же чувства, какие она питала к Гарри присутствующему? Почему прежде, чем Клецка и Бочонок будут запряжены, не позволить ей увидеться с ним и сказать: «До свидания, Гарри! Вчера вечером я была очень своевольной и капризной, а вы были очень добры со мной. Так до свидания, Гарри!» Она не выкажет особого волнения – она так стыдится своей тайны, что не выдаст ее. А Гарри слишком занят своими мыслями, чтобы самому о ней догадаться. Он и не подозревает, какое горе кроется за взглядами Этти и прячется за невинным лукавством ее юных улыбок. Быть может, и его самого томит какая-то тягостная тайна. Он расстанется с Этти спокойно и будет воображать, что она с радостью возвращается к своей музыке, к своим цыплятам и цветам.

Он даже не поехал верхом проводить своих друзей. На этот день он был куда-то приглашен, а когда вернулся, семейство Ламберт уже покинуло Танбридж-Уэлз. Окна их комнат были распахнуты, а карточка в одном из них извещала, что комнаты эти вновь сдаются внаем. Быть может, вид этих опустелых комнат, где еще столь недавно ему улыбались дружеские лица, навеял мимолетную грусть на нашего молодого джентльмена, но в четыре часа он уже обедает в «Белом Коне» и грозно требует бутылку вина. Бедняжка Эстер примерно в этот час, когда Ламберты остановятся на ночь у своих уэстеремских друзей, будет через силу пить чай. Утром розы юности не распустятся на ее щеках, а под глазами у нее лягут черные круги. Во всем виновата гроза, ночь была такой душной, она не могла уснуть, завтра, когда они вернутся домой, она совсем оправится. И они приезжают домой. Вот ворота, у которых он упал с лошади. Вот кровать, на которой он лежал, кресло, в котором он сидел, сколько веков миновало с тех пор! Какая пропасть легла между нынешним днем и минувшим! Что это за девочка сзывает там своих цыплят и поливает розы? Неужели эта девчушка и она – одна и та же Эстер Ламберт? Да ведь теперь она гораздо старше Тео – а Тео всегда была старше своего возраста, такой спокойной и разумной. Но за одну-две ночи Эстер прожила – о, долгие, долгие годы! Как и многие другие, – и ни мак, и ни мандрагора уже не подарят им того сладкого сна, какой они вкушали еще вчера.

Мария Эсмонд видела отъезд Ламбертов и испытала угрюмое облегчение. Она пылающими глазами смотрит на Гарри, когда он появляется у карточного стола тетушки, разгоряченный превосходным вином мосье Барбо. Он смеется и отшучивается, когда тетушка спрашивает, в которую из этих девчонок он влюбился. Он весело отвечает, что любит обеих, как сестер. Он не знает человека лучше полковника Ламберта, не знает семьи лучше. Почему Ламберт не генерал? Он весьма заслуженный офицер, его королевское высочество герцог очень его любит. Госпожа Бернштейн замечает, что Гарри следует походатайствовать перед леди Ярмут за своего протеже.

– Elle ravvole fous, cher bedid anche [336] , – говорит госпожа Бернштейн, передразнивая немецкое произношение графини. Баронесса в восторге от успехов своего милого мальчика. – Ты обвораживаешь всех старух. Не правда ли, Мария? – И она с усмешкой поворачивается к племяннице, которая вздрагивает от этого болезненного укола.

– Мой милый, ты поступил совершенно правильно, не показав и вида, что замечаешь, как она плутует, и играл, как истинный джентльмен, – продолжает госпожа де Бернштейн.

– Но разве она плутовала? – восклицает изумленный Гарри. – Право же, сударыня, я не заметил, чтобы она передергивала.

– И я тоже, мой милый, но, конечно же, она плутовала. Так поступают все женщины! Включая и меня, и Марию, если нам подвертывается удобный случай. Однако, играя с Вальмоден, ты не останешься внакладе, если немножко ей проиграешь, и очень многие ее партнеры плутуют, чтобы проиграть. Поухаживай за ней. Ее очаровали твои beaux yeux [337] . Почему бы вашему превосходительству не стать губернатором Виргинии? Тебе следует представиться герцогу и его величеству в Кенсингтоне. Графиня Ярмут будет при дворе твоим лучшим другом.

– А почему не представите меня вы, тетушка? – спросил Гарри.

Нарумяненные щеки старое дамы стали чуть-чуть краснее.

– В Кенсингтоне меня не слишком жалуют, – сказала она. – Когда-то все обстояло иначе, а для королей нет лиц неприятнее тех, которые они хотели бы забыть. Все мы хотели бы забыть кого-нибудь или что-нибудь. Думаю, и наш ingenu [338] был бы рад стереть кое-что со своей грифельной доски. Верно, Гарри?

Гарри, в свою очередь, покраснел, а за ним и Мария – и их тетушка рассмеялась тем своим смехом, который был не слишком приятен для слуха. Что означали эти эмблемы нечистой совести на щеках ее племянника и племянницы? Что хотели бы они стереть с табличек своей памяти? Боюсь, госпожа Бернштейн была права и совести большинства людей есть в чем их укорить, как ни рады мы были бы забыть об этом.

Если бы Мария знала одну из причин смущения Гарри, эта пожилая дева встревожилась бы еще больше. Он уже несколько дней не мог отыскать свой бумажник. Он помнил, что бумажник был еще цел в тот день, когда он выпил в «Белом Коне» столько бордоского и Гамбо пришлось уложить его в постель. Утром он хватился бумажника, но никто из слуг его не видел. Гарри спросил о нем в «Белом Коне», но и там никто ничего не знал. Объявить о пропаже открыто было нельзя, и справки приходилось наводить очень осторожно. Он во что бы то ни стало хотел скрыть потерю бумажника. Каково было бы на душе у леди Марии, если бы она узнала, что ее сердечные излияния попали в чужие руки! Письма эти содержали всевозможные разоблачения: их бесхитростная авторша раскрывала в них сотни семейных секретов и всячески высмеивала и поносила многих из тех, с кем доводилось встречаться ей и мистеру Уорингтону. В них она выговаривала ему за знаки внимания, оказываемые другим дамам. Насмешки, сплетни, анекдоты, мольбы, клятвы в вечной верности обычная чепуха, милостивая государыня, какую и вы, если помните, писали вашему Эдварду, когда были помолвлены с ним, перед тем как стать миссис Джонс. Хотели бы вы, чтобы эти письма прочел кто-нибудь еще? Вы ведь не забыли, что писали в двух-трех этих письмах об обеих мисс Браун и как безжалостно разделались с репутацией миссис Томпсон? А вспомните, какими словами описывается в них тот самый Джонс, за которого вы затем вышли замуж (когда ваша помолвка с Эдвардом была расторгнута из-за спора о некоторых статьях брачного контракта), – хотели бы вы, чтобы мистер Дж. прочел эти строки? Конечно, не хотели бы. Так будьте добры, верните леди Марии Эсмонд право на ваше уважение, которого вы уже готовы ее лишить. Несомненно, письма ее были глупыми, как и все любовные письма, но из этого еще не следует, что в них было что-либо неблаговидное. Эти письма всегда глуповаты, даже когда ими обмениваются молодые люди, – так насколько же кажутся они глупее, когда их пишет старичок юной деве или старая дева юному мальчику! Не удивительно, что леди Марии не хотелось, чтобы ее письма прочли посторонние. Ведь даже правописание… впрочем, в век ее милости это не имело большого значения, а нынче люди не стали умнее, хотя и пишут без орфографических ошибок. Нет, дело тут не в орфографии, а в том, чтобы не писать вовсе! Я, например, в будущем твердо намерен не говорить и не писать того, что я на самом деле думаю о том или ином человеке, о том или ином предмете. Я намерен о любой женщине говорить, что она целомудренна и прекрасна собой, о любом мужчине что он красив, умен и богат, о каждой книге – что она восхитительна, о манерах Снобмора – что они в высшей степени благородны, об обедах Скуперби что они изысканны, о болтовне Сой-кингтоиа – что она остроумна и поучительна, о Ксантиппе – что она добра и уступчива, о Иезавели – что цвет ее лица ослепителен от природы, о Синей Бороде – что он был нежнейшим и снисходительнейшим из мужей, а жены его скончались, по-видимому, от бронхита. Что? Осуждать безупречнейшую Мессалину? Какой черный взгляд на человеческую природу! Что? Царь Хеопс не был совершеннейшим государем? О, хулитель монархий, лаятель всего, что благородно и высоко! Когда эта книга будет завершена, я сменю желчные ливреи, которые носили мои книги с тех пор, как я только начал лепетать выпусками, и облачу их в розовые одежды с херувимами на переплетах, а все действующие лица в них будут чистейшей воды ангелами.

Но пока мы обретаемся в обществе мужчин и женщин, на чьих спинах еще не выросли крылья, и всем им, без сомнения, свойственны всякие мелкие недостатки. Вот, например, госпожа Бернштейн: она заснула после обеда, за которым ела и пила не в меру, – таковы мелкие недостатки ее милости. Мистер Гарри Уорингтон отправился сыграть на бильярде с графом Карамболи подозреваю, что его можно упрекнуть в праздности. Именно это и говорит леди Марии преподобный Сэмпсон – они беседуют вполголоса, чтобы не потревожить тетушку Бернштейн, которая дремлет в соседней комнате.

– Джентльмен с таким состоянием, как у мистера Уорингтона, может позволить себе быть праздным, – отвечает леди Мария. – Да ведь и вы сами, любезный мистер Сэмпсон, любите карты и бильярд.

– Я не утверждаю, сударыня, что мои слова соответствуют моим делам, но слова мои здравы, – возражает капеллан со вздохом. – А нашему молодому джентльмену следовало бы чем-нибудь заняться. Ему следует представиться королю и начать служить своей стране, как подобает человеку его положения. Ему следует остепениться и найти себе невесту из какого-нибудь знатного рода. – Говоря это, Сэмпсон не спускает глаз с лица ее милости.

– Да, правда, кузен напрасно предается безделью, – соглашается леди Мария, слегка краснея.

– Мистеру Уорингтону надо было бы навестить своих родственников по отцу, – говорит капеллан.

– Суффолкских мужланов, которые только и знают, что пить пиво и травить лисиц! Не вижу, мистер Сэмпсон, чем ему может быть полезно такое знакомство.

– Но это очень древний род, и его глава вот уже сто лет, как носит титул баронета, – отвечает капеллан. – Я слышал, что у сэра Майлза есть дочка одних лет с мистером Гарри и к тому же красавица.

– Мне, сударь, не известен ни сэр Майлз Уорингтон, ни его дочки, ни его красавицы! – восклицает в волнении леди Мария.

– Баронесса пошевелилась… нет-нет – ее милость крепко спит, – тихим шепотом произносит капеллан. – Сударыня, меня очень тревожит кузен вашей милости мистер Уорингтон. Я тревожусь из-за его юности, из-за того, что он может стать жертвой корыстолюбцев, из-за мотовства, всевозможных шалостей, даже интриг, в которые его вовлекут, из-за соблазнов, которыми его все будут прельщать. Его сиятельство, мой добрый покровитель, поручил мне присматривать за ним – потому-то я сюда и приехал, как известно вашей милости. Я знаю, каким безумствам предаются молодые люди. Быть может, я и сам им предавался. Признаюсь в этом, краснея от стыда, – добавляет мистер Сэмпсон с большим чувством, однако так и не подтверждает свое раскаяние обещанной краской стыда, – Говоря между нами, сударыня, я опасаюсь, что мистер Уорингтон поставил себя в затруднительное положение, – продолжает капеллан, не спуская глаз с леди Марии.

– Как! Опять! – взвизгивает его собеседница.

– Тсс! Ваша милость, вспомните о вашей дражайшей тетушке, – шепчет капеллан, вновь указывая на госпожу Бернштейн. – Как вам кажется, ваш кузен не питает особой склонности к… к кому-нибудь из семейных мистера Ламберта? К старшей мисс Ламберт, например?

– Между ней и ним нет ничего, – объявляет леди Мария.

– Ваша милость уверены в этом?

– Говорят, что женщины, мой добрый; Сэмпсон, в подобного рода делах обладают большой зоркостью, – безмятежно отвечает ее милость. – Вот младшая, мню показалось, следовала за ним, как тень.

– Значит, я вновь впал в заблуждение, – признается прямодушный капеллан. – Об этой барышне мистер Уорингтон сказал, что ей следовало бы вернуться к ее куклам, и назвал ее дерзкой, невоспитанной девчонкой.

– А! – произносит леди Мария, словно успокоенная этим известием.

– В таком случае, сударыня, тут замешан кто-то еще, – продолжает капеллан. – Он не доверился вашей милости?

– Мне, мистер Сэмпсон? Что? Где? Как? – восклицает Мария.

– Дело в том, что дней шесть назад, после того как мы отобедали в «Белом Коне» и, может быть, выпили лишнего, мистер Уорингтон потерял бумажник, в котором хранились какие-то письма.

– Письма? – ахает леди Мария.

– И, возможно, больше денег, чем он готов признаться, – добавляет мистер Сэмпсон, печально кивнув. – Пропажа бумажника очень его расстроила. Мы оба осторожно наводили о нем справки… Мы… Боже праведный, вашей милости дурно?

Леди Мария испустила три на диво пронзительных крика и соскользнула со стула.

– Я войду к принцу! Я имею на это право! Что такое?.. Где я?.. Что случилось? – вскрикнула госпожа Бернштейн, просыпаясь.

Наверное, ей снилось былое. Старуха дрожала всем телом – ее лицо побагровело. Несколько мгновений она растерянно озиралась, а потом заковыляла к ним, опираясь на трость с черепаховым набалдашником.

– Что… что случилось? – опять спросила она. – Вы убили ее, сударь?

– Ее милости вдруг стало дурно. Разрезать ей шнуровку, сударыня? Послать за лекарем? – восклицал капеллан простодушно и с величайшей тревогой.

– Что произошло между вами, сударь? – гневно спросила старуха.

– Даю вам слово чести, сударыня, я не знаю, в чем дело. Я только упомянул, что мистер Уорингтон потерял бумажник с письмами, и миледи упала в обморок, как вы сами видите.

Госпожа Бернштейн плеснула воды на лицо племянницы, и вскоре тихий стон возвестил, что та приходит в себя.

Баронесса послала мистера Сэмпсона за доктором и бросила ему вслед суровый взгляд. Сердитое лицо тетушки, которое увидела леди Мария, очнувшись от обморока, ничуть ее не успокоило.

– Что случилось? – спросила она в растерянности, тяжело дыша.

– Гм! Вам, сударыня, лучше знать, что случилось. Что прежде случалось в нашей семье? – воскликнула баронесса, глядя на племянницу свирепыми глазами.

– А! Да! Пропали письма… Ach, lieber Himmel! [339] – И Мария, как случалось с ней в минуты душевного волнения, начала говорить на языке своей матери.

– Да! Печать была сломана, и письма пропали. Старая история в роду Эсмондов! – с горечью сказала старуха.

– Печать сломана, письма пропали? Что означают ваши слова, тетушка? слабым голосом произнесла Мария.

– Они означают, что моя мать была единственной честной женщиной, когда-либо носившей эту фамилию! – вскричала баронесса, топая ногой. – А она была дочкой священника и происходила из незнатного рода, не то и она пошла бы не той дорогой. Боже великий! Неужели нам всем суждено быть…

– Чем же, сударыня? – воскликнула леди Мария.

– Тем, чем нас вчера вечером назвала леди Куинсберри. Тем, что мы есть на самом деле! Ты знаешь, каким словом это называют, – гневно ответила старуха. – Что, что тяготеет над нашей семьей? Мать твоего отца была честной женщиной, Мария. Почему я ее покинула? Почему ты не могла остаться такой?

– Сударыня! – возопила Мария. – Небом клянусь, я так же…

– Ба! Обойдемся без сударынь! И не призывайте небо в свидетели – мы же одни! Можете клясться в своей невинности, леди Мария, пока у вас не выпадут оставшиеся зубы, я вам все равно не поверю!

– А, так это вы ему сказали! – ахнула Мария, распознав стрелу из колчана тетушки.

– Я увидела, что вы с мальчиком затеяли какую-то нелепую интрижку, и сказала ему, что ты ровесница его матери. Да, сказала! Неужто ты думаешь, что я допущу, чтобы внук Генри Эсмонда погубил себя и свое богатство, наткнувшись на видавшую всякие виды скалу вроде тебя? В нашей семье никто не ограбит и не обманет этого мальчика. Никто из вас не получит от меня и шиллинга, если с ним случится что-нибудь дурное!

– А! Так вы ему сказали! – воскликнула Мария, внезапно взбунтовавшись. – Ну, хорошо же! Позвольте вам сказать, сударыня, что ваши жалкие гроши меня не интересуют! У меня есть слово мистера Гарри Уорингтона, да-да, и его письма! И я знаю, что он скорее умрет, чем нарушит свое слово.

– Он умрет, если сдержит его! (Мария пожала плечами.) Но тебе все равно! Ты же бессердечна…

– Как сестра моего отца, сударыня! – вновь воскликнула Мария. Забыв обычное смирение, она восстала на свою мучительницу.

– Ах, почему я не вышла замуж за честного человека? – вздохнула старуха, грустно покачивая головой. – Генри Эсмонд был благороден и добр и, быть может, сделал бы такой же и меня. Но нет – в нас всех дурная кровь, во всех! Ты ведь не будешь настолько безжалостна, чтобы погубить этого мальчика, Мария?

– Madame ma tante [340] , неужели, по-вашему, я в мои годы все еще дурочка? – спросила Мария.

– Верни ему его слово! Я дам тебе пять тысяч фунтов в… в моем завещании, Мария. Клянусь тебе!

– Когда вы были молоды и вам нравился полковник Эсмонд, вы бросили его ради графа, а графа ради герцога?

– Да.

– A! Bon sang ne peut mentir! [341] У меня нет денег и нет друзей. Мой отец был мотом, мой брат нищий. У меня есть слово мистера Уорингтона, сударыня, и я знаю, что он его сдержит. И вот что я скажу вашей милости, – продолжала леди Мария, взмахивая ручкой. Предположим, завтра мои письма станут известны всему свету. Apres? [342] Я знаю, что в них есть вещи, которые я не предназначала для чужих глаз. И вещи, касающиеся не только меня одной. Comment! [343] Или вы считаете, что в нашей семье ни о ком, кроме меня, нельзя ничего рассказать? Нет, моих писем я не боюсь, сударыня, до тех пор, пока у меня есть его письма. Да, его письма и его слово – я твердо полагаюсь и на то и на другое!

– Я пошлю за моим поверенным и тут же отдам тебе эти деньги, Мария, умоляюще произнесла баронесса.

– Нет. У меня будет мой миленький Гарри и не пять тысяч фунтов, а вдесятеро больше! – воскликнула Мария.

– Только после смерти его матери, сударыня, а она вам ровесница!

– Мы можем и подождать, тетушка. В моем возрасте, как вы изволили выразиться, я не тороплюсь обзавестись мужем, точно молоденькая девчонка.

– Однако необходимость ждать смерти моей сестры все-таки портит дело?

– Предложите мне десять тысяч фунтов, госпожа Тэшер, и мы посмотрим! объявила Мария.

– У меня нет таких денег, Мария, – ответила старуха.

– В таком случае, сударыня, разрешите мне самой о себе позаботиться, сказала Мария.

– Ах, если бы он тебя слышал!

– Apres? У меня есть его слово. Я знаю, что он его сдержит, а потому могу подождать. – С этими словами она выбежала из комнаты, как раз когда вернулся капеллан. Сердечные капли понадобились теперь баронессе. Она была чрезвычайно потрясена и расстроена всем тем, что ей пришлось так внезапно узнать.

Глава XXXVI, которая как будто чревата бедой

Хотя баронесса Бернштейн, несомненно, проиграла сражение, описанное в предыдущей главе, при следующей встрече с племянницей она не выказала ни гнева, ни досады.

– Разумеется, миледи Мария, – сказала она, – вы вряд ли могли предполагать, что я, близкая родственница Гарри Уорингтона, обрадуюсь тому, что он выбрал себе в невесты ровесницу своей матери, да к тому же бесприданницу, но если он вознамерился сделать подобную глупость, это в конце концов его дело, и не стоит принимать au serieux [344] мое предложение уплатить пять тысяч фунтов, которое я сделала в пылу нашего спора. Итак, эта прелестная помолвка состоялась еще в Каслвуде? Знай я, моя милая, что дело зашло так далеко, я не стала бы тратить время на бесполезные возражения. Когда кувшин разбит, словами уже не поможешь.

– Сударыня! – вспыхнула леди Мария.

– Прошу прощения – я вовсе не намекала на честь или репутацию вашей милости, которые, без сомнения, в полной сохранности. Это утверждает Гарри и это утверждаете вы – так чего же еще можно желать?

– Вы беседовали с мистером Уорингтоном, сударыня?

– И он признался, что дал тебе в Каслвуде слово – что у тебя есть его письменное обещание.

– Разумеется, сударыня, – сказала леди Мария.

– О, – старуха и бровью не повела. – И признаюсь, вначале я неверно истолковала содержание твоих писем к нему. Они задевают других членов нашей семьи.

– Которые говорили обо мне всяческие гадости и старались очернить меня в глазах моего дорогого мистера Уорингтона. Да, сударыня, не стану отрицать, что я писала о них резко, так как была вынуждена опровергнуть возводимые на меня поклепы.

– И, разумеется, тебя весьма огорчает мысль, что какой-нибудь негодяй использует эти историйки во вред нашей семье, сделав их всеобщим достоянием. Потому-то ты так и тревожишься.

– Вот именно! – ответила леди Мария. – С недавних пор я ничего не скрываю от мистера Уорингтона и в письмах изливала ему свою душу. Но это еще не значит, что я хотела, чтобы весь свет узнал про ссоры в столь знатной семье, как наша.

– Право же, Мария, ты меня восхищаешь, и я вижу, что не отдавала тебе должного все эти… ну, скажем, все эти двадцать лет.

– Я в восторге, сударыня, что вы хоть и поздно, но отдали мне должное, – сказала племянница.

– Когда я смотрела вчера, как ты открывала бал с моим племянником, знаешь ли, милочка, о чем я тогда думала?

– Как я могу знать, о чем думала баронесса де Бернштейн? – надменно уронила леди Мария.

– Я вспомнила, милочка, как ты под этот же самый мотив отплясывала со своим кенсингтонским учителем танцев.

– Сударыня, это мерзкая клевета!

– И бедняга танцмейстер ни за что ни про что попробовал палок.

– Воскрешать эту клевету – жестоко и бессердечно, сударыня… и я должна буду отказаться от чести жить под одним кровом с теми, кто ее повторяет, – продолжала Мария с большим достоинством.

– Ты хочешь вернуться домой? О, я понимаю, почему Танбридж тебе разонравился. Если эти письма обнаружатся, ты не сможешь показаться на людях.

– В них, сударыня, не было ни единого дурного слова о вас: можете ничего не опасаться.

– Это сказал и Гарри, защищая вашу милость. Ну что ж, моя милая, мы надоели друг другу, и нам будет лучше на время расстаться.

– Таково и мое мнение! – ответила леди Мария, делая реверанс.

– Мистер Сэмпсон проводит тебя в Каслвуд. Ты можешь поехать с горничной в почтовой коляске.

– Мы можем взять почтовую коляску, и мистер Сэмпсон меня проводит, повторила леди Мария. – Вот видите, сударыня, я веду себя, как почтительная племянница.

– Знаешь ли, моя милая, мне кажется, что письма у Сэмпсона, доверительно сказала баронесса.

– Признаюсь, такая мысль приходила в голову и мне.

– И ты собираешься отправиться домой в почтовой коляске, чтобы выманить у него письма? Далила! Что же, мне они ни к чему, и я надеюсь, ты сумеешь их заполучить. Когда ты думаешь ехать? Чем скорее, тем лучше, говоришь ты? Мы светские женщины, Мария. Мы бранимся только в пылу гнева. Нам не нравится общество друг друга, и мы расстаемся, сохраняя прекрасные отношения. Не поехать ли нам к леди Ярмут? У. нее сегодня прием. Перемена обстановки превосходное средство от легких нервических припадков, которым ты подвержена, а карты развеивают тягостные мысли лучше всяких докторов.

Леди Мария согласилась поехать на карточный вечер леди Ярмут и, одевшись первой, дожидалась тетушку в гостиной. Госпожа Бернштейн, спускаясь туда, заметила, что дверь в спальню Марии не притворена. «Она носит письма с собой», – подумала старуха. Каждая уселась в свой портшез, и они отправились развлекаться, продолжая выказывать друг другу очаровательную нежность и учтивость, как это умеют женщины после – и даже в разгаре – самых ожесточенных ссор.

Когда они вернулись ночью от графини и леди Мария, удалившись в спальню, позвонила в колокольчик, на ее зов явилась миссис Бретт, горничная госпожи Бернштейн. Миссис Бетти, вынуждена была со стыдом объяснить миссис Бретт, сейчас в таком виде, что не может показаться на глаза ее милости. Миссис Бетти кутила и веселилась в обществе черного камердинера мистера Уорингтона, лакея лорда Бамборо и других джентльменов и дам того же круга, и вино – миссис Бретт содрогнулась при этих словах – ударило в голову негодяйке. Угодно миледи, чтобы миссис Бретт помогла ей раздеться? Миледи сказала, что разденется сама, и разрешила миссис Бретт удалиться. «Письма у нее в корсете», – решила госпожа Бернштейн. А ведь на лестнице они пожелали друг другу доброй ночи самым сердечным образом.

Когда на следующее утро миссис Бетти покинула примыкавший к спальне леди Марий чуланчик, где она спала, и предстала перед своей госпожой, та сурово ее выбранила. Бетти в раскаянии созналась в слабости к ромовому пуншу, который мистер Гамбо варит с необыкновенным искусством. Она смиренно выслушала выговор и. исполнив свои обязанности, удалилась.

Надо сказать, что Бетти, одна из каслвудских служанок, покоренных чарами мистера Гамбо, была очень хорошенькой синеглазой девушкой, и мистер Кейс, доверенный слуга госпожи Бернштейн, также обратил на нее благосклонный взор. Поэтому между господином Гамбо и господином Кейсом вспыхнула ревнивая вражда, нередко переходившая в открытые ссоры, и Гамбо, человек по натуре чрезвычайно мирный, предпочитал держаться подальше от челяди госпожи де Бернштейн с тех пор, как дворецкий баронессы поклялся переломать ему все кости и даже убить его, если он и впредь осмелится ухаживать за миссис Бетти.

Однако в тот вечер, когда был сварен ромовый пунш, хотя мистер Кейс застиг Гамбо и Бетти, когда они шептались в дверях на холодном сквозняке, и Гамбо побелел бы от страха, будь он на то способен, дворецкий обошелся с ним очень любезно. Именно он первым заговорил о пунше, который был затем сварен и распит в комнатке миссис Бетти и в который Гамбо вложил все свое уменье. Мистер Кейс весьма лестно отозвался о пении Гамбо. Вопреки своим трезвым привычкам он то и дело пускал чашу вкруговую, и наконец бедняжка Бетти впала в то состояние, которое навлекло на нее справедливый гнев ее госпожи.

Что до мистера Кейса, который квартировал на стороне, то пунш так расстроил его здоровье, что он весь следующий день провел в постели и только перед ужином собрался наконец с силами и смог приступить к исполнению своих обязанностей. Его хозяйка добродушно попеняла ему, заметив, что подобного греха за ним прежде не водилось.

– Да неужели, Кейс! А я готов был поклясться, что утром видел, как вы во весь опор скакали по лондонской дороге, – сказал мистер Уорингтон, ужинавший у своих родственниц.

– Я? Господи, сударь, да я пластом лежал и думал, что голова у меня вот-вот расколется. В шесть часов я немножко поел и выпил стаканчик слабого пива и теперь совсем оправился. Ну, уж этот Гамбо, не при вашей чести будь сказано. Чтобы я еще когда-нибудь выпил хоть глоток его пунша!

И честный мажордом принялся наполнять рюмки ужинающих, как того требовал его долг.

После ужина госпожа Бернштейн была очень ласкова с племянником и племянницей. Она рекомендовала Марии подкрепляющие напитки на случай, если у нее опять начнутся обмороки, столь часто ей досаждающие. Баронесса настаивала, чтобы леди Мария посоветовалась с ее лондонским врачом, – она может послать ему с Гарри описание своего недуга. С Гарри? Да. Гарри по поручению тетушки на два дня уезжает в Лондон.

– Не стану скрывать от тебя, милочка, что речь идет о его же благе. Я хочу, чтобы мистер Дрейпер вписал его в мое завещание, а к тому же, когда мы расстанемся, я намерена посетить кое-каких моих друзей в их поместьях и попрошу поэтому мистера Уорингтона на всякий случай забрать с собой в Лондон шкатулку с моими драгоценностями. Последнее время участились грабежи на больших дорогах, и я опасаюсь встречи с разбойниками.

Мария несколько растерялась, услышав о предполагаемом отъезде юного джентльмена, однако выразила надежду, что он проводит ее в Каслвуд, куда уже вернулся ее старший брат.

– Ничего, – ответила тетушка. – Мальчик засиделся с нами в Танбридже, и день в Лондоне ему не повредит. Он успеет выполнить мое поручение и вернуться в субботу.

– Я предложил бы сопровождать мистера Уорингтона, по в пятницу я проповедую перед ее сиятельством, – сказал мистер Сэмпсон.

Ему очень хотелось блеснуть своим проповедническим даром перед леди Ярмут, и госпожа Бернштейн, пустив в ход свое влияние на королевскую фаворитку, заручилась ее согласием послушать капеллана.

Гарри очень понравилась мысль съездить в Лондон и повеселиться там денька два. Он обещал держать пистолеты наготове и доставить бриллианты банкиру в целости и сохранности. Остановиться ему в лондонском доме тетушки? Нет, ему будет там неудобно – ведь дом стоит пустой и из прислуги там остались только горничная и конюх. Он остановится в «Звезде и Подвязке» на Пэл-Мэл или в какой-нибудь гостинице вблизи Ковент-Гардена.

– Ах, как часто я обсуждал эту поездку! – сказал Гарри грустно.

– С кем же это, сударь? – осведомилась леди Мария.

– С тем, кто собирался приехать сюда вместе со мной, – ответил молодой человек, как всегда с глубокой нежностью вспоминая о погибшем брате.

– Он не такой бессердечный, как многие из нас, Мария, – заметила тетушка Гарри, догадавшись о его чувствах.

Наш молодой человек по-прежнему нередко испытывал необоримые приступы горя. Ему вспоминалось расставание с братом, поле сражения и обстоятельства, при которых год назад погиб Джордж, его слова, планы путешествия по Англии, которые они строили, вместе, и его охватывала печаль.

– Право, сударыня, – шепнул капеллан на ухо госпоже Бернштейн, некоторые ваши общие знакомые в Англии вряд ли стали бы так тосковать из-за смерти старшего брата.

Но, конечно, грусть рассеивалась, и мы без труда представим себе, как мистер Уорингтон с большой охотой отправляется в Лондон – счастливый и радостный уже потому, приходится признаться, что он избавляется при этом от общества своей пожилой возлюбленной. Да. Что поделаешь! В Каслвуде он в один злосчастный вечер предложил сердце и руку своей перезрелой кузине, и она приняла предложение глупого юнца. Но о скором браке не могло быть и речи. Ему предстояло испросить согласие матери, которая была пожизненной владелицей виргинского поместья. И, разумеется, она не могла не воспротивиться подобному союзу. Поэтому было решено пока отложить все на неопределенное время. Но эта помолвка тяжким бременем лежала на душе молодого человека, горько раскаивавшегося в своей опрометчивости.

Не удивительно, что он становился все веселее, приближаясь к Лондону, и что он глядел в окошко кареты на поднимавшийся перед ним город с любопытством и восторгом. Разбойники не остановили нашего путешественника, когда он проезжал Блекхит. И вот впереди уже заблестели купола Гринвича, обрамленные зеленью деревьев. А вот прославленная Темза с бесчисленными судами, а вот самый настоящий лондонский Тауэр. Смотри, Гамбо! Вон Тауэр!

– Да, хозяин, – отвечает Гамбо, который знать не знает, что такое Тауэр.

Но Гарри знает – он вспоминает, как читал про Тауэр в «Медулле» Хауэлла и как они с братом играли в Тауэр, и начинает с восторгом думать, что вскоре он своими глазами увидит старинное оружие, драгоценности и львов. Они минуют Саутуорк и въезжают на знаменитый Лондонский мост, который еще два года назад был весь застроен домами, как улица. Но теперь от них остались одни-единственные ворота, да и те уже ломают. Карета катит по городу…

– Смотри, Гамбо, вон собор Святого Павла!

– Да, хозяин, собор Святого Павла! – подхватывает Гамбо, хотя красота собора оставляет его равнодушным.

Так мы наконец добираемся до Темпла, и Гамбо и его господин с трепетом глядят на головы мятежников на его воротах.

Карета подъехала к конторе мистера Дрейпера в Миддл-Темпл-лейн, и Гарри вручил мистеру Дрейперу шкатулку с драгоценностями, а также письмо от тетушки, которое стряпчий прочел с заметным интересом и по прочтении спрятал. Затем он убрал драгоценности в железный шкафчик и удалился на несколько минут со своим писцом в соседнюю комнату, после чего изъявил полную готовность проводить мистера Уорингтона в гостиницу. Лучше всего ему будет поселиться где-нибудь в Ковент-Гардене.

– Мне придется задержать вас в Лондоне на два-три дня, мистер Уорингтон, – объяснил стряпчий. – Вряд ли бумаги, которые нужны баронессе, будут готовы раньше. А пока, если вы захотите осмотреть Лондон, я к вашим услугам. Сам я живу за городом – у меня небольшой домик в Кемберуэлле, где я был бы счастлив видеть мистера Уорингтона моим гостем, но полагаю, сэр, для молодого человека всегда приятнее ничем не стесненная жизнь в гостинице.

Гарри согласился, что в гостинице ему будет удобнее, и карета покатила к «Бедфорду», увозя только писца мистера Дрейпера, так как было решено, что молодой виргинец и мистер Дрейпер отправятся туда пешком позже.

Мистер Дрейпер и мистер Уорингтон еще некоторое время беседовали в конторе. Дрейперы, отец и сын, были поверенными семьи Эсмонд с незапамятных времен, и стряпчий поведал мистеру Уорингтону немало историй о его каслвудских предках. Мистер Дрейпер уже не был поверенным в делах нынешнего графа: его батюшка и граф поссорились, после чего его сиятельство отказался от услуг фирмы, но баронесса по-прежнему оставалась их досточтимой клиенткой, и мистер Дрейпер был весьма рад, что ее милость питает такое расположение к своему племяннику.

Когда они собрались уходить и уже надели шляпы, младший писец остановил патрона в коридоре и сказал:

– Прошу прощения, сэр, но бумаги баронессы были вручены дворецкому ее милости, мистеру Кейсу, два дня назад.

– Будьте добры не вмешиваться в то, что вас не касается, мистер Браун, – ответил стряпчий с некоторым раздражением. – Сюда, мистер Уорингтон. Лестницы у нас в Темпле темноваты. Разрешите, я пойду впереди.

Гарри перехватил прощальный гневный взгляд, который мистер Дрейпер бросил на мистера Брауна.

«Так, значит, два дня назад Кейс и вправду ездил в Лондон, – подумал он. – Что могло понадобиться здесь старому лису?» Но чужие секреты его не интересовали, и он более не размышлял об этом.

Так с чего же они начнут осмотр города? Гарри хотел прежде всего побывать на том месте в Лестер-Филд, где его дедушка и лорд Каслвуд дрались на дуэли пятьдесят шесть лет тому назад. Мистер Дрейпер хорошо знал и это место, и всю связанную с ним историю. А к Лестер-Филд они могут пройти через Ковент-Гарден и посмотреть, удобные ли комнаты отвели мистеру Уорингтону. И заказать обед, добавил мистер Уорингтон. О нет! На это мистер Дрейпер никак не мог согласиться. Он выразил надежду, что мистер Уорингтон окажет ему честь в день своего приезда отобедать у него. Ведь он даже взял на себя смелость уже заказать обед в «Петухе». Мистер Уорингтон, разумеется, не мог отклонить столь настойчивое приглашение и весело отправился в путь со своим новым другом, – когда они проходили под отрубленными головами над аркой ворот, мистер Уорингтон, к немалому удивлению стряпчего, снял шляпу.

– Эти джентльмены отдали жизнь за своего короля, сэр! Мы с моим милым братом Джорджем всегда говорили, что поклонимся им, когда их увидим.

– Но ведь за вами увяжется чернь, сударь! – испуганно сказал стряпчий.

– К черту чернь, сэр! – высокомерно ответил Гарри, но прохожие думали о собственных делах и не обратили ни малейшего внимания на выходку мистера Уорингтона, а он пошел дальше по людному Стрэнду, с восторгом глядя по сторонам и, я думаю, на всю жизнь запоминая новые картины и впечатления; тем не менее он старался скрыть свой интерес, не желая, чтобы стряпчий заметил его волнение, а встречные догадались, что он в столице впервые. Гарри почти не слышал рассказов своего спутника, хотя тот всю дорогу говорил без умолку. Впрочем, надменное молчание Гарри ничуть не обижало мистера Дрейпера: сто лет назад джентльмен был джентльменом, а поверенный в делах – его очень и очень смиренным слугой.

В «Бедфорде» управляющий проводил мистера Уорингтона в его комнату с заискивающими и радостными поклонами, ибо Гамбо не преминул вострубить хвалу величию своего хозяина, а писец мистера Дрейпера подтвердил, что их новый постоялец – «знатная персона». Осмотрев апартаменты, мистер Уорингтон и его провожатый отправились на Лестер-Филд (мистер Гамбо важно шествовал за своим господином), осмотрели место, где был ранен дед молодого виргинца, а злосчастный лорд Каслвуд получил смертельный удар, а затем вернулись в Темпл, в контору мистера Дрейпера.

Какому неряшливо одетому толстяку поклонился мистер Уорингтон, когда они после обеда отправились прогуляться по саду? Это был мистер Джонсон, литератор, с которым он познакомился в Танбридж-Уэлзе.

– Послушайте совета человека, знающего свет, сударь, – сказал мистер Дрейпер, бросая презрительный взгляд на поношенный костюм писателя. – Чем дальше вы будете держаться от подобных людей, тем лучше. Мы, юристы, знаем, каких пакостей можно ожидать от этих писак, поверьте мне.

– О, неужели! – отозвался мистер Уорингтон, которому его новый знакомый нравился тем меньше, чем фамильярнее он становился.

Театры были закрыты. Не отправиться ли им в Сэдлерс-Уэлз? Или в Мэрибон-Гарденс? Или в Раниле?

– Только не в Раниле! – объявил мистер Дрейпер. – Ведь аристократия сейчас покинула Лондон.

Но, прочитав в газете, что в Азлингтоне, в Сэдлере-Уэлз, почтенную публику будет развлекать неподражаемой игрой на восьми колокольчиках мистер Франклин, а также несравненная синьора Катарина, Гарри благоразумно решил посетить Мэрибон-Гарденс, где его ожидала музыка, выбор между чаем, кофе и всевозможными винами, а также неумолчные разглагольствования мистера Дрейпера. Только у дверей своей спальни Гарри наконец расстался с услужливым стряпчим, – там наш молодой джентльмен с надменным величием пожелал своему разговорчивому спутнику доброй ночи.

На следующее утро мистер Уорингтон, облачившись в парчовый халат, позавтракал и прочитал газету, наслаждаясь привольем жизни в гостинице. В газете были напечатаны известия из его родной колонии. И когда он увидел слова «Уильямсберг. Виргиния, 7 июня», его глаза вдруг затуманились. Он только что получил нисьма с этой же июньской почтой, но его мать не упомянула про то, как «многие виднейшие землевладельцы колонии встали под команду высокородного Пейтона Рандольфа, эсквайра, чтобы отправиться на выручку своим угнетенным соотечественникам и отмстить за жестокости, творимые французами и их союзниками-дикарями. Им присвоена военная форма: одноцветный синий мундир, нанковый коричневый камзол и панталоны и простые шляпы. Каждый вооружен легким кремневым ружьем, пистолетами и саблей».

– Ах, почему мы не там, не с ними, Гамбо! – вскричал Гарри.

– Да, почему мы не там! – возопил Гамбо.

– Почему я тут таскаюсь за дамскими шлейфами! – продолжал виргинец.

– По-моему, мистер Гарри, таскаться за дамскими шлейфами очень приятно! – заметил материалист Гамбо, который ничуть не огорчился, когда его господин прочел и другую весть с их родины: виргинское судно «Красотка Салли» было захвачено у входа в порт французским капером.

Затем он узнал из газеты, что в гостинице «Бык», в нижнем конце Хаттон-Гарденс, будут продаваться лучшая кобыла во всей Англии и пара весьма породистых гнедых иноходцев. Гарри решил взглянуть на этих лошадей и поспешил узнать дорогу к «Быку». Он тут же купил пару породистых гнедых иноходцев и заплатил за них, не торгуясь. Он никому не рассказывал о том, что еще делал в тот день, боясь показаться провинциалом, однако есть основания полагать, что он нанял экипаж и отправился в Вестминстерское аббатство, а оттуда велел везти себя в Тауэр, затем на выставку восковых фигур миссис Солмен, а затем в Хайд-парк и к Кенсингтонскому дворцу. Затем он решил ехать на биржу, но по дороге увидел Ковент-Гарден и приказал свернуть к гостинице, где заставил умолкнуть возницу, принявшегося было перечислять все места, куда они заезжали, бросив ему гинею.

Оказалось, что в его отсутствие заходил мистер Дрейпер и сказал, что зайдет еще раз, однако мистер Уорингтон, прекрасно пообедав наедине с самим собой, поспешил еще раз посетить Мэрибон-Гарденс с тем же благородным спутником.

Когда он вышел из гостиницы на следующее утро, колокола Святого Павла в Ковент-Гардене звонили к обедне и напомнили ему о том, что в этот день его друг Сэмпсон должен был прочесть свою проповедь. Гарри улыбнулся. Он уже начал оценивать проповеди мистера Сэмпсона справедливо и по достоинству.

Глава XXXVII, в которой мы видим несколько схваток

Прочитав в «Лондон адвертайзер», который был подан его милости вместе с завтраком, что все любители мужественной истинно британской забавы приглашаются присутствовать при том, как будут меряться силами великие чемпионы Саттон и Фигг, мистер Уорингтон решил поглядеть на этот бой, для чего и отправился в Вуден-Хаус, на Мэрибон-Филдс в экипаже, запряженном парой, которую он купил накануне. Юный возничий плохо знал дорогу и менял направление куда чаще, чем требовалось, так что в конце концов заплутался в лабиринте зеленых проулков позади круглой молельни мистера Уитфилда на Тотнем-роуд и в лугах, посреди которых стояла Миддлсекская больница. Однако в конце концов он добрался до места своего назначения и увидел перед деревянным павильоном многочисленное общество, намеревавшееся полюбоваться подвигами двух чемпионов.

У дверей этого храма британской доблести собрался всякий лондонский сброд, а также несколько аристократических экипажей, владельцы которых, подобно мистеру Уорингтону, явились сюда оказать покровительство мужественной истинно британской забаве. Вокруг нашего молодого джентльмена тотчас столпились всевозможные нищие и калеки, клянча милостыню. Чистильщики сапог отталкивали друг друга, соперничая за честь наваксить сапоги его милости, а цветочницы и продавцы фруктов усердно навязывали свои товары мистеру Гамбо. Место схватки окружали пирожники, карманные воры, бродяги и всякие праздношатающиеся зеваки. Над зданием развевался флаг, а на возвышении у дверей под аккомпанемент барабана и трубы то и дело появлялся распорядитель, чтобы оповестить толпу о том, что благородная британская забава вот-вот начнется.

Мистер Уорингтон заплатил за вход и был препровожден на галерею, откуда был прекрасно виден помост, на котором должен был происходить бой. Мистер Гамбо сидел в амфитеатре под галереей или, когда ему надоедало смотреть, выходил наружу, чтобы выпить кружку пива или перекинуться в картишки с собратьями-лакеями и кучерами, восседавшими на козлах в ожидании своих хозяев. Ливрейные лакеи, форейторы, всяческие прочие слуги – старое общество было обременено огромным их количеством. Благородные господа и дамы не могли и шагу ступить, если их не сопровождал хотя бы один служитель, а чаще их бывало и два и три. В каждом театре имелась галерка для лакеев, полки ливрей маршировали у дверей любой церкви, они кишели в передних, они возлежали на полу в прихожих и на площадках лестниц, они обжирались, опивались, буянили, мошенничали, играли в карты, вымогали у посетителей чаевые – это древнее благородное племя лакеев ныне почти вымерло. Нам осталось их не более нескольких тысяч. Величавые, рослые, прекрасные, меланхоличные – такими иногда нам еще бывает дано узреть их в дни торжественных приемов вместе с их букетиками и пряжками, их плюшем и пудрой. Точно так же я видел в Америке образчики, а вернее – стоянки и деревни краснокожих индейцев. Но раса эта обречена. Веление Рона свершилось, и Ункас с томагавком и орлиным пером, как Джеймс с треуголкой и длинной тростью, навеки покидают мир, где некогда шествовали, осиянные славой.

Перед тем как на помост вступили главные соперники, там состязались бойцы помельче. Первыми вышли боксеры, но дрались они без особого задора, и ни один не потерпел значительного урона, так что мистер Уорингтон и все прочие зрители не получили от этого зрелища никакого удовольствия. Затем начался бой на дубинках, однако проломленные головы были настолько неизвестными, а ушибы и раны настолько пустяковыми, что зрители, вполне понятно, начали свистеть, вопить и всякими иными способами выражать свое недовольство.

– Чемпионов! Чемпионов! – вопила толпа, и после некоторого промедления на помост наконец соблаговолили выйти указанные знаменитости.

Первым по ступеням поднялся неустрашимый Саттон, держа в руке шпагу, он отсалютовал публике этим грозным оружием и отвесил низкий поклон в сторону частной ложи-балкона, в которой сидел тучный джентльмен, особа, по-видимому, важная. Вслед за Саттоном на помосте появился прославленный Фигг, которому тучный джентльмен одобрительно помахал рукой. Оба бойца были в рубашках и обриты наголо, так что взору зрителей открылись шрамы и рубцы, полученные ими в бесчисленных великолепных схватках. На могучей правой руке оба доблестных чемпиона повязали свои «цвета» – широкие ленты. Гладиаторы обменялись рукопожатием, и, как выразился некий поэт, их современник, «заговорила сталь» [345] .

В начале схватки великий Фигг нанес противнику удар такой чудовищной силы, что, придись он по благородной шее этого последнего, туловище его лишилось бы своего изящного украшения, отсеченного с легкостью, с какой нож рубит морковь. Однако Саттон принял клинок соперника на свой, и мощь удара была такова, что шпага Фигга переломилась, уступив в упорстве сердцу того, чья рука ее направляла. Бойцам подали новые шпаги. Первая кровь брызнула на вздымающейся груди Фигга под восторженные вопли приверженцев Саттона, однако ветеран воззвал к зрителям – и не столько к ним всем, сколько к тучной персоне в ложе – и показал, что ранила его собственная шпага, сломавшаяся при предыдущем выпаде.

Пока продолжался спор, вызванный этим происшествием, мистер Уорингтон заметил, что в ложу тучного незнакомца вошел джентльмен в костюме для верховой езды и в простом парике – и, к своему большому удовольствию, узнал в нем своего танбриджского друга, лорда Марча и Раглена. Лорд Марч, который отнюдь не был щедр на любезности, казалось, питал к тучному джентльмену величайшее почтение, и Гарри обратил внимание на то, с каким глубоким поклоном его сиятельство принял банкноты, которые хозяин ложи вынул из бумажника и вручил ему. В эту минуту лорд Марч заметил нашего виргинца и, кончив свои переговоры с тучным джентльменом, прошел туда, где сидел Гарри, и радостно поздоровался со своим молодым другом. Они сели рядом и продолжали следить за боем, который велся с переменным успехом, но с величайшим искусством и мужеством с обеих сторон. После того как бойцы наработались шпагами, они сменили их на дубинки, и это долгое восхитительное сражение завершилось тем, что победа еще раз осенила своего верного служителя Фигга.

Пока бой еще длился, разразилась гроза; и мистер Уорингтон с благодарностью принял приглашение милорда Марча поехать в его карете, на козлы же его собственного экипажа сел грум. Благородное зрелище, которое он наблюдал, привело Гарри в неистовый восторг: он объявил, что ничего лучше он в Англии еще не видел, и, как обычно, почувствовав сожаление, что не может разделить такое удовольствие с любимым товарищем своих детских игр, начал со вздохом:

– Как бы я хотел… – Но тут же умолк и докончил: – Нет, этого бы я не хотел.

– Чего вы хотели бы и не хотели бы? – осведомился лорд Марч.

– Я вспомнил своего старшего брата, милорд, и жалел, что его нет со мной. Видите ли, мы собирались приехать на родину вместе и много раз говорили об этом. «Но такая грубая забава ему не понравилась бы – он не любил подобных вещей, хотя нельзя было найти человека храбрее его.

– О! Храбрее его нельзя было найти человека? – повторил милорд, откидываясь на подушку сиденья и поглядывая на своего виргинского друга с некоторым любопытством.

– Видели бы вы его, когда он поссорился с одним доблестным офицером, нашим другом, – ссора была нелепой, но Джордж не дал бы ему пощады. Богом клянусь, я не видел, чтобы человек мог быть так хладнокровен, так полон ярости и решимости. Для чести Виргинии было бы куда лучше, если бы он мог приехать сюда вместо меня и показать вам, что такое настоящий виргинский джентльмен!

– Право, сударь, для этого вполне годитесь и вы. Поговаривают, что вы в милости у леди Ярмут, не так ли?

– Да, конечно, я не хуже других. Я умею ездить верхом и, пожалуй, стреляю лучше Джорджа, но зато у моего брата была голова на плечах, сударь, голова! – заявил Гарри, постукивая по собственному лбу. – Даю вам слово, милорд, что он прочел чуть ли не все книги, какие только есть на свете, а еще он умел играть и на скрипке, и на клавесине и сочинял стихи и проповеди, самые изящные. А я – что я умею? Ездить верхом, да играть в карты, да пить бургундское. – И кающийся грешник уныло поник головой. – Но зато уж в этом я с кем угодно потягаюсь. По правде говоря, милорд, тут я поставлю на себя без всяких опасений, – докончил он, к немалому удовольствию своего собеседника.

Лорд Марч смаковал naivete [346] молодого виргинца, как пресыщенный чревоугодник, который до конца своих дней будет смаковать сочную баранью отбивную.

– Черт побери, мистер Уорингтон, – сказал он, – вас следовало бы повезти на Эксетерскую ярмарку и показывать в балагане.

– С какой это стати?

– Как джентльмена из Виргинии, который лишился старшего брата и искренне его оплакивает. У нас тут эта порода не водится. Честью и совестью клянусь, я верю, что вы обрадовались бы, если бы он воскрес.

– Верите! – воскликнул виргинец, и лицо его побагровело.

– То есть, вы верите, что обрадовались бы этому. Но не сомневайтесь: никакой радости вы не почувствовали бы. Это противно человеческой натуре как я ее понимаю, во всяком случае. А сейчас вы увидите несколько недурных домов. Вон тот на углу принадлежит сэру Ричарду Литлтону, а этот большой особняк – лорду Бингли. Как жаль, что с этим пустырем, с Кавендиш-сквер, еще ничего не сделали и только обнесли его безобразным забором. Черт побери! Во что превращается Лондон! Из Монтегью-Хаус устроили дурацкую кунсткамеру на манер музея дона Сальтеро, набили его книгами, а также чучелами птиц и всяких носорогов. Проложили дурацкую новую улицу через сады Бедфорд-Хауса и нарушили покой герцога, хотя, полагаю, возмещение его утешит. Право, не знаю, что еще придумают городские власти! Как мы поедем? По Тайберн-роуд и через парк или по Своллоу-стрит прямо в кварталы, где обитают приличные люди? Мы можем пообедать на Пэл-Мэл или, если вы предпочтете, у вас; и вечер проведем так, как вам будет угодно, – с дамой пик или…

– С дамой пик, ваше сиятельство, – перебил мистер Уорингтон, розовея.

Засим карета покатила к его гостинице в Ковент-Гардене, хозяин выбежал ему навстречу с обычным подобострастием, а узнав милорда Марча и Раглена, поспешил смиренно приветствовать его сиятельство, склонив кудри парика к самым башмакам графа. Кем вы предпочли бы стать – богатым и молодым английским пэром в царствование Георга II или богатым патрицием в царствование Августа? Вот прекрасный вопрос, который могли бы обсудить нынешние молодые джентльмены на заседании какого-нибудь своего дискуссионного клуба.

Разумеется, молодому виргинцу и его благородному другу был подан наилучший английский обед. За обедом в обильном количестве последовало вино, настолько недурное, что эпикуреец-граф остался доволен. За вином они обсуждали, отправиться ли им в Воксхолл посмотреть на фейерверк или сесть за карты. Гарри, который никогда в жизни не видел фейерверка, если не считать десятка шутих, запущенных в Уильямсберге 5 ноября (зрелище, показавшееся ему великолепным), предпочел бы Воксхолл, по уступил желанию своего гостя, выбравшего пикет, и вскоре они уже были поглощены этой игрой;

Вначале Гарри, по обыкновению, выигрывал, но через полчаса удача ему изменила и улыбнулась лорду Марчу, который уже давно сердито хмурился. Тут в комнату с поклонами вошел мистер Дрейпер, поверенный мистера Уорингтона, и принял приглашение Гарри присесть и выпить вина. Мистер Уорингтон всегда приглашал всякого гостя присесть и выпить вина и потчевал его лучшим, что у него было. Имей он одну черствую корку, он делился бы ею, имей он оленью ногу, он угощал бы олениной, имей он графин воды, он пил бы ее с удовольствием, имей он бутылку бургундского, он весело распил бы ее с другом, томимым жаждой. И не воображайте, будто гостеприимство и хлебосольство – такая уж обычная добродетель. Вы прочитали о ней в книгах, мой дорогой сэр, и считаете себя хлебосолом, потому что даете шесть обедов в год на двадцать кувертов, отплачивая своим знакомым любезностью за любезность, но где радушие, где дружеский дух и доброе сердце? Поверьте мне, они в нашем эгоистическом мире – большая редкость. Возможно, мы в юности привозим их с собой из деревни, но перемена почвы обычно идет им во вред, и они чахнут и погибают в душном лондонском воздухе.

Дрейпер не слишком любил вино, зато общество графа было для него неотразимой приманкой. Он рассыпался в уверениях, что для него нет наслаждения выше, чем следить, как играют в пикет два искуснейших знатока, да еще принадлежащих к большому свету. И, придвинув стул поближе, стряпчий погрузился в созерцание игры, нисколько не смущаясь хмурыми взглядами, которые бросал на него искоса лорд Марч. Гарри не мог быть серьезным противником для опытного игрока, завсегдатая лондонских клубов. И к тому же в этот вечер лорду Марчу шла хорошая карта, помогавшая его искусству.

Ставки, по которым они играли, мистера Дрейпера не касались: молодые люди сказали, что будут играть на шиллинги, а потом подсчитали свои выигрыши и проигрыши без лишних слов и вполголоса. Обмен поклонами, церемонная вежливость с обеих сторон, и игра продолжалась.

Однако ей суждено было прерваться еще раз, и с уст лорда Марча сорвалось проклятие. Сперва за дверью послышалась какая-то возня, потом шепот, потом женские рыдания, и, наконец, в комнату ворвалась какая-то женщина, чье появление и заставило лорда Марча употребить слова, которые употреблять не полагается.

– Я предпочел бы, чтобы ваши бабы выбирали для своих визитов другое время, черт бы их побрал! – сказал милорд, сердито бросая на стол свои карты.

– Как – Бетти? – воскликнул мистер Уорингтон.

И действительно, это была Бетти, камеристка леди Марии, а позади нее стоял Гамбо, и его прекрасное лицо было вымазано слезами.

– Что случилось? – спросил мистер Уорингтон с немалой тревогой. Баронесса здорова?

– Помогите, сударь, ваша честь, помогите! – выкрикивает Бетти и падает на колени.

– Кому?

Слышится вопль Гамбо.

– Гамбо, негодяй! Между Бетти и тобой что-нибудь произошло? спрашивает его хозяин.

Мистер Гамбо величественно отступает на шаг, кладет руку на сердце и говорит:

– Нет, сэр, между мной и этой леди ничего не произошло.

– Беда случилась с моей хозяйкой, сударь, – восклицает Бетти. Помогите, помогите! Вот письмо, которое она вам написала, сударь! Они ее схватили!

– Весь шум только из-за старушки Молли Эсмонд? Она в долгу, как в шелку, это всем известно! Осушите свои слезы в соседней комнате, Бетти, и не мешайте нам играть, – объявил милорд, беря свои карты.

– Помогите, помогите ей! – вновь вопиет Бетти. – Ах, мистер Гарри! Не станете же вы играть в ваши карты, когда моя госпожа призывает вас на помощь! Ваша честь не мешкали, когда миледи посылала меня за вами в Каслвуде!

– Черт тебя возьми! Замолчишь ты или нет? – говорит милорд, добавляя несколько изысканных проклятий.

Но Бетти не унималась, и лорду Марчу в этот вечер не пришлось более выигрывать. Мистер Уорингтон встал из-за стола и направился к сонетке со словами:

– Мой милый граф, сегодня мы больше играть не сможем. Моя родственница пишет мне в величайшем расстройстве, и я должен ехать к ней.

– Черт бы ее взял! Не могла она подождать до завтра? – раздраженно воскликнул милорд.

Мистер Уорингтон приказал немедленно заложить коляску. До Бромли он намеревался добраться на своих лошадях.

– Держу пари, за час вы туда не доберетесь! Держу пари, что вы туда не доберетесь и за час с четвертью! Ставлю четыре против одного, – или предлагайте любые условия, – что вас ограбят на Блекхите! Держу пари, что вы не доберетесь до Танбридж-Уэлза раньше полуночи! – восклицал лорд Марч.

– Идет! – ответил мистер Уорингтон, и милорд аккуратно занес условия четырех пари в свою записную книжку.

Письмо леди Марии гласило:

«Дорогой кузен,

Я попалась в лавушку, расставленную мне зладеями. Я подарестом. Бетти вам все расскажет. О, мой Энрико! Спаси свою Молли».

Через полчаса после получения этого послания мистер Уорингтон уже мчался в своей коляске по Вестминстерскому мосту, торопясь на выручку к своей родственнице.

Глава XXXVIII. Сэмпсон и филистимляне

В юности мне по милости судьбы довелось стать другом весьма почтенного человека, уроженца некоего острова, объявленного лучшей жемчужиной океана несомненно, беспристрастными судьями и знатоками океанских драгоценностей. Истории, которые имел обыкновение рассказывать мне мой друг о своих родственниках, населявших означенную жемчужину, были таковы, что моя юная кровь стыла у меня в жилах, когда я представлял себе, какие невероятные гнусности творятся на белом свете. Все мыслимые преступления, попрание единым махом всех десяти заповедей, плутовство и мошенничество, каких не измыслил бы ни один романист, убийства и грабежи, перед которыми отступили бы Терпин и Тертел, – все это мой приятель помнил, во всех мельчайших подробностях и рассказывал про своих ближайших родственников любому, кто соглашался его слушать. Можно было только дивиться, каким образом членам этой семейки так долго удавалось избежать каторги. Братец Тим свел в могилу седины удрученного отца, братец Майк раз за разом грабил приходскую церковь, сестрица Анна Мария сбежала от жениха капитана с прапорщиком, подделала завещание бабушки и украла серебряные ложки, а Ларри, кухонного мальчишку, повесили за эту кражу. Атрей и его семейство не шли ни в какое сравнение с родом О\'Имяреков, отпрыском которого был мой друг, но, разумеется, я ни за что на свете не открою названия страны, уроженцем которой он был.

Как же велико было мое бесхитростное удивление, когда мне стало известно, что все эти убийцы, фальшивомонетчики, отцеубийцы, закоснелые подделыватели завещаний и прочее и прочее писали нежные письма «дражайшему братцу» или «дражайшей сестрице» и годами жили в сердечном согласии! Руками, на которых еще дымилась кровь их убиенных родителей, Тим смешивал пунш и наливал стаканчик Марии. Губами, черными от клятвопреступления и ложных показаний в суде относительно похищенной духовной их бабушки или убийства беспомощных сироток его бедного брата Тэдди, Майк целовал лилейную щечку сестрицы Джулии, и они весело коротали вечерок, со слезами умиления предаваясь воспоминаниям о былых временах, о милом сердцу старинном родовом замке О\'Имяреков, где они увидели свет, о расквартированном там боевом Цатьпервом полке, о том, как майор сделал предложение Каролине, и о могиле их незабвенной святой матушки (которая ловко присвоила их имущество), да будет ей земля пухом! Они так щедро лили слезы и целовались при встречах и расставаниях, что нельзя было не растрогаться. При виде их объятий невольно забывались вышеупомянутые историйки и бесконечные заверения, что, если бы им заблагорассудилось рассказать все, то они перевешали бы друг друга – всех до единого.

Что может быть прекраснее всепрощения? Не верх ли разумности, исчерпав запас бранных слов, извиниться, взять назад необдуманные выражения, а также и графин (говоря к примеру), запущенный в голову врага, и восстановить былую дружбу? Некоторые люди наделены этим восхитительным, этим ангельским даром всепрощения. Как трогательно, например, было наблюдать за нашими двумя дамами в Танбридж-Уэлзе, когда они прощали друг другу, улыбались, шутили, чуть ли не лобызались, несмотря на размолвку накануне, – да, и не поминали старое, словно совсем про него забыв, хотя, без всякого сомнения, отлично его помнили. А вот мы с вами – сумели бы мы поступить так? Будем же тщиться, друг мой, обрести эту христианскую кротость. Я убежден, что можно научиться прощать бранные слова, которыми вас осыпают, но для этого нужна хорошая практика и привычка слушать ругань и ругаться самому. Мы обнимаемся после ссоры и взаимных поношений. Боже мой! Брань – пустяки, когда к ней привыкаешь и обе стороны не обращают на нее внимания.

Вот так тетушка и племянница сели играть в карты самым дружеским образом, пили за здоровье друг друга и обе взяли по крылышку цыпленка, весело сломав дужку, и (в разговоре) выцарапывали глаза только ближним, но не друг другу. Вот так, читали мы, воины на Пиренейском полуострове, когда трубы возвещали о перемирии, братались, обменивались кисетами и бутылками вина, готовые в любую минуту, едва истечет срок перемирия, вновь схватить ружья и начать дырявить друг друга. Да, наши ветераны, закаленные в войнах, но знающие и прелести мирной жизни, ненадолго складывали оружие и предавались дружескому веселью. Разумеется, попивая с французишкой, следовало держать ружье под рукой, чтобы разнести ему череп, если бы он вдруг схватился за свое – ну, а пока a votre sante, mon camarade! [347] За ваше здоровье, мусью! И все превосходно. У тетушки Бернштейн, кажется, грозила разыграться подагра? О, боль совсем прошла. Ах, Мария так рада! А обмороки Марии? Они ее больше не мучат. Правда, вчера вечером ее охватила легкая слабость. Баронессу это чрезвычайно огорчило! Ее племяннице следует посоветоваться с самым лучшим врачом, принимать всяческие укрепляющие средства и пить железо, даже когда она уедет из Танбриджа. Тетушка Бернштейн так любезна, предлагая ей прислать корзину бутылок целебной воды! Что же, если госпожа Бернштейн и говорит камеристке в уединении своей спальни: «Обмороки! Вздор! Падучая, которую она унаследовала от этой ужасной золотушной немки, своей маменьки!» Откуда нам известны конфиденциальные беседы старой дамы и ее прислужницы? Предположим, леди Мария прикажет миссис Бетти, своей горничной, пробовать каждый стакан присланной воды, предварительно объявив, что тетушка вполне способна отравить ее? Весьма вероятно, что подобные разговоры происходили. Это всего лишь предосторожности – всего лишь ружья, которые сейчас мирно лежат под рукой у наших ветеранов, заряженные и со взведенным курком.

Располагая кабальным письмом Гарри, ветеранша Мария не торопилась требовать оплаты. Для этого она слишком хорошо знала жизнь. Он был связан с ней нерушимыми узами, но она давала ему достаточно досуга и отпусков под честное слово. Она вовсе не хотела без нужды досаждать своему юному рабу и сердить его. Она помнила о разнице их возрастов и понимала, что Гарри должен вкусить свою долю удовольствий и развлечений. «Веселитесь и забавляйтесь, кузен», – говорила леди Мария. «Резвись, резвись, мой миленький мышонок», говорит старая серая Котофеевна, мурлыча в уголке и ни на мгновение не смыкая зеленых глаз. Обо всем, что Гарри предстояло увидеть и проделать во время первого посещения Лондона, его родственницы, конечно, много говорили и шутили. Обе они прекрасно знали, в чем заключались обычные забавы молодых джентльменов той эпохи, и беседовали о них с откровенностью, которая отличала те менее стеснительные времена.

Итак, наша хитроумная Калипсо не горевала в отсутствие своего юного скитальца и не пренебрегала ни одним представлявшимся ей развлечением. Одним из этих развлечений был мистер Джек Моррис, джентльмен, которого мы описали, когда он блаженствовал в обществе лорда Марча и мистера Уорингтона. Пребывание вблизи титулованных особ составляло главную радость жизни Джека Морриса, и проигрывать деньги за карточным столом дочери графа было для него почти удовольствием. А леди Мария Эсмонд была такой дочерью графа, которая очень любила выигрывать деньги. Она добилась для мистера Морриса приглашения на ассамблею леди Ярмут и играла там с ним в карты – так что все были довольны.

Таким образом, первые сорок восемь часов после отъезда мистера Уорингтона прошли в Танбридж-Уэлзе весьма приятно, а затем настала пятница, когда должна была быть произнесена проповедь, за составлением которой мы видели мистера Сэмпсона. Общество на водах не имело ничего против того, чтобы ее послушать. Сэмпсон слыл весьма остроумным и красноречивым проповедником, и за неимением званого завтрака, фокусника, танцующих медведей или концерта оно благодушно соглашалось довольствоваться проповедью. Сэмпсон знал, что в церкви обещала быть леди Ярмут, и знал также, как много значит ее слово при раздаче приходов и бенефиций, ибо августейший Защитник Веры тех дней питал удивительнейшее доверие к мнению ее сиятельства в подобных вопросах – и мы можем не сомневаться, что мистер Сэмпсон приготовил для ее ушей лучший плод своего вдохновения. Когда Великий Человек пребывает у себя в замке и, пройдя пешком через парк с своими гостями, герцогом, маркизом и двумя-тремя министрами, переступает порог маленькой деревенской церкви, доводилось ли вам когда-нибудь сидеть среди прихожан и следить за тем, как произносит свою проповедь мистер Троттер, младший священник? Он, волнуясь, поглядывает на Фамильную Скамью» он запинается, произнося первую фразу, и думает: «А вдруг его светлость даст мне приход!» Миссис Троттер и ее дочки также с волнением смотрят на Фамильную Скамью и следят за тем, какое впечатление производит проповедь папеньки – самая его любимая и лучшая – на восседающих там вельмож. Папенька справился с первоначальной робостью, его звучный голос обретает силу, он воодушевляется, он полон огня, он достает носовой платок, он приближается к тому чудесному периоду, который дома исторг у них у всех слезы, он начал его! Ах!.. Что это за жужжание возносится к сводам церкви, заставляя Мелибея в подбитых гвоздями сапогах с ухмылкой оглянуться на Титира в сермяге? Это высокородный лорд Носби захрапел у камина на своей огороженной скамье! И с этими звуками исчезает митра, рисовавшаяся воображению бедняги Троттера.

Сэмпсон был домашним капелланом племянника госпожи Бернштейн. И дамы семейства Эсмонд покровительствовали ему. В день проповеди баронесса Бернштейн устроила в его честь небольшой завтрак, и Сэмпсон явился к ней румяный, красивый, в заново завитом парике и в щегольской шуршащей новой рясе, которую он взял в кредит у какого-то благочестивого танбриджского торговца. После завтрака мистер Сэмпсон прошествовал в церковь в обществе своих покровительниц, за которыми лакеи несли большие раззолоченные молитвенники. По всеобщему мнению) баронесса Бернштейн выглядела прекрасно; она смеялась и была особенно нежна со своей племянницей, у нее для каждого находился поклон и милостивая улыбка, и так она шла в церковь, опираясь на трость с черепаховым набалдашником. К дверям храма стекалась блистательная толпа богомольцев – туда явилось все избранное общество, съехавшееся на воды; и сиятельная графиня Ярмут, поражавшая взоры пунцовостью щек и нарядом из тафты огненного цвета. Явились туда и простолюдины, хотя в гораздо меньшем числе, чем аристократы. Какая, например, странная пара – эти двое в потрепанной одежде, которые вошли в церковь в ту минуту, когда смолк орган! У одного из-под гладкого паричка выбиваются собственные рыжие волосы, и он, по-видимому, не протестант, потому что на пороге перекрестился и сказал товарищу: «Дьявол меня возьми, Том, помстилось!» – из чего я заключаю, что он был уроженцем острова, упоминавшегося в начале главы. Они распространяют сильнейшее спиртное благоухание. Человек может быть еретиком и обладать редкостным талантом – эти почтенные католики пришли отдать дань восхищения мистеру Сэмпсону.

О, да тут присутствуют не только сыны старейшей церкви, но и последователи еще более древней веры. Кто такие эти два субъекта с крючковатыми носами и смуглыми лицами, которые вошли в храм после некоторого противодействия церковного сторожа? Заметив этих непрезентабельных иудейских странников, он было не пожелал их впустить. Но первый шепчет ему на ухо: «Мы хотим обратиться в христианство, хозяин», – а второй всовывает ему в руку монету, страж убирает жезл, – которым преграждал вход, и джентльмены иудейского вероисповедания входят. Звучит орган! Двери закрываются. Войдем послушать проповедь мистера Сэмпсона или поваляемся на травке снаружи?

Предшествуемый золотогалунным сторожем, Сэмпсон направился к кафедре, розовощекий и благодушный на загляденье. Но потом, когда он воздвигся над ней, почему лик его преподобия покрылся смертельной бледностью? Он взглянул на западную дверь церкви – там по обеим ее сторонам стояли жуткие иудейские кариатиды. Тогда он перевел взгляд на дверь ризницы рядом со скамьей священника, на которой он сидел все время службы рядом со своими покровительницами. Внезапно два благоуханных иберийских джентльмена вскочили с соседней скамьи и расположились на сиденье возле самой двери в ризницу и скамьи священника, где и просидели до конца проповеди, смиренно потупив очи долу. Как описать нам эту проповедь, если сам проповедник не знал, что он говорил?

Тем не менее ее сочли превосходной. Когда она подошла к концу, прекрасные дамы начали шушукаться, наклоняясь через барьеры своих скамей, обсуждать ее на все лады и хвалить. Госпожа Вальмоден, сидевшая по соседству с нашими друзьями, сказала, что проповедь была тшутесная и она вся сотрокалась. Госпожа Бернштейн сказала, что проповедь была прекрасная. Леди Мария выразила свое удовольствие по поводу того, что их семейный капеллан так отличился. Она посмотрела на Сэмпсона, который все еще не сходил с кафедры, и, стараясь перехватить его взгляд, ласково помахала ему рукой, сжимавшей платочек. Капеллан, казалось, не заметил этого любезного приветствия: его лицо было бледно, глаза неотрывно смотрели на купель, возле которой по-прежнему пребывали упоминавшиеся выше иудеи. Мимо них текли люди, сначала бурным потоком, скрыв их из вида, затем спокойной струей… прерывистым ручейком, по двое и по трое… каплями по одному… Церковь опустела. Два иудея по-прежнему стояли у двери.

Баронесса де Бернштейн и ее племянница еще медлили на скамье священника, с которым старая дама вела оживленную беседу.

– Что это за отвратительные люди у дверей? И какой ужасный запах спиртного перегара! – восклицала леди Мария, обращаясь к миссис Бретт, камеристке своей тетушки, проводившей их в церковь.

– Прощайте, ваше преподобие… У вас прелестный мальчик, он тоже станет священником? – спрашивает госпожа де Бернштейн. – Ты готова, милочка?

Дверца ограждения открывается, и госпожа Бернштейн, чей отец был всего лишь виконтом, настаивает; чтобы ее племянница леди Мария, дочь графа, первой вышла в проход.

Едва леди Мария покидает ограждение, как два субъекта, которых ее милость столь недавно назвала отвратительными людьми, приближаются к ней. Один из них достает из кармана какую-то бумагу, и ее милость, вздрогнув, бледнеет. Она кидается к ризнице в смутной надежде успеть скрыться там, заперев за собой дверь. Но перед ней вырастают два наспиртованных джентльмена, один из них дерзко кладет ей руку на плечо и говорит:

– По иску миссис Пинкотт, проживающей в Кенсингтоне, портнихи, имею честь арестовать вашу милость. Мое имя Костиган, сударыня, обедневший ирландский дворянин, волей судеб обреченный следовать не слишком приятному призванию. Ваша милость пойдет пешечком, или послать моего служителя за портшезом?

В ответ леди Мария Эсмонд испускает три коротких вопля и без чувств падает на пол.

– Подержи-ка дверь, Майк! – кричит мистер Костиган. – Лучше никого не пускать сюда, сударыня, – почтительно говорит он госпоже де Бернштейн. – У ее милости обморок, так пусть придет в себя без помехи.

– Распустите ей шнуровку, Бретт! – приказывает старая дама, а глаза ее странно поблескивают. И едва камеристка выполняет распоряжение, как госпожа Бернштейн хватает мешочек, подвешенный к волосяной цепочке, которую леди Мария носит на шее, и рвет цепочку пополам.

– Плесните ей в лицо холодной водой, – распоряжается затем баронесса. Это всегда приводит ее в чувство! Останьтесь с ней, Бретт. Какова сумма вашего иска, господа?

Мистер Костиган отвечает:

– Нам поручено взыскать с ее милости сто тридцать два фунта, каковые она задолжала миссис Элизе Пинкотт.

Но где же тем временем пребывал преподобный мистер Сэмпсон? Подобно легендарному опоссуму – мы с вами читали, как он, завидев со своего эвкалипта меткого стрелка, сказал: «Что делать, майор, спускаюсь!» – Сэмпсон отдался в руки своих преследователей.

– Чей это иск, Саймонс? – спросил он грустно. Он был знаком с Саймонсом, так как много раз встречался с ним и раньше.

– Баклби. Кордвейнера, – ответил мистер Саймонс.

– Да-да, сорок восемь фунтов и судебные издержки! – произнес мистер Сэмпсон со вздохом. – Заплатить я не могу. А кто это с вами?

Товарищ мистера Саймонса мистер Лайонс выступил вперед и сказал, что его дом чрезвычайно удобен и благородные джентльмены часто гостят под его кровом: он будет горд и счастлив принять у себя его преподобие.

У дверей церкви ждали два портшеза. Леди Мария Эсмонд и мистер Сэмпсон сели в них и отправились в обитель мистера Лайонса в сопровождении джентльменов, с которыми мы только что имели честь познакомиться.

Баронесса Бернштейн не замедлила послать к племяннице своего доверенного слугу мистера Кейса с запиской, в которой заверяла ее в самой горячей привязанности и сожалела, что значительные карточные проигрыши, к несчастью, не позволяют ей уплатить за леди Марию ее долг. Однако она с этой же почтой пишет миссис Пинкотт, умоляя ее об отсрочке, и едва только получит ответ, как не замедлит ознакомить с ним дражайшую племянницу.

Миссис Бетти явилась утешать свою госпожу, и они вместе принялись раздумывать над тем, как раздобыть денег на почтовую коляску для Бетти, которая и сама чуть было не угодила в беду. В карты ей везло не более, чем леди Марии, и на двоих у них нашлось всего лишь восемнадцать шиллингов, а потому было решено, что Бетти продаст золотую цепочку своей госпожи с тем, чтобы на вырученные деньги поспешить в Лондон. Но Бетти отнесла цепочку тому самому ювелиру, который продал ее мистеру Уорингтону, преподнесшему эту безделицу своей кузине, и тот, решив, что Бетти украла цепочку, пригрозил послать за констеблем. Тут уж ей пришлось признаться, что ее госпожа находится в заточении, и еще до наступления ночи весь Танбридж знал, что леди Мария Эсмонд арестована за долги. Однако деньги Бетти получила и умчалась в Лондон за рыцарем, на чью помощь уповала бедная пленница.

– Смотри, не проговорись, что это письмо пропало. Мерзавка! Я еще с ней рассчитаюсь!

(По моим предположениям, слово «мерзавка» леди Мария адресовала своей тетушке.)

Мистер Сэмпсон прочел ее сиятельству проповедь, и они скоротали вечер за планами мести и триктраком, лелея хорошо обоснованную надежду, что Гарри Уорингтон поспешит на выручку, едва услышит о постигшем их несчастье.

Хотя до истечения вечера весь Танбридж уже знал, в каком положении очутилась леди Мария и еще многое сверх того, хотя каждому было известно, что она находится под арестом, и где именно, и за какую сумму (только в десять раз преувеличенную), и что ей пришлось заложить последние побрякушки, чтобы раздобыть денег на пропитание в узилище, и хотя все утверждали, что это – дело рук старой ведьмы Бернштейн, общество было сама учтивость, и на карточном вечере у леди Тузингтон, где присутствовала госпожа Бернштейн, никто ни словом не обмолвился об утреннем происшествии, – во всяком случае, так, чтобы она могла расслышать. Леди Ярмут осведомилась у баронессы, как пошивает ее ошеровательный племянник, и узнала, что мистер Уорингтон находится в Лондоне. А леди Мария будет нынче у леди Тузингтон? Леди Мария занемогла – утром у нее был обморок, и ей пока следует оставаться в постели. Шелестели карты, пели скрипки, наполнялись бокалы, благородные дамы и господа беседовали, смеялись, зевали, шутили, лакеи таскали куски с блюд, носильщики пили и ругались возле своих портшезов, а звезды усыпали небосклон, словно никакая леди Мария не томилась в заключении и никакой мистер Сэмпсон не изнывал под арестом.

Возможно, госпожа Бернштейн уехала с ассамблеи одной из последних, потому что не желала дать обществу возможность перемывать ей косточки у нее за спиной. Ах, какое утешение, скажу я еще раз, что у нас есть спины и что на спинах нет ушей! Имеющий уши, чтобы слышать, да заткнет их ватой! Может быть, госпожа Бернштейн и слышала, как люди осуждали ее за бессердечие: выезжать в свет, играть в карты и развлекаться, когда у ее племянницы такое несчастье! Как будто Марии было бы легче, если бы она осталась дома! И к тому же в ее возрасте всякое нарушение душевного спокойствия бывает опасным.

– Ах, оставьте! – говорит леди Ярмут. – Бернштейн села бы играть в карты и на гробе своей племянницы. Сердце! Откуда оно у нее? Старая шпионка отдала его Кавалеру тысячу лет назад и с тех пор отлично без него обходилась. А за какую сумму арестовали леди Марию? Если долг невелик, мы его уплатим – ее тетушка будет очень недовольна. Фукс, узнайте утром, за какую сумму арестовали леди Марию Эсмонд.

И верный Фукс с поклоном заверил сиятельную даму, что ее поручение будет исполнено.

Итак, госпожа Бернштейн отправилась домой около полуночи и вскоре уже спала крепким сном. Пробудившись от него поздно утром, она призвала верную камеристку, которая тотчас подала ее милости утренний чай. Если я скажу вам, что она приняла с ним малую толику рома, вы, конечно, будете шокированы. Но наши прабабушки имели обыкновение хранить в своих шкапчиках «укрепляющие средства». Разве не читали вы у Уолпола про знатную даму, сказавшую: «Если я выпью еще, то приду в захмеленибус»? Да, ваши прародительницы не стесняли себя в употреблении крепких напитков, и это так же верно, как и то, что мистер Гоф здравствует и поныне.

И вот, отхлебнув укрепляющего средства, госпожа Бернштейн окончательно пробуждается и спрашивает у миссис Бретт, что случилось нового.

– А это уж пускай он вам скажет, – сердито отвечает камеристка.

– Он? Кто он?

Миссис Бретт называет Гарри и сообщает, что мистер Уорингтов приехал накануне после полуночи и что с ним была Бетти, горничная леди Марии.

– А леди Мария просит передать вашей милости ее нежный привет и нижайший поклон и уповает, что вы хорошо почивали, – говорит Бретт.

– Очень хорошо, бедняжечка! А Бетти отправилась к ней?

– Нет, она тут, – говорит миссис Бретт.

– Так пусть же войдет! – приказывает старая дама.

– Я ей сейчас скажу, – отвечает подобострастная миссис Бретт и удаляется выполнять распоряжение своей госпожи, которая удобно откидывается на подушки. Вскоре раздается стук двух пар высоких каблуков по паркету спальни – в те дни ковры в спальне были еще неслыханной роскошью.

– А, голубушка Бетти, так вы вчера были в Лондоне? – спрашивает из-за полога госпожа Бернштейн.

– Это не Бетти, это я! Доброе утро, тетушка, надеюсь, вы хорошо спали? – восклицает голос, от которого старуха вздрагивает и приподнимается с подушек.

Это голос леди Марии, которая, откинув полог делает тетушке глубокий реверанс. Леди Мария выглядит очень хорошенькой, розовой и веселой. И на этом ее появлении у кровати госпожи Бернштейн мы, я думаю, можем завершить настоящую главу.

Глава XXXIX. Гарри на выручку

«Дорогой лорд Марч (писал мистер Уорингтон из Танбридж-Уэлза утром в субботу 25 августа 1756 года). Спешу сообщить вам (с удовольствием), что я выиграл все наши три парри. В Бромли я был ровно через час без двух минут. Мои новые лошади бежали очень резво. Правил я сам, почтальона посадил рядом, чтобы он показывал дорогу, а мой негр сидел внутри с миссис Бетти. Надеюсь, им поездка была очень приятна. На Блекхите нас никто не остановил, хотя к нам было подскакали два всадника, но наши физиономии им как будто пришлись не по вкусу и они отстали, а в Танбридж-Уэлз (где я уладил свое дело) мы въехали без четверти двенадцать. Так что мы с вашей милостью квитты за вчерашний пикет, и я буду рад дать вам отыграться, когда вам будет угодно, а пока остаюсь весьма благодарный и покорный ваш слуга

Г. Эсмонд-Уорингтон».

Теперь, быть может, читатель поймет, каким образом утром в субботу леди Марии Эсмонд удалось выйти на свободу и застать свою дорогую тетушку еще в постели. Отправив миссис Бетти в Лондон, она никак не ожидала, что ее посол вернется в тот же день, и в полночь после легкого ужина, которым их угостила супруга бейлифа, они с капелланом, мирно играли в карты, когда на улице послышался стук колес, и леди Мария, чье сердце вдруг забилось много быстрее обычного, поспешила открыть свои козыри. Стук стал громче и смолк – экипаж остановился перед домом, начались переговоры у ворот, а затем в комнату вошла миссис Бетти с сияющим лицом, хотя ее глаза были полны слез, а за ней… Кто этот высокий юноша? В силах ли мои читатели догадаться, кто вошел следом за ней? Очень ли они рассердятся, если я сообщу, что капеллан швырнул карты на стол с криком «ура!», а леди Мария, побелев как полотно, поднялась со стула, шатаясь сделала шаг-другой и с истерическим «ах» бросилась в объятия своего кузена? Сколькими поцелуями он ее осыпал! Пусть даже mille, deinde centum, dein mille altera, dein secimda centum [348] , и так далее, я ничего не скажу. Он явился спасти ее. Она знала, знала! Он ее рыцарь, он избавил ее от плена и позора. Она проливала на его плече потоки самых искренних слез, и в этот миг, вся во власти глубокого чувства, она, право же, выглядит такой красивой, какой мы ее еще не видели с начала этой истории. В обморок она на этот раз не упала, а отправилась домой, нежно опираясь на руку кузена, и хотя на протяжении ночи у нее и случилось два-три приступа истерических рыданий, госпожа Бернштейн спала крепко и ничего не слышала.

– Вы оба свободны, – таковы были первые слова Генри. – Бетти, подайте миледи ее шляпу и пелерину, а мы с вами, капеллан, выкурим у себя по трубочке – это освежит меня после поездки.

Капеллан, также отличавшийся легко возбудимой чувствительностью, совсем утратил власть над собой. Он заплакал, схватил руку Гарри, запечатлел на ней благодарный поцелуй и призвал благословение небес на своего великодушного юного покровителя. Мистер Уорингтон ощутил сладкое волнение. Как это приятно – приходить на помощь страждущим и сирым! Как это приятно – обращать печаль в радость! И пока наш юный рыцарь, лихо заломив шляпу, шагал рядом со своей спасенной принцессой, он был весьма горд и доволен собой. Его чувства, так сказать, устроили ему триумфальную встречу, и счастье во всяческих прекрасных обличиях улыбалось ему, танцевало перед ним, облекало его в почетные одежды, разбрасывало цветы у него на пути, трубило в трубы и гобои сладостных восхвалений, восклицая: «Вот наш славный герой! Дорогу победителю!» И оно ввело его в дом царя и в зале самолюбования усадило на подушки благодушия. А ведь совершил он не так уж и много. Всего лишь добрый поступок. Ему достаточно было достать из кармана кошелек, и могучий талисман отогнал дракона от ворот, принудил жестокого тирана, обрекшего леди Марию на казнь, в бессилии уронить роковой топор. Ну, да пусть он потешит свое тщеславие. Он ведь правда очень добрый юноша и спас двух несчастных, исторгнув из их глаз слезы благодарности и радости, а потому, если он слегка и расхвастался перед капелланом и рассказывает ему про Лондон, про лорда Марча, про кофейню Уайта и про ассамблеи у Олмэка с видом столичного вертопраха, мне кажется, нам не следует ставить ему это в особую вину.

Сэмпсон же все никак не мог успокоиться. Он обладал на редкость впечатлительной натурой и чрезвычайно легко страдал и радовался, проливал слезы, пылал благодарностью, смеялся, ненавидел, любил. К тому же он был проповедником и так развил и вышколил свою чувствительность, что)она стала для него немалым подспорьем в его профессии. Он не просто делал вид, но действительно на мгновение испытывал все, о чем говорил. Он плакал искренне, потому что слезы сами навертывались ему, на глаза. Он любил вас, пока был с вами, и печаль его, когда он соболезновал горю вдов и сирот, была неподдельной, но, выйдя из их дверей и повстречав Джека, он заходил в трактир напротив, и хохотал, и пел за стаканом вина. Он щедро одалживал деньги, но никогда не возвращал того, что занимал сам. В эту ночь его признательность Гарри Уорингтону была поистине беспредельной, и он льстил ему, не зная удержу. Пожалуй, и во всем Лондоне Юный Счастливец не мог бы отыскать более опасного собутыльника.

Его преисполняла благодарность и самые горячие чувства к благодетелю, который исторг его из узилища, и с каждым бокалом его восхищение росло. Он превозносил Гарри – лучшего и благороднейшего из людей, а простодушный юноша, как мы уже говорили, был склонен самодовольно считать все эти похвалы вполне заслуженными.

– Младшая ветвь нашего дома, – надменно объявил Тарри, – обошлась с вами мерзко, но, черт побери, милейший Сэмпсон, я о вас позабочусь.

Под воздействием винных паров мистер Уорингтон имел обыкновение говорить о знатности и богатстве своего семейства с большим жаром.

– Я очень рад, что мне выпал случай оказать вам помощь в беде. Рассчитывайте на меня, Сэмпсон. Вы ведь, кажется, упоминали, что отдали сестру в пансион. Вам будут нужны для нее деньги, сэр. Вот бумажка, которая может прийтись кстати, когда надо будет платить за ее учение. – И щедрый молодой человек протянул капеллану новенькую банкноту.

Тот вновь не удержался от слез. Доброта Гарри потрясла его до глубины души.

– Мистер Уорингтон! – сказал он, слегка отодвинув банкноту. – Я… я не заслуживаю ваших забот. Да, черт побери, не заслуживаю. – И он выругался, клятвенно подтверждая свое чистосердечное признание.

– Пф! – говорит Гарри. – У меня их еще много остается. В бумажнике, который я потерял на прошлой неделе, чтоб его черт побрал, денег ведь не было.

– Да, сэр, не было, – говорит мистер Сэмпсон, опуская голову.

– Э-эй! А вам это откуда известно, господин капеллан? – спрашивает молодой человек.

– Мне это известно, сэр, потому что я негодяй. Я недостоин вашей доброты. Я же вам это уже сказал. Я нашел ваш бумажник, сэр, в тот же вечер, когда вы хватили лишнего у Барбо.

– И прочли письма? – спросил мистер Уорингтон, вздрагивая и краснея.

– В них не было ничего, мне прежде не известного, сэр, – объявил капеллан. – Вы были окружены соглядатаями, сэр, о которых даже и не догадывались. И вы слишком молоды и простодушны, чтобы вам удалось уберечь от них свою тайну.

– Так, значит, все эти россказни про леди Фанни и проделки моего кузена Уилла – чистая правда? – осведомился Гарри.

– Да, сэр, – вздохнул капеллан. – Судьба была немилостива к дому Каслвудов с тех пор, как старшая ветвь семьи, ветвь вашей милости, отделилась от него.

– А леди Мария? О ней вы ни слова сказать не посмеете! – вскричал Гарри.

– Да ни в коем случае, сэр, – говорит капеллан, бросая на своего юного друга непонятный взгляд. – Разве только, что она старовата для вашей чести и вам было бы лучше найти жену, более подходящую вам по годам, хотя, надо признать, для своего возраста она выглядит очень молодо и наделена всеми добродетелями и достоинствами.

– Да, она для меня старовата, Сэмпсон, я знаю, – величественно говорит мистер Уорингтон, – но я дал ей слово. И вы сами видите, сэр, как она ко мне привязана. Пойдите, сэр, принесите письма, которые вы нашли, и я постараюсь простить, что вы их скрыли.

– Благодетель мой! Прощу ли я себе! – восклицает мистер Сэмпсон и удаляется, оставляя своего патрона наедине с вином.

Однако вернулся Сэмпсон очень скоро, и вид у него был чрезвычайно расстроенный.

– Что случилось, сэр? – властно осведомился Гарри.

Капеллан протянул ему бумажник.

– На нем ваше имя, сэр, – сказал он.

– Имя моего брата, – возразил Гарри. – Мне его подарил Джордж.

– Я хранил его в шкатулке под замком, сэр, и запер ее нынче утром, до того как меня схватили эти люди. Вот бумажник, сэр, но письма пропали. Кроме того, кто-то открывал мой сундук и саквояж. Я виновен, я жалок, я не могу вернуть вам вашу собственность!

Произнося эти слова, Сэмпсон являл собой картину глубочайшего горя. Он умоляюще сложил ладони и только что не пал к ногам Гарри в самой трогательной позе.

Кто же побывал в комнатах мистера Сэмпсона и мистера Уорингтона в их отсутствие? Хозяйка была готова на коленях присягнуть, что туда никто не входил, и в спальне мистера Уорингтона ничего тронуто не было, да и скудный гардероб мистера Сэмпсона, а также прочее его имущество не понесли никакого ущерба, – исчезло только содержимое бумажника, потерю которого он оплакивал.

Кому же понадобилось его похищать? Леди Марии? Но бедняжка весь день провела под арестом, включая и те часы, когда могли быть похищены письма. Нет, она, конечно, в этом не участвовала. Но внезапный их арест… тайная поездка Кейса, дворецкого, в Лондон – Кейса, который знал сапожника, в чьем доме проживал мистер Сэмпсон, наезжая в Лондон, а также все тайные дела семейства Эсмонд… Все это, взятое вместе и по отдельности, могло навести мистера Сэмпсона на мысль, что тут не обошлось без баронессы Бернштейн. Но зачем понадобилось арестовывать леди Марию? Капеллану пока еще ничего не было известно о письме, которого лишилась ее милость, ибо бедняжка Мария не сочла нужным доверить ему свой секрет.

Что же касается бумажника и его содержимого, то мистер Гарри в этот вечер, выиграв три пари, выручив двух своих друзей и превосходно поужинав холодными куропатками со старым бургундским, которое услужливый мосье Барбо прислал ему на квартиру, пребывал в таком прекрасном расположении духа, что принял клятвенные заверения капеллана в его глубоком раскаянии и будущей нерушимой верности, милостиво протянул ему руку и простил его. Когда же Сэмпсон призвал всех богов в свидетели, что с этих пор он будет самым преданным, самым смиренным другом и покорнейшим слугой мистера Уорингтона, готовым в любую минуту отдать за него жизнь, Гарри признал величественно:

– Полагаю, Сэмпсон, что так оно и будет. Мой род… род Эсмондов привык иметь вокруг себя преданных друзей и привык вознаграждать их за верность. Вино налито, капеллан. Какой тост вы предложите?

– Я призываю благословение божье на дом Эсмондов-Уорингтонов, вскричал капеллан, и на глаза его навернулись вполне искренние слезы.

– Мы старшая ветвь, сэр. Мой дед был маркизом Эсмондом, – заявил Гарри с гордым достоинством, хотя и несколько невнятно. – Ваше здоровье, капеллан… я вас прощаю, сэр… и будь у вас долгов хоть втрое больше, я бы все равно их уплатил. Что там блестит за ставнями? Вот те на, да это солнце встало! Можно спать ложиться без свечей, ха-ха-ха! – И, вновь призвав благословение божье на капеллана, молодой человек отправился спать.

В полдень явился слуга госпожи де Бернштейн и передал, что баронесса будет очень рада, если ее племянник выкушает у нее чашечку шоколада, после чего наш юный друг поспешил встать и отправиться к тетушке. Она не без удовольствия заметила некоторые изменения в его костюме: как ни кратко было его пребывание в Лондоне, он успел посетить одного-двух портных, а лорд Марч рекомендовал ему кое-кого из своих поставщиков.

Тетушка Бернштейн назвала его «милым мальчиком» и поблагодарила за благороднейшую, великодушнейшую помощь милочке Марии. Как поразил ее этот арест в церкви! И поразил тем сильнее, что не далее как в среду вечером она проиграла леди Ярмут триста гиней и осталась совершенно a sec [349] .

– Мне даже пришлось послать Кейса в Лондон к моему агенту за деньгами, – сказала баронесса. – Не могу же я уехать из Танбриджа, не расплатившись с ней!

– Так, значит, Кейс и правда ездил в Лондон? – говорит мистер Гарри.

– Ну, разумеется! Баронессе Бернштейн никак нельзя признаться, что она court d\'argent [350] . A ты не мог бы одолжить мне что-нибудь, дитя?

– Я могу дать вашей милости двадцать два фунта, – сказал Гарри, пунцово покраснев. – У меня есть только сорок четыре фунта – все, что осталось, пока из Виргинии не пришлют еще. Я ведь купил лошадей, новый гардероб и ни в чем себе не отказывал, тетушка.

– И к тому же вызволял своих бедных родственников из беды, добрый, щедрый мальчик. Нет, дитя, мне твоих денег не нужно. Я сама могу тебе кое-что дать. Вот записка к моему агенту на пятьдесят фунтов, шалопай! Повеселись на них. Думаю, твоя маменька мне их вернет, хотя она меня и недолюбливает.

И она протянула ему хорошенькую ручку, которую юноша почтительно поцеловал.

– Твоя мать меня не любит, но отец твоей матери любил меня когда-то. Помните, сударь, в случае нужды вы всегда можете прийти ко мне.

Когда Беатриса Бернштейн решала быть любезной и обворожительной, с ней никто не мог сравниться.

– Я люблю тебя, дитя, – продолжала она, – и все же я так на тебя сердита, что разговаривать с тобой не хочу. Так, значит, ты и правда обручился с бедняжкой Марией, ровесницей твоей матери? Что скажет госпожа Эсмонд? Она еще может сто лет прожить, а на что вы будете существовать?

– У меня есть собственные десять тысяч фунтов отцовского наследства. Теперь, когда мой несчастный брат погиб, они принадлежат мне все, – сказал Гарри. – Как-нибудь проживем.

– Но процентов с такой суммы недостанет даже на карточные расходы!

– Нам придется бросить карты, – говорит Гарри.

– Ну, Мария на это не способна. Она заложит твою последнюю рубашку, лишь бы наскрести денег на ставки. Страсть к игре в крови у всех детей моего брата. Да и в моей, признаюсь, тоже. Я ведь предостерегала тебя. Я умоляла тебя не садиться играть с ними – и вот двадцатилетний мальчишка обручается с сорокадвухлетней бабой! Пишет письма, стоя на коленях, расписывается кровью своего сердца (делая в этом слове две ошибки) и клянется, что не женится ни на ком, кроме своей несравненной кузины леди Марии Эсмонд. О, это жестоко, жестоко…

– Боже милостивый! Сударыня, кто показал вам мое письмо? – спросил Гарри, и щеки его вновь запылали.

– Это вышло случайно. Когда ее арестовали, она упала в обморок, и Бретт распустила ей шнуровку, а после того как ее, бедняжку, унесли, мы увидели на полу маленькое саше. Я его открыла, не подозревая, что в нем хранится. А в нем хранилось бесценное письмо мистера Гарри Уорингтона. Вот в этом медальоне.

Сердце Гарри сжалось. Боже великий, почему она его не уничтожила? Вот какая мысль мелькнула у него в голове.

– Я… я верну его Марии, – сказал он, протягивая руку за медальоном.

– Милый мой, твое глупое письмо я сожгла, – объявила старуха. – Если ты меня выдашь, мне придется вытерпеть все, что из этого воспоследует. Если ты вздумаешь написать еще одно такое же, я помешать тебе не могу. Но в этом случае, Гарри Эсмонд, я предпочту тебя больше никогда не видеть. Ты сохранишь мой секрет? Ты поверишь старухе, которая тебя любит и знает свет лучше, чем ты? Послушай, если ты сдержишь это глупое обещание, тебя ждут горе и гибель. В руках хитрой опытной женщины такой мальчик, как ты, игрушка. Она искусно выманила у тебя обещание, но твоя старуха тетка порвала тенета, и ты теперь свободен. Так вернись же к ней! Предай меня, Гарри, если хочешь!

– Я не сержусь на вас, тетушка, хотя это и нехорошо, – сказал мистер Уорингтон с большим чувством. – Я… я никому не повторю того, что услышал от вас.

– Мария ни в коем случае… Вот попомни мое слово, дитя… Она ни за что не признается, что потеряла письмо, – поспешно сказала старуха. – Она скажет тебе, что оно у нее.

– Но ведь она… она очень ко мне привязана. Видели бы вы ее вчера ночью!

– Неужели мне необходимо рассказывать о моих кровных родственниках то, о чем лучше бы умолчать! – с рыданием произнесла баронесса. – Дитя, ты не знаешь ее прошлого!

– И не хочу его знать! – восклицает Гарри, вскакивая. – Написано или сказано – неважно. Но мое слово дано! Возможно, в Англии на такие вещи смотрят легко, но мы, виргинские джентльмены, слова не нарушаем. Если она потребует, чтобы я сдержал свое обещание, я его сдержу. А если мы будем несчастны, как, наверное, и случится, я возьму мушкет к отправлюсь служить прусскому королю или подставлю лоб под пулю.

– Мне… мне больше нечего сказать. Позвоните, будьте так добры. И… и желаю вам всего доброго, мистер Уорингтон.

Старуха сделала величавый реверанс, оперлась на черепаховую трость и повернулась к двери, но, не пройдя и шагу, прижала руку к сердцу, вновь опустилась на кушетку и заплакала.

Это были первые слезы Беатрисы Эсмонд за долгие, долгие годы.

Гарри, глубоко растроганный, упал на колени, схватил ее холодную руку и поцеловал. С безыскусственной простотой он сказал, что понимает, как она его любит, и сам любит ее всем сердцем.

– Ах, тетушка! – сказал он. – Вы не представляете, каким негодяем я себя чувствую. Когда вы мне сейчас сказали, что это письмо сожжено… Стыдно вспомнить, как я обрадовался.

Он склонил красивую голову, и она почувствовала, как на ее руку закапали горячие слезы. Да, она полюбила этого мальчика. Уже полвека – а может быть, и ни разу в ее суетной жизни – ей не доводилось испытывать такого чистого и нежного чувства. Каменное сердце смягчилось, оно было ранено, побеждено. Она положила руки ему на плечи и поцеловала его в лоб.

– Ты не расскажешь ей о том, что я сделала, дитя? – спросила она.

– Никогда! Никогда! – заверил он ее, и чинная миссис Бретт, войдя на зов своей госпожи, застала тетку и племянника в этой чувствительной позе.

Глава XL, в которой Гарри уплачивает старые долги и делает новые

Нашим танбриджским друзьям теперь прискучили воды, и они торопились уехать. Осенью госпожу де Бернштейн манил Бат с его карточными вечерами, избранным обществом, веселым оживлением. Она намеревалась погостить кое у кого из своих друзей, а затем отправиться туда. Гарри скрепя сердце обещал поехать с леди Марией и капелланом в Каслвуд. Путь их опять вел через Окхерст и мимо гостеприимного дома, где Гарри видел столько внимания и забот. Мария не скупилась на язвительные замечания по адресу окхерстских барышень, их поЪыток пленить Гарри и явного желания их маменьки женить его на одной из них, а потому мистер Уорингтон в сильной досаде заявил, что не заглянет к своим друзьям, раз ее милость питает к ним такую злобную неприязнь, и когда они остановились в гостинице в нескольких милях дальше по дороге, он весь вечер держался холодно и надменно.

За ужином улыбки леди Марии не находили ответа на лице Гарри, ее слезы (которые были у ее милости всегда наготове) его как будто нисколько не трогали, он досадливо огрызался на ее сердитые вопросы, и миледи в конце концов пришлось удалиться на покой, так ни разу и не оставшись со своим кузеном тет-а-тет, – этот назойливый капеллан упрямо не уходил, словно ему было велено не оставлять их наедине. Уж не приказал ли Гарри, чтобы Сэмпсон никуда от них не отлучался? Она со вздохом удалилась. Он с поклоном проводил ее до двери и с неколебимой учтивостью поручил заботам горничной и хозяйки гостиницы.

Чей это конь карьером вылетел из ворот через десять минут после того, как леди Мария удалилась в свою комнату? Час спустя миссис Бетти сошла в залу, где они ужинали, за нюхательными солями своей госпожи и увидела, Что преподобный Сэмпсон сидит там в одиночестве, покуривая трубку. Мистер Уорингтон ушел спать… решил прогуляться при луне… откуда ему знать, где мистер Гарри, ответил Сэмпсон на расспросы горничной. На следующее утро мистер Уорингтон занял свое место у кареты леди Марии, готовый сопровождать ее. Но чело его было по-прежнему омрачено, и он пребывал все в том же черном расположении духа. За всю дорогу он ей и двух слов не сказал. «Боже милостивый! Значит, она призналась ему, что украла письмо», – размышляла леди Мария.

А ведь когда они поднимались пешком по крутому склону холма, на который уэстеремская дорога взбирается в трех милях от Окхерста, леди Мария Эсмонд, опираясь на руку своего кавалера, влюбленно щебетала ему на ухо самые чувствительные клятвы, заверения и нежные слова. Но чем больше она пылала, тем холоднее становился он. Когда она заглядывала ему в глаза, то подставляла лицо солнечным лучам, которые, как ни было оно свежо и моложаво, безжалостно высвечивали все морщинки и складочки, оставленные на нем сорока годами, и бедняга Гарри находил, что рука, опирающаяся на его локоть, нестерпимо тяжела, так что прогулка вверх по склону холма не доставляла ему ни малейшего удовольствия. Только подумать, что эта обуза будет тяготить его всю жизнь! Будущее не сулило ничего хорошего, и он клял про себя прогулку при луне, жаркий вечер и крепкое вино, которые исторгли у него дурацкое, но роковое обещание.

Похвалы и восторги Марии невыносимо раздражали Гарри. Бедняжка сыпала строчками из тех немногих известных ей пьес, в которых можно было найти положения, сходные с ее собственным, и прилагала все усилия, чтобы очаровать своего юного спутника. Она вновь и вновь называла его своим рыцарем, своим Энрико, своим спасителем и клялась, что его Молинда будет вечно верна ему.

– Ах, дорогой! Разве не храню я вот здесь твой милый образ, милую прядь твоих волос, твое милое письмо? – сказала она, заглядывая ему в глаза. – И не погребут ли их со мной в могиле? Так и будет, сударь, если мой Энрико поступит со мной жестоко! – заключила она, вздыхая.

Как странно! Госпожа Бернштейн отдала ему шелковый мешочек – она сожгла прядь волос и письмо, спрятанные в нем, но Мария по-прежнему хранит этот мешочек на груди! И вот в это мгновение, когда Гарри вздрогнул и, казалось, был готов отнять у нее свою руку, на которую она опиралась, леди Марии в первый раз стало стыдно, что она солгала, а вернее, что ее поймали на лжи, причина для стыда куда более основательная. Да смилуется над нами небо! Ведь если некоторые люди начнут каяться в произнесенной ими лжи, они так все время и будут ходить в рубище, обсыпанные пеплом.

Когда они добрались до Каслвуда, настроение Гарри не улучшилось. Милорд был в отъезде, дамы тоже, и единственным членом семьи, кого Гарри застал в замке, был мистер Уилл, который вернулся с охоты на куропаток как раз в ту минуту, когда карета и всадники въезжали в ворота, и побелел как бумага, узнав своего кузена, свирепо нахмурившегося при виде него.

Тем не менее мистер Уилл решил ничего не замечать, и они встретились за ужином, где в присутствии леди Марии беседовали сначала достаточно мирно, хотя и не слишком оживленно. Мистер Уилл побывал на скачках? И не на одних. И заключал удачные пари, выразил надежду мистер Уорингтон. Более или менее.

– И моя лошадь цела и невредима? – осведомился мистер Уорингтон.

– Ваша лошадь? Какая лошадь? – спросил мистер Уилл.

– Какая лошадь? Моя лошадь! – резко говорит Гарри.

– Я что-то не понимаю, – говорит Уилл.

– Гнедая лошадь, на которую мы играли и которую я у вас выиграл вечером, а утром вы на ней ускакали, – сурово говорит мистер Уорингтон. – Вы помните эту лошадь, мистер Эсмонд?

– Мистер Уорингтон, я прекрасно помню, что мы с вами играли на лошадь, которую мой слуга передал вам в день вашего отъезда.

– Капеллан присутствовал при том, как мы играли. Мистер Сэмпсон, вы нас рассудите? – мягко спрашивает мистер Уорингтон.

– Я не могу не указать, что мистер Уорингтон играл на гнедую лошадь, объявляет мистер Сэмпсон.

– Ну, а получил другую, – с ухмылкой сказал мистер Уилл.

– И продал ее за тридцать шиллингов! – заметил мистер Уорингтон, сохраняя спокойный тон.

Уилл засмеялся.

– Тридцать шиллингов – очень неплохая цена за клячу с разбитыми коленями, ха-ха!

– Ни слова больше. Речь идет всего лишь о пари, дорогая леди Мария. Могу ли я положить вам еще цыпленка?

До тех пор, пока дама оставалась с ними, никто не мог бы превзойти мистера Уорингтона любезностью и веселостью. Когда же она встала из-за стола, Гарри проводил ее до двери, которую притворил за ней с учтивейшим поклоном. Постояв немного у закрытой двери, он приказал слугам удалиться. Когда они ушли, мистер Уорингтон запер за ними тяжелую дверь и положил ключ в карман.

Услышав щелканье замка, мистер Уилл, который потягивал пунш и искоса поглядывал на кузена, спросил его с одним из тех проклятий, которыми обычно украшал свою речь, какого… мистер Уорингтон запер дверь.

– Я полагаю, кое-каких объяснений не миновать, – ответил мистер Уорингтон. – Ну, и незачем им глазеть, как ссорятся их господа.

– А кто это ссорится, хотел бы я знать? – спросил Уилл, бледнея, и схватил нож.

– Мистер Сэмпсон, вы присутствовали при том, как я поставил пятьдесят гиней против гнедой лошади мистера Уилла?

– Просто лошади! – вопит мистер Уилл.

– Я не такой (эпитет) дурак, каким вы меня считаете, – говорит мистер Уорингтон, – хотя я и приехал из Виргинии.

Затем он повторяет свой вопрос:

– Мистер Сэмпсон, вы присутствовали при том, как я поставил пятьдесят гиней против гнедой лошади высокородного Уильяма Эсмонда, эсквайра?

– Не могу не признать этого, сэр, – говорит капеллан, обращая укоризненный взор на брата своего сиятельного патрона.

– А я ничего подобного не признаю, – заявляет мистер Уилл с несколько вымученным смехом.

– Да, сударь, не признаете, потому что вам соврать не трудней, чем смошенничать, – сказал мистер Уорингтон, подходя к кузену. – Отойдите, мистер капеллан, и будьте свидетелем честной игры! Потому что вы ничем не лучше…

Не лучше чего, мы сказать не можем и так никогда этого и не узнаем, ибо в этот миг дражайший кузен мистера Уорингтона запустил ему в голову бутылкой, но Гарри успел уклониться, так что метательный снаряд пролетел до противоположной стены, пробил насквозь писанную маслом физиономию какого-то предка Эсмондов и сам разлетелся вдребезги, оросив доброй пинтой старого портвейна лицо и парик капеллана.

– Боже милостивый, джентльмены, умоляю вас, успокойтесь, – вскричал священник, обагренный вином.

Но джентльмены не были склонны прислушиваться к гласу церкви. Потерпев неудачу с бутылкой, мистер Эсмонд схватил большой нож с серебряной рукояткой и кинулся на своего кузена. Однако Гарри, вспомнив боксеров в Мэрибоне, левой рукой отбил руку мистера Эсмонда, а правой нанес ему такой сокрушительный удар, что он отлетел к стене, стукнулся о дубовую обшивку и, надо полагать, узрел десять тысяч разноцветных огней. Ретируясь к стене, он уронил нож, и его стремительный противник отбросил это оружие ногой под стол.

Но и Уилл тоже бывал в Мэрибоне и в Хокли-ин-де-Хоул – переведя дух и сверкнув глазами над кровоточащим носом, он кинулся вперед, опустив голову, точно таран, и нацеливаясь в живот мистера Генри Уорингтона.

Гарри видел и этот прием в Мэрибоне, а также и в материнском имении, где поссорившиеся негры сталкивались в поединке, точно два пушечных ядра, одно тверже другого. Но Гарри взял на заметку и цивилизованные методы белых: он отпрыгнул в сторону и приветствовал своего врага сокрушительным ударом в правое ухо. Тот стукнулся лбом о тяжелый дубовый стол, рухнул на пол и застыл без движения.

– Капеллан, вы свидетель, что все было честно, – сказал мистер Уорингтон, еще дрожа от возбуждения, но стараясь подавить его и принять хладнокровный вид. Затем он вынул из кармана ключ и отпер дверь, за которой толпилось четверо слуг. Звон бьющегося стекла, крик, вопль, два-три проклятия подсказали им, что в комнате творится что-то неладное, и теперь, войдя, они увидели две багряные алые жертвы – капеллана, исходящего портвейном, и высокородного Уильяма Эсмонда, эсквайра, распростертого в луже собственной крови.

– Мистер Сэмпсон подтвердит, что я дрался честно и что начал мистер Эсмонд, – сказал мистер Уорингтон. – Эй, кто-нибудь! Развяжите его шейный платок, а то как бы он не умер. Гамбо, принеси ланцет и пусти ему кровь. Стой! Он приходит в себя. Подними-ка его, вон ты! И скажите горничной, чтобы она подтерла пол.

И правда, минуту спустя мистер Уилл очнулся. Сначала он медленно повел глазами по сторонам, вернее, – вынужден я сказать с большим сожалением, одним глазом, ибо второй основательно заплыл в результате первого удара мистера Уорингтона. Итак, сначала он медленно повел одним глазом по сторонам, затем охнул и испустил нечленораздельный стон, после чего начал сыпать проклятиями и ругательствами весьма щедро и членораздельно.

– Ну вот, он уже оправился, – сказал мистер Уорингтон.

– Слава тебе господи, – вздохнула чувствительная Бетти.

– Спроси у него, Гамбо, не желает ли он еще, – приказал мистер Уорингтон строго.

– Масса Гарри спрашивает, вы еще не желаете ли? – осведомился послушный Гамбо, склоняясь над лежащим джентльменом.

– Нет, будь ты проклят, черный дьявол, – говорит мистер Уилл и бьет в черную мишень перед собой.

– Чуть язык мне пополам не перервал, – сообщил Гамбо сердобольной Бетти.

– Нет, то есть да! Адское ты исчадие! Почему его не гонят отсюда в три шеи?

– Потому что не смеют, мистер Эсмонд, – величественно заявил мистер Уорингтон, поправляя манжеты.

– И не хотят, – пробурчали слуги, которые все любили Гарри, тогда как для мистера Уилла ни у кого не нашлось бы доброго слова. – Мы знаем, сэр, что все было по-честному. У мистера Уильяма это уже не первый случай.

– Да и не последний, дай-то бог! – визгливо восклицает миссис Бетти. Чтобы неповадно было бить черных джентльменов!

К этому времени мистер Уильям уже поднялся на ноги, утер салфеткой окровавленную физиономию и угрюмо направился к двери.

– Учтивость требует прощаться с обществом. Доброй ночи, мистер Эсмонд, – говорит мистер Уорингтон, который шутил хотя и редко, но плохо. Впрочем, ему самому этот блестящий выпад пришелся очень по вкусу, и он весело про себя посмеялся.

– Скушал ужин и пошел на боковую, – заявляет миссис Бетти, после чего все захохотали уже открыто, то есть все, кроме мистера Уильяма, который удалился, изрытая, так сказать, черные клубы проклятий из жерла своего рта.

Приходится сознаться, что охота шутить не прошла у мистера Уорингтона и на следующее утро. Он послал мистеру Уиллу записочку, осведомляясь, не собирается ли он в «столицу или куда-нибудь еще». Если он намерен посетить Лондон, то насмерть перепугает «разбойников» на Хаунслоу-хит, а в «Щиколадной никто, конечно, не будет так разукрашен», как он. Боюсь, что мистер Уилл с обычной своей грубостью послал автора письма куда-то значительно дальше, чем в Хаунслоу-хит.

Однако дело не ограничивается перепиской только между Уиллом и Гарри: у двери мистера Уорингтона появляется хихикающая девица, и Гамбо приближается к своему господину с белым треугольником в черных пальцах.

Гарри немедленно догадывается, что это такое.

– Записочка! – стонет он.

Молинда приветствует своего Энрико, и т. д., и т. д., и т. д. В эту ночь она не смежила глаз, и прочее, и прочее, и прочее. Хорошо ли спалось Энрико в родовом замке его предков? Und so weiter, und so weiter [351] . Пусть он больше никогда не «сорится» и не будет «таким злым». Kai ta Loipa [352] . Нет, я не стану цитировать это письмо дальше. А таблички, некогда золотые, что вы теперь, как не увядшие листья? Где фокусник, который преображал вас, и почему исчез ваш блеск?

Достоинство мистера Уорингтона не позволяло ему оставаться в Каслвуде после его легкого недоразумения с кузеном Уиллом, и он написал величественное письмо милорду, объясняя, что произошло. Так как он призвал преподобного Сэмпсона просмотреть эту эпистолу, она, вероятно, не содержала ни одного из тех капризов правописания, которыми столь изобиловала его обычная корреспонденция в тот период. Он объяснил бедняжке Марии, что подбив глаз и расквасив нос столь близкому родственнику хозяина дома, он никак не может дольше оставаться под его кровом, и она была вынуждена согласиться, что при подобных обстоятельствах ему все-таки лучше уехать. Разумеется, прощаясь с ним, она проливала обильные слезы. Он поедет в Лондон и увидит там более юных красавиц, но не найдет ни одной, – ни одной! – которая бы любила его так, как Мария, его Мария. Боюсь, что, расставшись с ней, он не испытал особого горя. Более того, он очень повеселел, едва каслвудский мост остался позади, и пустил своих лошадей такой резвой рысью, что они делали не меньше девяти миль в час. Всю дорогу он пел, кивал хорошеньким девушкам у обочины, потрепал миленькую служанку по щеке, – нет, неутешная тоска его не терзала. По правде говоря, ему не терпелось вернуться в Лондон, блистать в Сент-Джеймском дворце или в Ньюмаркете, – словом, там, где собиралась золотая молодежь. Он уже вкусил от радостей лондонской жизни, и танбриджское общество, сплетничающие дамы и их карточные вечера теперь его совсем не прельщали.

К тому времени, когда он вновь добрался до Лондона, от сорока четырех фунтов, которые, как мы знаем, были у него в Танбридже, не осталось почти ничего, и нужно было изыскать средства на дальнейшие расходы. Но это его не смущало. Ведь в его распоряжении были две суммы по пять тысяч фунтов каждая, положенные на его имя и на имя его брата. Он возьмет сколько будет надо достаточно только полосы везенья в игре, и он все возместит. Но он должен жить, как приличествует его положению, и необходимо втолковать госпоже Эсмонд, что джентльмен его ранга не может поддерживать знакомства с равными себе и блистать в обществе на жалкие двести фунтов в год.

Мистер Уорингтон снова поселился в «Бедфорде», но ненадолго. Он начал подыскивать достойное жилище неподалеку от королевского дворца и избрал квартиру на Бонд-стрит, где и обосновался с Гамбо, лошадей же поставил в конюшню неподалеку. Затем ему потребовались услуги портных, торговцев материями и башмачников. Не без некоторых угрызений он снял траур и надел шляпу с галунами и расшитый золотом камзол. Гамбо уже постиг столичные тонкости парикмахерского искусства, и припудренные светлые локоны мистера Уорингтона выглядели столь же модно, как у самого изысканного щеголя на ПэлМэл. Он появился на Кругу в Хайд-парке в собственном фаэтоне. Слухи о его сказочном богатстве достигли Лондона задолго до него самого, и баловень судьбы из Виргинии возбуждал немалое любопытство.

В ожидании того времени, когда ему можно будет баллотироваться по всем правилам, лорд Марч записал нашего юного друга в клуб в кофейне Уайта как знатного джентльмена из Америки. Свет еще не начал съезжаться в Лондон, но молодому человеку двадцати одного года от роду, с карманами, набитыми деньгами, не обязательно ждать начала сезона, чтобы жить в свое удовольствие, а Гарри твердо решил наслаждаться жизнью.

И он распорядился, чтобы мистер Дрейпер продал на пятьсот фунтов его ценных бумаг. Что бы сказала его бедная мать, знай она, что молодой расточитель уже начал проматывать отцовское наследство? Он обедал в ресторации, он ужинал в клубе, где Джек Моррис, не скупясь на самые жаркие хвалы, познакомил, его с джентльменами, находившимися тогда в столице. Он вкушал от жизни, от молодости, от наслаждений – чаша была полна до краев, и пылкий юноша жадно припал к ней. Видите ли вы далеко-далеко на западе благочестивую вдову, молящуюся за сына? Под деревьями Окхерста нежное сердечко тоже, может быть, бьется для него. Когда Блудный Сын предавался буйному веселью, разве его не ждали любовь и прощение?

Среди неизданных писем покойного лорда Орфорда есть одно, которое нынешний их издатель, мистер Питер Каннингем, не включил в сборник, возможно, усомнившись в его подлинности. Я и сам видел среди уорингтоновских бумаг только его копию, сделанную аккуратным почерком госпожи Эсмонд с пометкой: «Рассказ мистера X. Уолпола о пребывании моего сына Генри в Лондоне и о баронессе Тэшер. Написано ген. Конвею».

«Арлингтон-стрит, вечером в пятницу.

Я на день-другой, мой милый, прервал свои молитвы богородице Строберрийской. Разве не простоял я перед ней на коленях все три последние недели и разве мои бедные суставы не терзает ревматизм? Мне пришла охота побывать в Лондоне, посетить Воксхолл и Раниле, quoi [353] ? Ведь могу же и я немножко поиграть, как другие престарелые младенцы? Предположим, после столь долгого пребывания на стезе добродетели меня потянуло на пироги с пивом, ужли ваше преподобие скажет мне – «нет»? Джордж Селвин, Тони Сторер и ваш покорный слуга сели под вечер в Вестминстере в лодку… во вторник? Нет, во вторник я был у их светлостей герцога и герцогини Норфолкских, только что прибывших из Танбриджа. Так в среду. Откуда мне знать? Разве не упился я до бесчувствия у Уайта целой пинтой лимонада?

Норфолки развлекали меня во вторник рассказами о юном дикаре – ирокезе, чоктау или виргинце, который наделал последнее время некоторого шуму в нашем уголке земного шара. Это отпрыск бесславного семейства Эсмондов-Каслвудов, в котором все мужчины – игроки и моты, а все женщины… ну, я не стану писать этого слова из опасения, что леди Эйлсбери заглядывает через твое плечо. Я слышал от отца, что оба покойных лорда состояли у него на жалованье, и последний из них, красавчик времен королевы Анны, был возведен из виконтов в графы благодаря заслугам и ходатайству его прославленной старой сестрицы, Бернштейн, ранее Тэшер, урожденной Эсмонд – так* же в свое время знаменитой красавицы и фаворитки старого Претендента. Она продала его тайны моему папеньке, который уплатил ей за них, и, забыв о своей любви к Стюартам, перешла на сторону августейшего Ганноверского дома, ныне над нами царствующего. «Неужели Хоресу Уолполу не надоест сплетничать?» – говорит твоя жена из-за твоего плеча. Целую ручки вашей милости. Я нем. Бернштейн воплощение добродетели. У нее не было никаких веских причин выходить за капеллана своего отца. Ведь столько знатных особ отлично обходилось без брака. Она не стыдилась быть миссис Тэшер и взяла себе во вторые мужья немецкого барончика, которого никто за пределами Ганновера не видел. Ярмут не питает к ней злобы. Есфирь и Астинь – добрые подруги и все лето в Танбридже по мере сил обманывали друг друга за карточным столом.

«Но при чем тут ирокез?» – спрашивает ваша милость. Ирокез тоже был в Танбридже и играл в карты, возможно, не передергивая, но без конца выигрывая. Говорят, что он обчистил лорда Марча не на одну тысячу – лорда Марча, который пролил столько крови, рассорился со всеми, дрался со всеми, охотился со всеми, влюблял в себя всех чужих жен, исключая жену мистера Конвея и не исключая ее нынешнего величества, графини Англии, Шотландии, Франции и Ирландии, королевы Вальмодена и Ярмута, да хранит ее небо на радость нам.

Ты знаешь этого плюгавого мерзавца de par le monde [354] , некоего Джека Морриса, который шныряет по всем лондонским домам. Когда мы были в Воксхолле, мистер Джек кивнул нам из-под подбородка миловидного юнца, на руку которого он опирался и которого соблазны сада, по-видимому, приводили в неистовый восторг. Господи, как упоенно он глазел на фейерверк! Боги, как он рукоплескал гнуснейшей накрашенной певичке, чей визг немилосердно терзал мои уши. Грошовая нитка бус и яркая тряпка в земле ирокезов – великие сокровища, и наш дикарь был совсем ослеплен таким великолепием.

Кругом зашептались, что это тот самый Счастливчик. Накануне у Уайта он самым благородным образом выиграл у Рокингема и моего драгоценного племянника триста гиней, а теперь вопил и бесновался, очарованный музыкой, так что смотреть было приятно. Я не люблю кукольных представлений, но я очень люблю водить на них детей, мисс Конвей! Шлю вашей милости нижайший поклон и, надеюсь, мы как-нибудь вместе отправимся посмотреть Кукол.

Когда певичка сошла со своего трона, Джек Моррис во что бы то ни стало возжелал представить ей моего виргинца. Я увидел, как он покраснел до ушей и отвесил ей весьма изящный поклон, какого я никак не ждал от обитателя вигвама, а засим, как мне кажется, дикарь и дикаресса удалились вместе.

Всего за три часа до этого мои спутники съели и выпили так много, что в Воксхолле они непременно пожелали скушать цыплят с пуншем, после чего Джордж уснул, а мне за мои грехи вздумалось рассказать Тони Стореру wo, что я знал о милом семействе виргинца, и, в частности, кое-какие подробности о бершнтейновских похождениях, а также историю еще одной пожилой красотки, ее племянницы, некоей леди Марии, которая была au mieux [355] с покойным принцем Уэльским. Что я сказал? Да меньше половины того, что мне было известно, и, разумеется, не больше десятой доли того, что я намеревался сказать, но кто тут бросается на нас, как не наш дикарь, на этот раз совсем уж багровый и в полной боевой раскраске! Оказывается, он пил огненную воду в соседней ложе!

Дикарь сдвигает шляпу на затылок, хватается за рукоятку шпаги и осведомляется, кто из джентльменов чернил его родных. Так что я вынужден был попросить его не поднимать такого шума и не будить моего друга мистера Джорджа Селвина. И я добавил: «Уверяю вас, сэр, я понятия не имел, что вы находитесь неподалеку, и приношу вам самые искренние извинения».

Вняв этим миролюбивым словам, гурон выпустил томагавк, не без изящества отвесил поклон и сказал, что, разумеется, ничего, кроме извинения, он от джентльмена моего возраста (merci, Monsieur [356] ) требовать не может. Услышав же фамилию мистера Селвина, он еще раз поклонился а сообщил, что имел к нему письмо от лорда Марча, которое, к несчастью, потерял. Выяснилось, что Джордж вкупе с Марчем предложил его в члены клуба, и, без сомнения, эти три агнца остригут друг друга наголо. А тем временем мой умиротворенный дикарь сел за наш стол и утопил томагавк в еще одной чаше пунша, которую эти господа обязательно пожелали заказать. Помилуй бог! Уже одиннадцать, и вот идет Бенсон с моей овсяной кашкой.

X. Уолпол.

Высокородному Г. С. Конвею».

Глава XLI. Карьера мота

Во времена Гарри Уорингтона люди все еще усердно старались определить соотношение литературных достоинств древних и новых авторов (не то чтобы наш юный джентльмен особенно интересовался этим спорой), и ученые мужи, а вслед за ними и свет, почти все отдавали предпочтение первым. Новые авторы тех дней стали древними в наши, и мы сегодня рассуждаем о них так же, как наши внуки через сто лет будут судить о нас. Что же до вашей книжной премудрости, о почтенные предки (хотя, бесспорно, среди вас вы можете числить могучего Гиббона), то, мне кажется, вы признаете себя побежденными – я мог бы указать на двух-трех профессоров в Кембридже и Глазго, которые лучше осведомлены в греческом языке, чем все университеты в ваше время, включая и афинский, если такой тогда имелся. В естественных же науках вы продвинулись немногим дальше тех язычников, которых в литературе признавали выше себя. А нравы общественные и частные? Какой год лучше – нынешний 1858-й или его предшественник сто лет назад? Господа, заседающие в дизраэлевской палате общин, есть ли У каждого из вас своя цена, как в дни Уолпола и Ньюкасла? Или же (это весьма щекотливый вопрос!) почти все вы ее уже получили? Дамы, я не скажу, что ваше общество – это общество весталок, но хроники столетней давности содержат такое количество скандальнейших историй, что вам надо благодарить небо, судившее вам жить в не столь опасные времена. Нет, я искренне верю, что и мужчины и женщины стали теперь лучше. И не только Сусанны встречаются чаще, но старцы далеко не так порочны. Приходилось ли вам слышать о таких книгах, как «Кларисса», «Том Джонс», «Родерик Рэндом», о полотнах, изображающих людей, жизнь а общество, современные их авторам? Предположим, мы описали бы поступки таких мужчин и женщин, как мистер Ловлас, леди Белластон или та поразительная «знатная леди», которая одолжила свои мемуары автору «Перегрина Пикля». О, целомудренная матрона, имя которой – Девятнадцатый Век, как она возмутилась бы, как покраснела! С какими возгласами негодования выбежала бы из комнаты, приказав барышням удалиться, и потоп попросила бы мистера Мьюди больше ни поя каким видом не присылать ей книг этого ужасного сочинителя!

Вам пятьдесят восемь лет, сударыня, может быть, вы так мнительны, что кричите, когда вам еще никто не причинил боли, когда никто даже не думал оскорбить вашу милость. И ведь может быть также, что искусство романиста терпит ущерб из-за узды, которую на него налагают, подобно тому как многие честные и безобидные статуи в соборе Святого Петра и в Ватикане обезображены мишурными одеяниями, под которые старухи в сутанах упрятали их прекрасные мраморные члены. Но в вашем жеманстве есть резон. Как и в государственной цензуре. Страница может содержать нечто опасное для bonos mores [357] . Бери же ножницы, цензор, и вырежь крамольный абзац! Нам остается только смириться. Деспот Общество издал свой августейший указ. Нам может казаться, что статуя выглядела бы куда прекраснее без одеяния, мы можем доказывать, что мораль только выиграла бы, будь нам позволено продекламировать всю басню. Прочь его – и ни слова! Мне не доводилось видеть в Соединенных Штатах фортепиано в панталончиках из плоеного муслина на ножках, но не сомневайтесь: муслин скрывал не только красное дерево, но и звуки, приглушал музыку, пианист переставал играть.

К чему подводит нас эта прелюдия? Я думаю о Гарри Уорингтоне, эсквайре, в его лондонской квартире на Бонд-стрит, и о жизни, которую он и многие светские повесы вели в те времена, и о том, что так же не могу познакомить с ними мою очаровательную юную читательницу, как не может леди Чопоринг повезти свою дочь в Креморнский сад в обычный вечер. Дражайшая мисс Диана! (Пф! Я знаю, вам тридцать восемь лет, хотя вы так дивно робки и стараетесь внушить нам, будто только-только перестали обедать в детской и носить переднички.) Когда ваш дедушка был молодым человеком, членом клуба, собиравшегося у Уайта, обедал у Понтака, вкушал яства Браунда и Лебека, ездил в Ньюмаркет с Марчем и Рокингемом и поднимал бокал за первых красавиц Англии вместе с Гилли Уильямсом и Джорджем Селвином (и не понимал шуток Джорджа, которые, впрочем, заметно выдохлись после укупорки) – почтенный старец вел тогда жизнь, о которой ваша благородная тетушка (чье перо начертало «Легенды Чопоринга, или Прекрасные плоды фамильного древа») не обмолвилась ни словом.

Это было до того, как ваша бабушка обзавелась теми серьезными взглядами, которыми славилась, когда доживала свой век в Бате, до того как она остепенилась, а полковник Тибболт женился на мисс Лай, дочери богатого мыловара. Когда ее милость была молода, она кружилась в том же вихре удовольствий, что и весь высший свет. В ее доме на Хилл-стрит по вечерам в среду и воскресенье ставилось не менее десяти карточных столов (исключая то недолгое время, когда двери Раниле были открыты и в воскресенье). Каждый вечер она играла в карты по восемь, девять, десять часов. Как и весь свет. Она проигрывала, она выигрывала, она мошенничала, она закладывала свои драгоценности – и кто знает, чего бы еще она ни заложила, лишь бы найти средства продолжать игру. А дуэль после ужина в «Голове Шекспира» в Ковент-Гардене между вашим дедом и полковником Тибболтом, когда они обнажили шпаги и скрестили их без свидетелей, если не считать сэра Джона Скруби, который валялся под столом мертвецки пьяный? Их поединок прервали люди мистера Джона Фильдинга, и вашего деда, раненого, отнесли домой на Хилл-стрит в портшезе. Поверьте мне, эти напудренные джентльмены в кружевных манжетах, столь изящно выворачивающие носки своих туфель с пряжками, вели себя ужасно. Шпаги обнажались ежеминутно, бутылки осушались одна за другой, ругательства и божба обильно уснащали беседу. Эти искатели удовольствий, еле держась на ногах, для потехи кололи шпагами и калечили трактирных служителей и городских сторожей, избивали носильщиков портшезов, оскорбляли мирных обывателей. Вы, разумеется, бывали в Креморне с надлежащими «поручителями»? А вы помните, какими были наши столичные театры тридцать лет назад? Вы были слишком добродетельны, чтобы присутствовать на спектаклях. Ну, так вы и понятия не имеете, что делалось в театральных залах, что делалось в зеленых ложах, перед которыми играли Гаррик и миссис Причард! И я, думая о моих детях, исполняюсь благодарности к удалившемуся на покой великому актеру, который первым очистил театр от этого позора. Нет, сударыня, вы ошибаетесь: я не чванюсь своей высокой нравственностью. Я не утверждаю, что вы от природы выше и лучше своей бабушки в дни ее буйно нарумяненной, азартной, бессонной, головокружительной юности или даже бедняжки Полли Фогл, которую только что арестовали за кражу в лавке, – сто лет назад ее за это повесили бы. Нет, я лишь полон смиренной благодарности, что меня в нынешнем веке окружает меньше соблазнов, хотя мне и этих более чем достаточно.

А потому, если Гарри Уорингтон ездит в Ньюмаркет на октябрьские скачки и проигрывает там свои деньги или приумножает их, если он пирует с друзьями в «Голове Шекспира» или в «Голове Бедфорда», если он обедает у Уайта, а потом играет в макао или ландскнехт, если он дерется на кулаках с ночным сторожем и попадает на съезжую, если он на краткое время превращается в повесу и шалопая, я, зная слабость человеческую, ничуть не удивляюсь и, памятуя о собственных недостатках, не собираюсь быть неумолимо строгим к недостаткам ближнего моего. В отличие от мистера Сэмпсона: тот в своей часовне в Лонг-Акре свирепо бичевал порок, не давал пощады Греху, яростно поносил Божбу в самых крепких выражениях, повергал Пьянство ниц и попирал ногой бесчувственную скотину, валяющуюся в канаве, обличал Супружескую Неверность и побивал ее камнями нескончаемой риторики – а после службы шел обедать в «Звезду и Подвязку», варил пунш для Гарри и его приятелей в «Голове Бедфорда» или садился играть в вист на квартире у мистера Уорингтона, а может быть, у лорда Марча, – короче говоря, там, где мог найти ужин и избранное общество.

Однако мне часто кажется, что на лондонскую жизнь мистера Уорингтона я, возможно, смотрю с той суровостью и придирчивостью, с какой вообще отношусь к нему, – ведь его поведение не вырвало у меня ни единого слова добродетельного негодования, а если оно не было предосудительным, то я, бесспорно, слишком уж к нему строг. О Правдивость, о Красота, о Скромность, о Благожелательность, о Чистота, о Нравы, о Краснеющая Стыдливость, о Слащавость – с больших, только с больших букв пишу я ваши славные наименования! О Чопорность, о Жеманство! Как посмею я сказать, что молодой человек был молодым человеком?

Несомненно, милая барышня, я черню мистера Уорингтона в свойственной мне бессердечной манере. И в доказательство – вот письмо из уорингтоновского архива от Гарри его матушке, в котором нет ни единого слова, позволяющего заподозрить, будто он вел тогда бурную жизнь. А подобное письмо от единственного сына любящей и образцовой родительнице, конечно же, содержит одну только правду.

«Бонд-стрит, Лондон,

25 октября 1756 года.

Милостивая государыня!

Я беру перо, дабы сообщить, что ваше досточтимое послание, прибывшее 10 июля с виргинским пакетботом, было переслано сюда нашим бристольским агентом и благополучно получено, и я восхищен, что виды на урожай столь хороши. Туллий говорит, что сельское хозяйство есть благороднейшее из занятий, и как прекрасно, когда оно еще и прибыльно.

Со времени моего последнего письма с Танбриджских вод случились одно-два проишествия [358] , о которых мне следует известить мою досточтимую матушку. Наше общество разъехалось оттуда в конце августа, с началом охоты на куропаток. Баронесса Бернштейн, чья доброта ко мне оставалась неизменной, отбыла в Бат, где обычно она проводит зиму, сделав мне весьма приятный подарок, банкноту в пятьдесят фунтов. Я поехал обратно в Каслвуд верхом с преп. мистером Сэмпсоном, чьи наставления нахожу безценишими, и моей кузиной леди Марией [359] . По дороге я посетил моих добрых друзей, полковника Ламберта и его супругу в Окхерст-Хаусе, и они посылают моей досточтимой матушке сирдешные поклоны. С грустью узнал, что младшая мисс Ламберт хворает и ее родители очень встревожены.

В Каслвуде, как ни печально, пребывание мое было кратким из-за ссоры с кузеном Уильямом. Этот молодой человек наделен необузданными страстьями и, увы, привержен горячительным напиткам, и уж тогда совсем перестает сдерживаться. Мы поспорили по пустякам, из-за лошади, разгорячились, и он хотел нанести мне удар, чего внук моего деда и сын моей досточтимой матушки снести не мог. Я тоже ударил, и он повалился на пол, и его почти бесчувств отнесли в спальню. Утром я послал справиться о его здоровье, но, не получив от него больше никаких известий, отправился в Лондон, где и нахожусь с тех пор почти безотлучно.

Зная, что вам будет приятно, если я побываю в Кембриджском унирсете, где учился мой дорогой дедушка, я недавно отправился туда в обществе некоторых моих друзей. Мы ехали через Хартфоршир, и я спал в Уэре на знаменитой кровати. В Кембридже как раз начинались занятия. Я видел студентов в мантьях и шапочках и съездил посмотреть знаменитое Ньюмаркетское поле, где как раз устраивались скачки – лошадь моего друга лорда Марча Ключица от Резака пришла первой и выиграла большой приз. День был очень интересный – жоккеи, лошади и все прочее. Нам дома такое и не снилось. Парри заключались направо и налево, и богатейшие вельможи тут якшаются со всяким сбородом и все бьются об заклад друг с другом. Кембридж мне очень нравится, и особенно часовня в Кинг-Колледже с ее пышной, но изячной готтикой.

Я выезжал в свет и был избран членом клуба у Уайта, где познакомился с самыми знатными джентльменами. Среди моих друзей назову Рокингема, Карлейля, Орфорда, Болинброка и Ковентри – они все лорды, и меня с ними познакомил милорд Марч, про которого я уже писал раньше. Леди Ковентри очень красивая женщина, но худая. Все дамы тут красятся, и старые и молодые, так что если вы с Маунтин и Фанни хотите быть совсем по моде, мне надо будет прислать вам румяна. И тут все играют в карты – в каждом доме на каждом званом вечере ставится восемь, а то и десять карточных столов. Плохо только, что не все играют честно, а иные так и не расплачиваются честно. Ну, и мне тоже приходилось садиться за карты, и я своими глазами видел, как некоторые дамы без всякого стеснения забирали все мои фишки!

Как-то на днях мой друг мистер Вулф, когда его полк, двадцатый полк, был на смотру в Сент-Джеймском парке, сделал мне честь представить меня его королевскому высочеству главнокомандующему, и он был со мной очень милостив. Такой толстый веселый принц, простите мне мою вольность, а его манера держаться напомнила мне злосчастного генерала Брэддока, с которым, на свое горе, мы познакомились в прошлом году. Когда ему назвали мою фамилию и сообщили, что милый Джордж участвовал в злополучном походе Брэддока и пал на поле брани, он долго со мной разговаривал – спрашивал, почему такой молодой человек, как я, не служит. И еще, почему я не поехал к прусскому королю, великому полководцу, чтобы принять участие в одной-двух кампаниях: ведь это же было бы лучше, чем шляться в Лондоне по раутам и карточным вечерам. Я сказал, что с радостью поехал бы, но что я теперь единственный сын и, хотя матушка на время меня отпустила, мое место с ней в нашем виргинском поместье. Генерал Брэддок, сказал его высочество, писал сюда о преданности госпожи Эсмонд, и он будет рад быть мне полезным. Потом мы с мистером Вулфом были приняты его высочеством в его резиденции на Пэл-Мэл. Мистер Вулф, хотя он еще совсем молод, служил во время шотландской кампании под командой его высочества, которого мистер Демпстер у нас дома так горячо любит. Да, конечно, он был излишне суров, если только можно быть излишне суровым с мятежниками.

Мистер Дрейпер перевел половину ценных бумаг, принадлежавших моему покойному папеньке, на мое имя. Вторая же половина должна оставаться в ведении душеприказчиков, пока вне всяких сомнений не подтвердится наша горькая потеря, а я бы правую руку отдал, лишь бы она не подтвердилась. Ах, милая матушка! Не проходит дня и даже часа, когда бы я не вспоминал о нем. Я часто сожалею, что его тут нет со мной. Мне кажется, что я становлюсь лучше, когда думаю о нем, и был бы счастлив, ради чести нашей семьи, если бы ее здесь представлял он, а не

ваш, милостивая государыня, послушный и любящий сын

Генри Эсмонд-Уорингтон.

P. S. Я похож на ваш прекрасный пол, который, как говорят, всегда о самом главном пишет в поскритуме. Мне следует рассказать вам об особе, которой отдано мое сердце. Я напишу об этом после, спешить ведь некуда. А пока скажу только, что она самого благородного происхождения и ее семья не уступает в знатности нашей».

«Кларджес-стрит, Лондон,

23 октября 1756 года.

Мне кажется, любезная сестра, что хоть родство между нами и близкое, мы всегда были далеки друг от друга, если вспомнить поэта, которого так любил ваш незабвенный отец. Когда вы увидели свет в наших Западных Владениях, моя мать была, конечно, много моложе матери Исаака, но я-то уже годилась вам чуть ли не в бабушки. И хотя она отдала вам все, что у нее было, включая и ту малую толику любви, которая должна была бы принадлежать мне, все же мы можем обойтись и без любви, если положимся на доброжелательность друг друга, а я ведь имею некоторое право на ваши добрые чувства, как ради вашего сына, так и ради вашего отца, которого я любила и ставила выше всех мужчин, каких мне довелось знать в этом мире, – он превосходил почти всех, хотя и не нашел в нем славы. Но среди тех, кто нашел ее, – а я видела таких немало, – почти никто, поверьте, не мог сравниться с мистером Эсмондом умом и сердцем.

Будь мы с вами ближе, я могла бы вам кое-что посоветовать касательно знакомства вашего юного джентльмена с Европой, а вы бы последовали моим советам или пропустили бы их мимо ушей, как делается в этом мире. Но, во всяком случае, вы могли бы сказать потом: «А она советовала правильно, и послушай Гарри госпожу Беатрису, ему было бы лучше». Любезная сестра, вы не могли знать, а я, кому вы никогда не писали, не могла вас предостеречь, но, приехав в Англию, в Каслвуд, ваш сын нашел там только дурных друзей, если не считать старой тетки, о которой уже пятьдесят лет говорят и рассказывают всякие скверности – и, возможно, не без основания.

Я должна сказать матери Гарри то, что ее, без сомнения не удивит: он нравится почти всем, с кем его сводит судьба. Он воздержан на язык, щедр, смел как лев и держится с гордым достоинством, которое очень ему идет. Вы сами знаете, красив он или нет, и я люблю его нисколько не меньше оттого, что он не острослов и не умник, – мне никогда не были по душе господа, которые звезды с неба хватают, настолько они умнее своих ближних. Прославленный друг вашего отца мистер Аддисон мне казался поверхностным педантом, а его прихвостень сэр Дик Стиль был противен и пьяный и трезвый. А ваш мистер Гарри (revenons a lui [360] ) звезд с неба, несомненно, не хватает. В книжной премудрости он осведомлен не больше любого английского лорда и нисколько от этого в моем мнении не теряет. Если небеса не скроили его по этой мерке, то ничего ведь не поделаешь.

Памятуя, какое положение он займет в колонии по своем возвращении, а также знатность его рода, должна сказать вам, что его средств недостаточно для того, чтобы жить как ему подобает, а из-за ограниченности своих доходов он может наделать больше долгов, не находя иных возможностей и начав мотать, что от природы ему не свойственно. Но он не хочет отставать от своих приятелей, а между нами говоря, вращается он сейчас в обществе избраннейших повес Европы. Он боится уронить честь своего рода и требует жареных жаворонков и шампанского, тогда как с удовольствием пообедал бы говядиной и пивом. И судя по тому, что он мне рассказывал, – он ведь очень naif [361] , как говорят французы, – дух этот и высокое о себе мнение укрепляла в нем его маменька. Мы, женщины, любим, чтобы наши близкие блистали, хотя нам и не нравится платить за это. Хотите ли вы, чтобы ваш сын занял видное место в лондонском обществе? Тогда, по крайней мере, утройте его содержание, а его тетка Бернштейн (с соизволения его достопочтенной матушки) также кое-что добавит к назначенной вами сумме. Иначе он растратит то небольшое состояние, которым, как я узнала, он располагает сам, а ведь стоит мальчику начать manger [362] , и от булки скоро не останется ни крошки. С божьего соизволения, я смогу кое-что оставить внуку Генри Эсмонда после моей смерти, но сбережения мои невелики, а пенсия, пожалованная мне моим милостивым монархом, кончается с моей смертью. Что до feu [363] мосье де Бернштейна, то он не оставил после себя ничего, кроме долгов, – придворные чины ганноверского двора его величества получают весьма скудное жалованье.

Дама, которая в настоящее время пользуется большим доверием его величества, весьма расположена к вашему мальчику и не преминет обратить на него милостивое внимание нашего государя. Его высочеству герцогу он уже был представлен. Если уж ему суждено жить в Америке, то почему бы мистеру Эсмонду-Уорингтону не возвратиться туда губернатором Виргинии и с титулом? Надеюсь, что так оно и будет.

А пока я должна быть с вами откровенной и сообщить, что он, боюсь, связал себя очень глупым обещанием жениться. Брак со старухой даже ради ее денег – глупость едва ли простительная, игра ne valant queres la chandelle [364] , как не раз заверял меня господин Бернштейн, пока еще был жив, и я верю ему, бедняге! Но жениться на старухе без денег только потому, что ты дал слово, – это, на мой взгляд, безумие, на которое способны только желторотые юнцы, и, боюсь, мистер Уорингтон входит в их число. Не знаю, каким образом и ради чего, но моя племянница Мария Эсмонд escamote [365] у Гарри обещание. Он ничего не знает о ее antecedens [366] , но мне известно все. За последние двадцать лет она пыталась поймать в мужья двадцать человек. Мне все равно, как она выманила у него обещание, но стыд и позор, что женщина сорока с лишком лет играет на чести мальчика и отказывается вернуть ему слово. Она совсем не такая, какой представляется. Ни один лошадиный барышник (так он говорит) его не проведет… но вот женщина!

Я сообщаю вам эту неприятную новость не просто так. Быть может, вы решите приехать в Англию, но я бы на вашем месте была очень осторожной, а главное, очень мягкой, – попытка обуздать его строгостью только раздражит его пылкий нрав. Боюсь, что имение ваше – майорат, и угроза лишить его наследства Марию не испугает. Иначе при ее корыстолюбии она (хотя такой красавчик и очень ей по вкусу) и слышать о нем не захотела бы, окажись он бедняком. Я сделала все, что могла, и даже больше, чем допустимо, лишь бы расстроить этот брак. А что именно, я предпочту не доверять бумаге, но ради Генри Эсмонда я остаюсь искренним другом его внука и, сударыня,

вашей преданной сестрой. Беатрисой, баронессой де Бернштейн.

Миссис Эсмонд-Уорингтон. Каслвуд. Виргиния».

На обороте этого письма почерком госпожи Эсмонд написано:

«Письмо моей сестры Бернштейн, полученное вместе с письмом Генри 24 декабря, по получении какового было решено, что мой сын должен немедля возвратиться домой».

Глава XLII. Fortunatus nimium [367]

Хотя Гарри Уорингтон был исполнен решимости сдержать злополучное обещание, которое вырвала у него кузина, мы льстим себя надеждой, что благосклонный читатель не составит о нем совсем уж дурного мнения, вообразив, будто молодой человек радовался этой помолвке и не расторгнул бы ее с восторгом, если бы мог. Весьма вероятно, что и беднягу Уилла он проучил не без задней мысли, рассуждая примерно так: «Семья теперь, конечно, со мной рассорится. В этой ссоре Мария, возможно, станет на сторону брата. Я, разумеется, откажусь принести извинения или как-либо иначе загладить случившееся. Тогда Уилл, пожалуй, пошлет мне вызов, а ведь он мне не противник. Вражда ожесточится, наша помолвка будет расторгнута, и я вновь стану свободным человеком».

Вот так наш простодушный Гарри заложил свою мину и поджег фитиль. Однако вскоре выяснилось, что взрыв никакого вреда не причинил, если не считать того, что Уильям Эсмонд неделю ходил с распухшим носом и синяком под глазом. Вызова своему кузену Гарри Уорингтону он не послал, а потому не убил Гарри и не был им убит. Уилл полетел на пол и поднялся с пола. Да и сколько людей поступило бы иначе, будь у них возможность свести счеты втихомолку, так, чтобы не посвящать в это посторонних? Мария отнюдь не встала в ссоре на сторону семьи, а высказалась в пользу своего кузена, как, впрочем, и граф, когда он узнал об этой стычке. Драку начал Уилл, сказал лорд Каслвуд. Это подтверждает капеллан, да и Уилл не первый и не десятый раз, напившись, затевает ссору. Мистер Уорингтон только ответил подобающим образом на оскорбление, и извиняться должен не он, а Уилл.

Гарри заявил, что не примет извинений до тех пор, пока ему не будет возвращена его лошадь или не будет уплачено пари. Про то, как в конце концов разрешился вопрос о пари, в бумагах, которые были в распоряжении автора настоящей хроники, не говорилось ничего, но известно одно: кузены после этого встречались в домах общих знакомых неоднократно и без членовредительства.

Вначале старший брат Марии был очень не прочь, чтобы его сестра, остававшаяся незамужней столько лет, в течение которых грязь и репьи, прорехи и пятна, естественно, все больше лишали ее одежды былой белизны, вступила наконец в брак, каким бы ни был жених. А если он окажется джентльменом из Виргинии – тем лучше. Она удалится в его лесной вигвам – и конец всем заботам. Согласно с естественным ходом вещей Гарри переживет свою далеко не молодую невесту и после ее кончины утешится или нет – это уж как он пожелает.

Но, приехав в Лондон и побеседовав с тетушкой Бернштейн, его сиятельство переменил мнение и даже попробовал отговорить Марию от брака, испытывая жалость к юноше, который обречен влачить горестную жизнь из-за глупого обещания, данного в двадцать один год.

Горестную! Но почему? Мария отказывалась понять, почему его жизнь должна стать горестной. Жалость, как бы не так! Что-то в Каслвуде его сиятельство жалость не мучила. Попросту ее братец добывал у тетушки Бернштейн, и тетушка Бернштейн обещала ему кругленькую сумму, если этот брак не состоится. О, она прекрасно понимает милорда, но мистер Уорингтон человек чести, и она ему верит. Засим милорд удаляется в кофейню Уайта или в какое-либо еще из своих излюбленных заведений. Возможно, его сестра слишком точно угадала, о чем беседовала с ним госпожа Бернштейн.

«Итак, – размышляет он, – моя добродетель привела лишь к тому, что юный могок станет добычей других, и я щадил его совершенно напрасно. «Quem Deus vult…» [368] , как там выражался школьный учитель? Не я, так еще кто-нибудь, это ясно, как божий день. Мой брат уже заполучил кусок, милая сестрица намерена проглотить его целиком. А я-то, я-то оберегал у себя в доме его юность и простодушие, играл по маленькой и разыгрывал из себя его ментора и опекуна. Глупец! Я лишь откармливал гуся, чтобы ели его другие! Не так уж много творил я добрых дел на своем веку, и вот – доброе дело, но кому от него польза? Другим! Вот, говорят, раскаяние. Да клянусь всеми огнями и фуриями, я раскаиваюсь только в том, что мог бы сделать и не сделал! Зачем я пощадил Лукрецию? Она только возненавидела меня, а ее муж все равно изведал уготованную ему судьбу. Зачем я отпустил этого мальчика? Чтобы его общипали Марч и прочие, которым это и не нужно вовсе! И это у меня скверная репутация! Это на меня кивают люди и называют распутным лордом! Это со мной умоляют матери своих сыновей не водить знакомства! Pardieu [369] , я ничем не хуже моих ближних, только везет мне меньше, и величайший мой враг – моя же собственная слабость!» Автор этой хроники, приводя тут в виде связной речи то, что граф лишь думал, бесспорно, мог истощить свой кредит у терпеливого читателя, и тому дано полное право не платить доверчивостью по этому чеку. Но разве Тит Ливий с Фукидидом и десяток других историков не влагали в уста своих героев речи, которые, как нам прекрасно известно, те и не думали произносить? Так насколько больше оснований имеем мы, досконально зная характер милорда Каслвуда, рассказывать о мыслях, мелькавших в его мозгу, и запечатлеть их на бумаге! Как? Целая стая волков готова наброситься на ягненка и пообедать им, а голодный матерый охотник будет стоять в стороне и не поживится хотя бы котлеткой? Кого не привела в восторг благородная речь лорда Клайва, которому после его возвращения из Индии поставили в вину несколько вольное обращение с джегирами, лакхами, золотыми мугурами, алмазами, жемчугами и прочим? «Честное слово! – воскликнул герой Плесси. – Когда я вспоминаю, какие у меня были возможности, я не могу понять, почему я взял так мало!»

Чувствительным натурам всегда бывает неприятно рассказывать неблаговидные истории о джентльмене, и делаешь это лишь по принуждению. Вот почему, хотя еще до того, как была написана первая страница этой хроники, я знал, что представлял собой лорд Каслвуд и какого мнения придерживались о нем его современники, я умалчивал о весьма многом и лишь давал понять доверчивому читателю, что этот аристократ не заслуживает наших симпатий. Бесспорно, лорд Марч и другие джентльмены, на которых он сетовал, с такой же легкостью побились бы об заклад с мистером Уорингтонрм на его последний шиллинг и забрали бы этот шиллинг, с какой обглодали бы косточку цыпленка. Да, они использовали бы каждое преимущество, которое давало бы более тонкое знание игры или конфиденциальные сведения о лошадях на скачках. Но ведь так поступают все джентльмены. Зато, играя, они не передергивали, а проигрывая, платили проигрыш.

Госпоже Бернштейн очень не хотелось рассказывать своему виргинскому племяннику подробности, которые не делали чести его родне. Ее даже тронуло то, как граф щадил Гарри, пека юноша гостил в замке, и она была весьма довольна его сиятельством, столь скрупулезно исполнившим ее желания в этом отношении. Однако, когда она разговаривала со своим племянником Каслвудом о намерениях Марии касательно Гарри, граф высказал свое мнение с обычным цинизмом, назвал себя дураком за то, что щадил мальчишку, которого, щади не щади, все равно от разорения не убережешь, напомнил о неоспоримой расточительности юного виргинца, о его приятелях-мотах, о его ночах за карточным столом, о его поездках в Ньюмаркет и осведомился, почему он один не должен ничем попользоваться. Тщетно госпожа Бернштейн говорила о бедности Гарри. Вздор! Ведь он же наследник княжеского имения, которое по праву должно было бы принадлежать ему, Каслвуду, и могло бы поправить дела их разоренной семьи. (По правде говоря, госпоже Бернштейн виргинские владения мистера Уорингтона представлялись куда более обширными, чем они были на самом деле.) Да разве в городе нет ростовщиков, которые будут рады одолжить ему любые суммы под его наследство? Это Каслвуд знал по собственному печальному опыту: он воспользовался их услугами при жизни отца, и проклятая шайка пожирала две трети его жалких доходов. Он говорил с такой беспощадной откровенностью и злобой, что госпожа Бернштейн испугалась за своего любимца и решила предупредить его при первом удобном случае.

В тот же вечер она села писать письмо мистеру Уорингтону, но всю свою жизнь она плохо владела пером и не любила брать его в руки. «Какой толк писать плохо, – говаривала она, – когда столько умных людей делает это хорошо? Но даже в этом случае лучше не писать вовсе». А потому она послала лакея на квартиру Гарри с приглашением выпить у нее чашку чая на следующий день, предполагая тогда же предостеречь его.

Однако наутро она прихворнула и, когда мистер Гарри явился, не смогла его принять. Она провела в затворничестве два дня, а на третий был большой прием. На четвертый же мистер Гарри, в свою очередь, оказался занят. В вихре лондонской жизни какой человек успевает повидать соседа, брат – сестру, школьный товарищ – школьного товарища? И прошло много дней, прежде чем тетушка мистера Уорингтона смогла потолковать с ним по душам, как ей этого хотелось.

Сперва она мягко попеняла ему за расточительность и проказы (хотя на самом деле они казались ей очаровательными), а он ответил, что молодым людям положено перебеситься, и к тому же с большинством своих нынешних приятелей он познакомился, когда сопровождал тетушку, как подобает почтительному племяннику. Затем она после некоторого вступления принялась предостерегать его против его кузена, лорда Каслвуда, а он засмеялся горьким смехом и сказал, что благожелательный свет уже достаточно нарассказал ему про лорда Каслвуда.

– Советовать «не садись играть с ним», когда речь идет о человеке с положением его сиятельства, да и вообще о любом джентльмене, очень неприятно, – продолжала баронесса, – и все же…

– Договаривайте, договаривайте, тетушка! – воскликнул Гарри, и с губ его сорвалось не слишком вежливое словцо.

– Так ты уже играл со своим кузеном? – осведомилась у молодого человека его искушенная в делах света покровительница.

– И проигрывал, и выигрывал, сударыня, – решительно ответил Гарри. – Не мне об этом говорить. Когда мы в Виргинии померимся силами с соседом за бутылкой, колодой карт или на зеленой лужайке, мы не спешим домой рассказывать об этом нашим маменькам. Простите, тетушка, я не это хотел сказать, – и, покраснев до ушей, юноша поспешил поцеловать старую даму. В новом расшитом золотом бархатном костюме, с пышным кружевным жабо, которое очень шло к его свежему лицу и белокурым волосам, он выглядел очень мужественным и красивым. Покидая тетушкин дом, он, как всегда, не поскупился на чаевые ее слугам, толпой высыпавшим в переднюю. День выдался холодный и дождливый, и потому наш юный джентльмен, сберегая белые шелковые чулки, прибыл в портшезе.

– К Уайту! – приказал он, а носильщики рысцой поспешили к заведению, где он проводил теперь почти все свое время.

Наши виргинские друзья вряд ли одобрили бы усердие, с каким он посещал этот приют веселого безделья, но надо отдать должное мистеру Уорингтону: раз начав игру, он сражался как герой. Удача не приводила его в лихорадочное возбуждение, и он сохранял полное хладнокровие, когда ему не везло. Фортуна заведомо склонна изменять игрокам, но сколько людей изменяют Фортуне? В страхе бегут от ее улыбки и покидают ее, хотя она, возможно, и сохранила бы им верность, если бы не их собственное малодушие.

– Черт возьми, мистер Уорингтон! – воскликнул мистер Селвин одобрительно, что с ним бывало очень редко. – Вы заслуживаете выигрыша! Вы смотрите на свою удачу, как истинный джентльмен, и пока она ворожит вам, вы отменно с ней учтивы. Si celares quatit pennas… [370] вы ведь знаете остальное? Ах, нет? Ну, потеря невелика… Вы потребуете карету ее милости и отвесите ей любезный поклон на прощание. А посмотрите, как лорд Каслвуд отдает стаканчик. Кто еще стал бы так сыпать проклятиями, проиграв пять-шесть золотых? Нет, Фортуна поистине непотребная тварь, если собирается расточать свои милости такой скаредной каналье!

– В нашей семье нет каналий, сэр, – замечает мистер Уорингтон. – А милорд Каслвуд принадлежит к ней.

– Я забыл, совсем забыл. Прошу извинить мепя. И поздравляю вас со столь лестным родством, как милорд и мистер Уилл Эсмонд, его братец, – говорит сосед Гарри, беря стаканчик. – Кидаю пять! Одно очко и два! Мое обычное везенье. Virtute mea me involvo [371] . – И он уныло откидывается на спинку кресла.

В этот ли раз мистер Гарри выиграл пятнадцать раз подряд, о чем упоминается в одном из тех писем мистера Уолпола, которые не попали в руки его нынешнего ученого издателя, мне неизвестно, но, во всяком случае, в первые пять-шесть вечеров, которые Гарри провел у Уайта, ему непрерывно везло, и он более чем оправдал свою репутацию Счастливчика. Пятьсот фунтов, забранные из отцовского наследства, умножились в тысячи. Он пополнил свой гардероб, купил великолепных лошадей, давал пышные приемы, делал дорогие подарки, – словом, жил на такую ногу, словно был богаче сэра Джеймса Лоутера и его светлости герцога Бедфордского, и все же пять тысяч фунтов как будто нисколько не убывали. Не удивительно, что он давал, когда давать было так легко, не удивительно, что он был щедр, чувствуя в своем кармане кошелек Фортунатуса. Я говорю «не удивительно», потому что такова была его натура. Другие Фортунаты затягивают завязки своего неистощимого кошеля как можно туже, пьют жидкое пиво и отходят ко сну при свете сального огарка.

Пока удача продолжала улыбаться мистеру Гарри, он не нашел ничего лучше, как узнать у леди Марии, сколько она должна, и уплатил все ее долги до последнего шиллинга. Ее мачехе и сводной сестре, которые терпеть ее не могли, он преподносил великолепные подарки.

– Может быть, тебе стоит постараться и поскорее угодить в тюрьму за долги, а, Уилл? – насмешливо спросил милорд у брата. – Хоть ты и надул его с лошадкой, могок, без сомнения, поторопится тебя выкупить.

И тут мистер Уилл ощутил глубокое раскаяние, – правда, не совсем такое, какое заставило Блудного Сына пасть на колени.

– Черт побери! – простонал он. – Только подумать, что я дал ему вырваться за какие-то жалкие сорок фунтов! Да у него тысячу можно было выдоить, не меньше!

Что до Марии, то эта чистая душа с благодарностью приняла все дары, которые послала ей добрая судьба, и была готова принять их сколько угодно еще. Расплатившись с многочисленными модистками, торговцами и поставщиками, она тут же вновь начала брать в долг. Миссис Бетти, камеристка ее сиятельства, сообщила владельцам модных лавок, что ее госпожа вступает в брак со сказочно богатым молодым джентльменом, а потому они могут открыть миледи неограниченный кредит. Такую историю они слышали уже не в первый раз и, возможно, не слишком ей поверили, но ведь их счета были оплачены! Миледи не помнила зла и милостиво сделала новые заказы даже миссис Пинкотт из Кенсингтона, а когда она объездила магазин шелковых тканей, галантерейную лавку и ювелира и в карете с ней, кроме камеристки, сидел и мистер Уорингтон, указанные торговцы решили, что судьба и правда ей улыбнулась и она прибрала к рукам Счастливчика, хотя, возможно, их несколько удивил вкус жениха, избравшего столь пожилую красавицу. Мистер Блеск с Тэвисток-стрит близ Ковент-Гардена взял на себя смелость лично доставить на квартиру мистера Уорингтона на Бонд-стрит жемчужное ожерелье и золотой игольник, которые тот накануне купил в обществе леди Марии, и спросил, должен ли он, Блеск, оставить их у его чести или послать ее сиятельству с поклоном от его чести. Гарри добавил к ожерелью и игольнику еще кольцо из образчиков, случайно захваченных ювелиром с собой, небрежно распорядился, чтобы счет был прислан ему, и величественно отослал мистера Блеска, который не замедлил удалиться, отвешивая почтительные поклоны не только его чести, но и Гамбо.

Однако и это еще не было концом. Мистер Блеск так угодил юноше, что не прошло и двух-трех дней, как тот подкатил в своем фаэтоне к лавке почтенного ювелира и купил две безделушки для двух молодых барышень, чьих родителей, которые были к нему очень добры, он искренне любил и почитал. «Ах, почему, думал он, – нет у меня ума и поэтического дара, как у моего бедного Джорджа! Тогда бы к этим подаркам я приложил хорошенькие стишки в честь Тео и Этти. Если бы желание и искренняя привязанность могли превратить меня в поэта, то я, конечно, начал бы рифмовать с большой легкостью».

Но поскольку этого не произошло, он призвал на помощь преподобного Сэмпсона и состряпал препроводительную записку вместе с ним.

Глава XLIII, в которой Гарри возносится очень высоко

Итак, мистер Гарри Уорингтон из Виргинии проживал на Бонд-стрит (Лондон, Англия), ни в чем себе не отказывал и распивал лучшие тамошние вина корзину за корзиной. Его титул «Счастливчик» был всеми признан. Свет раскрыл объятия молодому человеку – богатому, красивому, удачливому. И, дорогие мои братья, не следует нам слишком уж громко сетовать на эгоизм света, который ласков с молодыми, красивыми и удачливыми, но хмурится на вас и на меня, кто (предположим это для доказательства нашей мысли) стар, безобразен и самый большой неудачник под солнцем. Если у меня есть право выбирать знакомых и ну, например, в клубе – предпочитать общество остроумного, красивого, хорошо одетого молодого человека с изящными манерами, который меня забавляет, обществу неряшливого, неумытого, мизантропического брюзги или пустоголового болтливого хлыща, то неужели такого права нет у света, то есть у многократно умноженных вас и меня? Гарри пользовался общими симпатиями, потому что он был симпатичен, потому что он был богат, красив, добродушен, благовоспитан, храбр и происходил из хорошей семьи; потому что с веселыми кутилами он пел забористые песни и пил равно забористое вино; потому что с заядлыми охотниками он готов был стрелять и травить любую дичь; потому что с дамами он держался скромно и робко, вспыхивая застенчивым румянцем, а это всегда делает юношу интересным; потому что с людьми более низкого положения он неизменно бывал щедр и старался не доставлять им лишних затруднений. О, разумеется, наш виргинец был очень горд, надменен и величествен, но в те времена, когда различия сословий еще сохраняли полную силу, надменность и холодность с низшими не ставилась джентльмену в упрек. Вспомните, что в те дни государственный секретарь всегда преклонял колени, входя утром к королю с депешами, а помощник государственного секретаря не осмеливался сесть в присутствии своего начальника. Будь я государственным секретарем (а со времен Аддисона среди литераторов это случалось), мне вовсе не понравилось бы падать на колени всякий раз, когда я являлся бы с депешами на аудиенцию. А будь я помощником государственного секретаря, мне вряд ли было бы приятно стоять, пока достопочтенный Бенджамин или достопочтенный сэр Эдвард проглядывают бумаги. Но есть modus in rebus [372] , и всему есть границы: сам я не испытываю особого удовольствия, когда Боб Хроникер, пописывающий лишь при содействии полицейских Икса и Игрека, или Том Помоинг, главный поставщик сплетен для «Хлевских новостей», обходятся со мной как с собратом-литератором, хлопают меня по спине и называют по имени или «стариной».

Все удовольствия, какие только предоставляла столица в зимний сезон 1756/57 года, мистер Уорингтон мог вкушать невозбранно. В моде были оперы, доставлявшие ему лишь умеренное наслаждение. (Эти итальянские оперы служили излюбленной мишенью сатирикам, их объявляли нелепыми, папистскими, бабскими, бессмысленными, а публика тем не менее валила на них валом.) Гостеприимно распахивали свои двери театры – в одном играл Гаррик и миссис Причард, в другом блистала миссис Клайв. В собрания на маскарады и ридотто съезжался весь высший свет, знатные дамы и господа устраивали ассамблеи и званые вечера, которые, впрочем, начинались и кончались картами, но мистер Уорингтон предпочитал им игру у Уайта, потому что игра за клубными столами велась честнее, а ставки были выше.

В один прекрасный день его родич лорд Каслвуд отвез Гарри во дворец и представил его величеству, прибывшему в столицу из Кенсингтона. Но всемилостивейший монарх то ли был недоволен тем, кто представил Гарри, то ли пребывал в дурном настроении по другим причинам. Во всяком случае, король сказал только:

– А! Слышал о вас от леди Ярмут. Лорд Каслвуд (тут он посмотрел на графа и заговорил по-немецки) должен сказать ему, что он слишком много играет. – И с этими словами Защитник Веры повернулся к ним августейшей спиной.

Лорд Каслвуд попятился, напуганный холодностью своего государя.

– Что он сказал? – осведомился Гарри.

– Его величество считает, что ставки у Уайта слишком высоки, и недоволен, – шепнул граф.

– Если мы ему не правимся, так не надо больше здесь бывать, – спокойно заметил Гарри. – Я как-то никогда не считал этого немца истинным королем Англии.

– Тшш! Ради всего святого придержите свой проклятый колониальный язык! – воскликнул милорд. – Здесь и у стен есть уши.

– Ну и что? – спросил Гарри. – Только поглядите на этих людишек! Забавно, черт побери. Минуту назад они все жали мне руку, отвешивали поклоны, сыпали комплиментами, а сейчас шарахаются от меня, как от чумы.

– Дай-ка пожать твою руку, племянник, – сказал широколицый, широкоплечий джентльмен в обшитом красным галуном кафтане и в пышном старинном парике. – Я слышал, что ты говорил. У меня ведь, как и у стен, есть уши. Ну, если другие люди не желают тебе кланяться, дай-ка пожать твою руку. – И незнакомый джентльмен схватил руку Гарри загорелой лапищей. Глаза и нос у тебя совсем как у покойного брата. Только, как погляжу, вы на вашем острове растете худыми и поджарыми. Я твой дядя, мой мальчик. Сэр Майлз Уорингтон. Милорд меня знает.

Лицо милорда выразило испуг и как-то все пожелтело.

– Да, милый Гарри. Это ваш дядя по отцу сэр Майлз Уорингтон.

– Мог бы навестить нас в Норфолке, чем болтаться в Танбридже и валять дурака, э, мистер Уорингтон? Или ты называешь себя мистером Эсмондом? говорил баронет. – Старушка ведь называет себя госпожой Эсмонд, верно?

– Моя мать не стыдится имени своего отца, как и я, дядюшка, – гордо ответствовал мистер Гарри.

– Хорошо сказано, мой мальчик. Приходи-ка съесть кусочек жареной баранины у леди Уорингтои на Хилл-стрит в три часа… то есть если можешь обойтись разок без своих подвигов у Уайта. Милорд Каслвуд, не делайте таких испуганных глаз! Я не сплетник.

– Я… я не сомневаюсь, что сэр Майлз Уорингтон всегда поступает как джентльмен! – ответил милорд в большом смущении.

– Вот именно, – проворчал баронет, поворачиваясь на каблуках. – Ну, молодой человек, ровно в три, и помни – хорошее баранье жаркое никого не ждет. Ну, вылитый отец! Господи помилуй, как мы с ним тузили друг друга! Он был поменьше меня, ну и, конечно, помоложе, а верх надо мной брал не раз и не два. Только как будто угодил под башмак, когда женился, и госпожа Эсмонд хорошо его вышколила у себя на острове. Ведь Виргиния – остров? Разве она не остров?

Гарри засмеялся и ответил:

– Нет.

На что баронет заявил добродушно:

– Ну, остров, не остров, а ты приходи и потолкуй об этом с леди Уорингтон. Уж она-то знает, что остров, а что нет.

– Дорогой мистер Уорингтон, – сказал милорд умоляюще, едва баронет отошел. – Мне незачем объяснять вам, что в столице у каждого человека есть враги, а сплетников и клеветников тут еще больше. Я никогда ничего не говорил вам про сэра Майлза Уорингтона именно потому, что знаком с ним и между нами произошло некоторое недоразумение. Если он позволит себе какие-нибудь нелестные замечания по моему адресу, выслушивайте их cum grano [373] и помните, что они исходят от врага.

Затем лорд Каслвуд и Гарри покинули королевские апартаменты и вышли на Сент-Джеймс-стрит. Явившись к Уайту, последний обнаружил, что новости о холодном приеме, оказанном ему при дворе, его опередили. Король повернулся спиной к Гарри. Король недоволен его фавором у фаворитки. Гарри au mieux с леди Ярмут. Десяток джентльменов поспешили поздравить его с новым завоеванием. К полуночи эта победа уже твердо значилась на счету Счастливчика.

Сэр Майлз сообщил об этом своей супруге и Гарри, когда молодой человек в назначенный час явился к обеду, и принялся подшучивать над ним на свой простой деревенский манер. Леди Уорингтон держалась сначала с ледяным величием, но когда они познакомились поближе, объяснила ему, что в свете о нем рассказывают ужасные вещи, а потому она и приняла его столь холодно. Юные девицы, дочери сэра Майлза, встретили молодого виргинца чопорными реверансами, проронили только «как поживаете, кузен?» и «нет, благодарю вас, кузен» и точно так же простились с ним. За столом сидел под надзором гувернера и юный наследник баронета. Когда дамы удалились, мальчик, получив из рук папеньки свой стаканчик портвейна, дал волю невинному детскому любопытству и засыпал кузена вопросами. Под конец простодушный ребенок вперил взгляд в лицо Гарри и спросил:

– А вы очень дурной человек, кузен Гарри? Вы не похожи на дурных людей.

– Мистер Майлз! Мистер Майлз! – укоризненно воскликнул гувернер, покраснев до ушей.

– Но ведь вы сами говорили, что он дурной человек! – воскликнул мальчик.

– Мы все жалкие грешники, Майли, – объясняет папенька. – Разве ты не слышал, как священник говорит про это каждое воскресенье?

– Да, но не такие дурные, как кузен Гарри. Это правда, кузен, что вы играете в карты и кости, пьете всю ночь напролет с дурными друзьями и бываете у дурных женщин? Вы же сами так говорили, мистер Уокер! И мама говорила, что леди Ярмут – дурная женщина.

– А ты негодный болтунишка! – восклицает папенька. – Моя жена, племянник Гарри, якобитка до мозга костей, но из-за этого ты о ней хуже думать не будешь. Уведите Майлза к его сестрам, мистер Уокер, а Тошпем отправится с тобой в парк, чтобы ты покатался на пони, мой мальчик.

Упоминание о пони утешило маленького Майлза, который, едва отец велел ему идти к сестрам, заплакал горькими слезами и, всхлипывая, повторял, что хочет остаться со своим дурным кузеном.

– Ну, племянничек, создали они тебе репутацию! – заметил простецкий баронет. – Моя жена, видишь ли, в последние годы, после смерти нашего бедного старшего сына, пристрастилась к… э… к Тотнем-Корт-роуд и к проповедям мистера Уитфилда, и к нам вхож некий Уорд, приятель мистера Уокера, который нарассказал всяких историй про тебя и твоего брата – как вы вели себя дома.

– Обо мне пусть говорит что хочет, сэр Майлз! – вскричал Гарри, разгоряченный портвейном. – Но я все кости переломаю тому, кто хоть слово посмеет сказать против моего брата! Да этот негодяй недостоин был бы башмаки чистить Джорджу! И если я узнаю, что он тут повторяет то, что посмел сказать у нас дома в Виргинии, не миновать ему еще одной трепки.

– А ты, как погляжу, умеешь постоять за друзей, племянник Гарри, сказал баронет. – Налей-ка себе еще, мой мальчик. Нет, ты совсем не так плох, как тебя малюют. Я так всегда и говорил миледи. Пью за здоровье госпожи Эсмонд-Уорингтон! Смотри, чтобы в твоей рюмке ни капли не осталось.

Гарри осушил рюмку до дна, как положено, снова ее налил и провозгласил тост за здоровье леди Уорингтон и маленького Майлза.

– А ведь умри он, ты бы унаследовал четыре тысячи акров в Норфолке, заметил баронет.

– Не дай бог, сэр! У меня и своих акров в Виргинии хватает! – ответил мистер Уорингтон.

Вскоре он удалился в гостиную пить кофе с леди Уорингтон и беседовать с барышнями. Он держался непринужденно, мило и естественно. Одна из них показалась ему похожей на Фанни Маунтин, и он был к ней особенно внимателен. Когда он ушел, все они согласились, что их дурной кузен оказался далеко не так дурен, как они полагали, – во всяком случае, миледи считала, что ей удастся спасти его и наставить на путь истинный. В этот же вечер, когда Гарри был у Уайта, она послала ему душеспасительную книгу с ласковой запиской в надежде, что «Призыв» Лоу может оказаться ему полезен. Засим она и ее дочери отбыли на раут к супруге министра. Однако Гарри по дороге к Уайту завернул на Тэвисток-стрит к своему другу мистеру Блеску и накупил новых безделушек для своих кузин. «От их тетушки в Виргинии», – сказал он. Видите ли, его переполняла доброта – богатство делало его лишь щедрее и великодушнее. Но столь благотворное влияние оказывает оно далеко не на всех. Низкие сердца богатство ожесточает, тех, кто был скареден и угодлив, оно делает скаредными и чванными. Если богам будет угодно испытать меня десятью тысячами годового дохода, я, разумеется, смиренно склонюсь перед их волей, но буду молить их ниспослать мне силы, дабы я выдержал испытание. Девицы на Хилл-стрит очень обрадовались подаркам от виргинской тетушки Уорингтон и отправили ей общее благодарственное письмо, которое немало удивило почтенную даму, получившую его весной, когда она с Маунтин и Фанни приехала в покинутый угрюмый Каслвуд, где снег уже сошел и тысячи персиковых деревьев оделись бело-розовыми цветами.

– Бедный мальчик! – думала вслух его мать. – Конечно, это он послал своим кузинам от моего имени в дни своего благосостояния… ах, нет, в дни расточительства и мотовства. Как быстро исчезло его богатство! Но он всегда сострадал бедным, Маунтин, и мы не должны забывать его в дни нужды. Нам следует быть еще бережливее, любезные мои!

И, вероятно, они обогревались одним поленом, ели обед из одного блюда и работали при одной свече. Но боюсь, что слуги вдовицы по мере того, как она становилась все более прижимистой, лгали ей, крали и обманывали ее все больше и больше, а потому сбереженное тут раскрадывалось там.

Как-то после полудня мистер Гарри сидел у себя на Бонд-стрит в халате и попивал шоколад, – окруженный роскошью, облаченный в атлас и все же томимый заботами. Незадолго перед этим, когда удача ему улыбалась, он, рассыпая щедроты направо и налево, по-царски приказал преподобному Сэмпсону составить список его, Сэмпсона, долгов, которые он, мистер Уорингтон, уплатит. Сэмпсон взялся за работу и составил список своих долгов, – правда, не всех (этого ни один человек не сделает), но тем не менее перечисление, достойное того, чтобы представить его пред очи мистера Уорингтона во время завтрака, накрытого на столе, возле которого капеллан смиренно дожидался, когда его чести будет угодно приступить к утренней трапезе.

Наконец появился Гарри – очень бледный, томный, с волосами в папильотках, и принялся без всякого аппетита ковырять в тарелке. Капеллан, сжимая в кармане свой каталог, смиренно предположил, что его чести плохо спалось. Да, его чести очень плохо спалось! Двое носильщиков доставили его домой от Уайта в пять часов утра, а он схватил дьявольский насморк, потому что одно окошко в портшезе никак не закрывалось и внутрь сыпался мокрый снег. Короче говоря, он был в таком скверном расположении духа, что ни одна шутка Сэмпсона не вызвала на его губах даже подобия улыбки.

Правда, под конец мистер Уорингтон разразился громким хохотом. Произошло это в тот миг, когда бедняга капеллан, в достаточной мере обсудив булочки, яичницу, чай, последние сплетни, театральные интриги и все прочее, извлек из кармана бумагу и жалобным тоном произнес:

– Вот список долгов, составленный по приказанию вашей чести. Двести сорок три фунта – все, что я кому-нибудь должен, слава всевышнему! То есть… гм-гм… все, что мне было бы затруднительно заплатить самому… и мне незачем говорить моему дражайшему покровителю, что я буду чтить его, как моего спасителя и благодетеля!

Вот тут-то Гарри, взяв бумагу и бросив на капеллана довольно-таки хмурый взгляд, и рассмеялся, но только отнюдь не веселым смехом. За этим взрывом хохота последовали гневные проклятия, и злосчастный капеллан почувствовал, что бумага его была представлена в неподходящую минуту.

– Черт побери, почему вы не принесли эту бумажку в понедельник? спросил Гарри.

«Черт меня подери, почему я не принес ее в понедельник?» – отозвалась робкая душа преподобного Сэмпсона.

– Такая уж моя звезда, моя злополучная звезда. Вам не шла карта, мистер Уорингтон?

– Да, черт побери. И в понедельник и вчера мне дьявольски не везло. Не пугайтесь, капеллан, денег в сундуках еще хватит. Но мне надо отправиться за ними в Сити.

– Как, сэр, продавать бумаги? – спрашивает его преподобие, чей голос, несмотря на его старания, выражает не тревогу, а облегчение.

– Продавать, сэр? Вот именно. Я вчера вечером занял у Макрета сотню фишками и должен к обеду с ним расплатиться. Но я тем не менее все для вас сделаю, можете не опасаться, милый мой мистер Сэмпсон. Приходите завтра к завтраку, и мы попробуем спасти ваше преподобие от филистимлян.

Однако, хотя Гарри смеялся и старался сделать вид, будто все это пустяки, едва капеллан ушел, он склонил голову на грудь и принялся мешать уголь в камине, отрывисто бормоча не слишком изысканные слова, которые свидетельствовали о смятении его духа, хотя и не приносили ему облегчения.

От этого занятия его отвлек приход друга, чье появление в любой другой день и даже в этот, когда он мучился угрызениями совести, было мистеру Уорингтону очень приятно. Это был не кто иной, как полковник Ламберт в военном мундире и в плаще – он приехал в столицу на заре, побывал на утреннем приеме у его высочества, а оттуда направился к своему юному другу на Бонд-стрит.

Гарри показалось было, что полковник поздоровался с ним довольно холодно, но, занятый своими мыслями, он тут же перестал об этом думать. Как поживает миссис Ламберт и барышни? И как себя чувствует мисс Этти, которая хворала, когда он осенью заезжал в Окхерст? Прекрасно? Мистер Уорингтон искренне рад это слышать. Они скоро приедут в Лондон погостить у их друга лорда Ротема? Мистер Гарри в восторге это слышать… Но надо признаться, лицо его при этих новостях не выразило особенного удовольствия.

– А вы, значит, живете у Уайта, водитесь с вельможами, каждый день пируете, представляетесь ко двору и строите куры на раутах леди Ярмут и на всех вечерах в фешенебельной части города? – спрашивает полковник.

– Дорогой полковник, я веду себя, как все другие люди! – отвечает Гарри с некоторой надменностью.

– Другие люди богаче иных людей, милый мой мальчик.

– Сударь! – восклицает мистер Уорингтон. – Прошу вас верить, что у меня нет долга, который я не мог бы уплатить немедленно.

– Я не позволил бы себе говорить о ваших делах, – замечает полковник, если бы вы сами не рассказали мне о них. Я наслушался всяческих историй про Счастливчика. Не далее как нынче утром на приеме у его высочества шли разговоры о том, как вы богаты, и я не стал никого разубеждать… – ., Л.

– Полковник Ламберт! Я не могу помешать людям сплетничать обо мне! восклицает Гарри, все больше теряя терпение.

– …и о ваших колоссальных выигрышах. Тысячу восемьсот фунтов за один вечер, две тысячи за другой, а всего не то шесть, не то восемь тысяч. О, поверьте, на приеме были и завсегдатаи Уайта, а господа военные умеют бросать кости не хуже вас, штатских!

– Лучше бы они занимались своими делами, – говорит Гарри, сердито глядя на своего старого друга.

– И я вместе с ними, не так ли? Вы это хотели сказать, судя по вашему взгляду. Нет, мой милый, это мое дело, и вы должны позволить отцу Тео, отцу Этти и старому другу отца Гарри Уорингтона объяснить, почему это мое дело. С этими словами полковник вытащил из кармана сверток. – Послушайте, Гарри. Эти побрякушки, которые вы в порыве самых лучших чувств послали тем, кто вас любит и готов отрубить свои маленькие ручки, лишь бы избавить вас от ненужных страданий, эти побрякушки не по карману молодому человеку с двумя-тремя стами фунтов годового дохода. Купить такие вещи мог бы вельможа или богатый банкир из Сити для… ну, скажем, для своих дочерей.

– Сэр, вы сами сказали, что чувства у меня были самые лучшие, – говорит Гарри, заливаясь жгучим румянцем.

– Но вы их моим девчушкам дарить не должны, Гарри. Прошу у вас прощения, но Эстер и Теодозия Ламберт не могут украшать себя карточными выигрышами. Мне тяжело возвращать эти подарки. Миссис Ламберт оставила свой, потому что он недорогой. Она шлет вам привет и просит бога благословить вас… И я скажу то же самое, Гарри Уорингтон, от всего сердца. – Тут голос благородного полковника прервался, он покраснел и, прежде чем протянуть руку молодому человеку, утер глаза.

Но дух упрямства был силен в мистере Уорингтоне. Он вскочил, словно не заметив протянутой руки. – Разрешите мне сказать полковнику Ламберту, начал он, – что я получаю от него слишком много советов. Вы вечно мне их предлагаете, сэр, когда я в них не нуждаюсь. Вы разузнаете о моих выигрышах и обществе, в котором я вращаюсь, словно это ваше дело. Какое право вы имеете надзирать за моими развлечениями и моими знакомствами? Я пытаюсь выразить мою благодарность за вашу доброту и посылаю вашей супруге и дочерям скромные подарки, а вы швыряете… вы возвращаете их мне.

– Иначе я поступить не мог, мистер Уорингтон, – говорит полковник грустно.

– Возможно, здесь подобное оскорбление ничего не значит, сэр, но у меня на родине оно равносильно вызову! – восклицает мистер Уорингтон. – Боже упаси, чтобы я обнажил шпагу на супруга и отца тех, кто были мне как мать и сестры, но вы ранили меня в самое сердце, полковник Ламберт! Вы… я не скажу – оскорбили, но унизили меня, а этого я не стерплю ни от кого. Мои слуги проводят вас, сэр!

Мистер Уорингтон умолк и, шурша парчовым халатом, весьма величественно удалился к себе в спальню.

Глава XLIV, содержит то, чего, пожалуй, следовало ожидать

Отвергнув предложение мира, с коим к нему явился полковник Ламберт, наш юный американский вождь вышел на тропу войны в великом гневе не только на самого полковника, но и на всех его близких. «Он унизил меня перед своими дочерьми! – размышлял молодой человек. – Он и мистер Вулф все время читали мне наставления с таким видом, будто они лучше меня и заботятся о моем благе, а сами выставили меня перед миссис Ламберт и девушками мотом и вертопрахом. Они такие добродетельные, что даже руки мне пожать не желают, а когда я хочу выразить им самую обычную благодарность, швыряют мои подарки мне в лицо!»

– Но эти вещицы, сэр, наверное, стоят целого состояния! – говорит преподобный Сэмпсон, бросая алчущий взгляд на две сафьяновые коробочки, в которых на белых атласных подушечках покоятся золотые изделия мистера Блеска.

– Да, они кое-чего стоят, Сэмпсон, – говорит молодой человек. – Хотя для тех, кто был со мной добр, я и вдесятеро больших денег не пожалел бы.

– Да уж, само собой разумеется, ваша честь! Как будто я не знаю вас! вставляет Сэмпсон, который никогда не упускал случая похвалить своего патрона в глаза.

– Мне говорили, что часики достались мне очень выгодно, что в Париже они стоили бы сто фунтов. Малютка мисс Этти как-то сказала, что ей хотелось бы иметь часы с репетицией.

– Что за прелесть! – восклицает капеллан. – Жемчужный ободок на задней крышке и бриллиантовая кнопочка! Какая женщина отказалась бы от подобных часиков!

– Вон идет торговка яблоками, так я ей швырну их в корзину! – свирепо заявляет мистер Уорингтон.

Когда Гарри отправился по делам в Сити, а затем в Темпл, его прихлебатель покинул его на Стрэнде, признавшись, что Чансери-лейн, ее обитатели и вся эта округа внушают ему неодолимый ужас. Мистер Уорингтон отправился к своему маклеру, и они вместе пошли в банк, где совершили некоторые пустяковые операции, в заключение каковых Гарри, кое-где расписавшись, удалился восвояси с пачкой новых хрустящих банкнот в кармане. Маклер повел мистера Уорингтона в одну из тех роскошных рестораций, которыми Лондон славился уже тогда, а затем показал мистеру Уорингтону «Виргинский ряд» на бирже, и Гарри прошел по нему весьма смущенно. Что бы сказала некая дама в Виргинии, думал он, если бы она знала, что в бездонных карманах игрока он уносит большую часть отцовского наследства? Это все виргинские купцы, думал он, и они толкуют между собой обо мне, и говорят: «Вот молодой Эсмонд из Каслвуда на Потомаке, сын госпожи Эсмонд, он проигрался в пух и прах и продал ценных бумаг на столько-то, и на столько-то, и на столько-то».

Он несколько воспрянул духом, только когда прошел под головами изменников на Темпл-Баре и оказался далеко за пределами Сити. Со Стрэнда Гарри направился к себе домой, правда, заглянув по дороге на Сент-Джеймс-стрит, но в кофейне никого не было, так как общество собиралось там в более поздние часы.

Дома мистер Гарри вытаскивает пачку банкнот, заворачивает три из них в листок бумаги, который и запечатывает, предварительно написав внутри: «Желаю, чтобы они пошли вам на пользу. Г. Э. -У.» Пакет этот он адресует «Преподобному мистеру Сэмпсону» и оставляет за зеркалом на каминной полке, распорядившись, чтобы слуги отдали его капеллану, когда тот явится.

А теперь к подъезду подают фаэтон его милости, и мистер Уорингтон садится в него, думая покататься по парку, но то ли собирается дождь, то ли дует восточный ветер, то ли находится какая-либо другая причина – только его честь поворачивает лошадей на Сент-Джеймс-стрит и вновь заглядывает к Уайту в три часа. Кофейня по-прежнему пуста. Это час обеда. Однако кузен Каслвуд лениво проглядывает газеты – он только что сменился с дежурства во дворце, до которого отсюда рукой подать.

Лорд Каслвуд позевывает над газетой. Чем бы им заняться? Может быть, сыграть в пикет? Гарри не прочь, но только недолго.

– Часок, не больше, – говорит лорд Каслвуд. – В четыре я обедаю на Арлингтон-стрит.

– Часок, не больше, – говорит мистер Уорингтон, и они требуют карты.

– А не пойти ли нам наверх? – предлагает милорд. – Подальше от шума?

– Да, подальше от шума будет приятнее, – соглашается Гарри.

В пять часов несколько джентльменов, отобедав, явились в кофейню и теперь играют в карты, пьют кофе и просто беседуют. В обеденной зале господа еще не встали из-за стола. Там завсегдатаи Уайта нередко засиживаются заполночь.

Одна зубочистка указывает на улицу за жалюзи кофейни.

– Чей это фаэтон? – осведомляется зубочистка Э 1 у зубочистки Э 2.

– Счастливчика, – отвечает Э 2.

– Не таким уж он был счастливчиком последние три вечера. Ему дьявольски не везло. Вчера вечером он проиграл банку тысячу триста фунтов. Джон! Мистер Уорингтон был здесь сегодня?

– Мистер Уорингтон и сейчас здесь, сударь. В чайном кабинете. Они с лордом Каслвудом играют там в пикет с трех часов, – отвечает Джон.

– Какое удовольствие для Каслвуда! – замечает Э 1, пожимая плечами.

Второй джентльмен бормочет ругательство.

– Будь он проклят! – говорит он. – Ему не место в этом клубе. Он не платит проигрыши. Джентльменам не следует садиться играть с ним. Сэр Майлз Уорингтон рассказывал мне недавно на дворцовом приеме, что Каслвуд три года назад проиграл ему пари и все еще не отдал проигрыша.

– Каслвуд, – говорит Э 1, – не проигрывает, когда играет с глазу на глаз. Видите ли, большое общество отвлекает его, вот почему он не садится за общий стол. – И остроумный джентльмен, осклабившись, показывает все свои отлично вычищенные зубы.

– Пойдемте наверх и прекратим это, – хмуро предлагает Э 1.

– С какой стати? – осведомляется его собеседник. – Давайте лучше смотреть в окно. Фонарщик забирается по лестнице – отличное занятие. Поглядите-ка на этого старикашку в портшезе. Вы когда-нибудь видели подобную образину? А кто это вышел из двери? Да это же Фортунат! Он как будто позабыл, что его фаэтон так все время и стоял тут. Держу пари два к одному, что он проиграл Каслвуду.

– Джек, вы, кажется, считаете меня дураком? – вопрошает второй джентльмен. – А недурные лошадки у этого молодца. Как он их нахлестывает!

Они смотрят вслед мистеру Уорингтону, который мчится по улице, так что кучера и носильщики портшезов еле успевают дать ему дорогу. Затем из дверей выходит лорд Каслвуд, садится в портшез и отбывает восвояси.

Гарри подъезжает к своему дому. До него совсем близко, а бедные лошади все это время переминались на булыжнике под дождем. Мистер Гамбо на пороге беседует с девушкой деревенского вида, которая поспешно приседает. Гамбо всегда можно видеть в обществе красотки – то одной, то другой.

– Гамбо, мистер Сэмпсон заходил? – спрашивает с козел хозяин Гамбо.

– Нет, хозяин. Мистер Сэмпсон не заходил, – отвечает камердинер, и Гарри приказывает ему сбегать наверх и принести письмо, адресованное мистеру Сэмпсону.

– Адресованное мистеру Сэмпсону? Слушаю, хозяин, – отвечает мистер Гамбо, который не уМеет читать.

– Запечатанное письмо, болван! На камине, за зеркалом, – говорит Гарри, и Гамбо неторопливо удаляется исполнить поручение. Схватив письмо, Гарри поворачивает лошадей в сторону Сент-Джеймс-стрит, и два джентльмена, все еще позевывающие в окне кофейни, спустя какие-нибудь две-три минуты вновь видят Счастливчика.

Выходя из чайного кабинета, где он играл в пикет с лордом Каслвудом, мистер Уорингтон заметил, что в зале уже сидело несколько джентльменов и шла игра. Некоторые приступили к делу серьезно и облачились в особые игорные кафтаны, которые хранили в клубе, чтобы надевать, когда собирались играть всю ночь напролет.

Мистер Уорингтон подходит к конторке служителя, уплачивает ему должок за прошлую ночь и, садясь к столу, требует фишек. Последняя неделя была для Счастливчика поистине злополучной, и в этот вечер ему везет не больше. Он требует новых фишек, потом еще. Он несколько бледен и молчалив, но когда с ним заговаривают, отвечает непринужденно и учтиво. Но ему не удается выиграть. Наконец он встает.

– А, черт побери! Оставайтесь и переломите свое невезение! – говорит лорд Марч, его сосед, перед которым лежит груда белых и зеленых фишек. Возьмите сотню моих и ставьте дальше!

– С меня на сегодня достаточно, милорд, – отвечает Гарри.

Он встает, выходит в кофейню, съедает котлетку и около полуночи пешком отправляется домой. После катастрофы люди обычно спят крепко. Пробуждение поутру – вот что оказывается болезненным и тягостным. Вчера вечером вы сделали предложение мисс Браун, вы поссорились за стаканом вина с капитаном Джонсом и доблестно дернули его за нос, вы играли в карты с полковником Робинсоном и выдали ему… о, множество, множество векселей. Эти мысли в сопровождении головной боли начинают одолевать вас в утреннюю стражу. Какая унылая, мрачная пропасть отделяет вчерашний день от нынешнего! Вы словно постарели на десять лет. Нельзя ли прыгнуть на ту сторону бездны? Не окажется ли вчерашний день всего лишь сном? Вы лежите у себя в постели. За окном еще не брезжит свет. Натяните ночной колпак на глаза, одеяло на нос, и пусть сон развеет роковое Вчера. Уф! Это тебе лишь пригрезилось! Но нет, нет! Сон не смежает вежды. Ночной сторож выкрикивает час… но какой? Гарри вспоминает, что у него под подушкой лежат часы с репетицией, которые он купил в подарок Эстер. Динь-динь-динь! – шесть раз отзванивают часики в темноте и добавляют переливчатую ноту, которая означает полчаса. Бедная милая маленькая Эстер! Такая живая, такая веселая, такая невинная! Ему было бы так приятно, что у нее есть эти часы. А что скажет Мария? (У, старуха Мария! Каким бременем она становится, думает он.) А что скажет госпожа Эсмонд, когда узнает, что он проиграл все свои наличные деньги – все отцовское наследство? Весь свой выигрыш и еще пять тысяч фунтов за три ночи! А не передергивал ли Каслвуд? Нет. Милорд играет в пикет лучше Гарри, он ни за что не стал бы нечестно обыгрывать собственного кузена. Нет, нет! Гарри рад, что его родственник получил деньги, в которых нуждался, И ведь в долг он не играл – ни на один шиллинг. Как только он подсчитал, что его проигрыш поглотит все остатки отцовского наследства, он сразу отдал стаканчик и встал из-за стола. Но да будет проклято дурное общество! Вот плоды мотовства и легкомыслия! Какое унижение, какое раскаяние! «Простит ли меня матушка? думает молодой повеса. – Ах, если бы я был сейчас дома! Если бы я никуда оттуда не уезжал!

Наконец сквозь ставни и занавески проглядывает унылая лондонская заря. Входит горничная, чтобы затопить камин его чести и впустить в его окна тусклый утренний свет. Ее сменяет мистер Гамбо, греет у огня халат хозяина, раскладывает его бритвенный прибор и белье. Засим прибывает парикмахер, чтобы завить и напудрить его честь, пока его честь проглядывает утреннюю почту, а к завтраку является неизбежный Сэмпсон, оживленный и угодливый, готовый к услугам. Его преподобию следовало зайти накануне, как они и уговорились, но какие-то веселые приятели зазвали его отобедать в Сент-Олбани, и, надо признаться, они лихо провели ночку.

– Ах, Сэмпсон, – грустно говорит Гарри, – такой злосчастной ночи вам еще не выпадало! Вот поглядите, сэр!

– Я вижу листок со сломанной печатью, на котором написано: «Желато, чтобы они пошли вам на пользу», – говорит капеллан.

– А вы посмотрите снаружи, сэр! – восклицает мистер Уорингтон. – Листок был адресован вам.

На лице капеллана отражается великая тревога.

– Его кто-нибудь вскрыл, сэр? – спрашивает он.

– Да, вскрыл. Я его вскрыл, Сэмпсон. Если бы вы зашли сюда вчера днем, как собирались, то нашли бы в конверте банкноты. Но вы не пришли, и все они были проиграны вчера вечером.

– Как! Все? – говорит Сэмпсон.

– Да, все, и все деньги, которые я взял в Сити, и вся наличность, какая только у меня была. Днем я играл в пикет с ку… с одним джентльменом у Уайта, и он выиграл все деньги, какие у меня были с собой. Я вспомнил, что тут еще осталась пара сотен, если вы их не забрали, вернулся за ними домой, а потом спустил вместе с последним моим шиллингом, и… Сэмпсон! Да что это с вами?

– Это моя звезда, моя злосчастная звезда, – восклицает бедный капеллан и разражается слезами.

– Да неужто вы хнычете, как малый ребенок, из-за каких-то двух сотен фунтов? – сердито кричит мистер Уорингтон, яростно хмурясь. – Убирайся вон, Гамбо! Черт бы тебя побрал, почему ты вечно суешь свою курчавую башку в дверь?

– Внизу кто-то с маленьким счетцем спрашивает хозяина, – говорит мистер Гамбо.

– Скажи ему, чтобы проваливал в тартарары! – рявкает мистер Уорингтон. – Я не желаю никого видеть. В этот час утра меня нет дома ни для кого!

С лестничной площадки доносятся приглушенные голоса, какая-то возня, и наконец там воцаряется тишина. Эти пререкания не утишили ни гнева мистера Уорингтона, ни его презрения. Он яростно набрасывается на злополучного Сэмпсона, который сидит, уронив голову на грудь.

– Не лучше ли вам выпить рюмку коньяку, мистер Сэмпсон? – спрашивает он. – Ну что вы распустили нюни, точно женщина?

– Дело не во мне, – говорит Сэмпсон, поднимая голову. – Я-то к этому привык, сэр.

– Не в вас? Так в ком же? Вы что, плачете, потому что страдает кто-то другой? – спрашивает мистер Уорингтон.

– Да, сэр, – отвечает капеллан с нежданной твердостью. – Потому что страдает кто-то другой, и по моей вине. Я много лет квартирую в Лондоне у сапожника, очень честного и хорошего человека, и вот несколько дней назад, твердо рассчитывая на… на одного друга, который обещал предоставить мне взаймы кое-какую сумму, я занял у моего квартирного хозяина шестьдесят фунтов, которые он должен был уплатить домовладельцу. Мне негде раздобыть эти деньги. Инструменты и товар моего бедного сапожника отберут в счет платы за квартиру, его жену и маленьких детишек выгонят на улицу, и эта честная семья разорится и погибнет по моей вине. Но, как вы справедливо заметили, мистер Уорингтон, мне не следует распускать нюни, точно я женщина. Я не забываю, что однажды вы мне помогли, и пожелаю вам, сэр, всего хорошего.

И, взяв свою широкополую шляпу, преподобный Сэмпсон вышел из комнаты.

Должен с сожалением сказать, что при этом нежданном уходе капеллана с уст Гарри сорвались ругательства и злобный смех. Он был в таком бешенстве на себя, на обстоятельства, на всех вокруг, что сам не понимал, что делает и что говорит. Сэмпсон расслышал злобный смех, а потом до него с верха лестницы донесся голос Гарри:

– Сэмпсон! Сэмпсон! Да вернитесь же! Вы не так поняли. Извините меня!

Но капеллан был оскорблен до глубины души и не замедлил шага. Гарри услышал, как Он захлопнул за собой уличную дверь. Этот звук словно ударил его в грудь. Он вернулся в спальню и опустился в свое роскошное кресло. Он был Блудный Сын среди свиней – своих омерзительных поступков, они сбили его с ног, вываляли в грязи. Игра, мотовство, пьянство, распущенность, приятели-кутилы, опасные женщины – все они ринулись на него стадом и топтали распростертого юного грешника.

Тем не менее Блудный Сын не был совсем уж сокрушен, и в нем сохранились силы для борьбы. Раскидав грязных, наглых животных, то есть, так сказать, пинками прогнав тягостные воспоминания, мистер Уорингтон схватил стакан той огненной воды, которую рекомендовал испить бедному униженному капеллану, и, сбросив халат из дамасского шелка, позвонил Гамбо и велел подать себе кафтан.

– Не этот! – рычит он, когда Гамбо приносит щегольской зеленый кафтан с серебряными пуговицами и золотым галуном. – Что-нибудь простое. Чем проще, тем лучше!

И Гамбо приносит домашнее платье, которое его господин не надевал уже несколько месяцев.

Затем мистер Гарри берет: 1) свои прекрасные новые золотые часы, 2) свой репетир (то есть тот, который он купил для Этти) и кладет его во второй кармашек, 3) свою кружевную шаль, которую он купил для Тео, 4) свои перстни – а их у нашего джентльмена имелся чуть ли не десяток (все, кроме старинного перстня с печатью, который принадлежал его деду, – его он целует и кладет обратно на подушечку), 5) три свои запасные табакерки и 6) кошелек, связанный его матерью, в котором лежат три шиллинга, шестипенсовик и золотой «на счастье», который он привез из Виргинии. Затем он надевает шляпу и выходит.

На площадке его ждет мистер Рафф, его домохозяин, который заискивающе кланяется и вкладывает в руку его милости полоску бумаги в ярд длиной. Он будет весьма обязан, если мистер Уорингтон расплатится. У миссис Рафф сегодня платежный день. Миссис Рафф – модистка, а мистер Рафф служит в кофейне Уайта и пользуется доверием мистера Макрета, ее владельца. При виде домохозяина лицо жильца не проясняется.

– Может быть, ваша честь соизволит уплатить по этому счетцу? спрашивает мистер Рафф.

– Разумеется, уплачу, – говорит Гарри, останавливаясь на ступеньках и угрюмо глядя поверх головы мистера Раффа.

– Может быть, мистер Уорингтон уплатит сейчас?

– Нет, сударь, не сейчас! – отвечает мистер Уорингтон и устремляется вниз.

– Мне очень… очень нужны деньги, сэр, – умоляюще произносит голос с нижнего марша лестницы. – Миссис Рафф…

– Дайте дорогу, сударь! – свирепо восклицает мистер Уорингтон, и, оттолкнув мистера Раффа к стене, так что тот чуть было не полетел кувырком по собственной лестничной площадке, он гневно спускается вниз и уходит на Бонд-стрит.

В Кинг-Мьюз у Чаринг-Кросс шли гвардейские учения, и Гарри, услышав барабаны и флейты, заглянул в ворота. «Во всяком случае, я могу пойти в солдаты», – угрюмо размышлял он, продолжая путь. Пройдя Сент-Мартинс-лейн (где он успешно завершил кое-какие дела), мистер Уорингтон направился в Лонг-Акр, к дому сапожника, у которого квартирует его друг мистер Сэмпсон. Хозяйка сказала, что мистера Сэмпсона нет дома, но что он обещал вернуться до часу. Она знала мистера Уорингтона, а потому пригласила его подняться в апартаменты его преподобия, где Гарри остался ждать и, за неимением другого развлечения, взял было почитать неоконченную проповедь, над которой трудился капеллан.

Но скоро он оставил чтение, ибо темой была притча о Блудном Сыне.

Вскоре он услышал на лестнице визгливый голос хозяйки, преследовавшей кого-то, кто торопливо взбегал по ступенькам, затем в комнату влетел Сэмпсон, а за ним – рыдающая хозяйка.

Увидев Гарри, Сэмпсон попятился, а женщина остановилась как вкопанная. Удрученная собственными заботами, она, несомненно, забыла про то, что ее постояльца ждет посетитель.

– Говорю же вам, что в доме всего тринадцать фунтов, а он придет в час! – выкрикивала она, преследуя свою жертву.

– Тише, тише, милая моя! – восклицает запыхавшийся капеллан и указывает на Гарри, который встал с сиденья у окна. – Разве вы не видите мистера Уорингтона? У меня к нему дело… крайне важное дело. Все будет хорошо, поверьте мне! – И он учтиво выпроводил из комнаты квартирную хозяйку, за чьи юбки цеплялась куча перепуганных ребятишек.

– Сэмпсон, я пришел еще раз попросить у вас прощения, – говорит мистер Уорингтон, подходя к капеллану. – То, что я сказал вам сегодня, было грубо, несправедливо и недостойно джентльмена.

– Ни слова более, сэр, – печально отвечает Сэмпсон с холодным поклоном, лишь слегка пожав руку, которую протянул ему Гарри.

– Я вижу, вы все еще на меня сердитесь, – продолжает Гарри.

– Что вы, сэр! Извинение – это извинение. Человек моего положения не может требовать большего от джентльмена вроде вас. Без сомнения, вы не хотели меня обидеть. А даже если бы и хотели? Вы не первый в вашей семье. И он жалобно смотрит вокруг себя. – Мне было бы лучше, если бы я никогда в жизни не слышал имени Эсмонд или Каслвуд и не видел бы замка, изображенного вон на той картине над камином, где я похоронил себя на долгие-долгие годы. Милорд ваш кузен захотел взять меня в капелланы, обещал обеспечить мое будущее, держал меня при себе, пока для меня не закрылись все другие возможности, а теперь не отдает того, что мне причитается.

– Что вам причитается, мистер Сэмпсон? О чем вы говорите? – спрашивает Гарри.

– Я говорю о жалованье за три года как капеллану Каслвуда, которое он мне должен. Узнав, что вы не можете дать мне денег, я с утра отправился к его сиятельству. Я просил его, сэр, на коленях просил. Но у его сиятельства денег не было. Он, правда, не скупился на учтивые слова (прошу у вас прощения, мистер Уорингтон!), но денег не дал… то есть дал пять гиней и сказал, что больше у него нет ни гроша. Но что такое пять гиней, когда их нужно сотню? Бедные малютки, бедные, бедные малютки!

– Лорд Каслвуд сказал, что у него нет ни гроша? – восклицает Гарри. Да он же вчера выиграл у меня в пикет тысячу сто фунтов, которые я уплатил ему вот из этого самого бумажника.

– Возможно, сэр, возможно. Ни одному слову его сиятельства верить нельзя, – говорит мистер Сэмпсон. – Но я думаю о том, что завтра у этих бедных людей не будет крова над головой.

– Этого не случится, – говорит мистер Уориштон. – Вот восемьдесят гиней, Сэмпсон. Они ваши. А больше у меня нет. От всей души я дал бы, сколько обещал, но вы не пришли вовремя, а теперь я – бедняк, пока не получу денег из Виргинии.

Капеллан растерялся от удивления и побелел как полотно. Потом он бросился на колени и схватил руку молодого человека.

– Боже великий, сэр! – восклицает он. – Не ангел ли вы хранитель, которого мне послало небо? Утром вы пеняли мне за слезы, мистер Уорингтон. Но я не могу их сдержать. Это слезы благодарного сердца, сэр! Даже камень пролил бы их, сэр, растроганный такой добротой. Да будет над вами всегда благословенье божье, да ниспошлет вам небо счастье и благополучие. Да будут услышаны мои недостойные молитвы о вас, мой друг, мой благодетель…

– Нет, нет! Встаньте, мой друг… Встаньте, Сэмпсон! – восклицает Гарри, которому хвалы и пышные фразы капеллана только досаждают. – Я рад, что мог оказать вам услугу… искренне рад. Ну… ну! Да не стойте же передо мной на коленях!

– Не перед вами, сэр, а перед небом, ниспославшим мне вас, – восклицает капеллан. – Миссис Уэстон! Миссис Уэстон!

– Вы меня звали, сэр? – тут же осведомляется хозяйка, которая все это время стояла под дверьми.

– Мы спасены, миссис Уэстон, мы спасены! – вопиет капеллан. – На колени, женщина! И возблагодарите своего благодетеля! Дети, своими невинными голосками призовите на него божье благословение!

И под водительством капеллана вокруг Гарри зазвучал хор благословений и хныканья. Молодой виргинец стоял среди благодарной паствы, смущенно улыбаясь и очень довольный. Он ведь ничего не мог с ними поделать! Одна девочка не поняла, что надо упасть на колени, и осталась стоять, но мать тотчас закатила ей оплеуху с криком:

– Чтоб тебе, Джейн! Становись на колени и благословляй джентльмена, кому говорят!

Мы оставим их свершать это благодарственное служение. Гарри ушел из Лонг-Акра, почти совсем позабыв о горестях последних дней, ободренный приятным сознанием, что он совершил доброе дело.

Девушка, с которой Гамбо беседовал в тот вечер, когда Гарри заехал от Уайта к себе за деньгами, была миссис Молли, окхерстская горничная, прислуживавшая барышням. Где бы ни гостил неотразимый Гамбо, повсюду на людской половине у него оставались друзья и поклонницы. Мне кажется, мы упоминали, что они с Молли вместе погуляли по городу в среду вечером и как раз обменивались любезностями, положенными при прощанье, когда хозяин Гамбо, подъехав, прервал их нежный шепот и все прочее.

Час за часом в среду, в четверг, в пятницу бледненькая девушка сидела у окна в доме лорда Ротема на Хилл-стрит, а ее мать и сестра с грустью поглядывали на нее. Она отказывалась выходить из дома. Они знали, кого она поджидает. Один раз он прошел мимо, и, быть может, она решила, что он сейчас войдет, но он не вошел. Он исчез в дверях соседнего дома. Папа ничего не сказал девочкам о подарках, которые прислал Гарри, а о своей ссоре с виргинцем шепнул их матери два-три слова.

Вечером в субботу давалась опера мистера Генделя, и папа вернулся домой с билетами на галерею. Этти решила поехать. Ей полезно развлечься, думала Тео, и… и, может быть, среди блестящей публики там будет и Кто-то. Но Кого-то там не было, и чудная музыка мистера Генделя пропала для бедной девочки втуне. Если бы оркестр вдруг заиграл творения синьора Бонончини, она едва ли заметила бы разницу.

Возвратившись домой, барышни раздеваются, готовясь ко сну. Они снимают новые атласные платья, в которых щеголяли в Опере, где выглядели такими свежими и милыми среди нарумяненных и набеленных горожанок, и тут Тео замечает, что миссис Молли, их горничная, украдкой трет заплаканные глаза. Тео всегда тревожится, когда у кого-нибудь рядом случается беда, чего нельзя сказать об Этти, которая теперь страдает, бедняжка, одним из самых эгоистических недугов, какие только могут поразить смертного. Вам когда-нибудь приходилось бывать среди безумцев и замечать, как они никогда ни о ком не думают, кроме себя?

– Что случилось, Молли? – спрашивает добросердечная Тео.

Молли же не терпелось поскорее рассказать своим барышням все.

– Ах, мисс Тео! Ах, мисс Этти! – восклицает она. – Как вам и сказать-то? Сюда приходил мистер Гамбо, черный камердинер мистера Уорингтона, мисс, и он говорит, что нынче вечером мистера Уорингтона забрали два бейлифа, когда он выходил от сэра Майлза Уорингтона, который проживает через три дома отсюда.

– Замолчи! – строго приказывает Тео. Кто это трижды вскрикнул? Миссис Молли. Она вскрикивает, потому что мисс Этти в обмороке падает со стула на пол.

Глава XLV, в которой Гарри обретает двух заботливых опекунов

Мы все, без сомнения, недурно знаем свет, и перед нашими глазами прошло множество самых разных типов, но, признаюсь, существует одна людская порода – постоянный объект сатиры в романах и пьесах, с образчиком которой мне не довелось встретиться, сколько я ни общался с грешным человечеством. Я имею в виду набожных лицемеров, которые вечно проповедуют и не верят ни слову в собственных проповедях, язычников в широкополых шляпах и черных облачениях, которые провозглашают доктрины, обличают, угрожают, благословляют, не веря в свой рай, не страшась своих громов. Поглядите на простодушные толпы, которые, стуча толстыми подошвами по булыжнику, стекаются в церковь под вечер в воскресенье – на этих шуршащих разнаряженных служанок и подмастерьев, следующих за ними, на эти роты чистеньких школьников, на этих скромных молоденьких девушек и величественных матрон, шествующих с глянцевыми молитвенниками в руках (и, вполне возможно, проходящих мимо молельни, где под пылающими газовыми рожками уже собралась паства с зонтиками, в огромных чепцах и в деревянных калошках). Поглядите на них все! Много ли среди них лицемеров, как вы полагаете? Весьма возможно, что служанка думает о своем дружке, а бакалейщик прикидывает, удастся ли ему купить этот ящик сахара и сколько еще его векселей примет Городской банк. Первый ученик сочиняет латинские стихи, заданные к понедельнику, юный лоботряс размышляет о том, что после службы и проповеди его дома ждут еще отеческие нотации, но зато к ужину будет пирог. У причетника, выкликающего номер псалма, дочь попала в беду, и он бормочет положенные слова, не замечая их смысла, а священник в ту самую минуту, когда он склоняет голову, возможно, вспоминает счета, по которым надо платить в понедельник. Эти люди не осенены небесной благодатью, они принадлежат миру, суетным мирским заботам, и еще не воспарили над ними духом, и тем не менее, знаете ли, они не лицемеры. Обычные люди хранят свою веру в каком-то удобном умственном ящичке, словно полезное снадобье, которое следует принимать, захворавши, рекомендуют собственные снадобья ближним, предлагая страдальцу лекарство, проверенное на собственном опыте. «Милостивая государыня! У вас спазмы? Эти капли вам чудодейственно помогут!» «Вы пили слишком много вина, сударь? Эта пилюля предохранит вас от всех дурных последствий злоупотребления горячительными напитками, и вы можете, ничего не опасаясь, как и прежде, выпивать свою бутылку портвейна в день». А кто, как не женщины, наиболее рьяно ищут и предлагают целебные средства для духа и плоти? Нам известно, что в нашей стране сто лет назад у каждой дамы имелась своя аптечка с собственными пилюлями, порошками и микстурами, которыми она пользовала окрестных жителей.

Леди Уорингтон блюла чистоту совести и хорошее пищеварение арендаторов и домочадцев своего супруга. Вера и здоровье людской находились в ее ведении. Одному небу известно, правильно ли она врачевала их недуги, но и пилюли и доктрины преподносились им с таким непоколебимым убеждением в собственной правоте, что они покорно глотали и то и другое. Она считала себя одной из самых добродетельных, самоотверженных, мудрых и ученых женщин в мире и, непрерывно вдалбливая это всем, кто ее окружал, сумела обратить в свою веру немалое число людей.

Обеденный стол сэра Майлза ломился под тяжестью дорогой посуды, а гостям прислуживало множество лакеев, и требовалось большое присутствие духа, чтобы заметить, что пиво, которое дворецкий разливал из великолепного кувшина, было на редкость жидким, а на огромном серебряном блюде покоилось баранье жаркое весьма скромных размеров. Когда сэр Майлз провозглашал здоровье короля и по-простецки причмокивал над вином, он смотрел свою рюмку на свет и оглядывал общество так, словно потчевал их амброзией. Он спросил у Гарри Уорингтона, есть ли у них в Виргинии подобный портвейн. Он сказал, что даже это вино не идет ни в какое сравнение с тем, которым он угостил бы Гарри в Норфолке. Он так расхваливал вино, что Гарри чуть было не поверил, будто оно и впрямь хорошее, и долго вглядывался в собственную рюмку, тщась уловить хоть часть достоинств, которые замечал его дядя в этом рубиновом нектаре.

Так же, как мы наблюдаем во многих образцовых семействах в нынешнем веке, Уорингтоны взлелеяли два совершенства. Из двух взрослых дочерей одна отличалась такой дивной красотой, а вторая была таким гением и ангелом, что никакая другая юная девица в мире не шла с ними ни в какое сравнение, о чем леди Уорингтон не замедлила сообщить Гарри. Старшая (Красавица) была помолвлена с милейшим Томом Клейпулом – это любящая маменька также доверительно шепнула кузену Гарри. Но вторая дочь – Гений и Ангел – усердно занималась нашим юным другом, стараясь развить в нем ум и высокую нравственность. Она пела ему за клавикордами – несколько фальшиво для ангела, решил про себя Гарри; у нее всегда были наготове советы, наставления, поучительные темы для беседы – слишком уж много советов и наставлений, думал Гарри, который от души предпочел бы общество той своей молоденькой кузины, которая показалась ему похожей на Фанни Маунтин. Но эта юная девица после обеда сразу же удалялась в детскую. У Красавицы были свои занятия, маменьку ждали ее бедняки или неоконченное многостраничное письмо, папа дремал в креслах, и развлекать молодого родственника предоставлялось Гению.

Тихое спокойствие этого дома чем-то нравилось юноше, и он с удовольствием искал там отдыха от разгульного веселья, которому обычно предавался. И, бесспорно, встречали его тут со всей возможной ласковостью. Двери были открыты для него в любой час. Если Флоры не оказывалось дома, его принимала Дора. В первые же дни знакомства Гарри обещал своему маленькому кузену Майлзу как-нибудь поскакать с ним в Хайд-парке наперегонки и с обычной своей добротой и щедростью намеревался купить для мальчика лошадку получше теперешней, но тут обстоятельства переменились, и нашему бедному Гарри стало уже пе до экипажей и лошадей.

Хотя сэр Майлз и воображал, будто Виргиния – остров, его супруга и дочки были более осведомлены в географии и с любопытством расспрашивали Гарри про его дом и родные края. А он всегда был готов поговорить на эту тему. Он описывал им размеры своего поместья, сообщил, на каких реках оно расположено и что в нем выращивается. Когда он был мальчиком, один его друг преподал ему начала землемерного дела, и он набросал для них карту своего графства и нанес на нее несколько процветающих городков, которые на самом деле представляли собой кучки бревенчатых хижин (но ради чести своей страны он постарался представить их в наивыгоднейшем свете). Вот это – Потомак, а это – река Джеймс, вот тут расположена пристань, откуда корабли его матушки уходят в море с грузом табака. По правде говоря, поместье по величине не уступает графству. И он ничуть не хвастал. Когда этот красавец юноша в бархатном костюме с серебряным галуном набрасывал карту, отмечая то городок, то лес, то гору, его можно было принять за путешествующего принца, который описывает владения королевы, своей матери. И порой ему самому начинало мерещиться что-то подобное. Английские джентльмены мерили свои угодья на акры, а он – на мили. И внимала ему не только Дора. Пленительная Флора наклоняла прелестную головку и также слушала его со вниманием. Какое могло быть сравнение между юным Томом Клейпулом, сыном еще одного норфолкского баронета – зычноголосым Томом Клейпулом в огромных сапогах, наследником жалких пяти тысяч акров – и этим американским принцем, чарующим и таинственным? Хотя Дора и была Ангелом, тут никакого ангельского терпения не хватило бы, и не удивительно, что она все чаще упрекала Флору в кокетстве. Клейпулу в его скромном красном кафтане оставалось только молчать, когда блистательный Гарри, весь в кружевах и галунах, болтал о Марче, Честерфилде, Селвине, Болинброке и прочих макарони. Маменька все больше и больше начинала любить Гарри, как сына. Ее очень заботило духовное благополучие бедненьких виргинских негров. Чем могла бы она помочь дражайшей госпоже Эсмонд (о, замечательной женщине!) в ее добрых делах? Ее дворецкий и экономка, на чью степенность и благочестие можно положиться, просто в восторге от благонравия и музыкальных дарований Гамбо.

– Ах, Гарри, Гарри! Гадкий вы мальчик! Почему вы, сэр, не навестили нас раньше вместо того, чтобы проводить время среди расточителей в суете света? Но еще не поздно. Мы должны вернуть тебя на путь истинный, милый Гарри! Не так ли, сэр Майлз? Не так ли, Дора? Не так ли, Флора?

Маменька и девицы возводят глаза к потолку. Да, они вернут на путь истинный милого заблудшего повесу. Вот только чья лепта будет больше? Дора сидит в сторонке и не спускает глаз с Флоры. Маменька же в отсутствие девиц беседует с ним все более серьезно, все более нежно. Она будет ему матерью, пока он в разлуке со своей превосходной родительницей. Она дарит ему молитвенник. Она целует его в лоб. Ею движет чистейшая любовь, религиозная ревностность, родственная нежность к ее милому, неразумному, очаровательному шалопаю-племяннику.

Однако следует полагать, что мистер Уорингтон, как ни были трогательны эти сцены, предпочитал помалкивать о своих делах, которые, как мы успели убедиться, были в самом скверном состоянии. Фортуна, чьим любимцем он так долго был, вдруг его покинула, и двух-трех дней оказалось достаточно для того, чтобы спустить все прежние выигрыши. Станем ли мы утверждать, что лорд Каслвуд, его родственник, был нечист на руку и, раз-другой сев играть с молодым виргинцем наедине, его ограбил? Мы не позволим себе столь чернящего намека по адресу его сиятельства, но тем не менее он выиграл у Гарри все его наличные деньги до последнего шиллинга и продолжал бы играть на будущие его доходы, если бы юноша, когда он увидел, как велик его проигрыш, не встал из-за стола и не сказал, что продолжать игру не может. Вспомнив, что разбитый корабль, так сказать, еще сохранил одну мачту – деньги, которые он отложил для бедняги Сэмпсона, – Гарри поставил и их, но они также последовали путем его недавнего богатства, и Фортуна унеслась на крыльях бури, покинув злополучного искателя приключений почти нагим на морском берегу.

Если человек молод, бескорыстен и мужествен, денежные потери его мало огорчают. Что же, Гарри продаст лошадей, а также и экипажи и будет жить не на столь широкую ногу. А если ему понадобятся наличные, так разве тетушка Бернштейн откажется стать его банкиром? Или кузен, который столько у него выиграл? Или добрейший дядя Уорингтон и леди Уорингтон, которые столько говорят о добродетели и о помощи ближним, а его любят, как сына? Когда понадобится, он обратится к ним всем или почтит своей просьбой кого-нибудь одного, а тем временем рассказ Сэмпсона о беде, грозящей его квартирной хозяйке, растрогал юного джентльмена, и, торопясь выручить его преподобие, он снес все свои дорогие безделки некому закладчику в Сент-Мартинс-лейн.

Закладчик же этот был не то родственником, не то компаньоном того самого мистера Блеска, у которого Гарри купил… нет, не купил, а взял хорошенькие безделушки для подарка своим окхерстским друзьям, и надо же случиться, что он зашел навестить своего друга вскоре после того, как в лавке этого последнего побывал молодой виргинец. Ювелир тотчас узнал отделанные эмалью часики с бриллиантовой кнопкой, которые продал Счастливчику, и разразился по адресу Гарри выражениями, коих я приводить тут не стану, памятуя, что меня уже упрекали за излишнюю прямоту речи. Джентльмен, водящий дружбу с закладчиком, уж конечно, насчитывает в числе своих знакомых одного-двух бейлифов, а у бейлифов имеются служители, которые по велению нелицеприятного Закона готовы коснуться беспристрастной рукой и эполета самого воинственного капитана, и плеча изящнейшего из макарони. Те самые джентльмены, которые пленили леди Марию в Танбридже, отправились на поиски ее кузена в Лондоне. Они без труда выведали у словоохотливого Гамбо, что его хозяин поехал с визитом к сэру Майлзу на Хилл-стрит, и пока чернокожий слуга строил куры горничной миссис Ламберт в доме по соседству, мистер Костиган и его помощник терпеливо ждали в засаде беднягу Гарри, который наслаждался обществом добродетельного семейства, собравшегося вокруг стола его тетушки. Еще никогда дядя Майлз не был столь сердечен, а тетушка Уорингтон – столь снисходительна, добра и ласкова. Флора выглядела обворожительней, чем когда-либо, а Дора превзошла себя дружеским вниманием. Когда они прощались, миледи дала ему обе руки и призвала на него благословение с потолка. Папа же сказал с самым простецким своим добродушием:

– Ну, племянничек! В твои годы я бы уж не упустил случая поцеловать таких красоток, как До и Фло, да еще родственниц к тому же! Да-да, миледи Уорингтон, не упустил бы! Эге! А покраснел-то наш молодец, а не эти проказницы. Уж наверное… пожалуй, им это не внове. Хе-хе!

– Папенька! – восклицают девы.

– Сэр Майлз! – произносит величественно маменька.

– Ну-ну, – говорит папа, – велика беда поцелуйчик. Влепил его, и молчок, а, племянник?

По-видимому, пока шел обмен вышеуказанными короткими фразами, безобидная поцелуйная операция была все-таки произведена и краснеющий кузен Гарри прикоснулся губами к атласным щечкам кузины Флоры и кузины Доры. Он в сопровождении дяди спускается вниз, а маменька тем временем, по обыкновению возводя очи к потолку, увещевает девочек:

– Какими бесценными качествами наделен ваш бедный милый кузен! Какая острота ума в соединении с простодушием, и какие прекрасные манеры, хотя я и невысоко ставлю суетную светскость! Как грустно было бы думать, что подобный сосуд может безвозвратно погибнуть! Мы должны спасти его, голубки мои. Мы должны отвадить его от дурных друзей и этих ужасных Каслвудов… но я не стану говорить плохо о моих ближних. Однако я буду уповать, я буду молиться о его освобождении из тенет зла! – И леди Уорингтон решительно вперяет взгляд в лепной карниз, а девицы тем временем печально смотрят на дверь, за которой только что скрылся их интересный кузен.

Дядя во что бы то ни стало хочет проводить его до самого низа лестницы. Он с теплейшей любовью восклицает:

– Да благословит тебя бог, мой мальчик!

Он жмет Гарри руку и повторяет свое полезное пожелание у самого порога. Дверь за Гарри закрывается, по свет из прихожей успел озарить лицо мистера Уорингтона, и два джентльмена, стоявшие на тротуаре напротив, быстро переходят улицу. Один из них достает из кармана лист бумаги, кладет ладонь на плечо мистера Уорингтона и объявляет, что он арестован. Вблизи поджидает извозчичий экипаж, и бедный Гарри отправляется ночевать на Чансери-лейн.

Только подумать, что виргинского принца хлопнул по спине оборванный служитель бейлифа, что сын госпожи Эсмонд очутился в каталажке на Кэрситор-стрит! Я не хотел бы в эту ночь поменяться местом с молодым повесой! Не пощадим же его теперь, когда он сбит с ног, мои возлюбленные юные друзья. Представим себе муки раскаяния, не дающие ему сомкнуть глаз на жалкой подушке, гнусные шуточки других, закоснелых обитателей этого места, которые в соседней каморке предаются пьянству, его ярость, жгучий стыд и растерянность. И повторяю, мои любезные юные джентльмены, не жалейте его ведь вы-то никогда не сорили деньгами, не позволяли себе никаких шалостей и проказ, не расплачивались за них стыдом и раскаянием.

Глава XLVI. Цепи и неволя

Да, когда Гарри оказался под замком в этой жалкой кутузке, он искрение сожалел о своем беспутстве и легкомыслии и преисполнялся неистовым гневом при мысли об унизительном аресте, которому его подвергли, но он не сомневался, что томиться тут ему придется недолго. Ведь у него столько друзей, и трудность заключается лишь в том, к кому из них обратиться. Мистер Дрейпер, агент его матушки, всегда столь угодливый и предупредительный, добрый дядюшка баронет, любящий его, как сына, просивший, чтобы он считал его дом своим родным домом, кузен Каслвуд, выигравший у него столько денег, благородные друзья, с которыми он провел столько приятных часов в кофейне – Уайта, добрейшая тетушка Бернштейн, – Гарри не сомневался, что каждый из них поспешит к нему на помощь, хотя родственники, конечно, не преминут пожурить его за легкомыслие. Главным было другое – проделать все без излишнего шума, ибо мистер Уорингтон хотел, чтобы как можно меньше людей знало о том, что столь важная особа, как он, была подвергнута такой унизительной и вульгарной процедуре, как арест.

«Какой шум, несомненно, наделал мой арест в клубе! – размышлял Гарри. Уж конечно, мистер Селвин не поскупится на шуточки по поводу моей беды, чтоб ему пусто было! За столом только об этом и будут говорить! Марч расстроится из-за нашего с ним пари. И то сказать, если я проиграю, то уплатить будет нелегко. Все они так и взвоют от радости, что Дикарь, как они меня прозвали, попал под арест. Как я опять смогу появиться в свете? Кого мне попросить о помощи? Нет, – решил он со свойственной ему простодушной проницательностью, – я пока не стану посылать ни к родным, ни к моим благородным друзьям к Уайту, а посоветуюсь прежде с Сэмпсоном. Он много раз попадал в такие переделки и сумеет дать мне дельный совет».

И вот, когда наконец занялась невыносимо кедленная заря (Гарри казалось, что солнце в это утро попросту забыло заглянуть на Кэрситор-стрит) и обитатели узилища начали пробуждаться, мистер Уорингтон отправил гонца в Лонг-Акр к своему другу, оповещая капеллана о том, что с ним произошло, и взывая к его преподобию о совете и утешении.

Разумеется, мистер Уорингтон не подозревал, что его послание к капеллану было равносильно просьбе: «Я упал в львиный ров. Милый друг, сойди ко мне туда». Гарри, вероятно, полагал, что Сэмпсон уже вышел из затруднительного положения, или же – что еще более вероятно – он был настолько поглощен своими собственными делами и бедами, что уже не мог думать о положении других людей. После ухода посланца узник почувствовал некоторое облегчение и даже потребовал завтрак, который и был ему незамедлительно подан. Слуга, принесший ему утреннюю трапезу, осведомился, закажет ли он обед или не сядет за стол супруги бейлифа с другими джентльменами. Нет. Мистер Уорингтон не пожелал заказывать себе обеда, не сомневаясь, что покинет это место задолго до обеденного часа, о чем и сообщил мажордому, который прислуживал ему в этой угрюмой харчевне. Тот удалился, без сомнения, думая про себя, что мало кто из молодых джентльменов, попавших сюда, не утверждал того же.

– Ну, если ваша честь все ж таки останется тут, так в два часа будет неплохая говядина с морковью, – сказал этот скептик и закрыл дверь, оставив мистера Гарри наедине с его тягостными размышлениями.

Посланец Гарри вернулся с ответом мистера Сэмпсона, заверявшего своего патрона, что он явится к нему, как только будет возможно. Но пробило десять часов, затем одиннадцать, наступил полдень, а Сэмпсона все не было. Сэмпсон все не шел, но в двенадцать Гамбо принес в саквояже одежду своего господина и с горестными воплями бросился к ногам Гарри, заверяя его в своей верности. Он хоть сейчас умрет, снова продаст себя в рабство, ну, что угодно сделает, лишь бы выручить своего возлюбленного массу Гарри из этой беды. Гарри был растроган такими изъявлениями преданности и приказал Гамбо встать, потому что тот все еще валялся на полу, обнимая колени хозяина.

– Ну, будет, будет! Подай мне одеться да держи язык за зубами. Никому ни слова о том, что со мной случилось, понял? – строго приказал мистер Уорингтон.

– Да, никому, никогда, хозяин! – торжественно произнес Гамбо и занялся туалетом молодого человека, который очень в этом нуждался после своего внезапного пленения и тягостной ночи. И вот Гамбо напудрил волосы мистера Уорингтона и помог ему одеться с таким тщанием, словно он собирался тотчас сесть в портшез и отбыть на прием во дворец.

Бесспорно, мистер Гамбо сделал все, на что только способны любовь и услужливость, ибо он благоговел перед хозяином и был к нему нежно привязан. Но во власти Гамбо было далеко не все. Он не мог изменить того, что уже произошло, и не мог не лгать и не оправдываться, когда речь заходила о вещах ему неприятных.

По правде говоря, мистер Гамбо, хотя и клялся молчать об аресте своего господина, никак не мог бы сдержать такую клятву. Хотя его сердце разрывалось от горя, он был не в силах удержать свой язык, привыкший без устали болтать, хвастать, шутить и лгать, и уже успел оповестить о прискорбном происшествии большое число своих знакомых, главным образом джентльменов в ливреях со шнуром и галунами. Мы были свидетелями того, как он сообщил горестную новость слугам полковника Ламберта и лорда Ротема, и он известил о ней в своем лакейском клубе, который посещали служители самых важных вельмож. Затем он снизошел до кружечки эля в комнате дворецкого сэра Майлза Уорингтона, где повторил и приукрасил свою повесть. После чего отправился к слугам госпожи Бернштейн, среди которых у него было немало приятелей, и поведал им о своем горе, а поскольку в этот вечер ему не надо было исполнять своих обычных обязанностей, он заглянул еще в дом лорда Каслвуда и рассказал домочадцам его сиятельства о том, что случилось раньше вечером. Вот почему, когда Гамбо в ответ на приказание хозяина прижимает руку к сердцу и, проливая потоки слез, клятвенно заверяет его: «Нет, хозяин, никогда, никому!» – мы располагаем достаточным количеством фактов, чтобы оценить, в какой мере возможно полагаться на правдивость этого преданного слуги.

Гамбо давно покончил с туалетом хозяина, унылый завтрак был съеден, как бы медленно ни тянулись часы для узника, они все-таки проходили, но вопреки данному утром обещанию Сэмпсон все не появлялся. Наконец, когда время перевалило далеко за полдень, от него пришло заклеенное влажной облаткой послание, чернила которого едва высохли. Письмо злополучного капеллана гласило:

«Ах, сэр! Дражайший сэр! Я сделал все, что может сделать человек по приказанию своего патрона и благодетеля! Вы ведь не знали, сэр, на что обрекали меня? Иначе, если уж мне суждено было попасть в тюрьму, почему я не разделяю вашего заточения и нахожусь в каталажке за три дома от вашей?

Да. Таковы факты. Когда я поспешил к вам, отдавая себе полный отчет в опасности, которой подвергался, – но по призыву такого благодетеля, каким был для меня мистер Уорингтон, я готов ринуться навстречу любым опасностям! – меня схватили два негодяя с предписанием о моем аресте и отвели меня к Нейботу, так что я нахожусь совсем рядом с вашей милостью, и мы могли бы даже перекликаться через садовые стены наших темниц.

У меня есть важные известия касательно ваших дел, но я не решаюсь доверить их бумаге. Да пойдут они у вас на лад! Да наступит перемена к лучшему и в моей злополучной доле, о чем и возносит молитву

вашей чести несчастный капеллан

Т. С.»

А теперь, раз мистер Сэмпсон опасается писать, мы возьмем на себя обязанность познакомить читателя с известиями, которые бедняга капеллан побоялся изложить на бумаге.

Словоохотливые излияния мистера Гамбо не достигли Лонг-Акра, и мистер Сэмпсон узнал, какое несчастье постигло его патрона, только из письма Гарри и от его вестника. Капеллан все еще испытывал жаркую благодарность к мистеру Уорингтону за недавнее его благодеяние и рад был бы изыскать средство, чтобы выручить молодого виргинца. Он знал, какую значительную сумму выиграл лорд Каслвуд у своего юного родственника, он обедал накануне в обществе лорда Каслвуда и теперь побежал к его сиятельству в надежде пробудить в нем жалость к мистеру Уорингтону. Сэмпсон весьма красноречиво и трогательно описал лорду Каслвуду бедственное положение его кузена и говорил с искренним волнением и душевностью, что, впрочем, графа нисколько не растрогало.

Милорд недовольно и зло оборвал мольбы капеллана.

– Разве я не сказал вам два дня назад, когда вы приходили за деньгами, что я нищ? – объявил граф. – И разве я с тех пор получил наследство? Грошей, которые я выиграл у моего кузена, я тотчас лишился. Я не только ничем не могу помочь мистеру Уорингтону, но не далее, как сегодня утром, я, не зная о его беде, отправил ему письмо с просьбой помочь мне!

И действительно, такое письмо было переслано мистеру Уорингтону с его квартиры, куда его доставила почта.

– Я должен раздобыть для него денег, милорд. Ведь у него совсем ничего не осталось после того, как он меня выручил. Он должен получить деньги, даже если мне придется для этого заложить свое облачение! – воскликнул капеллан.

– Аминь. Ну, так идите закладывайте свое облачение. Такие чувства делают вам честь, – сказал милорд и вновь занялся чтением газеты, а бедный Сэмпсон удалился в глубочайшем унынии.

Тем временем леди Мария узнала, что у ее брата находится капеллан, и догадалась, о чем они могли беседовать. Она встретила мистера Сэмпсона за дверью библиотеки и увела его в столовую. Лицо ее изображало сильнейшее огорчение и сочувствие.

– Скажите мне, что случилось с мистером Уорингтоном? – спросила она.

– Так вашему сиятельству известно об этом? – сказал капеллан.

– Я совсем истерзалась с прошлого вечера, когда его слуга явился сюда со своим ужасным известием, – ответила леди Мария. – Мы услышали про это, вернувшись из Оперы, – мы сидели в ложе леди Ярмут – милорд, леди Каслвуд и я.

– Так его сиятельство все знал? – продолжал Сэмпсон.

– Мы услышали об этом от Бенсона за чаем после театра, – повторила леди Мария.

Подобное лицемерие вывело капеллана из себя.

– Это уж слишком! – воскликнул он с ругательством и сообщил леди Марии свой недавний разговор с лордом Каслвудом и отказ его сиятельства помочь кузену, которого он же обыграл. С большим чувством и красноречием Сэмпсон описал великодушие и благородство, с каким мистер Уорингтон пришел на помощь ему самому.

Тут леди Мария произнесла множество слов по адресу своей семьи, и слова эти отнюдь не были лестными для ее плоти и крови. Поистине удивительно, сколько горьких истин способны высказать друг про друга члены некоторых семей, обычно вовсе не склонные говорить правду, стоит им рассориться. Обливаясь слезами, прибегая к выражениям настолько крепким, что подумать страшно, леди Мария разразилась бурной тирадой, в которой так или иначе коснулась истории жизни почти всех своих высокородных родичей. Она осыпала и мужчин и дам одинаковыми комплиментами. Она вопияла, спрашивая небеса, зачем они сотворили таких… (впрочем, неважно, как именно она называла своих братьев, сестер, дядей, теток и родителей), а затем, осмелев от ярости, она кинулась к двери библиотеки с такими пронзительными воплями и с такой яростью в очах, что капеллан в предвиденье семейной сцены поспешил убраться восвояси.

Милорд, оторвавшись от книги – или какого-то иного занятия, – с некоторым удивлением поглядел на взбешенную женщину и подобрал проклятие покрепче, чтобы, так сказать, швырнуть в нее и осадить ее на всем скаку.

Но мы уже видели, какой мужественной бывала Мария в гневе. Хотя обычно она побаивалась брата, в эту минуту его брань и сарказмы не внушали ей ни малейшего страха.

– Ах, вот как, милорд! – закричала она. – Вы садитесь играть с ним с глазу на глаз, передергиваете и обираете его! Вы обчистили бедного мальчика до последнего шиллинга, а теперь отказываетесь помочь ему из его же денег!

– А, так этот чертов капеллан успел насплетничать! – замечает милорд.

– Ну, выгоните его! Уплатите ему жалованье и вышвырните его вон – он только рад будет, – кричит Мария.

– Я держу его на случай, если одной из моих сестер понадобится спешно выйти замуж, – говорит Каслвуд, свирепо уставившись на нее.

– А чего можно ждать от женщин в семье, где такие мужчины? – спрашивает миледи.

– Effectivement [374] , – говорит милорд, пожимая плечами.

– А что же нам делать, если у нас такие отцы и братья? Может быть, мы и плохи, но вы-то каковы? У вас ведь нет ни мужества… да-да, ни чести, ни простой порядочности. Такие, как вы, не садятся играть с вами, милорд Каслвуд, и вот вы втягиваете в игру бедного мальчика из Виргинии, своего родственника, и бессовестно его обчищаете! Какой позор, какой позор!

– Мы ведь все ведем какую-то игру. Разве ты, Мария, не начала и не выиграла свою партию? Отчего это вдруг такие угрызения из-за бедного мальчика из Виргинии? Или мистер Гарри пошел на попятный? А может быть, вашему сиятельству сделали более выгодное предложение? – восклицает милорд. – Да если ты и не выйдешь за него замуж, так его приберет к рукам одна из уорингтонских барышень, помяни мое слово, – старая святоша на Хилл-стрит отдаст за него любую, лишь бы взял. Или ты совсем дура, Мария Эсмонд? То есть даже больше дура, чем я думал?

– Я была бы дурой, Юджин, если бы верила, будто мои братья способны поступать, как честные люди! – сказала Мария. – Только дура может надеяться, что ты поступишь вопреки своей натуре, что ты поможешь родственнику в беде, что ты не обчистишь простака, если он попадется на твою удочку.

– Обчищу! Вздор! Какие глупости ты говоришь! Мальчик вел такую жизнь, что даже ты могла бы предвидеть, чем это кончится. Он бы все равно проиграл свои деньги, не мне – так другому. Я не осуждал тебя за твои милые планы в отношении него. Так почему же ты сердишься, если я протянул руку за тем, что он предлагал всему свету? Я тебя урезониваю, а для чего, собственно? Ты в таком возрасте, что могла бы и сама взглянуть правде в глаза. Ты считаешь, что эти деньги по праву принадлежали леди Марии Уорингтон и ее детям? Так я повторяю, через три месяца они все были бы спущены за игорными столами у Уайта, и много лучше, что они пошли в уплату моих долгов. Вот чего стоит гнев вашего сиятельства, рыдания, угрозы и гадкие выражения. А я, как добрый брат, отвечаю ласково и разумно.

– Мой добрый брат мог бы предложить что-нибудь посущественнее ласковых слов бедному мальчику, у которого он только что забрал тысячи, – возразила сестра этого любящего брата.

– Боже великий, Мария! Как ты не понимаешь, что умная женщина даже это неприятное происшествие может обратить в свою пользу! – восклицает милорд.

Мария ответила, что не понимает, о чем он говорит.

– А вот о чем. Обойдемся без имен. Я в чужие дела не мешаюсь, у меня хватает своих, черт бы их побрал. Но предположим, мне известен случай в другой семье, который приложим к нашим обстоятельствам. А именно. Желторотый юнец, наследник приличного состояния, приезжает из деревенской глуши погостить у своих друзей в городе – неважно откуда, неважно в какой город. Пожилая родственница, влачившая свое девичество уже… – ну, сколько, к примеру, лет? – вырывает у юного джентльмена обещание жениться, неважно, на каких условиях.

– Милорд, вам мало обездолить вашего кузена, вы еще оскорбляете собственную сестру? – спрашивает Мария.

– Мое милое дитя, я хоть словом заикнулся о передергивании, обирании или обдирании? И разве я взбесился, когда ты оскорбляла меня? Я знаю, твоя вспыльчивость и свойственное всему вашему полу неразумие имеют право на снисходительность. И я был с тобой учтив и ласков. Итак, я продолжаю. Пожилая родственница вырывает обещание жениться у юнца, которому вовсе не хочется его исполнять. И он ищет способа нарушить свою клятву. Пожилая родственница ему опротивела, и он будет ссылаться на несогласие своей матушки, он пойдет на что угодно, лишь бы освободиться от обещания.

– О, разумеется, будь он из нас, из Эсмондов! Но мы, милорд, говорим о человеке чести! – восклицает Мария, которая, я полагаю, восхищалась прямодушием в других, хотя в собственной семье ей его и не приходилось наблюдать.

– Я не стану возражать ни на первое, ни на второе восклицание моей дражайшей сестрицы. Любой из нас, не задумываясь, отказался бы от такого обещания, особенно если бы оно не было запечатлено письменно.

– Милорд! – охает Мария.

– Ха! Я знаю все. Тетушка Бернштейн устроила в Танбридже очень ловкую штучку. Мужчинам в нашем семействе далеко до старушки. Тебя арестовали, а потом обыскали твои шкатулки и баулы. Когда ты вышла на свободу, оказалось, что письмо могока к тебе исчезло, но ты, как иногда с тобой случается, была благоразумна и промолчала. Ты все еще имеешь виды на своего чероки. Soit [375] . Женщина с твоим зрелым опытом знает, чего стоит муж. Так имеет ли смысл обращать внимание на такой пустяк, как двести триста фунтов?

– Всего только триста фунтов, милорд? – перебивает Мария.

– Ну, сотней больше, сотней меньше – какая разница? Что такое этот карточный проигрыш? Безделица! Ставка, которую пробуешь выиграть ты, – это княжество! Тебе нужно твое виргинское королевство, и поверь мне, переделка, в которую попал твой милый, – большая для тебя удача.

– Я вас не понимаю, милорд.

– C\'est possible [376] . Но сядь, и я объясню так, что даже тебе все станет ясно.

И вот Мария Эсмонд, ворвавшаяся к брату разъяренной львицей, села у его ног кроткой овечкой.

Госпожа Бернштейн была немало огорчена известием об аресте своего племянника, которое мистер Гамбо доставил на Кларджес-стрит в роковой вечер. Она хотела сама расспросить чернокожего слугу о подробностях постигшей Гарри беды, но мистер Гамбо, торопясь сообщить печальную новость еще многим другим, удалился прежде, чем ее милость послала за ним. Это обстоятельство не улучшило расположения ее духа, как и бессонная ночь, которую она затем провела. Я не завидую ни компаньонке, которая играла с ней в карты, ни горничной, спавшей в ее опочивальне. Арест за долги был весьма заурядным событием, и баронесса, как светская женщина, прекрасно это знала. Что натворил ее шалопай-племянник? Сколько ей придется уплатить за него? Неужели он промотал все свои деньги? Она намеревалась помочь ему, если, конечно, сумма не окажется чрезмерной. Ей нравились даже его расточительность и проказы. В первый раз за долгие-долгие годы нашлось человеческое существо, которое пробудило в этой очерствевшей душе теплые чувства. И потому она, как и сам Гарри, не сомкнула глаз, а рано поутру посланцы, которых они отправили по одному и тому же делу, возможно, встретились в пути.

Госпожа Бернштейн послала слугу к своему поверенному мистеру Дрейперу с распоряжением, чтобы мистер Д. узнал сумму долга, за который арестовали мистера Уорингтона, и незамедлительно явился к баронессе. Эмиссары Дрейпера без особого труда установили, что мистер Уорингтон содержится совсем рядом, а также выяснили сумму предъявленного ему покуда иска. Но если у него есть другие кредиторы, в чем сомневаться не приходится, они, конечно, поспешат представить его счета ко взысканию, как только услышат про его арест.

Мистеру Блеску, ювелиру, за злосчастные подарки – столько-то, хозяину квартиры на Бонд-стрит за стол, дрова и проживание – столько-то. Мистер Дрейпер установил, что все пока исчерпывается этими двумя исками. И он ждал только распоряжения баронессы, чтобы уладить дело. В первую очередь необходимо уплатить ювелиру, так как мистер Гарри легкомысленно заложил золотые вещи, которые взял у мистера Блеска в кредит. Вероятно, ему срочно потребовались наличные, но он рассчитывал выкупить заклад в самое ближайшее время и, разумеется, ни о чем бесчестном не помышлял. Однако его поступок, стань он достоянием гласности, может быть истолкован весьма неблаговидно, а потому лучше было бы уплатить ювелиру без промедления.

– Какая-то тысяча фунтов не может затруднить джентльмена с положением и с состоянием мистера Уорингтона, – заметила госпожа де Бернштейн.

О, ничуть! Ее милости известно, что мистеру Уорингтону принадлежит капитал, под который можно немедленно произвести заем, если ее милость даст свое поручительство.

Так не лучше ли ему сию же минуту отправиться к мистеру Амосу? Тогда мистер Гарри сможет уже в два часа отобедать у ее милости и разочаровать публику в клубах, которая, конечно, злорадствует по поводу его несчастья, сказал сострадательный мистер Дрейпер.

Но у баронессы были другие планы.

– Мне кажется, любезный мистер Дрейпер, – сказала она, – наш юный джентльмен достаточно нашалил, и мне хотелось бы, чтобы он вышел из тюрьмы свободным от всяких обязательств. А ведь все его долги вам неизвестны.

– Сударыня, ни один джентльмен никогда во всех своих долгах не признается, – говорит мистер Дрейпер. – Во всяком случае, я такого еще не встречал.

– Глупый мальчишка принял на себя обязательство, от которого его необходимо освободить, мистер Дрейпер. Вы помните некое происшествие в Танбридж-Уэлзе осенью? То, по поводу которого я присылала к вам моего дворецкого Кейса?

– Раз вашей милости было угодно упомянуть о нем, то я что-то припоминаю, но так оно изгладилось из моей памяти, – заявляет мистер Дрейпер с поклоном. – Стряпчий должен быть подобен папистскому исповеднику: то, что ему доверено, навеки остается тайной от всех.

А потому мы ни словом не обмолвимся о тайне, которую госпожа Бернштейн доверила мистеру Дрейперу, но, быть может, читатель разгадает ее, узнав о том, как вел себя стряпчий дальше.

Мистер Дрейпер был уверен, что юный узник Кэрситор-стрит не замедлит призвать его к себе, и решил подождать этого приглашения. Ждать ему пришлось тридцать шесть часов, которыми завершились самые тягостные двое суток в жизни Гарри.

По обыкновению, все помещения в обители бейлифа были полны, и мистер Уорингтон не мог бы пожаловаться на одиночество, однако он предпочитал унылое уединение в своей комнате тому обществу, которое собиралось за столом его хозяйки, и лишь на второй день своего пребывания под арестом, когда необходимость платить за стол и кров по тамошним непомерным ценам совсем опустошила его кошелек, он наконец решил обратиться к мистеру Дрейперу. В письме, которое он отправил стряпчему в Темпл, он сообщал ему о своих затруднениях, а в постскриптуме настойчиво требовал, чтобы мистер Дрейпер не вздумал сообщить о случившемся его тетке госпоже де Бернштейн.

Он не желал тревожить баронессу и думал воззвать к ней только в случае крайней необходимости. Она была с ним так ласкова и заботлива, что ему претила даже мысль о том, чтобы злоупотребить ее добротой, и он все еще тешился надеждой, что сумеет обрести свободу прежде, чем она узнает о постигшей его беде. Ему казалось унизительным просить денег у женщины. Нет! Сначала он обратится к своим друзьям-мужчинам, – ведь любой из них может его выручить, если захочет. Собственно, он рассчитывал послать к кому-нибудь из них Сэмпсона в качестве посредника, но бедняга, поспешив на помощь другу, сам попал в тюрьму.

Теперь Гарри мог полагаться только на своего чернокожего слугу, и мистер Гамбо целый день сновал с письмами своего несчастного хозяина между Темпл-Баром и аристократическими кварталами. Сначала Гарри отправил конфиденциальное письмо своему родственнику, его сиятельству графу Каслвуду в собственные руки, описывая, как он попал в тюрьму, и прося одолжить ему деиег для расчета с кредиторами. «Пожалуйста, сохраните мою просьбу и причину, ее вызвавшую, в тайне от моих дорогих родственниц», – писал бедный Гарри.

«Можно ли вообразить себе более неудачное стечение обстоятельств? отвечал ему лорд Каслвуд. – Вероятно, вы не получили моего вчерашнего письма? Должно быть, оно лежит у вас на квартире, куда – от души надеюсь вы незамедлительно возвратитесь. Дражайший мистер Уорингтон, полагая, что вы богаты, как Крез, – иначе я, разумеется, ни под каким видом не стал бы с вами играть, – я написал вам вчера письмо, умоляя одолжить мне деньги, чтобы я мог умиротворить некоторых из наиболее алчных моих заимодавцев. Мой бедный друг! Все ваши деньги до последнего шиллинга сразу же перекочевали в их сундуки, и если бы не мое звание пэра, я, вероятно, делил бы с вами вашу темницу. О вашем скорейшем из нее освобождении и возносит молитву искренне ваш Каслвуд».

Таков был результат первой просьбы о помощи, и мы можем без труда представить себе, что мистер Гарри читал этот ответ на свои мольбы с недоумением и растерянностью. Но ничего! Ведь у него есть дядя – добрый, простецкий баронет Уорингтон. Не далее как вчера тетушка целовала его и любила, как сына. А дядя призвал на него благословение небес и объявил о своих отеческих к нему чувствах. Застенчивость и благовоспитанность не позволили Гарри, когда он пребывал в лоне этого добродетельного семейства, хотя бы словом заикнуться о пари, скаковых лошадях, игре и прочих своих проказах. Теперь наступила пора открыть все. Ему придется признаться, что он мот и грешник, и попросить у них прощения и помощи. Итак, Блудный Сын сел и сочинил покаянное письмо дяде Уорингтону, открыл ему свои грустные обстоятельства и умолял спасти его. Так нашему надменному виргинцу пришлось проглотить довольно-таки горькую пилюлю. Гарри посвятил этому письму не один час терзаний и мучительных размышлений: много листов дорогой бумаги мистера Амоса (шесть пенсов лист) разорвал он, прежде чем послание было завершено и всхлипывающий Гамбо (которого служители и прихлебатели бейлифа осыпали бранью, ибо, по их мнению, он отнимал у них положенный им заработок) отправился доставить его по адресу.

Вечером верный негр вернулся с толстым пакетом, надписанным рукой тетушки Уорингтон. Гарри вскрыл его дрожащими пальцами. Он думал извлечь из него пачечку банкнот. Увы! Пакет содержал проповедь мистера Уитфилда (Даниил во рву львином) и письмо от леди Уорингтон, объясняющее, что в отсутствие сэра Майлза, который уехал из Лондона, его письма вскрывает она и таким образом вынуждена была узнать то, о чем сожалеет до глубины души, а именно, что ее племянник Уорингтон жил не по средствам и запутался в долгах. Разумеется, в отсутствие сэра Майлза ей негде найти столь большую сумму, о которой пишет мистер Уорингтон, но она будет горячо за него молиться, от всей души сострадает ему и посылает духовные наставления милейшего мистера Уитфилда, которые принесут ему утешение в несчастье, постигшем его, увы, как она опасается, не незаслуженно. Далее следовали обильные ссылки на те главы Священного писания, которые могут принести ему пользу. Если, продолжала она, в такую минуту ей будет позволено упомянуть о делах светских, то она хотела бы намекнуть мистеру Уорингтону, что орфография его письма оставляет желать много лучшего. Она всемерно постарается исполнить его желание, чтобы его дорогие кузины ничего не узнали об этом прискорбнейшем обстоятельстве, и, желая ему наилучшего удела, как здесь, так и там, остается его любящей теткой Маргарет Уорингтон.

Бедный Гарри зажал лицо в ладонях и некоторое время сидел, упершись локтями в грязный стол, и тупо глядел на огонек свечи. Служанка бейлифа, тронутая его красотой и молодостью, предложила принести его чести кружечку пива, но Гарри не мог ни пить, ни есть поставленный перед ним ужин. Зато Гамбо оказался вполне на это способен: горе не лишило его аппетита, и, продолжая всхлипывать, он выпил все пиво и уписал все мясо и весь хлеб до последнего кусочка. Тем временем Гарри закончил еще одно послание, вручил его своему верному гонцу, и Гамбо вновь отправился в путь.

Однако ему не пришлось бежать дальше кофейни Уайта, с которой, по приказанию хозяина, он должен был начать поиски того, кому было адресовано письмо. Даже узник, для которого время тянулось невыносимо медленно, был удивлен быстрым возвращением своего чернокожего слуги. Впрочем, письмо, которого ждал. Гарри, не отняло у писавшего много времени.

– Милорд написал его за конторкой привратника, а я стоял рядом с мистером Моррисом, – объяснил Гамбо.

Говорилось же в письме следующее:

«Милостивый государь.

К сожалению, я не могу исполнить ваше желание, так как в настоящую минуту стеснен в средствах после того, как уплатил крупные суммы вам и другим джентльменам.

Остаюсь вашим покорным слугой Марч и Р.

Гарри Уорингтону, эсквайру».

– Лорд Марч что-нибудь сказал? – осведомился мистер Уорингтон, побелев как полотно.

– Он сказал, что у всякой наглости должен быть предел. И мистер Моррис сказал то же самое. Он показал ему ваше письмо, масса Гарри, а мистер Моррис и говорит: «Дьявольское бесстыдство!» – добавил Гамбо.

Гарри разразился таким оглушительным хохотом, что встревожил своего гостеприимного хозяина, и тот прибежал к нему в уверенности, что он получил приятные известия и намерен тотчас его покинуть. Но бедный Гарри уже перестал смеяться и, упав в кресло, печально смотрел на огонь.

– Мне… мне хотелось бы выкурить трубочку виргинского табака, вздохнул он.

Гамбо залился слезами, упал к ногам Гарри и принялся целовать его руки и колени.

– Хозяин, дорогой хозяин! Что скажут у нас дома? – рыдая, проговорил он.

Горькие слезы и верность чернокожего слуги и бледное лицо Гарри, который склонился в кресле, сокрушенный своим несчастьем, тронули сердце тюремщика.

– Вы второй день ничего не едите, ваша честь, – сказал он, и в его грубом голосе слышалась жалость. – Да не сокрушайтесь вы так. Вы ведь не первый джентльмен, кому пришлось побывать в тюрьме за долги. Давайте-ка я лучше принесу вам стакан пуншу и ужин.

– Мой добрый друг, – сказал Гарри, и на его бледном лице мелькнула жалкая улыбка, – тут ведь принято за все платить наличными, не правда ли? Ну, так у меня не осталось на ужин даже шиллинга. Все свои деньги я потратил на бумагу.

– Ах, хозяин, милый хозяин! – закричал Гамбо. – Вы поглядите сюда, мистер Гарри! Вот сколько денег! Вот двадцать три гинеи. И золотой на счастье из Виргинии. А вот… нет, это не то, это мне девушки на память подарили. Берите все, все! Завтра утром я пойду продам себя, а на сегодня вам хватит, хозяин!

– Да благословит тебя бог, Гамбо! – произнес Гарри, положив руку на курчавую голову. – Я в тюрьме, но ты свободен, и, конечно, я не откажусь от помощи такого друга, как ты. Принеси мне поужинать и еще трубку… Трубку, смотри, не забудь!

Гарри с большим удовольствием поужинал, а когда Гамбо уходил, сторожа и служители бейлифа пожали ему на прощанье руку и с этих пор стали относиться к нему с уважением.

Глава XLVII. Посетители в масках

Искренняя любовь и благородство Гамбо смягчили ожесточение его хозяина, так что вторая ночь в тюрьме оказалась для Гарри легче первой. Во всяком случае, кто-то сочувствовал ему и старался помочь. Но об остальном мире он думал с гневом и гордостью. Они себялюбивы и неблагородны, решил он. Его благочестивая тетушка Уорингтон, его знатный друг лорд Марч, его многоопытный кузен Каслвуд – все они не выдержали испытания делом. Пусть он проведет в заточении хоть двадцать лет, но уж больше не унизится до того, чтобы обратиться за помощью к ним! Каким глупцом он был, когда верил их обещаниям и полагался на их дружбу! В этой проклятой, бессердечной, себялюбивой стране дружбы не существует! Он больше не станет доверять англичанам – и знатным и незнатным. Он уедет отсюда. Отправится в Германию и будет воевать под знаменами прусского короля или вернется домой, в Виргинию, укроется там в лесах и будет охотиться с утра до ночи. А то станет доверенным своей матери, ее управляющим, женится на Полли Бродбент или на Фанни Маунтин, станет настоящим фермером, табачным плантатором – да он что угодно сделает, лишь бы не оставаться среди этих лощеных английских джентльменов. Вот так, хотя пробудился он словно бы веселым, в душе у него бушевал гнев, а рано поутру в комнату к нему вошел верный Гамбо, – он принес мистеру Гарри письма, доставленные на Бонд-стрит.

– Я хотел захватить смену одежды, – добавил честный Гамбо, – но мистер Рафф не позволил мне ничего брать.

Гарри не хотелось смотреть письма. Он вскрыл первое, второе, третье это были счета. Четвертое оказалось от мистера Рафф а, который сообщал, что не даст больше выносить вещи мистера Уорингтона из дома и, если по его счету не будет уплачено, он продаст эти вещи и сам себе заплатит, а чернокожий мистера Уорингтона пусть ночует где хочет, только не в его доме. Он еле-еле согласился отдать Гамбо его ливрею и саквояж. Гамбо объяснил, что он уже нашел себе приют – у своих друзей в доме лорда Ротема.

– У слуг полковника Ламберта, – говорит мистер Гамбо и пристально смотрит на хозяина. – А мисс Этти в обморок упала, когда услышала про ваш арест. А мистер Ламберт, хороший он человек, так он мне сказал нынче утром: «Гамбо, скажи своему господину, чтобы он прислал за мной, если захочет меня видеть. Я, говорит, приду».

Гарри был растроган, услышав, что Этти приняла к сердцу его несчастье. Рассказу Гамбо про обморок он не поверил, привыкнув к обычным преувеличениям своего чернокожего слуги. Но едва Гамбо упомянул про полковника Ламберта, как молодой виргинец снова помрачнел. «Чтобы я послал за Ламбертом! За человеком, который меня оскорбил и швырнул мне в лицо мои подарки, – подумал он скрежеща зубами. – Да умирай я с голоду, я бы не попросил у него черствой корки!»

Затем, одевшись, мистер Уорингтон спросил завтрак, а Гамбо отправил с короткой запиской в Темпл к мистеру Дрейперу – с просьбой поскорее явиться к нему.

– Записка такая наглая, словно он пишет какому-нибудь своему негру, а не свободнорожденному английскому джентльмену, – заметил мистер Дрейпер, с которым Гарри, бесспорно, всегда обходился донельзя пренебрежительно. – Если чванится знатный джентльмен, куда ни шло, но чтоб арестант! Да провались он! – говорит Дрейпер. – Я еще подумаю, идти ли мне.

Тем не менее мистер Дрейпер пошел и убедился, что мистер Уорингтон в беде стал куда надменнее, чем в дни своего благополучия. Мистер У. сидел на кровати, точно лорд – напудренный, в парчовом халате. Он велел своему чернокожему подать стул.

– Простите меня, сударыня, но я не привык терпеть такое обхождение, сказал негодующий стряпчий.

– Возьмите стул и продолжайте свой рассказ, мой добрый мистер Дрейпер, – сказала, посмеиваясь, госпожа де Бернштейн, к которой он явился доложить о результатах этого свидания. Гнев стряпчего ее забавлял. Ей нравилось, что ее племянник ведет себя в несчастье столь высокомерно.

Баронесса и ее поверенный накануне уговорились, как будет он держаться в разговоре с Гарри. Дрейпер хорошо знал свое дело и обычно умел услужить клиенту, но на этот раз он потерпел неудачу, потому что обиделся и рассердился, а вернее, потому, что не сумел понять джентльмена, с которым имел дело. Я полагаю, что эту страницу сейчас пробегают глазами благороднейшие читатели. Так не приходилось ли вам, истинному джентльмену, любезнейший сэр, замечать, что вы, без всякого на то желания, обижаете и задеваете своим обращением тех, кто не джентльмен? Точно так же неджентльмен оскорбляет вас тысячами способов, сам того не подозревая, бедняга. Он говорит или делает что-то, что у вас вызывает презрение. Он замечает ваше презрение (потому что, стесняясь себя и своих манер, он постоянно ожидает чего-либо подобного) и приходит в бешенство. Вы говорите с ним непринужденно, а он воображает, что вы ставите его на место. Вы к нему безразличны, а он вас ненавидит, и тем сильнее, чем вам это все равно.

– Гамбо, стул для мистера Дрейпера! – говорит мистер Уорингтон, садясь на кровати и прикрывая ноги полами парчового халата. – Будьте добры, садитесь, и поговорим о моем деле. Весьма обязан, что вы пришли так скоро. Вы уже слышали об этой моей неприятности?

Да, мистер Дрейпер слышал.

– Дурные вести разносятся быстро, мистер Уорингтон, – говорит он. – И я готов был предложить вам мои смиренные услуги, едва вы пожелаете к ним прибегнуть. Ваших друзей, ваших родных очень огорчит, что такой джентльмен, как вы, оказался в подобном положении.

– Я был очень неблагоразумен, мистер Дрейпер. Я жил не по средствам (мистер Дрейпер наклонил голову). Я играл в обществе джентльменов богаче меня, и мне дьявольски не везло. Я проиграл всю свою наличность и остался с неоплаченными счетами на пятьсот с чем-то фунтов.

– Иск к вам предъявлен на пятьсот фунтов, – говорит мистер Дрейпер.

– Ну, это такой пустяк, что вчера мне казалось, достаточно будет обратиться к кому-нибудь из моих друзей, и я, тут же уплатив этот долг, спокойно вернусь домой. Но я ошибся и буду очень вам благодарен, если вы любезно укажете мне, каким образом я мог бы в ближайшее время достать необходимую сумму.

Мистер Дрейпер сказал «гм!» и сделал весьма серьезную и печальную мину.

– Но, сударь, это же возможно! – говорит мистер Уорингтон, с недоумением глядя на стряпчего.

Это не только возможно, но мистер Дрейпер накануне просил у госпожи Бернштейн разрешения тотчас уплатить эти деньги и освободить мистера Уорингтона. Баронесса давно уже объявила, что думает сделать этого молодого джентльмена своим наследником. К тому же Дрейпер, как и весь свет, верил, что родовое имение Гарри в Виргинии замечательно не только своей величиной, но и богатством. Необходимая сумма была при нем, и по распоряжению госпожи Бернштейн он должен был уплатить ее при соблюдении некоторых условий. Тем не менее, когда Гарри воскликнул: «Это же возможно!» – мистер Дрейпер сделал печальную мину и ответил:

– Да, сэр, но на это нужно время, и время немалое. Чтобы распорядиться той долей вашего английского наследства, которая перешла к вам ввиду смерти мистера Джорджа Уорингтона, нам необходимо доказать эту смерть и снять опеку, а кто может это сделать? Леди Эсмонд-Уорингтон, разумеется, не допустит, чтобы ее сын оставался в тюрьме, но она в Виргинии, и ее ответ мы получим не ранее чем через полгода. Или ваш бристольский агент уполномочен оплачивать ваши чеки?

– Он уполномочен только выдавать мне двести фунтов в год, – говорит мистер Уорингтон. – По-видимому, у меня остается только один выход: обратиться за помощью к госпоже де Бернштейн. Она за меня поручится.

– Ее милость все для вас сделает, сэр. Она сама мне это сказала, замечает стряпчий. – Достаточно одного ее слова, и вы можете тотчас покинуть это место.

– Так пойдите к ней от меня, мистер Дрейпер. Мне не хотелось беспокоить моих родственников, но уж лучше я обращусь к ней, чем и дальше буду бессмысленно томиться в заключении. Расскажите ей, где я нахожусь и что со мной случилось. Ничего не скрывайте! И скажите ей, что я полагаюсь на ее добрые чувства ко мне и верю, что она избавит меня от этого… этого позора. – Голос мистера Уорингтона дрогнул, и он провел рукой по глазам.

– Сэр, – говорит мистер Дрейпер, внимательно глядя на юношу. – Я был у ее милости вчера, и мы обсуждали с ней этот злополучный (я не стану употреблять слова «позорный») этот злополучный случай.

– О чем вы, сударь? Разве госпоже Бернштейн известно о моей беде?

– Ей известны все обстоятельства – и то, как вы заложили часы, и все прочее.

Гарри вспыхнул до корней волос.

– Закладывать часы и другие вещи, за которые вы не уплатили, никак не следовало, – продолжал стряпчий и поспешно добавил, когда молодой человек гневно привстал с кровати. – Это может привести к судебному разбирательству и ко всяким неприятным словопрениям. Адвокаты ведь ничего не уважают, и когда начинают вести допрос…

– Боже великий! Неужели вы думаете, сударь, что джентльмен вроде меня способен взять часы в кредит, намереваясь обмануть торговца? – восклицает Гарри вне себя от волнения.

– Ну конечно, ваши намерения были самыми благородными, но закон-то может взглянуть на это иначе, – говорит мистер Дрейпер, подмигивая. («Пробрало-таки наглеца!») – Ваша тетушка говорит, что не слыхивала о подобном легкомыслии, если не назвать это чем-нибудь похуже.

– А вы сами это ничем похуже не называете, мистер Дрейпер? осведомляется Гарри, выговаривая слова очень медленно и, видимо, прилагая большие усилия, чтобы сдержаться.

Мистеру Дрейперу не понравилось выражение его лица.

– Боже сохрани, чтобы я позволил себе сказать что-нибудь подобное, как джентльмен джентльмену, но моему клиенту я обязан сказать: «Сэр, вы попали в весьма неприятное положение», – как врач говорит пациенту: «Сэр, ваша болезнь опасна».

– И вы не собираетесь помочь мне уплатить этот долг, а пришли только для того, чтобы сказать мне, что меня могут обвинить в мошенничестве? говорит Гарри.

– В приобретении товара обманным путем? Да, разумеется. И я тут ни при чем, сэр. Не смотрите на меня так, словно хотите ударить. («Допек я его, черт побери!») Молодой человек, получающий от матери содержание в двести пятьдесят фунтов в год, забирает у ювелира часы и бриллианты, а потом несет их к закладчику. Вы спрашиваете меня, что об этом подумают люди. И я вам отвечаю прямо и честно. Так зачем же сердиться на меня, мистер Уорингтон?

– Продолжайте, сударь, – говорит Гарри со стоном. Стряпчий решил, что победа осталась за ним.

– Но вы спрашиваете, могу ли я помочь вам уплатить этот долг? Я отвечаю: да! Если вы пожелаете, сэр, мне достаточно будет вынуть деньги из кармана – не мои, но моей досточтимой доверительницы, вашей тетеньки, сэр, леди Бершнтейн. Однако она имеет право поставить условия, и я готов их вам сообщить.

– Я слушаю, сударь, – говорит Гарри.

– Они не тяжелы и имеют в виду лишь ваше благо. Если вы согласитесь, мы можем тотчас взять экипаж и поехать вместе на Кларджес-стрит, где я обещал побывать с вами или без вас. Мистер Уорингтон, я предпочту обойтись без имен, но между вами и некой особой был разговор о браке.

– А! – произнес Гарри, и его тон стал чуть веселее.

– Моя высокородная доверительница баронесса решительно против этого брака – она прочит вам совсем другую судьбу, и она считает, что вы погубите себя, женившись на особе хотя и знатной по рождению, но, простите меня, не самой безупречной репутации и много вас старше. Вы дали этой особе необдуманное обещание.

– Да, и она мне его не вернула, – говорит мистер Уорингтон.

– Его у нее уже нет, сэр. Она случайно его потеряла в Танбридже, говорит мистер Дрейпер. – Так сообщила мне моя доверительница. Ее милость даже показывала мне это обязательство. Оно написано кро…

– Довольно, сударь! – восклицает Гарри, становясь почти таким же красным, как те чернила, которыми он начертал нелепую клятву. Сколько раз с тех пор воспоминание об этой глупости обжигало его стыдом!

– Тогда же были найдены письма, написанные вам и компрометирующие благородное семейство, – продолжал стряпчий. – Вы потеряли их, но не по своей вине. Вы уже уехали, когда их удалось найти. Поверьте, этому благородному семейству и вам самому выпало редкое счастье – далеко не у каждого молодого человека найдется такой заботливый друг. Ну-с, сэр, вас теперь не связывают никакие обещания, – разве что пустые слова, сказанные за бутылкой вина, о чем любой джентльмен вправе забыть. Скажите, что вы перестанете помышлять об этом браке, дайте мне и моей высокородной доверительнице слово чести. Послушайте меня, мистер Уорингтон! Бросьте валять дурака! Прошу прощения, но неужто вы женитесь на старухе, которая в свое время бросила десяток женихов! Скажите одно только слово, и я спущусь в контору, заплачу ваши долги до последнего шиллинга, а потом посажу вас в мою карету и отвезу к тетеньке или, если пожелаете, к Уайту, вручив вам сотню-другую фунтов. Скажите «да» и протяните мне на этом руку! Что за смысл сидеть до ночи за решеткой?

До этой минуты все преимущества были на стороне мистера Дрейпера. Гарри сам жаждал избавиться от обязательства, от которого его хотела освободить тетушка. Его глупая страсть к Марии Эсмонд давно угасла. Если бы она вернула ему слово, как он был бы счастлив!

– Ну, протяните же мне руку и скажите: «Согласен!» – убеждает стряпчий, хитро подмигивая. – Зачем медлить, сэр? Эх, мистер Уорингтон! Да если бы я женился на всех, кому давал обещания, так у меня сейчас было бы жен не меньше, чем у турецкого султана или у капитана Макхита в пьесе.

Фамильярность стряпчего была противна Гарри, и он отстранился от мистера Дрейпера, сам того не заметив. Запахнувшись в халат, он попятился от протянутой руки со словами:

– Дайте мне время подумать, мистер Дрейпер. Будьте любезны, вернитесь через час.

– Отлично, сэр, отлично! – говорит стряпчий, кусая губы, багровея и беря шляпу. – Мало кому потребовался бы час, чтобы раздумывать над предложением, которое я вам сделал, но раз уж мое время в вашем распоряжении, я вернусь и узнаю, хотите ли вы остаться тут или поехать со мной. А пока разрешите откланяться, сэр!

«Не захотел пожать мне руку, вот как? Ответит через час! Чтоб ему пусто было, наглецу! Я ему покажу, что такое час!»

Мистер Дрейпер отправился к себе в контору в самом черном расположении духа. Он разбранил писца и послал сказать баронессе, что он побывал у юного джентльмена и тот попросил немного времени на размышления, – несомненно, чтобы успокоить свою гордость. Затем стряпчий занялся делами других клиентов, после чего неторопливо пообедал и лишь тогда направил свои стопы на Кэрситор-стрит, до которой было рукой подать.

«Чванная скотина, уж конечно, я его застану дома», – с усмешкой думает Дрейпер.

– Счастливчик у себя в комнате? – осведомился стряпчий у помощника бейлифа, который распахнул перед ним тяжелые двери.

– Мистер Уорингтон у себя, – ответил этот джентльмен, – да только… Тут он подмигнул стряпчему и прижал палец к ноздре.

– Что «только», мистер Падди из Корка? – спросил стряпчий.

– Моя фамилия Костиган, я из благородного рода, а свет увидел в ирландской столице, мистер Полтора Шиллинга, – сообщил привратник, свирепо глядя на Дрейпера. Узкое пространство между дверями, где происходил разговор, заполнилось благоуханием, словно от очень крепких напитков.

– Дай пройти, чтоб тебя черт побрал! – взревел мистер Дрейпер.

– Я тебя, Полтора Шиллинга, очень даже хорошо слышу, только вот в приличном обществе таких слов не услышишь. И дозвольте вас попросить, милостивый государь, не посылать меня к черту, не то мои пальцы и ваш нос сведут более бли-ик-изкое знакомство! Хотите войти, сударь? Так извольте наперед быть учтивее с теми, кто выше вас по рождению и по воспитанию, хоть, может, временно и не занимает подобающего места. Черт бы побрал этот ключ! Входите же, сударь, кому говорю!.. Сударыня, примите уверения в совершеннейшем моем почтении.

Дама, прятавшая в носовом платке лицо, и без того укрытое капюшоном, вскрикнув, точно от испуга, торопливо спустилась по лестнице и проскользнула мимо стряпчего. Он было шагнул за ней, чтобы рассмотреть ее получше – мистер Дрейпер всегда был чрезвычайно галантен с дамами, но привратник выставил перед ним ногу, сказав угрожающе:

– Стойте где стоите! Сюда, сударыня, сюда! Я сразу узнал ваше сия… Тут он захлопнул дверь перед носом у Дрейпера, предоставив стряпчему подниматься наверх без провожатых.

В шесть часов вечера в тот же день старая баронесса Бернштейн, опираясь на трость, расхаживала по гостиной, ковыляя к окну всякий раз, когда на улице раздавался шум подъезжающего экипажа. Она все откладывала и откладывала свой обед – а ведь обыкновенно стоило повару замешкаться хоть на пять минут, ему устраивался хороший нагоняй! Она распорядилась накрыть стол на два прибора и заказала несколько лакомых блюд, словно для праздника. Пробило четыре часа, затем пять, а в шесть она снова выглянула из окна и увидела, что карета на этот раз остановилась у ее дверей.

– Мистер Дрейпер! – доложил лакей, и тотчас с глубоким поклоном вошел стряпчий.

Старуха пошатнулась и крепче оперлась на трость.

– Где он? – нетерпеливо сказала она. – Я приказала вам, сударь, привезти его! Как вы посмели явиться сюда один?

– Я не виноват, сударыня, что мистер Уорингтон не пожелал приехать.

И Дрейпер изложил свою версию разговора, который произошел между ним и молодым виргинцем.

Глава XLVIII. Привидение

Когда рассерженный мистер Дрейпер выходил после своего утреннего разговора с Гарри, ему почудилось, что юный узник его окликнул. И действительно, Гарри привстал, чтобы позвать стряпчего, Но он был горд, а стряпчий обижен – Гарри оборвал свое восклицание, а Дрейпер не соблаговолил остановиться. Гордость юноши была уязвлена: ему было неприятно, что стряпчий видит его униженным, что у него вырывают согласие, пользуясь его бедственным положением. «Пусть подождет час!» – решил Гарри и угрюмо улегся на кровать. Да, он не любит Марию Эсмонд. Да, ему стыдно, что он так глупо попался в ловушку и дал ей слово. Хитрая, опытная женщина воспользовалась его мальчишеской пылкостью и наивностью. Она обвела его вокруг пальца, как ее брат, когда они сели играть в карты. Они же его родственники и должны были бы пощадить его. А они смотрели на него как на добычу и думали только о своих эгоистических целях. Он размышлял о том, как они пренебрегли законами гостеприимства, как они хищно накинулись на молодого родственника, который доверчиво постучал в их дверь. Его сердцу была нанесена тяжкая рана. Он зарылся лицом в подушку. «Если бы они приехали в Виргинию, я бы принял их по-другому», – думал он.

Из этого уныния его вывело появление Гамбо, который, ухмыляясь во весь рот, доложил, что к мистеру Гарри пришла дама, вслед за чем в комнату вошла дама в плаще с капюшоном, о котором мы недавно упоминали. Гарри сел на кровати, бледный, излтученный. И дама, не дожидаясь, чтобы слуга ушел, с рыданием подбежала к молодому узнику, обняла его с истинным чувством и материнской нежностью, принялась целовать его, обливаясь слезами и всхлипывая.

– Ах, мой Гарри! – вскрикнула она. – Думала ли я увидеть тебя в таком месте!

Он попятился, словно испугавшись ее появления здесь, но она опустилась на пол возле кровати, схватила его лихорадочно горячую руку, обняла его колени. Она питала к нему искреннюю привязанность и нежность. Когда она увидела его в этой убогой комнатушке, увидела, как он побледнел и осунулся, ее сердце исполнилось подлинной любви и жалости.

– Я… я думал, что никто из вас не придет! – грустно сказал бедный Гарри.

Вновь слезы, вновь на горячую юную руку сыплются поцелуи, вновь нежные объятия, – некоторое время дама не находит в себе сил заговорить.

– Мой милый, мой милый, – вырывается у нее с рыданием, – Мне невыносимо думать о твоем несчастье!

Как ни очерствело это сердце, оно не стало совсем каменным – эта бесплодная жизнь не была одной лишь пустыней. Даже мать Гарри не могла бы быть нежнее и говорить ласковее, чем эта его родственница, стоящая перед ним на коленях.

– Боюсь, что в этих долгах повинно и мое мотовство, – сказала она (и была совершенно права). – Ты покупал драгоценности и безделушки, чтобы доставить мне удовольствие. О, как я их сейчас ненавижу! Прежде я бы никогда не поверила, что они могут мне опротиветь. Вот – я принесла их все. И еще кое-какие украшения. Вот – и вот! И все деньги, какие у меня есть.

И она высыпала на кровать рядом с Гарри броши, кольца, часики и десятка два золотых. При виде них у юноши странно сжалось сердце. Он был тронут до глубины души.

– Милая, добрая кузина! – сказал он с рыданием. Больше никаких слов его губы не произнесли, но они, несомненно, продолжали выражать его благодарность, его нежность, его волнение.

Вскоре он совсем ободрился и, с улыбкой отложив в сторону украшения, которые подарил Марии, рассказал ей, в какое опасное положение он попал, заложив такие же безделки, купленные в кредит, и как стряпчий совсем недавно оскорбил его, коснувшись этой темы. Деньги своей милой Марии он не возьмет пока у него денег достаточно, более чем достаточно, но он ценит ее двадцать гиней так, словно их двадцать тысяч. Он никогда не забудет ее любви и доброты – никогда, и клянется в этом всем, что для него свято. Его матушке станет известно ее бескорыстное благородство. Она придала ему новые силы в ту минуту, когда он совсем пал духом под тяжестью стыда и позора. Да благословит ее за это небо! Пересказывать беседу кузена и кузины дальше нет надобности. После визита Марии мрачный день словно посветлел, и даже сносить заключение стало легче. Свет вовсе не такой уж себялюбивый и холодный. Вот нежное существо, которое истинно его любит. Даже Каслвуд оказался не так плох, как он было подумал. Он был чрезвычайно огорчен, что не в состоянии помочь своему родственнику. Но он весь в долгах. А денег, которые он выиграл у Гарри, он лишился на следующий же день. Но он сделает все, что в его силах. В самое ближайшее время он навестит мистера Уорингтона. Сегодня же он дежурит во дворце и не может распоряжаться собой, почти как Гарри. Вот так они мило и нежно болтали, пока не начало смеркаться, а тогда Мария, вздохнув, попрощалась с Гарри.

Дверь, только-только закрывшаяся за ней, вновь растворилась, и в комнату вошел Дрейпер.

– Ваш покорный слуга, сэр, – сказал стряпчий.

Его голос, как и самое его присутствие, были Гарри крайне неприятны.

– Я ждал вас, сударь, три часа назад, – ответил он резко.

– Стряпчий не всегда волен распоряжаться своим временем, – сказал мистер Дрейпер, который только что кончил совещаться с бутылкой портвейна в ресторации. – Но ничего. Теперь я в полном вашем распоряжении. Надо полагать, вы согласны, мистер Уорингтон. Собрали свой саквояж? Как! Вы еще в халате? С вашего разрешения я спущусь в контору и все улажу, а вы позовите своего черного лакея и принарядитесь. Карета ждет у дверей и единым духом помчит вас обедать к баронессе.

– Вы обедаете у баронессы де Бернштейн?

– Не я. Где уж мне удостоиться такой чести! Но вы же будете обедать у тетушки, я полагаю?

– Мистер Дрейпер, вы слишком много позволяете себе полагать, – говорит мистер Уорингтон, который кутается в халат и выглядит очень внушительно и свирепо.

– Помилуйте, сэр! О чем вы?

– А вот о чем, милостивый государь: я обдумал все и решил, что было бы недостойно взять назад слово, которое я дал благородной и верной женщине.

– Что за дьявольщина, сэр! – вопит стряпчий. – Говорю же вам, она потеряла эту бумагу! Вас ничто не связывает! Ничто! Да ведь она годится вам в…

– Довольно, милостивый государь! – говорит мистер Уорингтон, топнув ногой. – По-видимому, вам кажется, что вы разговариваете с еще одним крючкотвором. Насколько я понимаю, мистер Дрейпер, вы не привыкли иметь дело с людьми чести.

– Ах, с крючкотвором! – в ярости восклицает мистер Дрейпер. – Ах, люди чести! Так позвольте вам сказать, мистер Уорингтон, что я человек чести не хуже вас. Возможно, я не числю среди своих знакомых игроков и жокеев. И я не спускал в карты отцовского наследства и не жил как вельможа, располагая только двумястами пятьюдесятью фунтами в год. Я не покупал часов в кредит и не закладывал… только посмейте меня тронуть, сэр! – И стряпчий отскочил к двери.

– Туда, туда, – говорит Гарри. – В окно я вас выбросить не могу, потому что на нем решетка.

– Так, значит, я сообщу своей доверительнице, что вы ответили «нет»! выкрикивает Дрейпер.

Гарри шагнул вперед, сжимая кулаки.

– Если вы скажете еще хоть слово, я… – произнес он, но тут дверь поспешно захлопнулась, фраза осталась незаконченной, Дрейпер в ярости отправился к госпоже де Бернштейн, которая, хотя он постарался представить все в наивыгоднейшем для себя свете, выбранила его еще более свирепо, чем даже мистер Уорингтон.

– Как! Она мне верит, а я ее покину? – говорит Гарри, расхаживая по комнате и шурша парчой. – Милая, преданная, великодушная женщина! Я останусь ей верен, даже если буду заточен на долгие годы!

Отослав стряпчего после бурных объяснений, безутешная старуха села за обед, который надеялась разделить с племянником. Перед ней стоял пустой стул, предназначавшийся для него, блестело серебро его прибора, сверкали пустые рюмки. Дворецкий безмолвно подавал ей одно блюдо за другим, она пробовала и отталкивала их. Наконец верный слуга попытался уговорить свою госпожу.

– Уже восемь часов, – сказал он, – а вы весь день ничего в рот не брали. Вам надо подкрепиться.

Но она не стала есть. И спросила кофе. Пусть Кейс подаст ей кофе. Лакеи убрали со стола. Их госпожа, как и раньше, сидела перед пустым стулом.

Затем вернулся старый слуга – без кофе – и странным испуганным голосом доложил:

– Мистер Уорингтон!

Старуха вскрикнула, поднялась с кресла, но тут же вновь упала в него, вся дрожа.

– Так вы все-таки явились, сударь, – произнесла она ласково. – Подайте снова… Ай! – вдруг вскрикнула она. – Боже великий, кто это?

Ее глаза остекленели, лицо под слоем румян стало свинцово-бледным. Она вцепилась в ручки кресла и как завороженная смотрела на подходящего к ней гостя.

Вслед за слугой в комнату вошел джентльмен, лицом и фигурой совершенно похожий на Гарри Уорингтона, и низко поклонился баронессе. Его голос, когда он заговорил, также был голосом Гарри.

– Вы ожидали моего брата, сударыня? – сказал он. – Я только что прибыл в Лондон. Я побывал у него на квартире и у ваших дверей встретил его слугу, который нес вам вот это письмо. Я решил передать его вашей милости, прежде чем отправиться к брату. – И незнакомец положил перед баронессой Бернштейн письмо.

– Так вы… – с трудом заговорила баронесса, – так вы мой племянник, которого мы считали…

– Погибшим, но который остался жив. Я – Джордж Уорингтон, сударыня, и спрашиваю его родственников: что вы сделали с моим братом?

– Послушайте, Джордж! – растерянно сказала старуха. – Я ждала его сегодня ко мне. Вот стул, который поставлен для него. Я ждала его, сэр, до самой этой минуты… пока совсем не ослабела… Я не люблю… Я не люблю быть одна. Останьтесь поужинать со мной.

– Прошу извинить меня, сударыня. С божьего соизволения я буду ужинать сегодня с Гарри!

– Так приведите его сюда! Приведите его сюда на любых условиях! Ведь дело всего в пятистах фунтах. Вот деньги, сэр, если они вам нужны!

– Я не нуждаюсь в них, сударыня. У меня с собой достаточно денег, а можно ли найти для них лучшее употребление, чем выручить брата?

– Но вы привезете его сюда, сэр? Обещайте, что привезете его ко мне.

Вместо ответа мистер Уорингтон отвесил церемонный поклон и удалился. Он прошел мимо пораженных удивлением слуг баронессы и властно приказал Гамбо следовать за собой.

Разве мистер Гарри не получал писем из дома? Масса Гарри последние два дня не вскрывал своих писем. А разве он не получал письма, сообщавшего, что его брату удалось бежать из французских владений и вернуться в Виргинию? Нет-нет! Такого письма не приходило, не то масса Гарри обязательно рассказал бы Гамбо. Мчитесь, лошади! Мчитесь по Стрэнду к Темпл-Бару! Вот темница, но в нее уже входит избавитель!

Комментарии

Роман «Виргинцы» («The Virginians. A Tale of the Last Century») впервые был опубликован в двадцати четырех выпусках, появлявшихся ежемесячно по мере написания романа с ноября 1857 года по октябрь 1859 (изд-во Бредбери и Эванс). Почти одновременно, с декабря 1857 года, он начал печататься и в Америке на страницах журнала «Харперс мэгэзин», заключившего с автором контракт на «его публикацию в США. Кроме того, английские выпуски романа тогда же перепечатывались «пиратски» еще в двух американских периодических изданиях.

В 1858–1859 годах «Виргинцы» вышли в Лондоне в двух томах с иллюстрациями автора и с посвящением. В 1863 году, в последний год жизни Теккерея, появилось второе издание, в котором им были сделаны небольшие сокращения. В этой редакции (с приложением купюр) оно включено в семнадцатитомное Оксфордское собрание сочинений (1908), являющееся наиболее авторитетным и использованное при настоящем переводе.

Первая публикация «на русском языке была осуществлена журналом «Современник»: роман начал выходить еще до его завершения и был издан в четырех книгах как приложение к журналу в 1858–1859 годах. В советское время «Виргинцы» печатались дважды – в 1936 году (М. -Л., «Academie», т. 1–2, перевод Ст. Вольского) и в 1961 году (М., «Правда», т. 1–2, перевод его же). В настоящее Собрание сочинений Теккерея роман включен в новом переводе, выполненном И. Г. Гуровой и Т. А. Озерской.

В 1852 году, закончив роман «История Генри Эсмонда», Теккерей написал предисловие к нему, названное «Виргинские Эсмонды». Это был небольшой рассказ дочери Генри Эсмонда Рэйчел, родившейся в Америке, о своем отце, «авторе» романа, и о дальнейшей судьбе его героев. В конце стояла дата -1778 год, третий год войны североамериканских колоний за независимость. Писатель не мог не чувствовать, что несколько страничек этого предисловия содержат в зародыше целый роман, что здесь уже видны будущие персонажи, конфликт, время и место действия. Но тогда мысли его были заняты другим: Теккерей готовился к своему первому путешествию в Америку. И, будто не желая расставаться со своими героями, он, заканчивая роман, переселил их туда же, в Новый Свет, новый для него и для них. Экземпляры только что вышедшего «Эсмонда» Теккерей получил уже на пристани, незадолго до отплытия. А еще через три месяца он писал: «Завтра я спущусь вниз по Потомаку – этот путь обычно проделывала миссис Эсмонд-Уорингтон со своими двумя сыновьями, направляясь в гости к их другу мистеру Вашингтону. Интересно, выйдет ли что-нибудь в будущем из того предисловия и родится ли эта повесть когда-нибудь?» (письмо к Л. Бэкстер, 26 февраля 1853 г.).

К исполнению своего замысла писатель приступил лишь четыре года спустя, после вторичного посещения Соединенных Штатов. Однако не только до начала работы над «Виргинцами», но даже и в процессе написания у Теккерея не было ясного представления о содержании своего нового произведения. Уже написав треть намеченного объема, он сокрушается, что в романе так ничего и не произошло, «если не считать того, что молодой джентльмен прибыл из Америки в Англию». Он долго не мог решить, как воскресить второго брата, и обращается к одному из своих американских знакомых с просьбой сообщить, «что же на самом деле случилось со старшим из двух виргинцев?» (письмо к У. Робинсону, 23–25 февраля 1858 г.). Он называет роман «умным, но бестолковым», и к описанию Войны за независимость, о которой было заявлено на первой странице, приступает лишь за два месяца до окончания публикации. Первым критиком, обвинившим Теккерея в рыхлости и бесформенности композиции, был сам писатель, всегда трезво и с долей иронии оценивавший свои создания.

Роман «Виргинцы» действительно рождает ощущение неуправляемости повествования, и движение сюжета часто напоминает машину, работающую на холостом ходу. Многочисленные отступления на темы, уже известные из других его произведений, обилие незначительных событий, ненаполненность романного времени делают подчас изложение расплывчатым и ненапряженным. Более того, кажется, что автор и не озабочен тем, чтобы как-то привлечь и увлечь читателя. Чем же объясняется эта видимая хаотичность и безразличность повествования?

Работая над своими предыдущими романами – «Ньюкомами», «Эсмондом», писатель отзывался о них примерно так же, как и о «Виргинцах»: гордясь ими и считая их лучшими своими созданиями, он замечал, что они скучны, бестолковы (stupid). Мечтая написать роман из времен Англии XV века, где бы действовали предки его героев, он говорил, что это была бы восхитительная книга, но никто не будет ее читать (почти то же самое он сказал, собираясь писать «Эсмонда»). Теккерей чувствовал, что его произведения не отвечают тем требованиям, которые предъявляла к романам широкая публика, – в них не было ни завлекательных историй, ни поражающих воображение ситуаций, ни идеальных героев, ни счастливых концов… О чем бы он ни писал, он создавал прежде всего картины нравов, вновь и вновь размышляя над жизнью, над общественным бытом, над привычными чувствами людей, над властью среды и обстоятельств. Эта своеобразная эссеистская манера была рассчитана на определенное восприятие. Один из критиков заметил, что книги Теккерея можно с интересом читать, открывая их в любом месте. Писатель никогда не был мастером интриги, и не только «Виргинцы», но и предыдущие его романы, включая знаменитую «Ярмарку тщеславия», не отличались строгостью и энергичностью сюжетного развития.

Можно говорить о специфически теккереевском подходе к жизненному материалу. В этом смысле роман «Виргинцы» представляет большой интерес. В нем наиболеа отчетливо проявились некоторые недостатки художественного метода писателя, но в то же время своеобразное теккереевское начало выражено здесь очень сильно и получило дальнейшее развитие. Разработка характеров, сцен, обращения к читателю, весь стиль повествования отмечены большей смелостью, легкостью, изяществом.

«Виргинцы» примечательны тем, что служат связующим звеном между романами о современности и «Эсмондом», с его более ранней историей, отдаленной от «Виргинцев» почти полувеком. Причем здесь важна не только хронологическая связь, не только то, что герои романа – потомки Генри Эсмонда и одновременно предки Уорингтона из «Пенденниса» и «Ньюкомов» и что в нем продолжает и оканчивает свою жизнь прекрасная Беатриса из «Эсмонда». Существеннее другое. Вторая половина XVIII века, время действия романа, воспринималась читателями как еще не столь далекое прошлое; это была неустоявшаяся история, недостаточно освоенная тогдашней литературой. Обратившись к этому периоду, Теккерей создает своеобразный сплав историзма и современности; он вводит в роман близкие и волнующие его темы и, с другой стороны, дает ощутить временную дистанцию и как бы абстрагируется от своего материала. Отсюда такое изобилие авторских отступлений-комментариев, то ироничных, то философически спокойных, но всегда подкупающих своей искренностью.

Сюжет романа не отличается новизной. Снова перед нами история вступления в жизнь молодого человека, привлекательного и благородного. В «Виргинцах» этот герой как бы раздваивается, и все повествование распадается на две во многом самостоятельные истории. Два брата-близнеца каждый по-своему, в соответствии со своим характером и наклонностями, открывают для себя мир. Они вступают в самые разнообразные связи и постигают на собственном опыте законы и нравственные принципы, определяющие взаимоотношения людей в обществе. Эта сюжетная модель, которую Теккерей переносит из романа в роман, дает возможность, во-первых, охватить наиболее широкий круг явлений и, во-вторых, сохранить свежесть взгляда, непосредственность впечатлений и оценок. Человеческое и социальное, среда и личность – основная тема писателя. При этом на первом месте как главный объект внимания стоит именно среда. Может быть, потому второстепенные персонажи у него, как правило, более интересны и жизненно убедительны, чем основные герои, в обрисовке которых чувствуется уступка вкусам читающей публики. Гарри Уорингтон, самолюбивый, азартный, предпочитающий разгульную жизнь серьезным занятиям, все же остается всегда целомудренным, чутким, бескорыстным и страдает главным образом от своей излишней доверчивости. Гарри, безусловно, чище и возвышенней героя Фильдинга Тома Джонса, с которым порой его сравнивает критика. Современник Тома Джонса, Гарри, однако, перенесен в его время из викторианской Англии с ее строгими требованиями к нравственности литературного героя.

Старший из виргинцев, Джордж, более положителен, безгрешен и… менее привлекателен. Читательские симпатии остаются на стороне Гарри. Это не удивительно: слабости человека делают его более понятным, рождают ощущение противоречивости характера. Джордж – натура цельная: высокая образованность, чувство собственного достоинства, уверенность в себе сразу же придают этому характеру некоторую завершенность и статичность. Тем не менее в создание этого образа Теккерей вложил много души, и Джордж у него напоминает нам не только его любимых героев из предыдущих романов – Эсмонда, Пенденниса, Клайва Ньюкома, – но и самого автора. Несколько меланхоличный, рассудительный, с художественными наклонностями (так же как Клайв и Пенденнис), он с пренебрежением относится к жизни светских щеголей, находя радость в книгах, в общении с близкими ему по духу людьми, в творчестве. В рассказе о первых шагах Джорджа на литературном поприще, о его увлечении театром писатель использует собственные жизненные впечатления и выражает свое отношение к искусству.

В «Виргинцах» прослеживается жизнь главных героев с детских дет до их окончательного возмужания. Трезвость и ироничность автора сказались в завершении образа Гарри Уорингтона: о конце книги он предстает обычным американским помещиком, ограниченным и грубоватым, довольным своей женой и своими плантациями. Джордж был писателю более дорог. На закате жизни он, как в свое время его дед Генри Эсмонд, пишет мемуары, пытаясь разобраться в происходивших в Америке событиях. Описание Войны за независимость Теккерей дипломатично, желая отвести от себя обвинение в необъективности, дает от лица Джорджа, бывшего полковника английской армии.

Как уже отмечалось, подчас у писателя второстепенные персонажи выходили более полнокровными и психологически убедительными. В «Виргинцах» несомненной и большой удачей стая образ баронессы Бернштейн – состарившейся Беатрисы из «Генри Эсмонда». Читатель, помнящий ее в том романе прелестную, капризную и честолюбивую, встречаясь о баронессой Бернштейн в «Виргинцах», не только видит перед собой не менее живой характер – циничную, язвительную и сентиментальную старуху, – но и узнает в ней, в ее поведении, словах, чувствах ту прежнюю, молодую Беатрису. Теккерей с блеском передает это пугающе острое и будто материализовавшееся в ней ощущение времени, его власти, его приговора.

Чтобы оценить по достоинству возросшее мастерство Теккерея-психолога, достаточно вспомнить «принцессу Покахонтас» Рэйчел Эсмонд. хитроватого и чувствительного капеллана Сэмпсона или такие превосходные сцены, как смерть баронессы Бернштейн, откровенный разговор леди Марии и милорда Каслвуда, Гарри в доме бейлифа… Если в композиции, в разработке конфликтов романа писатель уже менее оригинален и изобретателен, то в искусстве психологического портрета, в описании душевных движений он, безусловно, достигает новых высот.

Рисуя картину жизни Англии второй половины XVIII века, Теккерей тщательно воспроизводит быт имущих классов, стремясь создать впечатление документальности повествования. В романе мы встречаем несколько реально существовавших знаменитостей той эпохи – Ричардсона, Джонсона, Честерфилда и др., – однако они предстают скорее как статисты, а не действующие лица. Британская аристократия, ее идеалы, ее времяпрепровождение изображены, как всегда, с откровенной неприязнью. Основными пороками общества, к обличению которых писатель возвращается вновь и вновь, являются, по его мнению, всеобщее лицемерие, цзшизм и обывательская удовлетворенность сущим. Вот как сжато и выразительно он характеризует высокородных Каслвудов, у которых гостит Гарри: «Семья, в лоне которой он очутился, привыкла смеяться над очень многим… Верность и честь служили предметом насмешек, чужая чистая жизнь подвергалась сомнению, эгоизм провозглашался всеобщим свойством, священные обязанности презрительно осмеивались, а порок шутливо оправдывался… Члены этой семьи… брали свою долю удовольствий или добычи, которая им попадалась, и жили нынешним днем, пока он не оказывался их последним днем на земле».

Нравственной деградации Старого Света Теккерей противопоставляет более здоровую, не скованную традициями и предрассудками жизнь Америки. Впрочем, и здесь он сохраняет трезвость взгляда и не питает каких-либо иллюзий. События, происходящие в Америке, занимают лишь одну пятую часть книги. Тем не менее писателю, вложившему много труда в изучение истории Америки и ее настоящего, удалось добиться, по свидетельству самих американцев, удивительной достоверности созданной им картины. Недовольство вызвал лишь образ Джорджа Вашингтона, показанный приземленно, в обыденных ситуациях: многие его соотечественники считали непозволительным «низводить этот возвышенный характер до уровня бытовых сцен и низменных страстей».

Война за независимость 1775–1783 годов, которой посвящены последние главы романа, лишена у Теккерея какой бы то ни было исторической масштабности. Читатель не ощущает значительности происходящих событий. Война представляется цепью эпизодов, в которых не последнюю роль играет случай. Отношение к ней автора, достаточно ясно просматривающееся в мемуарах Джорджа Уорингтона, двойственно и нечетко. («Если Америка победила, значит ли это, что она была права?») В описании войны и в отношении к ней сказался исторический скептицизм Теккерея, его неверие в действенность социальных переворотов. «Молю бога, чтобы моим детям, – пишет он в мемуарах Уорингтона, – не довелось стать свидетелями или участниками великих революций…» Даже обещанное в начале романа историческое противостояние двух братьев лишается какого бы то ни было социального звучания. Общественные конфликты отступают на второй план (братья и после войны остаются друзьями), и за всем этим стоит мысль писателя, что частная жизнь индивидуума важнее, чем все внешние по отношению к ней события, в которые человек бывает втянут силой обстоятельств.

Сравнивая «Виргинцев» с другими, более ранними, произведениями Теккерея, принято говорить о том, что роман менее оригинален и значителен, и подчеркивать прежде всего то, что в нем писатель обращается к американской истории. При этом остается в тени тот немаловажный факт, что перед нами произведение зрелого мастера, утверждающего свою манеру письма и верного раз и навсегда избранной теме. А ведь именно мастерство и вечная злободневность темы делают роман и по сей день интересным и нужным и обеспечивают ему заметное место в английской литературе.

Генри Дависон (1805?-1860) – английский юрист, близкий друг Теккерея. Председателем Верховного суда Мадраса он был назначен в 1859 г., которым датируется посвящение.

В библиотеке одного из самых знаменитых американских авторов висят на стене две скрещенные шпаги… – Эти шпаги Теккерей видел в доме историка Уильяма Прескотта (1796–1859), которого он посетил во время пребывания в Америке. Одна из шпаг принадлежала деду Прескотта, полковнику республиканской армии, а другая – деду его жены, капитану английского военного флота; после смерти Прескотта эти реликвии согласно воле умершего были переданы в библиотеку штата Массачусетс.

Старый Доминион. – Так до завоевания американскими колониями независимости называлась Виргиния, место первых английских поселений, в отличие от других, позднейших колоний. В актах английского парламента тех времен она фигурировала как «колония и доминион Виргиния».

Полковник в алом мундире и генерал в синем… – То есть в форме соответственно английской и республиканской армии.

…потомок одного из братьев показал мне… их портреты… – Джордж Уорингтон, персонаж романов Теккерея «Пенденнис» и «Ньюкомы», в которых действие происходит в XIX в., приходится внуком Джорджу Уорингтону из «Виргинцев». В теккереевской «саге» этот род ведет начало от отца Джорджа и Генри, сына английского баронета, за которого вышла замуж дочь Генри Эсмонда – Рэйчел.

…в царствование… Георга II – Георг II (1683–1760) был королем Англии с 1727 по 1760 г.

Уоллес Уильям (1272?-1305) – национальный герой Шотландии, возглавивший в конце XIII в. борьбу против насильственного присоединения Шотландии к Англии. Был судим в Лондоне как мятежник и четвертован.

Балмерино, Артур Эльфинстоун, барон Балмерино (1688–1746), Килмарнок, Уильям Бойд, граф Килмарнок (1704–1746) – участники якобитского восстания 1745–1746 гг. против короля Георга II, которое было жестоко подавлено. Казнены в Лондоне на Тауэр-Хилл.

…роковое окно Уайтхолла… – Свергнутый во время английской буржуазной революции Карл I был обезглавлен на эшафоте, воздвигнутом у фасада королевского дворца Уайтхолл (1649); на казнь его вывели через специальный пролом, сделанный в стене между нижними и верхними центральными окнами Банкетной залы.

Дерби, Фалпирг, или Куллоден – места сражений, связанные с неудачной попыткой в 1745 г. Чарльза Эдуарда, «молодого Претендента», вернуть себе престол, которого лишился его дед Иаков II Стюарт. Эту попытку он предпринял, опираясь на силы шотландских повстанцев и на шотландскую знать, но потерпел поражение, сам едва спасся и бежал во Францию. Гарри вспоминает об этом как о «крушении правого дела» потому, что род Эсмондов по традиции стоял за «законную» династию Стюартов и поддерживал якобитов – сторонников свергнутого Иакова II и его наследников, претендовавших на престол.

Мальборо, Джон Черчилль, герцог Мальборо (1650–1722) – прославленный английский полководец, одержавший ряд крупных побед в Войне за испанское наследство 1701–1713 гг.

…отрекся от папистских заблуждений… и вернулся в лоно англиканской церкви. – Папистами пренебрежительно называли в Англии католиков. Англиканство, рожденное в ходе реформации и ставшее государственной религией, утверждалось в стране в процессе борьбы как с католиками, так и с диссентерами, то есть с членами разнообразных протестантских сект. Свергнутые Стюарты, пользовавшиеся поддержкой Франции, желали восстановить в Англии католичество и абсолютную монархию; сочувствовавшая им аристократия также тяготела к католицизму.

Чероки – название одного из племен североамериканских индейцев.

Нация… предпочла другую династию… – В 1714 г. после смерти королевы Анны на основе принятого в 1701 г. парламентом Акта о престолонаследии власть перешла к ганноверскому курфюрсту (то есть правителю Ганноверского княжества в Германии) Георгу, который был правнуком английского короля Иакова I. Ганноверская династия правила в стране с 1714 по 1901 г.

…монарх, взошедший на престол Англии… – Георг I (1660–1727), король Англии с 1714 по 1727 г.

…Карл II был королем Виргинии прежде, чем стал королем Англии. – В Англии после буржуазной революции было реставрировано монархическое правление (1660 г.): королем стал вернувшийся из Франции Карл II Стюарт. В американских же колониях роялистски настроенные английские поселенцы еще до Реставрации считали Карла II единственно законным правителем.

Круглоголовые. – Так называли сторонников парламента во время английской буржуазной революции! в массе своей они следовали пуританскому обычаю коротко стричь волосы. Здесь круглоголовыми названы американские пуритане.

Боадицея – королева древних бриттов, поднявшая в 61 г. до н. э. восстание против римских завоевателей, окончившееся поражением. Сама Боадицея, не желая попасть живой в руки врагов, приняла яд.

…ее отец… сжег грамоту короля Иакова II, пожаловавшего ему титул маркиза… – См. «Историю Генри Эсмовда», т. 7 наст. Собр. соч.

Покахонтас (1595–1617) – дочь вождя одного из индейских племен в Виргинии, которая спасла от расправы попавшего к индейцам английского капитана Джона Смита, одного из первых колонистов и исследователей восточного побережья Америки, будущего автора «Истории Виргинии» и разнообразных географических работ. Покахонтас впоследствии приняла крещение, вышла замуж за англичанина Джона Рольфа и посетила Англию, где была представлена ко двору. Своей популярностью Покахонтас обязана написавшему о ней Джону Смиту («Истинный рассказ о событиях в Виргинии», 1608).

…дети должны почитать своих родителей, дабы продлить свои дни на земле. – Парафраза пятой заповеди из Библии («Исход», XX).

Cэp Годфри – Неллер, сэр Годфри (1646–1723), художник-портретист, немец по происхождению, переехавший в 1676 г. в Лондон и ставший со временем придворным живописцем Вильгельма III и затем Георга I.

Дели, сэр Питер (1618–1680) – голландский художник, с 1641 г, обосновавшийся в Лондоне; придворный художник Карла II.

Уитфилд Джордж (1714–1770) – англичанин, методистский проповедник, отличавшийся необычайным красноречием; активно вербовал последователей своего вероучения не только в Англии, но и в Америке, где побывал семь раз и был очень популярен.

…ожидали… священного «зова»… – Джордж Уитфилд в своих проповедях отстаивал постулат «великого религиозного пробуждения», или ревивализма.

…тот, кто жалеет розги, губит свое чадо… – Слегка измененная цитата из Притчей Соломоновых (XIII, 24).

Уэбб Джон Ричмонд (1667?-1724) – участник Войны за испанское наследство, персонаж романа «История Генри Эсмонда».

Белые Отцы. – Так индейцы называли европейских миссионеров.

Сент-Джеймский дворец и Версаль – резиденции соответственно английских и французских королей.

Динуидди Роберт (1693–1770) – губернатор Виргинии с 1752 по 1758 г.

Беллона – богиня войны у древних римлян.

…желать победы нашим лилиям… – То есть Франции: в гербе правивших тогда Бурбонов были изображены три лилии.

Ипполит – в древнегреческой мифологии сын Тезея, добродетельный и целомудренный юноша, к которому воспылала страстью его мачеха Федра.

Коммодор – в английском военном флоте командующий соединением кораблей.

Энсон Джордж (1697–1762) – английский адмирал, совершивший в 1741–1744 гг. кругосветное путешествие.

Герцог Камберлендский, Уильям Огастес (1721–1765) – Третий сын короля Георга II, с 1745 г. главнокомандующий английской армией.

…называли в Англии просто «герцог» – как впоследствии еще одного знаменитого полководца. – В XIX в. так называли герцога Веллингтона, ставшего национальным героем после разгрома Наполеона при Ватерлоо (1815 г.).

Франклин Бенджамин (1706–1790) – выдающийся американский государственный деятель и ученый, один из авторов Декларации независимости. В юности работал подмастерьем в типографии своего брата, затем открыл собственную типографию; в 1729 г. приобрел право на издание «Пенсильванской газеты», основал Американское философское общество (1743 г.). В описываемый период, то есть в 1754 г., был заместителем главного королевского почтмейстера в Северной Америке.

Принц Евгений Савойский (1663–1736) – талантливый австрийский военачальник, прославившийся в европейских войнах конца XVII – начала XVIII в.

Роберс Уолпол, граф Орфорд (1666–1745) – английский премьер-министр в 1715–1717 и 1721–1742 гг.

Олдермен – член английского городского самоуправления.

Полковник женится на вдовушке Кертис. – Ошибка Теккерея: фамилия жены Вашингтона (по первому мужу) была Кестис.

…троянский скиталец повествовал о своих несчастьях и приключениях царице Дидоне… – В «Энеиде» Вергилия (кн. IV) описывается, как троянский герой Эней после гибели Трои попадает в Карфаген, где рассказывает о своих приключениях цариц» Дидоне, которая влюбляется в него и, когда Эней покидав» Карфаген, лишает себя жизни.

Гуроны – одно из племен североамериканских индейцев.

Наш, Самсон сегодня был в ударе… Он с большой силой сокрушал филистимлян. – Играя на сходстве фамилии Сэмпсона и имени библейского богатыря Самсона (по-английски они произносятся почти одинаково), лорд Каслвуд иронически сравнивает проповедь Сэмпсона с подвигом Самсона, побившего ослиной челюстью тысячу филистимлян (Книга Судей, XV).

Ломбард-стрит – лондонская улица, на которой и до настоящего времени располагаются многочисленные банки.

…последнюю шутку мистера Селвина, самое последнее дерзкое пари Марча и Рокингема. – Селвин Джордж Огастес (1719–1791) – член парламента с 1747 по 1780 г., считался одним из остроумнейших людей своего времени. Марч Дуглас Уильям, граф Марч (1724–1810) – эксцентричный аристократ, похождения которого давали богатую пищу слухам. Рокингем Чарльз Уотсон-Уэнтворт, маркиз Рокингем (1730–1782) – в описываемый период лорд-камергер, в 1765–1766 и 1782 г. – премьер-министр.

Вальмоден, графиня Ярмут (1704–1765) – фаворитка Георга II.

Клуб Уайта – знаменитая лондонская кофейня-шоколадная, открытая в 1697 г. Фрэнсисом Уайтом на фешенебельной Сент-Джеймс-стрит; со временем она стала излюбленным местом встреч литераторов, лондонских знаменитостей, острословов и, разумеется, великосветских жуиров. Около 1736 г. в ней был учрежден аристократический клуб, стать членом которого считалось большой честью.

Эльф Пэк, называемый также Робин Добрый Малый – многоликий и озорной дух, персонаж английского фольклора, принимающий участие в судьбе обиженных и несчастных.

…точно гнусные варвары в авторской ремарке «Короля Лира»… – Имеется в виду ремарка об ослеплении Глостера герцогом Корнуэлльским в д. III, сц. 7: «…Герцог вырывает у него глаз и топчет его ногами».

Калипсо – нимфа, владычица острова, на котором она семь лет держала в плену Одиссея; ее имя стало нарицательным для коварной соблазнительницы. Телемак – сын Одиссея.

Леди Суффолк, Генриэтта Ховард, графиня Суффолк (1681–1767) – одна из фавориток Георга II, оказывала покровительство литераторам.

Джордж Беркли (1685–1753) – выдающийся английский философ, представитель субъективного идеализма. Женился на графине Суффолк в 1753 г.

Гилас – прекрасный юноша, оруженосец Геракла. С его именем связан миф о том, как однажды, придя к источнику за водой, он пленил своей красотой нимф этого источника и те увлекли его на дно.

…из напыщенной истории доброго епископа Камбрейского. – Имеется в виду философско-утопический роман «Приключения Телемака» (1699) французского писателя-классициста Франсуа Фенелона (1651–1715), бывшего с 1695 г. архиепископом города Камбре.

Подобная розе, она прожила, сколько живут розы. – Строка из стихотворения Франсуа Малерба (1555–1628) «Утешение Дюперье по поводу смерти его дочери», ставшего во Франции хрестоматийным.

Нинон де Ланкло, настоящее имя – Анна Ланкло (1620–1705) – куртизанка, хозяйка блестящего парижского салона, сохранившая красоту до последних лет жизни.

Ледьярд Джон (1751–1789) – американский путешественник, сопровождавший Кука в его третьем кругосветном плавании 1776–1779 гг. Парк Мунго (1771–1806) – шотландец, исследователь флоры и фауны Африки; приобрел широкую известность после опубликования в 1799 г. книги «Путешествия».

…не отдергивает занавески Молли Сигрим… – Молли Сигрим – персонаж романа Генри Фильдинга «Приключения Тома Джонса, найденыша» (1749), дочь сторожа, любовница героя романа. Теккерей имеет в виду сцену любовного свидания в ее доме.

…при Престоне лучшая в мире армия бежала перед ордой дикарей-горцев. – В 1745 г. близ небольшого городка Престон-пане на юге Шотландии английские войска потерпели поражение от шотландских повстанцев-якобитов (см. прим. к стр. 13).

Кто сделал из вас такого тори?.. – Партия тори, которая представляла в основном интересы крупной земельной аристократии, в начале XVIII в. выступала за восстановление абсолютной монархии Стюартов, в то время как виги, выражавшие взгляды растущей промышленной и финансовой буржуазии, стояли за то, чтобы королевская власть была лишь номинальной, и потому поддерживали Ганноверскую династию.

…на шесте в Темпл-Баре. – На старинных каменных воротах Темпл-Бар, воздвигнутых в 1672 г. на границе между Вестминстером и Сити, выставлялись до 1772 г. головы казненных. В данном случае речь идет о казненных участниках якобитского мятежа 1745–1746 гг.

…каски солдат Оливера… – То есть солдат республиканской армии Оливера Кромвеля, вождя английской буржуазной революции 1640–1660 гг.

Теофраст (372–287 гг. до н. э.) – древнегреческий ученый и философ, ученик Аристотеля; его перу принадлежит книга «Характеры», состоящая из тридцати небольших описаний-характеристик различных человеческих типов: льстец, лицемер, ворчун и т. п.

Браун Томас (1663–1704) – английский писатель-сатирик, автор серии очерков о лондонской жизни «Серьезные и веселые развлечения» (1700).

Кюре из Медона – французский писатель-сатирик Франсуа Рабле (1494? 1553), который в 1550–1552 гг. был кюре в городе Медоне.

Настоятель собора Святого Патрика – Джонатан Свифт (1667–1745).

Сестрица Анна – персонаж сказки Шарля Перро «Синяя Борода», сестра жены Синей Бороды.

Когда Психея зажгла светильник и поглядела на Амура, не разгадала ли она его? – В романе древнеримского писателя Апулея «Метаморфозы, или Золотой осел» рассказана аллегорическая легенда о том, как Амур (Эрот) полюбил Психею, олицетворение человеческой души, и перенес ее в свой чертог, где посещал только по ночам, чтобы Психея не могла увидеть его. Когда же она нарушила запрет, он исчез, после чего Психея отправилась на поиски возлюбленного и перенесла множество страданий и бедствий, прежде чем вновь, и уже навсегда, соединилась с ним.

Софи – титул верховного правителя Персии из династии Сефевидов, правившей с 1502 по 1736 г.

Прекрасная Розамунда – Розамунда Клиффорд (ум. в 1176 г.?), дочь лорда Клиффорда; согласно народному преданию, любовница английского короля Генриха II, отравленная его женой Элеонорой.

Геро, Леандр – герои древнегреческой легенды. Прекрасный юноша Леандр, влюбленный в жрицу Афродиты Геро, каждую ночь переплывал пролив Геллеспонт (Дарданеллы), чтобы увидеться с ней. Геро у себя на башне зажигала светильник, чтобы он не сбился с пути, но однажды во время бури ветер задул огонь, и Леаыдр утонул. Геро в отчаянии бросилась в воды Геллеспонта.

Миссис Гранди – персонаж, упоминаемый в комедии второстепенного английского драматурга Томаса Нортона (1764–1838) «Бог в помочь». Имя миссис Гранди стало в Англии синонимом буржуазной благопристойности, мнения света, а фраза из пьесы: «Что скажет миссис Гранди?» – вошла в речевой обиход.

…будто он был последним томом. «Клариссы Гарлоу». – Речь идет о произведении Сэмюела Ричардсона (1689–1761), автора сентиментальных бытовых романов, проникнутых морализаторством. Два первых тома «Клариссы» вышли в 1747 г., а следующие пять – в 1748 г. В них рассказывалось о судьбе молодой девушки из добропорядочной семьи, соблазненной светским красавцем Робертом Ловласом, которого затем убивает на дуэли ее кузен.

«Были храбрые воины и до Агамемнона».. – Намек на строку из оды Горация (IV, 9, 25):

Немало храбрых до Агамемнона

На свете жило…

(Перев. Н. Гинцбурга)

Хогарт Уильям (1697–1764) – выдающийся английский художник-просветитель и теоретик искусства. Используя гротеск, сатирически изображал жизнь и нравы современного ему общества. Автор сюжетно связанных серий гравюр «Карьера мота», «Карьера шлюхи», «Модный брак» и др.

Он был приятелем Аддисона, и Стиля, и Попа, и, наверное, Мильтона… Джозеф Аддисон (1672–1719), Ричард Стиль (1672–1729) и Александр Поп (1688–1744) – известные английские литераторы начала XVIII в. Знаменитый английский поэт Джон Мильтон (1608–1674), разумеется, приятелем деда Гарри Уорингтона Генри Эсмонда быть не мог.

Джонсон Сэмюел (1709–1784) – английский писатель, поэт и эссеист, составитель фундаментального толкового словаря английского языка. Его оценки и мнения пользовались большим весом среди литераторов и читающей публики.

Уолпол Хорес, граф Орфорд (1717–1797) – английский государственный деятель и писатель, автор пьесы «Таинственная мать» и единственного романа «Замок Отранто» (1765), который положил начало жанру «готического» романа, нагнетавшего атмосферу таинственности и мрачной фантастики. Оставил огромное эпистолярное наследие, воссоздающее общественный и литературный быт Англии с 1732 по 1797 г. и опубликованное лишь в XIX в. В главе XL, «цитируя» одно из писем Уолпола, Теккерей мастерски имитирует их стиль и тематику.

Епископ Солсберийский – Джон Гилберт (1693–1761), впоследствии архиепископ Йоркский.

…примирись со своим собратом, которого при жизни ты так горячо ненавидел. – Речь идет о Генри Фильдинге, с которым Ричардсон враждовал на почве литературных разногласий (см. «Английские юмористы XVIII в.», т. 7 наст. Собр. соч., стр. 688–689).

Она большая покровительница всяких писак… они даже воспевали ее в стихах. – Герцогиня Куинсберри (ум. в 1777 г.), эксцентричная светская дама, вела переписку со Свифтом и поддерживала дружеские отношения с Попом, Конгривом, Прайором и другими литераторами.

Обряд сати – бытовавший в некоторых районах Индии обычай, по которому после смерти мужа вдову сжигали на погребальном костре. На территории Британской Индии он был запрещен в 1829 г.

…ревет… как телец васанский. – Библейское выражение из 21-го Псалма Давида (стих 14), где говорится, что тельцы васанские «раскрыли… пасть свою, как лев, алчущий добычи и рыкающий».

…старуха называла его Иосифом… – В Ветхом завете Иосиф – сын патриарха Иакова, славившийся целомудрием.

…слово, которое теперь мы не смеем написать, хотя Шекспир и вкладывает его в уста Отелло. – Имеется в виду слово «шлюха», которое произносит Отелло в сцене объяснения с Дездемоной (IV, 2). В Англии времен Теккерея было наложено табу на употребление в литературе ряда слов, которые викторианская мораль записала в разряд неприличных.

…был самим мистером Вулфом признан… самым храбрым из волков. Фраза заключает в себе каламбур: фамилия полковника Вулф означает «волк».

…как ведет себя в тюрьме мистер Бинг… – Джон Бинг (1704–1757) английский адмирал, преданный военному суду за то, что по его вине, как полагали, было проиграно морское сражение, в результате которого французы захватили принадлежавший Англии остров Минорка в Средиземном море (1756 г.). Бинг был приговорен к смертной казни и расстрелян.

…читали «Историю» мистера Рейпина… – «История Англии» Поля де Рейпина (1661–1725) вышла в свет в 1723 г. на французском языке (автор – по происхождению француз, большую часть жизни проведший в Англии), затем она была переведена на английский и до появления «Истории Англии» Давида Хьюма (1761) считалась наиболее авторитетным историческим сочинением этого рода.

«Вижу лучшее, но следую худшему». – Овидий. Метаморфозы, – VII, 20–21.

Ришелье Луи-Франсуа де (1696–1788) – внучатый племянник знаменитого кардинала Ришелье, маршал Франции, отличившийся при Фонтенуа и руководивший захватом острова Минорки. Прославился также своими любовными похождениями, был трижды женат и стал воплощением светского распутника и вольнодумца XVIII в.; дружил с Вольтером. В 1790–1791 гг. вышли девять томов его «Мемуаров».

Джереми Диддлер – герой фарса Джеймса Кенпи «Чужой карман» (1803), обманщик, занимающий у всех небольшие суммы денег и не отдающий эти долги.

Прайор Мэтью (1664–1721) – английский поэт-классицист, лучшие стихи и поэмы которого, отмеченные легкостью и юмором, сделались в Англии хрестоматийными.

Иезавель – ставшее нарицательным имя коварной и порочной библейской царицы; в Библии говорится также о ее страсти к румянам и украшениям (Третья и Четвертая Книги Царств).

Грандисон – благородный герой романа Ричардсона «История сэра Чарльза Грандисона» (1754).

…владения пресвитера Иоанна – легендарная страна на Востоке, где-то между Персией и Арменией, правителем которой якобы был христианский священник Иоанн.

Wir auch вкусили das irdische Gluck… – Теккерей вспоминает песню Теклы, дочери герцога Валленштейна, из драматической поэмы Шиллера «Пиккодомини» (III, 7):

Счастье земное изведала я,

Жила и глубоко любила.

(Перев. П. Каленова)

…Георг II, король Великобритании, Франции и Ирландии… – Титул английского короля, сохранившийся с тех времен, когда большая часть Франции принадлежала Англии.

Точь-в-точь Винг и Галиссоньер! – Французский адмирал Галиссоньер командовал эскадрой, разгромившей адмирала Бинга в сражении у острова Минорки.

Подумать только, что человек сам впускает в свой рот врага, который крадет его разум. – Неточная цитата из «Отелло» Шекспира (II, 2).

Хлоя, Стрефон – персонажи пасторального романа Филипа Сидни «Аркадия» (1581 г., опубл. в 1590 г.), олицетворение идиллической супружеской пары.

…лижет занесенную руку… – Слова из философской поэмы Александра Попа «Опыт о человеке» (1735).

О\'Коннелл Дэниел (1775–1847), прозванный «Освободителем» – деятель ирландского национального движения, возглавивший в 1829 г. ирландскую фракцию в английском парламенте и выступавший за отделение Ирландии.

«Прирожденные рабы…» и далее – цитата из поэмы Байрона «Паломничество Чайлд-Гарольда» (II, 76).

Грабстрит – литературный поденщик, не брезгующий никакой работой (по имени лондонской улицы, ныне Минтон-стрит, которая в XVIII в. была центром издательского дела и где селились бедные литераторы, исполнявшие любой заказ).

Ксантиппа – жена древнегреческого философа Сократа, обладавшая сварливым и неуживчивым нравом.

Мессалина – жена римского императора Клавдия, имя которой стало синонимом распутной и безнравственной женщины. Казнена по приказу своего мужа в 48 г. н. э.

…я сменю желчные ливреи, которые носили мои книги… – Выпуски романов Теккерея издавались в желтой обложке.

…с тех пор как я только начал лепетать выпусками… – Теккерей обыгрывает строки из «Послания к Арбетноту» Александра Попа, где тот говорит, что с раннего детства начал «лепетать стихами». Употребленное Попом слово «numbers» можно перевести я как «стихи» и как «выпуски».

Хауэлл Джеймс (1594?-1666) – английский писатель, автор политических памфлетов, эссе и занимательных бытовых зарисовок из лондонской жизни.

Ункас – молодой индеец, персонаж романа Фенимора Купера «Последний из Могикан» (1826).

Монтегью-Хаус – особняк графа Монтегью, купленный у него правительством. С 1759 г. по 1852 г. здесь размещалась коллекция произведений искусства. Впоследствии на его месте было построено здание Британского музея.

Музей дона Сальтеро – музей редкостей, открытый в 1695 г. при кофейне некоего мистера Сальтера, неоднократно упоминаемый у Свифта, Стиля и других писателей того времени.

Терпин и Тертел – грабители, истории о которых имели в Англии широкое хождение; первый повешен в 1739, второй – в 1824 г.

Атрей и его семейство. – В древнегреческой мифологии микенский царь Атрей и его сыновья Агамемнон и Менелай – герои с трагической судьбой, над которыми тяготело проклятие богов, вызванное преступлением отца Атрея Пелопса.

Мелибей и Титир – пастухи из «Буколик» Вергилия.

…благородные джентльмены часто гостят под его кровом… – В доме бейлифа, полицейского чиновника, в обязанности которого входило арестовывать должников по иску заимодавца, арестованные содержались за плату, как правило, довольно высокую, в течение определенного времени. Находясь там, они могли договориться с кредитором или удовлетворить иск, в противном случае их отправляли в долговую тюрьму.

Мистер Гоф, сэр Хью, виконт Гоф (1779–1869) – английский фельдмаршал, участвовавший с пятнадцати лет в большом числе сражений и доживший до девяноста лет.

…ассамблеи у Олмэка… – Залы Олмэка на Сент-Джеймс-стрит в XVIII и начале XIX в. были местом проведения разнообразных собраний, лекций, балов, встреч, то есть одним из центров общественной жизни Лондона. Названы по имени их владельца и учредителя Уильяма Олмэка.

Хаунслоу-Хит – в ту эпоху пустошь под Лондоном, через которую проходил лондонский тракт, где на проезжих часто нападали грабители.

Каннингем Питер (1816–1869) – английский писатель и критик, издавший в 1857 г. около 2700 писем Хореса Уолпола.

Конвей Генри Сеймур (1721–1795) – военный и политический деятель, впоследствии фельдмаршал; двоюродный брат Хореса Уолпола и один из главных его корреспондентов.

…прервал свои молитвы богородице Строберрийской… – X. Уолпол хочет сказать, что он уехал из своего имения Строберри-Хилл, где у него была типография и хранилась большая коллекция произведений искусства.

Чоктау – название одного из индейских племен Северной Америки.

Есфирь и Астинь – библейские персонажи. Есфирь – наложница персидского царя Артаксеркса, которую он сделал царицей взамен ослушавшейся его Астинь.

Гиббон Эдуард (1737–1794) – выдающийся английский историк, автор фундаментальной «Истории упадка и разрушения Римской империи» (1776–1788).

…есть ли у каждого из вас своя цена, как в дни Уолпола и Ньюкасла? То есть в то время, когда премьер-министром Англии был Томас Ньюкасл (1754–1756 и 1757–1762 гг.) и Роберт Уолпол (см. коммент. к стр. 81), которые широко использовали коррупцию и подкуп членов парламента. Теккерей вспоминает слова Уолпола, сказавшего о парламенте, что там «каждый имеет свою цену».

Леди Белластон – развратная светская дама в романе Фильдинга «Том Джонс».

…«знатная леди», которая одолжила свои мемуары автору «Перегрина Пикля». – В роман Т. Смоллета «Приключения Перегрина Пикля» (1751) включены не связанные с сюжетом «Мемуары знатной дамы», автором которых считают виконтессу Фрэнсис Вэн (1713–1788), известную в свое время распутством и любовью к азартным играм.

Мьюди Чарльз Эдуард (1818–1890) – основатель лондонской библиотеки, первым начал практиковать выдачу книг на дом (1842); изучал читательские вкусы и открыл большое количество филиалов; в Англии он приобрел такую популярность, что впоследствии библиотечный абонемент стали называть «мьюди».

Креморнские сады – живописные сады в Челси, в то время пригороде Лондона, открытые для публики в 1845 г., с ежевечерними танцами и многочисленными развлечениями. Со временем эти сады приобрели недобрую славу как средоточие низкопробных удовольствий и прибежище бродяг и жуликов и были закрыты в 1877 г.

Гилли Уильямс – прозвище Джорджа Джеймса Уильямса (1719–1805), друга Хореса Уолпола и Джорджа Селвина, с которыми он переписывался; славился своим остроумием.

…люди мистера Джона Фильдинга… – Сэр Джон Фильдинг (1722–1788), сводный брат писателя Генри Фильдинга, в течение последних двадцати шести лет своей жизни был главным мировым судьей Вестминстера и Мидлсекса (лондонского графства); много сделал для создания уголовного розыска и организации в Лондоне регулярной полиции.

Гаррик Дэвид (1716–1776) – английский актер и театральный реформатор, утвердивший на сцене реалистическую (взамен «декламационной») манеру игры. Как актер прославился исполнением ролей в шекспировских спектаклях. Причард Ханна (1711–1768) – талантливая актриса, партнерша Гаррика в большинстве поставленных им шекспировских пьес.

Туллий – Марк Туллий Цицерон (106-43 гг. до н. э.), знаменитый древнеримский оратор и политический деятель.

…спал в Уэре на знаменитой кровати. – В гостинице городка Уэр находилась огромная кровать размером около 10 квадратных метров, на которой могли спать одновременно двенадцать человек; по преданию, она принадлежала могущественному графу Уорику, прозванному «делатель королей».

…хоть родство между нами и близкое, мы всегда были далеки друг от друга, если вспомнить слова поэта… – Имеется в виду первая реплика Гамлета в шекспировской трагедии (акт I, сц. 2).

…моложе матери Исаака… – Согласно Библии (Бытие, XVII, XXI), мать Исаака Сарра родила его в возрасте девяноста одного года.

Могоки. – Так называли в начале XVIII в. молодых аристократов, бесчинствовавших по вечерам на улицах Лондона. Слово произошло от названия племени североамериканских индейцев могавков, которых считали каннибалами.

Тит Ливий (59 г. до н. э. – 17 г. н. э.) – древнеримский историк. Фукидид – древнегреческий историк V в. до н. э.

Клайв Роберт (1725–1774) – английский военачальник, с именем которого связана история колониального захвата Индии, впоследствии губернатор Бенгалии. Деятельность Клайва, награбившего в Индии баснословные богатства, стала в 1772–1773 гг. предметом обсуждения в английской парламенте. Клаива обвиняли в злоупотреблении властью, однако палата общин его оправдала.

Джегир – земельный участок в Индии, официально предоставляемый в распоряжение частного лица с правом пользоваться доходом с него. Лакх индийская денежная единица, равная ста тысячам рупий. Мугур – индийская золотая монета.

…герой Плесси… – Роберт Клайв. При Плесси в 1757 г. им была одержана одна из крупнейших побед, после которой Англия завоевала всю Бенгалию.

Если же быстрыми взмахнет крылами… – Гораций, «Оды», III, 29. Речь идет о Фортуне, богине судьбы. Селвин намекает на следующие строки:

Ее хвалю я, если со мной; когда же

Летит к другому, то, возвратив дары

И в добродетель облачившись,

Бедности рад я и бесприданной.

(Перев. Н. Гинцбурга)

…кошелек Фортунатуса. – Фортунат – герой народной легенды, впервые записанной в Германии в начале XV в. и рассказывающей о нищем, которому богиня судьбы вручила волшебный кошелек, где никогда не переводились деньги.

…Чансери-лейн, ее обитатели и вся эта округа внушают… ужас. Чансери-лейн – улица в лондонском Сити, на которой и по сей день размещаются юридические конторы и селятся люди, связанные с судом и юриспруденцией. В описываемый период там находились также дома бейлифов.

Бонончини Джованни (1640–1678) – посредственный итальянский композитор; в свое время был известен главным образом как автор теоретического трактата о музыке, выдержавшего несколько изданий и переведенного в начале XVIII в. на немецкий язык.

Даниил во рву львином. – Библейская история о том, как по приказу персидского царя Дария пророк Даниил был брошен в львиный ров и как появившийся ангел «заградил пасть львам» и спас его (Книга Даниила, VI),

…жен не меньше, чем… у капитана Макхита… – В сатирической музыкальной пьесе Джона Гея «Опера нищего» (1728) Макхит – обаятельный разбойник и соблазнитель, женатый одновременно на шести женщинах.

Падди – презрительная кличка ирландцев (уменьшительная форма распространенного в Ирландии имени Патрик).

Книга 2

Глава XLIX. Друзья приходят на помощь в беде

Вперед, наемные рысаки, стремите свой бег по Стрэнду и Флит-стрит Джордж Уорингтон спешит на помощь томящемуся в заключении брату! Всякий, кто помнит лондонскую улицу и лондонского извозчика тех времен, увековеченного Хогартом, легко может представить себе, сколь томительно тянулось время и сколь долгим казался путь. Вокруг ни огонька, разве что пробежит мальчишка-провожатый с фонариком, и в этой тьме – извозчичьи кебы с провисшими рессорами, разбитые тротуары, огромные выбоины на мостовой и топкая, вязкая зимняя грязь в неизмеримом количестве! Продвижение от Пикадилли до Флит-стрит показалось нашему молодому герою почти столь же долгим, как путешествие из Мальборо в Лондон, совершенное утром.

Джордж отправил письмо Гарри, оповещая о своем прибытии в Бристоль. Он писал ему и раньше, и великая весть о том, что брат жив и возвращается из плена, уже должна была бы долететь до Гарри, но Англия вела войну с Францией, французские каперы охотились за английскими торговыми судами и нередко задерживали их чуть ли не у входа в порт. Письмо, оповещавшее о возвращении Джорджа, легко могло оказаться на борту одного из американских кораблей, захваченных французами. Письмо же, в котором Джордж давал знать о своем прибытии в Англию, не было вскрыто беднягой Гарри. Оно осталось лежать нераспечатанным в его квартире, куда было доставлено на третьи сутки после того, как Гарри взяли под стражу, и разгневанный мистер Рафф положил не выдавать никому ни единой вещицы, принадлежавшей его постояльцу.

Прибыв в Лондон, Джордж отправился прямо к брату на квартиру и осведомился о нем. Служанка, отворившая ему дверь, испуганно взвизгнула, пораженная его сходством с Гарри, и опрометью бросилась к хозяйке. Хозяйка, не желая открывать истины, а быть может, и признаваться в том, что бедняга Гарри попал в заключение по жалобе ее мужа, заявила: мистер Уорингтон съехал с квартиры, а где он теперь обретается, ей неведомо. Джордж знал, что Кларджес-стрит расположена неподалеку от Бонд-стрит. Ведь не раз и не два разглядывал он карту Лондона. Тетушка Бернштейн, наверное, сможет сообщить ему о местопребывании Гарри. Вполне возможно, что в эту самую минуту он даже находится у нее. Гарри писал домой о том, как была добра к нему госпожа Бернштейн. Даже госпожа Эсмонд смягчилась, услышав об этом. (Особенно же растрогана была она письмом баронессы – тем самым письмом, которое, в сущности, и вызвало столь поспешный отъезд Джорджа в Европу.) Она от всей души надеялась и верила, что Беатриса имела возможность раскаяться в прежнем своем грешном поведении. В ее возрасте это было бы самое время. Видит бог, ей-то нужно замолить немало грехов! Мне не раз приходилось наблюдать, как безупречно нравственные дамы из секты фарисеев, суровейшей из всех сект, и по сей день продолжают бичевать и забрасывать камнями одну безобидную старушку восьмидесяти лет за маленькую оплошность, совершенную еще в прошлом веке, когда ей не сравнялось и двадцати. Рэйчел Эсмонд никогда не упоминала имени своей старшей дочери. Госпожа Эсмонд-Уорингтон никогда не упоминала имени своей сестры. Никогда. Невзирая на завет отпущения грехов, невзирая на слова, начертанные на полу Иерусалимского храма, существует одно преступление, которому нет и не будет прощения в глазах некоторых из нас, и особую непреклонность при этом проявляют женщины, славящиеся своей добродетелью.

Надо полагать, что поверенный наших виргинцев в Бристоле преподнес Джорджу страшную историю различных приключений и злоключений его брата, а в прихожей своей тетушки Джордж сразу же столкнулся с Гамбо, и тот, как только ему удалось оправиться от потрясения при столь неожиданном появлении хозяина, которого он считал мертвым, успел шепнуть два-три словечка о местонахождении младшего хозяина и о тяжком его положении, чем и объяснялось несколько натянутое поведение мистера Джорджа, когда он предстал перед старой дамой. Ему казалось естественным и не подлежащим сомнению, что родственники должны были немедленно вызволить его брата из беды. О Джордж, сколь же плохо знаешь ты Лондон и лондонские обычаи! Разве мало встречалось тебе в твоих скитаниях по белу свету бедных и обездоленных: да ведь если какой-нибудь благодетель вздумал бы их спасать, ему бы не хватило природных богатств всех английских колоний в Америке.

Однако старая дама проявила такое волнение и сочувствие, что сердце племянника было тронуто, и, пробираясь по темным улицам к месту заключения брата, Джордж размышлял над поведением тетушки. «Все же она явно соболезнует моему бедному Гарри в его беде, – думал он. – Я слишком поспешно осудил ее». Снова и снова мистеру Джорджу, как всегда, приходилось упрекать себя в постоянном своем грехе – излишней поспешности. Да и кто из нас не повинен в нем. Однако, увы, когда зло сотворено, никаким раскаянием его не исправишь. Поспешай же, извозчик! Мы снова плетемся почти столь же медленно, как плелись от Кларджес-стрит до Темпла. Бедняге Гамбо слишком хорошо известен путь к дому бейлифа. Снова звенит дверной колокольчик. Наружная дверь распахивается перед Джорджем и его слугой, затем она предусмотрительно запирается за ними, и они остаются в узком коридоре в обществе мальчишки-привратника. Но вот отворяется вторая дверь, и они входят в дом. Мальчишка-привратник замирает на месте, разинув рот, когда при свете мерцающего светильника видит перед собой второго мистера Уорингтона. Вы пришли повидаться с этим джентльменом? Да. Однако обождите секунду. Это брат мистера Уорингтона, прибывший из Америки. Гамбо должен сначала подготовить своего хозяина к такой неожиданности. В таком случае пройдите сюда. Тут уже есть один господин, прибывший по делу мистера Уорингтона, сообщает привратник, а еще один находится там, у него наверху. Этим посетителям нет конца.

Небольшое помещение, в которое был проведен Джордж, именовалось конторой мистера Амоса; там какой-то солидный господин в плаще и шляпе с позументом разговаривал с бейлифом при свете оплывающей свечи. Мистер Джордж вошел, предшествуемый молодым привратником, несшим светильник, и теперь в комнате стало довольно светло.

– Мы больше не сердимся на тебя, Гарри! – добродушно произнес солидный джентльмен и, встав со стула, шагнул навстречу вошедшему, протягивая ему руку. – Возблагодарим небо, мой мальчик! Вот мистер Амос говорит, что мы с Джеймсом без всяких затруднений можем взять тебя на поруки, и, значит, утром, еще до завтрака, оборудуем это дельце… Что это? Да кто вы такой? С этим восклицанием он неожиданно попятился назад, когда вошедший схватил протянутую ему руку.

Но незнакомец только сжал ее еще крепче.

– Бог да благословит вас, сэр, – сказал он. – Я-то знаю, кто вы. Думается мне, что вы полковник Ламберт, о сердечной доброте которого писал мне мой бедный Гарри. А я – его брат, и вы тоже слышали обо мне, сэр. Меня сочли убитым, когда войска мистера Брэддока покидали поле брани, а я возвратился к жизни, проведя восемнадцать месяцев в плену у французов. И вот, как видите, я жив и могу возблагодарить за это бога, а вас, сэр, – за ваше доброе попечение о моем Гарри. – И при этих словах голос юноши дрогнул.

– Джеймс! Джеймс! Слышите? Вот это новость! – вскричал мистер Ламберт, адресуясь к джентльмену в красном мундире, который в эту минуту вошел в комнату. – Здесь воскресший из мертвых! Это брат нашего повесы Гарри, он жив и здоров, и с него даже не сняли скальпа! – (Джордж, заметим, стоял на самою свету без шляпы). – А это мой сопоручитель за вашего брата, мистер Уорингтон! Полковник Джеймс Вулф, к вашим услугам. Должен вам заметить, мистер Джордж, что у нас с Гарри произошла небольшая размолвка. Ну, он теперь утихомирился, Джеймс?

– Он преисполнен благодарности, – сказал мистер Вулф, отвесив поклон мистеру Уоринттону.

– Гарри писал и о мистере Вулфе тоже. – сказал молодой человек. – И я надеюсь, что друзья моего брата окажут мне честь быть и моими друзьями.

– Я бы хотел, чтобы у него не было других друзей, кроме нас, мистер Уорингтон. Высокопоставленные родственники бедного Гарри так о нем пеклись, что в конце концов упекли его сюда.

– Я, ваши благородия, делал все, что мог, чтобы молодой человек чувствовал себя здесь, как дома. И поскольку я имею честь быть знакомым с вашим благородием еще с тех пор, когда вы приходили брать на поруки капитана Уоткинса, и знаю, что ваше поручительство вполне, так сказать, надежно, я, если ваше благородие пожелает, могу освободить молодого человека сегодня же, а поутру уладить все это со стряпчим, – сказал хозяин долгового дома, хорошо осведомленный о том, какое положение занимают два почтенных джентльмена, пришедших взять его молодого узника на поруки.

– Он задолжал пятьсот с чем-то фунтов, как я понимаю? – сказал мистер Уорингтон. – Я горячо признателен этим джентльменам, но могу уплатить указанную сумму кому следует с получением надлежащей расписки. Тем не менее я никогда не забуду, господа, то, как вы пришли на помощь моему брату в нужде, и да благословит вас за это бог! Позвольте поблагодарить вас от лица моей матери и от своего.

Гамбо тем временем поднялся наверх к своему хозяину, который при других обстоятельствах, вероятно, отругал бы его за это, но сейчас был слишком растроган беседой с покинувшим его минуту назад другом. Он сидел, меланхолично потягивая свою трубку, ибо даже нежная привязанность и доброта, только что проявленные по отношению к нему Марией, не могли вполне утешить его, и он не без тревоги раздумывал о возможных последствиях этой преданности и доброты и налагаемых на него тем самым обязательствах, когда увидел перед собой добродушную физиономию и сердечно протянутую ему руку мистера Вулфа, явившегося подбодрить узника и сообщить ему, по какому делу прибыл он сюда вместе с мистером Ламбертом, находящимся сейчас внизу. Как ни крепился мистер Ламберт, как ни гневался, он не мог оставить Гарри в беде. Невзирая на вспыльчивость Гарри и его излишнюю подозрительность, этот добрый человек решил помочь ему, если удастся, – помочь вопреки резонам, приводимым против этого мистером Вулфом, о чем последний, не таясь, сам сообщил Гарри.

– Ибо вы были неправы, мистер Уорингтон, – сказал полковник, – но никак не хотели этого признать. Вы, молодой еще человек, позволили себе резкие слова и грубое поведение по отношению к человеку, который не только старше вас годами, но к тому же еще – один из благороднейших людей на земле. А знаете ли вы, сэр, каков был его ответ на ваше вызывающее поведение? В состоянии ли вы выслушать откровенное дружеское слово? Мартин Ламберт поступил в этом случае так, как он поступает всегда, то есть как истый христианин, как подлинный друг и как самый добрый и великодушный из людей. И если вам потребно еще одно доказательство его доброты, вот оно: хотя я был и не намерен этого скрывать – очень зол на вас за то, что вы с ним так обошлись, он убедил меня и буквально приволок сюда, чтобы взять вас на поруки. Ну а теперь, Гарри, давайте крикнем в один голос: «Peccavimus!» [377] – и пожмем руку нашему другу! Он сидит внизу и не поднимется наверх до тех пор, пока не будет оповещен, что вы хотите его принять.

– Я вижу, что он очень добрый человек! – с раскаянием воскликнул Гарри. – Я был страшно зол, я был просто вне себя, когда мы с ним встретились в последний раз, полковник Вулф. Да, вероятно, он был прав, прислав обратно эти безделушки, хотя меня это крепко обидело. Будьте так добры, спуститесь к нему, сэр, и скажите, что я очень обо всем сожалею и прошу у него прощения и… и да вознаградит его господь за его великодушие. – При этих словах молодой человек отвернулся и утер набежавшую слезу.

– Скажите это ему сами, Гарри! – воскликнул полковник, схватив юношу за руку. – Из чужих уст это никогда не прозвучит столь же хорошо. Пойдемте со мной.

– Вы пройдите вперед, а я… я сейчас последую за вами… Даю вам слово. Вы видите, я еще в халате! Я приведу себя в порядок и спущусь к нему. А вы передайте ему, что я сейчас буду. Вы просто… просто предупредите его, – сказал бедняга Гарри, понимая, что ему не отвертеться, хотя предстоящее самоуничижение было ему не слишком по душе.

Вулф вышел, улыбаясь, – вероятно, нерешительность молодого человека была ему понятна. Когда он отворил дверь, навстречу ему шагнул мистер Гамбо. Неизменно учтивый в обычных обстоятельствах, на этот раз он едва не забыл поклониться полковнику; он выпучил глаза, он ухмылялся во весь свой огромный рот и пребывал в таком возбуждении и восторге, что это, конечно, не укрылось от его хозяина.

– Что случилось, Гамбо? Что с тобой такое? Ты завел себе новую подружку?

– Нет, хозяин, у Гамбо нет новой подружки.

– Подай мне мой кафтан. Почему ты вернулся?

Гамбо продолжал ухмыляться.

– Я видел привидение, хозяин! – сказал он.

– Привидение? Что же это было за привидение и где ты его видел?

– Где? Я видел его в доме госпожи Бернштейн и приехал вместе с ним сюда на извозчике! А сейчас оно внизу разговаривает с полковником Ламбертом! Произнося эти слова и подавая хозяину кафтан, Гамбо при этом дико вращал глазами, вертел во все стороны головой и продолжал ухмыляться, а руки у него тряслись от волнения.

– Привидение? Ты говоришь, привидение? – повторил Гарри, которому передалось странное волнение Гамбо. – Может, кто-нибудь… Может быть, приехала моя матушка?

– Нет, сэр! Нет, хозяин! – Казалось, голова Гамбо вот-вот отлетит прочь, столь бешено затряс он ею из стороны в сторону. Гарри бросил на него недоуменный взгляд, распахнул дверь и начал быстро спускаться по лестнице.

Он уже стал на последнюю ступеньку, когда из полуотворенной двери маленькой конторы до него донесся чей-то голос: «_И да благословит вас за это бог. Позвольте поблагодарить вас от лица моей матери и от своего_».

– Кто это там? – воскликнул Гарри и сам не узнал своего голоса.

– Это оно – это привидение, хозяин! – произнес Гамбо у него за спиной, и Гарри бросился в контору, на пороге которой, с вашего позволения, мы задержимся на секунду, прежде чем туда войти. Двое находившихся там джентльменов почли своим долгом отвернуться. Потерянный был снова обретен. Мертвый воскрес. Блудный сын упал на грудь своего брата, сердце его разрывалось от любви, благодарности, раскаяния.

– Пойдемте, Джеймс! Думается мне, мы здесь сейчас лишние, – сказал полковник. – Доброй ночи, мальчики. Кое-какие особы женского пола, проживающие на Хилл-стрит, могут сегодня лишиться сна при столь поразительном известии. А может, вы отужинаете с ними и изложите им вашу историю?

Нет, премного благодарны! Сегодня мальчики не пойдут никуда ужинать. У них есть что порассказать друг другу.

– Живее, Гамбо, бери чемоданы! Прощайте, мистер Амос! – Покидая этот приют, Гарри едва не взгрустнул.

Глава L, в которой преподается немало уроков высокой морали

Когда мы впервые имели честь быть представленными сэру Майлзу Уорингтону в королевских покоях в Сент-Джеймском дворце, я, признаться, глядя на его приятное, округлое лицо, на его просторный жилет над округлым брюшком, на его простецкие, добросердечные манеры сельского аристократа, решил: вот наконец и мне удалось завязать знакомство с весьма достойным господином, и уже готов был сойтись поближе с этим благородным представителем рода человеческого, воспетым в стихах и в песнях, – с добрым старым английским помещиком. И в самом деле, являть собою доброго старого английского помещика – не значит ли это быть почти равным богам и достичь вершины земного блаженства: иметь хороший доход с имения, не обремененного закладными, и арендную плату, аккуратно вносимую фермерами, обожающими своего помещика и неустанно благословляющими свой счастливый жребий, даровавший им такого хозяина, как его милость; не иметь арендаторов, которые запаздывали бы с выплатой денег, за исключением разве что какого-нибудь одного, который поступает так с единственной целью – дать Доброму Старому Английскому Помещику возможность проявить высокое благородство и безграничную широту своей натуры; трижды в неделю ездить с собаками на травлю; превыше всего на свете любить охоту; обладать превосходным здоровьем; а следовательно, и прекрасным аппетитом, однако, помимо отменного аппетита, иметь еще и отличный обед; сидеть в церкви в окружении поселян, хором благословляющих хозяина, быть первым лицом в приходе и благодетелем оного прихода и с сознанием своих бесспорных заслуг произносить: «Господи, помилуй нас, жалких грешников», – произносить, само собой разумеется, лишь потому, что так оно положено и так написано в молитвеннике, а также для примера другим, ибо, судите сами: Д.С.А.П. и вдруг жалкий грешник! Такой цветущий, такой богатый, такой веселый! Столь уважаемый священником, столь почитаемый арендаторами, столь любимый и даже обожаемый своим семейством, у всех членов которого его рассказ о куропатке, залетевшей в комнаты, где хранятся охотничьи ружья, всякий раз неизменно вызывает неистовый хохот) – да разве может подобное совершенство быть жалким грешником!

Allons donc! [378] Наградите любого человека хорошим характером и отменным здоровьем, пятью тысячами годового дохода, восторженным отношением прихожан, любовью и обожанием его семейства и попробуйте-ка пробудить в нем такое внутреннее недовольство самим собой, чтобы он почел себя чем-то жалким. Если вас именуют Ваше Королевское Высочество и вы, в превосходном самочувствии, всячески ублаготворенный, отправляетесь в церковь, где священник ждет появления Вашего Королевского Высочества, дабы начать службу, можете ли вы помыслить о себе как о чем-то жалком? Вот если вы в одиночестве изнываете от приступа подагры, и страх смерти туманит вам взор, и доктор уже отлучил вас от вашей бутылки кларета и прописал кашку и немного хереса, – вот тогда еще вы, может быть, почувствуете себя чем-то презренным и осознаете свои недостатки, а также бренность и тщету всего земного. Но при отменном здоровье, бодром духе и ярком солнышке слово «жалкий» прозвучит в ваших устах как пустая формальность. В глубине души вы никак не считаете, что вас действительно следует жалеть. Если уж вы – жалкий, так что же тогда сказать о каком-нибудь пахаре, с его малярией, семью ребятишками, восемью шиллингами заработка в неделю и двумя фунтами стерлингов арендной платы, которую он должен ежегодно отдавать за свой домишко? Нет, здоровый, богатый, веселый сельский джентльмен если и жалок, то отнюдь этого не ощущает, а если он грешник, то мало кто решится ему об этом сказать.

Может статься, что он с годами становится несколько себялюбив, но, по крайней мере, он вполне доволен собой. За исключением милорда, хозяина замка, на много, много миль в округе не найдется никого, кто был бы столь же добр или столь же уважаем.

Высокочтимая супруга печется о нем, как и обо всем приходе; его дети покорны ему; приходский священник перед ним благоговеет; на судебных сессиях все считаются с его мнением; его имя приводит в трепет браконьеров; на рынке все шапки поспешно слетают с голов при его появлении, и перед его вместительным экипажем, где восседают его непорочные дочки и величественная супруга, раболепно склоняются, обнажив голову, все лоточники, а жены фермеров приседают в бесчисленных реверансах. Благородные дамы благосклонно взирают на простой народ с высоты своих подушек и улыбаются. Покупая ярд ленты, они приветливы; они снисходительно приобретают унцию нюхательной соли или пакетик цветочных семян; они могут даже соизволить поторговаться, покупая гуся; их процессия похожа на королевский кортеж; предполагается, что осчастливленный ими народ должен тесниться вокруг их экипажа, вознося их хвалы. Торговцы кланяются, фермерши неуклюже приседают, уличные мальчишки размахивают драными шляпами, приветствуя краснорожего кучера, погоняющего откормленных гнедых, и вопят:

– Да здравствует сэр Майлз! Пожалуйте мне полпенни, миледи!

Однако предположим, что торговка на базарной площади, завидев экипаж сэра Майлза, спрячет своего жирного гуся, боясь, как бы миледи, заприметив птицу, не забрала ее за полцены. Предположим, что ни единый медяк ни разу не был брошен из окна королевской кареты. Предположим, что сэр Майлз потчует своих арендаторов заведомо разбавленным пивом, а своих бедняков на редкость жидкой похлебкой. Может ведь статься, что таков нрав нашего благородного старого английского джентльмена. В Англии наберется немало благородных господ и дам такого сорта; они благодетельствуют беднякам, не оказывая им, по сути дела, никакой помощи; в церкви они возглашают «аминь» громче, нежели псаломщик; они так набожны и благочестивы, что исполняют все обряды и неуклонно следуют всем предписаниям этикета старого английского дворянства; короче, они приобретают добродетель по дешевке, да еще ставят себе это в заслугу. Бедняга Гарри в своей беде обратился за помощью к родственникам. Ее тетка послала ему благочестивый трактат и свое благословение. Его дядюшка отлучился из города по делам и потому, само собой разумеется, должен был оставить его просьбу без внимания. Вы думаете, что такие вещи не случаются на каждом шагу в повседневной жизни нашего уважаемого общества? Допустим, что лорд и леди Макбет, задумав убийство и совершив его, а затем сойдясь вместе, ощущают некоторую неловкость. Но когда лорд и леди Скупе держат совет в своей спальне – протянуть ли им руку помощи незадачливому племяннику, и решают этого не делать, а затем сходят вниз на семейное молебствие, смотрят в глаза своим детям и домочадцам, толкуют перед ними о добродетели и, наконец, остаются наедине, – что, как вы полагаете, должны они думать друг о друге и о своем бедном родственнике, попавшем в компанию воров и напрасно взывающем о помощи? Как удается им хранить этот вид незапятнанной добродетели? Как решаются они смотреть друг другу в глаза?

Как решаются? Вы думаете, они понимают, что поступили дурно? Вы думаете, господина Скупса мучит мысль о тех, кто напрасно взывал к нему о помощи, или о голодных, которые ни с чем ушли от его порога? Как бы не так. Он горит негодованием оттого, что этот повеса оказался таким дураком, а то, что сам он оказался скрягой, ни в коей мере его не смущает. Ну посудите сами! Молодой человек, обладая такими возможностями, бросает их на ветер! Целое состояние проматывается с шулерами и всяким сбродом! Чудовищно, чудовищно! Пусть недостойное поведение этого несчастного и тяжкие последствия его безумного расточительства послужат тебе предостережением, дитя мое! По законам великой и незыблемой религии фарисеев нам открывается превосходная возможность для высоконравственной проповеди и возвеличения добродетели.

– И подумать только, как мы обманулись в нем! – восклицает леди Уорингтон.

– Печально, очень печально, моя дорогая! – подтверждает сэр Майлз, покачивая головой.

– Трудно вообразить себе, чтобы в одном молодом существе могло вмещаться столько пороков! – продолжает восклицать леди Уорингтон. – Карты, пари, пирушки в кабаках, непомерные траты, верховые лошади и выезды, и все это в компании богатых повес одного с ним пола и, страшно сказать, – самых безнравственных особ нашего пола.

– Ш-ш-ш, леди Уорингтон! – останавливает ее супруг, искоса поглядывая на безупречно добродетельных Дору и Флору, залившихся румянцем и опустивших глазки при упоминании об этих гадких особах.

– Я нисколько не удивляюсь тому, что мои бедные девочки не знают, куда глаза девать, – продолжает маменька. – Ах, мои дорогие, как бы я хотела, чтобы вы даже не подозревали о том, что на свете существуют такие твари!

– Однако же достаточно им побывать в опере или в парке, чтобы эти твари попались им на глаза, – говорит сэр Майлз.

– И подумать только, что мы приняли этого змееныша в лоно нашей семьи! И даже оставляли его в обществе нашего драгоценного невинного агнца! продолжает маменька, указуя на Майлза-младшего.

– О каком это змееныше вы говорите? – вопрошает сей юнец. – То вы говорили, что кузен Гарри дурной человек: потом он стал хороший. А теперь он опять дурной. Так какой же он, сэр Майлз?

– У него есть недостатки, как у всех нас, Майли, мой мальчик. Твой кузен вел себя беспутно, и это должно послужить тебе уроком.

– А разве мой старший брат, тот, что умер… мой гадкий брат, – разве он не вел себя беспутно? Он не был добр ко мне, когда я был маленьким. Ни разу не дал мне ни единой монетки, ни единой игрушки и не ездил со мной верхом и не… Почему вы плачете, маменька? Я ведь очень хорошо помню, как вы вечно бранились с Хью…

– Замолчите, сэр! – в один голос восклицают папа и дочки. – Разве вы не знаете, что не должны никогда упоминать это имя!

– Я знаю только, что люблю Гарри и никогда не любил Хью, – заявляет упрямый маленький бунтовщик. – И если кузен Гарри в тюрьме, я отдам ему свою монетку в полгинеи, которую подарил мне мой крестный, да я отдам ему все, что у меня есть… да, все, ну разве что… разве что оставлю себе мою маленькую лошадку… и мою шитую серебром жилетку… и моих Снежка и Сластену… и… Ну да, и еще заварной крем, когда он будет на сладкое. Последнее было добавлено после небольшой подсказки со стороны сестрицы Доры. – Немножко я с ним поделюсь, – помолчав, решает Майлз.

– Перестань болтать, малыш, и займись своим делам, – говорит папа, которого все это забавляет. Сэра Майлза Уорннгтона нельзя упрекнуть в недостатке юмора.

– Кто бы мог подумать, что он станет так повесничать? – продолжает маменька.

– Как сказать. Молодость – это пора увлечений, моя дорогая.

– А мы-то как обманулись в нем! – вздыхают дочки.

– И даже позволяли целовать себя! – подшучивает папенька.

– Сэр Майлз Уорингтон! Я не терплю таких вульгарных шуток! – заявляет величественная матрона.

– За которой из вас он вчера больше волочился, девочки? – не унимается папаша.

– Еще чего выдумаете! Я все время твердила ему, что обручена с моим дорогим Томом… Да, твердила… Дора, будь добра, объясни, почему ты фыркаешь? – вопрошает красивая дочка.

– Ну, Дора, надо отдать ей справедливость, делала то же самое, говорит папенька.

– Только потому, что Флора временами была рада забыть, что она обручена с ее дорогим Томом, – замечает сестрица.

– Никогда, никогда! И в мыслях у меня не было порывать с Томом! Это гадко так говорить, Дора! Это ты всегда насмехалась над ним и завидовала мне, потому что я… потому что джентльменам кажется, что я недурна собой, и они отдают мне предпочтение перед некоторыми другими особами, невзирая на их ученость и остроумие! – воскликнула Флора, поглядывая через плечо в зеркало.

– Почему ты вечно смотришься в зеркало, сестрица? – вопрошает бесхитростный сэр Майлз-младший. – Что, ты своего лица не знаешь, что ли?

– Некоторые особы смотрятся в зеркало ничуть не реже, дитя мое, хотя и не имеют столь же веских к тому оснований, – галантно замечает папенька.

– Благодарю вас, сэр Майлз, вы, должно быть, намекаете на меня, восклицает Дора. – Небу было угодно наградить меня таким лицом, какое у меня есть, и получила я его от моих маменьки и папеньки. Не моя вина, если я больше пошла в папенькину родню. Если у меня скромная внешность, то, по крайней мере, в голове есть кое-какие мозги. Подумать только, чтобы я стала завидовать Флоре оттого, что этот бедняга Том Клейпул обратил на нее внимание! Эдак, пожалуй, можно гордиться, поймав в свои сети какого-нибудь деревенского парня!

– Может, ты скажешь, что твой мистер Гарри из Виргинии много умнее Тома Клейпула? А ты бы бросилась ему на шею, помани он тебя пальцем! – восклицает Флора.

– А вы бы не бросились, мисс? И живо выставили бы своего Тома Клейпула за дверь! – восклицает Дора. – Вот уж нет!

– Вот уж да!

– Вот уж нет! – И опять все сначала. Сестры фехтуют, ловко нанося и отбивая яростные удары.

– О дети, как можно! Вы должны жить в мире и согласии! – восклицает добродетельная маменька, откладывая в сторону вышивание. – Какой пример подаете вы этому невинному агнцу.

– А мне нравится, как они сцепились, миледи! – ликует невинный агнец, потирая руки.

– Так ее, Флора! Не давай ей спуску, Дора! А ну, еще, еще, ах вы, плутовки! – подстрекает их шутник-папенька. – Недурная забава, а? Что ты скажешь, Майли?

– О сэр Майлз, о дети! Подобные ссоры вам вовсе не к лицу. Они разрывают мое материнское сердце, – заявляет маменька, величественно указуя на свою истерзанную грудь, однако сохраняя при этом завидное самообладание. – Возблагодарите лучше небо за то, что ваши бдительные родители своевременно воспрепятствовали возникновению каких-либо неуместных уз между вами и вашим беспутным кузеном. Если мы заблуждались в нем, то по милости божьей обнаружили свою ошибку вовремя. Если кто-нибудь из вас испытывал к нему некоторую симпатию, то ваш превосходный здравый смысл, мои дорогие, поможет вам преодолеть и вырвать с корнем это суетное чувство. А то, что мы были добры и заботливы к нему, – это никогда не станет для нас источником сожаления. Это служит лишь доказательством нашей доброты. Вот о чем нам действительно приходится, к несчастью, сожалеть, – так это о том, что ваш кузен оказался недостойным нашей доброты и, вращаясь в обществе игроков, актеров и тому подобных субъектов, посмел внести заразу в нашу чистую семью и, боюсь сказать, чуть не осквернил ее!

– Ну, пошли маменькины проповеди! – заявляет Флора, в то время как миледи продолжает свою речь, вступительную часть которой мы привели здесь. Папенька тем временем, тихонько насвистывая, на цыпочках удаляется из комнаты, а бесхитростный Майлз-младший запускает волчок прямо под юбки своих сестриц. Волчок жужжит, затем начинает пошатываться и, повалившись, точно пьяный, на бок, замирает задолго до того, как проповедь леди Уорингтон приходит к концу.

– Ты внимательно слушал меня, дитя мое? – спрашивает миледи, кладя руку на голову своего драгоценного сыночка.

– Да, маменька, – отвечает тот, держа во рту веревку и снова приводя в действие свою игрушку. – Вы сказали, что Гарри очень беден теперь и мы не должны помогать ему. Так ведь вы сказали, верно, маменька?

– Ты научишься лучше понимать меня, когда подрастешь, сыночек, говорит маменька, возводя глаза к потолку, где она постоянно черпает опору.

– Убирайся отсюда, паршивец! – восклицает сестрица Дора, ибо простодушный ребенок норовит запустить теперь волчок у нее на ступне и радостно хохочет, видя, как он ей досадил.

Но что случилось? Кто идет сюда? Почему сэр Майлз возвращается в гостиную и почему у Тома Клейпула, который шагает следом за баронетом, такое растерянное выражение лица?

– Ну и дела творятся на свете, миледи, – говорит сэр Майлз. – Вот уж, девочки, поистине чудо из чудес.

– Благоволите сообщить, что произошло, господа? – вопрошает добродетельная матрона.

– Весь город только об этом и говорит, миледи! – заявляет Том Клейпул, с трудом переводя дыхание.

– Том видел его сам, – продолжает сэр Майлз.

– Обоих их видел, миледи. Вчера вечером они были в саду Раниле, и за ними увязалась целая толпа. А уж до чего ж похожи – если бы ленты у них не были разных цветов, нипочем бы не отличить одного от другого. Один был в синем, другой в коричневом. Только сдается мне, что он уже надевал оба кафтана, когда появлялся здесь.

– Какие оба кафтана?

– Кто этот один и кто этот другой? – спрашивают в один голос сестрицы.

– Да этот ваш юный счастливец, кто же больше.

– Наш драгоценный виргинец и наследник всех поместий! – восклицает сэр Майлз.

– Значит, мой племянник уже освобожден из заключения? – спрашивает миледи. – И он уже снова погрузился в водоворот развле…

– А, чтоб ему пусто было! – рычит баронет. Впрочем, боюсь, что он выразился даже крепче. – Что вы скажете, миледи, если этот наш драгоценный племянничек окажется самозванцем, да, черт возьми, самым настоящим авантюристом?

– Внутренний голос все время говорил мне что-то в этом духе! восклицает миледи. – Но я гнала от себя недостойные подозрения. Говорите же, сэр Майлз, сообщите нам свои новости, мы сгораем от нетерпения.

– Я заговорю, любовь моя, когда замолчите вы, – произносит сэр Майлз. Так что вы скажете об этом господине, который приходит ко мне в дом, обедает за моим столом, считается как бы членом моей семьи, целует моих… – Что такое? – спрашивает Том Клейпул, мгновенно воспламеняясь, и щеки его пылают ярче его красного жилета.

– …Хм! Целует ручку моей жене и встречает самый ласковый прием, черт побери! Что вы скажете о таком малом, который толкует о своих владениях и наследстве, будь он проклят, а на поверку оказывается жалким нищим, просто Младшим Сыном. Да, нищим, миледи, чтоб ему…

– Сэр Майлз Уорингтон, воздержитесь от сквернословия в присутствии этих драгоценных созданий! Я совершенно сражена столь непостижимым лицемерием. Подумать только, что я доверяла тебя, мой мальчик, мое сокровище, обманщику, что я разрешала тебе, мое невинное дитя, находиться в обществе этого шарлатана! – выкрикивает матрона, прижимая к себе сыночка.

– Кто же этот шарлатан, миледи? – спрашивает невинный ребенок.

– Да этот распроклятый молодой проходимец Гарри Уорингтон, – рычит папенька, в ответ на что малыш Майлз сначала в недоумении таращит на него глаза, а затем под воздействием каких-то неведомых нам чувств разражается слезами.

Любящая маменька хочет прижать его к сердцу, но он отвергает ее чистую ласку, ревет еще пуще и, отчаянно брыкаясь, старается высвободиться из материнских объятий. И в эту минуту в дверях появляется дворецкий и докладывает:

– Мистер Джордж Уорингтон и мистер Генри Уорингтон!

Майлз выпущен на свободу и валится на пол с материнских колен. Лицо сэра Майлза тоже начинает бросать вызов жилету мистера Клейпула. Молодые люди входят в гостиную, и все три дамы поднимаются и делают три ледяных реверанса.

Малыш Майлз бросается навстречу гостям. Протягивает ручонку.

– О Гарри! Нет! Кто же из вас Гарри? Вы мой Гарри! – И на этот раз он не ошибается. – Мой дорогой Гарри! Я так рад, что ты пришел, а они тебя тут так ругали!

– Я явился сюда, чтобы засвидетельствовать свое почтение дядюшке, говорит темноволосый мистер Уорингтон, – и поблагодарить за радушный прием, оказанный им моему брату Генри.

– Так это мой племянник Джордж? Да это ж вылитый мой покойный брат, это его глаза! Мальчики, я в восторге, что вижу вас обоих! – восклицает дядюшка, с чувством пожимая руку обоим братьям, и его честное лицо сияет от радости.

– Вот воистину самое таинственное и самое счастливое воскрешение из мертвых! – произносит леди Уорингтон. – Меня удивляет только, почему мой племянник Генри до сих пор скрывал это событие от нас, – добавляет она, бросая искоса взгляд на молодых людей.

– Он знал об этом столько же, сколько вы, ваша милость, – говорит мистер Уорингтон.

Барышни, опустив глаза долу, украдкой косятся друг на друга.

– В самом деле, сэр? Крайне удивительно, – говорит маменька и снова делает реверанс. – Мы уже были оповещены об этом событии, сэр. Мистер Клейпул, наш сосед по имению, только что принес нам эту весть, и она послужила темой моей беседы с дочерьми.

– Да, – прозвучал детский голосок, – и ты знаешь, Гарри, папенька и маменька сказали, что ты обма…

– Замолчи, дитя мое! Скруби, отведите мистера Майлза в его комнату! Мистер Уорингтон… Нет, мне кажется, будет более уместно сказать племянник Джордж, позвольте представить вам ваших кузин.

Две барышни приседают, две юбки становятся колоколом, две ручки протягиваются вновь прибывшим. Мистер Эсмонд-Уорингтон отвешивает низкий поклон, которым он как бы объемлет (о нет, он не раскрывает им объятий!) всех трех дам. Он прижимает шляпу к груди. И говорит:

– Я почитаю своим долгом засвидетельствовать мое почтение дяде и кузинам и поблагодарить вас, сударыня, за то гостеприимство, которое вы соизволили оказать моему брату.

– Мы сделали не так уж много, племянник, однако все, что было в наших силах, разрази меня гром! – восклицает добросердечный сэр Майлз. – Все, что в наших силах.

– Я должным образом оцениваю это, сэр, – говорит мистер Уорингтон без улыбки, обводя серьезным взглядом все семейство.

– Так дай же мне твою руку. Ни слова больше, – говорит сэр Майлз. – За кого ты нас принимаешь, разве я каннибал какой-нибудь, чтобы не оказать гостеприимства сыну моего дорогого брата? Вот что, друзья, милости прошу отведать у нас молодого барашка сегодня в три часа. Это мой сосед, Том Клейпул, сын сэра Томаса Клейпула, баронета, моего дорогого друга. Что скажешь, Том, – составишь нам компанию? Ты ведь не раз пробовал наше пиво, мой мальчик.

– Да, пробовал, сэр Майлз, – отвечает Том без особого восторга.

– Так ты отведаешь его снова, мой мальчик, отведаешь снова! Что у нас сегодня на обед, леди Уорингтон? Пища у нас простая, но сытная, друзья… простая, но сытная!

– Мы, к сожалению, не можем сегодня воспользоваться вашим приглашением, сэр, мы обедаем с одним другом, который проживает в доме лорда Ротема, вашего соседа. С полковником Ламбертом, вернее – с генерал-майором Ламбертом, ибо он только что был произведен в этот чин.

– И с его дочками, надо полагать, – такие простенькие, сельские барышни, – говорит Флора.

– Да, я как будто видела двух каких-то безвкусных простушек, – говорит Дора.

– Лучше их не сыщется девушек во всей Англии! – неожиданно выпаливает Гарри, хотя никто из присутствующих не удостоил его пока ни единым словом. Он уже, как вы понимаете, низвержен с престола, его уже вроде как бы и нет, он стал невидим для окружающих.

– О, в самом деле, кузен? – говорит Дора, бросая взгляд на молодого человека, который сидит с пылающими щеками, сгорая от столь унизительного обращения и не зная, как на него отвечать и отвечать ли вообще. – О, в самом деле, кузен? Вы чрезвычайно милосердны… Да нет, вы просто счастливец, право! Вы видите ангелов там, где мы видим лишь самых заурядных, самых незначительных особ. Я, конечно, представления не имела о том, кто были эти нелепые создания, восседавшие в карете лорда Ротема, – я узнала только роскошные ливреи его слуг. Но если это были три ангела, я умолкаю.

– Мой брат очень доверчив, – вступает в разговор Джордж. – И часто ошибается в своих суждениях о дамах.

– Ах, вот как, – в некотором замешательстве говорит Дора.

– Боюсь, что моему племяннику Генри приходилось встречаться с некоторыми недостойными представительницами нашего пола, – замечает маменька со скорбным вздохом.

– Нас нетрудно обмануть, сударыня…. мы оба еще очень молоды… С годами мы научимся лучше распознавать людей.

– От всей души надеюсь, мой дорогой племянник, от всей души. Я горячо желаю всяческого благополучия вам и вашему брату и возношу о вас молитвы господу. Мы-то, со своей стороны, прилагали к тому все усилия. В тяжкую минуту, о которой я больше не буду упоминать…

– В ту самую, когда моему дядюшке сэру Майлзу как раз случилось отбыть из города, – подхватывает Джордж, поглядывая на баронета, в ответ на что тот улыбается ему приветливо и одобряюще.

– …я отправила вашему брату трактат, который, как я полагала, должен был утешить его и, я в этом уверена, – послужит к его исправлению. Нет, не благодарите меня, я не жду похвал, я лишь исполнила свой долг – свой скромный женский долг, ибо что стоят все блага мира, племянник, по сравнению со спасением души? Если я принесла добро, я чувствую себя вознагражденной, если я оказала пользу, сердце мое ликует. Если мои скромные усилия помогли вам, Гарри, осознать…

– О, вы имеете в виду эту вашу проповедь? – перебивает ее простодушный Гарри. – Очень вам признателен, тетушка, но я не имел времени прочесть ни единого слова. Я, понимаете ли, не слишком разбираюсь в таких вещах… Но тем не менее благодарю вас.

– Доброе намерение – вот что главное, – говорит Джордж Уорингтон. – И мы с братом оба приносим свою благодарность. Наш дорогой друг генерал Ламберт намерен был внести выкуп за Гарри, но, по счастью, у меня имелись деньги брата, и я смог расплатиться по его обязательствам. Но это не умаляет доброты друга, и я благодарен ему, ибо он поспешил на выручку Гарри в ту минуту, когда тот особенно нуждался в помощи и когда ближайшим родственникам его… по несчастному стечению обстоятельств… случилось отбыть из города.

– Я бы, конечно, все… все, что в моих силах… Мой дорогой мальчик, разумеется, я бы сделал все… Это же… мой родной племянник… сын моего брата!.. Я… Я бы все, разрази меня гром, все, решительно все… восклицает сэр Майлз, хватая руку Джорджа и тиская ее от избытка чувств. Неужто вы так-таки не можете остаться и отобедать с нами? Отложите-ка свой обед с полковником… то есть с генералом… Ну-те, прошу! А нет, так назначьте другой день. Миледи Уорингтон, попросите своего племянника назначить день, когда он будет сидеть под портретом деда и пить его вино!

– Умственными способностями он, как видно, значительно превосходит своего незадачливого младшего брата, – заметила миледи, когда молодые люди покинули гостиную. – Младший – беспечный кутила и мот – и в самом деле, должно быть, не особенно печется о деньгах, ибо вы заметили, сэр Майлз, что переход к брату его виргинского наследства, – величина его, без сомнения, сильно преувеличена, но тем не менее, оно, вероятно, все же значительно, заметили ли вы, повторяю я, что это крушение всех надежд весьма мало огорчило Гарри?

– Ничуть не удивлюсь, если старший брат окажется таким же нищим, как младший, – заметила Дора, надменно вскинув головку.

– Забавно! Обратили вы внимание, что на кузене Джордже был один из кафтанов кузена Гарри – коричневый с золотом, тот самый, который он надевал, когда водил тебя на концерт, Флора?

– Вот как, он водил Флору на концерт? – Мистер Клейпул разъярен.

– Да, я не могла пойти, мне нездоровилось, и наш кузен сопровождал ее, – сообщила Дора.

– Я бы никак не стала возражать против того или иного невинного развлечения, мой дорогой мистер Клейпул, а уж тем паче против музыки мистера Генделя, – заявила маменька. – Музыка очищает душу, возвышает мысли, мы слышим ее в храме божьем, и, как всем известно, ею занимался царь Давид. От ваших опер я бегу, как от заразы, я запрещаю моим детям распевать ваши романсы, потому что они крайне безнравственны, но музыка, музыка, друзья мои! Будем наслаждаться ею, как всем прочим, в разумных размерах. Будем…

– Я слышу музыку обеденного гонга, – вмешался папенька, потирая руки. Пошли, дочки. Скруби, ступайте, приведите мистера Майли. Том, предложите руку миледи.

– Нет, дорогой Томас, я пойду одна, не спеша. Ведите к столу нашу дорогую Флору, – сказала великодушная добродетель.

Дора же, самоотверженно решив сделать обед как можно приятнее для всех, без умолку говорила о Генделе и его музыке.

Глава LI. Conticuere omnes [379]

Если любезный читатель соблаговолит перейти вместе с нами через улицу и заглянет в дом лорда Ротема, предоставленный им в пользование его другу-генералу, то он найдет обоих молодых людей в тесном семейном кругу, уже знакомом нам по Окхерсту и Танбридж-Уэлзу. Джеймс Вулф тоже обещал прибыть к обеду, однако в настоящую минуту он ухаживает за мисс Лоутер, и за один ее единственный взгляд готов отдать самые изысканные яства, приготовленные поваром лорда Ротема, и даже еще одно угощение, обещанное на десерт. А посему, читатель, можете занять место мистера Вулфа и быть за столом шестым. Не сомневайтесь – Вулф не придет. Что до меня, то я буду стоять возле буфета и записывать застольную беседу.

Но сначала обратите внимание, какие счастливые лица у дам! Я еще намедни все собирался рассказать вам о том, как добрая миссис Ламберт, услыхав о том, что бейлиф взял Гарри Уорингтона под стражу, бросилась к своему супругу и стала просить, молить и требовать, чтобы ее Мартин вызволил мальчика из беды.

– Он надерзил тогда? Пустое! Он был очень взбешен, когда ему возвратили его подарки? Пустое! Конечно, всякий бы на его месте разгневался, а уж тем более такой вспыльчивый юноша, как Гарри! Мы небогаты и должны быть бережливы, чтобы держать мальчиков в колледже? Пустое! Необходимо найти какой-то способ помочь этому юноше. Разве ты не помог Чарльзу Уоткинсу два года назад? И разве он не выплатил тебе весь долг до последнего пенни? Да, выплатил, а ты, милостью божьей, осчастливил всю семью! И миссис Уоткинс молится за тебя и благословляет тебя по сей день, и мне кажется, поэтому у нас с тех пор так хорошо все спорится. И я нисколечко, ну нисколечко, не сомневаюсь, что поэтому тебя и сделали генерал-майором, – говорила любящая супруга.

Ну, а так как убедить Мартина Ламберта сделать доброе дело было не слишком трудно, то он и в этом случае довольно быстро дал себя уговорить и, порешив, что ему надо обратиться к своему другу Джеймсу Вулфу и вместе с ним взять Гарри на поруки, тут же надел шляпу, пожал руку Тео, которая, кажется, уже разгадала его намерения (а быть может, эта дуреха-маменька успела проболтаться), поцеловал румяную щечку малютки Этти и вышел из комнаты, покинув дочек и супругу, которая, впрочем, тут же поспешила за ним следом.

Оставшись с ним наедине, восхищенная матрона не смогла сдержать наплыва чувств. Обвив руками шею муженька, она в одно мгновенье запечатлела на его лице более сотни поцелуев, призвала на его голову благословение божье, обильно оросила слезами его плечо и за этим сентиментальным занятием была застигнута врасплох старой миссис Куиггет, экономкой лорда, которая, спеша куда-то по хозяйству, была, думается мне, немало удивлена, наткнувшись на эту супружескую идиллию.

– Мы немножко повздорили, а теперь вот решили помириться! Пожалуй, не стоит трубить об этом на всех перекрестках, миссис Куиггет, – сказал генерал, направляясь к выходу.

– Кто бы мог подумать! – проговорила похожая на старого какаду миссис Куиггет и издала хрипловатый резкий смешок, что еще больше увеличило ее сходство с этой белой, горбоносой, крайне долгоживущей птицей. – Кто бы мог подумать! – повторила она, продолжая смеяться, и так хлопнула себя по худым бокам, что зазвенели все привязанные к поясу ключи и, как могло показаться, даже ее старые кости.

– О, Куиггет! – всхлипнула миссис Ламберт. – Какой это человек!

– Вы поссорились, а потом помирились, сударыня? Значит, все в порядке.

– Поссорилась – с ним? Никогда не слыхала, чтобы он так безбожно врал. Мой генерал настоящий ангел, Куиггет. Я готова упасть перед ним на колени и целовать его сапоги. Да, да! Никогда еще на всем белом свете не было такого доброго человека, как мой генерал. И за какие только заслуги достался мне такой хороший муж! И как это судьба послала мне такого прекрасного человека!

– Сдается мне, сударыня, что вы ему под пару, – проскрипел старый какаду. – А что прикажете подать вам сегодня на ужин?

Когда генерал Ламберт с большим опозданием вернулся в этот вечер к ужину и поведал обо всем, что произошло, – и как был освобожден Гарри, и как его воскресший из мертвых брат явился, чтобы прийти к нему на помощь, весть эта, как вы легко можете себе представить, привела в великое волнение все семейство. Если супруг миссис Ламберт и прежде был сущий ангел, то что же сказать про него теперь? Если утром супруга готова была облобызать его сапоги, то до какого самозабвенного восторга могла она дойти к вечеру?

Малютка Этти подходит, молча прижимается к отцу и отпивает глоточек из его рюмки. Лица супруги и Тео сияют от счастья, как две луны в полнолуние… А по окончании ужина все четверо, как по сигналу, опускаются на колени и возносят благодарственные хвалы, исполнившись той чистой радости, какую, как нам известно из Писания, испытывают ангелы при виде раскаявшихся грешников. И в этот миг раздается громкий стук в дверь. Кто бы это мог быть? Милорд в деревне, за много миль от города. Уже перевалило за полночь, так запоздали они сегодня с ужином, так заболтались, сидя за столом! Но мне кажется, миссис Ламберт уже догадалась, кто там, за дверью.

– Это Джордж, – говорит некий молодой человек, представляя другого, вошедшего с ним. – Мы были у тетушки Бернштейн, а потом решили, что не можем лечь спать, пока не выразим своей благодарности и вам тоже, тетушка Ламберт. Дорогая, дорогая, хорошая… – Дальнейшая речь становится нечленораздельной. Тетушка Ламберт целует Гарри. Тео поддерживает побледневшую как смерть Этти и трясет ее, чтобы привести в чувство. Джордж Уорингтон стоит, сняв шляпу, а затем (после того как Гарри представил его) подходит к миссис Ламберт и целует ей руку. Генерал смахивает слезу. Все счастливы и растроганы, в чем я вас торжественно заверяю. Таков счастливый удел великодушных сердец, когда обида забыта, мир восстановлен и любовь, казалось утраченная навек, торжествует вновь.

– Мы прямо от тетушки Бернштейн, – увидели свет у вас в окнах и были просто не в силах отправиться на покой, не пожелав вам всем доброй ночи, говорит Гарри. – Верно, Джордж?

– Вот уж поистине замечательный сюрприз препод-несли вы нам перед отходом ко сну, мальчики, – говорит генерал. – А когда вы придете к нам пообедать? Завтра?

Нет, завтра они обедают у госпожи Бернштейн. В таком случае послезавтра? Да, они дают обещание прийти послезавтра, и это и есть тот самый день, с которого мы начнем нашу главу, и тот самый обед, на который мы уже имели честь пригласить нашего читателя вместо полковника Джеймса Вулфа, отлучившегося по делам сугубо личного свойства.

С какой целью? – спросите вы. О вет, не для того, чтобы просто отобедать, нет, но еще и прослушать Сообщение мистера Джорджа Эсмонда-Уорингтона, которое он, несомненно, собирается сделать. Ну вот все и расселись и, как видите, – не в роскошной столовой милорда, но в маленьком уютном кабинете (а быть может, это гостиная?) окнами на улицу. Уже убрали со стола, генерал уже провозгласил здоровье короля, слуги покинули комнату, гости полны внимания, и мистер Джордж, откашлявшись и зардевшись легким румянцем, приступает к рассказу:

– Мне вспоминается сейчас, как на совете у нашего генерала некий маленький филадельфиец, чей ум и проницательность мы не раз имели возможность отмечать, возражал против проведения той самой военной операции, плачевный исход которой полностью доказал его правоту.

«Разумеется, – говорил он, – когда войска вашего превосходительства достигнут форта Дюкен, эта небольшая слабая крепость никак не сможет оказать сопротивление такому генералу, такой армии и такой артиллерии. Но берете ли вы в расчет, сэр, все трудности похода? Вашему превосходительству придется пробираться через девственные леса, где не ступала нога человека, вам придется самим прокладывать себе дорогу, и ваше войско растянется не меньше чем на четыре мили. Во время продвижения через лес ваши ослабленные этим обстоятельством солдаты будут подвергаться бесчисленным нападениям с тыла, с фронта и с флангов – нападениям неприятеля, который будет для вас невидим и неуловим и чей опыт в ведении такого рода войн сделал его чрезвычайно искусным в устройстве засад».

«Вздор! – сказал генерал. – Эти дикари могут навести страх на вашу необученную милицию («Чрезвычайно вам признателен, ваше превосходительство, за столь лестный отзыв», – подумал, вероятно, сидевший за столом мистер Вашингтон), но регулярная армия его величества никогда не дрогнет перед индейцами».

«От всего сердца надеюсь, что вы правы, сэр», – отвечал мистер Франклин со вздохом, чем вызвал, конечно, кривые усмешки на лицах всех приближенных генерала, ибо как мог этот почтмейстер, этот нахальный штатский позволить себе высказать суждение о вещах, в которых он ровным счетом ничего не смыслит.

Мы все презирали примкнувших к нам индейцев, и наш командир невысоко ставил их службу. Своим возмутительным обращением с индианками наши офицеры восстановили против себя дружественных нам вождей, и в конце концов их осталось на нашей стороне не больше семи-восьми человек. Имей мы в тот роковой день, девятого июля, впереди сотни две индейцев, исход боя мог бы быть иным. Они отбили бы атаку индейцев, сражавшихся на стороне французов, и не дали бы возникнуть тому паническому бегству, которое вслед за этим нападением последовало. Теперь уже известно, что французы готовились сдать форт, никак не рассчитывая его удержать, и даже сами индейцы, сражавшиеся на их стороне, возражали против столь отчаянного шага, как нападение на такого превосходящего по своим силам противника, как мы.

Я находился там же, где наш генерал, – с главными силами, – когда впереди началась пальба, и адъютанты один за другим поскакали туда. Первая атака неприятеля была успешно отбита нашими передовыми частями, и наши солдаты ликовали и кричали «ура». Но вскоре наш огонь ослабел, а на нас со всех сторон, из-за каждого дерева, из-за каждого куста стали лететь пули, поражая одного за другим. Мы шли правильным строем – застрельщики впереди, знамена и две небольшие пушки в центре, обоз с крепким охранением замыкал тыл; сначала, две-три мили, нам приходилось продвигаться но открытой местности шириной в полмили, по обе стороны которой тянулись густые заросли. Некоторое время нам палили прямо в лоб, но затем, довольно скоро, противник открыл стрельбу и с флангов – из леса. Наши ряды стали быстро редеть, причем офицеров было уложено больше, чем солдат. На первых порах, как я уже сказал, солдаты кричали «ура» и отстреливались, и наши пушки даже открыли огонь по лесу и, казалось, заставили замолчать засевших в засаде французов. Но потом ружейная стрельба из-за укрытия началась снова. Наши ряды дрогнули, солдаты, невзирая на приказы и крики генерала и офицеров, посылавших их вперед, сбились в кучу и принялись беспорядочно палить в чащу, что, конечно, не достигало цели. Авангард повернул и побежал назад, к главным силам. Многие солдаты были ранены, другие просто испуганы; они кричали, что там, впереди, пять тысяч французов и без числа этих дьяволов-индейцев, которые дико вопят, бросаются на наших поверженных на землю солдат и снимают с них скальпы. Из леса к нам доносились крики индейцев, а наши люди продолжали падать, сраженные летящими оттуда пулями. Теперь уже никакая сила не могла заставить их идти вперед. Из всех адъютантов, посланных командиром, ни один не вернулся обратно. Наконец пришел и мой черед: я был послан к капитану Фрезеру, находившемуся в авангарде, с депешей, которую ему не суждено было получить, а мне – доставить.

Я не прошел и тридцати ярдов, как был ранен пулей в ногу и упал на землю. Помню, как навстречу нам хлынула лавина индейцев, а за ними французы; индейцы издавали свой дьявольский военный клич, а французы казались не менее разъяренными, чем их союзники-дикари. С изумлением и горечью отметил я, как мало белых мундиров было на поле битвы. От силы десятка два французов пробежало мимо меня, да и всего в этом проклятом сражении, где два храбрейших полка англичан были разбиты наголову, французов участвовало не больше пятидесяти человек.

Один из их солдат, не то индеец, не то француз, ибо на нем были мокасины, белый французский мундир и кокарда, увидав меня, простертого на земле, остановился и, подняв ружье над головой, бросился ко мне с явным намерением размозжить мне череп прикладом, а потом очистить мои карманы. При мне был пистолет, которым снабдил меня Гарри, когда я отправлялся в поход. По счастью, он лежал неподалеку, и я смог до него дотянуться. Я успел схватить его, и француз упал, сраженный пулей, ярдах в шести от меня. На этот раз я был спасен, но из раны лилась кровь, и силы мои иссякли. Когда я попытался снова зарядить пистолет, рука моя повисла, как плеть, я выпустил оружие и едва не лишился чувств.

Все мутилось у меня в голове, в ушах глухо отдавались выстрелы и крики индейцев; я лежал, истекая кровью, и вдруг увидел перед собой индейца: он обшаривал тело убитого мною француза и все посматривал на меня. Для начала он занялся мародерством: вывернул у француза карманы, разорвав на нем мундир, а затем снял с него скальп и, держа в зубах окровавленный нож, двинулся ко мне. Словно во сне или как сквозь туман, я увидел, что он приближается, и был не в силах оказать ему сопротивление, не мог даже пошевельнуться.

Он уже придавил коленом мне грудь, окровавленной рукой схватил меня за волосы, оторвав мою голову от земли, и в это мгновение я увидел за его спиной пробегавшего мимо французского офицера.

Милосердный боже, это был молодой Флорак – один из моих секундантов на дуэли в Квебеке!

«A moi [380] , Флорак! – крикнул я. – C\'est Georges! Aide-moi! [381]

Он остановился, услыхав мой крик, и бросился ко мне. Схватив за плечо индейца, он приказал ему отпустить меня. Но индеец не понимал по-французски или делал вид, что не понимает. Он еще крепче ухватил меня за волосы и, размахивая окровавленным ножом, показывал французу, чтобы тот не мешал ему расправляться с его добычей. Я же мог только жалобно воскликнуть снова:

«A moi!»

«Ah, canaille, tu veux du sang? Prends!» [382] – с проклятием крикнул Флорак, и индеец, испустив стон, повалился мне на грудь, пронзенный насмерть шпагой Флорака.

Мой друг поглядел по сторонам.

«Eh, la belle affaire [383] , – сказал он. – Куда ты ранен, в ногу?» Он тут же крепко перетянул мне ногу своим шарфом. «Они убьют тебя, если ты попадешься им на глаза. Ah, tiens! [384] Надевай этот мундир и шляпу с белой кокардой. Позови на помощь по-французски, когда будут проходить наши. Они примут тебя за француза. Назовись Брюнэ из Квебекского добровольческого полка. Да хранит тебя бог, Брюнэ. А я должен тебя оставить. Это генеральный debacle [385] , и ваши красные мундиры удирают от нас, мой мальчик».

Ах, какое поражение это было! Какой позорный день для Англии!

Грубая повязка, наложенная Флораком, приостановила кровотечение; этот добрый малый помог мне сесть, прислонив меня к дереву, зарядил мой пистолет и положил его рядом со мной, чтобы я мог постоять за себя, если еще какому-нибудь мародеру вздумается на меня напасть. Потом он дал мне напиться из тыквенной фляги, взяв ее у незадачливого французского солдата, вознамерившегося убить меня и поплатившегося за это жизнью, и первый же глоток сразу освежил меня и поднял мой дух. Флорак сделал пометку на дереве, к которому меня прислонил, огляделся по сторонам, стараясь удержать в памяти кое-какие приметы местности, чтобы потом по ним разыскать меня, и бросился догонять свою часть.

«Ты видишь, как я люблю тебя, Джордж, – сказал он мне на прощанье, – в такую минуту я все же задержался здесь ради тебя». Не припомню, говорил ли я тебе, Гарри, что Флорак был мне в какой-то мере обязан. В Квебеке я выиграл у него некоторую сумму в карты (согласившись играть после долгих упрашиваний с его стороны), и он оказался в трудном положении, так как расплатиться ему было нечем; тогда я взял его расписку, раскурил ею трубку и простил ему долг. Как видите, сэр, вы не единственный азартный игрок в нашей семье.

Вечером этого трагического дня, когда преследование нашего отступающего войска закончилось, этот– верный своему слову малый вернулся за мной вместе с двумя индейцами, на поясе у которых болтались еще дымящиеся от крови скальпы, и сказал им, что я – француз, его брат, был ранен днем в сражении, и теперь меня надо отнести в форт. Они уложили меня на одно из своих одеял и потащили куда-то; я стонал, а верный Флорак шел рядом. Оставь он меня с ними одного, они, разумеется, тотчас опустили бы меня на землю, обшарили бы мои карманы и прибавили бы мой скальп к окровавленным трофеям, снятым с каких-то злополучных бедняг. Флорак пообещал индейцам напоить их в форте коньяком, если они благополучно доставят меня туда. Об этом путешествии у меня сохранилось лишь самое смутное воспоминание, – боль от раны в ноге была непереносима, и я несколько раз терял сознание. Наконец наш путь был окончен. Меня доставили в форт, в бревенчатую хижину коменданта, и уложили на койку Флорака.

Мое полубесчувственное состояние было для меня спасением. Меня принесли в форт под видом раненого французского солдата из гарнизона. Впоследствии я узнал, что в то время, когда я лежал в горячке, несколько пленных, захваченных во время ужасного нашего поражения, были доставлены под стены Дюкена, где индейцы подвергли их пыткам, безжалостно убили и сожгли на глазах у гарнизона.

Легко себе представить, в какой страх и трепет повергал рассказ Джорджа внимавших ему с глубоким сочувствием слушателей. Тео, схватив руку Этти, глядела на Джорджа совершенно потрясенная. А Гарри, ударив кулаком по столу, воскликнул:

– Проклятые краснокожие! Негодяи, убийцы! Нам не будет покоя, покуда их всех не переловят!

– В Пенсильвании, когда я оттуда уезжал, была предложена награда в сто тридцать долларов за каждый индейский скальп, – задумчиво проговорил Джордж. – И пятьдесят – за женский.

– Пятьдесят за женский, душа моя? Вы слышите, миссис Ламберт? – сказал полковник, приподнимая пальцами локоны жены.

– Негодяи, убийцы! – повторил Гарри. – Надо с ними покончить, сэр! Раз и навсегда!

– Не знаю, как долго провалялся я в лихорадке, – продолжал Джордж. Когда сознание возвратилось ко мне, моего дорогого Флорака уже не было со мной. Его рота была направлена против одного английского форта на территории Пенсильвании, который французы хотели захватить. К тому времени, когда я настолько оправился, что уже мог задавать вопросы и понимать, что мне отвечают, в Дюкене оставалось не больше тридцати европейцев. Этот форт легко можно было бы отбить обратно, если бы у нас хватило духу возвратиться туда после такого поражения.

Там, на берегу реки, мой старинный враг – малярия – снова ополчился на меня. Я выжил просто чудом. Если бы не доброта одной метиски, которая, сжалившись надо мной, принялась меня выхаживать, мне бы никогда не встать с одра болезни и бедняга Гарри в самом деле стал бы тем, кем он себя считал еще вчера – единственным оставшимся в живых сыном нашей матушки и единственным наследником деда.

Я помнил, что Флорак, укладывая меня на свою постель, сунул мне под подушку мои часы, деньги и кой-какие бывшие при мне безделицы. Когда сознание возвратилось ко мне, я обнаружил, что все это исчезло. Угрюмый старик-сержант – единственный остававшийся в хижине французский офицер – с проклятием заявил мне, что я должен еще благодарить бога, раз мне удалось уцелеть. Если бы не мой белый мундир и кокарда, сказал он, я бы разделил судьбу других каналий из страны ростбифов, вполне ими заслуженную.

Когда я начал выздоравливать, в форте уже почти не оставалось гарнизона. Индейцы, обогатившись взятой у англичан добычей, покинули форт, а большая часть французских солдат была направлена на север. Мой добрый Флорак вынужден был по долгу службы покинуть меня, препоручив заботам сержанта-инвалида. Мосье де Контркер тоже ушел на север с одной из экспедиций, сдав командование фортом Дюкен старому поручику по имени Мюзо.

Этот Мюзо очень давно покинул Францию и служил в колониях. Он, по-видимому, пользовался не слишком хорошей репутацией у себя на родине и знал, что при существующей там системе во всем отдавать предпочтение людям благородного происхождения ему не приходится рассчитывать на продвижение по службе и повышение в чине. Думаю, что это он распорядился моими гинеями, точно так же, как и моими часами, которые я увидел однажды у него на комоде, зайдя к нему в комнату.

Мы с мосье Мюзо в общем неплохо поладили. Я сказал ему, что моя мать даст за меня щедрый выкуп, если он сумеет отправить меня домой или обменять, и эта мысль, как видно, разожгла его алчность, ибо, когда я еще лежал в лихорадке, он, зная, что зимой сюда приедет охотник за мехами, согласился, чтобы я отправил матери письмо и сообщил, что нахожусь в плену у индейцев и меня можно выкупить, но никак не меньше, чем за десять тысяч ливров, при этом он потребовал, чтобы письмо было написано по-французски, дабы он мог его прочесть.

Тщетно твердил я ему, что являюсь пленным Его Величества, христианнейшего короля Франции и со мной должны обращаться как с джентльменом и офицером. Мюзо бранился и клялся, что письмо должно быть написано именно так и никак иначе, или он его не отправит, а меня, если я буду раздумывать, выкинет из форта или поручит нежным заботам своих жестоких союзников – индейцев. И разговаривать с охотником он разрешил мне не иначе, как в его присутствии. Жизнь манит, и свобода сладостна. Некоторое время я пытался противиться ему, но меня все еще трепала лихорадка, я был ослаблен болезнью и в конце концов согласился написать такое письмо, какого этот негодяй от меня требовал, и охотник отбыл с моим посланием, пообещав за три недели доставить его моей матери в Виргинию.

Прошло три, шесть, двенадцать недель. Посланец не возвращался. Зима пришла и ушла, и все наши маленькие садики вокруг форта, где французские солдаты, перекопав маисовые поля, посадили яблони, персиковые и другие фруктовые деревья, стояли в полном цвету. Одному небу известно, как тягостно влачились мои дни!

Когда здоровье мое пошло на поправку, я принялся рисовать портреты: наших гарнизонных солдат, метиски и ее ребенка (прижитого с Мюзо) и самого Мюзо, которому – со стыдом должен вам признаться – я польстил самым непозволительным образом. В форте нашлась старая гитара; подыгрывая себе на ней, я пел кое-какие запомнившиеся мне французские песенки и всеми способами старался снискать расположение моих тюремщиков. В этих занятиях месяц проходил за месяцем, а охотник все не возвращался.

Наконец до пас долетела весть, что он был застрелен в Мэриленде какими-то индейцами, союзниками англичан. Все мои надежды на выкуп приходилось отложить еще на много месяцев. Мюзо помрачнел и стал обращаться со мной очень грубо, особенно после того, как сержант подлил масла в огонь, сказав ему, что его метиска слишком ко мне расположена… Боюсь, что эта бедняжка и в самом деле была ко мне неравнодушна. Испытывая к ней признательность, я неизменно обращался с ней очень ласково, и мои скромные достоинства казались чем-то необычайным в ее глазах; к тому же я был болен и несчастен, а это всегда пробуждает в сердцах женщин сочувствие.

Пленник, прикованный к постели болезнью, его свирепый тюремщик и молодая женщина, тронутая несчастной участью пленника, – не правда ли, при наличии трех таких персонажей вы вправе ждать развития душераздирающей трагедии. Вы, мисс Этти, по-моему, уже готовы высказать догадку, что эта женщина спасла мне жизнь.

– Ну, разумеется, это она вас спасла! – восклицает мать семейства.

– А какой иначе мог быть от нее толк! – говорит Этти.

– А вы, мисс Тео, уже, конечно, нарисовали себе мысленно портрет этакой темноволосой красавицы, не так ли? Этакой быстроногой охотницы…

– Дианы с младенцем, – замечает полковник.

– …которая рыщет по лесам и лугам с целой свитой своих нимф, – этакой королевы лесов, чья меткая стрела без промаха разит свою жертву! И вы, конечно, уже решили, – вижу по вашим глазам, – что я без памяти влюблен в нее.

– Что ж, вероятно, это была очень интересная особа, мистер Джордж, отвечает Тео, заливаясь краской.

– Ну, а что вы скажете о темноволосой красавице с кожей цвета красного дерева, с длинными прямыми волосами, чаще всего напомаженными каким-то пахучим жиром, чрезвычайно неприятным на близком расстоянии, с маленькими глазками, широкими скулами, плоским носом, нередко украшенным продетым в него кольцом, с многочисленными нитками стеклянных бус вокруг коричневой шеи, с изящной татуировкой на щеках и на лбу, с великой любовью к нарядам и неумеренным пристрастием к… уж не знаю, признаваться ли вам в этом?

– К кокетству? Я так и знала, что вы это скажете! – заявила мисс Этти.

– К виски, моя дорогая мисс Эстер! И это ее пристрастие разделял и мой тюремщик. Когда я был в фаворе у мосье Мюзо, не одну ночь довелось мне провести с этой парой, и частенько видел я, как они напивались вместе – да так, что роняли кружки, из которых пили. Во время этих ночных развлечений они принимались то петь, то танцевать, то миловаться, то ссориться и тогда все переворачивали вверх дном, и снова кружки летели на пол. Когда Мюзо ко мне благоволил, он приглашал меня разделить с ним компанию, потому что, радея о своем достоинстве и не желая, чтобы кто-нибудь из солдат явился свидетелем этих сцен, он всех их держал от себя на расстоянии.

До тех пор, пока еще ничего не было известно о судьбе охотника и моего послания на родину и мы с Мюзо оба ждали выкупа, он обращался со мной довольно сносно, – позволял мне разгуливать по форту и даже выходить за его стены в поле или в садик, впрочем, всякий раз беря с меня слово возвратиться до отбоя. А я позволил себе прибегнуть к маленькой хитрости, за которую, надеюсь, вы не будете судить меня слишком строго: зимой после болезненного воспаления пуля у меня вышла и рана тут же затянулась, однако я продолжал ходить, прихрамывая, как калека. Я ковылял, опираясь на две палки, и беспрестанно ахал и охал, в ожидании того дня, когда смогу порадовать свои ноги хорошей пробежкой.

Но Мюзо, мало-помалу теряя надежду, что наш гонец возвратится, стал обращаться со мной крайне свирепо. Он воображал, что охотник сам получил выкуп и сбежал с ним. Разумеется, он приготовился решительно отрицать свою причастность к этой сделке, в случае если мое послание будет перехвачено. Его обращение со мной менялось в зависимости от того, что брало в нем верх надежда или страх, а иной раз просто от дурного или хорошего настроения. Временами он держал меня взаперти по нескольку дней кряду, затем приглашал выпить с ним за ужином, а там начинал поносить мою нацию и вызывать меня на ссору или же впадал в плаксивую сентиментальность и принимался вспоминать свою родную Нормандию, где мечтал приобрести клочок земли и провести остаток дней в счастье и благоденствии.

«Эх, мосье Мюзо! – сказал я ему. – За десять тысяч ливров вы, верно, могли бы купить себе недурной участок у себя на родине? И вы их получите в виде выкупа, если дадите мне уйти. А ведь через месяц-другой вас могут перевести отсюда, и тогда прости-прощай денежки и ваш клочок земли в Нормандии! Вам бы следовало положиться на честное слово джентльмена и порядочного человека. Дайте мне возможность вернуться на родину, и я обещаю вам, что десять тысяч ливров будут вручены любому указанному вами доверенному лицу в Квебеке или во Франции».

«Ах ты, мошенник! – зарычал он. – Ты хочешь испытать мою честность? Ты думаешь, что французский офицер позволит подкупить себя? Вот запру тебя в каземат, а утром велю расстрелять!»

«Но за мой бедный труп вам никак не выручить десяти тысяч ливров и доброго клочка земли с маленьким домиком в Нормандии…»

«И с вишневым садиком, – sacrebleu! [386] – и даже хорошей порции рубцов a la mode du pays! [387] – воскликнул Мюзо и всхлипнул.

Такие диалоги повторялись у нас снова и снова, и Мюзо то сажал меня под домашний арест, то приглашал на следующую ночь к себе ужинать и возвращался к разговору о Нормандии, сидру и рубцам a la mode de Caen [388] . Теперь, когда мой друг уже мертв…

– Его повесили, я надеюсь? – не выдержал полковник Ламберт.

– У меня нет надобности держать это дело в секрете. Я был бы счастлив предложить дамам трагическую повесть об исполненном опасностей побеге, о том, как я перерезал всех часовых в форте, перепилил тюремную решетку в окне, уничтожил десятка полтора бдительных стражей, избежал тысячи опасных ловушек и наконец обрел свободу. Но на этот раз за мной не числится никаких подвигов, и должен признаться, что только благодаря подкупу, и ничему другому, я нахожусь сейчас здесь, с вами.

– Но ведь ты же стал бы сражаться, Джорджи, если бы привелось! воскликнул Гарри. – И в конце-то концов, не мог же ты одолеть целый гарнизон! – Но, говоря так, мистер Гарри залился жарким румянцем.

– Нет, вы только поглядите на дам, как они разочарованы! – сказал полковник Ламберт. – Миссис Ламберт, кровожадная вы женщина, признайтесь, что вы разочарованы, – вам не преподнесли рассказа о хорошей схватке, А посмотрите на Этти – она, по-моему, крайне рассержена тем, что мистер Джордж не пристрелил коменданта.

– Но вы же сами хотели, чтобы его повесили, папенька! – вскричала мисс Этти. – А я, разумеется, всегда хочу того же, чего и вы.

– Позвольте, милостивые государыни! – сказал Джордж, тоже слегка покраснев. – Посмотреть сквозь пальцы на побег пленного – это не такое уж страшное преступление. Ну, а деньги… не одни только французы, но и представители других наций позволяли себя подкупать. Что касается меня, то я склонен простить мосье Мюзо за то, что он дал мне свободу. Угодно ли вам узнать, как все это произошло? Вы видите, мисс Этти, не останься я тогда в живых, как бы я мог поведать теперь обо всем этом вам?

– О, Джордж!.. Прошу прощенья, я хотела сказать, мистер Уорингтон! Право же… я совсем не то имела в виду! – воскликнула Эстер.

– Не надо просить у меня прощения, дорогая мисс Этти. Меня никогда не удивляло и не огорчало, если кому-нибудь Гарри был больше по сердцу, нежели я. Он заслуживает самой нежной привязанности со стороны любого мужчины и любой женщины. Смотрите, теперь пришла его очередь покраснеть, – сказал Джордж.

– Продолжай, Джорджи, расскажи им о том, как ты спасся из Дюкена! воскликнул Гарри.

Позже, оставшись с миссис Ламберт наедине, он признался ей по секрету:

– Вы понимаете, он теперь все время твердит, что ему не следовало воскресать из мертвых, и утверждает, что я лучше его. Подумать только, миссис Ламберт, я – пустой, жалкий повеса – лучше его! Какой вздор!

Глава LII, intentique ora tenebant [389]

– Месяц за месяцем тянулась наша тоскливая жизнь в форте; у меня с комендантом по-прежнему происходили стычки и примирения, по-прежнему мы коротали вечера с помощью засаленной колоды карт и разыгрывали унылые дуэты – он на своей астматической лютне, я на своей надтреснутой гитаре. Бедняжка краснокожая по прозвищу Лань получала свои колотушки и свои порции спиртного, в зависимости от того, чем благоволил наградить ее господин и повелитель, нянчила своего младенца, пестовала супруга с его подагрой и пленника с его малярией, и так оно шло день за днем до начала прошлой осени, когда к нам наведался еще один охотник и сообщил коменданту столь важную новость, что она привела в волнение весь наш небольшой гарнизон: маркиз де Монкальм выслал довольно крупный отряд для несения гарнизонной службы в фортах, уже находящихся в руках французов, и для захвата тех, коими еще владел неприятель – то бишь англичане. Войска покинули Квебек и Монреаль и с артиллерией и большими запасами провианта и амуниции двигались на судах по реке Святого Лаврентия и по озерам.

Мюзо предстояло передать комендантский пост офицеру более высокого ранга, и я мог ожидать, что тот либо обменяет меня на какого-нибудь пленного француза, либо выдаст индейцам в отместку за многочисленные примеры жестокого обращения наших войск с офицерами и солдатами неприятеля. В гарнизоне с нетерпением ждали прибытия этого подкрепления: вот когда они двинутся на Пенсильванию и на Нью-Йорк, захватят Олбани и Филадельфию и загонят английских ублюдков в море, после чего вся Америка, от Миссисипи до Ньюфаундленда, будет принадлежать им!

Все это звучало крайне победоносно, однако грядущие триумфы французского оружия почему-то мало вдохновляли мосье Мюзо.

«Эх, комендант, – сказал я, – все это fort bien [390] , что же в таком случае станется с вашей фермой в Нормандии, вашей кружкой доброго сидра и рубцами a mode de Caen?»

«Да, так-то оно так, мой garcon [391] , – отвечал он. – Ну что станется с тобой, когда на смену бедному старому Мюзо придет другой? Не все офицеры такие добрые товарищи, как я. Таких добросердечных людей, как Мюзо, не так-то много на свете. Когда здесь разместят большой гарнизон, ты думаешь, тебе будут давать такие же поблажки, какие ты получал от честною Мюзо? Да тебя запрут в хлеву, как свинью, оставленную на убой. Ручаюсь, что ты поплатишься своей шкурой за то, что ваши разбойники-колонисты сделают с каким-нибудь из наших офицеров, когда он попадет к ним в руки. Тебя выдадут нашим краснокожим союзникам – братьям вот этой краснокожей Лани. Разве ты не видел, что сделали с твоими соотечественниками, которых взяли в плен в битве с Брэддоком? Из всех кар, какие выпали им на долю, костер был самой легкой, ma foi [392] , верно я говорю, Лань?»

И он, посмеиваясь, принялся расписывать всевозможные пытки, которым подвергали пленных: им выжигали глаза, вырывали ногти и зубы, отрубали ноги и руки, рассекали туловище… Вы как будто побледнели, мисс Тео? Что ж, я готов пощадить вас и воздержаться от подробного описания уготованных мне пыток, которые столь любезно живописал честный Мюзо.

Однако описание всех этих ужасов волновало Лань далеко не так сильно, как вас, сударыни. Лань уже насмотрелась на все это в свое время. Она была из племени сенеков, чьи селенья расположены вблизи большого водопада, между Онтарио и Эри; это племя сражалось и на стороне англичан, и против них, и одновременно воевало и с другими племенами, и едва ли можно было установить, кто проявлял большую кровожадность – белые или краснокожие.

«Вы правы, комендант, они, бесспорно, могут сварить меня живьем или нарубить из меня котлет, – холодно отвечал я. – Но, повторяю, вы при этом уже никогда не получите своей фермы в Нормандии».

«Ступай принеси бутылку виски, Лань!» – приказал Мюзо.

«Однако сейчас ведь еще не поздно. Я щедро вознагражу того, кто возьмется сопровождать меня до дома. И повторяю: честью своей ручаюсь вам, что вручу десять тысяч ливров1 тому… ну, кому бы? Да любому, кто предъявит мне какой-нибудь опознавательный знак… Хотя бы, скажем, мои часы и печатку с гербом моего деда… которые я видел где-то здесь в форте у кого-то в сундучке».

«Ah scelerat! [393] – зарычал комендант и хрипло расхохотался. – А ты глазаст! Только на войне всякая добыча законна!»

«Подумайте о доме у себя на родине в деревне и о хорошем выпасе с полудюжиной коров неподалеку от дома… О хорошем фруктовом садике, полном спелых плодов».

«Жавот сидит на крылечке со своею прялкой, и тут же двое-трое пострелят с щечками, красными, как яблоки! О, моя родная деревня! О, моя матушка! захныкал комендант. – Лань, живей, давай сюда виски!»

Весь вечер комендант пребывал в глубоком раздумье, и Лань тоже была грустна и молчалива. Она сидела в стороне с младенцем на руках, и, поглядывая на нее, я всякий раз замечал, что ее взгляд прикован ко мне. Потом несчастный малыш расплакался, и Мюзо, как всегда, бранясь и сквернословя, прогнал Лань в ее каморку, где она ютилась вместе со своим дитятей. Когда Лань ушла, мы с ним поговорили откровенно, и я представил этому господину такие доводы, против которых его алчность никак не могла устоять.

«А почем ты знаешь, что охотник станет тебе помогать?» – спросил Мюзо.

«Это уж моя тайна», – сказал я. Но теперь-то я больше не связан словом и могу, если пожелаете, открыть эту тайну вам. Когда охотники приходят в поселение для заключения торговых сделок, они частенько остаются тут на два-три дня, чтобы отдохнуть, выпить и повеселиться, и нашему новому знакомцу этот обычай тоже пришелся по нраву. Он играл в карты с солдатами, обменивал у них свои меха на спиртное, пел, плясал, – словом, развлекался в форте как мог. Я как будто уже говорил вам, что солдатам нравилось слушать мои песни, а так как делать мне все равно было нечего, то я часто пел им и бренчал на гитаре; иной раз мы задавали целые концерты: солдаты принимались петь хором или танцевать под мою немудреную музыку, пока дробь барабана, возвещавшая отбой, не клала конец нашему веселью.

Наш гость-охотник присутствовал как-то на одном из таких концертов, и я решил прощупать его – не понимает ли он, случаем, по-английски. Когда мы истощили наш небольшой запас французских песен, я сказал:

«А теперь, ребята, я спою вам английскую песню». И на мотив старинной песенки «Там вдали за холмом», популярной в войсках Мальборо, которую так любил напевать мой добрый дед, я спел сочиненные мною скверные вирши: «Давно, давно я томлюсь в плену, и мне опостылел плен. Сто гиней я отдам, сто гиней, тому, кто даст мне свободу взамен».

«Что это ты поешь? – спросил охотник. – Я что-то не понял».

«Это любовная песенка – девушка обращается в ней к своему возлюбленному», – отвечал я. Но по озорному огоньку в его глазах я догадался, что он отлично все понял.

На следующий день, когда вокруг никого не было, охотник подтвердил мне, что я не ошибся в своей догадке: проходя мимо меня, он начал напевать – чуть слышно, но на вполне сносном английском языке: «Сто гиней тому, кто даст мне свободу взамен», – припев сочиненной мной накануне песенки.

«Если ты решился, – сказал он, – то и я готов. Я знаю, из каких ты мест и как туда добраться. Потолкуй с Ланью, она скажет тебе, что нужно сделать. Как? Ты не хочешь сыграть со мной? – И, вытащив колоду карт, он перешел на французский язык, – к нам приближались двое солдат. – Милорд est trop grand seigneur? Bonjour [394] .

И, отвесив мне насмешливый поклон, он пожал плечами и пошел дальше подыскивать себе партнеров и собутыльников.

Теперь я понял, что и Лань должна была служить посредником в предприятии, которое я затеял, и что Мюзо принял мое предложение. Бедняжка выполнила свою роль искусно и точно. С Мюзо мне даже не пришлось больше об этом говорить, – мы поняли друг друга. Индианка же давно получила возможность свободно сноситься со мной. Она выходила меня, когда я лежал раненый, ухаживала за мной во время моей болезни, убирала мою каморку и стряпала для меня. Ей разрешалось выходить за пределы форта – и к реке, и в поле, и на огороды, откуда она приносила овощи и зелень для нашего маленького гарнизона.

Проиграв в карты больше половины всех денег, вырученных за меха, охотник забрал свои запасы кремней, пороха и одеял и ушел. А через три дня после его ухода Лань дала мне понять, что для меня настало время сделать попытку вырваться на свободу.

Когда мой добрый Флорак доставил меня, раненого, в форт, он поместил меня в своей офицерской комнате и уступил мне свою постель. Когда все офицеры, за исключением старого поручика, покинули форт, мне было разрешено остаться в том же помещении, и временами я пользовался довольно большой свободой и даже получал приглашение разделить трапезу с своим захмелевшим тюремщиком, а иной раз меня держали под замком и на голодном пайке пленного. Жил я в маленьком бревенчатом домишке, совершенно таком же, как полдюжины других домишек форта. В форте имелось всего четыре легких пушки, и одна из них стояла на бастионе, как раз позади моего домишка. С этого бастиона к западу открывался вид на маленький островок у слияния двух рек – Огайо и Мононгахилы. На берегу, где был расположен форт Дюкен, как раз напротив острова росло несколько деревьев.

«Тебе видеть там деревья? – спросила меня Лань на своем ломаном французском языке накануне дня, назначенного для побега. – Он ждать тебя там, за деревья».

Днем двери моего домика не запирались, и Лань свободно могла приходить и уходить. Накануне побега она пришла с поля с мотыгой в руке и целой корзиной зелени и овощей для супа. Присев на скамейку возле моего крыльца, она поставила сбоку свою корзину и прислонила мотыгу к двери. Я стоял и разговаривал с ней, но был настолько несообразителен, что мне и в голову не пришло воспользоваться этой мотыгой, пока Лань попросту не зашвырнула ее через открытую дверь ко мне в комнату.

«Спрячь! – сказала она. – Скоро тебе нужна будет». И в этот же день к вечеру она указала мне на деревья. А на другой день она пришла ко мне и с чрезвычайно рассерженным видом принялась громко кричать:

«Милорд, милорд, почему не идешь комендант обедать? Он плохой, сердитый, Entendez-vous?» [395] И, выкрикивая это, она просунула голову ко мне в комнату и бросила мне толстую веревку.

«Иду, Лань», – сказал я и заковылял следом за ней на своем костыле. Возле двери коменданта она шепнула мне: «Pour ce soir» [396] , – и я понял, что час пробил. А Мюзо вроде как ничего и знать не знал. Откуда ему знать! Он хмуро взглянул на меня и сказал, что суп совсем простыл. Пристально на меня поглядывая, он болтал о разных пустяках, – и не только в присутствии слуги, но и потом, когда мы, оставшись одни, закурили трубки и принялись играть в пикет. А Лань, по своему обыкновению, забилась в угол.

Опорожнив бутылку виски, он сказал, – как мне показалось, довольно многозначительно, – что должен выпить еще стаканчик: оба мы, сказал он, должны выпить сегодня еще по стаканчику. И, встав из-за стола, он направился в соседнюю комнату, где держал свою огненную воду под замком – подальше от бедной Лани, ибо она никогда не могла устоять против искушения.

Как только он отвернулся, Лань приподнялась, а едва он скрылся за дверью, кинулась к моим ногам, покрыла поцелуями мою руку, прижала ее к своему сердцу и, обняв мои колени, оросила их слезами. Признаться, я был так потрясен этим немым проявлением нежной привязанности ко мне несчастного, одинокого создания, привязанности, о глубине и силе которой я даже не подозревал, что, когда возвратился Мюзо, я еще не сразу пришел в себя, хотя бедняжка Лань снова сидела в своем углу, завернувшись в одеяло.

Мюзо же, по-видимому, не заметил ничего странного ни в моем, ни в ее поведении. Мы снова сели за карты, но мысли мои были так далеко, что я едва отличал одну масть от другой.

«Я сегодня обыгрываю вас в пух и прах, милорд, – угрюмо сказал Мюзо. Мы играем на честное слово».

«И на мое слово вы можете положиться», – отвечал я.

«Еще бы! Это единственное, что у вас есть!» – отвечал он.

«Мосье, – сказал я, – мое слово стоит десять тысяч ливров». И мы продолжали играть.

Наконец он заявил, что у него разболелась голова и он намерен лечь спать, и я понял это как приказ отправляться восвояси.

«Желаю вам хорошенько выспаться, mon petit milor [397] , – сказал он… – Постойте, вы же упадете без костыля!» Он язвительно улыбнулся, и во взгляде его, устремленном на меня, блеснула насмешка. От волнения я совсем позабыл про свою хромоту и направился к двери таким упругим шагом, что ему мог бы позавидовать любой гренадер.

«Какая мерзкая ночь! – сказал он, выглянув наружу. И верно, собиралась гроза: выл ветер и гремел гром. – Принести фонарь, Лань, проводи милорда и запри его покрепче на замок!» Он постоял еще немного на пороге двери, глядя на меня, а из-за его плеча выглядывала бедняжка Лань.

В эту ночь лил такой дождь, что часовые попрятались по будкам, и никто не мешал мне заниматься своим делом. Моя хижина была сложена из глубоко врытых в землю столбов, соединенных между собой горизонтально положенными бревнами. Я должен был вырыть под бревнами подкоп, достаточно широкий, чтобы протиснуться в него. Я начал рыть, как только стемнело, и пробили вечернюю зорю, и было уже за полночь, когда моя работа стала подходить к концу: я просунул руку под бревна и почувствовал на ней капли дождя. После этого я работал еще часа два с особой осторожностью и наконец выбрался наружу, подполз к парапету и бесшумно накинул веревку на пушку. Сердце у меня, признаться, замирало, каждую секунду я ждал, что часовой заприметит меня и всадит добрую порцию свинца мне в спину.

Стена была всего двенадцати футов в высоту, и спуститься в ров не представляло особого труда. Некоторое время я еще выжидал, лежа во рву и вглядываясь во мрак: я старался различить реку и остров. Я слышал, как наверху прошел часовой, что-то мурлыча себе под нос. Скоро глаза мои привыкли к темноте, а затем взошла луна, передо мной засверкала река, и я увидел темные скалы и деревья возвышающегося над водой острова.

Со всей быстротой, на какую я только был способен, устремился я к указанной мне цели, стараясь поскорей достичь купы деревьев. О, какое облегчение испытал я, когда донесся до меня тихий голос, напевавший: «Кто даст мне свободу взамен».

В этом месте повествование мистера Джорджа было прервано. Мисс Тео, сидевшая за клавесином, повернулась к инструменту, и звуки старинной песенки огласили комнату, а все собравшиеся в этом тесном кругу весело подхватили припев.

– Наш путь, – продолжал рассказчик, – пролегал по ровной лесистой местности на правом берегу Мононгахилы и был хорошо знаком моему проводнику. Когда рассвело, мы выбрались из леса, и охотник, – он был известен под прозвищем «Серебряные Каблуки», – спросил меня, узнаю ли я это место. Перед нами расстилалось поле роковой битвы, где пал Брэддок и где летом прошлого года я чудом спасся от смерти. Телерь листва деревьев уже начинала окрашиваться роскошным багрянцем нашей прекрасной осени.

– Ах, братец! – вскричал Гарри, сжимая руку Джорджа. – Я играл в карты и глупо прожигал жизнь на Танбриджских водах и в Лондоне, в то время как мой Джордж пробирался сквозь нехоженые леса, спасая свою жизнь! Ну, какое же я ничтожество!

– Тем не менее я вовсе не считаю вас недостойным сыном вашей матушки, мягко произнесла миссис Ламберт, и глаза ее увлажнились слезой.

Да и в самом деле, ведь если Гарри заблуждался, то его раскаяние, его любовь к брату, его бескорыстная радость и великодушие заставляли думать, что для бесхитростного и добросердечного молодого грешника еще не утрачена надежда на спасение.

– Здесь мы переправились на другой берег, – возвратился к своему повествованию Джордж, – и продолжали продвигаться дальше, вдоль западного склона Аллеганских гор. Это край величественных лесов, где растут дубы, и клены, и высокие тополя с кронами, начинающимися в сотне футов от земли. Нам приходилось прятаться не только от французских дозоров, но и от индейцев. Их преданность нам и прежде была сомнительной, а теперь они и вовсе были восстановлены против нас – отчасти из-за нашего с ними жестокого обращения, отчасти же потому, что французы разбили нас здесь наголову два года назад.

Я все еще был очень слаб, и мы пробирались сквозь эти девственные леса свыше двух недель, и день ото дня листва пламенела все больше. По ночам остро пощипывал мороз. Мы разводили костер, ложились к нему ногами и спали, закутавшись покрепче в одеяла. В это время года охотники, живущие в горах, начинают добывать сахар из кленов. Мы наблюдали не одну такую семью охотников, расположившуюся в кленовом лесу возле какого-нибудь горного потока. Они гостеприимно подзывали нас к своему костру и потчевали олениной. Так мы перевалили через два хребта – через Лорел-Хиллс и через Аллеганские горы. Последний день нашего путешествия привел меня и моего верного проводника в величественное и дикое ущелье Уиллс-Крик, зажатое между высоких, совершенно лишенных растительности отвесных скал, зубчатых, словно крепостные стены, с острыми, как шпили, вершинами, вокруг которых кружили орлы, охраняя свои гнезда в расщелинах.

И наконец мы спустились к Камберленду, откуда больше года назад начался наш поход и где теперь мы держали довольно большой гарнизон. О, поверьте, это был радостный день, когда я снова увидел английские знамена на берегах нашего родного Потомака!

Глава LIII, в которой мы продолжаем пребывать в придворных кварталам города

Накануне вечером Джордж Уорингтон поведал госпоже де Бернштейн только что услышанную нами историю своих злоключений, вернее – некоторую ее часть, ибо старая дама на протяжении всего повествования не раз начинала клевать носом; но стоило только Джорджу умолкнуть, как она тотчас пробуждалась, заявляла, что все это необычайно интересно, и требовала, чтобы он продолжал. Молодой человек покашливал и запинался, что-то невнятно бормотал, краснел и без всякой охоты принимался рассказывать дальше, и, конечно, рассказ его и наполовину не был так хорош, как тот, что он преподнес в тесном дружеском кругу на Хилл-стрит, где изумленный взгляд Этти, исполненный сочувствия взгляд Тео, излучающее доброту лицо маменьки и растроганное выражение лица папеньки могли послужить достаточным признанием для любого скромного юноши, чье красноречие нуждается в некотором поощрении. При этом, по словам генерала, маменька вела себя совершенно как пресловутый сапожник мистера Аддисона, и любая трагедия могла бы сделать на театре полный сбор, если бы маменьке предоставили место в передней ложе, где бы она просто сидела и плакала. Вот почему мы избрали дом лорда Ротема в качестве тех подмостков, где читателю предстояло впервые ознакомиться с историей Джорджа, – нам казалось, что Джордж должен поведать ее в благоприятной обстановке, а не перед сонной, циничной старой дамой.

– Право же, мой дорогой, все это прекрасно и крайне интересно, молвила госпожа де Бернштейн, поднося к лицу три очаровательных пальчика в кружевной митенке, дабы прикрыть конвульсивные движения рта. – Ваша матушка была, должно быть, в восторге, когда вы перед ней предстали.

Джордж едва заметно пожал плечами и отвесил низкий поклон; острый взгляд тетушки несколько секунд оставался прикованным к его лицу.

– Разумеется, она была вне себя от восторга, – сухо продолжала старая дама, – и небось приказала зарезать откормленного тельца и… Ну и все прочее, что полагается. Впрочем, почему я сказала «тельца». Сама не знаю, ведь вы, племянник Джордж, никогда не были блудным сыном. Скорее это могло бы относиться к тебе, мой бедный Гарри. Тебе так часто приходилось бывать в обществе свиней. Бессовестные твои приятели попросту очистили твои карманы.

– Он прибыл в Англию к своим родственникам, сударыня, – с горячностью произнес Джордж, – и его приятели были друзьями и вашей милости.

– Он не мог бы найти себе худших советчиков, племянник, и я бы давно сообщила об этом сестре, если бы она соблаговолила прислать мне с ним письмо, как прислала с вами, – заявила старая дама, надменно вздернув голову.

– Ну и ну! – сказала она в тот же вечер своей камеристке, одеваясь, чтобы отправиться на раут. – По лицу этого молодого человека я поняла, что маменька была скорее огорчена, нежели обрадована его воскресением из мертвых. Подумать только – огорчена! Меня это просто взбесило! Ему бы, видно, лежать себе и лежать тихонько, где свалился, возле дерева, и надо же было этому Флораку потащить его в форт! Я знавала этих Флораков, когда бывала в Париже во времена Регентства. Они из иврийских Флораков. До Генриха Четвертого это был совсем незнатный дом. Один из предков был фаворитом короля. Фавориткой, хотела я сказать, ха, ха! Брет, entendez-vous? [398] Подайте мне мою сумочку с картами. Мне не нравится надутый вид этого мосье Джорджа, однако он похож, очень похож на своего деда: тот же взгляд, а порой и в голосе что-то… Вы, верно, слышали о полковнике Эсмонде в те годы, когда я еще была молода? У этого мальчика его глаза. Вероятно, мне так нравились глаза полковника, потому что он любил меня.

Собираясь на карточный вечер, – излюбленное развлечение, которое она никогда не пропускала, будь то в будни, будь то в праздники, и предавалась ему до тех пор, пока у нее хватало сил сидеть на стуле и держать карты в руках, – баронесса тут же, как только Джордж закончил свой рассказ, отпустила обоих племянников: старшему – подала два пальца и наградила его величественным реверансом, Гарри же протянула обе руки и ласково потрепала его по щеке.

– Бедное мое дитя! Теперь, лишившись наследства, ты сразу почувствуешь, как общество изменит свое отношение к тебе! – сказала она. – Во всем Лондоне только одна злая, бессердечная старая женщина будет любить тебя по-прежнему. Возьми этот кошелек, дитя мое! И постарайся не спустить всего сегодня же за один вечер в Раниле. Твой костюм совсем не так ловко сидит на твоем брате, как он сидел на тебе! Тебе придется представлять всем твоего брата, дитя мое, и часа два, никак не меньше, прогуливаться с ним по зале. После чего я бы на твоем месте отправилась в шоколадную и, как ни в чем не бывало, села бы за карты. А пока ты будешь там, Джордж может вернуться сюда и съесть вместе со мной цыпленка. Ужины у леди Скунс из рук вон плохи, и мне хотелось бы поговорить с твоим братом о письме вашей матушки. Au revoir [399] , господа! – И баронесса удалилась совершать свой туалет. Ее портшез и лакеи с горящими факелами уже ждали у подъезда.

Молодые люди поехали в Раниле, но встретили там мало кого из знакомых Гарри. Они немножко прошлись по залам, увидели мистера Тома Клейпула с его друзьями; потом послушали музыку и выпили чаю в ложе. Для Гарри все это было уже не в диковинку, и он с удовольствием знакомил брата со всеми особенностями этого дворца развлечений, и на Джорджа он произвел даже более сильное впечатление, чем когда-то на самого Гарри. Джордж куда больше любил музыку, чем Гарри, и ему впервые привелось слушать такой большой оркестр и пьесы мистера Генделя в довольно хорошем исполнении, а Гарри дал приятный пример скромности и почитания старшего брата, проявив уважительное отношение к увлечению Джорджа музыкой, невзирая на то, что в те дни «пиликанье смычком» было объявлено в Англии низменным занятием, недостойным мужчины, и патриотическая печать ежедневно призывала сынов Альбиона презреть фривольные утехи разных там Скваллини, мосье и им подобных. Теперь уже ни один британец не станет похваляться своим невежеством. Теперь мы больше не страдаем глупым самомнением. Мы излечились от тупости. Высокомерие нам совершенно чуждо… Ну, словом, так или иначе, искусство получило у нас наконец права гражданства и стало почти полноправным членом общества. Если нынче миссис Трейл задумает выйти замуж за учителя музыки, я не думаю, что ее друзья будут падать в обморок при одном упоминании ее имени. А если к тому же у нее имеется недурное состояние и недурной повар, к ней даже будут приезжать пообедать, невзирая на совершенный ею мезальянс, и почтят господина Пиоцци своим любезным вниманием.

Следуя совету госпожи Бернштейн, Джордж возвратился из Раниле в дом ее милости, а Гарри отправился в клуб, куда обычно съезжались, чтобы поужинать, а затем засесть за карты. Никто, разумеется, и словом не обмолвился по поводу кратковременного исчезновения мистера Уорингтона, и мистер Рафф, его бывший домохозяин, прислуживал ему столь почтительно и любезно, словно между ними никогда не происходило никаких недоразумений. Мистер Уорингтон еще утром приказал перевезти свои сундуки и все свое имущество с Бонд-стрит на другую квартиру, куда он и водворился вместе с братом.

Однако после того как с ужином было покончено и господа, как обычно, собрались подняться наверх и сесть за макао, Гарри заявил, что он больше не намерен играть. Он уже крепко обжегся и не может позволить себе новых безрассудств.

– Почему же, – сказал мистер Моррис довольно дерзким тоном, – ведь в конечном счете, вы, должно быть, выиграли больше, чем проиграли, мистер Уорингтон.

– А вы, должно быть, лучше разбираетесь в моих делах, чем я сам, мистер Моррис, – резко сказал Гарри, ибо он не забыл, как вел себя мистер Моррис, узнав об его аресте. – Но я руководствуюсь другими соображениями. Несколько месяцев и даже несколько дней назад я был наследником большого поместья и мог позволить себе проиграть немного денег. Но теперь, благодарение небу, я больше не наследник. – И, сильно покраснев, он обвел глазами кучку господ, его партнеров по картам, – кое-кто из них уже успел усесться за стол, кое-кто расположился у камина.

– Что вы хотите этим сказать, мистер Уорингтон? – воскликнул милорд Марч. – Вы просадили и свое виргинское поместье тоже? Кто же его выиграл? А я сам мечтал сразиться с вами, если вы поставите его на карту.

– И вывести там улучшенное племя колониальных рабов, – заметил кто-то.

– Поместье выиграл его настоящий владелец. Вы слышали от меня о моем старшем брате-близнеце?

– О том, который участвовал в походе Брэддока и был убит в сражении два года назад? Как же. С нами крестная сила, надеюсь, дорогой мой, он не воскрес из мертвых?

– Он прибыл в Лондон два дня назад. Полтора года он находился в плену у французов, но ему удалось бежать, и вскоре после своего освобождения он покинул наш родной дом в Виргинии, чтобы отправиться сюда.

– Вы, вероятно, даже не успели заказать себе траур, мистер Уорингтон? с добродушной улыбкой спросил мистер Селвин, и простосердечный Гарри даже не понял его шутки, пока брат не растолковал ему скрытый в ней смысл.

– Пусть меня повесят, но этот малый прямо-таки в восторге от того, что его чертов братец воскрес из мертвых! – воскликнул лорд Марч, когда молодой виргинец покинул общество, продолжавшее обсуждать новость.

– У этих дикарей все еще в ходу примитивные добродетели, вроде нежной привязанности друг к другу, они там, в Америке, почти не тронуты цивилизацией, – промолвил Селвин, зевая.

– Они любят свою родню и снимают скальпы со своих врагов, – жеманно улыбнулся мистер Уолпол. – Это не по-христиански, но это естественно. А ты не хотел бы побывать на состязании по снятию скальпа, Джордж, и поглядеть, как с человека заживо сдирают кожу?

– Старший брат человека – его исконный враг, – невозмутимо проговорил мистер Селвин, раскладывая перед собой на столе монеты и фишки.

– Пытки – это как крепкий бульон с перцем. После этого обыкновенное повешение покажется тебе недостаточно лакомым, Джордж, – продолжает Уолпол.

– Пусть меня повесят, если есть в Англии хоть один человек, который желает долгой жизни своему старшему брату, – сказал милорд.

– Или отцу, не так ли, милорд? – воскликнул Джек Моррис.

– Впервые слышу, что у вас тоже был отец, Джек. Дайте мне фишек на пять сотен.

– Внезапное воскресение из мертвых убитого брата – это, конечно, прекрасно, – продолжал Джек, – но только я вот что скажу: кто мне поручится, что все это не было уговорено между ними наперед? Сначала появляется один молодчик и объявляет себя Юным Счастливчиком, виргинским принцем и дьявол его знает еще чем, втирается в наше общество…

Слова «наше общество» вызывают дружный хохот.

– Да откуда мы можем знать, что все это не подстроено? – продолжает Джек. – Младший должен явиться первым. Жениться на богатой наследнице, а после того как он ее заполучит – бац, хлоп, появляется старший братец! А когда этот старший братец появился? Да вот как раз, когда планы младшего сорвались и у него все полетело вверх тормашками! Кто мне поручится, что этот второй не жил все время у Севн Дайелс или в каком-нибудь погребе, питаясь рубцами и студнем из копыт, покуда у младшего все не сорвалось? Черт побери, мы, джентльмены, должны, я считаю, намотать себе это на ус, а также не забывать и о том, что этот мистер Уорингтон слишком много позволял себе здесь, в нашем клубе.

– А кто ввел его сюда? По-моему, это Марч рекомендовал мистера Гарри в члены клуба, – сказал кто-то.

– Правильно. Но милорд считал, что он представляет нам совершенно другую особу, не правда ли, Марч?

– Придержи свой грязный язык, не лезь не в свое дело, – произнес сей аристократ. Однако предположение, высказанное Джеком Моррисом, нашло немало сторонников в свете. Многие почли крайне неприличным то, что мистер Гарри Уорингтон мог хоть на миг поверить в смерть своего брата. И вообще, в появлении этого молодого человека и в его последующем поведении было, по их мнению, много подозрительного, а посему следовало проявить особенную осторожность по отношению ко всем этим иностранцам, авантюристам и тому подобным личностям.

Гарри же, невзирая на то, что он был теперь на свободе и его денежные затруднения кончились; невзирая на щедрое даяние тетушки; невзирая на воскрешение из мертвых любимого брата, сожалеть о чем у него и в мыслях не было, хотя все его приятели из кофейни Уайта были уверены в обратном; невзирая на то, что Мария проявила большое благородство, когда с ним приключилось несчастье, – невзирая на все это, он, оставаясь один, был далеко не весел и покуривал свою виргинскую трубку в довольно смятенном состоянии духа. И не потому, что он лишился родового имения, – эта потеря нимало его не тревожила, он знал, что его брат выделит ему его долю, как выделил бы он сам брату, – но после всех сомнений и споров с самим собой оказаться бедняком и в то же время быть связанным неразрывными узами с немолодой кузиной! Да, она была немолода, это он знал твердо. Да что там, когда она пришла к нему в эту отвратительную каморку на Кэрситор-стрит и обильно лившиеся из глаз слезы смыли румяна с ее щек, она показалась ему не моложе его матери! Кожа на лице у нее была желтая, сморщенная, и при воспоминании об этом он и сейчас чувствовал такую же растерянность, как в тот день, когда ей стало дурно в карете по дороге в Танбридж. Что скажет его мать, когда он приведет такую супругу в дом? И, боже милостивый, какие баталии начнутся между ними! Ему придется уехать, поселиться на одной из плантаций – чем дальше от дома, тем лучше – и взять с собой нескольких негров; он постарается стать хорошим хозяином и будет много времени проводить на охоте; но будь то в Каслвуде или в собственном доме, – что за жизнь готовит он для бедной Марии, которая привыкла бывать при дворе и на раутах, танцевать на балах и все ночи напролет играть в карты! Если бы он мог хотя бы заняться управлением имения… О, он бы честно вел дело и постарался бы восполнить все, что потерял за свою бесполезно прожитую жизнь и сумасбродства последних месяцев! В полгода промотать пять тысяч фунтов все наследство и все сбережения, сделанные за долгий период его несовершеннолетия! Он нищий, – если бы не доброта его дорогого Джорджа, у него не было бы никаких средств к существованию, ничего, кроме старой жены. Да, он нищий, нарядный нищий, разодетый в бархат с серебряными галунами (бедняга, как на грех, был в самом лучшем своем костюме)! Каким фертом явился он в Европу и вот к какому концу пришел! И среди всех этих сумасбродств в компании своих светских друзей – на скачках в Ньюмаркете или в кофейне Уайта – был ли он счастлив хоть единый миг здесь, в Европе? Да, было три-четыре счастливых дня, да еще вчерашний вечер в доме дорогой, дорогой миссис Ламберт, и доброго бравого полковника, и этих славных приветливых девушек. И прав был полковник, укоряя его за безрассудство и мотовство. А он показал себя грубой скотиной, когда сердился на него, и да благословит их всех бог за то, что они так великодушно старались ему помочь! Такие мысли поведал Гарри своей трубке, утопая в клубах дыма и поджидая возвращения брата от тетушки Бернштейн.

Глава LIV, на протяжении которой Гарри сидит дома, покуривая трубку

Дед наших виргинцев с материнской стороны, полковник Эсмонд, о котором упоминалось уже не раз, покинул Англию, чтобы обосноваться в Новом Свете, и некоторую часть долгого американского досуга посвятил писанию мемуаров о днях своей юности. В этих записках немалая роль была отведена госпоже Бернштейн (в девичестве Беатрисе Эсмонд), и так как Джордж не раз читал и перечитывал писания своего деда, он познакомился с этой своей родственницей – молодой, красивой, своевольной девицей, какой была баронесса полстолетия тому назлд, задолго до того, как он ее увидел; а теперь ему довелось снова свести с ней знакомство, уже на склоне ее дней. Когда поблекли щеки и потускнел взгляд, радостно или печально женщине, утратившей свою красоту, вспоминать о тех днях, когда эта красота была в расцвете? Когда сердце одряхлело, приятно ли вспоминать о том, как горячо оно билось, согретое чувством? Когда наш дух стал томен и вял, хотим ли мы помнить, как свеж и бодр он был когда-то, как радужны были надежды, как живо участие, как пылко и жадно радовались мы жизни? Увы, они увяли теперь: и первые весенние бутоны, и пышные розы – зрелая красота лета – и сочные плоды осени… увяли, осыпались, и голые ветви дрожат от зимней стужи.

«А ведь она когда-то была красавицей!» – проносится в голове у Джорджа Уорингтона, когда его тетушка – нарумяненная, вся в бриллиантах, входит в комнату, возвратившись с раута. И эти руины были блистательным дворцом! Толпы поклонников вздыхали у этих дряхлых ног, и блеск этих глаз смущал их покой. Джорджу припомнилось, как у них дома в Уильямсберге жгли фейерверк в честь дня рождения короля и он смотрел потом на обгорелый скелет огненного колеса и пустые патрончики от римских свечей. Когда он раздумывал над мемуарами своего деда, ослепительно яркая жизнь его тетки Беатрисы прошла перед его глазами. Наш простодушный Гарри тоже видел эти мемуары, но он не был книгочием и перелистал их с пятого на десятое; да если бы даже он их и прочел от корки до корки, они бы, вероятно, не заставили его погрузиться в такие глубокие размышления, как его старшего брата, ибо Гарри никогда не был в такой мере, как Джордж, склонен к философствованию.

Мистер Уорингтон полагал, что у него нет оснований сообщать тетушке о том, сколь основательно знаком он с ее прошлым, и потому хранил на сей предмет молчание. Когда они поужинали, тетушка, указав тростью на секретер, попросила служанку подать ей лежавшее там под чернильницей письмо, и Джордж, узнав надпись на конверте, понял, что это то самое послание, которое он привез из дома.

– Судя по этому письму, – сказала старая дама, пристально глядя на племянника, – после вашего возвращения домой у вас с моей сестрой далеко не все шло гладко?

– Вот как? Не думал я, что госпожа Эсмонд станет писать вам об этом, сказал Джордж.

Баронесса достала огромные очки, и глаза, метавшие когда-то огненные взгляды и воспламенившие немало сердец, на минуту приковались к письму; затем она протянула его Джорджу, и он прочел следующее:

«Ричмонд, Виргиния,

26 декабря 1766 года

Милостивая государыня и сестра! Спешу с благодарностью уведомить Вас, что письмо Вашей милости от 23 октября сего года доставлено мне нынче с пакетботом «Роза», и я незамедлительно отвечаю Вам в эти праздничные дни, кои должны были быть исполнены мира и благоволения для всех, однако мы, по воле неба, и в эти дни несем наше бремя земных печалей и тревог. Мое ответное послание доставит Вам мой старший сын – мистер Джордж Эсмонд-Уорингтон, самым чудесным образом возвратившийся к нам из Долины Теней (о чем уже был уведомлен в предыдущих письмах мой бедный Генри) и пожелавший, не без моего на то согласия, посетить Европу, хотя он и пробыл с нами весьма недолго. Я очень опечалена тем, что судьбе было угодно, чтобы мой дражайший Гарри появился на родине, – я имею в виду в Англии, – так сказать, под чужой личиной и был представлен его величеству, всей моей родне и родне его отца в качестве наследника отцовского состояния, в то время как мой дорогой сын Джордж был жив, хотя мы и считали его умершим. Ах, сударыня! Какие муки разрывали сердце матери и брата в течение этих полутора лет его плена! Мой Гарри – нежнейшее существо из всех живущих на земле. Радость при виде мистера Эсмонда-Уорингтона, возвращенного к жизни, заставит его забыть о суетной мирской утрате постигшей его самого. Он не будет слишком страдать, оказавшись, – весьма относительно, конечно, – в положении бедняка. Самый великодушный из людей и самый покорный из сыновей, он охотно отдаст своему старшему брату наследство, которое досталось бы ему, если бы не случайность рождения и не чудесное спасение моего сына Джорджа, возвратившегося к нам по воле провидения.

Ваше благорасположение к моему дражайшему Гарри особенно дорого нам сейчас, когда его доля наследства, как младшего сына, становится ничтожной! Много лет назад нам представлялась весьма заманчивая возможность прочно укрепить его положение в наших краях; сейчас он был бы уже хозяином крупного поместья со значительным количеством негров-рабов и влиятельной фигурой в наших кругах, если бы в свое время посчитались с желанием матери и небольшое состояние, оставленное ему отцом и помещенное под скромные проценты в английские бумаги, было бы использовано для этого необычайно выгодного приобретения. Но юридические формальности и, как ни грустно мне в этом признаваться, сомнения, выраженные моим старшим сыном, одержали верх, и великолепный случай был упущен! Гарри убедится в том, что его личный доход тщательно сберегался и накапливался, – да будет его жизнь долгой, долгой и да принесут эти сбережения ему радость! И да благословит небо Вас, дорогая сестрица, за все то, что Ваша милость соблаговолит добавить к его небольшому капиталу! Как я заключила из Вашего письма, назначенное Гарри содержание не могло покрыть его расходов в том избранном обществе, в котором он вращался (а внук маркиза Эсмонда, уже почти ставший его наследником, само собой разумеется, имеет право быть принят как равный в любом кругу английской знати), и посему, располагая некоторой суммой, давно предназначенной мной для моего дорогого дитяти, я доверила часть ее моему старшему сыну, искренне, надо отдать ему справедливость, привязанному к своему брату, и поручила ему распорядиться этими деньгами с наибольшей выгодой для Гарри».

– Эту сумму я употребил вчера на то, чтобы вызволить его из-под ареста, сударыня. Полагаю, что лучшее применение этим деньгам трудно было бы найти, – сказал Джордж, прервав чтение письма.

– Нет, сударь, я никак с этим не согласна! Почему было не купить ему офицерский чин или какое-нибудь поместье с неграми, если ему хочется пожить своим домом! – воскликнула старая дама. – Тем паче, что я имела намерение сама покрыть его долг.

– Вы позволите, надеюсь, сделать это за вас его брату. Я хочу, чтобы мне предоставлена была возможность быть в этом случае его банкиром и, рассматривая эту сумму как взятую в долг у матушки, выплатить ее моему дорогому Гарри.

– Вот как, сударь? Налейте-ка мне вина! Вы сумасбродный юноша! Читайте дальше и увидите, что именно так думает ваша маменька. Пью за ваше здоровье, племянник Джордж. Это неплохое бургундское. Ваш дед не любил бургундского. Он признавал только кларет, да и вообще пил мало.

Джордж снова взялся за письмо.

«Посланная мною сумма должна, мне кажется, с лихвой покрыть все расходы, которые мой бесценный Гарри мог себе позволить, находясь в заблуждении относительно своего истинного положения. Я была бы счастлива, если бы могла с такой же уверенностью положиться на благоразумие его старшего брата, как на моего Гарри! Но боюсь, что, даже побывав в плену, мистер Эсмонд-У. не научился истинно христианскому смирению, кое я всегда пыталась воспитать в своих детях. Если вам угодно будет дать ему прочесть эти строки, когда величественный океан разделит нас, – да хранит господь тех, кто пускается в открытое море на корабле! – он увидит, что благословение и молитвы любящей матери всегда и везде пребудут с обоими ее детьми и что любой мой поступок, любое мое желание, сколько бы мало ни был он склонен ему последовать, всегда продиктованы только одним – горячей заботой о благополучии моих дражайших сыновей».

Здесь большая клякса, словно на бумагу упала капля влаги, и какое-то слово как будто соскребли перочинным ножом.

– Ваша маменька хорошо умеет писать, Джордж. Должно быть, у вас с ней были кое-какие размолвки? – вкрадчиво спросила тетушка.

– Да, сударыня, и немало, – с грустью отвечал молодой человек. Последняя размолвка произошла у нас из-за денег – из-за выкупа, который я обещал старому поручику, помогавшему мне бежать. Я уже говорил вам, что он имел сожительницу – индианку, и она тоже помогла мне и была очень ко мне добра. Месяца через полтора после моего возвращения домой эта бедняжка появилась в Ричмонде; она проделала такой же путь через леса, как и я, и принесла мне один предмет, который Мюзо должен был мне прислать, ибо таков был наш с ним уговор, когда он согласился на мой побег. В Дюкен, как я узнал, назначили нового коменданта, вместе со значительным подкреплением для гарнизона, а против Мюзо было, по-видимому, выдвинуто обвинение в казнокрадстве, но его посланница не могла ничего объяснить толком. Так или иначе, его арестовали, он пытался бежать, но оказался не столь удачливым, как я, был ранен при попытке перебраться через крепостную стену и уже в тюрьме, лежа на смертном одре, нацарапал мне записку, в коей просил меня переслать ce que je savais [400] некоему нотариусу в Гавре для передачи родственникам в Нормандии; эту записку вместе с часами моего деда и доставила мне его индианка. Бедняжку наверняка скальпировали бы где-нибудь по дороге, если бы мой приятель охотник по прозвищу Серебряные Каблуки не помог ей добраться до меня. Но в нашем доме бедную женщину приняли крайне сурово. Ее еле пустили на порог. Я не стану распространяться о том, какие подозрения зародились на наш с ней счет. Несчастная стала напиваться, как только ей удавалось раздобыть хоть грош. Я распорядился, чтобы ей были предоставлены кров и пища, и она сделалась мишенью насмешек всех наших негров и предметом скандальных сплетен всех выживших из ума болтунов нашего городка. По счастью, губернатор оказался человеком здравомыслящим; я сумел с ним договориться и раздобыл для нее пропуск, дабы она могла вернуться к своим. Она очень горевала, расставаясь со мной, и это, разумеется, только укрепило злопыхателей в их подозрениях. Какой-то проповедник, говорят, обличал меня с кафедры. Еще одного молодчика мне пришлось отделать тростью. Кроме того, я выдержал жестокую ссору с госпожой Эсмонд из-за того, что настаивал на выплате наследникам Мюзо денег, которые обещал ему за мое освобождение из плена, и эта ссора не забылась и по сей день. Как видите, сплетни цветут пышным цветом и в самых отдаленных уголках земли, и в Новом Свете так же, как и в Старом.

– Я сама немало пострадала от них, мой милый, – скромно потупившись, произнесла госпожа де Бернштейн. – Наполни твою рюмку, дитя мое! Глоточек вишневой наливки никак тебе не повредит.

«Что же касается женитьбы моего дорогого Гарри, – писала дальше госпожа Эсмонд, – то хотя мне, по собственному печальному опыту, слишком хорошо известно, какие опасности подстерегают нас в юности, и хотя я готова любой ценой оградить от них моего мальчика и, разумеется, не могу не желать, чтобы он нашел себе супругу не менее знатного рода, чем наш, однако о браке с леди Марией Эсмонд не может быть и речи. Она почти одного возраста со мной, и, кроме того, мне известно, что мой брат Каслвуд очень мало оставил после себя своим дочерям. Мой Гарри – самый послушный сын, и я не сомневаюсь, что моего слова будет вполне достаточно, чтобы отклонить его от такого опрометчивого союза. Какие-то глупцы утверждали некогда, что я сама подумываю о втором браке и к тому же с человеком более низкого, нежели я, происхождения. О нет! Я знаю свой долг перед детьми. Судьба мистера Эсмонда-Уорингтона, наследующего после меня это поместье, полностью обеспечена. Теперь мой долг позаботиться о его менее удачливом младшем брате, и так как я плохо переношу одиночество, пусть он не слишком медлит и поскорее возвращается к нежно любящей его матери.

Мое сердце преисполнено самой горячей признательности за те слова, которые Вы, Ваша милость, почли возможным сказать о моем Гарри. И в самом деле, он такой сын, какого только может пожелать себе любая мать, А год, проведенный в Европе, придал ему ту утонченность и лоск, которых он не мог бы приобрести в нашей скромной Виргинии. Мистер Стэк – один из наших бесценных духовных пастырей в Ричмонде – получил письмо от мистера Уорда, который был воспитателем моего дорогого мальчика в детстве. Мистер Уорд знаком с леди Уорингтон и ее превосходным семейством, и он сообщает, что мой Гарри в последнее время часто бывал в доме у этих своих родственников. Мне очень отрадно знать, что мой мальчик имеет счастье находиться в обществе своей доброй тетушки. Пусть же он следует ее советам и прислушивается к голосу тех, кто истинно желает ему добра! Прощайте, высокочтимая сударыня и сестра! От всей глубины материнского сердца приношу Вам благодарность за Вашу доброту к моему мальчику. Мы долгое время были отторгнуты друг от друга, так пусть эти узы добра сближают нас все больше и больше. Благодарю Вас также и за Ваши слова о моем дорогом отце. Да, без сомнения, он был один из лучших людей на свете! Я знаю, что и он тоже благодарен Вам за любовь к одному из его внуков, а дочь его остается всегда покорной слугой Вашей милости и исполненной признательности сестрой,

Рэйчел Эсмонд-Уорингтон,

P. S.

Я посылаю письмо также и леди Марии, но не вижу необходимости ставить в известность ее или моего дорогого Гарри о том, что его мать, а быть может, и Ваша милость рассчитывают несколько увеличить его небольшое состояние. Этот брак невозможен со всех точек зрения».

– Письмо моей матери не содержит ничего для меня нового, сударыня, сказал Джордж, откладывая письмо в сторону. – Я всегда знал, что Гарри любимый сын госпожи Эсмонд, как он того и заслуживает. У него множество достоинств, которыми я, к несчастью, не обладаю. У него более красивая внешность…

– Ну, нет, в этом вы ему не уступите, – сказала старая дама, бросив на него лукавый взгляд. – И если б не ваши каштановые, а его белокурые волосы, вас бы и не отличить друг от друга.

Мистер Джордж поклонился, и легкий румянец окрасил его бледные щеки.

– У него нрав легкий, а у меня угрюмый, – продолжал он. – Гарри всегда весел, а я скорей наоборот. Он знает секрет привлекать к себе все сердца, а мой удел иметь очень немногих друзей.

– У вас с моей сестрицей было несколько маленьких стычек, – сказала баронесса. – Такие стычки, помнится, постоянно происходили прежде и в нашей семье, и если моя сестрица пошла в нашу матушку…

– Моя мать никогда не называла ее иначе, как сущим ангелом, – поспешно возразил Джордж.

– Ах, так всегда говорят о тех, кого уже нет в живых! – воскликнула баронесса. – Да, Рэйчел Каслвуд, если хотите, была ангелом… во всяком случае, так считал ваш дед. Но позвольте мне сказать вам, сударь, что ангелы порой не слишком commodes a vivre [401] . Возможно, им трудно жить среди нас, грешных, и дышать одним с нами воздухом. Моя дорогая маменька была столь совершенна, что никак не могла простить мне моих несовершенств. О, боже, как она угнетала меня этим своим ангельским видом!

Джордж опустил глаза и невольно вспомнил свою невеселую юность. Ему совсем не хотелось открывать семейные тайны этой любопытной и циничной светской старухе, которая, однако, невзирая на его молчаливую сдержанность, словно бы читала его мысли.

– Я вполне понимаю вас, сударь, хотя вы и держите язык за зубами, сказала баронесса. – Проповедь с утра, проповедь на сон грядущий и две-три проповеди в воскресный день – вот и все, что требуется, чтобы прослыть высоконравственным человеком в глазах людей; всякое развлечение греховно; все мы, светские люди, подлежим отлучению от церкви; танцы – мерзкая разнузданность; посещать театры – как можно! Игра в карты – прямой путь к погибели. Да разве это жизнь? Бог мой, разве это жизнь?

– Мы могли играть в карты в любой вечер, стоило нам только захотеть, улыбаясь, сказал Джордж. – А мой дед так любил Шекспира, что и матушка ни слова не смела сказать в его осуждение.

– Да, помню. Он знал целые страницы наизусть, хотя, на мой взгляд, мистер Конгрив писал куда лучше. И потом, еще этот ужасный скучнейший Мильтон, – ваш дед и мистер Аддисон всегда зачем-то делали вид, будто они его обожают! – вскричала старая дама, постукивая веером.

– Если ваша милость не жалует Шекспира, то вы сойдетесь с моей матушкой, ибо она тоже совершенно к нему равнодушна, – сказал Джордж. – И, право, мне кажется, что вы не совсем к ней справедливы. Любому бедняку она готова помочь; любому больному она…

– Ну еще бы! Она, конечно, тут как тут со своими ужасными слабительными и пилюлями! – прервала его баронесса. – В точности как моя маменька!

– Но она по мере сил старается вылечить их! Она исполняет свой долг так, как понимает его, и хочет только добра.

– Я не порицаю вас, сударь, за то, что вы исполняете ваш долг и остаетесь при своем мнении относительно госпожи Эсмонд, – сказала старая дама. – Но, во всяком случае, в одном вопросе мы все трое, безусловно, сходимся: этому нелепому браку необходимо помешать. Вам известен возраст Марии? Я могу сообщить вам это, хотя она и вырвала титульный лист из нашей фамильной библии в Каслвуде.

– Моя матушка хорошо помнит возраст своей кузины, и разница в летах между нею и моим бедным братом приводит ее в отчаяние. И в самом деле, женщине ее возраста, выросшей в городе, привыкшей к лондонским развлечениям, к роскоши, жизнь в нашем виргинском поместье покажется крайне унылой. К тому же и дом там, в сущности, Гарри не принадлежит. Видит бог, он там всегда желанный гость, более желанный, быть может, чем я, законный наследник поместья, однако, как я уже ему говорил, весьма сомнительно, чтобы его жене… чтобы ей понравилось у нас в колонии, – слегка покраснев, с запинкой произнес Джордж.

Старая дама резко рассмеялась.

– Ах, племянник Уорингтон, – сказала она, – вы можете говорить со мной без стеснения. Я не стану передавать наш разговор вашей маменьке. Будто я не знаю, что у нее нрав крутой и она любит поставить на своем. Гарри тоже держал язык за зубами, однако, даже не будучи особым прозорливцем, можно догадаться, кто у вас там верховодит в доме и какую жизнь устроила вам моя сестрица. Я так люблю мою племянницу, нашу дорогую леди Молли, что была бы очень рада, если бы она годика два-три пожила в Виргинии под властью вашей маменьки. Вы, кажется, смущены, сударь? Да, Гарри сказал мне все же вполне достаточно, чтобы я поняла, кто заправляет всем в вашей семье.

– Сударыня, – улыбаясь, сказал Джордж, – я могу добавить только одно: не позавидуешь той женщине, которая войдет в наш дом против воли моей матушки, и моему бедному брату это слишком хорошо известно.

– Как? Вы уже обсуждали это с ним? Вижу, что обсуждали! И это глупое дитя считает, что долг чести обязывает его… Ну, разумеется, он так считает, бедный ребенок!

– Он говорит, что леди Мария вела себя необычайно благородно по отношению к нему. Когда он был в заключении, она отнесла ему все свои драгоценности и безделушки и все деньги, до последней гинеи. Этот поступок так его растрогал, что теперь он считает себя связанным с ней еще более крепкими узами. Но должен признаться, что брат, по-видимому, сильнее ощущает узы долга, чем узы любви… Сейчас, по крайней мере, его чувства таковы.

– Мой дорогой, – вскричала госпожа Бернштейн, – разве вы не понимаете, что Мария принесла грошовые безделушки и полдюжины гиней мистеру Эсмонду, наследнику обширного поместья в Виргинии, а не младшему сыну, который, в сущности, нищ и только что промотал все свое состояние до последнего шиллинга? Клянусь честью дворянки, что я, зная упрямство Гарри и понимая размеры несчастья, которое он готов на себя навлечь, пыталась путем подкупа заставить Марию порвать с ним и потерпела фиаско только потому, что не могла предложить достаточно крупную сумму! Когда он находился в заключении, я послала к нему моего стряпчего с приказом немедленно покрыть его долги, если он согласится расстаться с Марией, но Мария опередила меня, и после этого Гарри решил, что он не может отступиться от своего нелепого обещания. А теперь позвольте мне рассказать вам, что тут произошло за этот месяц!

И старая дама со всеми подробностями изложила уже известную нам историю, не скупясь на циничные выражения, что было довольно обычно в те времена, когда в высшем свете даже самые утонченные дамы позволяли себе называть вещи теми именами, которые никто из нас не рискнет ныне произнести в обществе. И должен сказать, что это к лучшему. Возможно, что мы не более добродетельны, но как-то больше уважаем приличия; быть может, мы не стали чище, но, несомненно, стали чистоплотнее.

Госпожа Бернштейн говорила так долго, так много и так умно, что осталась очень довольна собой и своим слушателем, и, отдавая себя в руки камеристки, перед тем как отойти ко сну, сообщила ей, что изменила свое мнение о старшем племяннике: мистер Джордж весьма недурен собой, явно умнее бедняжки Гарри (которого, что греха таить, господь не наделил большим разумом) и у него чрезвычайно bel air [402] , этакая меланхоличность… и какое-то особенное благородство и достоинство, je ne sais quoi [403] , и все это так живо напомнило ей полковника… Бретт слышала от нее когда-нибудь о полковнике? Десятки раз, конечно. И баронесса тут же рассказала Бретт о полковнике еще раз.

Тем временем ее новый фаворит был, по-видимому, далеко не в таком восторге от своей тетушки, как она от него. Какую странную картину жизни и нравов нарисовала старая дама своему изумленному племяннику! Как высмеивала она все и вся! В каком беспощадном свете показала свое семейство и заодно, невольно, самое себя! Какими себялюбцами, погрязшими – от колыбели до заката дней – в унылом беспутстве и приевшихся удовольствиях, изобразила всех до единого! Какие низменные открылись цели! Какая бешеная алчность в борьбе за самую ничтожную добычу! Какое убогое честолюбие!

«И это наследники благородного рода? – думал Джордж, за полночь возвращаясь от тетушки и проходя мимо домов, где у подъездов при свете догорающих факелов зевали носильщики портшезов, поджидая светских гуляк своих хозяев-полуночников. – И это носители доблестных имен, гордые хранители чести своих предков? Или те при жизни были не лучше этих? Все ветви нашего родословного древа украшены благородными гербами, и титулы наши мы получили задолго до Вильгельма Завоевателя и крестовых походов. Как же поступал рыцарь в старину, узрев друга в беде? Разве он поворачивался к нему спиной? Бросал ли он на произвол судьбы соблазненную им беззащитную девушку? Принимая у себя в доме юного родственника, старался ли вельможа в те давно прошедшие времена обыграть его в кости и сбывали ли в старину рыцари негодных лошадей обманом? Возможно ли, что эта коварная светская женщина, какой описывает ее моя тетушка, заманила бедного Гарри в ловушку, что слезы ее притворны и она откажется от него, лишь только обнаружит, что он беден? Не лучше ли нам поскорее упаковать наши сундуки и занять каюту на первом же корабле, отплывающем в Америку?» Вот какие мысли бродили в голове у Джорджа, когда Гамбо, зевая, со свечой в руке отворил ему дверь и он увидел Гарри, дремлющего у угасающего камина, а на столе возле него – кучку пепла, выбитого из трубки.

Гарри приподнялся, открыл затуманенные дремотой глаза, и они сразу засветились радостью при виде его дорогого Джорджа. Рассмеявшись весело, как мальчишка, он обнял брата.

– Ну, вот, слава тебе господи, ты здесь, цел и невредим! – сказал он. А я сейчас видел тебя во сне, Джордж, – мне снилось, будто мы отвечаем урок Уорду! Ты еще не забыл линейку, Джордж? Ого, да, никак, уже три часа, будь я проклят! Где это вы изволили шататься, мистер Джордж? Ты ужинал? Я ужинал в кофейне Уайта, но теперь уже проголодался снова. Я не играл в карты, сударь, – нет, нет; это развлечение не для младших братьев! И милорд Марч уплатил мне свой долг – пятьдесят фунтов. Я ставил на лошадь герцога Гамильтона против его лошади! Сегодня утром они оба участвовали в скачках в Ньюмаркете, и милорд проиграл, потому что ему не хватило веса, и уплатил мне проигрыш, хотя и рычал при этом, как медведь. Давай выкурим трубочку, Джордж! Ну хоть одну!

И, покурив, молодые люди отправились на покой, а я, со своей стороны, желаю им приятного сна, ибо, право же, это очень приятно и радостно – видеть братьев, которые любят друг друга.

Глава LV. Братья беседуют

Само собой разумеется, что наши молодые люди потолковали между собой о доме, и обо всех домочадцах, и о том, как там идут дела, и каждый поведал другому во всех подробностях, что с ним произошло за время их разлуки. А как собаки, а как поживает мистер Демпстер, и старый Натан, и все прочие? В добром ли здравии Маунтин? А Фанни уже, верно, совсем взрослая девушка, и притом хорошенькая? Так, значит, дочка пастора Бродбента обручилась с Томом Бейкером из Саванны и они собираются поселиться в Джорджии! Гарри признался, что было время, когда он сам вздыхал по дочке пастора Бродбента, и посему распил немало крепких напитков с ее отцом и проиграл ему довольно много денег в карты, дабы иметь предлог находиться в обществе этой девушки. Однако госпожа Эсмонд никогда бы не потерпела, чтобы, упаси господи, он снизошел до Полли Бродбент. Итак, значит, жена полковника Джорджа Вашингтона оказалась очень приятной, добродушной и привлекательной женщиной, да к тому же состоятельной? Полковник привез ее в Ричмонд и нанес официальный визит госпоже Эсмонд? Джордж с большим юмором описал необычайно церемонную встречу этих двух дам и убийственную вежливость, с которой его мать принимала жену мистера Вашингтона. «Пустое, мой дорогой Джордж, – сказала миссис Маунтин. Хотя полковник и женился на другой, а все-таки я помню, как двум хорошо мне знакомым молодым людям грозила участь приобрести отчима ростом в шесть футов два дюйма».

Но ведь это Маунтин, – у нее всегда на уме свадьбы! Стоит только молодому человеку и девушке сесть вдвоем за карты или за чайный столик, как ей уже мнится, что они связаны нерасторжимыми узами. И, конечно, это она глупая болтушка – распустила слухи насчет несчастной индианки. Однако госпожа Эсмонд беспощадно высмеяла его преподобие Стэка, когда он заявился к ней с этими сплетнями, и сказала: «С таким же успехом я могу поверить, что мистер Эсмонд украл серебряные ложечки или надумал жениться на негритянке-судомойке». Но хотя госпожа Эсмонд с презрением отвергла выдвинутое против бедняжки Лани обвинение, и даже благодарила ее за проявленную ею заботу о Джордже во время его болезни, тем не менее она столь высокомерно держала себя с этой несчастной, что та затаилась в людской и пыталась утопить свою тоску в вине. Словом, два месяца, проведенных Джорджем дома, выглядели в его описании довольно безрадостно.

– Право первородства принадлежит мне, Гарри, – сказал он, – но любимчиком остаешься ты, и да поможет мне бог! И наша матушка, сдается мне, даже имеет на меня зуб за это. Как посмел я совершить этот pas [404] – опередить вашу милость при появлении на свет! Будь ты старшим сыном, к твоим услугам был бы лучший винный погреб и лучшая кобыла и ты, несомненно, сделался бы самым популярным человеком во всей округе, в то время как я совершенно не умею располагать к себе людей и даже отпугиваю их своим угрюмым видом; я должен был бы родиться вторым и стать стряпчим или отправиться в Англию, завершить там свое образование, возвратиться на родину пастором и читать благодарственные молитвы за столом вашей милости. Распалась связь времен. Почто же я скрепить ее рожден!

– Да ты, никак, говоришь стихами, Джордж! Ей-же-ей, ты говоришь стихами! – воскликнул Гарри.

– Боюсь, мой милый, что эти стихи уже произнес до меня кто-то другой, с улыбкой отвечал Джордж.

– Ну да, это из какой-нибудь твоей книжки. Честное слово, мне кажется, ты прочел все книги на свете до единой! – заявил Гарри и тут же рассказал брату, как ему довелось увидеть двух писателей в Танбридже и как он снял перед ними шляпу. – Не потому, что я так уж люблю их книги, – для этого я, пожалуй, недостаточно умен. Но я вдруг вспомнил, как мой дорогой старина Джордж не раз говорил мне про них, – сказал Гарри дрогнувшим голосом, – вот почему мне было так приятно увидеть этих господ. Ах, братец, это прямо как в сказке – вот гляжу на тебя, и не верится, что это ты. Как подумаю, что нож кровожадного индейца был занесен над головой моего Джорджа! Хотелось бы мне отблагодарить чем-нибудь мосье де Флорака, который спас тебе жизнь… да только нет у меня ничего, кроме моих золотых пряжек для панталон, а они стоят не больше двух гиней.

– Ты имеешь ровно половину того, что имею я, друг мой, и мы разделим все поровну, как только я расплачусь с французом, – сказал Джордж.

Тут Гарри, не зная, как выразить свою пылкую радость и любовь к брату, разразился не только словами благодарности, но начал клясться, что нет и не было на земле второго такого брата, как его Джордж. Все эти дни после возвращения брата он не сводил со своего Джорджа глаз; когда они сидели вместе за столом, он вдруг откладывал в сторону нож, или вилку, или газету и заливался беспричинным смехом от переполнявшей его радости. Прогуливаясь с Джорджем в Хайд-парке или по Пэл-Мэл, он поглядывал вокруг, как бы говоря: «Взгляните, господа! Это он. Это мой брат, который был мертв, а теперь воскрес! Может ли хоть один человек во всем христианском мире похвалиться таким братом, как мой?»

И, конечно, Гарри тоже считал, что Джордж должен выплатить наследникам Мюзо обещанный выкуп. Это обещание было причиной многих неприятностей, которые Джорджу пришлось претерпеть в отчем доме. Мюзо умер, – с большой горячностью и немалым раздражением твердила госпожа Эсмонд, – и, следовательно, сделка сама собой распалась, и сын ее свободен от данного им слова. К тому же человек этот, если на то пошло, был мошенник. Она не желает вознаграждать беззаконие. Мистер Эсмонд получил небольшое независимое состояние после смерти своего отца и может промотать его, если ему угодно. Он ужа совершеннолетний, и деньги находятся в его распоряжении, но она не желает потакать подобной расточительности. Подумать только: подарить двенадцать тысяч ливров кучке каких-то крестьян в Нормандии (которые, кстати сказать, находятся с нами в состоянии войны), чтобы все эти деньги перешли, в чем можно не сомневаться, в карманы католических попов и папы Римского. Нет, она не может поощрять столь богопротивных поступков, и если Джордж хочет бросить на ветер отцовские деньги (кстати, надо заметить, что прежде он никогда не проявлял такого безрассудства и решительно отказывался истратить хоть пенни, когда этого требовали интересы Гарри!), повторяю, если он хочет бросить их на ветер, почему бы не отдать их тому, кто одной с ним плоти и крови, почему бы не отдать их бедному Гарри, столь внезапно лишившемуся наследства, вместо того чтобы оделять ими кучку французских крестьян, околпаченных попами-католиками?

Этот спор между матерью и сыном бушевал в течение всех последних дней, проведенных Джорджем дома. Он так и остался неразрешенным. В день отъезда Джорджа госпожа Эсмонд после бессонной ночи подошла утром к постели сына и спросила, по-прежнему ли упорствует он в своем намерении пустить по ветру доставшиеся ему от отца деньги. Растерянный, огорченный до глубины души, Джордж отвечал, что он дал слово и должен поступить так, как повелевает ему честь. Мать сказала, что будет молить господа, дабы он смягчил его черствое сердце, а ей дал силы нести свой тяжкий крест. Она так и осталась в памяти Джорджа: бледное лицо, сухие воспаленные глаза. Помедлив еще секунду у его постели, она повернулась и вышла из комнаты.

– Где обучился ты искусству привлекать к себе все сердца, Гарри? продолжал Джордж. – И как это у тебя получается, что все сразу становятся твоими друзьями? Преподай мне хотя бы несколько уроков, как завоевывать популярность. Впрочем, нет, едва ли я ими воспользуюсь. Когда мне становится известно, что я кое-кому не по душе, меня это не гневит, а скорее доставляет удовольствие. Поначалу мистер Эсмонд-Уорингтон – единственный спасшийся из плена после разгрома армии Брэддока, тяжело раненный, претерпевший уйму злоключений и невзгод, стал на какой-то срок всеобщим любимцем в своем родном городке Ричмонде и был обласкан и на официальных приемах, и в частных домах. Священник посвятил моему чудесному избавлению проповедь, соседи приезжали засвидетельствовать свое почтение спасенному из плена; закладывался семейный экипаж, и мы с госпожой Эсмонд отправлялись отдавать визиты. Мне кажется, какие-то славные малютки были даже не прочь поймать меня в сети. Однако матушка сразу это пресекла, отпугнув всех своим необычайным высокомерием, и моя популярность уже начала идти не убыль еще до того, как произошло некое событие, нанесшее ей роковой удар. Для общества наших офицеров мне не хватало веселости и легкомыслия, к тому же я не испытывал пристрастия к их пирушкам, игре в кости и сквернословию. Саркастический склад моего ума не нравился дамам. На меня же их чаепития со злословием действовали не менее отупляюще, чем похвальба мужчин и вечные их разговоры о лошадях. Не могу тебе передать, Гарри, как одиноко было мне там среди всех этих сплетен и вздорных перебранок, и я не раз с сожалением вспоминал свой плен, где так свободно текли мои думы в одиночестве и тишине. Должно быть, я слишком замкнут. Я могу делиться своими мыслями лишь с очень немногими людьми. С другими же я молчу. Когда мы с тобой оба жили дома, ты один болтал за столом и время от времени вызывал улыбку на устах матушки. Когда же мы с ней оставались наедине, нам не о чем было говорить, разве что между нами возникал спор по правовым или богословским вопросам.

Словом, мужчины решили, что я чересчур чванлив и собеседник скучный (и были, мне кажется, правы), а дамы нашли, что я слишком холоден и насмешлив; они никак не могли решить, когда я шучу, а когда говорю всерьез, и, по-видимому, единодушно пришли к заключению, что я малоприятный господин; с появлением же бедняжки Лани моя репутация погибла окончательно. Ну и аттестовали же они меня тут, друг мой! – разгорячась, воскликнул Джордж. – И хорошенькую устроили мне жизнь, после того как злополучная посланница Мюзо появилась в нашем городе! Мальчишки принимались улюлюкать, стоило этой бедняжке показаться на улице; дамы при встрече со мной, небрежно присев, спешили перейти на другую сторону улицы. Наш дражайший духовный пастырь путешествовал от одного чайного стола к другому и громил соблазн и чудовищную распущенность, в которую впадают молодые люди в католических странах, откуда они потом привозят эту заразу на родину. Появление бедной индианки в нашем доме через несколько недель после моего возвращения объясняли тем, что между нами существовал сговор, а наиболее осведомленные утверждали даже, что она ждала на другом берегу реки, пока я не подам ей сигнала присоединиться ко мне в Ричмонде. В кофейнях офицеры поддразнивали меня и отпускали неуклюжие шутки по адресу моей избранницы. О да, наше общество отличается высоким христианским милосердием! Я был взбешен и уже подумывал отправиться в Каслвуд и поселиться там в полном одиночестве – ибо наша матушка находит пребывание там крайне скучным и черпает отраду только в проповедях милейшего мистера Слэка, – но тут до нас долетела весть о том, что и тебе не повезло с одной дамой, и, к обоюдному, как мне кажется, удовольствию, возник предлог для моей поездки в Европу.

– Попадись мне только кто-нибудь из этих мерзавцев, которые осмелились сказать о тебе дурное слово, я им все их поганые кости переломаю! – загремел Гарри, стремительно расхаживая из угла в угол.

– Мне пришлось примерно таким же способом вправить мозги Бобу Клабберу.

– Как? Этому подлому, трусливому, угодливому сплетнику, который вечно обивает пороги милорда в Гринуэй-Корт и живет за счет всех джентльменов в округе? Если ты задал ему жару, Джордж, то, надеюсь, сделал это по всем правилам?

– Нас заставили дать обещание не нарушать спокойствия и порядка, и тогда я предложил ему отправиться в Мэриленд и там решить наш спор, после чего добрые соотечественники немедленно заявили, что, поскольку я проявил неуважение к седьмой заповеди, мне ничего не стоит нарушить и шестую. В общем, мой милый Гарри, я\' будучи не более повинен во всех этих грехах, чем, скажем, ты, оставил после себя такую худую славу, что хуже некуда.

Ах, какой великолепный случай извлечь мораль! О, если бы только уважаемый читатель и его покорный слуга могли знать всю ту ложь и клевету, которая была сказана о каждом из нас с той минуты, как мы достигли совершеннолетия, изложить это все на бумаге и составить книгу и опубликовать ее, снабдив иллюстрациями, какое страшное и увлекательное чтение явил бы собой такой роман! Ведь миру известно о нас не только решительно все, но и куда, куда больше. Еще не так давно добрый почтальон доставил мне газету, содержащую ценнейший критический материал, где говорилось: «Автор утверждает, что он родился в таком-то году. Это ложь. Год его рождения такой-то». Критику это известно лучше. Ну, само собой разумеется, как же ему не знать лучше! Другой критик (оба они происходят из страны, давшей жизнь Маллигану) следующим образом предостерегает одного из своих друзей: «Только не говори с ним о Новом Южном Уэльсе. У него там брат, чье имя никогда не упоминается в его семье». Впрочем, тема эта слишком высока и обширна, чтобы обсудить ее в одном абзаце. Я напишу статью, или давайте привлечем к этому une societe de gens de lettres [405] и создадим серию биографий: «История жизни различных джентльменов, рассказанная их ближайшими друзьями, с которыми они не имели чести быть знакомыми».

После того как Джордж поведал о своих подвигах и испытаниях, Гарри, естественно, не мог не открыть душу старшему брату и дал ему полный отчет о состоянии своих личных дел. Он вывел на чистую воду всех членов семейства Каслвуд, начав с милорда, – и не за то, что тот обыграл его в карты, ибо Гарри, сам игрок, готов был платить, проиграв, и брать деньги, выиграв, – а за то, что он бессердечно отказался помочь капеллану в тяжелую минуту и под лживым предлогом отослал его пи с чем; мнение о мистере Уилле сложилось у Гарри в результате известной истории с лошадью, после чего он без стеснения оставил наглядную оценку поведения этого джентльмена на его носу и под глазами; о графине и леди Фанни Гарри отозвался в более сдержанных, по также не слишком хвалебных выражениях. Об этих дамах ходят самые различные слухи. Графиня – старая кошка – не выпускает из рук карт. Леди Фанни – отчаянная кокетка.

Откуда это ему известно? О, он слышал много кое-чего от одной особы, чрезвычайно близко с ними знакомой. Короче говоря, в дни, когда он пользовался доверием леди Марии, она, не чинясь, сообщала кузену немало забавных историй о своей мачехе и о своей сводной сестре – историй, далеко не лестных для этих дам.

Что же касается самой леди Марии, тут наш герой проявил самую горячую и стойкую преданность.

– Возможно, что я поступаю неблагоразумно. Я не стану этого отрицать, Джордж. Возможно, что я дурак. Я сам так думаю. Я знаю, что матушка и Мария никогда не сойдутся характерами, и дома начнется что-то ужасное. Ну что ж! Мы можем жить отдельно. Наше поместье достаточно обширно, чтобы мы могли избежать ссор, и я логу поселиться где угодно – не обязательно в Ричмонде или Каслвуде. А ты, вступив во владение, уделишь мне какую-нибудь малость… И, во всяком случае, матушка сдаст мне в аренду кусок земли и не потребует высокой платы… А может быть, из меня получится образцовый фермер или управляющий? Я не могу, да и не желаю разлучаться с Марией. Она проявила столько благородства по отношению ко мне, что я буду последним негодяем, если откажусь от нее. Подумать только – принесла мне все, до самой последней безделушки, – милое, великодушное создание! Все, все, до последней монетки высыпала мне на колени и… и… Да хранит ее бог! – Тут Гарри смахнул рукавом слезу, топнул ногой и добавил: – Нет, братец, я не расстанусь с ней, даже если бы меня за это сделали завтра губернатором Виргинии, и мой дорогой Джордж никогда, я уверен, не посоветует мне поступить так.

– Меня прислали сюда, чтобы дать тебе именно такой совет, – отвечал Джордж. – Меня прислали сюда, чтобы я разрушил этот союз, если только смогу, и, признаться, более неудачного брака я себе даже вообразить не могу. И все же я не стану советовать тебе нарушить данное тобою слово, мой мальчик.

– Я знал, что ты так скажешь! Что сделано, то сделано, Джордж. Что посеешь, то и пожнешь, – уныло сказал мистер Гарри.

К такому решению пришли эти двое достойных молодых людей, обсудив любовные дела мистера Гарри. Однако, потолковав с тетушкой и получив более полное представление о своих родственниках из сообщений, сделанных ему этой проницательной старой светской дамой, Джордж, отличавшийся скептическим складом ума, проникся недоверием не только к братьям и сестре леди Марии, но и к ней самой, и теперь помолвка Гарри внушала ему все больше сомнений и тревог. Что привлекло Марию к Гарри – его богатство или его молодость и красота? Насколько близки к истине истории, которые рассказывала про нее тетушка Бернштейн? Конечно, он не может посоветовать Гарри нарушить слово, однако надо постараться и придумать какой-то способ подвергнуть испытанию привязанность Марии к брату. Этим решением Джорджа и следует объяснить его не слишком благожелательное на первый взгляд поведение в последующие дни.

Глава LVI. Ариадна

Милорду Каслвуду принадлежал дом на Кенсингтон-сквер, достаточно вместительный, чтобы в нем могли расположиться все члены его благородного семейства, и находящийся притом в удобной близости от дворца, где они несли службу во время пребывания там его величества. Миледи устраивала приемы и карточные вечера для тех, кто готов был на них прибыть, однако сто лет тому назад путь от Лондона до Кенсингтона был совсем не близким, и Джордж Селвин, например, заявил, что он боится подвергнуться ночному ограблению; имел ли он в виду разбойников в масках или нарумяненных дам за карточным столом – сие нам неведомо.

На другой день после того, как Гарри снова появился в кофейне Уайта, все его почтенные родственники собрались в полдень за завтраком в столовой, и даже мистер Уилл восседал на своем месте, ибо ему предстояло нести дежурство во дворце лишь после обеда.

Первыми к своим чашкам шоколада явились дамы; к ним присоединился мистер Уилл в придворном мундире; последним неспешно спустился к столу сам милорд в шлафроке и ночном колпаке, еще без парика. И тут за столом мистер Уилл преподнес им новость: накануне вечером он ужинал в «Звезде и Подвязке» в компании молодых людей, которые слышали все это собственными ушами в кофейне Уайта и видели все это собственными глазами в Раниле.

– Все это видели и все это слышали? А что же именно? – спросил глава семейства, берясь за «Дейли адвертайзер».

– Спросите Марию! – промолвила леди Фанни.

Милорд повернулся к своей сестре, которая сидела за столом бледная как мел, с торжественным и скорбным выражением лица.

– Очередная милая и любезная выдумка нашего Уилла, – отвечала Мария.

– Нет! – вскричал Уилл, подкрепив это градом своих излюбленных крепких словечек. – Никакая не выдумка! Том Клейпул из Норфолка видел их обоих в Раниле, а Джек Моррис пришел от Уайта, где он слышал всю эту историю от самого Гарри Уорингтона. И, черт побери, я очень рад! – загремел Уилл, хлопнув ладонью по столу. – Вот вам ваш Юный Счастливец, вот вам ваш Виргинский Принц, с которым вы, ваше сиятельство, столько носились! А он-то, оказывается, всего-навсего младший сын! Ну, что вы на это скажете?

– Старший брат, следовательно, не умер? – спросил милорд.

– Не больше умер, чем вы сами. Никогда и не умирал. Ручаюсь, что у них был просто сговор.

– Мистер Уорингтон не способен на такое двуличие! – воскликнула Мария.

– Надеюсь, вы согласитесь с тем, что я никогда не поощряла этого молодого человека, – заявила миледи. – Да и Фанни тоже. Нет, только не мы!

– Этот малый – просто нищий, – продолжал Уилл. – Он, верно, не в состоянии даже уплатить за кафтан, который у него на плечах. И я очень этому рад, потому что терпеть его не могу, будь он проклят!

– Ну, ты смотришь на него слишком косо, особенно после того, как он слегка подпортил тебе глаз, Уилл, – усмехнулся милорд. – Так, значит, бедный малый обрел брата и потерял имение! – Тут милорд обернулся к своей сестрице Марии, чей трагический вид, по-видимому, породил какие-то веселые воспоминания в юмористически настроенном братце, ибо, пристально поглядев на нее с минуту, он пронзительно расхохотался, отчего щеки бедняжки запылали, а из глаз брызнули слезы.

– Это бессовестно! Бессовестно! – всхлипнула она и уткнула лицо в носовой платок. Ее сводные брат и сестра переглянулись.

– Мы совершенно не в состоянии уяснить себе, что вы находите смешного в некоторых вещах, – с укором заметила графиня.

– А этого от вас и не требуется, – холодно ответствовал милорд. Мария, дорогая, приношу свои извинения, если я позволил себе сказать… если я позволил себе чем-то оскорбить твои чувства.

– Чем-то оскорбить! Вы ограбили этого бедного юношу, когда он был богат, и потешаетесь над ним теперь, когда он разорен! – сказала Мария, поднимаясь из-за стола и горящим взором окидывая своих родственников.

– Извини меня, дорогая сестрица, я потешался вовсе не над ним, – кротко возразил милорд.

– О, это не имеет ни малейшего значения, над кем или над чем вы потешаетесь, милорд! Вы отобрали у него все, что он мог отдать. Весь свет говорит, что вы обираете своих родственников. А после того как вы все у него отняли, вы еще смеетесь над его несчастьем! – И Мария прошелестела вон из комнаты, с вызовом поглядев на всех оставшихся.

– Теперь, когда горе моей сестры не будет служить нам помехой, расскажи-ка, Уилл, что же все-таки произошло или что тебе довелось слышать?

И Уилл с нескрываемым ликованием, с бесчисленными подробностями поведал о постигшей Гарри беде, изложив облетевшую весь Лондон историю о внезапном воскресении из мертвых Джорджа Уорингтона. Сообщение это огорчило лорда Каслвуда: Гарри – славный малый и пришелся ему по душе, разумеется, в той мере, в какой светские люди такого сорта способны испытывать симпатию друг к другу. Да, конечно, он играл с Гарри в карты и воспользовался своим преимуществом перед ним, а почему бы и нет? Почему бы ему не полакомиться этим сочным плодом, который, несомненно, сорвал бы кто-нибудь другой. «Если бы это было единственным пятном на моей совести, я мог бы чувствовать себя вполне спокойно!» – подумал милорд.

– Где же проживает этот мистер Джордж Уорингтон?

Уилл изъявил готовность провалиться в преисподнюю, если местопребывание этого господина ему известно или хоть в малейшей мере его интересует.

– Его следует пригласить к нам и принять с самым большим почетом, заявил милорд.

– Включая партию в пикет, надо полагать! – проворчал Уилл.

– А может, ты пригласишь его в свои конюшни и уговоришь купить одну из твоих чистокровных кляч, Уилл? – осведомился лорд Каслвуд. – Ты бы крепко обработал Гарри Уорингтона, но жульничал столь неуклюже, что он расквитался с тобой кулаками. А я настаиваю на том, чтобы моему кузену Уоринттону было оказано самое большое внимание.

– И чтобы вас, конечно, никто не беспокоил, когда вы с ним засядете за карты, милорд! – воскликнула леди Каслвуд.

– Я, сударыня, желаю только одного: чтобы с мистером Уорингтоном, так же как и со мной или любым членом нашего дражайшего семейства, соблюдались правила приличия, – в крайнем раздражения возразил лорд Каслвуд.

– Да поможет небо бедному юноше, если ваше сиятельство намерены оказать ему покровительство, – промолвила графиня, делая реверанс, и одному богу известно, как долго мог бы еще продлиться этот семейный диспут, если бы в эту минуту к дому не подкатил фаэтон, в котором восседали оба молодых виргинца.

Это был тот самый экипаж, который наш блудный сын приобрел в дни своего благоденствия. Он правил сам, рядом с ним сидел Джордж, а слуги-негры помещались сзади. Впрочем, Гарри готов был безропотно уступить брату вожжи и кнут, а заодно и весь экипаж.

– На что такому бедняге, как я, собственный выезд, Джордж? – смиренно сказал Гарри. – Кроме этого кафтана и кошелька, подаренного тетушкой, у меня ровным счетом ничего нет. Садясь и правь лошадьми, братец; мне тогда как-то легче будет на душе.

Джордж отвечал со смехом, что он не знает дороги, а Гарри она известна; что же касается экипажа, то он может принять только половину его, как уже принял половину братнина гардероба.

– Но уж если пополам, так все пополам; если ты делишься со мной своими кафтанами, так я должен разделить с тобой содержимое моих карманов, Гарри, иначе это будет нечестно!

И Гарри снова и снова клялся, что нет и не будет на всей земле второго такого брата, как его Джордж. И с каким же грохотом летел он по дороге, погоняя лошадей! И как он был доволен и горд, что везет такого брата! Они прибыли в Кенсингтон в отличнейшем расположении духа, и Гамбо обрушил такой град ударов на парадную дверь лорда Каслвуда, что самый дюжий ливрейный лакей Сент-Джеймского дворца был бы им посрамлен.

В комнате, куда были проведены молодые люди, находилась только леди Каслвуд и ее дочь леди Фанни. Уилл не выказал особого желания повстречаться с Гарри лицом к лицу, милорд был еще введет, и у Марии тоже имелись свои причины отсутствовать – до тех пор, по крайней мере, пока не высохнут слезы на глазах. Когда мы теперь, в наши дни, подкатываем в карете шестеркой к дому кого-либо из друзей, когда Джон докладывает о нас хозяевам, когда наконец мы вступаем в гостиную, с нашими лучшими шляпами в руках и с нашими лучшими воскресными улыбками на устах, приходит ли нам в голову, что наше вторжение прерывает семейную ссору? Что мы с притворными и жеманными улыбками ступаем по не остывшему еще пеплу семейного пожара? Что в то время, пока мы шествовали от парадной двери до гостиной, мистер Джонс, миссис Джонс и барышни Джонс успели перегруппироваться в небольшую семейную живую картину: одна из девиц с невинным видом переставляет цветы в вазе; другая склонилась над молитвенником; маменька с модной вышивкой в руках возлежит на софе, успев спрятать счета мясника и бакалейщика под подушку и высунуть из-под края платья кончик маленькой ножки, а честный Джонс, вместо того чтобы произнести: «Черт бы побрал этого Брауна, опять его принесла нелегкая», – дружелюбно простирает вам руку и, изобразив на лице радость, восклицает: «Браун, друг мой, рад вас видеть! Надеюсь, вы останетесь позавтракать с нами?» Итак, повторяю: разве не случалось нам становиться жертвами маленьких домашних хитростей и зрителями семейных комедий, разыгрываемых специально для нас? Так будем же благодарны не только лицам, но и маскам! Не только искреннему радушию, но и лицемерию, которое скрывает от нас неприятные нам истины! И пока я, к примеру сказать, эдак непринужденно болтаю с вами, какое, собственно, имеете вы, сударь мой, право знать, что на самом-то деле творится у меня в душе? Быть может, меня терзает подагра, или мой старший сын только что прислал мне из колледжа на тысячу фунтов неоплаченных счетов, или я еще не оправился от нападок «Неподкупного стража», доставленного мне по почте, или я из рук вон плохо пообедал остатками вчерашнего ужина, на который вас не пригласил, и тем не менее скрываю свои муки, натягиваю на лицо веселую улыбку и говорю: «Пришли пообедать с нами, чем бог послал, Браун, друг мой? Бетси! Прибор для мистера Брауна! Кушайте! Будьте как дома! Не обессудьте, чем богаты…» Я утверждаю, что этот обман – не что иное, как прекрасное самопожертвование, и что лицемерие – это истинная добродетель. Поверьте, если бы каждый из нас напрямик высказывал то, что у него на душе, жизнь в нашем обществе стала бы невыносима!

Как только слуга доложил о молодых виргинцах, леди Каслвуд поднялась им навстречу с самым непринужденным и приветливым видом.

– До нас уже дошли слухи, Гарри, об этих совершенно поразительных событиях, – сказала она, с подчеркнутым дружелюбием глядя на младшего брата. – Милорд Каслвуд только что во время завтрака сказал нам, что намерен сегодня же побывать у вас, мистер Уорингтон, а вы, кузен Гарри, поверьте, что наша любовь к вам никак не уменьшится оттого, что вы обеднели.

– Теперь мы получили возможность доказать вам, что любим вас не за ваши земли, Гарри, – подхватила вслед за маменькой леди Фанни.

– А будете ли вы любить меня, которому теперь достались эти земли? – с улыбкой спросил мистер Джордж, отвешивая поклон.

– О, кузен, мы будем любить вас за то, что вы так похожи на Гарри! отвечала находчивая леди Фанни.

Ах, кого, знающего свет, не приводила в восхищение та изумительная легкость, с какой знатные дамы то дают вам отставку, то дарят вас своим расположением? Обе дамы адресовались теперь почти исключительно к младшему брату. О, они были вполне учтивы и с мистером Джорджем, но уж к мистеру Гарри исполнены самой горячей любви; они были с ним непринужденно дружелюбны, ласковы и добры и нежно его журили: как мог он столько, столько, столько дней не посещать их!

– Лучше бы Гарри удовольствовался чашкой чая и партией в пикет с нами, чем проводить время кое с кем другим, – заметила леди Каслвуд. – Мы получаем удовольствие, выигрывая у вас на пакетик булавок, и большего нам не надобно. Но, к сожалению, молодые люди не понимают собственного блага.

– Теперь, когда у вас нет больше денег на настоящую игру, вы можете приходить и играть с нами, кузен! – воскликнула добросердечная леди Фанни, подняв кверху пальчик, – и ваше несчастье обернется счастьем для нас.

Джордж был озадачен. Прием, оказанный его брату, был совсем непохож на то, чего он ожидал. Каким вниманием окружили они младшего брата, какие комплименты ему расточают, невзирая на то, что у него нет ни гроша за душой! Быть может, люди все же не столь плохи, как их изображают? Говорят же, что даже самый черный из Сонма Черных Сил не столь страшен, как рисуют его иные.

Эта задушевная беседа велась минут двадцать, а затем появился милорд Каслвуд – уже в парике и при шпаге. Он очень любезно приветствовал обоих молодых людей, не отдавая предпочтения ни тому, ни другому.

– Раз судьбе было угодно, чтобы вы появились в нашем доме, – а я от всего сердца этому рад, – то можно только сожалеть, что это не произошло несколькими месяцами раньше! Тогда некая партия в пикет вероятнее всего не состоялась бы. Младший брат проявил бы тогда, вероятно, большее благоразумие.

– О да, разумеется, – сказал Гарри.

– Или некий его родственник – большую участливость. Однако боюсь, что страсть к игре у каждого из нас в крови. Я унаследовал ее от отца, и она сделала меня самым нищим из всех пэров Англии. Эти прелестные дамы, которых вы видите перед собой, тоже не являются исключением. Мой бедный брат Уилл несчастная жертва этой страсти, а я… что ж, то, что я выигрываю сегодня, то проигрываю завтра. Это просто ужасно, как свирепствует страсть к карточной игре у нас в Англии. Все банкноты, выигранные мною у нашего бедного кузена, тут же за одни сутки улетучились из моего кармана.

– Мне тоже, как и прочим людям нашего сословия, приходилось играть в карты, но чересчур много я еще никогда не проигрывал, да и, по правде говоря, так никогда к этому виду развлечений и не пристрастился, – промолвил мистер Уорингтон.

– Когда мы услышали, что милорд играл с Гарри, мы ужасно его бранили, воскликнули дамы.

– Но не будь меня, так кто-нибудь другой заполучил бы твои денежки, и ты сам это отлично понимаешь, кузен Гарри. Конечно, это утешение слабое, но все же ты должен им воспользоваться и быть рад, что эти деньги достались твоим друзьям, которые желают тебе добра, а не чужим людям, которым на все наплевать, лишь бы обобрать тебя как липку.

– Ну, если вам вырвали зуб, милорд, так его уже нет на месте, даже если вырвал ваш родной брат! – со смехом заметил Джордж. – А Гарри должен нести наказание за грехи и расплачиваться, как положено.

– А у меня и в мыслях ничего другого не было. Настоящий англичанин, проиграв, никогда не выдаст свою досаду, – сказал Гарри.

– Твою руку, кузен! Вот речь, достойная мужчины! – восхищенно вскричал милорд, а дамы обменялись улыбками.

– Я вижу, что моя сестра в Виргинии сумела воспитать своих сыновей истинными джентльменами! – восторженно подхватила леди Каслвуд.

– Право же, теперь, когда вы обеднели, вам не требуется быть еще любезнее, кузен Гарри, – сказала кузина Фанни. – Ах, маменька, когда он был Юным Счастливцем и Виргинским Принцем, мы не знали и половины его истинных достоинств. Вы как две капли воды похожи на него, кузен Джордж, но все же, право, не можете быть столь же милы, как ваш брат!

– Если я и Виргинский Принц, то, боюсь, Юным Счастливцем меня никак не назовешь, – без улыбки отвечал Джордж.

Тут Гарри начал было:

– Клянусь богом, он же самый лучший… – Но в эту минуту из верхних комнат долетели звуки клавикордов. Юноша смешался и покраснел, дамы улыбнулись.

– Это Мария играет, – сказала леди Каслвуд. – Давайте, кто пожелает, поднимемся к ней.

Дамы встали и направились к двери; Гарри, еще гуще покраснев, последовал за ними. Джордж хотел было тоже присоединиться к ним, но его остановил лорд Каслвуд.

– Нет, нет, если уж все дамы окружают вашего брата, – сказал милорд, то позвольте хотя бы мне воспользоваться приятной возможностью насладиться вашим обществом и побеседовать с вами. Я жажду услышать от вас рассказ о вашем пленении и избавлении из плена, кузен Джордж.

– О, нам бы тоже хотелось послушать! – вскричала одна из дам, приостановившись в нерешительности на пороге.

– Я человек жадный и не хочу делить это удовольствие ни с кем, – сказал лорд Каслвуд, бросив на нее суровый взгляд. И, проводив дам, он с учтивым поклоном затворил за ними дверь.

– Ваш брат, надо полагать, ознакомил вас с теми событиями, которые произошли с ним в этом доме, кузен Джордж? – спросил он.

– Да, включая и его ссору с мистером Уиллом и помолвку с леди Марией, с легким поклоном отвечал Джордж. – Не прогневайтесь на меня, милорд, если я скажу, что пребывание в вашем доме не принесло ему счастья.

– И никто не сожалеет об этом более горячо, чем я. Мой брат водит компанию с жокеями, конюхами и с самыми бесшабашными кутилами в городе, и мы с ним не слишком симпатизируем друг другу. Не будь мы так бедны, нам не следовало бы жить совместно. Этот дом принадлежал нашей бабке, которая затем уехала в Америку и вышла замуж за полковника Эсмонда. Многое из этой старинной мебели досталось нам от нее. – Джордж не без любопытства окинул взглядом гостиную с обшитыми панелью стенами. – Дом пришел в некоторый упадок за последние двадцать лет, хотя мы и были приближены ко двору и пожалованы титулом. Но несчастная страсть к игре всех нас доводит до разорения. В моем лице вы тоже видите злополучную жертву этого порока, и только гордость мешает мне продать себя и свой титул какой-нибудь roturiere [406] , как делают многие, менее щепетильные, представители нашей знати. Гордость – вот мой грех, дорогой кузен. Я всегда помню о своей родословной! – И милорд прижал руку к жабо, закинул ногу за ногу и устремил на своего кузена открытый, исполненный благородства взгляд.

Джордж Уорингтон по натуре своей был склонен верить всему, что ему говорят. Но, будучи хоть раз обманут или же обманувшись сам в своей оценке человека, он уже становился крайне недоверчив, и потому благородная речь милорда породила в его душе язвительную улыбку, хотя наружно он оставался вполне серьезен и не позволил ни единой иронической лотке прозвучать в его словах.

– У каждого из нас свои недостатки, милорд, а страсть к игре во все времена считалась простительной в нашем кругу. От всего сердца простив ее моему брату, я, разумеется, никак не могу взять на себя право стать судьей вашему сиятельству и могу только искренне пожелать, чтобы оба вы, играя, не проигрывали, а выигрывали!

– И я тоже желаю этого от всей души! – со вздохом сказал милорд. – Я заключаю из ваших слов, как велика ваша доброта, так же как и вага житейский опыт и знание света, которые, на мой взгляд, далеко не обычны в человеке вашего возраста. У вашего славного брата Гарри золотое сердце, но я не уверен, что у него такая уж светлая голова.

– Да, не слишком, вы правы. Но он обладает даром легко заводить друзей, и, невзирая на его безрассудства, почти все любят его.

– Так же, как и я… так же, как и все мы, разумеется. Мы любим его, как родного брата! – воскликнул лорд Каслвуд.

– В своих письмах он не раз описывал нам, какой радушный прием был оказан ему в вашем доме, милорд. Наша матушка свято хранит все его письма, вы можете в этом не сомневаться. Стиль их, быть может, не слишком учен, но сердце у Гарри такое доброе, что читать эти письма приятнее, чем самые остроумные послания.

– Я могу, конечно, заблуждаться, но мне кажется, что его брат наряду с добрым сердцем обладает также и острым умом! – упрямо оставаясь изысканно-любезным, заметил милорд.

– Я таков, каким меня создал бог, кузен; быть может только, на мою долю выпало несколько больше огорчений и испытаний, чем обычно бывает в моем возрасте.

– А в результате этого несчастья, постигшего вашего брата… я хотел сказать, в результате вашего столь неожиданного и счастливого возвращения к жизни… Гарри, вероятно, не остался совсем без всяких средств к существованию? – весьма деликатно осведомился лорд Каслвуд.

– Без единого гроша, если не считать того, что может достаться ему после смерти матушки, или того, что смогу уделить ему я. А у вас какова обычно доля наследства младшего брата, милорд?

– Хм! Младший брат у нас… ну, вы сами знаете… Словом, что такое младший брат, это каждому известно, сударь, – сказал милорд, пожав плечами, и пристально поглядел на своего собеседника.

Джордж продолжал:

– Мы с братом, конечно, большие друзья, но ведь каждый из нас человек из плоти и крови, и я не намерен делать вид, что моя помощь ему будет превышать ту, что обычно оказывают младшим братьям. К чему давать ему деньги? Чтобы он промотал их на скачках или за карточным столом? Карты и скачки есть и у пас в Виргинии, милорд, и мой бедный Гарри уже отличался на этом поприще у себя на родине, до того как прибыть сюда. Он унаследовал нашу семейную слабость к разгульной жизни.

– Ах, бедняга, бедняга; как мне его жаль!

– Наше поместье обширно, но доходы у нас, как изволите видеть, невелики. То, что мы получаем от продажи табака в Англии, – вот, в сущности, почти и все наши доходы, да и от этого остается немного, так как наш табак возвращается к нам в виде одежды, кожи, бакалейных товаров, скобяных изделий и даже в виде вина и пива для нас и для нашей челяди. Гарри может вернуться домой и пользоваться вместе с нами тем, что мы имеем! В конюшне для него найдется лошадь, на столе – кусок дичины, в кармане у него будут позвякивать монеты на мелкие расходы, и каждый год он получит один-два новых кафтана. Все это он будет иметь, пока моя мать жива, если, конечно, он не поссорится с госпожой Эсмонд, что весьма вероятно. И, разумеется, пока я жив, он может находиться под моим кровом и пользоваться всем, что есть у меня. Однако, если я умру не бездетным, его присутствие в доме будет становиться все менее желанным. Его будущее, милорд, представляется мне весьма печальным, если, разумеется, не произойдет какого-либо неожиданного поворота в его судьбе, рассчитывать на который было бы просто глупо. Пока что он обречен на зависимое положение, а я не знаю участи плачевней, чем находиться в зависимости от женщины столь своенравной, как наша матушка. Он пустил здесь на ветер деньги, которые должны были обеспечить ему положение на родине. Он растранжирил свое родовое наследство, и теперь его удел – бедность и зависимость.

Мистер Уорингтон произнес эту речь очень гладко и с большим жаром, и кузен выслушал его с уважением.

– Вы хороший оратор, мистер Уорингтон, – сказал он. – У вас не появлялось намерения испробовать свои силы на общественном поприще?

– Разумеется, я подумывал об общественной деятельности, как и всякий человек моего ранга, – я хочу сказать, всякий, чьи интересы не ограничены конюшней и игрой в кости, – отвечал Джордж. – Я рассчитываю, милорд, занять подобающее мне положение, а моему незадачливому братцу придется удовольствоваться тем, какое ему досталось. Я не случайно упомянул об этом, ибо он поставил меня в известность о некоторых взятых им на себя обязательствах, кои, вздумай он их сейчас выполнить, могут принести лишь несчастье обеим заинтересованным сторонам.

– Логика ваших рассуждений очень сильна, – заметил милорд. – А не подняться ли нам наверх, к дамам? На площадке лестницы у нас висит картина, которая, как говорят, написана вашим дедом. Но прежде, чем вы нас покинете, дорогой кузен, я просил бы вас назначить день, когда мое семейство будет иметь честь принять вас у себя. Наш Каслвуд должен стать для вас родным домом, кузен. Судя по вашему описанию, он похож на ваш виргинский Каслвуд. Вы найдете у нас в изобилии и говядину, и баранину, и пиво, и дрова, а вот денег у нас прискорбно мало.

Они поднялись в гостиную, где, однако, обнаружили лишь одну из дам. Это была леди Мария, которая выступила им навстречу из оконной ниши, где она вела беседу с Гарри Уорингтоном.

Джордж приветствовал ее самым изысканным поклоном, она его самым глубоким реверансом.

– Вы и в самом деле поразительно похожи на своего брата, кузен Джордж, – сказала Мария, протягивая ему руку. – И, судя по его словам, такой же хороший человек, как и он.

При виде ее заплаканного лица и покрасневших глаз Джордж почувствовал легкий укол совести. «Бедняжка, – подумал он. – Гарри тут распинался, превознося мое благородство и великодушие, а я тем временем разыгрывал из себя своекорыстного старшего брата! Но она же очень немолода! И как только он мог влюбиться в эту женщину?»

Как? Да потому что он смотрел на нее не вашими глазами, мистер Джордж. Возможно, что теперь и он уже прозрел. Однако я не знаю, следует ли поздравлять человека или сочувствовать ему, когда он начинает рассуждать здраво.

Некоторое время леди Марии удавалось поддерживать непринужденную беседу, однако несмотря на то, что женщины, по моему наблюдению, более искушены по части светского притворства, нежели мужчины, бедняжка после двух-трех фраз потеряла самообладание, разрыдалась и выбежала из гостиной, жестом остановив Гарри, который хотел за ней последовать.

Гарри, бросившийся было за ней, остановился. Милорд заметил, что его бедная сестрица вообще подвержена этим нервным припадкам, а сегодня к тому же чувствовала себя плохо с самого утра. После этого молодые люди почли неуместным продолжать свой визит. Лорд Каслвуд проводил их вниз по лестнице до парадной двери, похвалил их лошадок и фаэтон и дружелюбно помахал им на прощанье рукой.

– Итак, мы любезничали и нежничали у окошка и расстались добрыми друзьями, верно, Гарри? Так или не так? – спросил Джордж брата.

– О, право же, она превосходная женщина! – воскликнул Гарри, нахлестывая лошадей. – Я уверен, что, узнав ее поближе, ты сам в этом убедишься.

– Когда? После того как ты привезешь ее домой, в Виргинию? Хороший прием окажет ей там наша матушка! Она никогда не простит мне, если я не помешаю этому браку, и никогда не простит тебе, если ты его заключишь.

– Я не могу иначе, Джордж!.. Что ты все бубнишь мне в ухо, убери свою безобразную башку, Гамбо!.. После того, что между нами было, я честью обязан сдержать данное ей слово. Если она не видит препятствий для нашего союза, я не должен их искать. Я сказал ей все. Я предупредил ее, что госпожа Эсмонд будет на первых порах ворчать и брюзжать, но так как она очень меня любит, то в конце концов смягчится. А когда мой дорогой Джордж вступит в права наследства, он, конечно, поделится со мной. В этом я уверен, ибо слишком хорошо его знаю, сказал я.

– Ах, ты уверен, черт побери? Так позволь сказать тебе, мой дорогой, что я сообщил нечто совсем противоположное милорду Каслвуду. Я, видишь ли, сказал, что как старший брат намерен сохранить за собой все свои права… Эй, да но стегай ты так эту кобылу… И что тебя в будущем не ждет ничего, кроме стесненного и зависимого положения.

– Как? Ты не собираешься мне помочь? – вскричал Гарри, побелев как полотно. – Я не могу этому поверить, Джордж, хотя и слышу это из твоих уст!

Вслед за этим исполненным отчаяния возгласом наступило минутное молчание. Гарри сидел в позе угрюмой скорби, уставив взор прямо перед собой и не решаясь взглянуть на брата. Он направил экипаж так близко к тумбе, что коляска неминуемо опрокинулась бы, не схвати Джордж вовремя вожжи.

– Лучше бы уж вы сами правили лошадьми, – сказал Гарри. – Я же говорил, что лучше править вам.

– Я когда-нибудь покидал тебя в беде, Гарри? – спросил Джордж.

– Нет, прежде этого не бывало никогда, – отвечал Гарри, и по щекам его покатились слезы.

– Друг мой, придет время, и ты, думается мне, сам скажешь, что я только исполнил свой долг.

– Как же ты это сделал? – спросил бедняга Гарри.

– А вот как: я сказал, что ты, будучи младшим братом, пустил на ветер свою долю отцовского наследства, а твоя доля в родовом имении совершенно ничтожна. Разве это не так?

– Это так, но я бы никогда не поверил, что ты можешь такое сказать, даже если бы тысяча людей присягнула в том. Я был твердо уверен в одном: что бы со мной ни случилось, на тебя-то я всегда могу рассчитывать, Джордж Уорингтон. – Гарри умолк и до конца поездки пребывал в крайне угнетенном состоянии духа.

Вскоре после их возвращения домой им был подан обед, но Гарри почти не притронулся к еде, зато отдал щедрую дань возлияниям.

– Вино – плохой утешитель в беде, Гарри, – заметил старший брат.

– Другого у меня нет, сэр, – угрюмо ответствовал Гарри и, в полном молчании осушив один за другим еще несколько бокалов, схватил шляпу и покинул столовую.

Возвратился он только через три часа. Джордж, снедаемый тревогой, не выходил из дома и, запасшись терпением, коротал время за чтением и трубкой.

«Низко я поступил, сказав, что он не может рассчитывать на мою помощь, и, видит бог, это неправда. Я же не оставлю его без поддержки, даже если он возьмет в жены арапку, – размышлял Джордж. – Я и так уж нанес ему немалый ущерб своим возвращением к жизни. И куда он теперь отправился? Может, засел за карты?»

– Боже милостивый, что еще с тобой стряслось? – воскликнул Джордж Уорингтон, когда его брат, бледный как мертвец, возник на пороге.

Гарри подошел к брату и взял его за руку.

– Теперь я могу пожать твою руку, Джордж, – сказал он. – Быть может, ты поступил правильно, хотя я все равно никогда не поверю, что ты способен покинуть брата в беде. Слушай, что я тебе скажу: я сидел, обедал и вдруг подумал: «Пойду-ка я снова к Марии и поговорю с ней. Я скажу ей: «Мария, пусть я беден, но вы вели себя по отношению ко мне столь благородно, что, бог свидетель, я – ваш и в вашей власти принять меня или отвергнуть. Если вы принимаете меня – вот я перед вами. Я завербуюсь в армию, буду трудиться, постараюсь так ли, сяк «и заработать на пропитание, и мой брат… и мои родственники, верно, смягчатся тогда и дадут нам средства к существованию». Вот что я решил сказать ей, и я это выполнил, Джордж. Я бежал всю дорогу до Кенсингтона под дождем, – видишь, я промок до нитки, – и застал их всех за обедом, всех, впрочем, кроме Уилла. Они сидели за столом, попивая вино, и я тут же выложил им все. «Мария, – сказал я, – один бедняк хочет сдержать свое слово, данное им, когда он воображал себя богачом. Согласны ли вы принять его теперь?» Тут я почувствовал, что мне не нужно лезть за словом в карман, я совсем не запинался, как сейчас, и говорил довольно долго, а кончил тем, что пообещал всеми силами постараться выполнить свой долг по отношению к ней.

Когда я умолк, она, вся исполненная доброты, подошла ко мне, взяла мою руку и при всех поцеловала ее. «Мой бесценный Гарри, вы лучший из людей, сказала она (это были ее подлинные слова, иначе я бы нипочем не стал так расхваливать себя). – У вас благородное сердце, и я от всей души вас благодарю. Но я уже давно поняла, дорогой мой, что вами руководит чувство долга и только оно заставляет вас выполнить необдуманное обещание, данное молодым человеком пожилой женщине. Позволить вам сдержать его – значило бы сделать вас несчастным. Я до глубины души благодарна вам за вашу верность и преданность, мой дорогой кузен, но освобождаю вас от вашего слова и даю вам свое благословение, а моя любовь пребудет с вами вечно». И, приблизившись ко мне, она поцеловала меня у всех на глазах и горделиво, не проронив ни единой слезы, покинула комнату. Все плакали, особенно обливался слезами милорд – он прямо рыдал навзрыд. Никогда бы не подумал, что он такой чувствительный. А она-то, Джордж? Ну скажи, не благородное ли это создание?

– Так выпьем же за ее здоровье! – воскликнул Джордж, наполняя бокал.

– Гип, гип, ура! – подхватил Гарри. Он был вне себя от радости, что обрел свободу.

Глава LVII, в которой положение мистера Гарри по-прежнему остается плачевным

Госпоже де Бернштейн результат последнего свидания Гарри с леди Марией доставил не меньше удовольствия, чей ее виргинским племянникам. Джордж в тот же вечер известил ее о случившемся запиской, а вскоре и ее племянник Каслвуд, не слишком часто обременявший тетушку своими визитами, пожаловал к ней, дабы засвидетельствовать свое почтение, и без обиняков доложил о том, что произошло, ибо милорд Каслвуд умел, как никто, быть, когда нужно, откровенным, а после того как помолвка Гарри и леди Марии была расторгнута, скрытничать и лицемерить не имело уже никакого смысла. Ставка была сделана, карта бита, и теперь милорд мог без стеснения говорить о своих стратагемах, маневрах, уловках.

– Она как-никак мне сестра, – с чувством произнес милорд, – а много ли еще будет у нее возможностей, – во всяком случае, таких возможностей, выйти замуж и устроить свою судьбу? По многим причинам я не мог, конечно, полностью одобрить этот брак и даже испытывал известное сочувствие к этому виргинскому юнцу – любимчику вашей милости, но тем не менее упустить такой случай было бы неразумно, и я должен был соблюдать интересы родной сестры.

– Ваша откровенность делает вам честь, ваше сиятельство, – сказала госпожа де Бернштейн, – а ваша любовь к сестре поистине должна служить примером!

– Куда там, мы же проиграли, – и я говорю это sans rancune [407] . А вам, сударыня, поскольку вы оказались в выигрыше, злопамятность не к лицу, – с поклоном произнес милорд.

Госпожа де Бернштейн заверила его, что он ошибается, – она никогда еще не была в столь превосходном расположении духа.

– Признайся же теперь, Юджин: это ведь все ты придумал – по твоему наущению Мария отправилась к Гарри, когда он сидел под арестом, и разыграла эту трогательную сцену с возвращением подарков?

– Разве сострадание к молодому человеку и сознание своего долга по отношению к жениху, попавшему в беду, не могли побудить Марию поступить так? – скромно потупившись, произнес лорд Каслвуд.

– И все же она действовала по твоей указке, мой дорогой племянничек?

Пожав плечами, лорд Каслвуд признался, что он действительно посоветовал своей сестрице повидаться с мистером Гарри Уорингтоном.

– Но мы бы все равно выиграли, невзирая на все старания вашей милости, – добавил он, – не появись тут на сцене его старший брат. Тогда я постарался, по мере сил, утешить мою бедную Марию, доказав ей, как нам в конечном счете крупно повезло, что мы не сорвали этот банк.

– А что, если бы она вышла замуж за Гарри, а после этого объявился бы кузен Джордж?

– Effectivement! [408] – воскликнул Юджин и сунул в нос понюшку табака. – Раз уж могиле угодно было вернуть мертвеца на землю, возблагодарим могилу за то, что она сделала это вовремя! Должен признаться, что мистер Джордж Уорингтон показался мне человеком вполне здравомыслящим и не более эгоистичным, чем другие старшие братья и светские люди. Моя бедная Молли вообразила было, что он окажется таким же… ну, как бы это сказать… желторотым, что ли, как его братец. Она трогательно надеялась, что он возымеет желание поделить все поровну со своим младшим братом-близнецом, и в этом случае она готова была взять этого юнца себе в мужья, до такой степени он пленил ее сердце. «Гарри Уорингтон и половина каравая – это еще куда ни шло, – сказал я ей, – но Гарри Уорингтон и никакого каравая… опомнитесь, моя милая!»

– Как так – почему же без каравая? – спросила баронесса.

– А так. Если, конечно, не считать тех крох, что могут перепасть ему со стола его старшего брата. Тот сам это сказал.

– Вот жестокосердый негодяй! – вскричала госпожа де Бернштейн.

– А, полноте! Я с вами в открытую играю, тетушка – cartes sur table! [409] Мистер Джордж поступил так, как на его месте поступил бы каждый, и мы не вправе возмущаться. Молли сама согласилась с этим, когда первый взрыв горя миновал, и я заставил ее внять голосу рассудка. Вот старая дуреха! В ее-то возрасте и так потерять голову из-за мальчишки!

– Я почти готова поверить, что это была подлинная страсть, – сказала госпожа де Бернштейн.

– А вы бы послушали, как она с ним прощалась! C\'etait touchant, nia parole d\'honneur! [410] Я плакал. Как перед богом, я не мог удержаться от слез. Мы сидим себе, обедаем, и вдруг этот малый, взъерошенный, в заляпанных грязью чулках, вламывается к нам и клянется Марии в верности, и, надо сказать, довольно хорошим слогом, а наша Молли ему отвечает. Клянусь честью, мне даже вспомнилась миссис Уоффингтон в новой шотландской пьесе, той, что написал мистер Дуглас, один из фаворитов лорда Бьюта… как бишь она называется-то? Так вот, Молли повисает на шее у этого малого и прямо-таки душераздирающим голосом произносит слова прощания. А затем в горделивом отчаянии покидает столовую!.. Нет, благодарю вас, я не хочу больше шоколада. Если она совершила mauvais pas [411] , то никто не сумел бы с большим достоинством выйти из положения. Это было великолепное, по всем правилам отступление после поражения на поле боя. Нас взяли измором и заставили сдать позиции, но свою честь мы не уронили.

– Ну, Молли от этого разочарования не умрет! – заметила баронесса, поднося чашку к губам.

Милорд ухмыльнулся, обнажив желтые зубы.

– Хе, хе, – произнес он. – Ей уже случалось переболеть этой болезнью, и в весьма тяжелой форме, однако всякий раз она отлично восстанавливала силы. В возрасте Молли эта болезнь не смертельна, как, без сомнения, известно и вашей милости.

Каким образом это может быть известно ее милости? Она была уже не девочкой, когда вышла замуж за доктора Тэшера. А баронессой де Бернштейн сделалась еще много позже. Однако, как говорит поэт, старую Дидону горе не миновало, и поэтому она умела проявлять сочувствие к страдальцам.

В низших слоях общества люди, как я слышал, побранившись, подравшись, облив друг друга грязью, пребывают затем долго в непримиримой вражде. Но в высшем свете в наш век ведут себя куда мудрее. Когда между людьми возникают размолвки, они перестают встречаться друг с Другом. Потом наступает примирение, встречи возобновляются и о прошлом никто не поминает. Сбившемуся с пути сыну, как заблудшей овце, милостиво даруется отпущение грехов, хотя всем известно, что он проводил свои дни в дурной компании. На протяжении полугода две ветви эсмондовского рода – Каслвуды и госпожа де Бернштейн были отчуждены друг от друга, находясь в состоянии войны за обладание бедным Гарри Уорингтоном. После того как вопрос этот решился сам собою, ничто не препятствовало больше их встречам, и они могли делать вид, будто никаких размолвок никогда и не возникало, и госпожа де Бернштейн отправилась в парадной карете на званый вечер к леди Каслвуд, а дамы Эсмонд прибыли, сияя улыбками, на призывный звук барабана под знамена госпожи де Бернштейн, и все, как прежде, были исполнены взаимной любви друг к другу.

– Слышала я, сударь, что вы проявили себя жестокосердым чудовищем по отношению к вашему бедному брату Гарри! – с удовлетворением произносит баронесса и шутливо грозит Джорджу тростью.

– Я действовал в согласии с полученным от вашей милости намеком и стремился установить, сам ли по себе Гарри или только его предполагаемое богатство расположило к нему его родственников, – густо покраснев, отвечает Джордж.

– Ну, разумеется, Мария не может выйти замуж за этого бедняка, раз у него самого нет ничего за душой, а старший брат заявил, что не даст ему ни полпенни!

– Я сделал это из самых лучших побуждений, сударыня, – возражает Джордж и краснеет еще пуще.

– Ну, а то как же! Ах ты, лицемер! – восклицает старая дама.

– Лицемер! Почему же, сударыня? – вопрошает мистер Джордж Уорингтон и с достоинством распрямляет плечи.

– Мне все известно, дитя мое! – говорит баронесса по-французски. – Ах, ты вылитый дед! Подойди, я хочу тебя обнять! Гарри все мне рассказал, и я знаю, что ты поделил с ним поровну свое маленькое наследство!

– Иначе и быть не могло, сударыня. Кошельки наши, как и наши сердца, принадлежат друг другу с колыбели. Я нарочно притворялся бездушным, чтобы испытать этих людей, – говорит Джордж, и слезы увлажняют его взор.

– И виргинское поместье ты поделишь с ним тоже? – спрашивает баронесса.

– Этого я не сказал. Это было бы несправедливо, – отвечает мистер Уорингтон. – Землю должен наследовать старший в роде, и только таким путем она могла бы отойти к Гарри: может ведь статься, что я умру или матушка переживет нас обоих, Но половина того, чем я владею, принадлежит Гарри. Нельзя забывать, что он был расточителен только потому, что заблуждался относительно своего истинного положения.

– Да это же рыцарь добрых старых времен, это Баярд, это дед Джорджа, вставший из могилы! – воскликнула баронесса, укладываясь с помощью камеристки в постель. Вечером, когда братья подошли к ней, чтобы попрощаться, бедному Гарри были протянуты два пальца, а Джорджу подставлена для поцелуя ярко нарумяненная щека, что заставило его, принимая от своей почтенной родственницы этот знак расположения, залиться ответным румянцем.

И хотя зависть была Гарри Уорингтону чужда и он отдавал должное брату как своему руководителю и наставнику, во всех отношениях его превосходящему, все же не приходится удивляться, если он испытал некоторое разочарование и почувствовал себя слегка уязвленным, когда развеялся окружавший его ореол Юного Счастливца и наследника необъятных виргинских поместий. Его кенсингтонские друзья могли сколько угодно клясться, что любят его ничуть не меньше, а даже больше после его свержения с престола, в ответ на что Гарри отвешивал поклоны и благодарил, однако не мог же он при этом не приметить, что на пышном приеме, которым милорд Каслвуд почтил своего новообретенного родственника, все внимание сиятельного кузена было сосредоточено на одном только Джордже, что только о нем и было разговору, что все petits soins [412] и комплименты расточались только ему, в то время как на него, на Гарри, никто уже не обращал внимания, кроме бедняжки Марии, не сводившей с него задумчивого взора, в котором читался скорбный укор и, как и следовало ожидать, осуждение за то, что она его покинула. «Ах, Гарри! – казалось, говорил ему этот взор. – Вы приняли из моих рук свободу, которую я вам даровала, но могла ли я ожидать, что вы будете так счастливы ее обрести». Она отвергла его, но никак не могла ему простить, что он поймал ее на слове. Она не хотела принадлежать ему, но она хотела им обладать.

О, мои юные друзья! Как восхитительна бывает весна любви и сколь недостойный ждет ее порой конец! Нет сомнения, что именно так чувствовал себя Гарри Уорингтон, когда, прибыв в Кенсингтон, он встретил печальный, полный укора взгляд кузины. Что говорить, положение его довольно глупо, но вместе с тем разве не пробуждается в вашем сердце грусть, когда, заглянув в дом, служивший вам прежде кровом, вы видите лишь темные проемы окон и запустение и вспоминаете, как приветно мерцал здесь когда-то огонь очага? Грусть? О да! Но, увы, еще горше, еще печальнее и еще смешнее будет ваше положение, если в плену сентиментальных воспоминаний вы вздумаете пройти мимо дома номер тринадцать и увидите в окне ухмыляющуюся физиономию того, кто, по-видимому, неплохо поладил с хозяйкой! Я, по крайней мере, всегда испытываю обиду при виде чужих пожитков и сапог перед знакомой мне дверью, даже если это всего лишь дверь гостиничного номера, в котором мне не раз доводилось останавливаться. Неужели эти сапоги возлежали на кушетке, на которой когда-то покоился я сам? И я отшвыриваю ногой эти грязные вульгарные предметы.

И потому Гарри, понимая, что для него срок аренды истек, и если Мария еще не впустила в свое сердце нового постояльца, то готова это сделать, чувствовал себя с ней не в своей тарелке, так же, как, вероятно, и она в его обществе. Он обнаружил при этом, что ему нечего ей сказать, а то, что она сообщает ему, и скучно и банально, и красный мундштук его белой виргинской трубки сейчас влечет его к себе куда сильнее, чем самые нежные модуляции голоса и меланхоличные moues [413] Марии. Вот почему, когда Джордж снова собрался в Кенсингтон, Гарри не проявил особого желания сопровождать его и сослался на дела.

Однако и в доме дядюшки на Хилл-стрит бедного Гарри не ожидало ничего приятного – его почтенные родственники попросту не пожелали его видеть. Когда он прибыл туда, дамы без стеснения приказали слугам объявить ему, что их нет дома. Гарри не верил своим ушам: и это после такого радушного приема, какой ему здесь оказывали, после того как он был так обласкан, после всех заверений в любви! Однако, когда он вслед за своим неудачным визитом к тетке заглянул к Ламбертам, ему примерно через час пришлось быть свидетелем того, как перед домом ее милости появился пустой портшез и эта дама собственной персоной вышла из подъезда, села в портшез и даже не покраснела, когда ее племянник, стоя у окна в доме напротив, отвесил ей поклон. Вот как! Значит, родственники не хотят его принимать! Эта дверь, которая так гостеприимно распахивалась перед ним, теперь захлопывается перед его носом! «Просто никогда бы этому не поверил», – твердил себе бедный простодушный Гарри. Право, кажется, дверной молоток, хотя он и отлит из меди, и тот был бы мягкосердечней, чем леди Уорингтон, – ведь лицо этой добродетельной дамы, когда она проплыла мимо стоявшего у окна племянника, оставалось столь же каменно-неподвижным, как сей неодушевленный предмет!

– И это жена родного брата моего отца! Чем мог я ее обидеть? О, тетушка Ламберт, тетушка Ламберт, видели вы когда-нибудь подобное жестокосердие? – с обычной для него горячностью вскричал Гарри.

– Но разве наше отношение к вам хоть сколько-нибудь изменилось? спросила тетушка Ламберт, украдкой бросив взгляд на младшую из своих дочерей. – Светское общество, может быть, и охладело к вам, но мы не причисляем себя к нему, и вы можете без опаски наведываться в наш дом.

– Да, здесь, у вас, все совсем по-другому, – ответил Гарри. – Не знаю уж почему, но я чувствую себя как-то на редкость спокойно и приятно в вашем доме.

Quis me uno vivit felicior? aut magis hae est

Optandum vita dicere quis potuit? [414]

продекламировал генерал Ламберт и, обратись к своему сыну, приехавшему из колледжа домой на пасхальные каникулы, спросил:

– А вам, господин студент, известно, чьи это стихи?

– Вы читали стихи Катулла, сэр, – отвечал этот грамотей.

– Ничего похожего, сэр. Это стихи моего любимого Демокрита Младшего старика Бэртона, у которого многие нерадивые студенты набирались учености.

Произведения этого автора, наряду с книгами Монтеня, были любимым чтением доброго генерала.

Глава LVIII, в которой мы действуем по пословице: «Даже кошке не возбраняется взглянуть на короля»

Как мы уже сообщали, наши виргинцы, проявив здравый смысл, не столь уж редкий в юном возрасте, заявили себя решительными сторонниками якобитов и открыто исповедовали несокрушимую преданность пребывавшей в изгнании королевской семье. Поскольку принц-изгнанник закрепил за отцом госпожи Эсмонд титул маркиза, она не видела причин особенно сильно гневаться на сей незадачливый королевский род, который как-никак с готовностью признал заслуги ее семьи. Что же касается небольшого скандальчика, связанного с ее сестрой госпожой де Бернштейн и Старым Шевалье, то она считала ниже своего достоинства даже вспоминать об этом нелепом эпизоде, утверждая, и притом с полным основанием, что в вопросах семейной морали оба первых монарха Ганноверской династии были ничуть не добродетельнее Стюартов.

Но король de facto [415] был такой же король, как его величество de jure [416] . Де-факто был торжественно коронован, получил церковное помазание на трон и, мало того, – полностью посрамил Де-Юре, когда они сошлись в битве за корону. Все это привело госпожу Эсмонд к твердому убеждению; что долг перед монархом, так же как и личные интересы, требует, чтобы ее сыновья представились ко двору.

При этом она нисколько бы не удивилась, если бы Его Величество почел нужным пожаловать кого-либо из них голубой или красной лентой или доходным местечком. Она ни секунды не сомневалась, что король помнил виргинских Эсмондов ничуть не хуже, чем любого из своих вельмож. А посему молодым людям было строго-настрого наказано явиться ко двору, и я думаю, что их матушка была бы весьма разгневана, узнай она, что Джордж, отправляясь в Кенсингтон представляться королю, надел шитый галуном кафтан Гарри.

Сто лет назад приемные покои короля были почти каждодневно открыты как для родовитой знати, так и для мелкопоместного дворянства, и верноподданные – особенно после того как началась война – по многу раз в месяц могли наслаждаться лицезрением своего монарха. Благоразумно избегая встреч с боевыми кораблями противника и милостиво согласившись с тем, что Британские острова понесут невозвратимую утрату, ежели августейшая особа Его Величества окажется плененной противником во время морского переезда, король был вынужден отказаться от посещений родного и столь близкого его сердцу Ганновера, и – против своей воли, конечно, – оставался среди преданных ему британцев. Впрочем, эту вынужденную разлуку с отечеством ему, по мере сил, старалась скрасить некая ганноверская дама, чьи добродетели расположили к ней принца. И уста графини де Вальмоден (той, что удостоилась монаршей милости получить еще более высокий титул) услаждали слух достославного Защитника Веры звуками родной речи.

И вот мистер Уорингтон, пожелав быть представленным возлюбленному монарху, обратился к посредничеству своего дядюшки, неутомимого царедворца, а поскольку мистер Ламберт тоже должен был явиться ко двору, дабы выразить свою благодарность за повышение в чине, то оба джентльмена отправились в Кенсингтон вместе, наняв для этой цели карету, ибо экипаж милорда Ротема находился в это время в распоряжении его законного владельца, возвратившегося в свой городской дом. Друзья вышли из наемного экипажа у ворот Кенсингтонского дворца, где часовой, узнав генерала, отдал ему честь, и скромно проследовали пешком в летнюю резиденцию своего монарха. Пройдя дворцовый портик, они вступили в галерею, ведущую к широкой лестнице из черного мрамора (где стены богато разукрашены и расписаны мистером Кентом), и, миновав анфиладу покоев, убранных гобеленами, бюстами и картинами, вступили, наконец, в большую приемную короля, где среди прочих сокровищ находилась знаменитая «Венера» Тициана и полотно сэра Петера Пауля Рубенса «Святой Франциск поклоняется младенцу Иисусу». Здесь вместе с другими джентльменами они стали ожидать, когда Его Величество появится из своих личных покоев, где он в эту минуту совещался с теми из своих приближенных, кои в газетах того времени именовались: «м-стры Его В-ства».

Джордж Уорингтон, никогда еще не бывавший во дворце, имел достаточно времени, чтобы отдать дань восхищения королевским покоям и присмотреться к окружавшим его господам. Прекрасные творения живописцев он также видел впервые и, несомненно, был восхищен прелестным групповым портретом королевской семьи – Карла I, королевы и детей – работы сэра Антони Ван-Дейка, а также исполненной благородства картиной Тинторетто «Есфирь перед Артаксерксом», на которой все изображенные художником персонажи облачены в пышные венецианские одежды. Он был так поглощен созерцанием этих полотен, что едва внимал своему доброму другу-генералу, сообщавшему ему на ухо имена некоторых из присутствующих.

– Вон те двое, – шептал мистер Ламберт, – это из Адмиралтейства мистер Гилберт Эллиот и адмирал Боскоэн – тот самый ваш Боскоэн, чья эскадра два года назад первой открыла огонь в ваших водах. Вот этот корпулентный, с головы до пят расшитый золотом господин – это мистер Фокс – бывший министр; теперь он всего лишь главный казначей с высоким окладом жалованья.

– Весь его вид прямо-таки кричит об auri fames [417] , а камзол у него от самого дорогого портного! – воскликнул Джордж.

– Alieni appetens… [418] Как там дальше? Он любит получать деньги и быстро их спускать, – продолжал генерал Ламберт. – А вон милорд Уиллес – главный судья, он беседует с доктором Ходли, епископом Солсберийским (если этот последний так же верно служит богу, как королю, ему уготован самый высокий пост на небесах). Он одного поколения с вашим дедом, и его очень любил Дик Стиль и ненавидел Свифт. Рядом с ними я вижу ученого мужа – доктора Шерлока, епископа Лондонского. Их преосвященства лишились теперь половины своих привилегий. Помнится, когда я был еще мальчишкой и матушка водила меня за ручку, она заставила меня преклонить колена перед епископом Рочестерским – перед тем самым, что отправился за море и стал министром при некой особе, имени которой упоминать не следует. А вон тот красивый белокурый господин – это адмирал Смит. Он был председателем военного трибунала, судившего несчастного Бинга, и приложил немало безуспешных усилий к его спасению. Во флоте за ним утвердилось прозвище «Том Десять Тысяч». Еще в бытность его лейтенантом французский посол потребовал его разжалованья за то, что он заставил французское военное судно спустить в знак приветствия марсель. На следующий же день король пожаловал ему чин капитана. Этот высокий надменный мужчина – лорд Джордж Сэквилл. Теперь, когда мне присвоен чин генерал-майора, я еще, пожалуй, могу рассчитывать, что он будет обходиться со мной немного уважительней, чем с лакеем. Жаль, что нет здесь моего старого доброго Блэкни, отрады моего солдатского сердца; он так же храбр и добр, как вон тот долговязый вельможа Хратри… Ваш покорный слуга, милорд, позвольте представить вам этого молодого человека, который только что прибыл из Америки и два года назад был участником злополучного похода Брэддока.

– О, вот как! – восклицает долговязый вельможа. – Я имею честь разговаривать с мистером…

– С генерал-майором Ламбертом, вашим покорным слугой, состоявшим на службе Его Величества задолго до вашего на нее поступления. Мистер Уорингтон, позвольте представить вам председателя палаты общин, мистера Онслоу. Но где же ваш дядюшка? Если сэр Майлз еще долго будет где-то прохлаждаться, я вынужден буду сам представить вас Его Величеству. – Говоря так, достопочтенный генерал адресовался исключительно к своему молодому другу, словно бы не замечая присутствия собрата, и тот с испуганным видом отошел от него, пораженный, как видно, этой неслыханной дерзостью. Сто лет тому назад вельможа еще был вельможей и мог ждать, что ему будут воздавать должное.

Но вот мелькнул красный камзол сэра Майлза, и произошел сердечный обмен приветствиями между ним, его племянником и генералом Ламбертом, ибо мы уже докладывали вам, что сэр Майлз был человеком на редкость добросердечным. Как? Генерал покинул дом лорда Ротема? Подошло время, ибо его светлость пожелал водвориться в него сам? Превосходно, однако подумайте, какая потеря для соседей!

– Нам будет не хватать, решительно не хватать вас, мой дорогой генерал, – восклицает сэр Майлз. – Мои дочери были положительно влюблены в своих очаровательных молодых соседок! Клянусь честью, и у моих девочек, и у леди Уорингтон только и разговору было, как им, дескать, хочется иметь случай познакомиться с вашим прелестным семейством. Я беру на себя смелость заверить вас, дорогой генерал, что мы чувствуем себя так, словно уже давно стали добрыми друзьями, и если мне позволено быть откровенным, то я должен сказать, что мы особенно любим вас за душевное, дружеское участие к нашим дорогим племянникам, хотя мы, признаться, и ревновали немножко. Да, должен признаться, мы немножко ревновали их к вам из-за того, что они так часто вас посещали. Не раз, – да, не раз – говорил я леди Уорингтон: «Моя дорогая, почему бы нам не познакомиться с генералом? Почему бы нам не пригласить его и дам пообедать с нами по-семейному вместе с другими простыми сельскими дворянами?» Прошу вас, сэр, засвидетельствовать мое глубочайшее почтение миссис Ламберт и поблагодарить ее за доброе отношение к этим молодым людям. Это же плоть от плоти и кровь от крови моей, сэр! Сыновья моего дорогого, дорогого брата! – И баронет прикрыл глаза своей мужественной дланью, казалось, еще немного, и он задохнется от наплыва возвышенных чувств, переполнивших его любвеобильную душу.

Пока велась эта беседа, во время которой Джордж Уорингтон с похвально серьезным видом старался сдержать душивший его смех, двери, ведущие в личные покои Его Величества, распахнулись, и появился предшествуемый пажами король. За королем следовал его дородный сын, его королевское высочество герцог, весьма внушительных размеров принц в ослепительно-алом мундире и с таким же цветом лица; за ними шли различные государственные мужи, среди которых Джордж тотчас распознал суровую, осанистую фигуру, орлиный нос и орлиный взгляд знаменитого премьер-министра мистера Питта. Даже теперь, столетие спустя, когда перед моим мысленным взором проходит эта величественная фигура, клянусь, я ощущаю благоговейный трепет и готов снять шляпу. Я не испытываю страха перед Георгом II, и пышное появление Его Королевского Высочества герцога, победителя при Фонтенуа и Куллодене, меня не ослепляет. Совсем другое дело «Великий коммонер», знаменитый, грозный сэр Уильям Питт Старший! Он, подобно колоссу, воздвигся на нашем острове сто лет назад, и я благоговейно умолкаю, когда он проходит перед моим взором в своих бесформенных по причине подагры башмаках, с разящей десницей, обернутой во фланель. Вот он с хмурым видом появляется из личных покоев короля, где, быть может, всего минуту назад бурная сцена разыгралась между ним и его монархом. Ведь он часами докучал старому королю нескончаемыми пламенными речами, в самых высокопарных выражениях трактующими самые обыденные предметы, вызывая тем – будем откровенны до конца – живейшее отвращение в этом хитром маленьком пожилом господине, «у ног которого он», по тогдашнему выражению, «был распростерт» и которому в равной мере была ненавистна и изящная «проса», и возвышенная «поэсия». Величественный министр торжественно прошествовал сквозь толпу; все почтительно отступили к стенам, и Его Величество начал обходить собравшихся, а за ним в некотором отдалении шел его августейший сын, время от времени по собственному выбору удостаивая беседой то или иное лицо.

Монарх – пожилой, невысокого роста господин с довольно свежим цветом лица, глазами навыкате и пронзительным взглядом; на нем простой старомодный кафтан табачного цвета, без всяких украшений, если не считать голубой ленты ордена Подвязки, и коричневые чулки. В его речи слышен немецкий акцент, но она льется непринужденно, исполненная проницательности и простоты; некоторых из присутствующих он удостаивает беседой, других – только кивком головы. Генерал Ламберт, служивший под знаменами его величества при Деттингене и под началом его августейшего сына – в Шотландии, королем не забыт, и памятливый монарх благосклонно поздравляет верного слугу с продвижением по службе.

– Не всегда, – соблаговолил заметить его величество, – мы вольны поступать по своему желанию, но в этом случае я был рад доставить себе удовольствие, ибо в моей армии нет лучшего офицера, чем вы, генерал.

Старый ветеран покраснел и отвесил поклон, глубоко растроганный этими словами. Лучший из Монархов перевел затем взгляд на сэра Майлза Уорингтона (который, как его величеству хорошо было известно, охотно принимал любые милости от любого министра) и на молодого джентльмена, стоявшего рядом с ним.

– Кто это? – спросил Защитник Веры, указывая на Джорджа Уорингтона, облаченного в лучший, расшитый галуном кафтан брата Гарри и стоявшего в почтительной позе перед своим монархом.

Сэр Майлз почтительнейше уведомил короля, что сей молодой джентльмен мистер Джордж Уорингтон, его племянник. Он прибыл из Виргинии и смиренно испрашивает дозволения засвидетельствовать свою преданность его величеству.

– Так, значит, это и есть второй брат? – соизволил отозваться обожаемый монарх. – Он прибыл в самое время, не то его братец успел бы спустить все деньги. Милорд епископ Солсберийский, как вы отважились выйти за порог в такую скверную погоду? Вам бы следовало оставаться дома. – И с этими словами венценосный правитель Британии направился к другим придворным. Сэр Майлз Уорингтон был глубоко тронут монаршей милостью. Он похлопал племянника по плечу.

– Да благословит тебя бог, мой мальчик! – вскричал он. – Я говорил тебе, что ты увидишь самого великого монарха и самого учтивого джентльмена в мире. Не так ли, ваше преосвященство?

– Так, истинно так! – восклицает его преосвященство, воздевая вверх руки в кружевных манжетах и устремляя взор своих прекрасных очей к небесам. – Лучший из всех монархов и из всех людей, живущих на земле.

– А это мистер Луис, любимый племянник леди Ярмут, – говорит генерал Ламберт, указывая на молодого джентльмена, окруженного толпой придворных, и в эту минуту видит, что грузный герцог Камберлендский направляется в его сторону. Его высочество протягивает руку старому товарищу по оружию.

– Поздравляю тебя с повышением, Ламберт, – добродушно говорит он, и глаза сэра Майлза, который слышит это, готовы вылезти из орбит от восторга.

– Я обязан этим лишь милостивому соизволению вашего высочества, говорит исполненный благодарности генерал.

– Ни в коей мере, ни в коей мере; ты заслужил это уже давно. Ты всегда был хорошим офицером. Посмотрим, быть может, нам скоро понадобятся твои услуги. А это тот самый джентльмен, которого Джеймс Вулф представлял мне как-то?

– Это его брат, сэр.

– А, так это тот, что оказался подлинно счастливцем! Вы были в Америке вместе с бедным Недом Брэддоком, попали в плен и вам удалось бежать? Приходите проведать меня, сэр, на Пэл-Мэл. Приведи его ко мне на утренний прием, Ламберт. – И его высочество поворачивается к нашим друзьям своей широкой спиной.

– Дождь льет как из ведра! Вы пришли пешком, генерал Ламберт? Значит, вы и Джордж поедете ко мне в моей карете. Нет, нет, вы должны поехать со мной! Клянусь честью, должны! И вы поедете, не принимаю никаких отказов! восклицает пылкий баронет и не унимается до тех пор, пока генерал и Джордж не садятся в карету, после чего он везет их на Хилл-стрит, где представляет генерала Ламберта леди Уорингтон и ее драгоценным дочкам флоре и Доре и уговаривает закусить чем бог послал, – ведь нельзя не проголодаться после такого путешествия.

– Как, у нас на ужин только холодная баранина? Ну что ж, старый солдат может откушать и холодной баранины. А к ней добрый стакан наливки, собственноручно изготовленной леди Уорингтон, будет лучшим средством от простуды. Восхитительная наливка! Отменная баранина! – восклицает радушный хозяин. – Это наш собственный барашек, дорогой генерал, из нашего поместья, и никак не больше шести лет от роду. Мы любим самый простой стол, все Уорингтоны еще со времен Вильгельма Завоевателя были известны своей неизменной любовью к баранине, и наша трапеза может показаться несколько скудной, да, в сущности, такова она и есть, потому что мы народ простой, и мне приходится прибавлять моим мерзавцам-слугам на харчи. Не могу же я потчевать их семилетними барашками, сами понимаете.

Сэр Майлз, тут же в присутствии племянника, принимается рассказывать жене и дочкам, как Джордж представлялся ко двору, и делает это в столь лестных для Джорджа выражениях, что тот просто ушам своим не верит, – неужто это он был участником описываемой сцены? От смущения он не решается взглянуть дядюшке в лицо, но и возражать ему в присутствии его семьи или прервать поразительное повествование, льющееся из его уст, он тоже, конечно, не может. Ламберт сидит, вытаращив глаза. Он ведь как-никак сам был в Кенсингтонском дворце, однако не заметил ни одного из тех чудес, которые расписывает сэр Майлз.

– Мы все гордимся вами, дорогой Джордж. Мы любим вас, наш дорогой племянничек… Мы все любим вас, мы все гордимся вами…

– А я больше люблю Гарри, – раздается писклявый голосок.

– …но вовсе не из-за вашего богатства!.. Скруби, отведите мистера Майлза к его гувернеру. Ступай, дитя мое… Вовсе не потому, что судьба наградила вас большим поместьем и принадлежностью к древнему роду, а потому, Джордж, что вы сумели использовать на благо данные вам богом таланты, потому что вы сражались и проливали кровь за отечество и за короля и воистину достойны милости этого лучшего из всех монархов. Генерал Ламберт, вы были столь добры, что не погнушались навестить нас, сельских жителей, и разделить с нами нашу скромную трапезу, и я надеюсь, что вы еще посетите нас снова, и мы постараемся, чтобы в следующий раз наше гостеприимство было не столь скромным. Да, клянусь небом, генерал, вы должны назначить день, когда вы, и миссис Ламберт, и ваши милые дочки сможете у нас отобедать. И никаких отговорок, нет! Клянусь небом, я их не приму! – надрывается хлебосольный баронет.

– Надеюсь, вы подниметесь с нами в гостиную? – говорит хозяйка, вставая из-за стола.

Мистер Ламберт просит его извинить – он должен откланяться. Но о том, чтобы отпустить дорогого Джорджа, дамы и слушать не желают. О нет, он не должен их покидать. Они хотят поближе познакомиться со своим кузеном. Он непременно должен рассказать им об этом ужасном сражении и о том, как он спасся от индейцев.

Появляется Том Клейпул и слушает часть повествования. Флора прижимает платок к глазам, и мистер Майлз-младший спрашивает:

– Зачем ты утираешься платком, Флора? Ты же не плачешь.

Возвратясь домой, Мартин Ламберт, обладающий большим чувством юмора, не может удержаться, чтобы не рассказать жене о своем новом знакомстве. В те годы вошло в обиход некое словечко – пустозвонство. Можно ли поверить, что генерал позволил себе употребить его, рассказывая о своем посещении семейства почтенного сельского джентльмена? Он описал назойливое гостеприимство папаши, велеречивую льстивость мамаши, восторженные взгляды дочек, скудные порции жилистой баранины и тошнотворный запах и вкус наливки, а миссис Ламберт, вероятно, не могла при этом не сравнить прием, оказанный хозяйкой дома Джорджу, с тем, как плохо стали привечать в этом доме Гарри.

– А эта мисс Уорингтон – она и в самом деле так красива? – спросила миссис Ламберт.

– О да, она очень хороша собой и самая беспардонная кокетка, второй такой поискать! – отвечал генерал.

– Лицемерка! Не выношу таких людей! – воскликнула его жена. На что генерал, как это ни странно, отвечал кратким междометием:

– Кыш!

– Почему ты сказал «кыш», Мартин? – спросила миссис Ламберт.

– Я сказал «кыш» одной гусыне, моя дорогая, – отвечал генерал.

Тут его жена, призывая в свидетели небо, заявила, что она решительно не понимает, что он хотел этим сказать и что было у него на уме, – а генерал ответил:

– Ну, понятное дело, нет.

Глава LIX, в которой нас угощают пьесой

Дела обыденные, житейские дают, как мне кажется, не слишком много пищи романисту. Правда, когда писатель обращается к военному сословию, представители которого могут выказать себя храбрецами или совсем наоборот, он волей-неволей принимается описывать интересные события, необычные характеры и обстоятельства, смертельные опасности, беззаветную храбрость, героические подвиги и тому подобное, и тут уж ему позволительно рискнуть и взяться за изображение подлинных фактов жизни, которым при других условиях едва ли может найтись место в повествовании. Ведь в чем протекает большая часть жизни Торгулиса, например? В торговле сахаром, сыром и пряностями; Стряпчиса – в размышлениях над старинными юридическими трудами; Кроилиса – в сидении, скрестив ноги по-турецки, на столе, после того как он снял с джентльменов мерку для раскроя сюртуков и панталон. Что может сообщить нам рассказчик о профессиональной жизни этих людей? Кому придется по вкусу описание дратвы, гвоздей и восемнадцати пенсов в день за работу? Поэты того времени, о коем мы повествуем, любили живописать пастушков в розовых штанах и ситцевых жилетках, танцующих перед своими овечками, подыгрывая себе на флажолете, обвитом голубой шелковой лентой. И в ответ на замечания влиятельных и снисходительных критиков я утверждаю, что невозможно ждать от романиста, чтобы он занимался подлинными фактами жизни, – единственное, пожалуй, исключение составляют уже упоминавшиеся выше военные действия. Что же касается юриспруденции, биржевых сделок, богословских споров, портняжного искусства, фармацевтики и тому подобных вещей, то можно ли требовать от писателя, чтобы он подробно останавливался на них в своих произведениях? И автору не остается ничего другого, как в меру своих сил и возможностей описывать людей вне их профессиональных занятий – описывать обуревающие их страсти, их любовь, их ненависть, их развлечения и забавы и тому подобное, а деловую сторону их жизни считать как бы чем-то само собой разумеющимся.

И посему, принимаясь рассуждать о жизни нынешней и жизни минувшей, я, признаться, только и делаю, что шатаюсь по театральным фойе, кофейням, танцевальным вечерам, ипподромам, ярмарочным балаганам, увеселительным заведениям и прочим веселым, развлекательным местам, и в то время, как все серьезное человечество теперь, как и встарь, корпит в своих конторах, трудится за своими унылыми станками и гнет спину на каждодневной работе, мы видим наших героев только в те минуты, когда они не заняты делом. А ведь Коридон не только миловался с Филлидой он должен был еще и вывозить навоз, и молотить ячмень. Ансиллула должна была убирать и мыть в детской, подавать завтрак, прислуживать хозяйке, водить детей на прогулку и прочее и прочее, прежде чем ей удавалось урвать минутку, чтобы перемолвиться через ограду ласковым словечком с полицейским Буписом, а этот бедняга должен был целый божий день оттаптывать пятки о каменную мостовую, прежде чем ему посчастливится урвать торопливый поцелуй или съесть сунутый украдкой кусок пирога. Нам же приходится встречаться с нашими героями лишь время от времени и при совсем иных обстоятельствах, хотя у большинства из них имеются свои основные занятия и профессии; и только в те минуты, когда они свободны от дел, можем мы свести их с читателем, если он тоже не занят.

Все светские щеголи и прочие благородные господа, завсегдатаи кофеен Уайта и Артура, продолжали держаться очень холодно с бедным Гарри Уорингтоном, и он все реже и реже искал их общества, а на Променаде, на ипподроме или за игорным столом его и подавно не было видно. Тетушка Бернштейн требовала, чтобы племянник презрел охлаждение к нему света, и клялась, что он победит, если встретит свою беду мужественно, с открытым забралом; но наш герой был слишком честен и прям, чтобы улыбаться, когда на душе у него кошки скребли, чтобы не подавать виду, когда был разгневан или унижен, чтобы ловкой лестью или замаскированной наглостью отвечать на оскорбления, как должны проделывать это, и с успехом проделывают, многие дамы и господа, желающие преуспеть в светском обществе.

– Ты принимаешь обиженный вид, Гарри, и жалуешься, что свет к тебе несправедлив, – говорила старая дама. – Вздор, сэр! Всем приходится мириться с наглостью. И если сейчас, когда ты беден и дух твой угнетен, тебе дают оплеуху, – смолчи, улыбнись и сторицей отомсти за это впоследствии, если сможешь. Ты думаешь, мне, moi que vous parle [419] , сэр, не приходилось испытывать унижений? Для каждого из нас наступает свой час, когда нужно проглотить обиду, и если теперь ты больше не Юный Счастливец, будь Юным Умником и отвоюй себе обратно то место, которое потерял из-за неблагосклонности судьбы. Появляйся в обществе еще чаще, чем прежде. Посещай все вечера и рауты, на которые ты зван, и даже те, на которые не зван. Будь любезен со всеми – особенно с дамами. Но, разумеется, держи в узде свой пылкий нрав, ибо он у тебя слишком пылок. Благодаря поразительной, я бы сказала, щедрости твоего брата ты, соблюдая экономию, еще можешь занять вполне пристойное место в обществе. С такой внешностью, как у вас, сэр, ничего не стоит подцепить богатую наследницу. Tenez! [420] Тебе надо потолкаться среди наших коммерсантов в Сити и поглядеть там. Они не могут знать, что ты вышел из моды в придворном кругу. Нет никаких причин, чтобы вы, сэр, при некотором старании не обеспечили себе достаточно прочного положения. А ну-ка, скажи, когда ты в последний раз нанес визит леди Ярмут? Почему ты не поддерживаешь с ней добрых отношений? Ты пришелся ей очень по сердцу. Я хочу, чтобы ты стал постоянным гостем на ее вечерах и не упускал случая поухаживать за ней.

Так эта старая дама, столь горячо полюбившая Гарри, едва он приехал в Англию, всегда находившая удовольствие в его обществе и восхищавшаяся его безыскусной речью, приняла теперь сторону света и отвернулась от своего племянника. Вместо улыбок и поцелуев, которые эта ветреная старуха дарила ему когда-то, он встречал холодность; теперь она держалась с ним покровительственно и порой проявляла сварливость; она поддразнивала его и подсмеивалась над ним в присутствии своих гостей, и его честное лицо пылало от унижения, а мужественное и нежное сердце преисполнялось обидой и жгучей болью. Слуги госпожи де Бернштейн, столь почтительные прежде, почти не замечали его теперь. Миледи часто то была слишком занята, то просто не расположена его принять, а слуги не находили нужным осведомиться, не останется ли он отобедать, и не предлагали ему обождать, как это бывало, когда он именовался Юным Счастливцем и водил компанию с богачами и знатью. Гарри поведал о своих огорчениях миссис Ламберт. Жестоко уязвленный, он рассказал ей о бессердечном отношении к нему тетки. Он был растерян и подавлен коварством и бездушием света. Пока добрая хозяйка дома и ее дочки расхаживали по комнате, занимаясь домашними делами, бедный малый, в унынии присев на подоконник, предавался печали.

– Вы самые лучшие люди на свете, самые добрые, – снова и снова повторял он, – а уж скучнее меня, верно, нет никого на всей земле… Ну да, конечно, вам со мною скучно, я понимаю.

– Вы и вправду не очень-то веселый собеседник, Гарри, – говорила мисс Этти, которая уже понемногу начинала им командовать и, возможно, задавала себе вопрос: «Как же это так? Неужто это тот самый молодой человек, который казался мне таким героем?»

– Почему он должен быть весел, если ему грустно? – с мягкой укоризной говорила Тео. – У него доброе сердце, и оно ранено непостоянством его друзей. Что ты видишь в этом дурного?

– Все равно, у меня хватило бы духу и виду не подать, что я задета, восклицала Этти, и ее маленькие ручки сжимались в кулачки. – И я бы продолжала улыбаться, даже если бы эта чудовищная раскрашенная старуха залепила мне пощечину. Она ужасна, мама. Да ты и сама так думаешь, Тео! Ну, признайся, что ты так думаешь! Еще вчера вечером ты сама это говорила и изображала, как она входит, опираясь на свою клюку, и лицемерно улыбается всем.

– Я могу не любить ее, – говорит Тео, густо покраснев, – но это еще не причина, чтобы я позволила себе непочтительно отзываться о тетушке нашего милого Гарри в его присутствии.

– Ах ты, предательница, ты всегда оказываешься права! – восклицает Этти. – Вот это-то меня и злит. Ну конечно, Гарри, это было очень дурно с моей стороны, что я позволила себе непочтительно отзываться об одной из ваших родственниц.

– Признаться вам, Этти, отношение ко мне остальных родственников меня мало трогает, но то, что тетушка Бернштейн отвернулась от меня, – это мне тяжело. Я успел привязаться к ней, а когда люди, которых я полюбил, охладевают ко мне и показывают свое нерасположение, это меня почему-то просто сводит с ума.

– А если так поступит Джордж? – спрашивает Этти. Заметим кстати, что теперь они уже были друг для друга Джордж, Этти, Тео и Гарри.

– С вашим живым и веселым умом, Этти, вы можете выдумывать что угодно, только уж, пожалуйста, не это! – восклицает Гарри, вскакивая со стула с очень решительным и даже сердитым видом. – Вы не знаете моего брата так, как знаю его я, а то вы никогда бы, никогда не позволили себе предположить такое… предположить, что мой брат Джордж может поступить как-то недостойно или бессердечно! – Мистер Гарри очень разгорячился, произнося эту тираду.

Этти страшно побледнела. Она поглядела на Гарри и не произнесла ни слова.

А Гарри, прощаясь, сказал, как всегда просто:

– Простите меня, Этти, я очень огорчен, если выразился как-то резко или грубо. Но меля всегда задевает за живое, если про Джорджа нехорошо говорят.

Бледные губы Этти были плотно сжаты. Не проронив ни звука, она протянула Гарри руку и чопорно присела.

Когда же они с Тео остались вдвоем у себя в спальне и, как всегда, начался задушевный разговор, пока закру-4si вались на ночь папильотки, Этти сказала:

– Ах, я думала, что мне будет так приятно видеть его каждый день, и я была так рада, когда папа сказал, что мы останемся в Лондоне! А теперь, ты видишь, я начинаю обижать его всякий раз, как он к нам приходит. Я просто не могу не обижать его. Я ведь знаю, Тео, что он не слишком умен. Но… о, господи, он же такой хороший, и добрый, и храбрый, не правда ли? И как он был красив, когда рассердился на меня, верно?

– А ты, глупышка, всеми силами добиваешься, чтобы oн выглядел как можно красивее, – отвечала Тео.

Ну, словом, так у них и повелось теперь: они стали друг для друга Тео, и Этти, и Гарри, и Джордж, и я позволю себе предположить, что междометие «кыш», адресованное генералом Ламбертом его достойной супруге и матери его дочерей, содержало в себе некий упрек в чрезмерной сентиментальности и неискоренимой склонности к сватовству, присущей, впрочем, решительно каждой женщине, чье сердце хоть чего-нибудь да стоит. Ну, а помимо упрека, в нем заключался еще и намек, что мадам Ламберт – просто гусыня, если она воображает, что эти два виргинца готовы немедленно влюбиться в молодых представительниц женской половины дома Ламбертов. У малютки Этти еще могут быть какие-то фантазии – с девчонками это бывает, но они быстро излечиваются. «Ты помнишь, Молли, что до встречи со мной ты ведь тоже была влюблена в кого-то другого», – сказал генерал, и добрая, простодушная миссис Ламберт не стала этого отрицать. Однако Гарри совершенно очевидно не собирался влюбляться в Этти, а теперь, когда старший брат совсем оттеснил его на задний план, когда даже надетый на нем кафтан едва ли мог считаться его личной собственностью, мистер Гарри стал и вовсе незавидной партией.

– Ну, понятно, теперь, когда он беден, нам, по-видимому, надо указать ему на дверь, как сделали это все прочие, – сказала миссис Ламберт.

– Вот, вот, ведь именно так я всегда и поступаю, не правда ли, Молли? сказал генерал. – Всегда поворачиваюсь спиной к друзьям, когда они попадают в беду?

– Нет, конечно, мой дорогой! Признаюсь, Мартин, я в самом деле просто глупая гусыня! – воскликнула миссис Ламберт и прибегла, как обычно, к спасительному носовому платку.

– Так пусть же бедный мальчик запросто приходит к нам и встречает радушный прием. Наш дом – почти единственный в этом городе себялюбцев, где он – желанный гость. Он несчастлив, а когда он с нами, у него легче становится на душе. Так пусть, черт побери, он почаще будет с нами! воскликнул добросердечный генерал. И в соответствии с этим, когда бы бедный, упавший духом Гарри ни пожелал пообедать или как-то провести вечерок, за столом мистера Ламберта всегда находилось для него место. Не менее радушно принимали здесь и Джорджа. Но, бывая у Ламбертов, Джордж на первых порах еще не испытывал к ним такого сердечного расположения, как Гарри, и не возбуждал к себе таких чувств, как его брат, ибо манеры Джорджа были холоднее и сдержаннее, он был менее простодушен и не столь легко доверял людям и своему суждению о них. Однако такая атмосфера доброты и дружелюбия царила в этой семье, что постоянное общение с ней могло растопить любое сердце, и Джордж вскоре научился любить и ценить Ламбертов не только за их неизменную доброту и заботу о его брате. Он не мог не замечать, как печален Гарри, и очень его жалел. Не раз с присущей ему склонностью к иронии принимался он упрекать себя за то, что был возвращен к жизни.

– Дорогой Гарри, – говорил он, – хоть ты и перестал быть Счастливцем Гарри, я так и остался Джорджем Неудачником, и Флорак поступил бы куда разумнее, если бы не протыкал шпагой этого индейца и не мешал ему украсить моим скальпом свой пояс. Я не шучу, сэр! И тебе был бы тогда почет и уважение в кофейне Уайта. Матушка оплакала бы меня как безвременно усопшего ангела, вместо того чтобы гневаться на меня за то, что я опять оттеснил ее любимчика на задний план, – ты же ее любимчик, сам знаешь, и заслуживаешь быть любимчиком, и не только ее, но и всеобщим. Однако имей в виду: если бы я не воскрес, твоя возлюбленная Мария непременно женила бы тебя на себе, и это была бы тебе кара богов за твою удачливость.

– Я никогда не могу разобрать, смеешься ты надо мной или над самим собой, Джордж, – сказал брат. – Не понимаю я, когда ты говоришь в шутку, когда всерьез.

– А я и сам этого не понимаю, Гарри, друг мой! – сказал Джордж.

– Я только одно знаю твердо: нет и не было на свете лучшего брата, чем ты, и лучших людей, чем Ламберты.

– Вот это истинная правда! – восклицает Джордж и пожимает брату руку.

– И если я несчастлив, ты в этом неповинен… и они неповинны. Да я и сам неповинен, Джордж, – сказал младший брат. – Таков уж мой удел, и я, понимаешь, не знаю, что мне с собой делать. Я должен работать, Джордж, а как? Вот вопрос.

– Надо послушать, что скажет матушка. Подождем, пока не придет от нее письмо, – говорит Джордж.

– Знаешь, Джордж, мне как-то не очень хочется возвращаться в Виргинию, – взволнованно говорит Гарри, понизив голос.

– Вот как? Уже влюбился в одну из сестричек?

– Я люблю их обеих, как сестер, – всем сердцем люблю, это самые прекрасные девушки на свете! Но я уже пробовал это однажды и спасся только благодаря тебе, так что теперь вовсе не хочу начинать все сначала. Нет! Нет! Совсем пе по этой причине хочется мне остаться в Европе и не возвращаться домой. Но ты понимаешь, Джордж, я не хочу только и делать, что охотиться, стрелять уток, сажать табак, играть в вист, ходить в церковь, слушать проповедников, и все это снова, снова и снова, и так всю жизнь. А чем еще можно там у нас заниматься? Чем вообще, черт побери, могу я там заниматься, спрашивается? Вот почему я чувствую себя несчастным. Если бы ты был младшим сыном, это бы тебе ничуть не помешало: ты так умен, ты при всех обстоятельствах нашел бы свою дорогу в жизни. А что ждет такого бедного малого, как я? Пока я не начну что-то делать, Джордж, я все время буду несчастен, это уж как пить дать!

– А разве я не говорил того же самого? Вот и ты теперь пришел к тому же выводу.

– К какому выводу, Джордж? Ты же знаешь, я очень часто думаю совершенно так же, как ты, – говорит почтительный младший брат.

– К такому выводу, друг мой, что для всех было бы лучше, если бы Флорак не помешал этому индейцу снять с меня скальп!

В ответ на это Гарри разразился сердитыми восклицаниями, после чего братья в дружеском согласии продолжали попыхивать трубками.

Жили они вместе, но образ жизни у каждого был свой, и, не считая взаимной привязанности, почвы для общения между ними было мало. Гарри не решался даже притрагиваться к книгам Джорджа, и когда старший брат был погружен в занятия, младший вел себя тихо, как мышь. Они перебрались на другую квартиру, покинув аристократический квартал и заставив госпожу де Бернштейн чрезвычайно по этому поводу негодовать и фыркать. Но Джордж очень пристрастился к посещению новой читальни и музея сэра Ганса Слоуна, недавно открытых в Монтегью-Хаус, и поэтому снял веселую и уютную квартирку на Саутгемптон-роу, в Блумсбери, выходившую окнами на чудесные луга, простиравшиеся до Хемстеда, и расположенную позади парка герцога Бедфордского. Семейство лорда Ротема возвратилось в Мэйфэр, и мистер Ламберт, которого дела призывали в Лондон, также вынужден был переменить местожительство и снял меблированную квартиру в Сохо, неподалеку от дома, в котором поселились братья. Именно там, в семействе Ламберт, Гарри, как мы уже сообщали, и пропадал теперь все вечера.

Джордж тоже частенько бывал в этом доме, и чем ближе знакомился он с этим семейством, тем усерднее начинал его посещать, ибо общество это пришлось ему более по душе, нежели общество светских щеголей, собиравшихся за карточным столом тетушки Бернштейн, или баранина и портвейн сэра Майлза Уорингтона, или шум и болтовня кофеен. А поскольку для него, так же как и для дам семейства Ламберт, Лондон был в новинку, они знакомились с развлечениями этого города совместно и, без сомнения, побывали и в Воксхолле, и в Раниле, и в Мэрибон-Гарденс, и в театре, и в Тауэре, словом, всюду, где в ту пору можно было пристойно развлечься. Мистер Ламберт был от души рад, что может доставить своим дочкам эти невинные удовольствия, а мистер Джордж, щедрый и великодушный по натуре, также был счастлив порадовать чем-то своих друзей – особенно тех, кто был так добр к его брату.

Особенно сильно полюбился мистеру Уорингтону театр. В Виргинии он был совершенно лишен этого удовольствия и только однажды побывал в театре в Квебеке, когда ездил по делам в Канаду, а здесь, в Лондоне, к его услугам были два театра, находившиеся в то время в зените своей славы, и ему казалось, что он никогда не насытится столь упоительным развлечением. А свой восторг ему, естественно, хотелось разделить с друзьями. Не мудрено поэтому, что он горел желанием водить своих друзей в театр, и можно не сомневаться, что юные провинциалки всегда готовы были ему сопутствовать. Куда же мы отправимся, сударыни, – в «Друри-Лейн» или в «Ковент-Гарден»? В «Друри-Лейн» ставят Шекспира с участием Гаррика. Однако, поверите ли, дамы пожелали посмотреть пьесу прославленного нового драматурга, которую показывали в «Ковент-Гарден».

В те годы на театральном небосклоне зажглась новая звезда, ослепляя всех своим нестерпимым блеском. Великий драматург мистер Джон Хоум из Шотландии произвел на свет трагедию, изящней и классичней которой не появлялось на подмостках ничего со времен древних. Какими соображениями руководствовался мистер Гаррик, отказавшись поставить этот шедевр в своем театре? Превозносите как хотите своего Шекспира, но в творениях этого, спору нет, великого поэта (популярность которого в Англии необычайно возросла, после того как мосье Вольтер позволил себе над ним поиздеваться) недопустимо много варваризмов, что не может не шокировать благовоспитанную публику, в то время как мистер Хоум, будучи нашим современником, умеет не терять изящества, даже предаваясь скорби или безумству страсти, умеет изображать смерть не просто отталкивающей, но трогательной и грациозной, и никогда не позволяет себе унизить величие Трагической Музы нелепым соседством с буффонадой и грубыми каламбурами, к которым склонен прибегать его старший собрат-драматург. И к тому же пьеса мистера Хоума получила одобрение в самых высоких кругах, у самых высокопоставленных лиц, чей возвышенный вкус под стать их высокому положению, и, следовательно, всем британцам остается только присоединиться к аплодисментам, после того как августейшие руки первыми подали для них сигнал. Именно такого мнения, как нам известно, придерживались и наиболее видные умы города, и представители изысканного общества в кофейнях. Как же, ведь знаменитый мистер Грей из Кембриджа заявил, что за последние сто лет ни с одних подмостков еще не звучало драматического диалога, написанного в столь безукоризненном стиле; а на родине драматурга, в городе Эдинбурге, где эта пьеса впервые увидела свет, торжествующие шотландцы орали из партера на своем диалекте: «Ну, где теперь ваш Вулли Шакспир, а?»

– Хотел бы я поглядеть на человека, который сумеет перещеголять Вилли Шекспира, – сказал, посмеиваясь, генерал.

– Просто национальный предрассудок, – заметил мистер Уорингтон.

– Перещеголять Шекспира, скажут тоже! – воскликнула миссис Ламберт.

– Полно, полно, уж ты-то, Молли, куда больше слез пролила над мистером Ричардсоном, чем над мистером Шекспиром! – сказал генерал. – По-моему, мало кто из женщин любит читать Шекспира – они только говорят, что любят, но это притворство.

– Ну, папа! – воскликнули все три дамы, всплеснув тремя парами рук.

– Хорошо, почему же в таком случае вы все трое предпочитаете «Дугласа»? А вы, мальчики, вы же такие отъявленные тори, – разве вы пойдете смотреть пьесу, написанную шотландцем-вигом, к тому же еще взятым в плен при Фалкирке?

– Relicta non bene parmula [421] , – изрекает ученый мистер Джек.

– Нет. Здесь уж надо бы сказать: relicta ben parmula [422] , – говорит генерал. – Это же шотландцы побросали свои круглые щиты и задали жару нашим красным мундирам. Если б они всегда сражались так на поле боя, и если бы молодой Перкин не повернул вспять от Дерби…

– Я знаю, на чьей стороне были бы восставшие и кого назвали бы Юным Претендентом, – сказал Джордж.

– Тише! Я вынужден просить вас не забывать про мой мундир, мистер Уорингтон, – с достоинством произнес генерал. – И помнить также, что я ношу черную, а не белую кокарду! А если вам не по душе политические взгляды мистера Хоума, то у вас есть, мне кажется, другие основания хорошо к нему отнестись.

– Я могу быть сторонником тори, мистер Ламберт, и при этом любить и чтить достойного человека в лице вига, – сказал Джордж, отвешивая генералу поклон. – А почему все-таки должен мне полюбиться этот мистер Хоум?

– Потому что, будучи пресвитерианским Священником, он совершил великий грех – написал пьесу, и братья-священники взъелись на него и отлучили его от церкви. За этот его проступок они лишили беднягу средств к существованию, и он умер бы с голоду, если бы Юный Претендент по эту сторону Ла-Манша не назначил ему пенсии.

– Ну, если его громили священники, значит, он не бесталанен, – с улыбкой заметил Джордж. – И теперь я торжественно заявляю, что готов слушать его проповеди.

– Миссис Уоффингтон просто божественна в его пьесе, хотя и не пользуется успехом в трагедиях, а Барри решительно всех заставляет плакать, и теперь Гаррик бесится от того, что не поставил его пьесы. Барышни, каждой из вас придется захватить с собой с полдюжины носовых платков! А что до маменьки, то я просто за нее боюсь; на мой взгляд, ей лучше остаться дома.

Но миссис Ламберт не пожелала остаться дома. Если ей уж очень захочется поплакать, сказала она, можно будет забиться в какой-нибудь угол. Итак, они все отправились в «Ковент-Гарден», приготовившись – почти все – увидеть драматический шедевр века. Разве они не знали наизусть целых страниц из творений Конгрива? Разве не проливали слез над пьесами Отвея и Роу? О вы, прославленные при жизни, вы, кому предрекали бессмертие, – что знают о вас сегодня? Хорошо еще, если помнят, где покоится ваш прах. Бедная, всеми забытая Муза театра минувших лет! Она наигрывает для нас на свирели, а мы не хотим танцевать; она рвет на себе волосы, а мы не желаем плакать. А наши Бессмертные Современники, кто скажет мне, как скоро станут они мертвецами и будут преданы забвению? Многие ли из них переживут себя? Как скоро поглотит их Лета?

Итак, наши друзья отправились в «Ковент-Гарден» поглядеть трагедию бессмертного Джона Хоума. Дамы и генерал были доставлены туда в карете, а молодые люди встретили их у театрального подъезда. Не без труда пробились они сквозь толпу мальчишек-факельщиков и целый полк лакеев. Во время этого путешествия малютка Этти опиралась на руку Гарри, а зарумянившаяся мисс Тео была препровождена в ложу мистером Джорджем. Гамбо сторожил их места, пока не прибыли хозяева, после чего, отвесив положенное количество поклонов, отправился на галерею для лакеев. В ложе возле сцены, где расположилась наша компания, по счастью, оказалась колонна, укрывшись за которой маменька могла спокойно поплакать. А в доже напротив они имели честь лицезреть надежду империи, его королевское высочество Георга, принца Уэльского, с вдовствующей принцессой, его матерью, которых публика приветствовала верноподданническими, но не слишком горячими рукоплесканиями. Позади его высочества стоял Красивый мужчина – милорд Бьют, королевский конюший и покровитель поэта, чье творение они собрались посмотреть, успев уже не раз пролить над ним слезы.

Наша ли в том вина, если во время представления мистер Ламберт позволял себе отпускать шутки и тем нарушать торжественность минуты? Как хорошо известно каждому, кто читал трагедию, вначале герои ее занимаются тем, что дают всевозможные объяснения. Леди Рандолф объясняет, почему она так грустна. Она вышла замуж за лорда Рандолфа несколько поздновато, признается леди, и от его светлости не укрылось, что покойный любовник все еще владеет ее сердцем, а супруг вынужден довольствоваться теми унылыми второстепенными знаками расположения, которыми она еще способна его удостоить. Вследствие этого вторжение в Шотландию датчан не столько возмущает, сколько взбадривает милорда, который бросается навстречу врагу и забывает о семейных неурядицах. Добро пожаловать, викинги и скандинавы! Дуй, Борей, надувай паруса, гони корабли завоевателей к берегам Шотландии! Рандолф вместе с другими героями будет на берегу, чтобы оказать врагу достойный прием! Не успевает его милость скрыться за рощей, как леди Рандолф начинает излагать наперснице кое-какие события своей молодости. Суть в том, что она уже была однажды тайно обвенчана, и – странно подумать – на заре юности потеряла мужа! В холодной утробе земли покоится супруг ее юных лет, а где-то в пучине океана – их ребенок!

До этого момента мистер Ламберт внимал всему с величайшей серьезностью, так же как и его юные спутники, но когда леди Рандолф принялась восклицать: «Увы мне! Наследственный порок – причина всех моих несчастий!» – генерал толкнул Джорджа Уорингтона в бок и скорчил такую забавную рожу, что молодой человек не выдержал и расхохотался.

С этой минуты чары развеялись. Оба джентльмена продолжали теперь отпускать шутки до конца представления и очень веселились, вызывая возмущение своих спутников, а возможно, и зрителей в соседних ложах. Молодой Дуглас по моде того времени был облачен в белый шелк с прорезями на рукавах и на бедрах, и когда мистер Барри появился на сцене в этом потешном костюме, генерал поклялся, что в точности такое одеяние носили шотландские стрелки во время последней войны. Гвардия Претендента, заявил он, вся носила белые атласные штаны с прорезями и красные сапоги… «Только этот свой наряд они оставили дома, моя дорогая», – добавил наш шутник. После чего он при содействии Джорджа уже не оставил камня на камне от возвышенного творения мистера Хоума. Что касается Гарри, тот сидел в глубочайшем раздумье, глядя на сцену, а когда миссис Ламберт спросила его, о чем он задумался, ответил:

– Этому молодому Норвалу, или Дугласу, или как там его, ну, этому малому в белом атласе, который кажется старше своей маменьки, – ему здорово повезло, раз он смог так быстро отличиться на войне. Как бы я хотел, тетушка Ламберт, чтобы и мне представился такой случай, – признался Гарри, постукивая пальцами по тулье своей шляпы. Тут миссис Ламберт вздохнула, а Тео сказала с улыбкой:

– Подождем, может быть, датчане высадятся и у нас.

– Как вас понять? – спросил простодушный Гарри.

– Ну… датчане ведь всегда тут как тут, pour qui sait attendre! [423] – сказала добросердечная Тео, завладев ручкой своей сестрицы и, как я догадываюсь, чувствуя ее пожатие.

Она держалась с мистером Джорджем не то чтобы сурово, – это было не в натуре мисс Тео, – но все же несколько холодновато, сидела, повернувшись к нему спиной и обращаясь время от времени только к Гарри. Несмотря на насмешки мужчин, женщины были растроганы пьесой. Когда любящие мать и сын находят друг друга, а затем расстаются в слезах, это не может не тронуть женских сердец.

– Поглядите-ка, папенька! Вот вам ответ на все ваши насмешки! – сказала Тео, указывая на сцену.

Во время диалога между леди Рандолф и ее сыном один из двух гренадеров, стоявших, по обычаю того времени, на карауле по обе стороны подмостков, не смог удержаться от слез и расплакался на глазах у всех, сидевших в боковой ложе.

– Да, ты права, моя дорогая, – сказал папенька.

– Ну, что я говорила, она всегда права, – сказала Этти.

– Этот солдат лучше разбирается в драматургии, чем мы, а искреннее чувство всех берет в полон.

– Tamen usque recurrit! [424] восклицает молодой школяр.

Джордж несколько смущен, по и заинтригован. Он насмехался, а Тео сочувствовала. Вероятно, ее доброта благородней… а быть может, и мудрее его скептицизма. Так или иначе, когда в начале пятого акта молодой Дуглас, выхватив меч из ножен и устремив взор на галерею, прорычал:

О воинство небесное, о звезды,

Кому я жаловался на судьбу!

Внемлите мне, исполните желанье

Души моей – даруйте славу мне!

Пускай датчанин – дикий великан

Придет и бросит нам отважный вызов,

Я, прежде чем он отзвучит, – приму

Его, дабы, как Дуглас, победить

Иль пасть, как Дуглас!

боги, к которым взывал мистер Барри, приветствовали его героический порыв оглушительными рукоплесканиями, и генерал тоже начал изо всей мочи хлопать в ладоши. Его дочка была несколько сбита с толку.

– Этот Дуглас не только храбр, но и скромен! – заметил генерал.

– Да, он мог бы и не настаивать, чтобы датчанин был непременно великаном, – улыбаясь, заметила Тео, когда под гром рукоплесканий, несущихся с галереи, на сцене появилась леди Рандолф.

Подождав, пока рукоплескания стихнут, леди Рандолф произнесла: Сын мой, я услышала голос!..

– Еще б ей не услышать! – воскликнул генерал. – Этот малый ревел, как Васанский телец. – И после этого до самого конца представления генерал уже никак не мог утихомириться. Нам просто повезло, заявил он, что этого молодца умертвили за сценой. А когда наперсница леди Рандолф сообщила публике, как ее госпожа «молнией взлетела на вершину и ринулась оттуда в пустоту», генерал тотчас заявил, что счастлив от нее избавиться.

– A вот насчет того, что она будто бы уже была когда-то замужем, меня, признаться, берут сомнения, – заметил он.

– Полно, Мартин! Дети, смотрите! Их высочества поднимаются!

Трагедия закончилась, и вдовствующая принцесса уже покидала ложу вместе с принцем Уэльским, хотя последний, будучи горячим поклонником фарса, с большим удовольствием посмотрел бы, вероятно, водевиль, нежели унылый шедевр трагической музы мистера Хоума.

Глава LX, в которой описывается ужин, появляемся Макбет и заваривается каша

По окончании представления наши друзья отправились в карете на квартиру к мистеру Уорингтону, где их ждал заказанный виргинцами изысканный ужин. Мистеру Уорингтону очень хотелось угостить их на славу, и генерал с супругой охотно приняли приглашение двух молодых холостяков, радуясь, что смогут доставить им удовольствие. Собравшиеся за столом – генерал Ламберт и его супруга, их приехавший из колледжа сын, две их цветущие дочки и новый приятель Джорджа мистер Спенсер – адвокат из Темпла, с которым он свел знакомство в кофейне, – весело отдали должное угощению. Установить с полной достоверностью, как расположились они за столом, я не смог, однако известно, что мисс Тео каким-то образом оказалась рядом с блюдом цыплят и мистером Джорджем Уорингтоном, в то время как мистер Гарри делил свое внимание между мисс Этти и свиным окороком. А так как миссис Ламберт должна была помещаться по правую руку от Джорджа, нам остается рассадить только троих: генерала, его сына и молодого юриста из Темпла.

Мистер Спенсер был на представлении в другом театре – в том самом, где он в свое время ввел Джорджа в мир театральных кулис. Разговор снова вернулся к только что увиденной пьесе, и часть присутствующих выразила свое восхищение.

– И прошу вас, мистер Спенсер, не слушайте, что говорят наши мужчины, не верьте ни одному их слову, – воскликнула миссис Ламберт. – Это восхитительная пьеса, а мой муж и мистер Джордж вели себя несносно.

– Мы и вправду смеялись невпопад – больше там, где положено было плакать, – признался генерал.

– Вы вели себя так, что в соседних ложах все оборачивались на нас и шипели: «Тише!» А из задних рядов партера кричали: «Эй, вы там, в ложе, уймитесь!» Даже не упомню, чтобы вы когда-нибудь еще вели себя так дурно, мистер Ламберт, я просто со стыда сгорела!

– Маменька думала, что мы смотрим трагедию, а мы думали, что нас хотят позабавить, – сказал генерал. – По-моему, мы с Джорджем вели себя превосходно, – что ты скажешь, Тео?

– Может быть, в тех случаях, когда я на вас не глядела, папенька! отвечала Тео.

На что генерал сказал:

– Видали вы такую дерзкую плутовку?

– Я же ни слова не говорила, пока вы сами не спросили, сэр, – скромно опустив глаза, возразила Тео. – Правду сказать, пьеса очень меня растрогала, особенно игра миссис Уоффингтон в сочетании с ее красотой. Как не пожалеть бедную мать, которая обрела свое дитя и тут же снова его потеряла? Но если мне не следовало ее жалеть, я прошу прощенья, папенька, – с улыбкой прибавила девушка.

– Видишь, Тео, дело просто в том, что женщины не так умны, как мужчины! – воскликнула Этти, лукаво покосившись на Гарри. – В следующий раз, когда мы пойдем в театр, пожалуйста, братец Джек, ущипни нас, когда нам положено будет плакать, или толкни локтем, когда положено будет смеяться.

– А мне так очень хотелось поглядеть на поединок, – сказал генерал. Хотелось, чтобы они подрались – этот малый Норвал и великан-норвежец, – вот была бы потеха! И ты, Джек, должен подать эту мысль мистеру Ричу, антрепренеру, – напиши-ка ему в театр!

– Этой пары я не видел, а вот бой Слэка и Броутона в «Мэрибон-Гарденс» видел, – с полной серьезностью проговорил Гарри и был очень удивлен, когда все рассмеялись. «Должно быть, я сказал что-то остроумное», – подумал он и добавил: – Совсем не нужно быть великаном, чтобы уложить на месте этого малыша в красных сапогах. Я, во всяком случае, мог бы в два счета перебросить его через плечо.

– Мистер Гаррик ростом невелик, но порой кажется великаном, – сказал мистер Спенсер. – Как величествен он был в Макбете, мистер Уорингтон! Как ужасна была эта сцена с кинжалом! А вы посмотрели бы на нашего хозяина, на мистера Уорингтона, когда я представлял его за кулисами мистеру Гаррику и миссис Причард, и наша леди Макбет оказала ему честь, взяв понюшку табака из его табакерки.

– И что же, супруга тана Кавдорского изволила чихнуть? – почтительно осведомился генерал.

– Она поблагодарила мистера Уорингтона таким глухим, загробным голосом, что он попятился и, должно быть, рассыпал табак из табакерки, потому что тут уж сам Макбет чихнул три раза подряд.

– Макбет, Макбет, Макбет! – восклицает генерал.

– А наш великий философ мистер Джонсон, стоявший рядом, сказал: «Осторожнее, Дэви, смотри, как бы тебе своим чиханьем не разбудить Дункана!» А Дункан, кстати сказать, разговаривал в это время с тремя ведьмами, сидевшими у стены.

– Как я вам завидую! Я бы отдала все на свете за тс, чтобы побывать за кулисами! – вскричала Тео.

– Чтобы вдыхать копоть оплывающих сальных свечей и видеть все эти болтающиеся канаты, сусальное золото, мишуру и раскрашенных старух, так, Тео? Нет, вблизи на это лучше не смотреть, – сказал скептически настроенный хозяин дома, меланхолично опрокидывая стакан рейнвейна. – Вы рассердились на вашего папеньку и на меня?

– Нет, Джордж, – отвечала девушка.

– Нет? А я вижу, что да! Вы рассердились на нас за то, что мы смеялись, когда вам хотелось плакать. Если мне позволено говорить не только за себя, но и за вас, сэр, – сказал Джордж, отвешивая легкий поклон в сторону генерала Ламберта, – то мы с вами, мне кажется, не были склонны проливать слезы, как это делали дамы, потому что смотрели эту пьесу как бы из-за кулис и, получше приглядевшись к юному герою, увидели, сколько в нем пустословия и мишуры, и не могли не заметить, сколько белил пошло на трагически бледное лицо его маменьки и как ее горе было бы неубедительно без носового платка. Ну, признайтесь, Тео, что вы сочли меня в эти минуты очень бесчувственным?

– Если вы без моей помощи сделали это открытие, сэр, какой смысл мне признаваться? – говорит Тео.

– Предположим, я бы умер, – продолжает Джордж, – и вы бы увидели, как скорбит Гарри! Вы бы стали свидетелями настоящего, подлинного горя, порожденного истинной любовью, и были бы опечалены тоже. Но разве просто вид гробовщика в черном сюртуке и с траурным крепом на рукаве заставил бы вас разрыдаться?

– Ну, конечно же, я бы очень опечалилась, сэр! – восклицает миссис Ламберт. – И мои дочери, ручаюсь, опечалились бы тоже.

– Может быть, мы бы даже надели траур, мистер Уорингтон, – говорит Тео.

– Вот как! – восклицает Джордж, и оба они, и он и Тео, одновременно краснеют – потому, думается мне, что видят устремленный на них ясный взгляд юной Этти.

– Старые писатели плохо разбирались в том, что трогает чувствительное сердце, – замечает мистер Спенсер, один из первейших умников Темпла.

– А что вы скажете о Софокле и Антигоне? – задает вопрос мистер Джон Ламберт.

– Поверьте, у нас и не вспоминают о нем, пока какой-нибудь джентльмен из Оксфорда не напомнит! Я не намерен был забираться в такую даль, достаточно взять хотя бы Шекспира, которому, как вы все согласитесь, по части изящного и чувствительного далеко до современных авторов. Да разве его героини могут потягаться с Белвидерой, или Монимией, или с Джейн Шор? А в каком из женских характеров его комедий можете вы обнаружить изящество Конгрива? – И он широким жестом протянул свою табакерку сначала вправо, а потом влево.

– Сдается мне, что мистер Спенсер сам пробовал свои силы на литературном поприще, – заметил кто-то.

– Многие джентльмены занимаются этим от нечего делать. Признаюсь, моя пьеса была даже у мистера Гаррика, но он возвратил мне ее.

– Не скрою, что и у меня в одном из ящиков стола лежат четыре акта незаконченной пьесы, – сказал Джордж.

– И могу поручиться, что они ничем не хуже сочинений других авторов, шепнул Гарри на ухо своему соседу.

– И что же это у вас, трагедия или комедия? – спросила миссис Ламберт.

– Разумеется, трагедия, притом с несколькими ужасными убийствами! отвечал Джордж.

– Давайте разыграем ее, а зрители пусть приготовят носовые платки! Я, впрочем, больше всего люблю, когда на сцене показывают тиранов, – сказал генерал.

– Трагедия, подумать только! Ступай и сейчас же принеси ее сюда, Гамбо! – приказала миссис Ламберт негру.

Гамбо отвесил низкий поклон и сказал:

– Трагедию? Слушаюсь, сударыня.

– Она в большом бауле из свиной кожи, Гамбо, – без тени улыбки пояснил Джордж.

Гамбо снова отвесил поклон и отвечал столь же серьезно:

– Слушаюсь, хозяин.

– Впрочем, знаете, Этти, моя трагедия погребена под целым ворохом белья, книг, сапог и всевозможных свертков.

– Какие пустяки! Вы давайте нам трагедию, а белье можно выбросить в окошко! – воскликнула мисс Этти.

– Между прочим, большой баул из свиной кожи остался у наших агентов в Бристоле, так что Гамбо придется нанять почтовых лошадей, а нам подождать с нашей постановкой до его возвращения, то есть до послезавтра.

Дамы заахали в комическом отчаянии, а генерал, напустив на себя серьезный вид, заметил:

– Скажите спасибо, что так легко отделались. И не думаете ли вы, что нам пора по домам? Наши молодые хозяева оказали нам прекрасный прием, и теперь на прощанье мы поднимем бокалы за здоровье госпожи Эсмонд-Уорингтон из Каслвуда в Виргинии. А что как, возвратясь домой, вы, мальчики, найдете там красивого, рослого мужчину, который окажется вашим отчимом? Мы знаем немало примеров, когда дамы такого возраста выходили замуж.

– За здоровье госпожи Эсмонд-Уорингтон, моей школьной подруги! воскликнула миссис Ламберт. – Я напишу ей письмо и расскажу, каким чудесным ужином угостили нас ее сыновья. Но о том, как плохо вели вы себя во время представления, мистер Джордж, я умолчу! – И после этого заключительного тоста гости распрощались с хозяевами. Карета генерала и слуга с факелом уже давно ждали у подъезда.

* * *

Что может быть натуральнее, если после этого приема, устроенного мистером Уорингтоном, он на другой день отправился проведать своих гостей и осведомился, благополучно ли они прибыли домой и хорошо ли изволили почивать? Ведь что ни говори, а когда их карета проезжала пустырями за усадьбой Монтегью, направляясь в сторону Оксфорд-роуд, на нее могли напасть разбойники. Или же дамы могли простудиться или же лишиться сна под впечатлением спектакля. Словом, Джорджу не было никакой нужды искать оправданий ни перед самим собой, ни перед своими добрыми друзьями за такой визит, и в тот день он пораньше, захлопнул свою книгу в читальне Слоуна и, вполне возможно, обнаружил, что не помнит почти ничего из только что прочитанного.

Так в чем же, скажите мне, причина этого волнения, этой нерешительности, этих колебаний и сомнений, этого трепета, которые он испытывает, стоя перед дверью дома мистера Ламберта на Дин-стрит и оторопело глядя на лакея, явившегося на его стук? Прочтут ли эти строки чьи-то молодые глаза? Или старики, читая их, вспомнят свое прошлое? И чье-то усталое, разуверившееся сердце воскресит в памяти те дни, когда оно билось сильно и сладко замирало? Нам кажется, что с той поры, когда мы были молоды, прошли столетия, и мы уже забыли нашу юность. Но не все забыли, не все. Нет, сударыня, мы помним, и эти воспоминания приносят нам ту отраду, которую король Генрих у Шекспира обещал своим солдатам, если они останутся живы после Азенкура в день святого Криспина. Старые боевые кони, мы теперь пасемся на воле, но если за изгородью заиграет военный рожок, разве не можем мы размять немного наши старые кости и проскакать по лужку, пока нас не загонят в стойло? Клоуны в разноцветных панталонах уже не волнуют моего воображения, фея кажется мне безобразной, а ее стихи – невыносимой чепухой, но мне нравится наблюдать за детьми, когда они смотрят пантомиму. Я больше не танцую и не ужинаю, но с удовольствием гляжу на Эугенио и Флиртиллу, когда они мило кружатся в вальсе или на Люсинду и Арденио, когда они рвут пополам хлопушку. Обжигайте свои пальчики, дети! Высекайте веселые, нежные искорки в глазах друг у друга! А потом, теснее сдвинув головки, прочтите завет – древний, как мир, сентиментальный завет, такой банальный и такой вечно живой! И пусть ее губы произнесут этот завет, а его губы дадут ему истолкование, и вы, юные, поделите между собою пряник и сообща вкусите его сладость. А я уже потерял зубы. Сахар и горький миндаль, увы, не для моего желудка… Но пососать леденец я все же и теперь не прочь.

Поднимемся же по лестнице в квартиру генерала и вступим в нее следом за Джорджем Уорингтоном, который отвешивает самый изысканный поклон. В комнате нет никого, кроме одной дамы; она сидит у окна, – ведь солнце не слишком часто заглядывает на Дин-стрит. Сидящую у окна юную особу мы бы не назвали безупречной красавицей, но сейчас весна, и она по-весеннему свежа и прелестна. Розы алеют на ее невинных щечках. Глаза ее, вероятно, правильнее всего сравнить с фиалками. Живи я сто лет назад и сотрудничай в «Лондон мэгэзин» или в «Джентльмене», тогда, описывая ее мистеру Сильванусу Урбану, я бы сказал, что у нее милейшая шейка и сложение нимфы; я написал бы в ее честь акростих и восславил бы нашу Ламбертеллу в изящном мадригале, который и сейчас можно было бы почитать, когда надоест рассматривать новый план города Праги, или изображение лагеря короля Прусского, или карты графств Мэриленд и Делавер.

Итак мы видим мисс Тео, разрумянившуюся как роза. Как могла маменька еще час назад уверять, что мисс Тео ужас как бледна и утомлена и ей сегодня лучше не выезжать вместе со всей семьей, а остаться дома? Все поехали поблагодарить семейство лорда Ротема за предоставленное им на время жилье, а папенька направился к себе в штаб конногвардейского полка. Он в отличнейшем расположении духа. Мне кажется, он ждет какого-то назначения, но маменька страшно волнуется, боится, что его снова пошлют в чужие края.

– Ваш брат отправился вместе с моим в школу Чартер-Хаус, навестить нашего младшего братишку. Похоже, оба мои братца станут священниками, продолжает мисс Тео. Не прерывая беседы, она усердно работает иголкой, подрубая край какой-то мужской одежды. В прошлом столетии молодые дамы не стыдились ни шить мужские рубашки, ни публично о них упоминать. Прошу понять меня правильно, я не хочу сказать, что от этого простого занятия и простого разговора они становились лучше или хуже, и вовсе не стремлюсь к тому, чтобы вы, моя дорогая, стряпали пудинги, а я чистил сапоги.

– Так, значит, Гарри уже был здесь?

– Он часто бывает у нас, почти каждый день, – с улыбкой говорит Тео, глядя Джорджу в глаза. – Бедняжка! Ему с нами приятнее, чем в светских салонах, где его теперь, когда он сам перестал быть светским львом, больше знать не хотят. А вы почему не жалуете великосветское общество и не бываете на скачках и в кофейнях, мистер Уорингтон?

– Разве мой брат извлек такую пользу от посещения всех этих увеселительных мест и от дружбы с разными важными лицами, чтобы мне ему подражать?

– Посетили бы хоть сэра Майлза Уорингтона. Я знаю, он примет вас с распростертыми объятиями. Миледи наведалась сегодня утром к нам в своем портшезе, и послушали бы вы, какие она вам расточала похвалы: она заявила, что вы так или иначе должны занять высокое положение. Его высочество герцог очень хорошо отзывался о вас, говорила она. Вы не забудете нас, мистер Уорингтон, после того, как станете высоким лицом?

– Если я стану «высоким лицом», то, разумеется, забуду, мисс Ламберт.

– Вот как! Ну, мистер Джордж, в таком случае…

– Мистер Джордж?

– В присутствии папеньки и маменьки мы, конечно, можем отбросить «мистера», – в некоторой растерянности говорит Тео, отворачиваясь к окну. И чем же вы занимались, сэр? Читали книги или работали над вашей трагедией? А какая это будет трагедия? Такая, какие любим мы, которая заставит нас плакать, или такая, какие любите вы и которая будет нагонять на нас страх?

– В ней много убивают, но, боюсь, не очень много плачут. Мне мало приходилось иметь дело с женщинами, и я их плохо знаю. Признаться, все, что я описываю, взято из книг, а иной раз я, как все молодые люди, подражаю стихам других авторов, которые когда-то читал. Женщины обычно не склонны вести со мной беседу. Говорят, что у меня саркастический склад ума, а им это не по вкусу.

– Может быть, вы просто не слишком старались им понравиться? – краснея, спросила мисс Тео.

– Я прогневил вас вчера вечером, – конечно, прогневил, я знаю.

– Да, я рассердилась, но не очень, а потом я поняла, что была неправа.

– Вы хоть немножко думали обо мне, после того как мы расстались, Тео?

– Да, Джордж… я хотела сказать, мистер… Ну. впрочем, хорошо, Джордж!.. Я подумала, что вы и папенька правильно судите об этой пьесе, и, как вы сказали, то, что нас растрогало – это не настоящие чувства, а какое-то притворство. Но я, право, не знаю, хорошо это или плохо – так ясно и отчетливо все понимать? Мы с Этти решили, что впредь будем гораздо осторожнее восхищаться трагедиями. Так что, когда настанет ваш черед, берегитесь! А как, кстати, она называется, ваша трагедия?

– Она еще не получила крещения. Не согласитесь ли вы быть ее крестной матерью? Героиню пьесы зовут…

Но в эту минуту появляются миссис Ламберт и мисс Этти, возвратившиеся с прогулки, и маменька с порога начинает восклицать: какая неожиданность, она никак не предполагала, что мистер Уорингтон посетит их сегодня!.. То есть она думала, как было бы хорошо, если бы он пришел… Словом, это очень мило с его стороны – наведаться к ним, и вчерашнее представление и ужин – все было восхитительно, только у Тео немножко разболелась сегодня утром голова.

– Теперь ей, наверно, уже лучше, маменька, – говорит мисс Этти.

– Право, моя дорогая, это вообще были совершеннейшие пустяки, как я и объяснила маменьке, – восклицает мисс Тео, тряхнув волосами.

После этого разговор перекинулся на Гарри. Он очень мрачен. Ему необходимо чем-то заняться. Он все время ходит в Военную кофейню и без конца изучает войны короля Прусского. Ему не следовало оставаться в Лондоне после того, что случилось. Он ничего не говорит, но по всему видно, как сокрушается он по поводу своей попусту растраченной жизни и как болезненно ощущает свою теперешнюю зависимость. Это видно хотя бы из того, что он стал избегать прежних знакомых и перестал бывать в тех местах, которые так часто посещал. А проходя с Джоном Ламбертом мимо гвардейцев у Сент-Джеймского дворца, он сказал Джеку: «Почему бы мне тоже не стать солдатом? Я не ниже ростом, чем этот малый, и не хуже всякого другого могу палить из ружья. Однако я не в состоянии заработать и шести пенсов в день. Пустил по ветру свое состояние, а теперь объедаю брата. Он лучший из всех братьев на земле, но тем постыдней жить на его счет. Только ты не говори этого моему брату, Джек Ламберт!»

– И мой мальчик пообещал молчать, – заявила миссис Ламберт.

Само собой разумеется, дочек не было в комнате, когда их маменька держала эту речь перед Джорджем Уорингтоном. Он же, со своей стороны, сказал, что послал матушке письмо и сообщил следующее: половина его наследства, – а если потребуется, то и другая половина, – к услугам Гарри, и он может купить себе на эти деньги офицерский чин или использовать их на какое-либо полезное дело, которое даст ему в руки занятие или позволит добиться более высокого положения в обществе.

– Да, у Гарри добрый брат, ничего не скажешь. Так будем надеяться, что и ему улыбнется счастье, – со вздохом произнесла миссис Ламберт.

– Датчане всегда тут как тут, pour qui sait attendre, – сказал Джордж, понизив голос.

– Как! Вы слышали? Ах, Джордж! Наша Тео… просто… Впрочем, бог с ней, оставим это, Джордж Уорингтон, – воскликнула чувствительная маменька, смахнув слезу. – Фу! Сейчас вы опять поднимете меня на смех, как тогда, во время представления.

А мистер Джордж тем временем обдумывал про себя маленький план, который, по его мнению, должен был помочь Гарри. После того как Джордж представлялся его королевскому высочеству в Кенсингтонском дворце, многие лица, в том числе и его друг генерал Ламберт, не раз говорили ему, что герцог осведомлялся о нем и спрашивал, почему этот молодой человек не присутствовал при его утреннем выходе. Возможно ли не откликнуться на подобное приглашение, когда оно исходит от августейшего лица! И мистер Ламберт, сговорившись со своим юным другом, назначил день, когда они должны были отправиться на Пэл-Мэл во дворец его королевского высочества.

Когда наступил черед Джорджа склониться в поклоне, принц проявил особую благосклонности: он поговорил с мистером Уорингтоном о войне и о походе Брэддока и, по-видимому, остался очень доволен умом и скромностью, проявленными молодым человеком в этой беседе. Неудачу похода Джордж приписал отчасти внезапности нападения и растерянности, но более всего – различным помехам, чинимым алчным, своекорыстным и неблагодарным населением колоний по отношению к королевским войскам, прибывшим, чтобы встать на его защиту.

– Если бы мы могли быть там на месяц раньше, сэр, наша маленькая армия не потерпела бы поражения, и форт, без сомнения, был бы наш, – сказал мистер Уорингтон, и его королевское высочество полностью с этим согласился.

– Мне говорили, сэр, что вам удалось спастись главным образом благодаря знанию французского языка, – благосклонно заметил герцог.

Мистер Уорингтон со свойственной ему скромностью пояснил, что в юности он бывал во французских колониях и имел возможность изучить язык.

Его высочество, умевший быть чрезвычайно любезным, когда бывал в духе, и обладавший большим чувством юмора, соблаговолил даже спросить, у кого изволил мистер Уорингтон обучаться языку, и заметил, что по части произношения самыми лучшими педагогами, несомненно, являются француженки.

Молодой виргинец с поклоном отвечал на это, что ему не подобает перечить его высочеству, после чего герцог соизволил в шутку назвать его продувным малым.

Мистер Уорингтон почтительнейше промолчал, а его высочество продолжал все так же благосклонно:

– Я намерен безотлагательно выступить в поход против французов, кои, как вам известно, угрожают неприкосновенности колоний его величества. Если у вас есть охота участвовать в моем походе, ваше знание французского языка может оказаться весьма полезным, и я надеюсь, что нам больше будет сопутствовать удача, чем бедняге Брэддоку.

Тут взоры всех присутствующих обратились на молодого человека, которому была оказана столь высокая милость со стороны столь высокого лица.

И тогда мистер Джордж решил, что теперь ему представляется случай произнести самую умную и достойную из своих речей.

– Сэр, – сказал он, – ваше королевское высочество оказало мне величайшую честь, сделав столь лестное для меня предложение, но…

– Но? Как это понимать, сэр? – сказал принц, оторопело глядя на него.

– Но дело в том, что я уже занялся изучением права в Темпле, чтобы приобрести знания, которые помогут мне быть полезным у себя на родине. Если раны, полученные мной на службе отечества, позволяют мне надеяться на вашу доброту, я осмелюсь покорнейше просить вас разрешить моему брату, который знает французский язык не хуже меня и куда более искусен в военном деле и более отважен и силен, послужить вашему высочеству, вместо того, который…

– Довольно, довольно, сэр, – воскликнул по праву разгневанный монарший сын. – Что это значит? Я оказал вам милость, а вы хотите уступить ее брату? Придется вам подождать, сэр, пока я не предложу ее вам снова! – И с этими словами принц повернулся спиной к мистеру Уорингтону так же стремительно, как несколько месяцев спустя суждено ему было повернуться спиной к французскому войску.

– Ах, Джордж, Джордж! Хорошенькую ты заварил кашу! – вздохнул генерал Ламберт, возвращаясь со своим молодым другом пешком домой.

Глава LXI, в которой его высочество забирается на холм и тут же спускается обратно

Мы вполне разделаем благоговейное негодование, которое, несомненно, испытают все верноподданные британцы, когда прочтут о том, что позволил себе мистер Джордж Уорингтон по отношению к любезному и великодушному принцу, возлюбленному сыну лучшего из монархов и главнокомандующему британской армии. Какой несказанной милостью позволил себе этот молодой человек пренебречь! Какую возможность продвижения по службе отверг! Уилл Эсмонд, чей язык никогда не был скуп на богохульства, употребил самые крепкие словечки, обсуждая поступок кузена, и выразил удовлетворение по поводу того, что проклятый виргинец сам вырыл себе яму. Каждый дикарь имеет право сам себя скальпировать, если ему припала охота, заявил кузен Каслвуд. Впрочем, снисходительно добавил он, очень может быть, что кузен Уорингтон был так оглушен боевыми кличами во время похода Брэддока, что потерял всякий вкус к сражениям. Мистер Уилл ликовал: сначала младший брат себя сгубил, а теперь и старший последовал его примеру. При первой же с ним встрече, говорил мистер Уилл, он выскажет этому Джорджу все, что о нем думает.

– Ну, если тебе вздумается оскорбить Джорджа, то советую сначала убедиться в том, что поблизости нет его братца Гарри! – воскликнула леди Мария, вызвав этим новую лавину проклятий на головы близнецов.

– Полно, полно! – сказал милорд. – Довольно пререканий! Не всем же в нашем семействе быть воинами!

– Что-то не припомню, чтобы вы, ваше сиятельство, когда-нибудь отличились на поле брани! – заметила Мария.

– Никогда, моя дорогая, и даже совсем напротив! Уилл – вот наш витязь, и одного на семью нам предостаточно. То же самое и с этими двумя дикарями: Джордж – ученый, а Гарри – воин. Когда ты надумал завязать ссору, Уилл, жаль, что тебе не подвернулся под руку Джордж вместо его брата.

– Но зато ваша рука, милорд, прославилась своим искусством… в игре в пикет, – замечает маменька Уилла.

– Да, она и вправду недурна! – говорит милорд, самодовольно разглядывая свои пальцы. – Мы с лордом Гарвеем носим перчатки одного размера. Да, моя рука, как вы изволили заметит, лучше умеет управляться с колодой карт, чем с мечом. Однако и ваша, миледи Каслвуд, тоже довольно искусна и проворна, и да будет благословен тот день, когда вы отдали ее моему дорогому покойному папеньке! – Милорд не без удовольствия участвовал в этом обмене колкостями, ибо, умея сохранять хладнокровие, всегда выходил победителем из стычек со своими родичами.

Госпожа де Бернштейн, прослышав про bevue [425] мистера Уорингтона, была неописуемо разгневана: она долго бушевала, разносила в пух и прах своих домочадцев и отругала бы и Джорджа, но преклонный возраст давал себя знать, и у нее уже не было того задора, что в былые годы. К тому же она побаивалась своего племянника и держалась с ним уважительно.

– Вы никогда не сделаете карьеры при дворе, племянник! – громко простонала она, когда попавший впросак молодой человек пришел вскоре после этого ее проведать.

– А я никогда к этому и не стремился, сударыня! – с достоинством отвечал мистер Джордж.

– Я понимаю, тебе хотелось помочь Гарри! Но, приняв предложение принца, ты впоследствии мог бы сослужить хорошую службу своему брату. Властители не любят, когда отклоняют их благодеяния, и не удивительно, что его высочество был оскорблен.

– То же самое сказал и генерал Ламберт, – краснея, признался Джордж. И я вижу теперь, что допустил ошибку. Но, прошу вас, примите во внимание, что я никогда не бывал при дворе, и очень сомневаюсь, что мне суждено когда-нибудь там блистать.

– Боюсь, что так, мой дорогой племянничек, – сказала тетушка, беря понюшку табака.

– Да и к чему мне это? – сказал Джордж. – Я никогда не стремился к воинским почестям и легко могу прожить и без них. Когда его высочество сделал мне предложение – в весьма милостивых выражениях, должен признаться, – я подумал о том, что из меня получится очень плохой солдат, а из брата очень хороший. Он обладает сотней достоинств для этой профессии, которых я начисто лишен, и из него вышел бы отличный командир, какого из меня никогда не получится. Представим себе, что во время битвы конь принца падает, сраженный пулей, как это случилось с моим бедным командиром, – разве не больше будет ему толку от доброго, выносливого и смелого коня, который поскачет куда следует, чем от такого, которому нести его будет не под силу?

– Au fait [426] , боевой конь его высочества должен быть силен, мой дорогой, – сказала старая дама.

– Expende Hannibalem [427] , – пробормотал Джордж, пожав плечами. – А наш Ганнибал весит немало.

– Что-то я не услежу за твоей мыслью и за этими твоими Ганнибалами, сказала баронесса.

– Когда мистер Вулф и мистер Ламберт укоряли меня в точности так же, как вы сейчас, сударыня, – рассмеявшись, сказал Джордж, – я избрал тот же самый способ защиты, что теперь. Я сказал, что предложил его высочеству лучшего солдата в нашей семье, и оба джентльмена согласились, что промах мой в какой-то мере извинителен. Кто знает, быть может, им удастся оправдать меня в глазах его высочества? Опыт, полученный мной в сражениях, говорит о том, как мало у меня для этой деятельности таланта, На днях мы смотрели пьесу одного шотландца, о которой сейчас очень много говорят. И когда герой этой пьесы молодой Норвал оповестил о том, как страстно ему хочется последовать на поле битвы за каким-нибудь воинственным полководцем, я подумал про себя: «До чего же это похоже на моего Гарри, с той только разницей, что он никогда не хвастает». Гарри спит и видит себя в красном мундире и готов в любую минуту пойти рядовым на королевскую службу. Он не расстается с картой Германии и следит за всеми передвижениями прусского короля. Он не боится ни бога, ни черта. А я больше всего на свете люблю мои книги и покой и предпочитаю знакомиться с битвами по Гомеру или Лукану.

– Тогда как же ты вообще мог стать солдатом, мой дорогой? Почему сам пошел сражаться под знаменами мистера Врэддока, а не послал вместо себя Гарри? – спросила баронесса.

– Наша матушка больше любит своего младшего сына, – угрюмо отвечал Джордж. – К тому же, когда неприятель вторгся на нашу землю, это был мой долг, как старшего в семье, принять участие в походе. Будь я шотландцем, я бы двенадцать лет назад…

– Замолчите, сэр, или я вовсе рассержусь на вас! – воскликнула тетушка и улыбнулась с нескрываемым удовольствием.

Объяснения Джорджа могли умилостивить госпожу де Бернштейн, ибо эта старая дама, нужно признаться, не отличалась слишком строгими принципами, но верноподданным сердцам сэра Уорингтона и его супруги поступок молодого человека нанес поистине сокрушительный удар!

– Читая письма госпожи Эсмонд-Уорингтон, – сказала миледи, – я пришла к заключению, что вдова моего брата – женщина положительная и здравомыслящая и, следовательно, должна была дать своим сыновьям подобающее воспитание. Но что вы скажете, сэр Майлз, что скажете вы, мой дорогой Томас Клейпул, о воспитании, которое могло дать столь плачевные результаты для обоих молодых людей?

– Старший, однако, овладел латынью и к тому же может объясняться и на французском и на немецком языке. Я слышал, как он разговаривал с ганноверским посланником на приеме у баронессы, – сказал мистер Клей-пул. По-французски он изъяснялся совсем свободно, а когда у него начались затруднения с немецким, он и посланник перешли на латынь и так мололи языком, что все присутствующие уставились на них, раскрыв рот.

–. При чем тут иностранные языки, когда речь идет о нравственности, Томас Клейпул! – воскликнула добродетельная матрона. – Каковы нравственные устои мистера Уорингтона, если он мог отвергнуть милость его высочества? Он умеет разговаривать на немецком? Тем паче должен был он принять милостивое предложение его высочества и с пользой применить свои познания в походе! Вот перед вами наш сын, наш Майлз!

– Выше голову, Майли, мой мальчик! – говорит папенька.

– Я полагаю, сэр Майлз, что вы как член палаты общин и как английский дворянин будете завтра присутствовать при утреннем выходе его высочества и скажете там, что если бы такое предложение было сделано нам для нашего сына, мы бы приняли его, хотя нашему мальчику едва сравнялось десять лет.

– Клянусь богом, Майли, из тебя вышел бы совсем недурной маленький барабанщик или горнист! – говорит папенька. – Ты хотел бы стать солдатиком, Майли?

– Да кем угодно, сэр, кем угодно! Каждый из Уорингтонов должен быть готов в любую минуту дать разрубить себя на части ради своего монарха! восклицает матрона, указуя на сыночка, который, лишь только смысл ее слов доходит до его сознания, выражает свой протест громким ревом, и когда рев достигает апогея, Скруби выпроваживает мальчишку из комнаты.

По повелению супруги сэр Майлз на следующий же день отправляется на утренний выход его высочества, где заверяет эту особу в своей преданности и любви, на что принц дает благосклонный ответ:

– Мы никогда не предполагали, что сэр Майлз Уорингтон может отказаться от любой предложенной ему должности.

Этот великодушный отзыв леди Уорингтон повторяет везде, где только возможно, в доказательство того, сколь безраздельно королевская семья может рассчитывать на преданность Уорингтонов.

И вполне понятно, что сия достойная пара при появлении Джорджа выражает ему то зловещее сочувствие, каким бывают исполнены наши дражайшие друзья и родственники, когда нам случается совершить на нашем жизненном пути какую-либо роковую ошибку или неловкий шаг; к примеру, если мы проиграли судебный процесс, или вошли в гостиную как раз в ту минуту, когда там злословили на наш счет, или если наш банкир объявил себя банкротом, или если нас самих пропечатали на столбцах коммерческого раздела «Лондонской газеты», – словом, если мы совершили какой-то грубый промах, непоправимую ошибку или попали в беду. Кому незнакомо это выражение соболезнования, написанное на лицах? Чьи дражайшие родственники не оплакивали своих близких еще при их жизни, так, словно они уже покоятся в гробу? Только не ваши? Ну, тогда, сэр, вы никогда не бывали в хорошей переделке; никогда не совершали ошибок молодости; всегда были добродетельны, осмотрительны, удачливы, вы вели себя скромно, и опрометчивое слово никогда не срывалось с ваших уст; вы никогда не грешили и не раскаивались, никогда не совершали глупостей и не сожалели о них – и если это так, сэр, тогда вы – мудрец из мудрецов и не станете попусту тратить время на какой-то роман, Да и ne de te [428] он написан.

И не к лицу было сэру Майлзу обрушиваться на Джорджа и слишком уж негодовать по поводу его отказа принять предложение его королевского высочества – ведь сэр Майлз сам был вполне согласен с племянником, что военная карьера никак не его удел, и как раз о том же писала сэру Майлзу госпожа Эсмонд из Виргинии. Джордж сообщил ей о своем намерении заняться юриспруденцией и пройти необходимую подготовку, чтобы в дальнейшем посвятить себя судебным и гражданским обязанностям в соответствии со склонностями своей натуры, и разве не сэр Майлз горячо приветствовал это решение племянника и разве не он познакомил Джорджа с весьма известным адвокатом, под чьим руководством молодой человек и читал ученые книги. Госпожа Эсмонд в своих письмах одобрила занятия сына и целиком согласилась с сэром Майлзом (коему, так же как и его супруге, она просила передать поклон и благодарность) в том, что английская конституция – предмет зависти всего мира и каждому английскому джентльмену надлежит ее изучать. Госпоже Эсмонд было не по душе, в сущности, только то, что мистер Уорингтон будет сидеть в столовой Темпла бок о бок с неотесанными школярами, обряженными, как псаломщики, пить жидкое пиво из жестяных кружек и закусывать бараньей лопаткой. Верный Гарри полностью разделял ее негодование. Это бы годилось для него, говорил Гарри, – он младший сын и должен быть готов терпеть лишения. Но можно ли вообразить себе Джорджа в черной мантии, насыщающим голод с грязной оловянной тарелки в обществе каких-то безродных малых! Гарри никогда не мог понять, что Джорджу это безразлично. По его мнению, Джордж мог обедать только за столом начальства, и он очень сокрушался, что план, на который намекала госпожа Эсмонд в своих письмах, невыполним: она полагала, что следует обратиться с ходатайством к главе Темпла и поставить его в известность о том, что мистер Джордж Уорингтон – потомок благородного рода, обладает большим состоянием в Америке, и ему подобает сидеть за столом только с самыми высокопоставленными людьми. Гарри был сильно обескуражен, когда его новый друг и завсегдатай модных кофеен мистер Спенсер разразился громовым хохотом, услыхав, что задумали Гарри с его маменькой, и в архиве Уорингтонов я не мог обнаружить никаких следов подобного ходатайства. Мистер Уорингтон, помимо наиболее излюбленных им занятий литературой и историей, занимался еще изучением права, посещал заседания суда в Вестминстере (где слушал речи Хенли, Пратта, Меррея) и две другие прославленные школы красноречия и патриотизма – обе палаты парламента.

Мало-помалу мистер Уорингтон свел знакомство с некоторыми членами парламента и крупными юристами, и те, узнав его ближе, отзывались о нем как о весьма способном и воспитанном молодом человеке и расточали ему так много похвал, что смягчили доброе сердце его дяди, в результате чего Дора и Флора снова стали улыбаться своему кузену. Примирение это состоялось как раз в то время, когда его королевское высочество принц, потерпев поражение от французов в сражении при Хастенбеке, подписал знаменитую капитуляцию, которую его величество король Георг II отказался скрепить своей подписью. Его высочество, как известно, после столь позорной неудачи сложил с себя воинское звание, вернул свой жезл главнокомандующего, – которым он, что греха таить, владел не слишком умело и не слишком счастливо, – и уже никогда больше не появлялся ни во главе войска, ни на арене общественной жизни. Ни единого слова упрека по адресу отца и монарха не сорвалось с уст этого стойкого воина, по после того, как он, уязвленный в своей гордости, удалился от дел, лишился своего веса и влияния и не мог уже назначать на должности и раздавать места, легко можно предположить, что гнев сэра Майлза Уорингтона по отношению к племяннику несколько поубавился – соразмерно тому, как поубавилась его преданность его королевскому высочеству.

Как-то раз оба наши героя, прогуливаясь вместе со своим другом мистером Ламбертом в Сент-Джеймском парке, повстречали его высочество в цивильной одежде и без звезды и отвесили ему низкий поклон, а принц был так любезен, что остановился перемолвиться с ними словом.

Он спросил мистера Ламберта, как нравится ему его новый командир конногвардейского полка лорд Лигонье и его новые обязанности. И, проявив завидную памятливость, которой всегда отличался королевский род, сказал, обращаясь к мистеру Уорингтону, которого он, так же, как и его брата, сразу узнал:

– Вы поступили правильно, сэр, отказавшись отправиться со мной в поход, когда я предложил вам это весной.

– Я очень сожалел тогда о своем отказе, сэр, но сейчас сожалею о нем еще больше, – отвечал мистер Уорингтон, склоняясь в низком поклоне. На что принц ответил:

– Благодарствую, сэр, – и, притронувшись к шляпе, направился дальше.

Обстоятельства этой встречи и разговор, который во время нее произошел, произвели такое впечатление на госпожу Эсмонд, узнавшую о них из письма своего младшего сына, что она без конца пересказывала это событие своим друзьям и знакомым, пока оно, надо полагать, весьма всем не прискучило.

Пройдя через парк, братья направились к Стрэнду, где у них было назначено деловое свидание, и мистер Ламберт, указывая на льва на фронтоне дома графа Нортумберлендского на Чаринг-Кросс, промолвил:

– Гарри Уорингтон! Ваш брат напоминает мне этого льва.

– Ну, да, потому что он храбрый, как лев, – сказал Гарри.

– Потому, что я щажу девственниц! – со смехом отвечал Джордж.

– Потому что вы глупый лев. Ведь вы сначала поворотились спиной к восходящему светилу, а теперь приветствуете закатившуюся звезду. Ну, скажите, мой мальчик, какой, черт побери, вам прок оказывать уважение человеку, безнадежно впавшему в немилость? Ваш дядюшка разгневается теперь на вас еще пуще… И я тоже, сэр. – Но, конечно, мистер Ламберт просто шутил, по своему обыкновению, и, право же, совсем незаметно было, чтобы он сердился.

Глава LXII. Arma virumque [429]

Если Гарри Уорингтона неудержимо влекло к ратным подвигам, то надо сказать, что Европа в те беспокойные годы вела достаточно войн, и во всех кругах лондонского общества, которые он посещал, велось достаточно разговоров об этом, чтобы все больше и больше разжигать его тягу и воспламенять воображение. И хотя наш всемилостивейший принц Ганноверский потерпел поражение, слаdа прусского короля, кумира протестантов, гремела на весь мир, ибо он одерживал одну за другой самые удивительные победы, в которых, на мое счастье, наш бедный Гарри не принимал никакого участия. Ведь иначе его старательному биографу пришлось бы описывать сражения, чем, как известно, уже занят другой сочинитель. Я рад, повторяю, что Гарри Уорингтон не принимал участия ни в битве при Росбахе 5 ноября 1757 года, в день годовщины знаменитого Порохового заговора, ни во время той чудовищной Лейтенской резни, которую произвел прусский король месяц спустя, ибо все эти изумительные деяния будут вскорости воспеты в других книгах, кои я, как и весь мир, жажду прочесть. Разве может наша повесть соперничать с вышеупомянутыми трудами? Позволено ли моему легкомысленному прогулочному фаэтону катиться рядом с мрачной грохочущей колесницей войны? Сможет ли мой смирный, трусящий рысцою Пегас выдержать ужасное потрясение при встрече с грозным боевым скакуном, изрыгающим пламя из ноздрей и пену из пасти? Да, мой добрый, снисходительный читатель, с которым я люблю время от времени перекинуться словом, спустившись с подмостков, где действуют мои герои, облаченные в старомодные одежды и столь же старомодно изъясняющиеся, да, мой добрый терпеливый читатель, нам обоим очень повезло, что Гарри Уорингтон не последовал за прусским королем, как намеревался, ибо тогда мне пришлось бы описывать битвы, живописать которые предстоит Карлейлю, а мне бы не хотелось, чтобы ты, мой дорогой читатель, делал опасные сравнения между мной и этим мастером.

Не вступив в ряды войска короля Прусского, Гарри Уорингтон сожалел об этом, изнывал и чах. Не приходится отрицать, что он вел унылое, бесцельное существование. Он слонялся по кофейням, куда заглядывали военные. К книгам у него душа не лежала, и он читал только газеты. Литература была не по его части. Он даже находил романы глупыми и, замечая, что дамы заливаются слезами над сочинениями мистера Ричардсона, решительно не понимал, как подобная чепуха может их трогать. Он мог порой расхохотаться от всей души, услыхав какую-нибудь шутку, но, увы, всегда с некоторым опозданием. Однако почему, объясните мне, почему все джентльмены Должны обладать литературными способностями? И разве мы меньше любим тех из наших друзей, кто за всю жизнь не сложил ни единого куплета? Оставшись без гроша, не зная, к чему приложить силу своих крепких молодых рук, поневоле праздный, по необходимости живущий на средства брата, засыпающий над книгой, Гарри мог бы совсем сбиться с пути, но судьба его хранила. Да возьмем, к примеру, Ахилла, которого его маменька, чтобы уберечь от искушений, отправила ко двору короля – как бишь его… Вспомним, что случилось с ним, когда, окруженный женщинами, он вынужден был влачить праздную, бездеятельную жизнь? А как появился на свет Пирр? Могучий, ретивый молодой Ахилл не может долго ходить на помочах у женщин; не для него сидеть за прялкой или разносить чашечки кофе, и, попомните мое слово, если он не бросится в битву, его могут подстеречь еще большие неприятности.

Обе старшие дамы семейства Ламберт, эти мягкосердечные существа, с которыми преимущественно общался Гарри, были исполнены такой бесконечной доброты и сочувствия к нему, на какую способны только женщины – и притом только немногие из них. Когда мужчина пребывает в печали, кто ее развеет, кто утешит его в несчастье, кто успокоит в гневе, кто разделит его радость, кто возликует его успеху, кто поддержит его в унижении и защитит против обид света, кто уврачует целебным елеем раны, которые нанесли ему пращи и стрелы яростной судьбы? Кто, как не женщины? Ответьте же мне вы, те, кого судьба не обделила тумаками, есть ли возле вас кто-нибудь из этих кротких врачевателей? Тогда возблагодарите богов за то, что они послали вам это утешение. Кто из мужчин так или иначе не Прометей? У кого нет своего утеса (увы, увы!), своих цепей (ох, ох!) и печени черт знает в каком состоянии? Но вот появляются наши нежные, участливые наяды; они покрывают поцелуями наши сведенные судорогой ноги; они увлажняют наши запекшиеся губы своими слезами; они находят благословенные слова утешения для нас, Титанов; они-то не отвращают от нас своих сердец, когда мы повержены во прах.

Но если миссис Ламберт и Тео были исполнены сочувствия к Гарри, то сердце Этти, казалось, очерствело и ожесточилось против него. Она сердилась и досадовала на него за его зависимое положение, за то, что он бездействует и не пытается изменить свой отнюдь не блестящий удел. Весь мир взялся за оружие, а что же он? Разве он не в состоянии держать в руках мушкет? Настало время жатвы, сотни и тысячи жнецов, вооружившись сверкающими серпами, вышли на поле, дабы пожать плоды военной славы, а где же Гарри и где его серп?

– Почему эта маленькая злючка так безжалостна к нему? – заметил раз папенька, после того как мисс Этти, верная себе, пустила несколько убийственных стрел в свою живую мишень, которая изо дня в день появлялась в гостиной миссис Ламберт и робко усаживалась в кресло.

– Поведение Этти просто чудовищно! – вскричала маменька. – Ее следовало бы хорошенько выпороть и отправить в постель.

– А может быть, мама, она ведет себя так потому, что он ей менее безразличен, чем всем нам? – заметила Тео. – И если она злится, так это ради его же пользы. Если бы я была без ума от… ну от кого-нибудь, мне бы хотелось всегда и во всем уважать его и восхищаться им… Считать, что все, что он делает, – прекрасно и лучше его нет никого на свете!

– Беда в том, моя дорогая, – сказала миссис Ламберт, – что ваш отец настолько лучше всех на свете, что он этим нас избаловал. Знаешь ли ты кого-нибудь, кто мог бы сравниться с ним?

– Таких, как он, немного, это правда, – согласилась Тео, слегка покраснев.

– Немного? Кто еще так добр?

– Никто, маменька, – вынуждена была признать Тео.

– А так храбр?

– Ну, мне кажется, мистер Вулф, и Гарри, и мистер Джордж тоже очень храбрые.

– А так остроумен и так образован?

– По-моему, мистер Джордж тоже очень образован да и остроумен на свой лад, – заявила Тео, – И у него прекрасные манеры – это уж вы должны признать. Даже госпожа де Бернштейн это находит, а уж она-то знает свет. Право, у мистера Джорджа в его манере держаться есть что-то возвышенное, такого благородства я не встречала больше ни у кого. И в выборе книг, я заметила, он отдает предпочтение самым изысканным, благородным сюжетам – они нравятся ему, вопреки всем его насмешкам. Конечно, у него иронический склад ума, но ведь он высмеивает только недостойных людей и недостойные поступки. Я убеждена, что сердце у него самое мягкое. Не далее как вчера, после того как он, по вашим словам, был так язвителен, я случайно поглядела из окна и увидела, что он остановился на углу возле лотка и угощает яблоками целую ораву ребятишек. А третьего дня, когда он шел к нам, чтобы принести мне Мольера, я видела, как он остановился и дал нищему монету. А как чудесно читает он французские стихи! И я, между прочим, согласна с ним относительно Тартюфа: конечно, все это изумительно живо и остроумно написано, но все же такой подлый, лицемерный человек, конечно, слишком низменная фигура, чтобы быть главным героем великого произведения. Яго, говорит мистер Джордж, тоже отпетый негодяй, но он же не главный герой трагедии, главный герой – Отелло, пусть заблуждающийся, но благородный. А вот светских дам и господ, говорит мистер Джордж, Мольер изображает… Ах, нет, я не сумею так прочесть эти стихи, как он.

– Но ты знаешь их наизусть, моя дорогая? – спросила миссис Ламберт.

– О да, маменька! – воскликнула Тео. – Я знаю их… Ах, все это вздор.

Тут, как я понимаю, мисс Тео, зардевшись, словно майская роза, и вся трепеща, чмокнула маменьку в щеку и убежала. Почему она оборвала себя на полуслове? Да потому, что маменька посмотрела на нее как-то странно. А почему маменька посмотрела на нее как-то странно? А почему сама мисс Тео смотрит вслед мистеру Джорджу, когда он уходит, и ждет не дождется его прихода? Ах, боже мой, а почему расщветают розы и почему вспыхивают румянцем щеки? Да потому, что, хотя время летит вперед, все остается по-старому. Как всегда, весной набухают почни; как всегда, лето – пора цветения; как всегда, осень – пора посева; и, как всегда, зимой облетевшие, усыпанные снегом верхушки деревьев дрожат и поскрипывают на ветру.

Стоило появиться Джорджу, и Тео уже сбегала по лестнице вниз с жарко бьющимся сердцем и пылающими – уж не в его ли честь? – щечками; и сдается мне, что она попросту не отходила от окна, из которого открывался вид на улицу и откуда можно было наблюдать, какую щедрость проявил кто-то к подметальщику улицы или как кто-то покупал яблоки у торговки. Когда же у парадного появлялся Гарри, она не покидала своей комнаты и своего рукоделия или своей книжки, а принять молодого человека посылала сестру или кого-нибудь из братьев, если старший, приехав на каникулы из колледжа, находился дома или младший, будучи отпущен доктором Кризиусом из Чартер-Хауса, тоже был здесь. И каким острым зрением должна была обладать мисс Тео, чтобы безошибочно – а частенько это к тому же случалось в сумерках – отличить Джорджа от Гарри, то ли по волосам – темным у одного и белокурым у другого, – то ли по сложению, хотя братья были столь схожи, что все их постоянно путали. Но Тео – это можно сказать с уверенностью – подобной ошибки не совершала никогда. Этти же, в свою очередь, ни в какой мере не приходила в волнение, не напускала на себя суровости и не говорила колкостей, когда в гостиной ее маменьки появлялся темноволосый джентльмен.

Наши герои могли запросто, когда им вздумается, посещать дом мистера Ламберта и оставаться в нем, сколько их душе будет угодно, и вот однажды тот из них, который был златокудр, сидел на кушетке в гостиной с видом еще более праздным и унылым, чем обычно, когда кто-то – ну кто же, как не мисс Этти? спустился вниз по лестнице. Что ни говорите, а разве это не поразительное совпадение (хотя обе молодые особы скорее дали бы себя четвертовать, чем признались в существовании какого-то тайного сговора), что стоило в доме появиться Гарри, как вниз спускалась Эттп, а когда наведывался Джордж, в гостиной каким-то образом оказывалась Тео? Итак, в соответствии с установившимся распорядком мисс Ламберт-младшая явилась в гостиную, дабы занять разговором молодого виргинца.

После обычных приветствий и обмена любезностями молодая хозяйка спросила:

– Позволено ли мне поинтересоваться, сэр, что повергло сегодня вашу милость в такое уныние?

– Ах, Этти! – отвечал он. – А что мне еще прикажете делать, как не впадать в уныние! Помнится, когда мы с братом были мальчишками, – а я, признаться, был таким лентяем и бездельником, каких мало, – я всегда с нетерпением ждал каникул и приставал с этим к моему наставнику, а потом все каникулы проводил, качаясь на калитке или броеая плоские камешки в пруд, и эти пустопорожние Дни были самыми унылыми. А теперь я тоже ве знаю, чем себя занять с утра и до позднего вечера.

– Завтрак, потом прогулка, потом обед, потом опять прогулка, потом чай, потом ужин. И еще трубка вашего излюбленного виргинского табака, не так ли? – говорит мисс Этти, тряхнув головой.

– Знаете, Этти, когда я был на днях с Чарли в школе, меня так и подмывало сказать его учителю: «Поучите меня чему-нибудь, сэр. Этот тринадцатилетний мальчик куда лучше меня знает латынь и греческий, а ведь я на десять лет его старше. Я целыми днями слоняюсь без дела и вполне мог бы снова взяться за книги, чтобы наверстать то, что по своей лености упустил, будучи мальчишкой». Почему вы смеетесь, Этти?

– Я смеюсь, потому что представила себе, как вы стали первым учеником и учитель вызывает вас отвечать урок! – воскликнула Этти.

– Я бы не стал первым учеником, – смиренно заметил Гарри. – Вот Джордж – тот в любом классе был бы первым, но я, понимаете, не очень-то способен к учению, а в молодости был к тому же страшно ленив. У нас на родине не принято, чтобы учителя пускали в ход трость, а мне бы это пошло на пользу.

Этти постучала ножкой по полу и поглядела на крепко сбитого молодого человека, с унылым видом сидевшего напротив нее.

– Даю слово, это не повредило бы вам и сейчас! – без обиняков заявила она. – Может быть, Чарли рассказывал вам, как их секут в школе? Уж не его ли рассказы пробудили в вас такое страстное желание подвергнуться порке?

– То, что он рассказывал мне про школу, – простодушно отвечал Гарри, заставило меня понять, что я бездельничал, когда должен был трудиться, и что у меня нет таланта к учению. Да и вообще на что я гожусь? Растранжирить свою долю наследства здесь, за океаном, да околачиваться в кофейнях или скакать за сворой гончих у себя на родине? Нет, ни на что я не гожусь, ни на что!

– Как! Чтобы такой высокий, сильный, храбрый мужчина был ни на что не пригоден? – воскликнула Этти. – Да будь я трижды ни на что не пригодна, я и тогда нипочем не призналась бы в этом женщине!

– Но что мне делать? Я просил у матушки разрешения поступить на военную службу, но она ничего мне не ответила, А ведь только на это я и пригоден. Купить офицерский чин мне не на что. Я промотал все свои деньги, да еще столько взял у брата, что больше не могу просить у него и нипочем не стану. Эх, если бы матушка согласилась отпустить меня на военную службу, я бы, кажется, запрыгал от радости.

– Вот еще! Настоящий храбрый мужчина не станет ждать, пока женщина пристегнет ему шпагу и вычистит его ружье! Что это вчера рассказывал нам папенька об одном молодом придворном, по имени сэр Джон Армитейдж…

– Джон Армитейдж? Я встречался с ним у Уайта и в клубах. Очень приятный молодой дворянин. У него большое поместье где-то на севере.

– И к тому же он помолвлен с одной из наших прославленных красавиц – с мисс Хоу, сестрой лорда Хоу… Но ведь это, мне кажется, не может служить помехой для джентльмена?

– Помехой? К чему? – спросил Гарри.

– Помехой на пути к славе! – отвечала мисс Этти. – Думается мне, что ни одна по-настоящему храбрая женщина, как бы ни любила она своего жениха, не скажет ему: «Останься!» – когда родина говорит: «Иди!» Сэр Джон добровольно вызвался принять участие в предстоящем походе, и вчера во время приема во дворце его величество спросил, когда он готов будет выступить. «Завтра, если вы позволите, ваше величество», – отвечал сэр Джон, и король сказал, что это ответ, достойный солдата. Мой отец тоже жаждет отправиться в поход. Не будь маменьки и всех нас… Боже мой, боже мой! Почему я не мужчина! Оба мои братца готовятся стать священниками, а вот из меня, я уверена, получился бы первоклассный солдатик! – Произнося эту речь, она шагала из угла в угол, воинственная, как Жанна д\'Арк.

А Гарри глядел на нее с нежностью и восхищением.

– Не хотел бы я видеть тяжелый мушкет на этом плечике или рану на этой хорошенькой щечке, – сказал он.

– Рану? Кто боится ран! – воскликнула малютка. – Тяжелый мушкет? Да будь он у меня в руках, я бы уж сумела пустить его в ход! Вы, мужчины, воображаете, что мы, женщины, способны только варить пудинги и вышивать узоры. Ах, почему я не мужчина! Вчера Джордж читал нам из Тассо, – и я подумала, что там есть строчки, которые очень подходят для меня… Сейчас припомню… Да вот эта книжка, видите, тут даже отмечено место, где мы остановились.

– И даже место отмечено? – покорно повторил Гарри.

– Ну да! Здесь говорится о женщине, которая разочарована, потому что се… потому что ее брат не пошел на войну, и вот как она описывает свои чувства:

Зачем и я не создана героем?

Зачем и мне сил больше не дано?

Блеск шелковых одежд…

– Шелковые одежды? – переспросил Гарри, вопросительно глядя на Этти.

– Ну и что же, сэр? Я знаю, что это не шелк… но вот в книге так…

…одежд, с моим покоем

За шлем и меч я б отдала давно:

Не ослабел бы жар мой ни под зноем,

Ни в холоде, ни в бурю средь волны:

Одна ль, с другими ль, днем ли иль под тучей

Ночной, я б смело мчалась в бой кипучий.

Сражаться? Да, это я бы могла! Почему, спрашивается, оба мои братца надумали стать священниками? Кто-то из папиных детей должен же стать солдатом!

Гарри нежно поглядел на нее и добродушно рассмеялся. Он чувствовал, что у него нет особого желания сражаться с таким хрупким маленьким воином.

– Взгляните, – сказал он, протягивая палец. – Мне кажется, что ваша ручка не намного толще этого пальца. Так разве можете вы вступать в схватку с крупным, сильным мужчиной? Впрочем, хотел бы я поглядеть, какой мужчина решится вас обидеть! Да, я бы очень хотел поглядеть на него! Вы в самом деле полагаете, что у какого-то негодяя может хватить духу причинить хоть малейшее зло такому хрупкому, нежному, миниатюрному созданию, как вы? – И, воспламененный полетом своего воображения, Гарри тоже стал расхаживать из угла в угол, все больше разъяряясь при мысли, что какой-то мерзавец-француз может позволить себе грубость по отношению к мисс Эстер Ламберт.

Вот эта-то молчаливая, сдержанная отвага, которая чувствовалась в молодом виргинце, и покорила Этти… Она подозревала в нем это скрытое достоинство, и оно особенно пленяло ее. Мисс Этти, в сущности, была не более отважна, чем Эрминия, речь которой она продекламировала по книге и о которой мистеру Гарри Уорингтону не доводилось слышать. Возможно даже, что он был в гостиной, когда его брат, Джордж читал стихи дамам, но мысли его были заняты другими заботами, и он ничего не понял, безнадежно запутавшись во всех этих Клотильдах и Эрминиях, великанах, и волшебниках, и прочей чепухе. А мисс Этти, утверждаю я, по натуре своей была отнюдь не амазонка, иначе она, без сомнения, по закону контраста, о котором позаботилась мудрая природа, влюбилась бы в какого-нибудь изнеженного молодого человека с литератур-ньши наклонностями или в какого-нибудь гениального флейтиста, – ведь все мы знаем, что нежные, хрупкие женщины особенно влекутся к сильным, мужественным, простодушным мужчинам, в то время как грубые вояки и прославленные герои \' войны легко и часто оказываются под башмаком. Если мистер Гарри Уорингтон влюбится в женщину такого склада, как мисс Ламберт, да еще женится на ней… что ж, не надо быть колдуном, чтобы предсказать, к чему это приведет.

Словом, в то время как Этти пускала свои маленькие ядовитые стрелы в Гарри, он поначалу даже не пытался стряхнуть их со своей дубленой шкуры, ибо просто не чувствовал их уколов. Быть может, своими намеками и насмешками она стремилась побудить его к действию? Но он был слишком простодушен, чтобы понимать цель этих мелких укусов. Не хотела ли Этти пристыдить его, говоря, что даже она, слабая женщина, готова надеть латы и шлем? Но наш простак либо хохотал, пытаясь вообразить ее в роли солдата, либо холодел при одной мысли, что ей может угрожать опасность.

– Ну, какая, скажите на милость, польза от таких сильных рук, если все, на что они способны, это держать моток шелка, который сматывает моя маменька? – воскликнула мисс Этти. – И какое применение силе можно найти в гостиной? Ах, вы, вероятно, надеетесь, что вас попросят выбросить кого-нибудь из окна? Гарри – сильный мужчина, ну так что? Верно, на Варфоломеевской ярмарке найдутся мужчины и посильнее. А вот Джеймс Вулф вовсе не так уж силен. С виду он совсем какой-то больной и хилый и прошлый свой приезд к нам так беспрестанно кашлял и был так бледен, словно увидел привидение.

– Вот уж не понимаю, как это мужчина может бояться привидений, – сказал Гарри.

– Позвольте, а вам когда-нибудь доводилось их видеть, сэр? – спросила насмешница.

– Нет, не доводилось. Однажды, когда мы были еще мальчишками, мне почудилось, что я вижу привидение, но оказалось, что это был просто Натан в ночной рубашке. Впрочем, я нисколько не испугался, приняв его за привидение. Да никаких привидений, думается мне, не существует. И то, что мы слышим про них от наших нянюшек, – все это сплошные выдумки, – сказал Гарри серьезно. Джордж, правда, напугался, но ведь он… – И Гарри прикусил язык.

– Но ведь он – что? – спросила Этти.

– Да просто он не такой, как я, больше ничего. Такой храброй женщины, как наша маменька, еще поискать, однако при виде мыши она всякий раз ужасно взвизгивает и ничего не может с собой поделать. Это выше ее сил. Ну, а брат мой, как видно, но выносит привидений. А я их не боюсь.

– Джордж всегда говорит, что из вас получился бы лучший солдат, чем из него.

– Да и мне так кажется, если б только мне дали испытать себя. Но зато тысячу разных других вещей он делает куда лучше, чем я, чем кто бы то ни было. И зачем только он не дал мне принять участие в походе Брэддока! Если бы я нашел там свой конец, пользы от меня было бы ничуть пе меньше, чем сейчас; только тогда я бы хоть не промотал своего состояния и люди не указывали бы на меня пальцем и не говорили бы, что я опозорил имя Уорингтонов! И почему нельзя мне теперь отправиться в этот новый поход, записавшись добровольцем, как сэр Джон Армитейдж? Ах, Этти! Разнесчастный я человек, вот что я вам скажу! – И разнесчастный человек принялся с удвоенной прытью расхаживать из угла в угол. – И зачем только понесло меня в Европу! со стоном произнес он.

– Как это лестно нам слышать! Премного вам обязаны, мистер Гарри! – Но, увидав молящий взгляд юноши, Этти вдруг добавила: – Может быть, вы… Может быть, вы решили вернуться домой?

– Чтобы стать посмешищем всей Виргинии? Там не найдется никого, кто не стал бы надо мной потешаться… кроме одного только человека, а он не в почете у моей маменьки. Нет, мне было бы стыдно возвратиться сейчас домой. Вы по знаете моей матушки, Этти. Я в общем-то не боюсь ничего на свете, по вот ее почему-то побаиваюсь. Что я отвечу, когда она спросит меня: «Где твоя доля наследства, Гарри?» – «Пошла прахом, маменька» – должен буду я признаться. «Что же ты с ней сделал?» – «Растратил, маменька, а потом сел в тюрьму». – «Кто же вызволил тебя из тюрьмы?» – «Братец Джордж, маменька, вот кто вызволил меня из тюрьмы, и теперь я вернулся домой, ничего не достигнув, без профессии, без видов на будущее, вернулся с пустыми руками… и ничего мне больше не остается, как приглядывать за неграми, терпеливо сносить ваши нагоняи, дремать на проповедях, да еще играть в карты, пить пиво и биться об заклад на петушиных боях в окрестных тавернах!» Да как посмотрю я в глаза всем своим тамошним знакомым? Понимаете, мне стыдно вернуться домой с пустыми руками. Я должен что-то совершить – и совершу! Но что мне делать, Этти? Ах ты господи, что мне делать?

– Что делать? А что сделал мистер Вулф в Луисбурге? Тяжело больной и, как мы знаем, страстно влюбленный, он ведь не остался дома под крылышком у своей маменьки или возле своей возлюбленной, а поступил на службу в королевскую пехоту и вернулся домой, увенчанный славой. Папенька убежден, что его сделают большим военачальником, если будет еще один поход в Америку.

– Хорошо бы он взял меня с собой, чтобы вражеская пуля покончила мои счеты с жизнью, – простонал Гарри. – Вы так говорите со мной, Этти, словно это моя вина, что я не в армии, а ведь вы же знаете, что я отдал бы… я отдал бы… черт побери, что, собственно, могу я отдать?.. Ну да, я отдал бы жизнь за то, чтобы вступить в армию!

– Кому это нужно! – сказала мисс Этти, пожав плечами.

– Вы, по-видимому, считаете, что моя жизнь не имеет особой цены, Этти, – с грустью заметил Гарри. – Да так оно и есть – никому она не нужна! Я несчастный, никчемный малый. И не могу даже безоглядно пожертвовать жизнью, как мне бы хотелось, потому что я в подневольном положении как здесь, так и на родине!

– В подневольном положении! А почему, собственно? – воскликнула мисс Этти. – Такой высокий, взрослый мужчина – почему вы не можете отвечать сами за себя? Почему здесь вы должны действовать по указке Джорджа, а дома – по указке вашей маменьки? Будь я мужчиной, я бы, еще не достигнув совершеннолетия, уж чем-нибудь да прославила бы себя, клянусь! Я бы заставила весь мир говорить о себе! Я бы не стала держаться за чей-то передник и не стала бы проклинать свой удел – я бы повернула свою судьбу по-своему.

Но тут уж отповедь этой молодой особы задела наконец Гарри за живое.

– Ни один негр на нашей плантации не находится в таком подневольном положении, как я, мисс Этти, – густо покраснев, проговорил он. – И тем не менее, мисс Ламберт, мы никогда не упрекаем беднягу за то, что он лишен свободы. Это не великодушно. Во всяком случае, это пе вяжется с моим понятием о благородстве. Быть может, конечно, женщины смотрят на это иначе, и я не вправе обижаться, когда молодая девица указывает мне на мои недостатки. А может быть, не столько я повинен в моих недостатках, сколько моя злая судьба. Вы здесь так много говорили об этом господине, который пошел добровольцем на войну и увенчал себя славой, и так превозносили его отвагу, словно я начисто ее лишен. А между прочим, если на то пошло, у меня ее не меньше, чем у всех этих господ. Я не хочу хвалиться, по, право же, я не испугаюсь ни мистера Вулфа, ни сэра Джона Армитейджа и никого другого. Но разве я могу купить себе офицерский чин, когда уже спустил все до последнего шиллинга? Поступить на военную службу рядовым джентльмену моего звания никак не положено, иначе, клянусь богом, я бы это сделал! И если бы я пал, сраженный пулей, вероятно, мисс Этти Ламберт не была бы слишком опечалена. Нет, я не ожидал этого от вас, Этти, – я думал, что вы добрее.

– Что я такого сказала? – спросила Этти. – Я сказала только, что сэр Джон Армщейдж пошел добровольцем и что мистер Вулф покрыл себя славой, а вы принялись меня за что-то отчитывать! Разве я виновата в том, что мистер Вулф известен своей отвагой и подвигами? Скажите на милость, разве это причина, чтобы сердиться на меня?

– А я и не говорил, что сержусь, – промолвил Гарри печально. – Я сказал, что мне больно и обидно.

– Ну, в самом деле? Вот уж не думала, что моих слабых сил хватит, чтобы причинить кому-нибудь боль! Право, мне это очень льстит, если я могу сделать больно такому большому, сильному мужчине, чей мизинец немногим тоньше моей руки!

– А я никак не ожидал, что вы приложите к этому столько стараний, Этти, – сказал Гарри. – Я, по правде говоря, не привык к такому приему в вашем доме.

– Что случилось, мой мальчик? – спросила добрая миссис Ламберт, заглянув в эту критическую минуту в гостиную и увидев удрученную физиономию молодого человека.

– Ах, это все та же старая песня, маменька, мы ее но раз слышали! поспешно сказала Этти. – Гарри, как всегда, жалуется, что он не знает, чем бы ему заняться. Он ужасно несчастен и твердит об этом снова и снова, вот и все.

– А разве ты, моя дорогая, не твердишь каждый день снова и снова, что ты проголодалась? Так, может быть, нам с папенькой перестать поэтому звать тебя к обеду? – в сердцах воскликнула миссис Ламберт. – А вы отобедаете с нами, Гарри? Сейчас уже три часа. – И после двух-трех слабых отговорок Гарри принимает приглашение. – Правда, мой супруг обедает сегодня вне дома, и вам придется удовольствоваться обществом трех дам, так что, боюсь, обед может показаться вам скучным, – заметила миссис Ламберт.

– Ну, что вы, маменька, с нами же будет джентльмен, который, без сомнения, оживит нашу трапезу! – заявила мадемуазель Задира и поглядела на мать с тем неподражаемым выражением полнейшей невинности, какое она умела принимать, после того как ей удавалось особенно удачно съязвить.

Когда обед был подан, мисс Этти спустилась вниз и была чрезвычайно оживлена, весела и остроумна. Тео не знала об имевшей место маленькой размолвке (какие нередко, к сожалению, друзья мои, случаются в самых приятных семействах), не знала, повторяю, о том, что произошло, пока необычайная веселость и разговорчивость мисс Этти не возбудили ее подозрений. Этти без умолку болтала на самые различные темы: король Прусский, новости из Америки, последний маскарад, в окрестностях Барнета застрелили разбойника… А когда ее сестра вопросительно поглядела на нее, пораженная такой говорливостью, плутовка воскликнула:

– Моя дорогая, что значат эти кивки и подмигивания? Разве ты не знаешь, что маменька пригласила мистера Гарри отобедать в надежде, что он не даст нам скучать? Так вот, в ожидании, пока он начнет нас развлекать, я и стараюсь вместо него, как могу… Это как в театре: сначала играют скрипки, потом начинается представление. Так, начинайте, прошу вас, Гарри.

– Эстер! – воскликнула маменька.

– А что такое – я ведь только предложила Гарри начать занимать нас беседой. Вы же сами сказали, маменька, что, поскольку за столом будут только дамы, обед может показаться нашему гостю скучным, если, разумеется, он не соблаговолит сам внести оживление.

– Я и вообще-то не большой искусник в этом деле, а уж сегодня, види-т бог, и подавно, – пробормотал бедный Гарри.

– Почему же сегодня и подавно? Вторник такой же день недели, как все прочие. Единственный день, когда нам не положено веселиться, – это воскресенье. Вы сами это знаете, маменька! В воскресенье мы не должны ни петь, ни танцевать и вообще не должны ничем заниматься.

В таком своенравном расположении духа мисс Этти пребывала весь вечер и, когда бедный Гарри покинул их общество, получила нагоняй от маменьки и сестры. А Гарри не отличался особой находчивостью и не умел парировать уколы, наносимые ему мисс Этти. Впрочем, если бы даже ему подвернулся на язык удачный ответ, так он все равно бы смолчал. Слишком великодушный по натуре, он не был расположен принимать участие в этом поединке и предпочитал сносить насмешки Этти, не пытаясь ни защититься от них, ни отвечать тем же. Очень может быть, что Этти в душе отдавала должное этому великодушию и даже восхищалась им, подвергая его в то же время жестокому испытанию. И после двух-трех подобных же приступов своенравия капризница чистосердечно призналась родителям и друзьям, что им нет нужды бранить ее и отчитывать, ибо она сама страдает от своего поведения гораздо сильнее, чем от любого наказания, какое могли бы для нее придумать, и совесть мучит ее просто невообразимо. Думается мне, что всю ту ночь она не сомкнула глаз и металась по постели. Думается мне, что она оросила подушку слезами и даже дала волю рыданиям, и это бы ничего, плохо только, что она разбудила сестру и наутро чувствовала себя совсем больной, так что пришлось послать за доктором, и вся семья пришла в расстройство: маменька в спешке кое-как проглотила обед и осталась им крайне недовольна, папенька съел свой ростбиф в молчании и переперчил подливку, и всякий раз, когда отворялась дверь, взоры всех устремлялись на нее в смутной надежде, что появится Гарри. «А если Гарри не может прийти, почему бы, по крайней мере, не прийти Джорджу», – думала мисс Тео.

Вечером от мистера Джорджа Уорингтона прибыл большой букет сирени, доставленный мистером Гамбо, и послание: «Шлю мой нижайший поклон миссис Ламберт и барышням и почтительнейше прошу мисс Тео принять от меня букет сирени, поскольку она упомянула, что любит этот весенний цветок. Я ни в коей мере не заслуживаю благодарности за этот букет, ибо его посылает вам садовник Бедфорд-Хауса, в лице которого я приобрел большого друга, подарив ему высушенные листья одного виргинского растения, по мнению некоторых дам, далеко не столь ароматного, как сирень.

Я провел в саду почти весь день. Сад полон весны и солнца, и я сочинил две сцены известного вам произведения и отшлифовал куплеты, которые в четвертом акте паж поет под окном Сибиллы, а она, бедняжка, уже пе может его слышать, так как ей только что отрубили голову».

– Несносный! Все-то он подшучивает и насмехается! Это очень красивые стихи, – говорит Тео.

– Ты в самом деле так считаешь, моя дорогая? Как странно! – замечает папенька.

Малютка Этти, угрюмо забившаяся в угол, с легкой ироническом усмешкой поднимает глаза на сестру. Тайна Тео уже давно, по-видимому, перестала быть тайной для всех в этом доме. Быть может, кто-нибудь из моих юных читателей сумеет догадаться, что это за тайна? Тео тем временем продолжает читать.

– «Спенсер пригласил на завтра знаменитого мистера Джонсона, и тот милостиво дал согласие послушать после завтрака мою пьесу. Боюсь только, как бы он не рассердился на то, что мою героиню постигает такая же судьба, как его героиню в «Ирене». Мне рассказывали, что он молодым еще человеком прибыл в Лондон без гроша за душой, но с трагедией в котомке. Доведется ли мне когда-нибудь увидеть мою пьесу на сцене? Вы уже слышите свист и улюлюканье, которые доносятся из дальних рядов партера в том роковом месте четвертого акта, когда палач выходит из чулана с огромным мечом, дабы приступить к отсечению головы? Говорят, мистер Фильдинг, когда публика засвистела как раз в том самом месте, насчет которого предостерегал его мистер Гаррик, высказался так: «Черт бы их побрал, они раскусили-таки, что это плохо!» – и спокойно допил свой пунш. Надо полагать, что его супруги не было в это время в ложе. Некоторым дамам я бы отнюдь не хотел причинить боль, а некоторым хотел бы отдать все лучшее, что у меня есть».

– На кого это он намекает? Письмо-то адресовано тебе, женушка! Смотри-ка, этот молодой человек волочится за твоей маменькой прямо у меня под носом! – восклицает мистер Ламберт, обращаясь к Этти, но та в ответ только тихонько вздыхает, вкладывает свою маленькую ручку в руку отца и тут же ее выдергивает.

– «…а некоторым хотел бы отдать все лучшее, что у меня есть. Сегодня, быть может, это всего лишь будет сирень. Завтра, быть может, веточка руты… или лавровый венок… или просто все, что я имею и чем дорожу.

Я провел прекрасный день в полном одиночестве. Гарри-то наш сбежал, как вам это понравится?» (Здесь, как легко можно себе представить, происходит то, что у французов называется – или называлось, когда ораторы осмеливались говорить, а граждане слушать, – sensation dans, l\'auditoire [430] ).

Боюсь, что мой Карпезан вконец истощил его терпение. В последние недели у Гарри был очень несчастный вид, и перемена обстановки должна пойти ему на пользу. Сегодня утром, ни свет ни заря, он пришел ко мне в комнату и сообщил, что купил билет до Портсмута и намерен отправиться на остров Уайт в расположение наших войск».

Войск! Услышав эту весть, Этти очень побледнела, а ее маменьна продолжала читать:

– «Одним из отрядов, а именно – тридцать вторым полком командует там подполковник Ричмонд Уэбб, племянник тоге доблестного старого генерала, под началом которого служил мой дед Эсмонд во времена знаменитых походов Мальборо. Мы е Гарри встречались с мистером Уэббом у нашего дядюшки, и он был с нами очень любезен и пригласил нас посетить его в полку. Что ж, пусть мой бедный братец съездит туда и насладится своей любимой музыкой барабанов и труб! Он нросил меня передать дамам, что даст о себе знать. Я же целую их ручки и отправляюсь переодеваться к обеду в «Звезде и Подвязке» на Пэл-Мэл. Там будет мистер Соум Дженинс, мистер Кембридж и, возможно, мистер Уолпол, если он не побрезгует отобедать в таверне, а также молодой ирландец, некто мистер Борк, как говорят, – кладезь учености и красноречия, – словом, лучшие умы из книжной лавки мистера Додели. Живее, Гамбо, подай мой серый французский кафтан и карету! И если джентльмены спросят меня: «Кто дал вам эту веточку сирени, что вы носите на сердце?», – я прикажу подать вина и провозглашу тост за Сирень».

Боюсь, что в эту ночь Этти столь же мало знала покоя, как и в предыдущую, когда она так дерзко вела себя с Гарри Уорингтоном. Как видно, в уме этого молодого человека созрело какое-то решение, ибо, покинув дом мистера Ламберта, он некоторое время прогуливался по улицам, а потом в весьма поздний час появился у госпожи де Бернштейн на Кларджес-стрит. Здоровье баронессы стало немного сдавать последнее время и, лишившись поэтому возможности посещать свои излюбленные рауты, она коротала время за тихой партией экарте с неким духовным лицом, последние вести о котором поступали к нам из дома бейлифа, находившегося по соседству с тем, где одно время томился Гарри Уорингтон. Джордж, по просьбе Гарри, оплатил небольшой должок, из-за которого мистеру Сэмпсону пришлось временно пострадать. После этого мистер Сэмпсон около года провел у себя в приходе. С тех пор он успел оплатить и снова наделать немало долгов и не раз еще попадал в тюрьму. Недавно он опять появился в лондонских домах, жизнерадостный и бодрый, как всегда, и, как всегда, готовый принять приглашение на карты или на кларет. Госпожа де Берпштейн не соизволила прервать свою игру при появлении племянника, беседа с которым не представляла теперь особого интереса для этой старой ветреницы. К старости люди, на мой взгляд, становятся почти столь же эгоистичными, как в юности. Увы, сердце черствеет, когда кровь начинает медленнее бежать по жилам. Снег, посеребрив голову, охлаждает пламень чувств. Кому охота дожить до глубокой старости и, утратив один за другим все свои таланты, зубы, зрение, память, надежды, привязанности, все еще влачить какое-то существование? Каково было тем патриархам древних времен, которые доживали до девятисот лет, и когда именно настолько изменились условия жизни, что уже к семидесяти годам она становится мученьем и обузой?

Не получая ничего, кроме «да» или «нет» в ответ на свои тоже немногословные речи, бедный Гарри посидел немного на кушетке, глядя на свою тетушку, а та, пожав плечами, повернулась к нему спиной и продолжала играть в карты с капелланом. Сэмпсон, сидевший напротив мистера Уорингтона, заметил, что молодого человека что-то тревожит. Лицо его было бледно, взволнованно и угрюмо.

– Что-то с ним случилось, сударыня? – шепнул он баронессе.

– Вздор! – Баронесса снова пожала плечами и продолжала сдавать карты. Что это с вами, сэр? – спросила она наконец, когда в игре наступила пауза. Почему у вас такая унылая физиономия?.. Теперь мы, кажется, квиты, капеллан?

Гарри поднялся с кушетки.

– Я отправляюсь в путешествие, тетушка. Пришел попрощаться с вами, произнес он трагическим тоном.

– В путешествие? Ты возвращаешься в Америку?.. Я открываю короля, капеллан, и хожу с него.

Нет, пояснил Гарри, пока он еще не возвращается в Америку, сейчас он пока что направляется на остров Уайт.

– Ах, вот что! Это прелестное местечко! – сказала баронесса. – Bonjour, mon ami, et bon voyage! [431] – И она послала племяннику воздушный поцелуй.

– Я, может быть, не скоро возвращусь, тетушка, – с тяжелым вздохом произнес тот.

– Вот как? Мы будем безутешны в разлуке с тобой! Если у вас нет пик, капеллан, я выиграла эту партию. Прощай, дитя мое! Больше не хочу слушать о твоем путешествии – расскажешь нам о нем, когда вернешься! – И она весело распрощалась с племянником. Жалобно поглядев на нее, Гарри ушел.

– Что-то с ним неладно, сударыня, – сказал капеллан.

– Ах, боже мой, этот мальчик вечно попадает в какие-то переделки! Вероятно, влюбился в одну из этих деревенских барышень. Как их фамилия Ламберты, кажется? Он теперь постоянно у них пропадает. Он уже давно как-то без толку проводит время. Я очень разочаровалась в нем, право, меня это даже огорчает… Я позволю себе взять две карты… Вам еще?.. Очень огорчает. А вы слышали, что говорят о его кузине – о мисс Уорингтон, которая строила ему глазки, когда считала его завидной партией? Говорят, король обратил на нее внимание, и леди Ярмут вне себя от бешенства. – Баронесса хихикнула. – Уж эти мне святоши Уорингтоны! Они так же полны мирскими помыслами, как мы, грешные, и хотя его величество уже в весьма преклонных летах, стоит ему поманить их мизинцем, они все будут у его ног!

– Все, сударыня! Ах, как вы знаете свет, ваша милость! – вздохнул капеллан. – Я объявляю, с вашего разрешения!

– Я достаточно долго вращалась в нем, чтобы немножко его изучить, мистер Сэмпсон. Это сборище себялюбцев, мой дорогой, прискорбное сборище себялюбцев, где каждый старается обскакать своего ближнего! Нет, вы не можете больше прикупать. Короля у вас нет? Тогда объявляю даму, валета и десятку… Да, это прискорбно себялюбивый мир. А, вот и мой шоколад!

Карточная игра полностью поглощает внимание старой дамы. Племянник с его заботами остается где-то там, по ту сторону захлопнувшейся за ним двери. Он уносит свои заботы с собой и долго бродит но темным улицам.

«Боже милостивый! – думает он. – Какой же я жалкий, никудышный человек и как впустую растратил свою жизнь! В обществе Джорджа и его друзей я могу лишь сидеть и молчать. Куда мне до него с его умом и остроумием. Я для Джорджа только обуза. Я бы так хотел быть ему полезным, да не знаю, как. Милейшая тетушка Ламберт неизменно добра ко мне, но ведь совестно злоупотреблять ее добротой. Да что там, даже Этти уже ополчилась на меня, и когда она говорит, что я бездельничаю и нужно мне чем-то заняться, разве я вправе сердиться на нее? А все остальные уже отвернулись от меня. И мои кузены, и мой дядя, и миледи моя тетушка – все давно сторонятся меня. Они даже не пригласили меня посетить их, когда уезжали в свое имение в Норфолке, не предложили даже приехать хоть на денек пострелять куропаток. И в Касллуд я не могу поехать после того, что произошло, – там я этому негодяю Уильяму все кости переломаю. Да, что говорить, там мне лучше не показываться».

И он горестно рассмеялся, припомнив все злоключения, выпавшие на его долю с тех пор, как он приехал в Европу. Деньги, друзья, развлечения – все кануло куда-то, и прошлое вспоминалось ему, как сон. Он забрел в кофейню Уайта, где не появлялся уже с год. Парламент был распущен на каникулы. Джентльмены разъехались кто куда, за столами даже не велось игры. Впрочем, Гарри все равно не принял бы в ней участия. В кармане у него было всего несколько мелких монет. Правда, ему не возбранялось черпать из шкатулки Джорджа, когда угодно и сколько угодно, но он крайне умеренно пользовался щедростью брата, несмотря на его неоднократные предложения.

В угрюмом молчании он сидит за столиком и пьет вино. Несколько гвардейцев из Сент-Джеймского дворца входят в кофейню. Он встречался с ними когда-то прежде, и эти молодые люди, уже отобедавшие и выпившие в кордегардии, теперь заказывают еще вина. Один из батальонов их полка стоит в Винчестере и примет участие в большом походе, о котором все говорят, хотя никто ничего толком не знает. Дьявольски не повезло им, что они не из этого батальона и должны оставаться здесь и нести службу в Лондоне и Кенсингтоне! А вот Уэбб очень правильно поступил – перешел из их полка в тридцать второй и от поручика дослужился до подполковника. И теперь отправляется в этот поход. Да что там говорить, чуть ли не каждый примет в нем участие! И молодые люди перечисляют десятка два волонтеров из числа родовитых щеголей.

– На сей раз это будут не ганноверцы под командованием нашего толстяка-принца, – замечает один из гвардейцев, чьи родичи, возможно, принадлежали к партии тори еще сорок лет назад, – это чистокровные англичане, с гвардией во главе и под командованием одного из Мальборо! Разве французам выстоять против таких? Нет, клянусь богом, они непобедимы! – И снова наполняются стаканы и провозглашаются громкие тосты за успех похода.

Мистер Уорингтон, которому, по словам гвардейцев, надо бы выпить еще, чтобы немного повеселеть, покидает кофейню, когда остальные уже так нетвердо стоят на ногах, что сопровождать его не в состоянии, и всю дорогу до дома раздумывает над тем, что он слышал, да и лежа в постели продолжает размышлять о том же.

– Что случилось, мой мальчик? – спросил Джордж Уорингтон, когда его брат ранним дивным майским утром вошел к нему в комнату ни свет, ни заря.

– Я хочу взять немного денег из твоей шкатулки, – сказал Гарри, глядя на брата. – Лондон мне опостылел.

– Силы небесные! Как может кому-нибудь опостылеть Лондон? – восклицает Джордж, у которого есть все основания считать этот город самым восхитительным местом на свете.

– Мне вот, например, может. Я здесь совсем захирел и зачах, – сказал Гарри.

– Ты поссорился с Этти?

– Нужен я ей, как прошлогодний снег, да и она мне, если на то пошло, заявляет Гарри, решительно тряхнув головой. – Говорю тебе, я зачах, и свежий деревенский воздух будет мне полезен. – И он сообщает брату, что хочет повидаться с мистером Уэббом на острове Уайт и что из Холборна отбывает дилижанс на Портсмут.

– Вон шкатулка, Гарри, – говорит Джордж. – Запусти в нее руку и возьми, сколько тебе нужно. Какое изумительное утро! Погляди, как свеж Бедфордовский сад!

– Да благословит тебя бог! – говорит Гарри.

– Желаю тебе хорошо провести время, Гарри! – И голова Джорджа снова опускается на подушку; вытащив карандаш и записную книжку из-под валика в изголовье кровати, он принимается шлифовать свои стихи, а Гарри с плащом через плечо и небольшим сундучком в руке направляется к постоялому двору в Холборне, откуда ходит дилижанс в Портсмут.

Глава LXIII. Мельпомена

Не надо думать, что занятия юриспруденцией хоть в какой-то мере помешали отдыху и развлечениям Джорджа Уорингтона или повредили его драгоценному здоровью. Госпожа Эсмонд в своих письмах особенно подчеркивала то обстоятельство, что, если даже он носит одежду школяра и садится за стол в студенческой столовой с безродными простолюдинами, ему при этом все же не следует забывать, что он должен поддерживать честь своего весьма древнего рода, и, как у себя на родине, так и в Англии может быть на равной ноге с самыми первыми людьми в стране, а посему она выражала надежду, что он будет заниматься наукой, как подобает дворянину, а не как какой-нибудь труженик-стряпчий. Этим наставлениям Джордж следовал весьма послушно и никак не мог быть причислен к рядовым на службе у его величества Закона, а скорее мог считаться волонтером, как и некоторые другие молодые люди, о которых мы недавно упоминали. Пусть Закон не был тогда еще столь взыскателен, как ныне, и давал своим служителям куда больше возможностей бездельничать, развлекаться, посещать пивные и кофейни и сидеть за праздничным столом, нежели теперь, когда они уже почти не имеют времени ни отдыхать, ни развлекаться, ни просвещаться, ни спать, ни есть, – однако и сто лет назад Закон был весьма деспотичным хозяином и требовал постоянного внимания к себе. Меррей, как говорят, мог бы стать Овидием, но предпочел стать лордом главным судьей и носить горностаевую мантию вместо лаврового венка. Быть может, и Джордж Уорингтон дожил бы до звания пэра и до мешка с шерстью в палате лордов, если бы долго и усердно предавался занятиям, если бы был ловким царедворцем и угождал старшим по чину, – словом, если бы он был не тем, чем он был. Он оказывал Фемиде достаточно внимания и уважения, но литература всегда влекла его к себе сильнее, чем юриспруденция, и первопечатные издания Чосера казались ему куда более увлекательными, чем готические письмена Хейла и Кока.

К тому же литература была в те странные времена в большом почете, а сочинители воистину считались властителями дум. В залах суда или в палате общин можно было услышать ссылки на Вергилия и Лукана. Вспоминали, что сказал по тому или другому вопросу Стаций или Ювенал – не говоря уже о Цицероне и Таците. Минуло теперь их время – этих добрых старых язычников; языческая поэзия и этика так же не в моде сейчас, как поклонение Юпитеру и Юноне. Наступил век экономистов и вычислителей, и Пантеон Тука опустел и выглядит нелепо. Выть может, еще случается порой, что Стэнли заколет козленка, Гладстон возложит лавровый венок, а Литтон воскурит благовония в честь Олимпийцев. Но есть ли в Ламбете, Бирмингеме, возле Тауэра кому-нибудь дело до древних обрядов, языческих богов, культов? Кто такие, чтоб им пропасть, эти Музы и кому нужен весь этот греческий и латинский хлам? Что такое Геликон и кому он интересен? Кто она такая – эта Талия и как произносится ее имя? А как пишется «Мельпомена»?

Мистер Джордж, как уже было сказано, в годы юности у себя на родине и во время своего заключения во французском форте на берегу Мононгахилы, то есть когда у него было много досуга, коротал время, приударяя за Мельпоменой, и плодом этого союза явилась трагедия, не включенная в «Театр» Белла, хотя я берусь утверждать, что она была\' ничуть не хуже многих пьес, опубликованных в этом сборнике. Немало молодых людей на заре юности отдают предпочтение Музе трагедии, подобно тому как и влюбляются они зачастую в женщин значительно старше себя. Наш правдивый читатель, если только он питает слабость к литературе, не может не признаться, что честолюбивые мечты влекли его к самым высоким образцам, и хотя в более зрелые годы он стал скромнее в своих притязаниях и нашел, что самое большее, на что он способен, – это переводить оды Горация либо перелагать песни Уоллера или Прайора сносной алкеевой или сапфической строфой, однако в те невинные годы, когда он был еще зеленым юнцом, только трагедия и эпос влекли к себе его неопытную душу и только самых высоких наград, казалось ему, стоило домогаться.

Джордж Уорингтон, прибыв в Лондон, стал бывать на представлениях в обоих театрах, посещать театральные кофейни и прислушиваться к мнениям литературных критиков; во время антрактов его можно было увидеть в кофейне Бедфорда, а после спектакля он нередко ужинал у Сесиля в компании актеров и сочинителей. Так он мало-помалу свел знакомство со многими видными писателями, поэтами и актерами. Старый грубиян Макклин, шутник Фут, весельчак Хипписли и даже прославленный мистер Гаррик собственной персоной заглядывали порой в эти увеселительные заведения, и вскоре – отчасти благодаря своему уму и скромности, а также, быть может, благодаря своей репутации человека со средствами, – мистер Джордж стал желанным гостем в их кругу и увидел, что актеры охотно готовы распить с ним бокал пунша, а критики любезно соглашаются отужинать за его счет. Быть на короткой ноге с писателем или актером – разве не являлось это заветной мечтой многих молодых людей? Распить бутылочку с Александром Македонским, или с королем Генрихом V, или с Бобадилом и взять понюшку табака из табакерки самого Аристарха, проводить Джульетту до кареты или Монимию до портшеза – все эти привилегии не могут не пленять любого молодого человека поэтического склада ума, и не удивительно, что Джордж Уорингтон пристрастился к театру. А поскольку ему было известно, что его маменька не слишком одобряет актеров и театры, то сознание, что он вкушает от запретного плода, еще увеличивало получаемое удовольствие. Он неоднократно и с большим вкусом устраивал приемы в честь актеров, и говорят даже, что два-три прославленных гения соблаговолили попросить у него денег взаймы.

Можно не сомневаться, что, шлифуя свой шедевр и прибавляя к нему новые красоты, мистер Джордж пользовался советами кое-кого из друзей и выслушивал их похвалы и замечания. Его новый знакомый мистер Спенсер из Темпла дал завтрак в своей квартире в Смоковничьем Дворе, во время которого мистер Уорингтон прочел часть пьесы, и все присутствующие оценили ее высокие достоинства. Даже ученейший мистер Джонсон, бывший в числе приглашенных, соизволил признать, что в пьесе виден талант. Правда, в ней не было соблюдено ни одно из трех единств, но это правило нарушалось и другими авторами, и, следовательно, мистер Уорингтон тоже мог им пренебречь. В трагедии мистера Уорингтона мистер Джонсон заметил нечто, напомнившее ему одновременно и «Кориолана» и «Отелло».

– Два весьма высоких образца, сэр! – воскликнул автор.

– Да, конечно, спору нет, и кульминация у вас потрясающая, вполне обоснованная, и если она лишь отчасти соответствует действительности, это не делает ее менее душераздирающей, – заметил мистер Спенсер.

Надо сказать, что трагедия мистера Уорингтона и впрямь изобиловала сражениями и убийствами. Излюбленной книгой его дедушки было жизнеописание Георга Фрундсберга из Миндлхейма, полковника королевской пехоты, сражавшегося при Павии и участвовавшего в войнах коннетабля Бурбонского. Одним из соратников Фрундсберга был некто Карпзоф или Карпезан, которого и избрал наш друг на роль героя своей трагедии.

В первом акте трагедии, в том виде, в каком она дошла до нас в рукописи сэра Джорджа Уорингтона, события разворачиваются на берегу Рейна перед монастырем, осажденным войсками лютеран под командованием Карпезана. Безбожники-лютеране ведут себя как дикая орда. Они таскают за бороды монахов-католиков и срывают покрывала с голов богобоязненных монахинь. Несколько десятков этих несчастных дрожат за стенами монастыря, гарнизон которого положил сдаться на милость победителя, если обещанное подкрепление не прибудет до полудня. А пока что заключено перемирие, и часовые алчным взглядом пожирают из-за стен монастыря раскинувшийся перед ними лагерь и солдат, играющих в карты на поляне перед воротами. Динг-динг-динг. Монастырский колокол бьет двенадцать часов. Подкрепление не прибыло. Отворяй ворота, привратник! Дорогу полковнику Карпезану, знаменитому протестантскому герою, грозе турок на Дунае и папистов в долинах Ломбардии! Вот он идет, весь закованный в сталь, с грозной секирой на плече, раскроившей череп стольким неверным! Трубы трубят, и реют знамена.

«Без грубостей, солдаты, – говорит Карпезан. – Винные погреба – ваши! В кладовых и подвалах этого монастыря вы найдете обильную снедь. Церковную утварь мы расплавим. Кто из солдат гарнизона желает идти на службу к Гаспару Карпезану – милости просим. Ему будет определено хорошее жалованье. А монахинь не обижать! Я обещал им безопасность, и всякого, кто тронет их пальцем, – на виселицу! Помни это, провост-маршал!»

Провост-маршал, здоровенный детина в красном камзоле, кивает головой.

– Мы с этим палачом – провост-маршалом, встретимся еще не раз, поясняет мистер Спенсер своим гостям.

– Весьма приятное знакомство, – говорит мистер Джонсон, покачивая головой и попивая чай. – Я просто в восторге от того, что увижу почтенного джентльмена снова! Эта сцена между наемниками и разным лагерным людом с его дикими забавами очень свежа и интересна, мистер Уорингтон, и я вас поздравляю. Значит, полковник скрылся, как я понял, за воротами монастыря? Ну что ж, послушаем, что он намерен там делать.

Аббатиса и несколько старших монахинь появляются перед завоевателем. Они отважно встречают его и дают ому отпор в своей священной обители. Они слышали о диком бесчинстве, учиненном им в стенах других монастырей. Его секира, которую он постоянно пускает в ход, разбила немало священных статуй в святых обителях. А сколько монастырской утвари расплавил он, этот святотатец и грабитель! Не удивительно, что аббатисе, настоятельнице монастыря Святой Марии, высокородной даме с неискоренимыми предрассудками и смелым языком, сразу весьма не по нутру пришелся этот еретик-простолюдин, вздумавший распоряжаться в ее монастыре, и она не стесняется в выражениях. Эта сцена, в которой аббатиса берет верх над полковником, чрезвычайно понравилась слушателям мистера Уорингтона в Темпле. Грозный на поле брани, Карпезан на первых порах совсем ошеломлен гневной тирадой аббатисы, и может показаться, что победитель на сей раз побежден своей пленницей. Однако такой закаленный в боях воин не смирится до конца перед женщиной.

«Скажите, сударыня, – спрашивает он, – сколько монахинь находится в стенах вашего монастыря и сколько повозок должны приготовить для них мои люди?»

Аббатиса взволнованно и сердито отвечает, что, кроме нее, в монастыре Святой Марии находится двадцать… двадцать три сестры во Христе. Кажется, она хотела сказать двадцать четыре и почему-то сказала двадцать три?

«Ха! Почему такая неуверенность?» – спрашивает капитан Ульрик – один из самых бойких карпезановских офицеров.

Хмурый военачальник вытаскивает из кармана письмо.

«Я требую, сударыня, – сурово говорит он аббатисе, – чтобы вы выдали мне благородную леди Сибиллу из Хойи. Ее брат, один из моих любимых капитанов, был убит, сражаясь бок о бок со мной в битве с миланцами. Его смерть делает ее наследницей всех его поместий. Нам стало известно, что ее корыстолюбивый дядя привез бедняжку сюда и заточил в эту обитель против ее воли. Сия девица должна сама решить свою судьбу: останется ли она в стенах монастыря Святой Марии и примет постриг или изберет свободу и возвратится домой как леди Сибилла, баронесса…»

Тут аббатиса приходит в чрезвычайное волнение. Она говорит надменно:

«Здесь нет никакой леди Сибиллы. Каждая из обитательниц этого монастыря находится под вашим покровительством, и вы клятвенно обещали всех отпустить на свободу. Сестра Агнесса приняла постриг, и все ее состояние и поместья должны остаться во владении нашего ордена».

«Выдать мне немедля тело леди Сибиллы, – в страшном гневе рычит Карпезан, – не то я дам сигнал моим рейтарам, и они живо расправятся с вашим монастырем!»

«Клянусь, если бы мне дали похозяйничать тут, мой выбор пал бы не на леди аббатису, – говорит капитан Ульрик, – а на какую-нибудь пухленькую, веселенькую, румяную девицу, вроде… вроде…» И с этими словами озорник заглядывает под покрывала двух сопровождающих аббатису монахинь. А суровая аббатиса при этом восклицает:

«Замолчи, укроти свой нечестивый язык! Та, чьей выдачи ты требуешь от меня, воин, освободилась навеки от греха, соблазнов и мирской суеты – вот уже три дня, как сестра Агнесса… мертва».

Услышав это, Карпезан приходит в ярость. Аббатиса призывает капеллана, дабы он подтвердил ее слова. Бледный, как привидение, старик признается, что три дня назад тело несчастной сестры Агнессы было предано земле.

Это уже слишком! На груди под латами Карпезан хранит письмо от самой сестры Агнессы, в котором она сообщает, что ее в самом деле собираются похоронить, но не в гробу, а в одном из oubliettes [432] монастыря, где ее будут держать на хлебе и воде, а быть может, и вовсе уморят с голоду. Карпезан хватает несгибаемую аббатису за руку, а капитан Ульрик – капеллана за горло. Полковник трубит в рог. Разъяренные ландскнехты врываются в монастырь. Кроши, руби! Они рушат стены монастыря. И среди пламени, резни, воплей кого видим мы на руках у Карпезана, как не самое Сибиллу, потерявшую сознание, поникнув головой на его плечо. Маленькая монашенка – та самая, веселая, с розовыми губками – указала полковнику и Ульрику дорогу к темнице сестры Агнессы, – ведь не кто иной, как она дала знать лютеранскому вождю о положении леди Сибиллы.

– Гнев лютеран обрушивается на монастырь, – говорит мистер Уорингтон, и первый акт заканчивается при пламени пожара, под ликующие крики солдат и вопли монахинь. После чего монахини спешат сменить костюмы, ибо, как вы увидите, в следующем акте им надлежит появиться уже в роли придворных дам.

Завязывается оживленный разговор. Если пьеса будет поставлена в «Друри-Лейн», миссис Причард едва ли пожелает исполнить роль аббатисы, поскольку та появляется только в первом акте. Из миссис Причард может получиться прелестная Сибилла, а роль маленькой монахини могла бы сыграть мисс Гейтс. Мистер Гаррик, пожалуй, недостаточно высок для Карпезана… Хотя стоит ему войти в азарт, и он всем кажется гренадером. Мистер Джонсон утверждает, что Вудворт прекрасно справится с ролью Ульрика, поскольку он очень живо исполнял роль Меркуцио, – словом, все собравшиеся, один за другим, как бы уже разыграли в своем воображении пьесу на сцене и распределили роли.

Во втором акте Карпезан женится на Сибилле. Войны его обогатили, император пожаловал ему дворянское звание, и он в роскоши и блеске проводит свои дни в замке на берегу Дуная.

Однако, хотя Карпезан теперь богат, знатен и женат, он не чувствует себя счастливым. Может быть, он терзается раскаянием, вспоминая о преступлениях, которые совершил в своей бурной жизни, когда был вождем наемников то одной, то другой из враждующих сторон. Или, может быть, его грубые солдатские манеры не по вкусу его гордой высокородной супруге? Попрекая его низким происхождением, неотесанными друзьями, с которыми старый вояка любил потолковать, и многим другим, она устроила ему куда как невеселую жизнь (тут я своими словами пересказываю то, что было написано у Уорингтона, так как для того, чтобы воспроизвести это полностью, не хватит места), и порой он готов пожалеть о том, что выволок когда-то эту прелестную, сварливую, вздорную мегеру из oubliette и спас от смерти. После страшной суматохи первого акта второй протекает довольно спокойно; он заполнен главным образом пререканиями между бароном и баронессой Карпезан и заканчивается под звуки рогов, возвещающих, что молодой король Богемии и Венгрии приближается со своей охотой к замку.

Местом действия третьего акта становится Прага, куда его величество пригласил лорда Карпезана с супругой, пообещав оказать ему высокие почести: из барона он будет произведен в графы, из полковника в генералы. Его очаровательная супруга блистает при дворе, затмевая всех прочих дам, а сам Карпзоф…

– О, позвольте… я что-то припоминаю… Мне известна эта история, сэр, – говорит мистер Джонсон. – Она рассказана у Метерануса и напечатана в «Театрум Универсум». Я еще подростком читал это, когда учился в Оксфорде: Карпезанус или Карпзоф…

– Это будет в четвертом акте, – перебивает его мистер Уорингтон. – В четвертом акте знаки внимания, которые молодой король оказывает Сибилле, становятся все более и более очевидными, но супруг долгое время отказывается этому верить и старается победить свою ревность, пока, наконец, неверность супруги не обнаруживается с полной очевидностью!.. – И тут автор принимается читать этот акт, завершающийся ужасной трагедией, имевшей место в действительности. Удостоверившись в виновности своей супруги, Карпезан приказывает палачу, который всюду сопровождает его отряд, умертвить графиню Сибиллу в се собственном дворце, и занавес падает в ту минуту, когда в угловом покое, освещенном луной, свершается это страшное дело, а под окном король наигрывает на лютне песню, подавая любовный сигнал преступной жертве своей страсти.

Эту песню (написанную в античном духе и повторно исполняемую в пьесе, ибо ее уже распевали в третьем акте на королевском пиру) мистер Джонсон объявляет очень удачным подражанием манере мистера Уоллера, а ее игривое исполнение в момент ужасного убийства, когда неотвратимая кара постигает порок, должно, по его мнению, еще усугубить мрачный трагизм сцены.

– А что же происходит потом? – спрашивает он. – Помнится, в «Театрум» сказано, что Карпезан снова вошел в милость к графу Менсфилду и, надо полагать, убил еще немало сторонников Реформации.

Надо сказать, что здесь наш поэт несколько уклонился от исторической правды. В пятом акте «Карпезана» Людовик, король Венгрии и Богемии (порядком, надо полагать, напуганный кровавым концом своей любовной интриги), получает известие, что в пределы Венгрии вторгся султан Сулейман. Появляются два дворянина и рассказывают о том, как оскорбленный и взбешенный Карпезан порвался в королевские покои, где король, только что получивший вышеозначенную весть, держал совет с приближенными. Карпезан сломал свой меч, швырнул обломки к ногам короля вместе с перчаткой, вызывая короля носить эту перчатку, если у него хватит на то отваги, и поклялся, что наступит день, когда он потребует ее обратно. Бросив этот яростный вызов, мятежник скрылся из Праги, где какое-то время не давал о себе знать. А затем прошел слух, что он примкнул к турецкому захватчику, принял магометанство и находится сейчас в лагере султана, чьи палатки белеют на противоположном берегу реки. Король, решив выступить против султана в поход, идет к себе в палатку вместе со своими генералами и готовит план сражения, после чего отпускает всех на свои посты, повелев остаться одному почтенному, преданному рыцарю, своему конюшему, перед коим и кается в содеянных им преступлениях, в тяжкой обиде, нанесенной глубоко им почитаемой королеве, и заявляет о своем решении встретить день битвы как подобает мужчине.

«Как зовется эта равнина?»

«Мохач, государь! – отвечает старый воин и добавляет: – Не успеет закатиться солнце, как Мохач станет свидетелем славной победы».

И вот играют трубы, слышен сигнал боевой тревоги. Звучат цимбалы варварская музыка янычар. Теперь мы в турецком лагере, и перед нами в окружении своих военачальников в чалмах предстает друг султана Сулей-мана, покоритель Родоса, грозный Великий Визирь.

А кто же этот воин в восточном одеянии, но с перчаткой на шлеме? Это Карпезан. Даже сам Сулейман знает его отвагу и свирепость. Карпезану известно расположение венгерских дружин; он знает, в каком виде оружия войска венгерского короля слабее, знает, как надобно встретить его кавалерию, удары которой всегда страшны, и как заманить в топи, где ее ждет неизбежная гибель, и просит позволения стать во главе войска – как можно ближе к тому месту, где будет находиться вероломный король Людовик.

«Будь по-твоему, – говорит мрачный визирь. – Наш непобедимый властелин наблюдает за битвой вон с той башни. К исходу дня он будет знать, какой награды заслуживаешь ты за свою доблесть».

Пушки стреляют, подавая сигнал к бою, трубы трубят, турецкие военачальники удаляются, предрекая смерть неверным и клянясь в вечной верности султану.

И вот уже битва закипела, со всевозможными перипетиями, знакомыми каждому поклоннику театра. Рыцари-христиане и турецкие воины мечутся по сцене и бросаются в рукопашную. Снова и снова трубят трубы. Войска обеих сторон то наступают, то отступают. Карпезан с перчаткой на шлеме и с ужасной своей секирой носится по полю битвы как бешеный, все сметая перед собой, и вызывает на бой короля Людовика. Он заносит секиру над головой воина, устремившегося ему навстречу, по, узнав в нем молодого Улърика, бывшего капитана своего полка, опускает занесенную руку и предлагает ему спасаться бегством и помнить Карпезана. Сердце его смягчается при виде молодого друга; он вспоминает былые времена, когда они вместе сражались и побеждали под протестантскими знаменами. Ульрик молит его вернуться на сторону короля, но это, разумеется, уже невозможно. Они бьются. Ульрик сам идет навстречу гибели, и вот он падает, сраженный секирой. При виде поверженного друга сердце изменника сжимается, но кто, как не сам король Людовик, появляется тут перед ним. Его плюмаж сорван, его меч зазубрен, его щит продавлен тысячами ударов, которые он получил и нанес в кровавой битве. А! Кто это здесь? Вело томный монарх пытается отвратить свое лицо (не так ли поступал до него и Макбет?), но Карпезан уже настиг его. В сердце его нет больше ни капли сострадания. Он кипит от ярости.

«Сразимся один на один?! – рычит он. – Изменник с изменником! Становись, король Людовик! Двоедушный король, двоедушный рыцарь, двоедушный друг – этой перчаткой, что у меня на шлеме, я вызываю тебя на бой!» И он срывает с шлема этот символ учиненного над ним поругания и швыряет его в короля.

Тут они, конечно, начинают биться, и монарх падает, сраженный карающей десницей человека, которого он оскорбил. Он умирает, бормоча бессвязные слова раскаяния, а Карпезан, опершись о свое смертоубийственное оружие, произносит душераздирающий монолог над трупом монарха. Вокруг них тем временем собираются турецкие воины: этот страшный день принес им победу. В стороне стоит мрачный визирь, окруженный своими янычарами, чьи мечи и стрелы досыта напились крови. Визирь смотрит на изменника, склонившегося над телом короля.

«Христианин-отступник! – говорит визирь. – Аллах даровал нам славную победу. Оружие великого повелителя нашего побеждает всех. Христианский король сражен тобой».

«Мир праху его! Он умер как добрый рыцарь», – лепечет Ульрик, а сам уже еле дышит.

«В этом сражении, – продолжает мрачный визирь, – ты превзошел всех своей отвагой. Ты назначаешься пашой Трансильвании! Приблизьтесь, лучники… Огонь!»

В груди Карпезана дрожит стрела.

«Паша Трансильвании, ты изменил королю, который лежит здесь, сраженный твоей рукой! – говорит мрачный визирь. – В великой победе, одержанной нами сегодня, твоя заслуга больше всех других. И наш великий повелитель вознаграждает тебя за это по заслугам. Играйте, трубы! Сегодня ночью мы выступаем в Вену!»

И занавес падает в ту минуту, когда Карпезан подползает к своему умирающему другу и, целуя его руку, задыхаясь, произносит:

«Прости меня, Ульрик!»

* * *

Закончив читать трагедию, мистер Уорингтон обращается к мистеру Джонсону и скромно спрашивает:

– Ну, что вы скажете, сэр? Есть ли какая-нибудь надежда, что эта пьеса увидит свет?

Но узнать мнение великого критика не удается, ибо мистер Джонсон уже довольно давно погрузился в сон и, разбуженный, откровенно признается, что не слышал последнего акта.

Когда голос автора смолк, слушатели сразу задвигались и зашумели. Принимаясь за чтение, Джордж поначалу очень нервничал, но последние два акта он, но общему признанию, читал необычайно выразительно, и все наперебой расхваливают его сочинение и манеру читать. У всех заметно поднялось настроение – не потому ли, что чтение пришло к концу? Слуга мистера Спенсера разносит напитки. Гости из Темпла, потягивая глинтвейн, высказывают свое мнение о пьесе. Все они отменные знатоки театра и театральной публики и обсуждают сочинение мистера Уорингтона с должной серьезностью, как оно того и заслуживает.

Мистер Фауптейн замечает, что визирь не должен говорить: «Огонь!» когда отдает приказ своим лучникам стрелять в Карпезана, так как, само собой разумеется, из лука и стрел нельзя открыть «огня». Замечание это принимается к сведению.

Мистер Фигтри, натура чувствительная, выражает сожаление, что Ульрику не удается избежать гибели и жениться на героине с комическим амплуа.

– Нет, сэр, нет, на Мохаче венгерская армия была полностью истреблена, – говорит мистер Джонсон, – значит, Ульрик должен сложить голову вместе со всеми. Он мог спастись только бегством, но нельзя же допустить, чтобы герой бежал с поля брани! Капитан Ульрик не может избежать смерти, но он умирает, покрытый славой!

Господа Эссекс и Тенфилд удивленно перешептываются, спрашивая друг друга, кто этот нахальный чудак, приглашенный мистером Спенсером, который противоречит всем и каждому, и они предлагают покататься на лодке по реке подышать свежим воздухом после утомления, вызванного трагедией.

Произведение мистера Уорингтона получило явно благоприятную оценку у всех слушателей, и особенно благоприятную у мистера Джонсона, чье мнение автор ценит особенно высоко. Возможно, что мистер Джонсон не поскупился на похвалы мистеру Уорингтону, памятуя о том, что этот молодой человек имеет вес в обществе.

– Я положительно одобряю ваше произведение, сэр, – говорит он. Одобряю во всем, вплоть до смерти вашей героини. А я имею право судить об этом, поскольку я тоже убил свою героиню и получил свою долю plauses in theatre [433] . Слышать свои строки, вдохновенно произносимые под гром аплодисментов – это поистине воодушевляет. Мне приятно видеть молодого человека знатной фамилии, который не считает Музу трагедии недостойной его внимания. Я же мог пригласить ее лишь под убогую кровлю и просить, чтобы она вывела меня из скудости и нищеты. Счастье ваше, сэр, что вы можете встречаться с ней как равный с равной и взять ее замуж без приданого!

– Даже величайший гений не может, думается мне, не уронить своего достоинства, вступая в сделку с поэзией, – замечает мистер Спенсер.

– О пет, сэр, – отвечает мистер Джонсон. – Я сомневаюсь, что даже среди величайших гениев много нашлось бы таких, кто стал бы трудиться, если бы его не понуждала к тому выгода или необходимость, но лучше уж вступить в законный брак, на счастье и на горе, с бедной Музой, чем впустую волочиться за богатой. Я поздравляю вас с вашей пьесой, мистер Уорингтон, и если вы хотите увидеть ее на подмостках, я буду счастлив представить вас мистеру Гаррику.

– Мистер Гаррик будет его восприемником, Мельпомена – его крестной матерью, а его купелью – котел ведьм из «Макбета»! – воскликнул велеречивый мистер Фигтри.

– Сэр, я не упоминал ни купели, ни крестной матери, – возразил великий критик. – Я не поклонник пьес, которые не в ладах с нравственностью или религией, но в пьесе мистера Уорингтона я не усматриваю ничего, что бы им противоречило. Порок несет заслуженную кару, как тому и следует быть, даже в лице королей, хотя, быть может, мы слишком поверхностно судим о силе подстерегающих их соблазнов. Месть тоже получает свое воздаяние, ибо наше несовершенное понимание справедливости не дает нам права слишком вольно ее вершить. Как знать, быть может, это не король совратил жену Карпезана, а она сама заставила его сойти со стези добродетели. Но так или иначе, король Людовик получает за свое преступление по заслугам, а изменника постигает справедливая казнь. Позвольте пожелать вам приятно провести вечер, джентльмены! – И с этими словами он покидает общество.

Когда чтение трагедии близилось к концу, в квартире мистера Спенсера появился генерал Ламберт и прослушал последний акт. Теперь же он направился вместе с Джорджем к нему домой, а оттуда они оба вскоре проследовали к дому генерала, где все с нетерпением ждали молодого автора, чтобы услышать из его уст рассказ о том, какой прием встретила его пьеса у критиков из Темпла. У себя дома на Саутгемптон-роу мистер Уорингтон нашел письмо, которое и сунул нераспечатанным в карман, спеша отправиться со своим другом в Сохо; ведь можно не сомневаться, что дамам не терпелось узнать, какая судьба постигла Карпезана на этой первой, так сказать, репетиции.

Этти заявила, что Джордж так застенчив, что было бы, вероятно, лучше для всех, если бы его пьесу читал кто-нибудь другой. Но Тео горячо возразила на это:

– Кто-нибудь другой? Вот выдумки! Кто же может лучше прочесть стихи, чем сам автор, который чувствует их всем своим сердцем? А Джордж все сердце вложил в эту трагедию.

Мистер Ламберт склонен был думать, что кто-то еще тоже, по-видимому, вложил в эту пьесу все сердце, но не высказал своего мнения вслух.

– Мне кажется, Гарри был бы очень неплох в роли короля, – сказал генерал. – В этой сцене, где он прощается с женой, отправляясь на войну, я так и вижу вашего брата, как живого.

– Ах, папенька! Право же, сам мистер Уорингтон может исполнить роль короля лучше, чем всякий другой! – возмутилась мисс Тео.

– И в конце пьесы принять заслуженную смерть на поле брани? – спросил отец.

– Я этого не говорила, папенька. Я сказала только, что мистер Джордж мог бы очень хорошо сыграть роль короля, – возразила мисс Тео.

– Ну да, а оставшись в живых, без сомнения, подыскал бы себе подходящую королеву. Так что же пишет ваш брат, Джордж?

Джордж, чьи мысли были полны театральными триумфами, monumentum aere perennius [434] , букетами сирени, нежными признаниями, произнесенными шепотом и благосклонно принятыми, вспомнил про письмо Гарри и радостно извлек его из кармана.

– Ну, тетушка Ламберт, поглядим, что наш беглец хочет нам сообщить о себе, – сказал Джордж, срывая сургучную печать.

Почему лицо его хмурится, пока глаза пробегают строки письма? Почему женщины смотрят на него с такой тревогой? И почему, о, почему так побледнела мисс Этти?

– Вот что он пишет, – говорит Джордж и начинает читать.

«Райд, 1 июня 1758 года.

Я ничего не сказал тебе, мой дорогой Джордж, о своих намерениях и надеждах, когда в среду покидал наш дом. А намеревался я повидать мистера Уэбба в Портсмуте или на острове Уайт, – словом, там, где разыщу его полк, и, если потребуется, то на коленях молить его, чтобы он зачислил меня волонтером в свою экспедицию. В Портсмуте я сел на корабль, узнав, что наш полк расквартирован в деревне Райд. Мистер Уэбб принял меня как нельзя лучше и без промедления исполнил мою просьбу. Вот почему написал я «наш полк». Волонтеров нас под началом мистера Уэбба 8 человек – все люди родовитые да и состоятельные, кроме меня, бедного, который не заслуживает богатства. Питаемся мы за одним столом с офицерами, стоим на правом фланге колонны и имеем право всегда быть в первых рядах, а ровно через час начнем грузиться на борт «Рочестера», корабля его величества, с 60 пушками, наш же коммодор мистер Хоу идет на «Эссексе», имеющем 70 пушек. Его эскадра примерно из двадцати боевых кораблей и, по-моему, не меньше чем из ста транспортных. Хотя наша экспедиция содержится в тайне, я не сомневаюсь, что конечная цель ее – Франция, где я надеюсь снова встретиться с моими старыми друзьями, господами французами, и добыть себе славу a la pointe de son epee [435] , как говорили у нас в Канаде. Быть может, пригодятся и мои услуги в качестве переводчика. Хоть я говорю и не так свободно, как одно мне известное лицо, но все же лучше большинства моих товарищей.

Я не решаюсь написать нашей матушке и сообщить ей о предпринятом мной шаге. Может быть, ты, когда закончишь свою знаменитую трагедию, напишешь ей – ведь ты так хорошо умеешь уговаривать, ты можешь улестить кого угодно. Передай мои заверения в глубочайшем уважении и преданности дорогому генералу Ламберту и дамам, и я, конечно, не сомневаюсь, что, случись со мной что-нибудь, ты позаботишься о Гамбо, рабе горячо к тебе привязанного брата

Генри Э.-Уорингтона.

Когда будешь писать на родину, передай привет всем – не забудь Демпстера, Маунтин, Фанни М. и всех наших слуг, – а также низко поклонись от меня нашей почтенной матушке, которой я был плохим сыном. А если я обидел чем-нибудь дорогую мисс Эстер Ламберт, она, я уверен, простит меня, и да благословит вас всех бог.

Г. Э.-У.

Дж. Эсмонду Уорингтону, эсквайру.

В доме мистера Скрейса на Саутгемптон-роу

Напротив Бедфорд-Хаус-гардене, Лондон».

На последних строках голос Джорджа дрогнул. Не на шутку растроганный мистер Ламберт сидит молча. Тео и миссис Ламберт смотрят друг на друга: а лицо Этти хранит холодное выражение, по сердце ее страдает. «Он подвергается опасности, быть может, его ждет смерть, и это я послала его туда!» – думает она.

Глава LXIV, в которой Гарри избежал смерти на поле боя в надежде отличиться в другой раз

Проводив своего возлюбленного хозяина, бедняга Гамбо был безутешен: услыхав о том, что мистер Гарри завербовался в солдаты, он так стенал и проливал слезы, что, казалось, сердце бедного негра не выдержит разлуки. И ничего нет удивительного, если он стал искать сочувствия у слуг женского пола в доме мистера Ламберта. Куда бы ни забрасывала судьба этого чернокожего юношу, он повсюду искал утешения в дамском обществе. И в нежных душах этих прекрасных созданий всегда находилось сострадание к бедному африканцу, а его темная кожа не больше отвращала их от него, чем Дездемону от Отелло. Европа, сдается мне, никогда не была так брезглива по отношению к Африке, как некая другая уважаемая часть света. Более того, общеизвестно, что некоторые африканцы – как, к примеру, шевалье де Сен-Жорж, пользовались большим успехом у прекрасного пола.

Точно так же – в своих скромных возможностях – и мистер Гамбо. Служанки мистера Ламберта в сердечной своей доброте без стеснения проливали слезы с ним вместе. Этти не могла удержаться от смеха, услыхав, как голосит Гамбо, убиваясь но поводу того, что хозяин пошел в солдаты и не взял с собой верного своего слугу. А он готов был каждую минуту спасать жизнь мистера Гарри, и непременно бы ее спас, и дал бы разрезать себя на двести тысяч кусков ради него, да, да! Но природа берет свое, и Гамбо соблаговолил сделать ей уступку, подкрепившись в кухне изрядной порцией пива и холодной говядины. Он, безусловно, был порядочный врун, лентяй и обжора, но тем не менее мисс Этти подарила ему полкроны и была к нему необычайно добра. Язычок ее, всегда столь бойкий и даже дерзкий, стал вдруг на удивленье кроток словно он никогда не произнес ни единой насмешки. Смиренная и молчаливая, бродила она теперь по дому. Она была почтительна с матерью, вежлива с Джоном и Бетти, когда они прислуживали за столом, снисходительна к Полли, если той случалось, причесывая барышню, дернуть ее нечаянно за волосы, неслыханно долготерпелива к Чарли, когда тот, придя домой из школы, наступал ей на ногу или опрокидывал ее коробку с рукодельем, и молчалива в обществе отца. Нет, положительно, малютка Этти преобразилась неузнаваемо! Вели ей папенька зажарить бараний окорок или отправиться в церковь под руку с Гамбо, она и тут ответила бы, сделав книксен: «Как прикажете, папенька!» Велика важность, бараний окорок! А чем кормят их там, этих бедных волонтеров, когда над головами у них летают пушечные ядра? О, как дрожат ее колени, когда она в церкви преклоняет их во время чтения молитвы за сражающихся на поле боя, и как низко склоняется ее голова! Когда же священник возглашает с кафедры: «Не убий!» – ей кажется, что он смотрит на нее, и она еще ниже опускает голову. Все ее мысли теперь с теми – с путешествующими и плавающими! Как замирает ее сердце, когда она бежит за газетой, чтобы прочесть сообщение о походе! Как пытливо вглядывается она в лицо папеньки, стараясь угадать, добрые или дурные вести он принес из своего артиллерийского департамента. Гарри невредим? Его еще не произвели в генералы? Может быть, он ранен и попал в плен? О, боже, а что, если ему оторвало обе ноги снарядом, как тому инвалиду, которого они видели на днях в Челси? О, она готова сама проходить всю жизнь на костылях, лишь бы он на своих ногах возвратился домой! Ей бы следовало молиться, не подымаясь с колен, пока он не вернется с войны.

– Ты слышала когда-нибудь, Тео, что человек может поседеть за одну ночь? – спрашивает Этти. – Так вот, я нисколько не удивлюсь, если это случится со мной. – И она смотрится в зеркало, чтобы удостовериться, не совершилось ли уже это явление природы.

– Этти, дорогая, ты, помнится, не беспокоилась так ужасно, когда папенька был на Минорке, – замечает Тео.

– Ах, Тео! Легко тебе говорить, когда Джордж не в армии, а преблагополучно сидит дома, – парирует удар Этти, заставляя старшую сестру покраснеть и задуматься. Au fait [436] , если бы мистер Джордж был в армии, мисс Тео, как вы понимаете, вела бы себя совсем по-другому. Однако мы не хотим больше терзать чьи-либо нежные сердца и спешим вас заверить, что Гарри пока угрожает не большая опасность, чем любому офицеру гвардейского полка личной охраны его величества в казармах Риджент-парка.

Первый поход, в котором принял участие наш храбрый волонтер, если и может быть назван успешным, то уж никак не доблестным. Британский лев, как, впрочем, и всякий другой лев, не всегда может встретить достойного противника и дать генеральное сражение. Представим себе, что лев вышел на охоту в поисках тигра, тигр не появился, и тогда льву приходится придушить гуся и позавтракать этой птицей. Львы, как известно, тоже хотят есть, как и все прочие животные. А теперь предположим, что в поисках вышеупомянутого тигра лев вернулся в лес, огласив его своим воинственным рыком, и вдруг увидел, что к нему направляется не один, а целых шесть тигров? Это уже явно не по правилам. И он поджимает царственный хвост и со всей возможной быстротой прячется в свое уютное логово. А решись он вступить в драку сразу с шестью тиграми, вы бы сами сказали, что это не лев, а осел.

Так вот, первый военный подвиг Гарри Уорингтона был примерно такого же рода. 1 июня он в числе других тринадцати тысяч солдат находился на борту одного из многочисленных военных судов и транспортов, покидавших остров Уайт, и на заре 5 июня вся эта флотилия стала на якорь в бухте Канкаль в Бретани. Некоторое время он вместе с другими джентльменами-волонтерами имел удовольствие разглядывать французский берег с борта своего корабля, так как главнокомандующий и командир отправились на катере произвести рекогносцировку в гавани. На берегу паслось стадо, вдали протрусили рысцой и скрылись из глаз несколько драгун, а крошечный форт с двумя пушками позволил себе наглость обстрелять катер, на борту которого находился его светлость герцог Мальборо и коммодор. В два часа дня уже вся британская флотилия стала на якорь, и был отдан приказ всем гренадерским ротам одиннадцати полков погрузиться на плоскодонные лодки и собраться вокруг флагманского судна «Эссекс». Тем временем мистер Хоу, подняв флаг на фрегате «Успех», приблизился в сопровождении других фрегатов к берегу, дабы обеспечить высадку войск, после чего все суда с волонтерами, гренадерскими ротами и тремя батальонами гвардии под командованием лорда Сэквилла и генерала Дьюри поплыли к берегу.

Нашим волонтерам не пришлось совершить при этом каких-либо героических подвигов, поскольку французы, которым надлежало дать им отпор, убежали, а британские фрегаты заставили замолчать пушки маленького форта, потревожившие главнокомандующего во время его рекогносцировки. Войска пошли на приступ и взяли в плен весь гарнизон, прострелив ему ногу. Как выяснилось, гарнизон состоял из одного пожилого джентльмена, который храбро палил из своих двух пушек и сказал завоевателям: «Если бы каждый француз действовал, как я, не видать бы вам Канкаля, как своих ушей».

Передовой отряд захватчиков, заняв деревушку Канкаль, неусыпно бодрствовал там всю ночь с оружием наготове, и волонтеры посмеивались над нашим героем, говоря, что ему не терпится понюхать пороху и снять с французов два-три скальпа. Ни один француз, однако, не подставил себя под его томагавк: единственной за целый день жертвой войны пал некий француз, направлявшийся куда-то верхом в сопровождении слуги и случайно напоровшийся на лорда Доуна, волонтера, наступавшего со своей ротой в авангарде полка. Лорд Доун предложил французу сдаться, на что тот по глупости ответил отказом, после чего и он, и его слуга, и обе их лошади были застрелены на месте.

На следующий день высадка закончилась, и войско двинулось из Канкаля к Сен-Мало. Все попадавшиеся по пути деревни были пусты. Дороги, по которым двигалось войско, местами становились столь узки, что позволяли идти лишь гуськом, и перестрелять наших людей из-за высоких живых изгородей, тянувшихся по обе стороны дороги, было бы совсем нетрудно, скрывайся за ними хоть один неприятельский солдат.

К вечеру войско достигло Сен-Мало и было встречено огнем артиллерии, причинившим мало ущерба по причине темноты. Английские солдаты под покровом ночи подожгли в гавани суда, деревянные постройки, склады смолы и вара и устроили грандиозный пожар, полыхавший до утра.

Со стороны французов не было сделано ни малейшей попытки хоть как-то противостоять этим подвигам британского оружия. Однако было достоверно известно, что в Сен-Мало сосредоточены крупные французские отряды, и хотя они не показывали наружу носа, все же его светлость герцог Мальборо и лорд Джордж Сэквилл решили не тревожить гарнизона, отступили обратно в Канкаль и… погрузились на корабли.

Будь наше повествование не правдой, а вымыслом, для нас, как вы, надеюсь, понимаете, не составило бы труда отправить нашего виргинца в более прославленный поход. Однако ровно через четыре недели после отплытия из Англии мистер Уорингтон уже снова был в Портсмуте и послал оттуда письмо своему брату Джорджу, а тот немедленно по получении его бросился со всех ног на Дин-стрит.

– Замечательные новости, сударыни! – вскричал он, застав семейство Ламберт за завтраком. – Наш отважный воин возвратился. Его подстерегали неисчислимые опасности, но ему все же удалось уцелеть. Он даже видел драконов – клянусь честью, он сам так пишет.

– Драконов? Как это попять, мистер Уорингтон? – Только он ни одного из них не убил – как вы сейчас услышите. Вот что он сообщает:

«Мой дорогой брат!

Ты, я знаю, будешь рад узнать, что я вернулся из похода, правда, не получив пока еще офицерского чина и ни единой царапины, словом, ничем себя не прославив, но, во всяком случае, живой и невредимый. На борт нашего корабля нас набилось столько, что я вспомнил бедного мистера Холуэлла и его товарищей в Калькуттской Черной Яме. Море было бурное, и кое-кто из наших джентльменов-волонтеров, предпочитающих плавать в тихую погоду, ужасно ворчал. Желудки наших джентльменов слишком избалованы, и после стряпни Браунда и деликатесов Уайта солдатские сухари и ром не особенно пришлись им но вкусу. Ну а мне море не в диковинку, и я был вполне доволен своим пайком и стаканом рома, да и хотелось мне показать нашим изнеженным английским франтам, что нас ничем не проймешь и наш брат виргинец не хуже любого из лих. Да, очень хотелось бы мне ради нашей старушки Виргинии иметь возможность чем-нибудь похвалиться, но, увы, не кривя душой, могу сказать только одно: мы побывали во Франции и возвратились обратно. Боюсь, что даже твое перо трагика не сумело бы ничего состряпать из такого похода. Шестого числа мы высадились в бухте Канкаль, видели издали на холме несколько драконов…»

– Ну, что, не говорил я вам, что там были драконы? – со смехом спросил Джордж.

– Господи помилуй! Какие еще драконы? – воскликнула Этти.

– Огромные длиннохвостые чудища со стальной чешуей на хребте, изрыгающие из пасти огонь и пожирающие по одной девственнице в день. Разве ты не читала о них в «Семи поборниках»? – спросил мистер Ламберт. – Ко, увидав на нашем флаге святого Георгия, они, надо думать, уползли, поджав хвост.

– Я читал про них, – с важностью объявил самый младший член семейства, прибывший домой на каникулы. – Они любят пожирать женщин. Правда ведь, папенька, один из них хотел проглотить Андромеду, а другого, который стерег яблоню, убил Язон.

– «…на холме, – продолжал читать Джордж, – несколько драконов, но они ускакали от нас, не завязав боя. Мы провели ночь в палатках. Потом направились в Сен-Мало и сожгли там великое множество каперских судов, после чего снова погрузились на корабли, так ни разу и не скрестив оружия с неприятелем и даже не повстречав на своем пути никого, кроме нескольких бедняг, которых наши солдаты ограбили. Ну, может, в следующий раз больше повезет! Этот поход ничем особенным не замечателен и не принес нам славы, но я получил от него удовольствие. Я понюхал пороху, не говоря уже о смоле и варе, который мы сожгли. Я видел неприятеля, спал в палатке и испытал морскую болезнь на битком набитой палубе корабля. Такая жизнь мне нравится. Мой нижайший поклон тетушке Ламберт, и прошу передать мисс Этти, что я не очень испугался при виде французской конницы. Твой горячо любящий брат

Г. Э.-Уорингтон».

Думается нам, что письмо Гарри должно было утишить угрызения совести, терзавшие мисс Этти, – ведь поход был окончен, и Гарри пока что не пострадал. Скорее даже наоборот. Мистер Ламберт имел случай посетить по долгу службы войска, расположенные в Портсмуте и на острове Уайт, и Джордж Уорингтон составил ему компанию. Они нашли, что перипетии и волнения похода пошли весьма на пользу Гарри, укрепив и тело его и дух; он с большим рвением постигал свои новые военные обязанности, был весел, деятелен, бодр и совсем не походил на того вялого ипохондрика, который праздно слонялся по лондонским кофейням и часами просиживал в гостиной миссис Ламберт. Войска были размещены в палатках, погода стояла отменная, и Джордж видел, что его брат с большой охотой и усердием предается военным занятиям на свежем воздухе. Немало обрадованный старший брат, прогуливаясь по палаточному городу под руку с младшим и вспоминая недолгий опыт своей военной службы, пришел к выводу, что здесь перед ним была армия, во многих отношениях превосходящая то незадачливое войско, плачевную судьбу которого он разделил два года назад. Поход, в том виде, в каком он был нами описан, ничем, конечно, себя не прославил, но тем не менее и сама армия и нация ликовали. Мы посрамили надменного Галла – таково было всеобщее мнение. И мы бы не только посрамили, но и разбили бы его, если бы он посмел появиться перед нами. Да, в конце-то концов, разве может кто-нибудь сравниться доблестью с британцем? Надо полагать, такие и тому подобные мнения можно было услышать и не столь давно. Я отнюдь не намекаю на то, что мы более склонны прихвастнуть, чем любая другая нация, или что теперь стали еще хвастливее, чем прежде. Разве не прошли перед нашими глазами битвы при Лейпциге, Иене, Дрездене, Ватерлоо, Бленгейме, Банкерс-Хилле, Новом Орлеане? И какая героическая нация не сражалась, не побеждала, не отступала и не хвасталась, в свой черед, победами? Ну, словом, британская нация была весьма взволнована своей блистательной победой при Сен-Мало. Драгоценные трофеи, захваченные в походе, были отправлены на родину и выставлены для всеобщего обозрения в Лондоне. Народ был приведен в такое возбуждение, что требовал новых лавров и новых побед, и горящая воодушевлением армия отправилась их добывать.

В этом новом походе принял участие доброволец столь высокого ранга, что мы должны отвести ему особое место среди всех прочих дилетантов как военной, так и морской службы. То был наш славный принц-моряк, его королевское высочество герцог Эдуард, доставленный на борт «Эссекса» на двенадцативесельной лодке с развевающимся на носу английским флагом, которую эскортировал адмирал на лодке с адмиральским флагом и все капитаны на других лодках в порядке старшинства.

И вот эскадра снялась с якоря, и Гарри, бодрый телом и воспламененный духом, машет шляпой друзьям, громкими возгласами напутствующим его с берега. Он, конечно, в самом недалеком будущем будет произведен в офицеры. Какие могут быть к тому препятствия? – думает Джордж. В его шкатулке достаточно денег, чтобы купить брату чин прапорщика, но если он может заслужить его примерным поведением и отвагой, не вводя никого в расход, так и того лучше. Командир полка весьма лестно отозвался о молодом новобранце; солдаты и офицеры любят его. Нетрудно заметить, что этот молодой человек храбр и далеко пойдет.

Гип-гип, ура! Вы слышали, какие замечательные вести поступили к нам на десятый день после отплытия флотилии? 7 и 8 августа войска его величества высадились на берег в бухте Марэ в двух лье к западу от Шербура на глазах у крупных сил противника. Устрашенные появлением доблестного британского воинства, неприятельские поиска рассеялись. Шербур сдался на милость победителя, и английские флаги взвились на трех ближайших фортах. Англичане сожгли в гавани двадцать семь неприятельских судов и захватили великое множество отличных медных пушек. Простые же чугунные пушки были просто уничтожены, так же как и док (которым так похвалялись господа французы) и два мола у входа в гавань.

В Лондоне нескончаемые празднества; одновременно с пушками Шербура, захваченными Хоу, прибывают неприятельские знамена, захваченные мистером Вулфом при Луисбурге. Знамена под гром литавр и труб и под эскортом восьмидесяти лейб-гвардейцев и восьмидесяти конных гренадеров с соответственным количеством офицеров доставляются из Кенсингтона в собор Святого Павла. У западных врат собора их встречает настоятель со всем капитулом, и в то же мгновение – бум, бом, бах! – гремит пушечный салют из Тауэра и Парка! На следующий день наступает черед шербурских пушек и мортир. Это уже орудия, которые захватили мы. Полюбуйтесь на их резные орнаменты, на их дерзкие эмблемы – на лилии, короны, девизы! Вот они: «Temeraire», «Malfaisant», «Vainqueur» [437] (подумать только – победитель британцев) и еще множество других. Какие клики оглашают воздух, когда эти трофеи волокут по улицам! Что касается мисс Этти и миссис Ламберт, мне кажется, они твердо убеждены, что Гарри самолично захватил эти пушки все до единой, стащив их с вражеских редутов и уничтожив канониров. За последние дни он неслыханно вырос в общественном мнении. Госпожа де Бернштейн уже справлялась о нем. Леди Мария просила дорогого кузена Джорджа наведаться к ней и рассказать, если можно, что слышно о его брате. Джордж, всего два месяца назад неоспоримый глава семьи, видит, что он уже низложен и не представляет решительно никакого интереса – в глазах мисс Этти. во всяком случае. Ваша ученость, ум, ваши трагедии – все это, может быть, прекрасно, дорогой Джордж, но чего они стоят по сравнению с громкими победами и медными пушками? Джордж принимает свое низложение очень кротко. Армия британцев насчитывает пятнадцать тысяч? Так почему бы им не отправиться снова в поход и не взять штурмом Париж? Что ж тут невозможного, думают некоторые из дам. Они обнимаются, поздравляют друг друга, они вне себя от волнения. Впервые они жалеют, что сэра Майлза и леди Уорингтон нет в городе, – им не терпится нанести ее милости визит и спросить: «Что вы скажете теперь о вашем племяннике? Слышали вы о том, что он захватил двадцать одну прекрасную медную пушку, потопил в море сто двадцать чугунных, сжег в гавани двадцать семь судов и уничтожил док и два мола?» Весь город иллюминирован и предается ликованию, и наши достойные дамы не отстают от других – щеки их пылают, как пурпурные знамена, а глаза сверкают, как маленькие фейерверки, зажженные в честь героя-победителя.

А затем, с грустью должен признаться, после этих солнечных дней наступает ненастье. Наши командиры, не удовлетворив своих аппетитов на пиру славы, решают, что награбленного в Сен-Мало добра им мало, а посему, пробыв некоторое время в Портсмуте и на острове Уайт, победители Шербура снова отправляются в поход. Они высадились в бухте Сен-Лгонар, на расстоянии нескольких миль от Сен-Мало, и двинулись к нему, с тем чтобы на этот раз стереть его с лица земли. Но тут выясняется, что стоять в бухте Люнар небезопасно, и флот отходит к Сен-Ка, продолжая держать связь с наступающей армией.

Однако британского льва ждет сюрприз: Сен-Мало, который он намеревался проглотить одним глотком, обороняется французскими войсками, присланными губернатором Бретани для защиты этого славного города, и, поскольку совершить задуманный coup de main [438] не представляется возможным, наши военачальники поворачивают обратно к своим кораблям, послушно ожидающим своих доблестных воинов в бухте Сен-Ка.

Скройся с глаз, посрамленная Слава с краской стыда на ланитах, и скрой от нас злополучный день битвы при Сен-Ка! Когда наши войска, повернув обратно, двинулись к своим судам, они обнаружили, что их преследует неприятельская армия, направленная сюда из Бреста по приказу губернатора провинции. Две трети войска и вся артиллерия были уже погружены на суда, когда французы напали на арьергард. Четыре роты первого гвардейского полка и несколько рот гренадеров были оставлены на берегу, дабы встретить неприятеля и прикрыть погрузку остального войска на суда. Лишь только французы спустились с окружавших бухту возвышенностей, гвардейцы и гренадеры ринулись им навстречу, покинув при этом занимаемую ими превосходную позицию – высокую дамбу, возведенную на берегу и дававшую большие преимущества при обороне. Таким образом, тысяче ста британцам пришлось скрестить оружие с противником в шесть, а то и в десять раз численно их превосходящим, и в скором времени их ряды дрогнули, и они бросились к лодкам с криком: «Sauve qui peut!» [439] . Из тысячи ста сражавшихся семьсот либо были убиты, либо утонули, либо попали в плен. Сам генерал тоже погиб… Позвольте, а где же были добровольцы? Будучи сам человеком мирной профессии, малосведущим в военных делах, я должен признаться, что мыслями моими владеют не столько сами воины, сколько те, кого они оставили дома. Гвардеец Джек и рядовой Ля Тюлип из королевского бретонского полка схватились врукопашную и стремятся проломить друг другу череп! Bon! [440] Это заложено в их натуре – как у медведей или у львов! Я не хочу сказать, что такими их создал бог, но какая-то потусторонняя сила, несомненно, приложила к этому руку. Однако при чем же тут некая девушка с Тауэр-Хилла, повисшая на шее у Джека в минуту расставания, или некая мадемуазель из Кимпе, подарившая французу brule-gueule [441] и кисет, когда он отправлялся в noir trajet [442] , – в чем они-то провинились, бедные трепетные сердечки, за что ниспосланы им эти печали? Нет, мое место не с теми, кто в армии, а с теми, кто остался дома. Страшно подумать, что будет с мисс Этти Ламберт, когда она узнает о бедствии, постигшем наши войска, и о резне, учиненной над гренадерами! Какая печаль и тревога сжимают сердце Джорджа Уорингтона! Каким сочувствием исполняется душа Мартина Ламберта, когда он смотрит на свою младшую дочку я читает на ее лице жалобную повесть ее страданий! Хоу, бравый коммодор Хоу, плавая на своем судне под огнем противника, подобрал в лодки не один десяток офицеров и солдат. Но еще больше их утонуло, сотни попали в плен или были убиты на берегу. А где же находится наш виргинец?

Глава LXV. Возвращение воина

О, силы небесные! Наступит ли когда-нибудь конец крикливому тщеславию людей, особливо французов? Возможно ли поверить, что после сражения у Сен-Ка, где, как всем хорошо известно, им всего-то-навсего удалось отрезать наш арьергард, они проявят такую неделикатность чувств, что не посовестятся сжечь неисчислимое количество пороху перед Домом инвалидов в Париже, похваляясь и ликуя перед лицом нашего несчастья? Великодушно ли ЭТО торжествовать и улюлюкать по поводу того, что пять-шесть сотен храбрецов оказались в руках десятитысячного войска на берегу океана, как в ловушке, и их постигла судьба всех отставших? В свое время я собирался было воссоздать достоверную картину ликования, происходившего в Лондоне по поводу нашей блистательной победы при Сен-Мало. Я хотел описать сверкающие стволы пушек, влачимых по улицам нашими доблестными матросами в сопровождении величественных конных гвардейцев; толпу зевак, бросающих в воздух шляпы, выкрикивающих приветствия, в то время как у них очищают под шумок карманы, и всю нашу пишущую братию, что взирает на эту сцену с балкона на Флит-стрит и посылает свои благословения победоносному британскому оружию. Но теперь, после того, как французский Дом инвалидов вздумал столь пошло подражать нашему Тауэру и их Сен-Ка был противопоставлен нашему Сен-Мало, меня уже не влечет к себе этот затасканный сюжет. И я говорю: Nolo [443] , а не Malo [444] , и вполне доволен тем, что Гарри возвратился, как из одного похода, так и из другого, целехонек, не получив ни единой царапины. Разве я об этом еще не упомянул? Разве я, торопясь успокоить моих юных читательниц, не поведал о том, что мой герой никогда еще за всю свою жизнь не чувствовал себя так хорошо? Свежий морской воздух покрыл загаром его щеки, и снаряд, просвистевший у него над ухом, пощадил его висок. Океан омыл его гетры и другие части туалета, не поглотив в своей бездонной пучине его тела. Он, правда, показал однажды неприятелю спину, но лишь на самый краткий срок – не дольше, чем было необходимо, чтобы скрыться из виду. И в конце концов спина есть у всех, и никто этого не стыдится, и говорить об этом следует смело, не теряя чувства юмора.

– Признаюсь вам, – рассказывал Гарри, – мы улепетывали во все лопатки! И когда наши ряды дрогнули, повезло тем, кто успел добраться до лодок. Французы – пехота и конница – смяли нас и преследовали до самого моря рубили направо и налево и кололи штыками. Бедный Армитейдж был сражен пулей у меня на глазах и упал. Я подхватил его и потащил по воде к лодкам. Счастье еще, что матросы на нашей лодке не струсили, – ведь пули свистели у них над головой, расщепляли лопасти весел и продырявили флаг, но их командир был так невозмутим, словно его угощали не пулями, – а добрым пуншем в Портсмутской гавани, который мы с ним и распили, как только высадились на берег. А вот бедному сэру Джону не так повезло, как мне. Он отдал богу душу, не добравшись до корабля, и наши вооруженные силы потеряли доброго воина, а мисс Хоу – жениха, который был истинным джентльменом. Но на войне, как вы понимаете, не без потерь, а титул баронета получит теперь его брат.

– А я думаю об этой бедняжке, – сказала мисс Этти (которой, как я догадываюсь, излагались эти события). – Ну, и о короле. Почему король так хотел, чтобы сэр Джон Армитейдж отправился на войну? Ведь джентльмен пе может ослушаться приказа, исходящего от такого высокого лица. И вот он мертв! Воображаю, в каком теперь состоянии его величество!

– Можно ли сомневаться, что его величество вне себя от горя, – говорит папенька, покачивая головой.

– Вы шутите, сэр? Не хотите же вы сказать, что король Англии остается безучастен, когда сражающийся под его знаменами дворянин умирает почти что у его ног? – говорит Этти. – Если бы я рассуждала так, как вы, клянусь, мне бы оставалось только стать на сторону Претендента!

– Что ж, Темпл-Бар украсился бы хорошенькой головкой еще одной маленькой изменницы, – говорит генерал, разгадав истинный смысл ее слов и понимая, какие чувства – раскаяние, страх, благодарность за то, что опасность миновала, – заставляют бурно биться ее сердечко. – Нет, моя дорогая, – говорит он. – Какую жизнь хотите вы уготовить нашим монархам, заставляя их оплакивать каждого солдата! Я слишком высокого мнения о его величестве, чтобы приписывать ему подобное слабодушие. И я сомневаюсь, чтобы мисс Эстер Ламберт почувствовала себя счастливее, если бы корона перешла к Претенденту. Ведь этот род никогда не отличался особым мягкосердечием.

– Но разве король может не терзаться муками раскаяния после того, как он самолично послал Гарри… я хочу сказать, сэра Джона Армитейджа иа войну и тот был убит? – спрашивает Этти.

– Если бы на поле боя пал Гарри, двор, несомненно, облачился бы в траур, но поскольку он цел и невредим, леди и джентльмены были вчера в пестрых, ярких нарядах. – отвечает генерал.

– А почему бы нам не жечь фейерверков в честь поражения и не посыпать голову пеплом, облачаясь во власяницы по случаю победы? – замечает Джордж. Признаюсь, у меня совсем пет желания возносить хвалу небесам за то, что они помогли нам сжечь корабли при Шербуре.

– Неправда, ты тоже радуешься, Джордж, – говорит Гарри. – Хоть, может, и не к лицу мне так говорить, ведь ты куда умнее меня, но когда наше отечество одерживает победу, ты радуешься этому – я знаю по себе. И когда я отступаю перед французами, мне стыдно, хотя я и понимаю, что тут уж ничего нельзя поделать. Все равно, что ни говори, а по-моему, англичанам отступать как-то не пристало, – задумчиво добавляет он, и Джордж улыбается, однако воздерживается от вопроса: а что, по мнению Гарри, думают на этот счет французы? – Да, дело обернулось для нас скверно, – продолжает Гарри серьезным тоном, – только ведь могло бы быть и хуже. Многие считают, что французский губернатор герцог Эгийон действовал прямо как мокрая курица. Он мог бы отрезать нам отступление, но тут уж мы, понятно, времени даром не теряли. Я очень рад, что доблестное народное ополчение французов показало себя с наилучшей стороны, а в его рядах было немало волонтеров-дворян, которые, как и следовало ожидать, сражались в первых рядах. Говорят, что шевалье Тур д\'Овернь начал бой, вопреки приказу герцога Эгийона. Нам сказали это офицеры, которые доставили генералу Блаю и лорду Хоу списки раненых и попавших в плен. Хоу теперь лорд, потому что пришло известие о гибели его брата. Но знаешь, Джордж, с титулом или без титула, а человек он храбрый.

– А его сестра была обручена с бедным сэром Джоном Армитейджем. Воображаю, каково ей сейчас! – Из груди мисс Этти вырывается вздох, – можно заметить, что последнее время она стала крайне сентиментальной.

– А его матушка! – восклицает миссис Ламберт. – Читали вы в газете обращение ее милости к избирателям Ноттингема? «Ввиду того, что лорд Хоу навеки покинул государственную службу, а подполковник Хоу находится с полком в Дуйсбурге, я полагаю своим долгом просить вас отдать ваши голоса подполковнику Хоу, дабы он мог в качестве вашего представителя занять в парламенте место своего покойного брата». Сколь мужественна эта женщина!

– Это истинная спартанка! – замечает Джордж.

– Попробовал бы кто-нибудь, будучи вскормлен молоком такой матери, не стать храбрецом! – восклицает генерал.

Братья переглядываются.

– Если бы одному из нас суждено было пасть на поле брани, защищая свою родину, оставшаяся в Спарте наша мать мыслила бы и действовала совершенно так же, – говорит Джордж.

– Если Спарта находится где-нибудь в Виргинии, то, наверное, брат прав, – говорит мистер Гарри. – И надо же, братец, чтобы так случилось – обоим нам довелось столкнуться с неприятелем и обоим нам он задал жару! – задумчиво добавляет он.

Этти смотрит на него и видит, как все это было: вот он с окровавленным телом товарища на спине, преследуемый неприятелем, бредет по колено в воде к лодкам, а вокруг свищут пули. И ведь не кто иной, как она подвергла его такой опасности! Ее слова толкнули его на это! А вернувшись, он не упрекнул ее ни единым словом! Пока его не спросят, он сам никогда и не заговорит о том, что пришлось ему испытать. Он держится с мисс Этти внимательно и с достоинством, с остальными членами ее семейства просто и сердечно. Но ее тогдашние уколы ранили его. «Ох, эта ручка, – казалось, говорит его взгляд и все его поведение, – как могла ты подняться против меня! Негоже подвергать людей насмешкам, а уж тех, кто так предан тебе и твоим близким, и подавно. Если умом я не так остер, то сердце у меня горячее, а все лучшее, что есть в этом сердце, отдано вашему семейству».

Гарри был обижен, но великодушие, с каким он предал забвению свою обиду, вернуло ему уважение мисс Этти, утраченное им за время его позорного бездействия. Теперь она отдавала ему ту дань поклонения, какую красота платит храбрости. Она больше не отвечала колкостями на его вопросы и не отпускала по его адресу насмешек. Словом, она была пристыжена, в ней произошла перемена к лучшему, это была уже новая мисс Этти.

Да и все окружающие, казалось, изменили свое отношение к Гарри, так же как он изменил свое отношение к окружающим. Он теперь уже не впадал в мрачную меланхолию, не предавался праздности или отчаянию, не терял веры в себя и не терзал своих близких. Командующий полком сказал, что он несет службу образцово, и ходатайствовал о назначении его на один из офицерских постов, освободившихся вследствие потерь, понесенных в походе. Так этот злополучный поход обернулся для Гарри удачей. Другие волонтеры по возвращении на Сент-Джеймс-стрит отзывались о нем с большой похвалой. А надо сказать, что сами волонтеры были у всех на устах, все превозносили до небес их геройство. Будь сэр Джон Армитеидж самим главнокомандующим и пади он на поле битвы в час победы, всенародное сочувствие ему и тогда не могло бы быть выражено сильнее. Газеты пестрели статьями о нем, и множество мудрых голов и чувствительных сердец состязались друг с другом, сочиняя ему эпитафии. Все оплакивали несчастную судьбу его невесты. Она, как мы уже сказали, доводилась сестрой храброму коммодору, только что возвратившемуся из несчастливого похода и получившему титул своего старшего брата, такого же доблестного воина, как он сам, павшего на поле боя в Америке.

Стало известно, что мистер Уорингтон удостоился особенно высоких похвал лорда Хоу, и теперь, когда Лондон отдавал дань восхищения своим славным волонтерам, изрядная доля славы и почестей выпала и на долю нашего героя. Нет сомнения в том, что тысячи рекрутов проявили себя на войне ничуть не хуже; но англичане, как известно, любят свое дворянство и рады, когда оно умеет себя прославить, а посему волонтеры были единодушно провозглашены Рыцарями и Героями. Они же, снисходительно-любезно, как и полагается джентльменам, принимали эту дань всенародного поклонения. Кофейни Уайта и Ол-ыэка были иллюминированы в честь их возвращения, и Сент-Джеймс-стрит заключила в объятия своих рыцарей, а среди них находился и Гарри, который теперь снова был в полном фаворе. Все руки были радушно протянуты ему. Даже родственники поспешили принести ему свои поздравления. Из Каслвуда, который госпожа Бернштейн почтила своим пребыванием, пришло письмо, восхвалявшее его мужество, а к письму был приложен новенький банковский билет – в знак одобрения от любящей тетушки. Послание это было франкировано милордом Каслвудом, который передавал приветы обоим братьям и гостеприимно напоминал, что его загородный дом к их услугам, ежели они пожелают его посетить. И, наконец, просто по почте было доставлено еще одно письмо, написанное знакомым почерком и не без погрешностей по части орфографии, вызвавшее на устах Гарри улыбку: преданная ему кузина Мария Эсмонд сообщала, что ей всегда доставляло радость слышать похвалы по его адресу (теперь они были у всех на устах), что душой она всегда была с ним – и в счастье и в беде – и просит, что бы ни уготовила ему судьба, сохранить в своем сердце хоть крошечный уголочек для нее. Пастор Сэмпсон, писала она далее, прочитал прекрасную проповедь об ужасах войны и о благородном поведении наших мужчин, которые, презрев опасности, добровольно стали под боевые знамена отчизны. А вслед за этим пришло восторженное письмо и от самого почтенного капеллана, в котором он именовал мистера Гарри своим другом, благодетелем и достославным героем. Даже сэр Майлз Уорингтон прислал из Норфолка корзину с дичью, и к лапке одной из птиц была привязана бумажка: сию птичку, свой первый охотничий трофей (правда, подстреленную не влет), посылал с любовью дорогому кузену малолетний мистер Майлз.

И вот уже в квартире на Саутгемптон-роу мы видим сияющее от радости лицо мистера Ламберта, явившегося проведать своих молодых друзей и сообщить им, что с минуту на минуту ожидается приказ, согласно которому мистер Гарри Уорингтон будет произведен в чин прапорщика второго батальона, входившего ранее в состав двадцатого полка Кингсли и участвовавшего в сражении, а ныне переформированного в самостоятельный полк, шестьдесят седьмой. Сам полковник Кингсли находился со своим полком во время похода. Он был далеко, у острова Кейп-Бретон и под Дуйсбургом отбивал у неприятеля те самые пушки, прибытие которых в Англию вызвало такой восторг.

Глава LXVI, в которой кто-то ухаживает за кем-то

Я не сомневаюсь в том, что кое-кто из моих благосклонных читателей имеет привычку посещать тот прославленный сад в Риджент-парке, где предоставлен стол и кров немалому количеству наших плавающих, пернатых и четвероногих собратьев, в благодарность за что они должны выставлять себя напоказ для нашего умудрения и забавы. И там-то я – и поскольку заботы и мысли человека следуют за ним повсюду и пронизывают собой всю бурлящую вокруг него жизнь и даже самую природу – там-то я, глядя на рыб в аквариуме, и подумал о наших друзьях-виргинцах. Одно из самых бесподобно пластичных созданий, какие мне когда-либо доводилось видеть, описывающее плавные гармоничные круги в зеленоватой прозрачности бассейна, поражая стремительностью и грацией каждого движения и показывая мне то свою блестящую черную спину, то ослепительно-белое брюхо, неожиданно оказалось нашим старым, невзрачным другом – камбалой, которой каждый из нас не раз обжирался в Гринвиче, вылавливая ее из довольно мутной воды и даже не подозревая о том, какая она красотка.

С рыбами, как с людьми. Когда вы наблюдаете рыбу в ее родной стихии, она кажется вам милым, подвижным и здоровым существом, но лишите ее привычной среды, и красоты ее как не бывало, движения становятся безобразны, она нелепо колотит хвостом по бесчувственной земле, задыхается, и, обессилев, испускает дух. Осторожно возьмите ее в руки и, пока не поздно, бросьте снова в ее родную Темзу. Впрочем, довольно, есть ведь даже известная поговорка насчет рыбы в воде, и вообще ученые-естествоиспытатели сообщали миру о них ранее меня. Так вот, Гарри Уорингтон долгое время барахтался в совершенно чуждой ему стихии. Но, как только он вернулся к более свойственному ему состоянию, сила, здоровье, энергия и бодрость духа тоже вернулись к нему и, ощутив на своих плечах эполеты, он сразу возродился к жизни. Он был в восторге от своего назначения, вникал во все мелочи своих новых обязанностей и овладевал ими жадно и быстро. Обладай я талантами моего друга Лорреквера, я бы последовал за Гарри и в лагерь, и в офицерское собрание, и на плац, и в поход. Я бы бражничал вместе с ним и с его товарищами, весело делил бы с ним ночлег в его палатке и со знанием Дела описал бы все учебные маневры и все перипетии военной жизни. Но, увы, я этих талантов лишен, и посеву читателю придется, использовав свой личный опыт и силу своего воображения, расцветить картину, которую я могу лишь скудно набросать в самых общих чертах. Причем особенно необходимо, чтобы он отчетливо представил себе Гарри Уорингтона в его новом красном мундире с желтыми кантами, чрезвычайно довольного тем, что он носит королевский штандарт и постигает законы своей профессии.

И поскольку каждый из братьев высоко ценил достоинства другого и охотно признавал его превосходство над собой, мы можем с уверенностью сказать: Джордж искренне гордился успехами брата и радовался, что судьба вновь стала к Гарри благосклонна. Он отправил нежное послание матери в Виргинию, пересказав в нем все похвалы, какие он слышал но адресу Гарри, зная, что по врожденной скромности брат ни при каких обстоятельствах не повторит их сам. Описав, как Гарри собственными усилиями заслужил свой первый офицерский чин, он испрашивал у матери разрешения принять участие в расходах по дальнейшему продвижению его по службе.

Ничто на свете, писал Джордж, не может доставить ему большей радости, чем возможность помогать брату, и особенно после того, как сам он, внезапно восстав из мертвых, в сущности, лишил Гарри наследства, которое тот законно считал своим. Пребывая в этом заблуждении, Гарри позволил себе такие расходы, о каких никогда бы и не помыслил, знай он, что не является наследником. А посему Джордж считает только справедливым, как бы в благодарность за свое спасение, всячески споспешествовать брату в его продвижении в жизни.

Покончив с вопросом о своем участии в делах Гарри и пользуясь случаем поговорить о собственных делах, Джордж пишет досточтимой матушке о том, что глубоко волнует его самого. Как ей известно, самых лучших друзей в Лондоне Джордж и Гарри приобрели в лице добрых мистера и миссис Ламберт; последняя была в детстве школьной подругой госпожи Эсмонд. В то время как кровные родственники выказали бездушие и безучастие, Ламберты, эти истинные друзья, были всегда великодушны и добры. Вся армия уважает генерала, и он окружен всеобщей любовью. Миссис Ламберт проявляет самую трогательную материнскую заботу о сыновьях госпожи Эсмонд, а теперь и он, Джордж, проникся нежными чувствами к старшей мисс Ламберт, от благосклонности которой зависит счастье его жизни, и просит досточтимую матушку дать благословение на их союз. Он еще не сделал предложения ни самой мисс Ламберт, ни ее родителям, но вместе с тем и не старался утаивать свои чувства, и ему кажется, что как сама молодая особа, так и ее родители расположены к нему. Отношение мисс Ламберт к своей матери столь безупречно, столь превыше всех похвал, что он не сомневается – она будет такой же безупречной дочерью и для его матери. Словом, мистер Уорингтон представил сию молодую особу верхом совершенства и выразил твердую уверенность в том, что обладание ею сделает его счастливейшим из смертных, без нее же он будет несчастен до конца дней своих.

А почему же вы не опубликуете этого письма, спросит, пожалуй, какой-нибудь чувствительный читатель у Издателя, услышав его признание, что вся переписка Уорингтона попала к нему в руки. Почему? Да потому, что это жестоко – выбалтывать сердечные тайны молодого влюбленного, подслушивать его бессвязные клятвы, его исступленные восторги и хладнокровно заносить на бумагу маленькие секреты, а порой, быть может, – и безрассудства его страсти. К лицу ли нам подслушивать в сумерках под окном чьи-то вздохи, подсчитывать пожатия руки, собирать в пузырек жаркие слезы, прикладывать стетоскоп к нежной девственной груди и проверять биение сердца? Нет, я, со своей стороны, решительно заявляю: любовь священна. Когда бы мы ни приметили (а это порой случается и в наше время), как она вдруг сверкнет в двух парах глаз, или засияет сквозь дымку печали в чьем-то одиноком взоре, или отразится во взгляде матери, устремленном на лежащее у нее на коленях дитя, или в глазах отца, взирающего на счастливое лицо дочери, когда она в танце проносится по зале в объятиях капитана, или в глазах Джона Андерсона, когда его пожилая супруга, la bonne vieille [445] и для него по-прежнему несравненнейшая из женщин, входит в комнату, – всякий раз, говорю я, видя эти знаки привязанности, мы должны обнажить голову. И если негоже после поцелуя говорить о поцелуе, то тем паче негоже рассказывать о чужих поцелуях. Всякий, кто был посвящен в эту тайну, обязан молчать о ней. Стыд тому, кто Deae sacrum vulgarit arcanae [446] . Поостерегитесь сесть с ним за стол, – он обнародует в газетах вашу беседу, и можно не сомневаться, что, окажись вы на одном корабле, столкнет вас за борт.

В то время как воинственный дух Гарри увлекал его туда, где пахнет порохом, и он отважно бросался на «драконов» и выносил из огня раненых товарищей по оружию, Джордж предавался куда более приятным для него, мирным радостям: он писал сонеты, восхвалявшие брови его возлюбленной, или прохаживался в полночь под ее окном, глядя на огонек, мерцающий в ее комнате, или изобретал всевозможные предлоги для отправки коротеньких записочек, мало рассчитанных на ответ, но неизменно их порождающих, или выбирал лучшие строки из стихов своих любимых поэтов и лучшие цветы из цветников Ковент-Гардена для услаждения слуха и украшения наряда некой особы, или направлялся в церковь святого Иакова, где пел псалмы, заглядывая в один с нею молитвенник, и, поглощенный совсем иными думами, не слышал ни единого слова проповеди. Он проявлял нежнейшее внимание ко всему семейству Ламберт – к маленьким школьникам – братцу и сестрице, к старшему – студенту, к мисс Этти, с которой он соревновался в остроумии, и, наконец, – к маменьке, которая, по словам мистера Ламберта, сама была к нему чуточку неравнодушна, ибо если отцы порой несколько угрюмо встречают появление будущего зятя, то кто станет отрицать, что матери впадают в этих случаях в сентиментальность и как бы заново переживают дни своей первой любви!

Гамбо и Сейди неустанно бегают с Саутгемптон-роу на Дин-стрит и обратно. Каких только развлечений и пикников не изобретается в летние месяцы; без конца поступают приглашения отправиться то в Раниле, то в Хемстед, то в Воксхолл, то в Мэрибон-Гарденс… Да разве все перечислишь! Джорджу хочется, чтобы его знаменитую трагедию кто-нибудь переписал для театра, а кто же может похвалиться таким красивым почерком, как у мисс Тео? Листки пьесы летают туда и сюда в сопровождении записочек с изъявлением благодарности, удивления, восторга. Вот перед нами пакет, надписанный аккуратным почерком Джорджа Уорингтона: «Письма Т., 1758–1759». Можем ли мы вскрыть его и сделать всеобщим достоянием нежные тайны сердца? Эти невинные слова любви предназначались для единственных ушей в мире. Много лет спустя супруг, быть может, перечтет любовные признания, сделанные возлюбленному, и сердце его пронзит сладкая боль воспоминаний. Было бы кощунством позволить чужим глазам коснуться этих строк, и я прошу благосклонного читателя просто поверить мне на слово, что письма молодой особы были скромны и целомудренны, а письма молодого человека – почтительны и нежны. Итак, мы, как вы видите, раскрыли очень немногое, и нам остается только добавить: по прошествии нескольких месяцев мистер Джордж Уорингтон уже не сомневался, что он встретил лучшую и несравненнейшую из всех женщин на земле. Быть может, она не была красивейшей из них. Да, быть может, кузина Флора, и Целия, и Арделия, и сотни еще других несравненно красивее, но ее милое личико ему милее всех; быть может, она и не так умна, как некоторые, но ее голос приятнее и слаще для его слуха, чем всякий другой, и в ее обществе он чувствует себя самым умным, в его голове родятся такие прекрасные, возвышенные мысли, он становится так красноречив, так благороден, так великодушен, так остроумен, что сам приходит от этого в восторг. А в отношении молодой особы мы можем быть совершенно уверены (ведь упаси меня бог быть столь дурного мнения о женщинах, чтобы ждать от них трезвых оценок), что не существует такой добродетели, – не говоря уже об уме, здравомыслии, красоте, нравственности и отваге, – какой бы она не наделяла своего героя. Нетрудно себе представить, какое волнение произвело письмо Джорджа в тесном кружке друзей, собирающихся у камина госпожи Эсмонд. Итак, он влюблен и собирается жениться! Что ж, это вполне естественно и убережет его от соблазнов. Если он решил соединить свою судьбу с девушкой, воспитанной в христианском духе, госпожа Эсмонд не видит в этом никакой беды.

– Я знала наперед, что они начнут охотиться за ним, – сказала Маунтин. – Они воображают, что его состояние так же огромно, как его поместье. Он не пишет, есть ли у этой молодой особы приданое, – боюсь, что ни гроша.

– Думается мне, что и здешние людишки тоже постарались бы подцепить мистера Эсмонда-Уорингтона, – сказала госпожа Эсмонд, угрюмо поглядев на свою нахлебнику. – Они бы живо расставили на него силки, чтобы женить на своих дочках, которые, быть может, нисколько не богаче мисс Ламберт.

– Надо полагать, что ваша милость намекает на меня! – воскликнула Маунтин. – Моя Фанни действительно, как вы изволили заметить, бедна, и очень любезно с вашей стороны, что вы не забываете мне об этом напоминать!

– Я сказала только, что и здесь найдутся люди, которые будут стараться поймать его в свои сети, а если и вы умеете их расставлять, tant pis [447] , как говаривал мой отец.

– Вы, следовательно, думаете, сударыня, что я строю планы женить Джорджа на моей дочери? Премного вам благодарна! Хорошего вы о нас мнения, нечего сказать, после стольких лет, прожитых вместе!

– Моя дорогая Мауптин, я слишком хорошо вас знаю, чтобы предположить, что вам может взбрести в голову, будто ваша дочь подходящая пара для джентльмена такого знатного рода и высокого положения в свете, как мистер Эсмонд, – с большим достоинством произнесла хозяйка Каслвуда.

– Фанни Паркер была в школе ничуть не хуже Молли Бенсон, и дочь мистера Маунтина нисколько не хуже дочери мистера Ламберта! – воскликнула миссис Маунтин.

– Значит, вы и в самом деле думали женить на ней моего сына? Я напишу об этом мистеру Эсмонду-Уорингтону и сообщу, как я опечалена тем, что ему пришлось так вас разочаровать, – заявила госпожа Эсмонд, и нам, со своей стороны, остается только предположить, что миссис Маунтин действительно лелеяла честолюбивые мечты и была разочарована, – иначе чем объяснить, что она была так раздосадована известием о предстоящей женитьбе мистера Уорингтона?

В своем ответном письме сыну госпожа Эсмонд писала, что ее радует проявленная Джорджем горячая привязанность к брату и будет в какой-то мере справедливо вознаградить Гарри, который, в силу обманчивых расчетов, позволил себе вести более широкий образ жизни, чем было бы уместно, знай он, что его старший брат жив. Что же касается покупки ему офицерского чина, то она с радостью возьмет на себя половину расходов, но ей отрадно думать, что первый офицерский чин Гарри сумел добыть сам, благодаря своей отваге. Во всяком случае, но мнению госпожи Эсмонд, такое употребление денег Джорджа куда более разумно, нежели трата их на некоторые сумасбродства, коих она не хочет касаться.

Сумасбродством, на которое намекала госпожа Эсмонд и с которым она никак не могла примириться, была выплата выкупа семье французского капитана. Натуре госпожи Эсмонд была свойственна неуступчивость, унаследованная от нее и сыном, только на ее языке это его свойство называлось гордостью и упрямством. О том же, как она расценивала свою собственную неуступчивость, ее биограф не берется судить, будучи отделен от нее слишком большим отрезком времени. Замечу только, что люди, жившие сто лет назад, во многом были схожи со своими правнуками, живущими в наши дни, и так же любили настоять на своем и подчинить других своей воле.

Произведя кое-какие подсчеты, Джордж пришел к выводу, что выплата выкупа и половины той суммы, которая требовалась для производства Гарри в чин, вместе с покрытием его долгов, поглотит довольно значительную часть наследства; тем не менее он с легким сердцем готов был пойти на эту жертву. Его добрая матушка в письмах своих настойчиво советовала ему не забывать о том, кто был его дед, и с подобающим блеском поддерживать честь семьи. Она давала ему разнообразные поручения, в соответствии с которыми он должен был закупать в Англии те или иные товары, и хотя приходившие от нее по почте денежные переводы были пока что весьма ничтожны, неустанно напоминала ему о высоком положении рода Эсмондов и выражала надежду, что он ни в чем не уронит достоинства этого прославленного семейства; она так часто предлагала ему посещать избранные круги общества, появляться при дворе, где все привыкли видеть его предков, и вести светский образ жизни, соответствующий тому громкому имени, которое он носит, что у Джорджа ни на секунду не возникало сомнения, что необходимые на это средства будут незамедлительно получены им от матери, как только его собственные иссякнут, и он послушно следовал ее наставлениям и строил свой образ жизни, исходя из них. В бумагах Эсмонда, относящихся к этому периоду, я нахожу счета за пышные светские приемы, счета портных за придворные костюмы и ливреи для его слуг-негров и носильщиков портшеза, расписки барышников и прочее, и тому подобное и посему склонен думать, что и старший из братьев-виргинцев в течение какого-то времени жил на весьма широкую ногу.

Он не был, конечно, так безрассуден и расточителен, как его брат, и не убивал все свое время за карточным столом или на скачках. Однако он принимал широко, его выезд был богат, кошелек всегда полон, поместье, которое он должен был унаследовать, считалось огромным. Я упоминаю об этих обстоятельствах потому, что они, вероятно, могли в какой-то мере повлиять как на поведение самого Джорджа, так и на поведение его друзей в том вопросе, по поводу которого, как я уже сказал, велась его переписка с матерью. Юный виргинский престолонаследник путешествовал для своего удовольствия и усовершенствования по заморским краям. Королева, его мать, находясь в ежедневной переписке с его высочеством, неустанно повелевала ему вести себя соответственно своему высокому положению. Ее письма не оставляли сомнения в том, что ему подобает жить широко и пышно. По указанию своей родительницы он постоянно делал всевозможные покупки. Пока что она еще не расплатилась по своим счетам, но тем не менее с последней почтой от нее поступил заказ на двенадцать новых комплектов фургонной упряжи и механический орган, исполняющий четырнадцать псалмов. Все эти предметы были Джорджем безотлагательно закуплены. Правда, маменька еще не покрыла его расходов и, быть может, покроет их не сегодня и не завтра, но рано или поздно она, конечно, расплатится сполна, думал Джордж, и ему даже в голову не приходило делиться с кем-нибудь из своих друзей этими соображениями и обсуждать хозяйственные дела матери. Они же, со своей стороны, не подвергали сомнению, что он располагает свободными средствами и достатком, и хотя ни мистер, ни миссис Ламберт не были людьми корыстными, они, само собой разумеется, не могли не радоваться, видя растущую взаимную привязанность их дочери и этого молодого человека из хорошей семьи, воспитанного в твердых правилах, одаренного и к тому же с видами на большое наследство. Во всех словах и поступках мистера Эсмонда-Уорингтона проявлялась глубокая честность его натуры, а умение в любом случае жизни держаться просто и вместе с тем с достоинством свидетельствовало о том, что он истинный джентльмен. Он мог быть холоден и даже несколько надменен с незнакомыми людьми, особенно из великосветского круга. Однако в нем не было и тени высокомерия; с дамами он был неизменно любезен, а с теми людьми, к которым чувствовал сердечное расположение, – необычайно добр, мягок, внимателен и ласков.

Не удивительно, что одна известная нам юная девица привыкла считать его самым лучшим человеком на свете – даже, увы, не исключая папеньки. Пылкая любовь мужчины делает его лучше всех других в глазах женщины. Мы, мне кажется, уже упоминали о том, что Джордж даже сам диву давался, когда, беседуя с неким прелестным созданием, чье сердце безраздельно было отдано ему, замечал, как он становится умен, остроумен, красноречив… Снова скажу: мы не станем подслушивать их любовный шепот. Эти нежные слова омертвеют, будучи перенесены на бумагу. Прошу вас, сударь, и вас, сударыня, если сердце ваше не лишено чувствительности, отложите эту книгу и поразмышляйте кое о чем. Может быть, в ваши преклонные лета вы все-таки еще не все забыли? Прошлое ушло, погребено в могиле, но вот наступает некий миг, и воспоминания внезапно встают из гроба, и вам, как в былые времена, слышится чей-то шепот, и видится чей-то проникающий в душу взгляд, и улыбка, и чья-то рука в вашей руке, и чьи-то слезы пролились на вашу грудь. Прошлое здесь, оно ожило, сказал я? О нет, оно далеко, о, как далеко! О одинокое сердце, о холодный пепел воспоминаний! Сосуд цел, но роза увяла; мы здесь, на берегу, а корабль нашего прошлого уже поднял якорь и навеки скрылся из глаз.

И так далее, и так далее, и тому подобное. Все это, однако, не более как сентиментальность, а к Джорджу и Тео не имеет никакого отношения. Я, собственно говоря, хотел только заверить вас в том, что родители мисс Тео были вполне довольны описанным нами положением дел, и хотя мистер Уорингтон еще не задал решающего вопроса, всем уже было ясно, какой последует на него ответ.

Возможно, маменьке Ламберт казалось, что вопрос этот уже давным-давно можно было бы задать.

– Чепуха, моя дорогая! – сказал генерал. – Куда нам спешить? Тео едва сравнялось семнадцать; Джорджу, если я не ошибаюсь, нет сорока. К тому же ему еще надо написать матери в Виргинию и испросить у нее благословения, а на это тоже потребуется время.

– А что, если она не даст согласия?

– Это будет черный день для всех нас, – отвечал генерал. – Скажем лучше так: а что, если она согласится? По правде сказать, моя дорогая, я не думаю, чтобы у кого-нибудь хватило духу отказать Тео, когда она крепко чего-то захочет, а по-моему, она очень хочет этого брака.

А пока в ожидании ответа госпожи Эсмонд все пребывали в большом волнении и страхе – как бы французские каперы не захватили пакетбот, который должен был доставить драгоценное послание.

Глава LXVII, в которой на сцене разыгрывается трагедия и намечаются еще две

Полковник Джеймс Вулф, новый командир Гарри Уорингтона, возвратился из Америки спустя две-три недели после того, как виргинец поступил в полк. До этого Вулф служил в чине подполковника под началом Кингсли и в награду за храбрость, проявленную им на Кейп-Бретон, был назначен командиром второго, только что сформированного батальона. Гарри, преисполненный искреннего уважения и симпатии, отправился представляться своему новому командиру, на которого теперь возлагались большие надежды, ибо все прочили его в великие полководцы. Во время последних военных действий во Франции немало офицеров, пользовавшихся хорошей репутацией, не оправдали ожиданий. Герцог Мальборо не показал себя достойным преемником своего великого предка, военный же гений лорда Джорджа Сэквилла подвергался сомнению еще до того, как его неудачные действия под Минденом помешали англичанам одержать блистательную победу. Страна жаждала военной славы, и министр лихорадочно искал военачальника, который мог бы осуществить страстную мечту народа. Мистер Вулф и мистер Ламберт оба задержались в Лондоне по делам, дружеские встречи их возобновились, и успехи молодого офицера искренне порадовали его старшего друга.

Гарри в свободное от службы время не уставал слушать рассказы мистера Вулфа о военных операциях минувшего года, которые тот описывал правдиво, без прикрас. Вулфу свойственно было открыто и щедро делиться своими мыслями. Его отличала та высокая простота, которая впоследствии была присуща Нельсону: о своих воинских подвигах он судил вполне беспристрастно. Некоторые важные особы из Сент-Джеймского дворца могли взирать на него с удивлением и насмешкой, но в тесном кругу своих друзей он, без сомнения, всегда находил восторженных слушателей. Молодому генералу во многих отношениях был присущ юношеский романтизм. Он увлекался музыкой и поэзией. В день своей гибели он сказал, что «Элегия» Грея стоит выигранного сражения. Вполне понятно, что у нашего друга Джорджа нашелся общий язык с человеком, столь преданным литературе, а поскольку оба они были влюблены, и пользовались взаимностью, и жаждали познать всю полноту счастья, можно не сомневаться, что между ними состоялось немало задушевных бесед, и для нас было бы очень заманчиво описать их, если бы мы располагали достоверными о них сведениями. Впоследствии в одном из своих писем Джордж Уорингтон писал:

«Я имел честь лично знать знаменитого генерала Вул-фа и не раз встречался с ним во время его последнего пребывания в Лондоне. Наши беседы были сосредоточены тогда вокруг одного предмета, представлявшего для нас обоих неослабевающий интерес, и его откровенность, простота и какая-то особенная простодушная смелость, не говоря уже о его прославленной храбрости, неизменно приводили меня в восхищение. Он был страстно влюблен и жаждал новых и новых побед, дабы сложить к ногам своей возлюбленной груду лавровых венков. «Если домогаться славы и почестей – грех, – любил он повторять слова Генриха V (он был горячим поклонником поэзии и драмы), – то я самый большой грешник на земле». И в свой последний день ему суждено было упиться такой славой, которая могла бы утолить самую неукротимую жажду. А он был полон этой жажды. Он казался мне не просто солдатом, исполненным решимости выполнить свой долг, – скорее, он был похож на рыцаря, ищущего встречи с драконами и великанами. Моя родина дала теперь миру военачальника совсем иного склада, чей гений являет полную ему противоположность. Не знаю, что вызывает во мне большее восхищение: рыцарственный пыл британца или поистине римская твердость нашего прославленного виргинца».

Поскольку дела мистера Ламберта все еще удерживали его в Лондоне, его семейство охотно оставалось вместе с ним, и надо полагать, что сельская тишина Саутгемптон-роу и прекрасные цветники и деревья Бедфорд-Гарденс были столь приятны мистеру Уорингтону, что он отнюдь не стремился надолго отлучаться из Лондона. Он совершил паломничество в Каслвуд, где ему была отведена комната, о которой не раз упоминал его дед, ибо она служила спальней полковнику Эсмонду в детстве; Джордж был вполне любезно принят теми членами семьи, какие оказались на месте, и провел там несколько дней. Впрочем, не может быть сомнения в том, что гораздо больше удовольствия он получил от пребывания в Лондоне вблизи некой молодой особы, чье общество было ему приятнее всего, что могло предоставить семейство лорда Каслвуда, хотя дамы были с ним любезны, а леди Мария особенно благосклонна и совершенно очарована трагедией, которую сам Джордж и капеллан Сэмпсон прочитали дамам вслух. Капеллан не уставал восторженно восхвалять трагедию, и в конце концов именно благодаря его хлопотам, а отнюдь не стараниями мистера Джонсона, пьеса Джорджа Уорингтона увидела свет рампы. Правда, мистер Джонсон настойчиво предлагал пьесу в «Друри-Лейн» своему другу мистеру Гаррику, но мистер Гаррик к этому времени уже заключил соглашение с знаменитым мистером Хоумом, автором «Дугласа», на постановку его новой трагедии, в результате чего «Карпезан» был отнесен мистеру Ричу в «Ковент-Гарден» и принят им к постановке.

Вечером в день премьеры мистер Уорингтон устроил для своих друзей угощение в «Голове Бедфорда» в Ковент-Гардене, откуда они все вместе отправились в театр, оставив автора с двумя-тремя друзьями в кофейне, куда время от времени прибегал кто-нибудь из театра поделиться впечатлениями. Роль Карпезана исполнял Барри, старого дворянина – Шутер; Реддиш, как вы легко можете догадаться, был словно создан для роли Ульрика, а роль короля Богемии исполнил молодой актер из Дублина, некто мистер Кьоухэган или Хэган, как его величали в театральном мире, вызвавший всеобщее одобрение и своей внешностью, и исполнением. Миссис Уоффингтон в первом акте выглядела несколько староватой для героини, но зато в четвертом акте, в сцене убийства (по поводу которой было высказано немало сомнений), потрясенная ужасом публика ревела от восторга. Мисс Уэйн исполнила за сценой балладу, которую поет паж короля в тот момент, когда несчастной жене рубят голову. Барри, по всеобщему признанию, был поистине ужасен и трагичен в роли Карпезана, особенно в сцене казни. Изящество и грация молодого актера Хэгана были награждены бурными аплодисментами. Постановка была очень изысканно осуществлена мистером Ричем, хотя кое-кто выразил сомнение по поводу того, стоило ли режиссеру в сцене последнего марша янычар выводить на сцену своего любимого слона, уже знакомого публике по разным пантомимам; слона вел в поводу один из чернокожих слуг мистера Уорингтона, обряженный турком, в то время как другой его чернокожий слуга, сидя в ряду, отведенном для лакеев на галерее, оглушительно рыдал и аплодировал через положенные промежутки времени.

Кульминационным пунктом трагедии была казнь Сибиллы, и, как только ей отрубили голову, друзья Джорджа вздохнули свободно, и в кофейню один за другим стали прибывать гонцы с известием об огромном успехе трагедии. Мистер Барри под гром аплодисментов объявил, что спектакль будет неоднократно повторен, и сообщил, что пьеса написана молодым автором из Виргинии, впервые пробующим свои силы на драматургическом поприще.

Нельзя не пожалеть о том, что мы не могли находиться во время представления в ложе вместе со всеми нашими друзьями и видеть, как трепетала и волновалась Тео, когда успех пьесы стал казаться сомнительным, и как запылали ее щечки и засверкали глазки, когда победа, одержанная автором, стала очевидной. Во время небольшой неполадки в четвертом акте Гарри смертельно побледнел – стал бледнее, по словам миссис Ламберт, чем Барри, несмотря на все его белила. Но если бы сам Бриарей мог хлопать в ладоши, едва ли даже он смог бы произвести больше шума, чем наш Гарри по окончании представления. Мистер Вулф и генерал Ламберт с воодушевлением кричали «ура». Миссис Ламберт, понятное дело, плакала, и хотя Этти и спросила: «Почему вы плачете, маменька? Вы же не хотите, чтобы кто-нибудь из них воскрес. Вы ведь знаете, что они получили по заслугам», – но тем не менее сама она была в не меньшем восторге, чем все остальные, не исключая малыша Чарли, отпущенного на этот вечер домой доктором Крузиусом, и мисс Люси, доставленной по случаю столь торжественного события из пансиона. Лорд Каслвуд присутствовал на представлении вместе со своей сестрой леди Марией и поднялся из ложи на сцену, дабы принести свои поздравления мистеру Барри и другим актерам, а капеллан Сэмпсон был неоценим в задних рядах партера, откуда он руководил рукоплесканиями, заранее, как мне кажется, приказав Гамбо, сидевшему на галерее, не спускать с него глаз и повторять все, что он будет делать.

Можете не сомневаться, что друзья мистера Уорипг-тона очень весело отужинали с ним в этот вечер, – куда веселее, чем, скажем, друзья мистера Гаррика, который имел довольно сомнительный успех со своей пьесой «Агис» и с ее унылыми хорами и должен был еще раз почувствовать, как много он потерял, отдав предпочтение трагедии мистера Хоума перед произведением нашего молодого автора. Весело отужинали, сказал я? Да, веселых ужинов было немало. Мистер Гамбо устроил вечеринку для всех джентльменов ливрейного сословия, которые так дружно способствовали успеху шедевра, созданного его хозяином; мистер Генри Уорингтон дал ужин в «Звезде и Подвязке» на Пэл-Мэл десяти офицерам своего нового полка, прибывшим в Лондон с единственной целью оказать поддержку Карпезану, и, наконец, мистер Джордж Уорингтон дал прием, на котором присутствовали три главных актера, занятых в трагедии, семейство его друзей из ложи бенуара, мистер Джонсон и его талантливый друг живописец мистер Рейнольде, лорд Каслвуд с сестрой и еще несколько лиц. Соседом леди Марии за столом был молодой актер, исполнявший роль короля. Сам мистер Уорингтон каким-то образом оказался рядом с мисс Тео и, надо думать, провел весьма приятный вечер в ее обществе. Ужин прошел оживленно, в самом сердечном духе, а когда стали провозглашать тосты, леди Мария предложила тост за «короля Венгрии». Сей весьма пылкий и весьма красноречивый джентльмен, отличавшийся чрезвычайно изысканными манерами, – и, как выяснилось, не только на подмостках, – в ответ на это заявил, что, хотя в этот вечер ему уже довелось один раз испытать смерть, он надеется еще не раз умереть на том же поле битвы. Однако, независимо от того, будет ли он жить или умрет, ему известно теперь, чьим преданным и покорным слугой желал бы он остаться на всю жизнь. Ах, если бы подлинная корона венчала его голову, а не эта картонная диадема, украшенная мишурой! С каким восторгом сложил бы он ее к ногам ее милости! Ни сам лорд Каслвуд, ни мистер Эсмонд-Уорингтон не были в восторге от столь чрезмерной галантности этого господина, приписав ее отчасти, и, по-видимому, не без оснований, вину и пуншу, которым тот усердно отдавал должное. Тео и ее сестра, мало бывавшие в свете, казалось, были несколько испуганы чрезмерно решительными манерами мистера Хэгана, но леди Мария, куда более опытная в этих делах, приняла их как должное. Был уже довольно поздний час, когда джентльмены проводили дам до карет, после чего некоторые из гостей возвратились к столу, и в конце концов Карпезана пришлось унести в портшезе, короля Венгрии сразила свирепая мигрень, а сам автор на следующий день, хотя и припоминал смутно, что произнес огромное количество тостов и речей, был все же крайне удивлен, когда в доме у него появилось с полдюжины гостей, которых, как оказалось, он пригласил накануне поужинать с ним еще разок.

Когда Джордж усаживал миссис Ламберт и ее дочерей в карету, дамы были чрезвычайно взволнованы и приятно возбуждены; они громко выражали свой восторг, и, само собой разумеется, наш герой на другой же день посетил их, дабы поговорить о пьесе, о публике, о зрителях, об актерах и – снова и снова – о достоинствах пьесы. Миссис Ламберт не раз приходилось слышать, что театральные дивы – опасное общество для молодых людей. Она выразила надежду, что Джордж будет благоразумен и не станет слишком часто посещать уборные актрис.

Джордж сначала отвечал с улыбкой, что у него есть надежное средство против театральных соблазнов и потому он их нисколько не боится: говоря это, он глядел Тео прямо в глаза, словно в них-то и скрывался тот талисман, который должен был уберечь его от всех искушений.

– А чего ему бояться, маменька? – простодушно спросила дочка, далекая от всяких мыслей о пороке и зле.

– Конечно, моя дорогая, я не думаю, чтобы ему что-нибудь угрожало, сказала миссис Ламберт, целуя дочь.

– Не думаете же вы, что мистер Джордж может влюбиться в эту размалеванную старуху, исполнявшую главную роль? – спросила мисс Этти, презрительно тряхнув головой. – Она же ему в матери годится.

– Скажите на милость, а ты, значит, считаешь, что дамами нашего возраста уже никто не может заинтересоваться или что у нас нет сердца? спросила задетая за живое маменька. – Думаю, – вернее сказать, надеюсь, и даже уверена, – что ваш отец, мисс Этти, придерживается другого мнения. Он, как мне кажется, вполне доволен. Он не позволяет себе насмешек над возрастом, как некоторые молодые особы только-только со школьной скамьи. Им, как видно, было бы полезно снова посидеть там и потверже запомнить пятую заповедь – вот что я вам скажу, мисс Этти!

– Чем же это я нарушила пятую заповедь – я ведь только сказала, что эта актриса годится Джорджу в матери, – возразила Этти.

– А мать Джорджа одного возраста со мной, мисс! Во всяком случае, в школе мы были ровесницами. А Фанни Паркер – она теперь миссис Маунтин – была на семь месяцев старше, и мы посещали французские классы вместе, и я никак не ожидала, что наш возраст может стать предметом пересудов и насмешек наших собственных детей, и соблаговолите в дальнейшем от этого воздержаться! А вы, Джордж, вы тоже находите вашу матушку очень старой?

– Я счастлив, что моя матушка одного возраста с вами, тетушка Ламберт, – с чувством произнес Джордж.

Сколь неисповедимы пути чувства и загадочны причуды рассудка! Нередко случается, что в период, предшествующий свадьбе, женихи прямо-таки влюбляются в своих будущих тещ! Наш добрейший генерал клялся и божился и, прямо надо сказать, не без оснований, что он ревнует. Ни одному члену своего семейства миссис Ламберт не уделяла такого внимания, как Джорджу. Она неусыпно следила за тем, чтобы Тео при встречах с ним всегда была одета к лицу; она была необычайно нежна со своей старшей дочкой и то и дело старалась привлечь ее внимание к Джорджу: «Ты не находишь, что он сегодня прекрасно выглядит?», «Тебе не кажется, Тео, что он сегодня как-то бледен?», «Ты не думаешь, что он слишком засиживается над своими книгами по вечерам?» – и так далее, и тому подобное. А стоило мистеру Джорджу схватить простуду, как она принималась варить ему овсяную размазню и настаивала на горячей ножной ванне. Она посылала ему всевозможные микстуры собственного изготовления. В его отсутствие она не уставала говорить о нем с дочерью, и, не скрою, предмет этот был мисс Тео весьма по душе. Когда же Джордж появлялся, неизменно оказывалось, что присутствие миссис Ламберт безотлагательно требуется где-то в другом конце дома, и она просила Тео занять гостя до ее возвращения. Но почему всякий раз, прежде чем войти в комнату, она так громко объясняла что-то за дверью младшим детишкам, или переговаривалась с прислугой, находившейся в верхних комнатах, или еще с кем-нибудь? Разве, когда она снова появлялась в комнате, мистер Джордж не сидел или не стоял на весьма почтительном расстоянии от мисс Тео… за исключением, пожалуй, того единственного случая, когда Тео как раз в эту минуту уронила ножницы и он, естественно, должен был наклониться, чтобы их поднять. Но почему же мисс Тео покраснела? Впрочем, для чего же розы, как не для того, чтобы расцветать весной, и для чего юные ланиты, как не для того, чтобы на них вспыхивал румянец? Да, кстати сказать, маменька никогда и не замечала этого румянца, а принималась непринужденно болтать о том, о сем, усаживаясь за свой рабочий столик и сияя от счастья.

Но вот наконец из Виргинии прибыло послание, написанное хорошо знакомым аккуратным почерком госпожи Эсмонд, и Джордж, трепеща и заливаясь краской, вскрыл конверт. В послании содержался ответ на письмо, которое он отправил домой, поведав в нем о своем чувстве к мисс Ламберт и высказав соображения по поводу приобретения офицерского чина для брата. Это его намерение в отношении Гарри получило полное одобрение госпожи Эсмонд. Что же касается его предполагаемой женитьбы, то вообще она не против ранних браков, писала маменька. Она понимает, что нарисованный им портрет мисс Ламберт сделан рукой влюбленного, и надеется, ради его собственного блага, что эта молодая особа обладает всеми теми достоинствами, которые он ей приписал. Денег, как явствует из письма, у нее, по-видимому, нет, и это чрезвычайно прискорбно, так как, несмотря на то, что их земельные владения очень велики, свободных денег у них в семье тоже не так-то много. Однако, с божьей помощью, в доме у нее денег хватит на ее детей и на детей ее детей, и с женами своих сыновей она всегда готова поделиться всем, что у нее есть. Когда она получит более подробное известие от мистера и миссис Ламберт, то, в свою очередь, напишет им более подробный ответ. Она не хочет скрывать, что лелеяла более смелые мечты, ибо ее сын с его именем и видами на будущее мог бы просить руки первой невесты в стране, но раз уж небесам угодно, чтобы выбор его пал на дочь ее старинной подруги, она дает согласие на брак и примет жену Джорджа, как свое родное дитя. Письмо это будет доставлено мистером Ван ден Босхом из Олбани, который совсем недавно приобрел большое поместье в Виргинии и отправляется в Англию, чтобы поместить свою внучку в пансион. Она – писала про себя госпожа Эсмонд – никогда не была корыстолюбива, и если ей желательно, чтобы ее сыновья оказали мистеру Ван ден Босху всяческое внимание, то это вовсе не потому, что его внучка является наследницей очень большого состояния. Поместья их расположены рядом, и если бы Гарри обнаружил в этой молодой особе те качества души и ума, которые принято считать первостепенно важными для спутницы жизни, для его матери было бы большим утешением на склоне дней видеть обоих своих детей возле себя. В заключение госпожа Эсмонд передавала самый нежный привет миссис Ламберт и выражала надежду получить от нее письмо, а молодой особе, которая должна стать ее нареченной дочерью, посылала свое благословение.

Письмо не отличалось сердечностью, и автор его, по-видимому, был не слишком доволен полученным известием, но так или иначе, формальное согласие было дано, и Джордж с долгожданной вестью в кармане помчался в Сохо. Надо полагать, что наши достойные друзья прочли эту весть при первом взгляде на его лицо, иначе почему бы, как только Джордж провозгласил, что письмо из дома получено, миссис Ламберт, сжав руку дочери, поцеловала ее с таким необычайным жаром? Сообщив эту весть, Джордж страшно побледнел и, обращаясь к мистеру Ламберту, произнес срывающимся от волнения голосом:

– Это письмо госпожи Эсмонд, сэр, – ответ на мое, в котором я извещал ее, что мое сердце принадлежит отныне одной особе, проживающей здесь, в Англии, и просил материнского благословения на наш брак. Я счастлив сообщить, что она дает свое согласие, и теперь мне остается только надеяться, дорогие друзья, что и вы будете столь же ко мне благосклонны.

– Благослови тебя бог, мой дорогой мальчик! – сказал добряк генерал, кладя руку на голову молодого человека. – Я рад назвать тебя моим сыном, Джордж. Полно, полно, не нужно становиться на колени, дети мои! Джорджу, впрочем, не возбраняется на коленях возблагодарить бога за то, что он послал ему в жены лучшую девушку в Англии. Да, моя дорогая, могу сказать, что ты никогда не причиняла мне огорчений, разве что когда тебе случалось заболеть, и счастлив тот мужчина, который назовет тебя своей!

Ну конечно, молодые люди, по обычаю того времени, преклонили колени перед родителями, и, конечно, миссис Ламберт расцеловала их обоих и, тоже как положено, обильно оросила слезами свой носовой платок. Этти не присутствовала при этой трогательной сцене, а, услышав о том, что произошло, сказала холодно и с невеселым смехом:

– Уж не думаете ли вы, что сообщили мне какую-то новость? Господи, да я знала об этом много месяцев назад! Вы, верно, считаете, что у меня нет ни ушей, ни глаз?

Впрочем, оставшись наедине с сестрой, она проявила гораздо болыпе сердечности. Она бросилась Тео на шею, горячо ее обняла и поклялась, что никогда, никогда никто не будет любить Тео так, как она. С Тео она стала необычайно нежна и кротка, но с Джорджем не могла удержаться от своих обычных насмешек и подшучиваний, однако Джордж был слишком счастлив, чтобы они могли его задеть, и слишком чуток, чтобы не понимать причины ее ревности.

Однако, когда все ознакомились с содержанием письма госпожи Эсмонд, послание это, надо признаться, показалось им довольно туманным. В нем содержалось только обещание принять молодую чету в свой дом, но не было сказано ни слова о том, на какие средства они будут жить. Генерал задумчиво покачал головой, – он удосужился прочесть письмо лишь спустя несколько дней после помолвки его дочери с Джорджем Уорингтоном, и теперь был несколько обескуражен.

– Не тревожьтесь, – сказал Джордж. – Я получу триста фунтов за свою трагедию, а затем без труда могу писать по пьесе в год, и, на худой конец, мы сумеем прожить на эти деньги.

– На них и на отцовское наследство, – сказал мистер Ламберт.

Джордж не без смущения вынужден был объяснить, что после оплаты счетов его маменьки, покрытия долгов Гарри и покупки ему офицерского чина, а также выплаты выкупа, от отцовского наследства не осталось почти ничего.

При этом сообщении лицо мистера Ламберта потемнело еще больше, но, перехватив взгляд дочери, смотревшей на него с надеждой и тревогой, он заключил ее в объятия и торжественно заявил, что, как бы плохо пи обернулось дело, он не допустит, чтобы что-нибудь помешало счастью его дочери.

Что же касается возвращения в Виргинию, то – откровенно признался Джордж – мысль о том, чтобы поселиться в доме матери и жить в полной от псе зависимости, мало его прельщает. Он обрисовал генералу Ламберту свою жизнь на родине и не утаил, сколь тягостным было для него это рабство. А почему бы ему не остаться в Англии? Он будет писать пьесы, изучать право, может быть, поступит на службу. В самом деле, почему бы нет? H он с ходу начал набрасывать план новой трагедии. Время от времени он приносил отрывки из написанного мисс Тео и ее сестре. Этти, читая, зевала, но Тео находила эти писания еще прекраснее и восхитительнее прежних, которые, по ее мнению, были совершенны.

О помолвке нашей юной пары оповестили родственников, а сэра Майлза Уорингтона племянник Джордж поставил в известность церемонным письмом. Поначалу сэр Майлз не имел никаких возражений против этого брака, хотя и полагал, конечно, что мистер Уорингтон с его именем и видами на будущее мог бы найти себе партию получше. Сэр Майлз считал, что госпожа Эсмонд выделила сыну весьма значительное состояние и он человек более чем обеспеченный. Однако, когда он услышал, что Джордж в денежном отношении полностью зависит от матери и что его собственная небольшая доля наследства уже растрачена, подобно тому как была растрачена доля его брата, возмущение сэра Майлза безрассудством племянника не знало границ; у него не хватало слов, чтобы выразить свое изумление и гнев по поводу столь полного отсутствия нравственных устоев, какое было проявлено этими несчастными молодыми людьми; он считал, что долг повелевает ему не оставлять этого без внимания, и, не мешкая, отправил письмо вдове своего брата в Виргинию, в котором и высказал все начистоту. Ну, что сказать, писал он про генерала Ламберта и миссис Ламберт, которые как будто слывут почтенными людьми! Можно ли допустить, чтобы они окрутили этого нищего молодого человека со своей нищей дочкой? И сэр Майлз полностью изложил госпоже Эсмонд все, что он думает по поводу семейства Ламберт и поведения Джорджа, после чего, если Джордж наведывался к нему, подавал племяннику два пальца и даже не угощал его своим прославленным слабым пивом. По отношению же к Гарри он теперь несколько смягчился. Гарри исполнил свой воинский долг, и о нем отзывались с похвалой в самых высоких кругах. Он отдал дань заблуждениям юности, по теперь, по крайней мере, делает некоторые шаги к исправлению, в то время как Джордж, промотав наследство, стремится очертя голову к полной гибели, и имя его упоминается в семействе сэра Майлза не иначе, как с осуждением. Есть ли в наше время, спрашиваю я себя, такие же несчастные молодые люди, которых их высокопоставленные родственники гонят и преследуют, осуждают и побивают камнями и вкладывают с той же целью камень в руку ближнего своего? Силы небесные! Промотал все наследство! Сэр Майлз просто бледнеет, когда в доме появляется его племянник. Леди Уорингтон молится за него как за опасного нечестивца, а Джордж тем временем разгуливает по городу, совершенно не подозревая о том, какой изливается на его голову гнев и какие возносятся за него молитвы. Он берет юного Майли с собой в театр и приводит его обратно. Он посылает билеты тетушке и кузинам, и им, сами понимаете, неловко их не принять, – ведь такой полный разрыв вызвал бы слишком много толков. Поэтому они не только принимают билеты, но всякий раз, когда в Лондон наезжают из их округа избиратели, просят прислать побольше билетов, не упуская при этом случая давать самые скандальные объяснения дружеским отношениям Джорджа с театральной братией и намекать на непозволительно интимную близость его с некоторыми актрисами. Впрочем, когда одна августейшая особа соизволила посетить театр, а потом в беседе с сэром Майлзом на утреннем приеме у его королевского высочества в Сэвил-Хаус выразить свое одобрение пьесе мистера Уорингтона, сэр Майлз, как и следовало ожидать, несколько изменил свое мнение об этой драме и в дальнейшем отзывался о ней более уважительно. А Джордж тем временем, как мы уже говорили, безмятежно проводил свои дни, нимало не заботясь о мнении всех дядюшек, тетушек, кузенов и кузин, вместе взятых. У большинства своих родственников по эсмондовской линии Джордж встречал все же более сердечный прием, нежели у родственников из семейства Уорингтон. Лорд Каслвуд, несмотря на свои дурные замашки за карточным столом, испытывал, по его словам, расположение к братьям-виргинцам, и Джордж находил удовольствие в его обществе. Лорд Каслвуд был куда более одаренным человеком, чем большинство людей, сумевших преуспеть в жизни. Он унаследовал хорошее имя и ухитрился его запятнать; обладал незаурядным умом, который ни в ком не вызывал доверия, и весьма богатым жизненным опытом и знанием людей, что научило его не верить никому, а особенно самому себе и, возможно, послужило ему немалой помехой в жизни. Леди Каслвуд, женщина светская до мозга костей, была неизменно закована в броню вежливости, безукоризненно любезно принимала Джорджа и великодушно позволяла ему оставлять на ее карточных столах сколько угодно гиней. Мистер Уильям никогда не жаловал братьев-виргинцев, так же, как они его, а что до ледц Марии, то, хотя с ее романтическим увлечением было покончено, она не проявляла злопамятности и даже оказывала сугубое внимание и расположение своим кузенам, а те о благодарностью отчасти платили ей тем же. Она, как зачарованная, слушала рассказы о подвигах Гарри; она была в восторге от успеха пьесы Джорджа в театре; она не пропускала ни одного спектакля и знала наизусть все лучшие монологи Карпезана; и как вы думаете, кого повстречали однажды мистер Джордж и мисс Тео во время одной из своих романтических прогулок в Кенсингтон-Гарден, как не свою кузину Марию в сопровождении некоего джентльмена в элегантном костюме и нарядной, расшитой позументом шляпе? Ну конечно же, это был его величество Людовик, король венгерский, сиречь мистер Хэган! Отвесив поклон, он тут же поспешил ретироваться. Леди Мария всего минуту назад повстречалась с ним – совершенно случайно, разумеется. Мистер Хэган, по его словам, заглядывает сюда порой, чтобы в тишине и уединении парка повторить свою роль, пояснила леди Мария. Обе дамы в сопровождении Джорджа направились к дому лорда Каслвуда на Кенсингтон-сквер, и по дороге леди Мария рассыпалась в комплиментах по адресу Тео: она расточала похвалы ее прелестной внешности, ее высоким добродетелям, ее папеньке и маменьке, ее будущему супругу, с которым ее ждет счастье, ее очаровательной накидке, хорошеньким маленьким ножкам и даже пряжкам на ее башмачках!

Вечером того же дня Гарри случилось приехать в Лондон и заночевать дома. Утром, выйдя к завтраку, Джордж нашел капитана уже в столовой (по обычаю того времени, всех джентльменов, находившихся на службе в армии, принято было величать капитанами): Гарри, сидя за столом, просматривал письма.

– Послушай, Джордж, – воскликнул он. – Тут письмо от Марии!

– Маленький мальчик принес его вчера вечером, когда мистер Джордж спал, – сказал Гамбо.

– О чем бы это она могла писать? – спросил Гарри, глядя на Джорджа, пробегавшего глазами письмо с каким-то странным выражением лица.

– О моей пьесе, конечно, о чем же еще, – отвечал Джордж, все с таким же загадочным видом разрывая письмо.

– Надеюсь, она не пишет любовных посланий тебе, Джордж?

– Нет, мне она, разумеется, их не пишет, – отвечал Джордж, и больше об этом письме не было сказано ни слова. Однако, когда Джордж обедал в этот день на Дин-стрит, миссис Ламберт спросила:

– Так вы, значит, встретили вчера в Кенсингтон-Гарден некую особу, прогуливавшуюся в обществе венгерского короля?

– Чей это длинный язычок уже успел наболтать? Это была чисто случайная встреча – король венгерский ходит туда учить роли, а леди Мария как раз шла парком, намереваясь посетить кого-то из слуг другого короля в Кен-пшгтопском дворце.

Вот и все, что было в тот раз сказано об этом предмете.

Надвигались другие события, куда более интересные для наших виргинцев. Как-то вечером после Рождества оба брата ужинали вместе с несколькими друзьями у генерала Ламберта, и среди собравшихся оказался новый начальник Гарри, командир шестьдесят седьмого полка генерал-майор Вулф. Молодой генерал был в этот вечер необычайно серьезен. Разговор шел о войне. Ожидались события чрезвычайной важности. Пришедший к власти премьер-министр был исполнен решимости вести войну значительно более широким фронтом, чем прежде. Одна армия уже была отправлена в Германию на помощь принцу Фердинанду, другая крупная экспедиция готовилась отплыть в Америку. И тут мистер Ламберт предложил тост:

– За здоровье нашего командира! Пожелаем ему победы и благополучного возвращения!

– Почему вы не пьете, генерал Джеймс? – спросила хозяйка дома.

– Ему не положено пить за самого себя, – пояснил генерал Ламберт. – Это нам нужно выпить за его здоровье.

Как? Значит, Джеймс уже получил назначение? Ну, за это следует выпить всем. И нежные голоса дам слились с дружными аплодисментами гостей.

Но почему же он кажется таким печальным, спрашивали друг друга дамы, вставая из-за стола. И не раз потом вспоминалось им его бледное лицо.

– Быть может, он только что простился с невестой? – предположила добросердечная миссис Ламберт. И при этой мысли лица всех дам сделались печальны.

Джентльмены тем временем продолжали рассуждать о войне и ее перспективах. Когда кто-то из присутствующих заявил, что экспедиция, должно быть, будет направлена в Канаду, мистер Вулф не стал опровергать это предположение.

– Ах, сэр, – сказал Гарри, – как бы мне хотелось быть в вашем полку, когда вы отправитесь туда, и нанести еще один визит моим старым приятелям в Квебеке!

Как, разве Гарри уже побывал там? О да, пять лет назад, и Гарри описал свое посещение Квебека. Он хорошо помнил и город, и прилегающую к нему местность. Взяв кусочки печенья, он разложил их на столе, а по бокам пустил ручейки пунша.

– Эта вилка – остров Орлеан, – объяснил он, – а с этой и с той стороны – северный и южный рукава реки Святого Лаврентия. Здесь нижняя часть города с батареей. Сколько пушек было установлено там в наше время, братец? Но с берега Сент-Джозефа с дальней дистанции можно вести ответную стрельбу не хуже. Здесь то, что они называют маленькой речкой, – река Сент-Чарльз с понтонным мостом, ведущим к укреплениям с расположенной на них батареей. Здесь крепость, а здесь монастыри – монастырей очень много – и собор. А вот здесь, на юго-западе, лежит так называемое Авраамово плато, где, между прочим, произошло некое событие, – ты помнишь, братец? Джордж и один молодой офицер из Русиньонского полка бились на шпагах, выкрикивая «ca, ca!» [448] минут двадцать, и Джордж взял верх, после чего они поклялись друг другу в amitie eternelle [449] . Для Джорджа это было удачей, – ведь его секундант спас ему жизнь в тот день, когда были разгромлены силы Брэддока. Он был славный малый, этот секундант, и я предлагаю тост: je bois a la sante du Chevalier de Florac! [450]

– Так вы, я вижу, тоже говорите по-французски, Гарри? – промолвил мистер Вулф.

Молодой человек устремил на генерала загоревшийся взгляд.

– Да, – сказал он, – и я тоже, но хуже, чем Джордж.

– Но он, как видите, хорошо помнит город и может расположить батареи, да и всю местность знает в сто раз лучше меня! – воскликнул его брат.

Оба старших офицера переглянулись. Мистер Ламберт улыбнулся и кивнул, словно отвечая на немой вопрос товарища, Вулф сказал:

– Мистер Гарри, если светское общество, скачки и кофейня Уайта теперь уже не слишком влекут вас к себе…

– О, сэр! – вскричал молодой человек, покраснев до корней волос.

– И если вы не против отправиться в морское путешествие по первому приказу, наведайтесь ко мне завтра поутру.

Что за ликующие крики донеслись внезапно до ушей дам, сидевших в гостиной? Это Гарри Уорингтон, вскочив на ноги, вопил во всю глотку «ура!», услыхав приглашение генерала.

В тот вечер дамам уже не пришлось перекинуться словом с мужчинами, а на следующий день генерал Ламберт с утра отправился по служебным делам, не успев повидаться с членами своего семейства и сообщить им о причине столь бурной радости, проявленной Гарри накануне вечером. Тем не менее, когда сей почтенный джентльмен встретился со своим семейством за обедом, одного взгляда, брошенного на лицо мисс Эттн, было для него достаточно, чтобы понять: ей уже известно, что здесь накануне произошло и какая судьба уготована теперь младшему из братьев-виргинцев. После обеда миссис Ламберт в задумчивости взялась за свое рукоделие, а мисс Тео погрузилась в итальянскую поэзию. Никто из обычных посетителей их дома в этот вечер не появился.

Сжав ручку Этти в своей ладони, генерал заговорил. Он не коснулся предмета, который, как он понимал, заполнял сейчас все ее мысли, и лишь особенная нежность и доброта, звучавшие в его голосе, быть может, дали ей понять, что отец читает в ее сердце.

– Я завтракал сегодня с Джеймсом Вулфом, – сказал генерал, – и наш друг Гарри составил нам компанию. Когда Гарри и остальные приглашенные ушли, я остался, чтобы поговорить с Джеймсом о предстоящей экспедиции. Как печально, что его храбрый отец не дожил до этого дня! И всего-то несколько месяцев ему бы еще пожить, и он бы увидел, как его сын, увенчанный ратной славой, возвращается из-под Луисбурга и вся Англия ждет от него еще больших подвигов! Здоровье Джеймса совсем плохо – так плохо, что я, правду сказать, очень боюсь за него, – и он немало расстроен тем, что ему придется расстаться с некой молодой особой – давнишним предметом его любви. Небольшой отдых, полагает он, мог бы восстановить его пошатнувшееся здоровье, а назвать эту особу своей было ведь его заветной мечтой; но как ни велика его любовь (а он и по сей день такой же романтик, как любой из вас, семнадцатилетних), все же долг и честь для него превыше всего, и по их велению он готов покинуть семейный очаг и невесту и пожертвовать покоем и здоровьем. И всякий, если он человек чести, поступил бы так же, и каждая истинно любящая женщина пристегнет воину его шпагу. Сегодня вечером Джеймс поедет проститься со своей матушкой, и хотя она безгранично к нему привязана и на свете не сыщется более любящей матери, ручаюсь, она не выкажет и тени слабости при расставании с ним.

– А когда отплывает его корабль, папенька? – спросила дочь.

– Через пять суток он поднимется на борт своего судна.

Этти было слишком хорошо известно, кто будет на борту вместе с ним.

Глава LXVIII, в которой Гарри отбывает на Запад

Описание прощания и даже сама мысль о нем ранят наши нежные сердца, и посему я умолчу о чувствах, волновавших Гарри Уорингтона, когда он прощался с братом и друзьями. Разве тысячи людей не подвергаются такому же испытанию? Разве не предстояло мистеру Вулфу вскоре поцеловать свою мать, расставаясь с ней (его храбрый отец покинул земную юдоль в то время, как сын стяжал себе славу при Луисбурге), и заключить в прощальные объятия свою возлюбленную? И разве не пришлось бравому адмиралу Холмсу, отплывая на Запад со своей эскадрой – «Грозным», «Нортумберлендом», «Сомерсетом», «Принцем Уильямом», «Трезубцем», «Дианой», «Морским Конем» и «Дублином», на котором развевался его флаг, – проститься с миссис Холмс и дочерьми? И разве адмирал Сондер, последовавший за ним днем позже, был лишен тех же человеческих чувств? И вот, бороздя бурные волны, скрывается из глаз «Принц Уильям» с командой своих веселых матросов, и бедная черноглазая Сьюзен, стоя на берегу, провожает взглядом корабль, превращающийся в точку на фоне закатного неба.

За горизонт уплывает он, на Запад. Над океаном сгущается ночь. Теперь моряки уже далеко, но сердца их еще на родине, и с какой неизбывной нежностью, в молчании, думает каждый из них о тех, кого покинул! И какой хор трогательных молений возносится к отцу нашему небесному в эту прощальную ночь – возносится с океана и с суши, от опустевшего ложа, где, обливаясь слезами, преклонила колена супруга, от очага, где мать сливает воедино с детьми свои молитвы, или с палубы корабля, где моряки вперяют свой взор в усыпанное звездами полуночное небо, в то время как судно рассекает грудью ревущую морскую стихию. Но завтра, как обычно, взойдет солнце, и мы снова приступим к своим каждодневным обязанностям и трудам.

Джордж отправился проводить брата и оставался вместе с ним в Портсмуте, пока эскадра ждала попутного ветра. Он пожал руку мистеру Вулфу, в последний раз взглянул на его бледное лицо и проводил взглядом суда, покидавшие гавань под перезвон колоколов и грохот пушек, паливших с берега. А на следующий день он возвратился домой и снова предался одному из самых всепоглощающих и самых эгоистических занятий, которому почти каждый мужчина, доживший до тридцати лет, уже успевает отдать дань. Он заглядывает в маленькую комнатку, которую раньше занимал Гарри, видит пепел полуистлевших бумаг в камине, и на мгновение его сердце сжимает печаль. Но проходит еще несколько минут, и он уже опять спешит на Дин-стрит и в неровном мерцании очага шепчет что-то на ухо прильнувшей к нему возлюбленной. Она так рада, – о, так безумно рада! что он вернулся. Ей просто даже совестно. Ну, не бесчеловечно ли это – так радоваться, когда бедняжка Этти так грустит? Бедная маленькая Этти! Право же, это очень эгоистично – радоваться, когда она так печальна. Чувствуешь себя такой гадкой, глядя на нее!

– Перестаньте, сэр! Я должна бы почувствовать себя несчастной, и очень, очень дурно с моей стороны, что я этого не чувствую, – говорит Тео, и нам нетрудно понять, как терзается раскаянием ее нежное сердце. Но что значат эти слова: «Перестаньте, сэр!» Кто может ответить на этот вопрос? В комнате, как я уже говорил, царит полумрак, неярко мерцает огонь в камине, он то разгорается, то гаснет, и «перестаньте», без сомнения, вырвалось в ту минуту, когда свет уступал место мраку.

Но вот входят слуги с ужином и свечами. Понемногу собирается вся семья. Беседа становится общей. Конечная цель экспедиции теперь уже известна всем. Войска на борту кораблей достаточно, чтобы разгромить всех французов в Канаде, и под водительством такого командира, как Вулф, вознаградить нас за все ошибки и неудачи предыдущих походов. Правда, командующий и в самом деле выглядел совсем больным, но в этом слабом теле великий дух. Правительство и вся страна возлагают на него огромные надежды. После ужина мистер Ламберт по заведенному обычаю собирает вокруг себя своих домочадцев, к которым теперь уже можно причислить и Джорджа Уорингтона, и, когда он начинает читать молитву за всех плавающих и путешествующих, обе его дочки преклоняют колена. А корабль стремит свой бег все дальше и дальше на Запад, и мысли любящих летят следом за ним, и наступает ночь, и ее сменяет утро.

Проходит еще несколько дней, и снова все заняты своими делами – кто за работой, кто за книгой, а наш прославленный драматург Джордж Уорингтон уже трудится над новой пьесой. После того как трагедия «Карпезан» была показана тридцать, а может быть, и сорок раз, подмостками завладели другие гении.

Кое-кто, возможно, был поражен тем, что город мог проявить подобное непостоянство, что такой шедевр, как эта трагедия, мог так быстро ему прискучить. Эти люди были просто не в состоянии примириться с тем, что на сцене уже лицедействовали актеры, обряженные совсем по-другому, и произносились стихи, написанные другими авторами, но Джордж, будучи скептиком по натуре, отнесся к судьбе своей трагедии вполне философски и со спокойным удовлетворением положил в карман выручку от спектаклей. Он книгопродавца мистера Додели он получил обычное вознаграждение в виде сотни фунтов, от директора театра – две сотни, а то и больше, и такое количество похвал от критиков и от друзей, что тут же уселся писать новую пьесу, уповая, что она будет иметь еще больший успех, чем его первый опыт.

За этими занятиями, перемежающимися другими, еще более восхитительными, пролетали месяц за месяцем. Счастливое время! Счастливые дни юности, когда произнесено первое признание в любви и на него отвечено взаимностью; когда сияющие глаза возлюбленной ежедневно встречают тебя ласковым приветом, а милые губки неустанно поверяют тебе свои нежные тайны; когда прощальные слова «доброй ночи!» сопровождаются взглядом, сулящим сладостное обещание завтрашней встречи; когда сердце так переполнено любовью и счастьем, что готово одарить ими целый мир; когда день заканчивается благодарственной молитвой и занимающаяся заря несет упоительные надежды; когда любое сомнение кажется малодушием, несчастья – немыслимыми, а бедность – лишь приятным испытанием постоянства! Родители Тео, вспоминая дни своей весны, с тихой радостью наблюдали очаровательную пастораль, которую юность разыгрывала перед их глазами. И много лет спустя Джордж Уорингтон в одном из писем, которые он неизменно посылал жене во время отлучек из дома, сообщит, что, проходя мимо старого дома на Дин-стрит, поглядел на окна и подумал: кто-то сейчас сидит в той комнате, где они с Тео были когда-то так счастливы?

А пока что кое-какие выдержки из письма Джорджа брату помогут нам узнать, как протекали эти дни и чем были заняты наши друзья.

«У старого окна напротив Бодфорд-Гарден,

20 августа 1759 года.

Что заставило тебя возвратиться к угрюмым скалам, унылым берегам, палящему летнему зною и зимней стуже своей родины, в то время как ты мог бы с тем же успехом пожинать лавры в Германии? Полк Кингсли вернулся, увешанный ими, как Зеленый Джек в майский праздник. Шесть наших пехотных полков творили чудеса, и наша кавалерия отличилась бы не меньше, если бы лорд Сэквилл дал ей такую возможность. Но когда принц Фердинанд крикнул: «В атаку!» – его милость не расслышал или не сумел перевести иностранные слова на родной язык и не понял, что они означают «вперед!», и потому мы лишь разбили французов, а не уничтожили их всех до единого, что легко могли бы сделать, командуй нами лорд Грэнби или мистер Уорингтон. Милорд возвратился в Лондон и требует, чтобы его судили военным судом. Он очень высоко задирал голову в дни своих успехов, а теперь в беде проявляет такое упорство в своем высокомерии, что это, право, достойно восхищения. Можно подумать, что он прямо-таки завидует бедному мистеру Бингу и расценивает как manque d\'egards [451] , что сам он избежал расстрела.

Наш герцог уже получил знак свыше и готовится покинуть эту юдоль величия, побед, падений и разочарований. Его высочество разбил паралич, и pallida mors [452] уже заглянула к нему в дверь, как бы говоря: «Я зайду в другой раз». Хоть он и тиран, но свою опалу, надо признать, несет с достоинством, и наш король имел в лице своего сына такого преданного слугу, какого не сыщется ни у одного монарха. Почему мои симпатии всегда на стороне проигравшего? Почему мне всегда хочется восстать против победителя? Я раза два-три посетил палату общин и слышал вашего знаменитого мистера П., – он ведь главный покровитель твоего начальника и первый открыл его заслуги. Высокопарность этого человека мне претит. Очень бы хотелось, чтобы какой-нибудь маленький Давид низверг этого чванливого великана. Речь его донельзя напыщенна, мысли тоже. Мне больше по душе манера Барри, хотя как актер мистер П., конечно, даст ему сто очков вперед.

«Покахонтас» резво подвигается вперед. Роль капитана Смита пришлась Барри по душе, и, дай ему волю, он обрядил бы его в красный мундир с синими галунами и эполетами, но я намерен одеть его точно по портретам придворных королевы Елизаветы, висящим в Хэмптон-Корт, – у него будут брыжи, большая квадратная борода и тупоносые башмаки. «А что вы сделаете с Покахонтас? Вы не думаете, что ее следует татуировать?» – спросил меня дядюшка Ламберт. Роль воина, который хотя и влюблен в Покахонтас, но, заметив ее расположение к капитану, благородно спасает последнего от смерти, поручена Хэгану и, мне кажется, будет иметь колоссальный успех. Странный субъект этот Хэган: весь напичкан цитатами из пьес, словечка в простоте не скажет, но добрый, честный и храбрый, – если, конечно, я не заблуждаюсь. Он очень рассержен тем, что ему недавно поручили роль сэра О\'Браллагана в новом фарсе мистера Маклина «Любовь по моде». Он заявил, что не желает осквернять свой язык, подражая этому гнусному ирландскому акценту. Да куда уж ему подражать, когда у него самого такой неподражаемо скверный выговор.

Рассказать ли тебе все без утайки? Не скрыть ли от тебя кое-какие подробности? Не раню ли я твои чувства? Не разожгу ли я твою ревность до такого предела, что ты запросишься в отпуск в Европу? Так знай же: хотя Карпезан давно мертв, кузина Мария не перестает посещать театр. Том Спенсер видит ее из вечера в вечер на галерее, и появляется она там в тех случаях, когда в спектакле занят Хэган. Живее, сапоги и плащ мистеру Уорингтону! И пусть немедля закладывают карету четверкой, мы мчимся в Портсмут! Письмо, которое я сжег однажды утром, во время завтрака (теперь я могу позволить этой тайне выпорхнуть на волю, ей ведь до тебя еще лететь и лететь), было от кузины Марии и содержало намек на то, что мне следует держать язык за зубами, однако я не могу не шепнуть тебе, что кузина Мария изо всех сил старается как можно быстрее утешиться. Стоит ли портить ей игру? Поставлю ли я в известность об этом ее брата? А какое мне, собственно, до этого дело? Чем мы с тобой обязаны Эсмондам, если не считать того, что они обыгрывали нас в карты? И все же наш благородный кузен мне нравится. Мне кажется, что он очень хочет быть порядочным человеком, только это ему никак не удается. Вернее, он хотел этого когда-то. Он пошел в жизни по ложному пути, и теперь, по-видимому, его уже не воротишь назад, поздно! О, beati agricolae [453] . У нас в Виргинии жизнь скучна, и все же возблагодарим небеса за то, что мы выросли там. В детстве из нас делали маленьких рабов, но не рабов порока – азартных игр, недостойных страстей, дурных мужчин и дурных женщин. И, только покинув родительский кров, мой бедный Гарри попал в компанию жуликов. Я имею в виду жуликов en grand [454] , тех, что подстерегали тебя на больших дорогах английского высшего света, устраивали на тебя засады и очищали твои карманы. Я не считаю, что ты уронил себя тем, что тебе не повезло и пришлось расстаться с кошельком. Но теперь ты вознаградишь себя за все, поразишь еще немало «французских драконов», увенчаешь свое имя славой и станешь великим полководцем. И наша матушка будет рассказывать о своем сыне-капитане, о своем сыне-полковнике, о своем сыне-генерале и закажет твой портрет маслом со всеми регалиями и орденами, в то время как я, бедный, так и останусь прилежным рифмоплетом или – будем надеяться на лучшее – добропорядочным чиновником с небольшим особнячком в Ричмонде или в Кью и с дюжиной детишек, которые будут раскланиваться и делать реверансы, когда их дядя-генерал подъедет к воротам на своем статном скакуне в сопровождении адъютанта, у которого карманы будут набиты имбирными пряниками для племянников и племянниц. Меч Марса – твой удел. Меня же влечет к себе тихая пристань: тихий домик, тихий кабинет, где вдоволь книг и Некто, dulce ridentem, dulce loquentem [455] , сидит по другую сторону камина, пока я скриплю пером по бумаге. Я так упоен своей мечтой, она наполняет меня таким довольством и счастьем, что я боюсь предаваться ей, боюсь, чтобы она не развеялась, как дым, и не решаюсь говорить о своем счастье даже моему драгоценному Хелу. К чему честолюбивые стремления, если может осуществиться такая мечта? Что мне войны, если здесь я нашел обетованный край, сулящий мне райское блаженство?

Друг нашей матушки Мингер Ван ден Босх ездил по Голландии, разыскивая своих родственников, и, как ни удивительно, кое-кого нашел. Его внучка (которую наша матушка предназначала в жены вашей милости) пробыла шесть месяцев в Кенсингтонском пансионе и теперь покидает его, приобретя немало восхитительных познаний, которые должны придать ей лоск настоящей светской дамы. Дедушка привозил ее на Дин-стрит засвидетельствовать свое почтение, и она засвидетельствовала его элегантнейшим из реверансов. Хотя ей едва сравнялось семнадцать, ни одна вдовствующая герцогиня на седьмом десятке не могла бы держаться более непринужденно. Она беседовала с тетушкой Ламберт, как равная с равной, а барышень третировала как несмысленышей, чем привела в ярость Этти и очень позабавила Тео. G генералом она беседовала о политике и с таким апломбом рассуждала о последних премьерах, туалетах, операх, модах, сплетнях и тому подобное, что, если бы не два-три промаха, можно было бы подумать, что она родилась в Мэйфэре. Она не станет жить нигде, кроме придворной части города, заявила мисс Лидия, и совершенно не понимает, как ее дед позволил себе поселиться на Монумент-Ярд. Для тех, кому нравятся смуглянки, более очаровательной малютки не сыскать на всем белом свете. Но ты знаешь, дорогой братец, что мне больше по вкусу…»

За этим следовала целая страница восторгов и стихотворных цитат. Однако из уважения к памяти автора и из сочувствия к читателю редактор настоящего издания отказался их опубликовать. Дамы и господа того возраста, который не принято уточнять, вероятно, легко могут припомнить то время, когда они сами предавались необузданным восторгам, когда неуемные хвалы чаровнице или чародею неустанно лились с их губ и стекали с кончика их перьев, когда расцветали все цветы и звенели весенние птичьи хоры. Пусть теперь облетели листья, обнажив сухие ветви, разве это мешает нам хранить в памяти пору нашей весны? А что до вас, молодые люди, чей Май (или, может быть, Апрель?) еще не настал, вам нет нужды петь с чужого голоса; поверьте мне, когда для вас придет пора весны, милостивая Природа повелит расцвести всем цветам и исторгнет из вашей переполненной счастьем груди звонкую песню.

Глава LXIX. Невинное создание

В приведенном выше письме Джордж Уорингтон упоминал также о том, что он остался в приятельских отношениях с лордом Каслвудом, и они продолжают встречаться по-родственному, невзирая на манипуляции милорда за карточным столом, жертвой которых некогда пая Гарри. Если Джорджу нужно было франко для отправки письма, или доступ в палату лордов, чтобы послушать дебаты, или приглашение ко двору, кузен всегда готов был ему услужить, всегда оставался приятным и остроумным собеседником и рад был всячески содействовать интересам своего родственника, при условии, что это не нанесет ущерба его собственным.

Теперь он даже пообещал Джорджу сделать все возможное, чтобы выхлопотать для него у влиятельных лиц какое-нибудь место, ибо Джордж день ото дня проявлял все более упорное нежелание возвращаться на родину, к матушке под каблук. И не только сентиментальные соображения удерживали его в Англии. И его занятия правом, и лондонское общество – все это было ему несравненно интереснее и приятнее того, что ждало его на родине. Праздная жизнь плантатора, быть может, и удовлетворила бы его, если бы при этом он мог сохранить свою независимость. Однако в Виргинии он был всего лишь первым и, как ему казалось, наиболее жестоко угнетаемым вассалом своей матери. Ou боялся подумать о том, какая жизнь будет уготована его молодой жене, если он приведет ее в родительский дом. В Англии он будет беден, но свободен; здешнее общество отвечало его духовным запросам, и у него были кое-какие надежды на будущее, на родине же его ждала монотонная рутина домашней жизни, нудная опека, неизбежные споры, пререкания, ревность. И на такое существование обрек бы он и свою молодую жену, если бы решил возвратиться домой.

Не удивительно, что наш молодой виргинец с радостью ухватился за обещание лорда Каслвуда выхлопотать для него местечко. Правда, милорд не слишком-то преуспел в устройстве дел своего родного брата, да и собственное его положение было не из завидных, хотя он и носил звание пэра; но мы всегда верим в то, во что нам хочется верить, и Джордж Уорингтон возлагал большие надежды на протекцию своего родственника. В отличие от Уорингтоновского семейства, лорд Каслвуд вполне милостиво принял известие о помолвке Джорджа с мисс Ламберт; он нанес визит ее родителям, расхвалил им Джорджа, а Джорджу – его избранницу и был так очарователен и мил, что эти добрые люди забыли о ходящей за ним дурной славе и единодушно решили: только очень злые сплетники могли оклеветать такого хорошего человека. Милорд же, со своей стороны, заявил, что в общении с такими людьми всякий становится лучше, и это, разумеется, произошло и с ним. И действительно, в их обществе он был добр, умен, занимателен. Всю свою светскость и коварство он оставлял вместе с плащам в прихожей и снова обретал их, лишь садясь в портшез. Какой светский человек не попадал на своем жизненном пути в такие приюты тишины и покоя, в такие тихие гавани, где он мог укрыться от бурь? Вполне возможно, что лорд Каслвуд и в самом деле становился лучше, пока «ж находился в обществе этих добрых людей, и на этот раз, во всяком случае, слова его была не лицемерны.

И, надо полагать, почтенная чета Ламберт не изменила в худшую сторону своего мнения о милорде после того, как он открыто выразил свое восхищение мисс Тео. Это чувство было вполне искренним, хотя, по его собственному признанию, не слишком глубоким.

– Я не лишусь сна и сердце мое не будет разбито, оттого что мисс Ламберт оказывает предпочтение кому-то другому, – заметил он. – Я лишь о том сожалею, сударыня, что судьбе не было угодно послать мне в юности встречу с таким же прекрасным и добродетельным созданием, как ваша дочь. Это спасло бы меня от многих неосмотрительных поступков, но, увы, невинные, добродетельные молодые женщины не встречались на моем пути, иначе под их влиянием я, несомненно, стал бы лучше, чем я есть.

– Право же, милорд, и теперь еще не поздно! – мягко заметила миссис Ламберт.

Милорд, неверно истолковав ее слова, казалось, слегка опешил.

– И теперь еще не поздно, сударыня? – повторил он.

Миссис Ламберт покраснела.

– Ухаживать за моей дочерью вам, разумеется, уже поздно, милорд, но покаяться никогда не поздно – так учит нас Священное писание. Вспомните о тех, кто был принят в одиннадцатый час, – зачем же терять надежду?

– Боюсь, я знаю свое сердце лучше, чем вы, – меланхолично произнес милорд. – Я свободно изъясняюсь по-французски и по-немецки, а все почему? Да потому, что обучился этим языкам еще в детстве. Тот же, кто приобщился к ним в более позднем возрасте, никогда ими не овладеет. То же самое и с добродетелью: в моем возрасте она уже не прививается. Мне остается только восхищаться ею, наблюдая ее у других. И когда я буду… ну, словом, не там, куда попадают праведники, поднесет ли мне мисс Тео глоток воды? Не хмурьтесь, миссис Ламберт, я знаю, что обречен попасть туда. Кому-то из нас ведь непременно уготована эта участь, и в том числе и кое-кому из нашего семейства. А есть колеблющиеся души, и тут никто не знает наперед – какая чаша весов перетянет. Ну, а есть такие, которым предначертано быть ангелами, и они, как им положено, вознесутся к небесам и будут делать там все, что пожелают.

– О милорд, почему вы не можете быть к ним причислены? Когда у вас впереди есть хотя бы день, хотя бы час, нельзя отчаиваться! – воскликнула растроганная матрона.

– Я знаю, о чем ваши мысли, моя дорогая миссис Ламберт, – более того я читаю в ваших глазах молитву, которую вы возносите к богу, но чему может она помочь? – печально вопросил лорд Каслвуд. – Вы же не знаете всего, моя дорогая. Вы не знаете, что такое светская жизнь, которую мы ведем. Как рано она нас затягивает и какими себялюбцами делает нас сначала Природа, а потом воспитание и необходимость. Судьба правит колесницей нашей жизни, и никто не избежит своей участи. Я знаю, что существует добро, я вижу добродетельных людей, но иду своим путем. Своим? О нет – путем, предначертанным нам судьбой. И она не вовсе лишена сострадания к нам, ибо порой дает нам возможность узнать таких людей, как вы. – И с этими словами милорд берет руку миссис Ламберт, заглядывает ей в глаза и склоняется перед ней в поклоне, исполненном грации и печали. Он не произнес ни единого слова неправды. Большое заблуждение предполагать, что дурные и слабовольные люди не способны на добрые чувства или лишены чувствительности. Но, к сожалению, добрые чувства недолговечны, а слезы – это всего лишь разгул сентиментальности, и не по этой ли причине старым распутникам, как говорят, доставляют особое удовольствие мольбы и слезы их жертв. Но миссис Ламберт едва ли догадывалась о том, какие мысли бродили в голове ее собеседника (да и как бы она могла догадаться?), и потому молилась за него со всем упорством любвеобильной женской натуры. Он гораздо лучше – да, конечно, он гораздо лучше, чем о нем думают. При этом он очень интересный человек. Никогда нельзя терять надежды. Конечно же, конечно, для него еще не все потеряно.

Будущее покажет, кто из них двоих дал более правильную оценку характеру милорда. А пока что, даже если милорд окажется прав, сердце миссис Ламберт растаяло, и ее добрые пожелания и молитвы если и не исцелили душу закоренелого грешника, во всяком случае, не могли принести ему вреда. Добросердечные врачеватели (а какую хорошую женщину не причислишь к их числу?) проявляют заботу о любой заблудшей душе совершенно так же, как доктор о тяжелом, но не безнадежно больном. Когда же здоровье пациента начинает идти на поправку, их интерес к нему скудеет, и они бросаются щупать пульс и прописывать лекарства кому-нибудь другому.

Но пока болезнь еще требовала лечения, доброй миссис Ламберт необходимо было постоянно наблюдать своего больного, и мало-помалу между милордом Каслвудом и семейством Ламберт возникла самая тесная дружба. Не могу поручиться, что кое-какие мирские расчеты не сопутствовали возвышенным устремлениям и планам доброй миссис Ламберт (ведь как знать, в какой Эдем не проникает суетность, минуя сонмы ангелов с огненными мечами?). Сын миссис Ламберт готовился принять духовный сан. Милорд же Каслвуд был немало обеспокоен тем, что беспорядочный образ жизни и еретические разговоры его нынешнего капеллана мистера Сэмпсона могут привести к отрешению его от должности; в этом случае – обмолвился как-то раз милорд – их скромный маленький приход будет к услугам молодого, хорошо воспитанного священника, исповедующего высокие нравственные идеалы и готового удовлетвориться небольшим жалованьем и немногочисленной, но расположенной к нему паствой.

Так установилось знакомство между обеими семьями, и каслвудские дамы уже не раз приезжали засвидетельствовать свое почтение миссис Ламберт. Всегда и неизменно чинные, они были крайне любезны и с родителями и с дочерьми. Карточные вечера леди Каслвуд были гостеприимно открыты для миссис Ламберт и ее семейства. Конечно, будет игра, все на свете теперь играют – и его величество, и епископы, и все пэры и их супруги, – ну, словом, вся Англия. Разумеется, кто не хочет, пусть не играет, однако как можно осуждать игру, когда самые почтенные, и даже августейшие, особы ежедневно предаются этому занятию! И миссис Ламберт не раз появлялась на раутах миледи и осталась очень довольна оказанным ей приемом и польщена комплиментами, выпавшими на долю ее дочек.

В приведенном выше письме уже упоминалось об одной прибывшей в Англию американской семье голландского происхождения, которую госпожа Эсмонд, соседка по имению, весьма горячо рекомендовала своим проживавшим в Европе сыновьям. Кое-какие соображения на тот счет госпожа Эсмонд высказала в письме столь откровенно, что миссис Ламберт, дама весьма опытная в делах сватовства, не могла не понять их. Однако Джордж бил уже помолвлен, а Гарри – предмет обожания бедняжки Этти – отбыл, как известно, на войну, что, скажем кстати, не слишком огорчало миссис Ламберт. В шутливом тоне она заявила Джорджу, что ему следовало бы выполнить повеление его маменьки разорвать помолвку с Тео и приударить за мисс Лидией, которая в десять… да какой там в десять – в сто раз богаче ее бедной девочки и к тому же гораздо красивее.

– Ну, что ж, – сказал Джордж, – не спорю: она и красивее, и богаче, и, быть может, даже умнее (все эти оценки, надо сказать, не слишком пришлись по вкусу миссис Ламберт), хорошо, пусть так. А вот мистер Джонсон гораздо умнее меня. А… кого бы взять к примеру?.. А мистер Хэган, актер, и выше меня ростом, и красивее. А сэр Джеймс Лоутер гораздо меня богаче. Так не считаете же вы, сударыня, что я должен ревновать мисс Тео ко всем трем этим господам или опасаться, что она бросит меня ради одного из них? Так почему бы мне не признать, что мисс Лидия и красивее, и богаче, и умнее, и обаятельнее, и даже, если вы очень настаиваете, лучше воспитана, и, наконец, просто сущий ангел, если вам так хочется? Разве это испугает Тео? Ведь нет же, скажите, дитя мое?

– Нет, Джордж, – отвечала Тео, и взгляд ее был так честен и прям, что всякая ревность была бы посрамлена и всякое подозрение убито. И если после этого разговора мамаша пользуется случаем, чтобы на минуточку удалиться из комнаты – то ли за наперстком, то ли за ножницами, то ли за носовым платком, который она забыла в прихожей, то ли чтоб достать луну с неба, – если, повторяю, миссис Ламберт покидает комнату под тем или иным предлогом, благовидным или нелепым, мне совсем не кажется удивительным, что по прошествии нескольких минут она, возвратясь, находит Джорджа в непосредственной близости от Тео, чьи щеки пылают, а рука едва успевает выскользнуть из руки Джорджа. Однако это вовсе не значит, что я имею хоть малейшее представление о том, чем они занимались в ее отсутствие. А вы, сударыня? Можете ли вы припомнить, что происходило, когда за вами ухаживал мистер Грэнди? Вас же в конце концов не было в той комнате, где молодые люди оставались наедине? Так неужто вы собираетесь кричать «ай-ай-яй!» и «какой позор!»? Если так, то: «ай-яй-яй», «какой позор!», миссис Грэнди!

Итак, поскольку Гарри отсутствует, Тео и Джордж накрепко помолвлены и привести в исполнение начертанный госпожой Эсмонд план не представляется возможным, почему бы миссис Ламберт не начать строить свои собственные планы, и если на жизненном пути Джека Ламберта, только что вернувшегося из Оксфорда, появилась богатая, красивая и очаровательная малютка, почему бы ему не посвататься к ней? Так рассуждает маменька, которой всегда хочется кого-то женить или кого-то выдать замуж; она шепчет об этом на ушко генералу Ламберту и в ответ, как обычно, получает за все свои старания «гусыню». В конце концов, заявляет миссис Ламберт, красота и богатство – не такой уж недостаток, а госпожа Эсмонд к тому же выразила желание, чтобы вновь прибывшей семье было оказано гостеприимство, и никто не виноват, что Гарри отправился в Канаду. Может быть, генерал хочет, чтобы он вернулся в Англию, бросил армию, погубил свою репутацию, женился на этой американке и разбил сердце бедной Этти? Может быть, папенька именно этого и добивается? Но не станем перечислять всех доводов, пущенных в ход миссис Ламберт, и не позволим себе неделикатных намеков в том смысле, что мистер Ламберт был по-своему прав, сравнив свою добросердечную супругу с глупой, неуклюжей птицей, которую из года в год в Михайлов день закалывают к праздничному столу.

В то отдаленное от нас время между придворными кругами и торговым людом пролегала весьма ощутимая пропасть, и первое время после своего прибытия в Лондон мистер Ван ден Босх едва ли имел возможность общаться с кем-либо, кроме представителей деловых кругов. Он поселился в Сити, неподалеку от своего агента. Когда его хорошенькая внучка приезжала из школы домой на праздник, он возил ее на прогулку в Излингтон или Хайгет, а случалось – и на Артиллерийский плац в Банхилл-Филдс. Они посещали баптистскую молельню в Финсбери-Филдс и раза два, украдкой от всех, ходили поглядеть мистера Гарржка или этого забавного негодника – мистера Фута в «Литл тиэтр». Получить приглашение на прием к лорд-мэру господин Ван ден Босх полагал для себя большой честью, а потанцевать с молодым галантерейщиком в Хемстедском собрании было немалым удовольствием для его внучки. Когда Джордж впервые нанес визит друзьям своей матушки, он обнаружил, что ваш старый знакомый мистер Дрейпер из Темпла – весьма усердно волочится за малюткой, причем сей законовед, будучи сам женат, тут же посоветовал мистеру Уорингтону глядеть в оба, так как капитал этой молодой особы под семью замками – не подберешься. Некий молодой квакер по имени мистер Дрэпшоу, доводившийся племянником мистеру Трейлу, бристольскому агенту госпожи Эсмонд, также не отходил ни на шаг от этой девицы и при появлении мистера Уорингтона преисполнился самых черных подозрений и тревоги. Желая оказать любезность соседям своей матушки, мистер Уорингтон устроил в их честь прием, где они, само собой разумеется, были тут же представлены его друзьям из Сохо, и все семейство вынуждено было признать, что малютка Лидия – настоящая красотка. У этой маленькой смуглянки ножка нимфы, а ее плечам, шее и сверкающим очам могла бы позавидовать сама охотница Диана.

С берегов своей родины она вывезла чуть тягучий говор, которому я, moi, qui vous parle [456] , слышал в Лондоне сотню грубых подражаний и столько же смешных попыток его скрыть и который, на мой взгляд (если им не злоупотреблять), звучит очаровательно в устах очаровательной женщины. Да и кто, скажите на милость, осмелится его осудить? Уж не вы ли, дорогая мисс Уиттингтон, обреченная судьбой на косноязычие? Или вы, прелестная мисс Николь Джарви, с вашей северной картавостью? Или, может быть, вы, прекрасная мисс Молони, с вашей ирландской гнусавостью? Любая погрешность произношения прелестна, если мы слышим ее из прелестных уст. Кто возьмется установить единый для всех образец, и какая эмблема будет ему соответствовать: роза, или чертополох, или трилистник, или звезды и полосы? Ну, а если говорить о произношении мисс Лидии, то в нем, я уверен, не было ничего ужасного даже в тот день, когда ее нога впервые ступила на берег нашего просвещенного острова, иначе мистер Уорингтон, известный своим тонким вкусом, безусловно, не одобрил бы ее речи и нам пришлось бы сделать заключение, что начальница Кенсингтонского пансиона не выполнила своего долга по отношению к этой воспитаннице.

По прошествии шести месяцев, в продолжение которых мисс Лидия, по расчетам своего деда, должна была усовершенствоваться во всех познаниях, какими располагал Кенсингтонский пансион, она весьма охотно возвратилась домой и заняла свое место в свете. На первых порах круг ее светских знакомств был довольно ограничен, но малютка обладала характером весьма решительным и твердо положила собственными силами расширить круг своих светских знакомств, дедушка же покорно следовал за ней, куда бы она его ни повлекла. Сам он не получал поблажек в юные годы, говорил старик, и не находит, чтобы эти суровые запреты принесли ему много добра. Потом он был столь же суров к своему сыну, и из этого тоже ничего путного не вышло. Так пусть же теперь малютка Лидия ведет самую что ни на есть приятную жизнь. Не кажется ли мистеру Джорджу, что он прав? В Виргинии поговаривали, справедливо ли, нет ли, это ему неведомо, – что оба молодых джентльмена из Каслвуда были бы намного счастливее, если бы госпожа Эсмонд давала им побольше воли. Джордж не стал опровергать этого распространенного мнения и не помышлял о том, чтобы оказывать влияние на доброго старика и заставлять его менять свои планы в отношении внучки. И разве могла семья Ламберт не встретить с распростертыми объятиями этого доброго человека, друга госпожи Эсмонд, столь нежного и снисходительного к своей внучке, которой он заменил отца?

Когда мисс Лидия возвратилась из пансиона, дедушка переселился с Монумент-Ярд в богатый особняк в Блумсбери, куда поначалу зачастили все их друзья из Сити: торговцы с Вирджиниа-Уок, почтенные коммерсанты, с которыми старый купец вел дела, их жены, дочери и сыновья, отдававшие дань восхищения мисс Лидии. Было бы слишком утомительно пересказывать, как они все исчезли с горизонта один за другим – как прекратились пирушки в Белсайз, поездки в Хайгет, пикники по субботам на даче у мистера Хиггса в Хайбери и танцы в доме мистера Лутестринга в Хэкни. Даже воскресные обычаи претерпели изменение: мистер Ван ден Босх покинул Вифлеемскую часовню на Банхилл-роу и – страшно подумать! – снял постоянную скамью в церкви на Куин-сквер.

Да, в церкви на Куин-сквер, а мистер Джордж Уорингтон живет совсем рядом, по соседству, – на Саутгемптон-роу. Теперь уже нетрудно было догадаться, на кого мисс Лидия расставляла свои сети, и мистер Дрейпер, прежде неустанно расточавший похвалы и ей, и ее дедушке, теперь почел своим долгом предостеречь мистера Джорджа и сообщил ему о мистере Ван ден Босхе новые и весьма отличные от прежних сведения. Мистер Ван ден Босх, столь кичившийся своими голландскими предками, родился в Олбани и происходит от совершенно неизвестных родителей. Деньги он нажил, спекулируя земельными участками, а по другим слухам – каперством (что не так уж сильно отличается от пиратства) и работорговлей. Его сын женился (если это можно назвать женитьбой) на ссыльной преступнице, после чего отец лишил его наследства, и он пустился во все тяжкие и умер по какой-то счастливой случайности на собственной постели.

– Мистер Дрейпер пересказал вам все дурные слухи, которые обо мне ходят, – сказал добродушный старый джентльмен Джорджу. – Конечно, все мы грешники, и, конечно, про каждого из нас можно рассказать кое-что дурное, а заодно и много такого, чего не было. Он сказал вам, что мы с сыном не поладили и он был несчастлив? Я и сам вам об этом говорил. Он рассказывал вам скверные сплетни о моей семье? Однако она так пришлась ему по вкусу, что он даже хотел женить своего брата на моей Лидии. Храни ее господь! Многие уже просили у меня ее руки. Вы, молодой человек, именно тот, кого я бы избрал для нее, и вы нравитесь мне ничуть не меньше оттого, что предпочли ей другую, хотя что находите вы в вашей мисс, особенно по сравнению с моей Лидией, я, простите меня великодушно, в толк не возьму.

– О вкусах не спорят, сэр, – как нельзя более высокомерно отвечал мистер Джордж.

– Конечно, сэр, такое случается на каждом шагу, – каприз природы. Когда я держал лавку в Олбани, там был один такой важный господин из самого что ни на есть высшего общества, и он мог бы жениться на моей покойной дочери, которая в ту пору была еще жива, и получить за ней немалую толику денежек, и тогда, понимаете ли, мисс Лидия осталась бы без гроша, потому как я уже поссорился с ее отцом. Так вот вместо моей красавицы Беллы этот господин взял себе в жены этакое простенькое невзрачное создание, ничуть не красивее, чем ваша мисс, и без всякого приданого. Ну, не дурак ли, не в обиду вам будь сказано, мистер Джордж?

– Ничего, можете не извиняться, – сказал Джордж со смехом. – Вероятно, этот господин был уже связан словом с другой девицей, с которой он познакомился раньше, а потому и остался нечувствителен к чарам вашей дочери.

– Да, должно быть, когда молодой человек дает слово совершить какую-нибудь глупость, он так уж и держит его, как дурак, прошу прощенья, сэр. Ах ты, господи, боже мой, о чем это я толкую, – ведь все это было двадцать лет назад. Я и тогда имел кое-что про черный день, но небесам было угодно, чтобы моя лавка процветала, и теперь я богаче втрое. Спросите моих агентов, сколько они дадут в Нью-Йорке за вексель Джозефа Ван ден Босха на сорок тысяч фунтов с уплатой через шесть месяцев, а то и по предъявлении? Ручаюсь, они учтут мой вексель.

– Счастлив тот, кому этот вексель достанется, сэр! – отвешивая поклон, сказал Джордж, которого немало позабавила откровенность старика.

– Боже милостивый, какие же вы, молодые люди, корыстолюбцы! воскликнул тот простодушно. – Все нынче только и думают что о деньгах! Счастлив тот, кому достанется девушка, вот что я вам скажу, – разве тут речь о деньгах, когда вместе с ними кто-то получит такое прелестное юное создание, хотя, может, мне, ее глупому старому деду, и не пристало это говорить. Это мы о тебе толкуем, Лидди, крошка, поди сюда, поцелуй меня, мое сокровище! Да, мы тут о тебе толковали, и мистер Джордж сказал, что он не возьмет тебя в жены, даже со всеми деньгами, какие твой бедный старый дедушка может за тобой дать.

– Нет, сэр, не возьму, – сказал Джордж.

– Ну, что ж, может, вы и правильно делаете, что отказываетесь, только я ведь еще не все сказал, вот дело-то какое. Когда богу будет угодно прибрать меня к себе, мое сокровище получит куда больше, чем эта безделица, о которой я упоминал. Когда бедный старый дедушка сойдет в могилу, маленькая Лидия станет тогда большой богачкой, большой богачкой. Только она пока еще не хочет, чтобы я от нее уходил, верно, Лидди?

– Милый, дорогой дедушка, как можно! – воскликнула Лидия.

– Этот молодой человек не хочет посвататься к тебе. («Премного вам обязана, сэр», – читает Джордж в лукавом взгляде карих глаз.) Но он, по крайней мере, честен, чего не про каждого скажешь в этом грешном городе Лондоне. Господи ты боже мой, до чего же это алчный народ! Вы знаете, все они там, на Монумент-Ярд, охотились за моим Сокровищем из-за ее денег. И Том Лутестринг, и мистер Дрейпер, ваш замечательный адвокат, и даже мистер Таббс, проповедник из нашей часовни. Все они слетались, как мухи на мед, и увивались вокруг нее. Вот почему мы решили убраться из тех кварталов подальше от наших братьев-торговцев.

– Надо же как-то было спастись от мух! – воскликнула мисс Лидия, тряхнув головкой.

– Да, подальше от наших братьев-торговцев, – продолжал старик. – Ведь кто я такой, чтобы лезть в дружбу ко всяким там важным да знатным господам? Ваш высший свет меня не манит, мистер Джордж, стишки и пьесы, не в обиду вам будь сказано, никак не интересуют. Да я бы ни в жизнь не пошел в театр, кабы не эта озорница.

– О сэр, это было так чудесно! Я так плакала! Правда, я ведь очень плакала, дедушка?

– Плакала? Почему, моя радость?

– Ну над этим… над пьесой мистера Уорингтона, дедушка.

– Ты плакала, деточка? Да, может быть, может быть! В этот день привезли почту, и мне пришли письма. Мой корабль «Красотка Лидди» только что пришел в Фальмут, и капитан Джойс сообщил о том, как ему посчастливилось спастись от французского капера, и я был так рад его избавлению, что ни о чем другом и думать не мог. Мне ведь иначе грозило потерять порядочную сумму денег; понимаете, Джордж, теперь, из-за этой войны, за страховку так безбожно дерут, что иной раз предпочтешь лучше пойти на риск, чем выплатить… Словом, признаться, я не очень-то слушал пьесу, сэр, и пошел в театр, просто чтобы угодить этой малютке.

– И ты очень, очень угодил мне, милый дедушка! – воскликнула внучка.

– Ну и слава богу! Я ведь только этого и хотел. Что еще нужно человеку здесь, на земле, кроме как порадовать своих детей, – верно, мистер Джордж? А особенно такому, как я, у кого была не очень-то счастливая молодость и кто по сей день раскаивается, что был слишком суров с отцом этой девчушки.

– О, дедушка! – восклицает девчушка и ластится к деду.

– Да, да, я был слишком суров к нему, моя дорогая, вот почему я теперь так балую свою крошку Лидди!

Крошка Лидди и дедушка снова обмениваются поцелуями. Малютка обвивает своими прелестными гладкими ручками морщинистую шею старика, прижимает пунцовые губки к его увядшей щеке, подняв вокруг головы почтенного старца целое облако пудры, выбитой из его парика, и одновременно косится на мистера Джорджа, как бы говоря: «Что, сэр, разве вам бы не хотелось, чтобы я так приголубила и вас?»

Исповедуясь, исповедуемся ли мы до конца? Джордж, несомненно, рассказал о своем посещении Лидии и ее деда и о том, как похвалялся старик богатством внучки. И все же я сомневаюсь, что он рассказал все, как есть, иначе едва ли Тео проявила бы такое расположение к Лидии, когда эти молодые особы познакомились, едва ли слушала бы ее с таким интересом и находила такой забавной.

Встречи эти стали повторяться и особенно участились после того, как мистер Ван ден Босх обосновался в Блумсбери. Сам он большую часть дня проводил в Сити, занимаясь делами и посещая биржу. В его отсутствие Лидия распоряжалась в доме, принимала гостей на правах хозяйки или каталась по городу в красивой карете, которую по ее настоянию нанял дедушка, хотя сам ею почти никогда не пользовался. А крошка Лидия так быстро освоилась с этим экипажем, словно ездила в каретах всю жизнь. Она рассылала слуг с поручениями во все концы города, а сама разъезжала по галантерейным и ювелирным магазинам, с величественным видом наносила визиты знакомым или возила их с собой на прогулку. Тео и Этти с удовольствием проводили с ней время, однако неизвестно, так ли уж довольна была бы старшая сестра, знай она о проделках мисс Лидии. Не то чтобы Тео была ревнива по натуре – отнюдь нет, но бывают случаи, когда благородная дама имеет право немножко приревновать, и я готов утверждать это даже вопреки мнению моих благосклонных читательниц.

Надо полагать, что мисс Лидия позволяла себе так откровенно расточать хвалы мистеру Джорджу только потому, что ей было известно о его помолвке. Стоило им остаться вдвоем, – а такое счастливое стечение обстоятельств случалось в доме мистера Ван ден Босха весьма часто, ибо, как мы сказали, он постоянно отлучался куда-нибудь по делам, – и можно было только восхищаться тем, как безыскусно эта милая крошка проявляла интерес к мистеру Джорджу, засыпая его бесчисленными простодушными вопросами о нем самом, о его гениальном творении, о его жизни на родине и в Лондоне, о его предстоящей женитьбе и так далее, и тому подобное.

– Я так рада, что вы женитесь, так рада! – повторяла она, испуская при этом самый жалобный вздох. – Ведь теперь я могу говорить с вами откровенно, совершенно откровенно, как с братом, и не думать все время об этих ужасных приличиях, которыми они замучили меня в пансионе. Я рада, что могу говорить с вами откровенно, и если вы мне нравитесь, могу вам об этом сказать, – ведь правда, могу, мистер Джордж?

– Я даже прошу вас, скажите, – с улыбкой отвечал Джордж, отвешивая поклон. – Такие слова приятно слышать каждому мужчине, а тем паче, когда их произносят такие прелестные губки.

– Будто уж вы успели разглядеть мои губки! – с кокетливой ужимкой говорит Лидия и устремляет на Джорджа невинный взгляд.

– Да, в самом деле! – говорит Джордж. – Может, мне следует разглядеть их получше?

– Во всяком случае, они никогда не произносят ничего, кроме правды! заявляет Лидия. – И кое-кому это не по вкусу. А у меня что на уме, то и на языке. Я ведь выросла в деревне, подхожу ко всем с открытым сердцем, у меня все просто, все начистоту, не то что у ваших англичанок, – они там, в этих ваших пансионах, учатся невесть чему, а потом еще просвещаются и у мужчин.

– О да, наши девушки – ужасные лицемерки! – говорит Джордж.

– Вы подумали о сестрах Ламберт? Право же, я совсем не их имела в виду, хотя, конечно, могла бы вспомнить и про них. Они были в пансионе, они выезжают в свет, и поэтому мне их очень, очень жаль, ведь ничему хорошему они там не научатся. Ну вот, я вам все сказала, а теперь вы, конечно, пойдете и расскажете это мисс Тео, не так ли, сэр?

– Что же я расскажу ей – что она ничему хорошему не могла ни от кого научиться? Но она не общается почти ни с кем из мужчин, за исключением отца, брата и меня. Так кто же из нас троих должен был повлиять на нее особенно дурно? Как вы полагаете?

– О, конечно, не вы! Хотя я понимаю, что находиться в вашем обществе весьма опасно! – говорит девица и испускает тяжелый вздох.

– Неужто так опасно? Я же не кусаюсь! – смеясь, говорит Джордж.

– Кто же говорит, что вы кусаетесь? Есть, наверно, вещи и пострашнее, тихо роняет девушка. – Вы же очень остроумны, разве нет? Да, да, и вы очень умный, и большой насмешник, и всегда над всеми подшучиваете, верно? И речи ваши так лукавы. И если вы будете так на меня смотреться просто не знаю, что я могу натворить. А ваш брат, которого мне в мужья прочат, похож на вас? Он такой же умный а такой же острый на язык, как вы? Я слышала, что он на вас похож! Но, верно, не умеет так вкрасться в душу. Эх! Хорошо, что вы уже помолвлены, мистер Джордж, вот что я вам скажу. А как вы думаете, может, вы и не предпочли бы мне мисс Тео, если бы увидели меня раньше?

– Моя дорогая, говорят, что браки заключаются на небесах. Будем надеяться, что и о моем позаботились там же, – сказал Джордж.

– Верно, такого еще никогда не бывала на свете – чтобы мужчина имел двух нареченных зараз? – простодушно спрашивает наивная крошка. – А по-моему, жаль, что так не бывает. Ах, ну что за глупости я болтаю! Я как та маленькая девочка, которая плакала, потому что ей не могли достать месяц с неба. И я вот тоже не могу получить свой месяц – он слишком высоко на небе… слишком высоко и слишком ярко светит. Никогда мне до него не дотянуться. Нет, вы только послушайте, какое я глупое, капризное, избалованное создание! Но кое-что вы все-таки должны мне пообещать… и должны дать мне в этом честное слово, слышите, мистер Джордж?

– Что же именно?

– Что вы ничего не скажете мисс Тео, не то она возненавидят меня.

– Почему она должна вас возненавидеть?

– Потому что я ненавижу ее и желаю ей смерти! – не выдерживает девица, и глаза ее, такие нежные и печальные мгновение назад, гневно сверкают, жаркий румянец вспыхивает на щеках. – Стыд какой! – произносит она, помолчав. – Надо же быть такой дурочкой – не уметь таиться! Я же дитя лесов, я выросла там, где солнце жаркое, – не то что в этой вашей стране туманов. И я не такая, как ваши холодные английские мисс, которые без маменькиного разрешения слова не скажут, шагу не ступят и сердцу воли не дадут. Конечно, я дурочка, – зачем я говорю вам все это! Я же знаю, вы пойдете и расскажете мисс Ламберт. Ну и ладно, ступайте рассказывайте!

Но, как мы уже говорили, Джордж не все рассказал мисс Ламберт. Есть вещи, которые мы не должны поверять даже нашим возлюбленным. И, быть может, Джордж не вполне признавался даже самому себе в том, каков был истинный смысл излияний этой крошки, а уж если и признавался, то, во всяком случае, не подавал виду – разве что при встречах всегда был необычайно внимателен и нежен с мисс Лидией, а потом вспоминал о ней с большой теплотой и не без удовольствия. И в самом деле, как можно, чтобы мужчина не испытал благодарности за такое безыскусное проявление чувств и жар юного сердца и не отвечал на них маленькими любезностями?

Позвольте, что же это за сплетня доходит тем временем до слуха наших друзей? Говорят, молодой мистер Лутестринг и молодой мистер Дрэпшоу, квакер, набросились друг на друга с кулаками в одной из городских таверн, не поладив из-за этой молодой особы? Говорят, они выпивали вместе, повздорили и подрались. И почему мистер Дрейпер, который сперва так превозносил мисс Лидию, теперь так дурно отзывается о ее дедушке?

– Я подозреваю, – сказала госпожа Бернштейн, – что он задумал посватать эту девицу кому-нибудь из своих родственников или клиентов, и теперь распускает эти сплетни, чтобы отпугнуть других поклонников. Она держалась вполне прилично, когда была у меня со своим дедушкой, и, признаться, сэр, я очень сожалею, что вы отдаете предпочтение той краснощекой деревенской девчонке без гроша за душой перед этим очаровательным, непосредственным и бесхитростным созданием с большим, как я слышала, приданым.

– О, так она была у вас, тетушка? – удивился Джордж.

– Конечно, была, – сухо отвечала тетушка. – И если бы твой братец не был столь же глуп, как ты, и не влюбился во вторую ламбертовскую девицу…

– Нет, нет, сударыня, могу, мне кажется, заверить вас, что этого пока не произошло, – отвечал Джордж.

– В таком случае, почему бы ему по возвращении из Канады не приглядеться поближе к этой крошке, не жениться на ней и не обосноваться рядышком с вами в Виргинии, как того хочет ваша маменька? Хотя, если уж говорить начистоту, то мы, Эсмонды, редко беспокоимся о том, чего хотят наши маменьки. Крошка должна получить большое наследство. Зачем давать этим деньгам уплыть куда-то на сторону?

Джордж понял, что мистер Ван ден Босх и его внучка были довольйо частыми посетителями дома госпожи де Бернштейн. Во время одной из своих излюбленных прогулок в Кенсингтон-Гарденс в обществе своей излюбленной спутницы Джордж видел, как экипаж мистера Ван ден Босха завернул на Кенсингтон-сквер. Значит, американцы отправились нанести визит леди Каслвуд? Наведя справки, Джордж узнал, что они уже не раз наведывались к ее милости. Быть может, Джорджу могло показаться несколько странным, что они ни словом не обмолвились об этих визитах, однако, мало интересуясь чужими делами, никогда не занимаясь интригами и не действуя тайком, он не спешил заподозрить в этом и других. Что ему за дело, как часто Кенсингтон принимает у себя Блумсбери или Блумсбери ездит на поклон к Кенсингтону?

А между тем в обоих вышеупомянутых домах происходило многое, о чем наш виргинец и понятия не имел. В самом деле, разве не происходит у нас под самым носом многое такое, чего мы не замечаем? Разве не становимся мы каждодневно свидетелями житейских трагедий и комедий, не постигая, однако, того величественного и смешного, что заключено в них? И, возможно, Джордж, возвращаясь докой, думал: «Я, кажется, оставил след в сердце этого юного создания. Она почти призналась мне в этом. Бедная, бесхитростная девчушка! Интересно, что она нашла во мне, чем я сумел ее привлечь?» Мог ли Джордж сердиться на нее за то, что она так неудачно отдала предпочтение именно ему? Да и какой мужчина когда-либо сердился по такой причине? Впрочем, Джордж, вероятно, был бы уже не так доволен, знай он все – знай он, что является лишь одним из действующих лиц этой комедии, а отнюдь не главным ее героем, что он – Розенкранц и Гильдепстерн, а роль Гамлета исполняет кто-то другой. Как часто наше мелкое тщеславие получает такие щелчки и подвергается целебному уничижению! Не случалось ли вам возликовать оттого, что взор Люсинды с особой нежностью покоится на пас, и почти тут же приметить, что она самым убийственным образом строит глазки вашему соседу? Не случалось ли вам за обеденным столом обмениваться сладчайшими признаниями с Лалагой (о, этот упоительный шепот под звон бокалов и гул голосов!), а потом подслушать, как она шепчет те же сладостные слова старому Сурдусу в гостиной? Солнце сияет для всех, и для всех благоухают цветы, и трели соловья и Лалаги звучат для всех ушей, а не только для твоих, мой длинноухий брат!

Глава LXX, в которой видная роль отводится Купидону

Теперь, прежде чем будет продолжен рассказ о мисс Лидии и ее проделках, долг повелевает нам дать объяснение некой фразе из письма Джорджа Уорингтона его брату – фразе, в которой упоминается леди Мария Эсмонд и которая кое-кому из наших простодушных читателей, вероятно, все еще кажется загадочной. Да и в самом деле, как могут подобные догадки прийти в голову благонамеренному читателю? Могут ли добронравные, неискушенные молодые люди предположить, что женщина благородного происхождения, весьма древнего рода, обогащенная жизненным опытом и без памяти влюбленная всего несколько месяцев назад, может настолько забыть себя (о, я краснею до кончиков пальцев, когда пишу эти строки!), чтобы не только полюбить человека безродного, к тому же много моложе ее годами, но и выйти за него замуж перед лицом всего света? Впрочем, правильнее будет сказать не перед лицом, а за его спиной, ибо пастор Сэмпсон тайно связал эту пару нерасторжимыми узами в своей часовне в Мэйфэре.

Но помедлите и задумайтесь, прежде чем осудить ее бесповоротно. Если леди Мария была безрассудно увлечена своим молодым кузеном, а потом поборола эту слабость, дает ли это нам основание считать, что она не имела права полюбить кого-то другого? Почему только мужчинам дозволено искать новых утех, а женщины должны подвергаться осуждению, если они время от времени позволяют себе немного утешиться? Ни одна обличительная речь не кажется нам более грубой, вульгарной и философски несовершенной, чем, к примеру сказать, речь Гамлета, обращенная к матери по поводу ее второго брака. Ведь суть-то, по-видимому, заключалась в чем? Да в том, что этой нежной повилике необходимо было вокруг кого-нибудь обвиться, а поскольку старого короля уже убрали с дороги, она обвилась вокруг Клавдия. Да что там, мы знаем женщин, у которых эта потребность прилепиться к кому-нибудь столь сильна, что они обвиваются разом вокруг двух мужчин, и кто сказал, черт побери, что за поминками не может последовать свадебного пира? Если вчера вы возблагодарили бога за хороший обед, значит ли это, что сегодня вы уже не можете почувствовать голод? Если у вас от природы отменный аппетит и вы с удовольствием поглощаете сегодня свой ужин, то ведь это говорит лишь о том, что завтра часов в восемь вечера вы, по всей вероятности, захотите пообедать. Что до меня, то когда Кокетисса или Флиртилла были ко мне благосклонны (надеюсь, любезный читатель понимает, что здесь идет речь о неких особах самой что ни на есть ослепительной красоты и самого что ни на есть высокого происхождения), я всегда держал в уме, что придет время, и их благосклонностью будет пользоваться кто-нибудь другой. Нас сервируют a la Russe [457] и заглатывают одного за другим, как в пещере Полифема. Как говорится, hodie mihi, cras tibi [458] . Есть и такие антропофаги, которые пожирают нас дюжинами – и старых, и молодых, и нежных, и жестких, и жирных, и костлявых, и красивых, и безобразных: пощады нет никому, и один за другим мы по воле судьбы исчезаем в их всеядной пасти. Поглядите на леди Каннибул! Все мы помним, как в прошедшем году она разделалась с бедным Томом Соплякусом! Как она вцепилась в него, насытилась им, обглодала его косточки и выплюнула. А теперь она заманила в свое логово Неда Профануса. Зачарованный и дрожащий, он распростерт перед ее величественным взором. Взгляните на это несчастное трепещущее создание, как он беспомощен перед этими дивными очами! Она подкрадывается к нему все ближе и ближе; он тянется к ней все сильнее и сильнее. Сейчас мы услышим жалобный визг, мольбу о пощаде, и ах!.. он исчезнет! Увы! Мне жаль его. К примеру сказать, мне известно, что Мария Эсмонд не раз и не два теряла свое сердце, прежде чем его подобрал Гарри Уорингтон, но мне почему-то думалось, что Гарри навсегда останется его обладателем, что, сокрушаясь над своей незадачливой судьбой и распавшейся связью времен… я хотел сказать – возрастов, Мария сохранит до конца свою любовь и взлелеет ее в благонравном безбрачии. Если в припадке старческого слабоумия я вздумаю завтра влюбиться, то, как и прежде, буду думать, что мне принадлежит неотъемлемое право собственности на сердце моей чаровницы и что я – не просто кратковременный жилец видавших виды меблированных номеров, где расшатанные кушетки хранят следы грязных сапог последнего квартиранта, а винные бокалы – отпечатки многих губ. О, моя бесценная нимфа! Ты была прекрасна и любима! Допустим, у меня было мимолетное увлечение Гликерой (ее кожа и вправду ослепительна, как чистейший паросский мрамор!), допустим, ты была неравнодушна к Телефусу с его дурацкими отложными воротничками и нелепой длинной шеей. Все эти маленькие безрассудства забыты теперь, не так ли? Мы любим друг друга до могилы, разве нет? Да, да, до могилы, и пускай себе Гликера отправляется на воды в Бат, а Телефус со своей cervicem roseam [459] хоть на виселицу, n\'est-ce pas? [460]

О нет, мы не ищем перемен, моя дорогая. Как бы ни летело время, как бы ни ползли вперед стрелки часов, какие бы ни дули над нами ветра, угли в нашем очаге, которые сейчас горят так ярко, никогда не подернутся золой. В былое время мы позволяли себе слегка порезвиться, и, право же, о твоем увлечении Телефусом (не хмурься так, мое сокровище, ведь от этого морщинки у тебя на лбу залегают еще глубже), – право же, повторяю, о твоем увлечении Телефусом злословил весь город, а что до Гликеры, – то она преподло поступила со мной. Но теперь, когда мы понимаем друг друга, наши сердца соединены навеки, и плевать мы хотели на сэра Крессуэлла-Крессуэлла и на его напудренный парик. Но другое дело – леди Мария, жившая в прошлом веке, – у нее был неуравновешенный нрав. Ты, моя голубка, знаешь свет, и тебе понятно, что в жизни этой дамы было немало такого, что не следует выставлять на всеобщее обозрение, ибо это не слишком назидательно. Тебе известно (я не хочу сказать, мое сокровище, что тебе это известно по собственному опыту, но ты могла слышать, о чем толкуют люди, о чем толкует твоя маменька), – итак, тебе известно, что старая кокетка, излечившись от страсти к одному предмету, не угомонится, пока не найдет себе другого, что любовная игра – то же пьянство, и когда все вино выпито, ты… нет, не ты, не ты, я хотел сказать – Гликера… Ну, словом, Гликера, раз пристрастившись к бутылке, когда вино будет выпито, ухватится за джин. Короче говоря, если Мария Эсмонд нашла преемника Гарри Уорингтону и отдала империю своего сердца во власть новому султану, почему в конце концов это должно быть такой неожиданностью для нас? Ведь империя эта, подобно Нидерландам, привыкла переходить из рук в руки и всегда готова к иноземному вторжению.

На сей раз завоевателем сердца Марии оказался не кто иной, как мистер Кьоухэган, или Хэган, молодой актер, исполнитель роли короля в трагедии Джорджа. Его голос звучал так проникновенно, его жесты были так благородны, его глаза так сверкали и он был так прекрасен и своих позолоченных кожаных доспехах и огромном завитом парике, когда произносил блистательные строки нашего поэта, что сердце леди Марии устремилось к нему, как сердце Ариадны к Бахусу, после того как ее интрижка с Тезеем пришла к концу. Молодой ирландец был глубоко тронут и очень горд благосклонностью этой знатной дамы. Возможно, он предпочел бы назвать своей женой особу более нежного возраста, но более нежное сердце ему трудно было бы сыскать. Леди Мария воистину прилепилась к нему душой и телом, и когда они были вынуждены обнародовать свой брак и разъяренные родственники отреклись от нее, она переселилась к нему, в его скромное жилище в Вестминстере.

Генерал Ламберт, вернувшись домой из своего департамента в Уайтхолле, сообщил эту новость своим домашним, чем очень их всех позабавил. В те простодушные времена никто не чурался хорошей шутки, если даже она чуточку выходила за рамки приличия, и светская дама от души смеялась над веселыми страницами Фильдинга и плакала над письмом Клариссы, тогда как вас, миледи, то и другое повергло бы в ужас. Но наш жизнерадостный генерал позволил себе немало крепких шуточек по поводу этого брака, и той роли, которую сыграл в нем Джордж, и ревности Гарри, когда он будет об этом браке оповещен. Кузен Хэган, по совести, должен был бы попросить Джорджа быть шафером, а своего первенца назвать Карпезаном или Сибиллой, в честь великой Трагедии, говорил генерал и добавлял еще многое в том же духе. Нанять карету им, верно, будет не по карману, но они могут взять колесницу и картонных драконов из театрального реквизита мистера Рича, а у макбетовских ведьм попросить напрокат котел, чтобы окрестить в нем новорожденного, ну а восприемниками должны быть, конечно, Гарри и шут.

– А почему, собственно, не выйти ей замуж, если она его любит? спросила Этти. – И почему он не должен любить ее, даже если она чуточку старовата? Маменька ведь тоже чуточку старовата, но вы же любите ее от этого но меньше. Вы говорили, сэр, что были очень бедны, когда женились на маменьке, однако же вы были очень счастливы и над вами никто не смеялся! Так рассуждала эта своенравная малютка, по причине своего нежного возраста и не подозревая о прежних увлечениях леди Марии Эсмонд.

Значит, ее семейство отреклось от нее? Джордж рассказал, что они все в ярости, что леди Каслвуд облеклась в траур, что мистер Уилл поклялся задать трепку этому негодяю и что больше всех распалилась гневом донельзя возмущенная госпожа Бернштейн.

– Конечно, она нанесла оскорбление своей семье, – не без высокомерия заметила крошка Этти, – и можно себе представить, как вознегодовали все эти знатные дамы, когда человек, занимающий такое низкое положение в обществе, как мистер Хэган, вдруг сделался их родственником. Но отречься от нее – это уже чересчур.

– Право, дитя мое, ты говоришь о том, чего совершенно не понимаешь, воскликнула маменька. – Ни один уважающий себя человек не может знаться с леди Марией после таких ее поступков.

– Каких поступков, маменька?

– Неважно! – отвечала маменька. – Маленьким девочкам не полагается знать о некоторых поступках леди Марии и проявлять к ним слишком большое любопытство! Достаточно сказать, что мне не следовало принимать ее здесь, и, повторяю, ни один приличный человек не должен поддерживать с ней знакомство!

– В таком случае, тетушка Ламберт, меня следует выпороть и отправить в постель, – с напускной серьезностью заметил Джордж. – Должен признаться, что я нанес визит моему приятелю-актеру и его высокородной супруге, но не сообщил вам об этом, поскольку мне казалось, что это касается только их и меня. Я нашел мистера Хэгана в весьма неказистой квартирке в Вестминстере, где этот бедняга вынужден был поселить не только свою жену, но и старушку-мать и маленького брата, которого определил в школу. Итак, я посетил мистера Хэгана и покинул его, проникшись к нему симпатией и, я бы даже сказал, уважением, хотя он и заключил безрассудный брак. Но ведь многие заключают безрассудные браки, не правда ли, Тео?

– Да, крайне безрассудные1 если выходят замуж за таких транжиров, как ты, – сказал генерал. – Мистер Джордж разыскал своих родственников, и пусть меня повесят, если он не оставил там свой кошелек.

– Ну, нет, только не кошелек, сэр, – сказал Джордж и растроганно улыбнулся. – Ведь кошелек мне связала Тео. Однако не скрою, я унес его оттуда пустым. Мистер Рич рвет и мечет. Говорит, что он едва ли осмелится выпустить Хэгана на сцену – боится скандала, вроде того, какой был у мистера Гаррика из-за чужеземных танцоров. На этот раз скандал собираются учинить самые высокодоставленные господа. Все эти франты вне себя от бешенства и клянутся, что забросают мистера Хэгана гнилыми яблоками, а потом прикажут отдубасить его дубинками. Мой кузен Уилл тоже клялся в кофейне Артура задать трепку этому актеру. Ну а пока что бедняга сидит без роли, ему перестали платить жалованье, а без его жалованья этой злополучной парочке не на что купить даже хлеба с сыром.

– И вы позаботились, чтобы они не остались без еды, сэр? Как это похоже на вас, Джордж! – воскликнула Тео, глядя на него с обожанием.

– Но это сделал ваш кошелек, милая Тео, – отвечал Джордж.

– Маменька, вы должны навестить их завтра же! – с мольбой воскликнула Тео.

– Если она этого не сделает, я с ней разведусь, доченька! – вскричал папаша. – Подойди, поцелуй меня, плутовка… Ну, конечно, avec la bonne permission de monsieur mon beau-fils [461] .

– Monsieur votre belle fantaisie, papa! [462] – воскликнула мисс Тео и, само собой разумеется, тут же выполнила отцовский приказ, а Джорджу Эсмонду-Уорингтону, эксвайру, почудилось, что его наименовали как-то странно.

Даже теперь, в наше время, всякий, заключивший безрассудный брак, знает, что он тем самым бросает вызов своей семье, что он будет осыпан упреками и насмешками, испытает на себе гнев и соболезнование своих родственников. Если ваше почтенное семейство вопиет и стонет, потому что вы женились на одной из десяти очаровательных дочек викария или, скажем, обручились с молодым стряпчим, не имеющим других источников дохода, кроме писания кляуз, и вынужденным оплачивать свои оксфордские векселя из вашего крошечного приданого, – словом, если все ваши друзья уже подняли вопль по поводу подобного союза, вы легко можете себе представить, что испытали друзья леди Марии Хэган и даже самого мистера Хэгана, когда эта парочка объявила о своем браке.

Прежде всего следует взять в соображение старую миссис Хэган. Ее почтительный сын, покинув после смерти отца Тринити-колледж и начав выступать в роли Ромео в Дублинском театре, обеспечил ей относительно безбедное существование. Его жалованья в последние годы хватало на то, чтобы содержать брата-школьника, помогать сестре, поступившей в компаньонки, и обеспечить едой, питьем, одеждой, топливом и самыми необходимыми удобствами вдову старого священника, свою мать. И вот теперь, – слыханное ли это дело, – знатная дама со всякими капризами и причудами вторгается в их скромное жилище, начинает в нем хозяйничать и участвует в их и без того скудной трапезе! Не будь Хэган таким горячим малым, которого побаивалась даже его матушка, леди Мария могла бы почувствовать себя не слишком уютно в своей вестминстерской квартирке. И в самом деле, разве не было это проявлением чудовищного эгоизма – занять место за скромным столом и на узком ложе бедного мистера Хэгана? Но разве романтические и страстные натуры задумываются над последствиями или ищут удобств, когда их сердцами владеет Любовь? Кто не знавал таких порывов? Какая бережливая супруга не сокрушалась при виде супруга, когда он с разрумянившимися щеками и бесшабашной улыбкой приходит домой и объявляет, что на субботу пригласил к обеду человек двадцать гостей? Кого именно, он уже не помнит. Но ему, без сомнения, известно, что за их столом нельзя разместить более шестнадцати персон? Велика важность! Двух самых хорошеньких девушек можно посадить на колени к кому-нибудь из молодых людей, а потом кто-то не придет, и места наверняка всем хватит! В любовном опьянении многие позволяют себе такие отчаянные выходки, не умеют рассчитать ресурсы своего обеденного стола и забывают о неотвратимых счетах из мясных и рыбных лавок, которые начнут поступать к перепуганной экономке в первых числах месяца.

Вот так-то. И, конечно, леди Мария поступила несколько эгоистично, позволив себе сесть за хэгановский стол, и снимать сливки с молока, и уплетать крылышко цыпленка и лучшую половину всех кушаний, которых и так едва хватало, и не удивительно, что бедная старушка-свекровь склонна была поворчать. Но чего стоят ее жалобы по сравнению с тем воем, который поднялся в благородном семействе леди Марии в Кенсингтоне! Вы только подумайте, какие пойдут сплетни, ведь это же скандал на весь город! Вы слышите, как перешептываются и хихикают фрейлины при дворе принцессы? А ведь среди них находится и леди Фанни! Какие шутки отпускают офицеры – товарищи мистера Уилла! Как злословят газеты и журналы! Какой приговор выносят возмущенные блюстители нравов, как ухмыляются в клубах разные негодники! Узнав о случившемся, госпожа Бернштейн закатила припадок и скрывалась от глаз на своих любимых Танбриджских водах, где ни на один из карточных вечеров не пригласила более сорока человек. Граф не пожелал посетить сестру, а графиня, надев, как мы уже сообщали, траур, отправилась к своей доброй покровительнице – принцессе, которая соблаговолила выразить ей соболезнование по поводу несчастья и позора, обрушившегося на столь почтенный дом. Скандал этот волновал и забавлял город целых трое суток; затем начали поступать другие новости: о победе, одержанной в Германии; о смутном положении дел в Америке; о том, что генерал возвращается на родину и предстанет перед военным судом; о новом восхитительном сопрано из Италии, и общество забыло про леди Марию, уплетавшую в своей каморке на чердаке скудную пищу, добытую нелегким актерским трудом.

Ниже мы приводим извлечение из письма мистера Джорджа Уорингтона брату, в котором он наряду с другими делами личного свойства описывает свой визит к новобрачным.

«Моя дорогая крошка Тео, – писал он, – ужасно рвалась сопровождать свою матушку в этом визите милосердия, но я считал, что при сложившихся обстоятельствах тетушке Ламберт лучше на этот раз обойтись без своего маленького aide-de-camp [463] в юбке. Кузена Хэгана мы не застали дома. Миледи в легком капоте и не слишком аккуратных папильотках играла в криббидж с соседкой с третьего этажа, а добрая миссис Хэган восседала по другую сторону камина со стаканом пунша и «Долгом человека».

Мария, некогда твоя Мария, слегка всплакнула при виде нас, и тетушка Ламберт, как ты понимаешь, не замешкалась с изъявлением сочувствия, а я тем временем расточал все, какие только приходили мне на ум, комплименты почтенной старушке. Когда разговор между тетушкой Ламберт и новобрачной начал иссякать, я принял в нем участие, и мы совместными усилиями постарались, сделать это унылое посещение более приятным. Мы говорили о тебе, о Вулфе, о войне. Теперь ты уже, вероятно, сражаешься с французами, и я молю бога, чтобы он даровал победу моему бесценному брату и вывел его целым и невредимым из схватки! Будь уверен, мы с тревогой следуем за тобой: мы видим тебя у Кейп-Бретон. Мы рассматриваем план Квебека и карту реки Святого Лаврентия. Могу ли я забыть, какая радость отразилась на твоем лице, когда ты увидел, что я вернулся целым и невредимым с тогдашнего пустякового поединка с французиком. Я верю, что и мой Гарри вернется с поля битвы целехонек. Я ни секунды в этом не сомневаюсь, заранее радуюсь твоему успеху и заразил здесь всех моей бодростью. Мы говорим о войне так, как если бы исход ее был предрешен и капитан Уорингтон уже получил новый чин. Молю небо, чтобы скорее настал тот день, когда все эти надежды сбудутся.

Не странно ли, что тебе, такому горячему малому (ты сам знаешь, какой ты вспыльчивый), удавалось до сих пор избегать ссор, а я, миролюбивый по натуре, никому не желающий зла, вечно ввязываюсь в драки по чьей-нибудь злой воле! Что ты скажешь, узнав, что твой негодный брат снова попал в переделку, и как ты думаешь, с кем? Ни более пи менее, как с твоим старым недругом, нашим родичем мистером Уиллом.

Диву даюсь, что восстановило его против меня или кто мог его натравить! Спенсер (который был моим секундантом, – дело, как видишь, зашло далеко, но не путайся, все уже позади, и никто не получил ни царапины), так вот, Спенсер уверен, что кто-то науськал Уилла на меня, но кто же, спрашивается, кто? Он вел себя крайне загадочно и совершенно непозволительно. В последнее время мы довольно часто встречались с ним в доме добрейшего Ван ден Босха, чью прелестную внучку наша драгоценная маменька прочила в жены нам обоим. Ах, дорогая маменька, могли ли вы предположить, что эта крошка станет causa belli [464] , что из-за нее будут обнажены шпаги и две молодые жизни подвергнутся смертельной опасности? Но так случилось. То ли желая показать свою храбрость, то ли по какой-то причине сомневаясь в моей, но только всякий раз, когда мы с Уиллом встречались в их доме, – а он вечно торчит там, – наш кузен вел себя со мной столь грубо, что мне стоило немалого труда и выдержки сохранять спокойствие. Не раз и не два он в присутствии всей семьи старался вызвать меня на спор и, как мне казалось, из чистой неприязни и злобы. Возможно, он приволакивается за мисс Лидией и за кораблями, неграми и сорока тысячами фунтов ее дедушки? Сдается мне, что так. Старик вечно бахвалится своими деньгами и обожает внучку, а так как эта малютка и в самом деле прелестна, то у нас тут куча народа готова обожать ее. Неужели Уилл так низок, что мог вообразить, будто я променяю мою Тео на миллион гиней и орду чернокожих с этой юной Венерой в придачу? Неужели подобная гнусность может зародиться в уме человека? Эдак он способен обвинить меня в том, что я стянул у Ван ден Босха с обеденного стола серебряные ложки и бокалы и вообще промышляю грабежом на большой дороге… Словом, по той или иной причине ему угодно было проникнуться ко мне ревностью, и возможно, что я, отвечая на его наглые выходки несколько язвительным тоном (хотя, разумеется, абсолютно в рамках приличия, поскольку это происходило в обществе), раз-другой задел его за живое. А наша малютка Лидия тоже невольно подливала масла в огонь – особенно вчера, когда разговор зашел о твоей милости.

«Ах! – неосторожно сказала эта невинная крошка, когда мы сидели за десертом. – Ваше счастье, мистер Эсмонд, что капитана Гарри нет здесь».

«Это почему же, мисс?» – спрашивает тот с добавлением одного из своих излюбленных словесных украшений. Не иначе, как он обидел в детстве ту самую фею, по воле которой у скверной девочки при каждом слове выскакивала изо рта лягушка или жаба; ну, а у Уилла что ни слово, то изо рта вылетает брань. (Я, между прочим, знаю одну особу, из нежных уст которой сыплются только чистые перлы и бриллианты.) «Это еще почему?» – повторяет мистер Уилл и тут же разражается залпом проклятий.

«Ой, срам какой! – говорит мисс Лидия, прикладывая прелестные пальчики к самым прелестным розовым ушкам на свете. – Ой, какой срам, сэр! Какие гадкие вы употребляете слова. Ваше счастье, что капитана здесь нет, иначе он поссорился бы с вами. А у мистера Джорджа нрав тихий, миролюбивый, и он не станет ссориться. Есть ли у вас вести от капитана, мистер Джордж?»

«Есть, с Кейп-Бретон, – отвечаю я. – Он чувствует себя превосходно, благодарю вас, но я хотел бы сказать…» Тут я, не договорив, умолкаю на полуслове, так как задыхаюсь от гнева и не могу больше сдерживаться.

«Этот капитан, как вы его называете, мисс Лидия, – говорит Уилл, – еще отличится там так, как он отличился при Сен-Ка. Ха-ха-ха!»

«Насколько мне известно, он там действительно отличился, сэр», – говорю я.

«Отличился? – восклицает наш дорогой кузен. – А я всегда считал, что он попросту удрал. Его там окунули в воду, и он пустился наутек, так, словно бейлиф снова гнался за ним по пятам».

«Вот как! – говорит мисс. – Разве бейлиф когда-нибудь охотился за капитаном?»

«А то нет! Ха, ха, ха!» – потешается мистер Уилл.

Должно быть, у меня был очень рассерженный вид, потому что обедавший с нами мистер Спенсер наступил мне под столом на ногу.

«Не хохочите так громко, кузен, – говорю я самым мягким тоном, – вы разбудите почтенного мистера Ван ден Босха». Старик тем временем уже спал в глубоком кресле, в котором он любит вздремнуть после обеда.

«Полноте, кузен, – говорит Уилл и, обернувшись, подмигивает своему приятелю капитану Дьюсэйсу, а какая у этого субъекта и у его супруги репутация, ты, я думаю, когда посещал клубы, слышал. Уилл же ввел его в это скромное семейство и представил как человека из самого высшего общества. Не пугайтесь, мисс. – говорит мистер Уилл, – да и мой кузен зря так пугается».

«Вот и прекрасно! – восклицает мисс Лидия. – Ведите себя смирно, господа, не ссорьтесь и приходите ко мне, когда я пришлю сказать, что чай готов». И, сделав очаровательный реверанс, малютка Лидди исчезает.

«К черту, Джек, давай сюда бутылку, только не разбуди старика! говорит мистер Уилл. – А вы не хотите приложиться, кузен?» – добавляет он, как-то презрительно подчеркивая слово «кузен».

«Да, я хочу приложиться, – говорю я, – только не к бутылке. И если вы немножко помолчите, кузен, я сейчас скажу вам, что я намерен сделать». (Тут Спенсер отчаянно брыкает меня под столом.)

«А на черта мне знать, что вы намерены сделать?» – говорит Уилл, заметно побледнев.

«Я намерен запустить этим стаканом вам в физиономию», – говорю я и тут же осуществляю свое намерение.

«Вот это да, черт побери!» – восклицает мистер Дьюсэйс, и под гром их проклятий старик Ван ден Босх просыпается и, скинув носовой платок с лица, спрашивает, что тут произошло.

«Да просто стакан вина был использован не по назначению», – объясняю я ему, и старик говорит:

«Не беда, у нас в запасе еще есть! Велите дворецкому подать то вино, что вам больше по вкусу, молодые люди!» И он снова погружается в свое кресло и в дремоту.

«В шесть часов утра из сада, что позади Монтегью-Хаус, открывается очень красивый вид на Хемстед, и статуя короля на церкви святого Георгия считается очень благородным произведением искусства, кузен», – говорю я, возобновляя разговор.

«К черту статую!» – выкрикнул было Уилл, но я его прерываю:

«Не орите, кузен, не то вы опять разбудите нашего хозяина. Не лучше ли нам подняться наверх, к чайному столу мисс Лидии?»

Мы условились встретиться на следующее утро, и сегодня днем следователь мог бы уже вести дознание над трупом одного из нас или даже обоих, но, поверишь ли, в ту минуту, когда мы готовились привести наш план в исполнение, появились трое подручных сэра Джона Фильдинга, отвели нас на Бау-стрит и принудили самым постыдным образом дать слово не нарушать общественного порядка и спокойствия.

Кто донес на нас? Не я и не Спенсер – за него я ручаюсь. Впрочем, признаться, я отчасти даже обрадовался, увидав бегущих к нам констеблей с дубинками, так как у меня не было ни малейшего желания ни проливать кровь Уилла, ни жертвовать своей в угоду этому негодяю. Ну, что скажете, сэр, сомневаюсь, чтобы вы могли описать мне баталию\', подобную этой, – без единого выстрела, без запаха пороха, со шпагами, не больше окрашенными кровью, чем на театральных подмостках? А я исписал всю бумагу, так и не закончив своего рассказа о леди Марии и мистере Хэгане. Конец этой истории приплывет к тебе со следующим кораблем. Дело в том, что ссора с Уиллом произошла только вчера, вскоре после того, как я написал первые две-три фразы письма. До обеда я просто слонялся без дела, вечером просматривал кое-какие счета, глядел на письмо и мрачно прикидывал, удастся ли мне его закончить, а сегодня эта ссора занимала меня уже куда больше, чем любовные перипетии бедной Молли, и я, повествуя о ней, исписал все листки! Но я знаю, когда бы и где бы ни прочитал мой дорогой Гарри это послание, сердце его всегда будет с любящим его братом.

Дж. Э.-У».

Глава LXXI. Проделки Гименея

Маленькая стычка между Джорджем и его кузеном привела к тому, что Джордж стал значительно реже наведываться в Блумсбери, ибо мистер Уилл в своих ухаживаниях сделался еще более усердным, чем прежде, и, поскольку оба они обязались не нарушать общественного порядка и спокойствия, стал вести себя столь вызывающе, что Джорджу нередко стоило большого труда не пустить в ход кулаки. А поведение бесхитростной крошки Лидии по отношению к своим друзьям могло поставить в тупик кого угодно. Если месяца полтора назад она была вне себя от того, что Джордж предпочел ей другую, то теперь пользовалась каждым случаем, чтобы похвалить Тео. Мисс Тео такое нежное, кроткое создание! Мисс Лидия уверена, что ей нужен именно такой муж, как Джордж. Какое счастье, что эту ужасную дуэль удалось предотвратить! Констебли подоспели как раз вовремя. А как уморительно кричал и бранился мистер Эсмонд, в каком он был бешенстве оттого, что ему не дали подраться!

– Но прибытие констеблей спасло вашу драгоценную жизнь, дорогой мистер Джордж, и мне кажется, мисс Тео должна благословлять их до конца дней своих, – нежно улыбаясь, говорит Лидия. – Вы не хотите остаться отобедать с нами? У нас сегодня обедает мистер Эсмонд. Его общество вам не по душе? Право же, он вас не обидит, – и вы его, надо думать, тоже!

Не приходится удивляться, что после таких любезных речей, произнесенных к тому же по какой-то странной оплошности в присутствии посторонних лиц, мистер Уорингтон не проявлял особого стремления почаще бывать в доме юной американки.

Весть о поединке Джорджа с мистером Уиллом не сразу долетела до Дин-стрит, ибо Джорджу отнюдь не хотелось попусту волновать своих добрых друзей, но когда об этом происшествии все же стало известно, вы легко можете себе представить, в какое волнение пришли дамы и какой подняли они переполох.

– Вы намеревались лишить жизни одного из ваших ближних и, явившись к нам, не обмолвились об этом ни словом! О Джордж, это ужасно! – заявила Тео.

– Но, моя дорогая, он же оскорбил меня и моего брата) – взмолился Джордж. – По-вашему, значит, он может обзывать нас обоих трусами, и я должен сидеть смирно и говорить «мерси»?

Генерал молча слушал их перепалку. Лицо его было серьезно.

– Вы ведь тоже считаете, папенька, что это дурной обычай, что это не по-христиански, вы же сами не раз говорили: настоящие джентльмены должны бы иметь мужество отказываться от дуэли! – Отказываться? Да, конечно, соглашается мистер Ламберт – по-прежнему с весьма мрачным видом.

– Надобно обладать просто нечеловеческой силой духа, чтобы отказаться от дуэли, – говорит Джек Ламберт, и вид у него не менее мрачный, чем у генерала. – Если кто-нибудь осмелился бы назвать меня трусом, мне кажется, я мог бы забыть про свой сан. – Вот видите, братец Джек на моей стороне! восклицает Джордж.

– Обстоятельства не позволяют мне быть против вас, мистер Уорингтон, говорит Джек Ламберт.

– Мистер Уорингтон? – густо покраснев, восклицает Джордж.

– Как, неужели ты, священник, хотел бы, чтобы Джордж нарушил заповедь и совершил убийство? – спрашивает ошеломленная Тео.

– Я – сын солдата, сестра, – сухо отвечает молодой священнослужитель. К тому же мистер Уорингтон и не совершил, ведь никакого убийства. Скоро мы получим вести из Канады, отец. Сейчас там решается великий спор о том, какая из двух наций имеет право на господство. – И, говоря это, он повернулся спиной к Джорджу, а тот с изумлением на него воззрился.

При этих неожиданных словах брата Этти сильно побледнела, и Тео под каким-то предлогом увела ее из комнаты. Джордж вскочил, проводил их до двери и тотчас вернулся.

– Боже милостивый! – воскликнул он. – Да вы, господа, никак, заподозрили меня в том, что я намеренно уклонился от этой дуэли с мистером Эсмондом! Отец и сын переглянулись.

– Воистину самые близкие и дорогие нам люди всегда первыми наносят нам обиду! – запальчиво воскликнул Джордж.

– Ты хочешь сказать, что совсем в этом неповинен? Слава тебе господи, как я рад, мой мальчик! – вскричал генерал. – Что я тебе говорил, Джек! – И, покраснев, он что есть силы сжимает руку Джорджа, а затем утирает глаза.

– Да скажите мне, во имя неба, в чем это я неповинен? – спрашивает мистер Уорингтон.

– Тут мистер Джек, изволите ли видеть, рассказал нам одну историю, отвечает генерал. – Так пусть сам теперь и повторит. А я от всего сердца готов поверить, что это… э… мерзкое вранье. – И, высказавшись столь решительно, он покидает комнату.

Его преподобие Джек Ламберт смущен и выглядит на редкость глупо.

– Так что же это, черт побери, за история?.. Какая клевета распространяется обо мне? – спрашивает Джордж, с сердитой усмешкой глядя на молодого священника.

– Когда храбрость мужчины подвергается сомнению – это всегда оскорбительно для него, – говорит мистер Ламберт, – и я рад, что на вас, выходит, возвели напраслину.

– А кто же оболгал меня, чью клевету вы повторили, сэр? – загремел мистер Уорингтон. – Я требую, чтобы вы назвали его имя.

– Вы забываете, что дали слово не нарушать общественного порядка и спокойствия, – говорит Джек.

– К черту спокойствие! Мы можем уехать в Голландию и драться там. Кто он, назовите мне его, я требую!

– Потише, потише, мистер Уорингтон, я не глухой! – говорит молодой священник. – Эту историю, которую я, не отпираюсь, сообщил моему отцу, рассказал мне не мужчина.

– Что такое? – спрашивает Джордж, и его внезапно осеняет догадка. Неужели эта хитрая, коварная чертовка с Блумсбери-сквер наплела вам что-то на меня?

– Не пристало употреблять такое слово, как «чертовка», по отношению к молодой девице, Джордж Уорингтон! – негодует мистер Ламберт-младший. – А тем более – по отношению к такому очаровательному созданию, как мисс Лидия. Это она-то хитрая? Самое невинное из всех божьих творений! Это она-то коварная этот ангел? Сколь непритворно радовалась она, сообщая о том, что ссора уладилась! Сколь благочестиво возблагодарила небо за то, что оно не допустило пролиться крови в этом братоубийственном поединке! Какие высокие воздавала вам хвалы и какую глубокую симпатию выражала за то, что вы выполнили столь тяжкий долг и отвратили этот поединок, хотя и неприятным, но единственно возможным способом.

– Каким способом? – спрашивает Джордж, яростно топнув ногой.

– Как каким? Сообщив куда следует, конечно! – отвечает мистер Джек, и Джордж выражает свой гнев в словах, слишком несдержанных, чтобы воспроизводить их здесь, и крайне нелестных для мисс Лидии.

– Не произносите подобных слов, сэр! – восклицает священник, как видно, тоже рассердившись не на шутку. – Я не позволю вам оскорблять в моем присутствии самую очаровательную, самую невинную из всех представительниц слабого пола! Если она была введена в заблуждение и усомнилась в вашей готовности совершить то, что в конце концов является не чем иным, как преступлением, ибо человекоубийство – преступление, и притом одно из самых тяжких, это еще не дает вам права, сэр, чернить этого ангела, да еще в столь мерзких выражениях. Раз вы сами ни в чем не повинны, вы тем более должны уважать невинность самой невинной, как и самой прелестной, из женщин. О, Джордж, вы же должны стать моим братом?

– Я надеюсь, что буду иметь эту честь, – отвечал Джордж с улыбкой. Он начинал понимать, куда клонит Джек.

– Тогда подумайте, что, если… хотя как может такой грешник, как я, помыслить о подобном блаженстве!.. Подумайте, что, если в один прекрасный день она станет вашей сестрой? Кто может увидеть ее и не стать рабом ее чар? Не скрою, я им стал. Не скрою, что сапфические строфы, напечатанные в сентябрьском номере «Журнала для джентльменов» и начинающиеся словами Lidiae quondam cecinit venustae [465] (их перевел на английский мой университетский товарищ), принадлежат мне. Я сообщил матушке о нашей взаимной склонности, и миссис Ламберт тоже полагает, что я имею основания надеяться на расположение этой прелестнейшей из дев. Я написал Лидии письмо, и матушка написала тоже. Она намерена сегодня же нанести визит дедушке мисс Лидии и принести мне ответ, который сделает меня либо счастливейшим, либо несчастнейшим из смертных. И вот во время этой семейной беседы мне и случилось ненароком сообщить отцу кое-какие слова, оброненные моей дорогой девочкой. Возможно, я позволил себе недостаточно уважительно отозваться о вашей храбрости, в коей я ни секунды не сомневаюсь, клянусь богом, а быть может, и она заблуждалась в своих суждениях о вас. Быть может, червь ревности точил мою душу, и – сколь ужасное подозрение! мне казалось, что нареченный моей сестры пользуется слишком большим расположением у той, которая должна принадлежать только мне одному. Ах, дорогой Джордж, кто знает всю бездну своих прегрешений? Я подобен тем, обезумевшим от любви… Проклятье! Почему вы смеетесь, сэр? Я вам покажу, что risu inepto… [466]

– Ну как, мальчики, вы, я вижу, уже помирились, – воскликнул генерал, входя в комнату и видя, что Джордж покатывается со смеху.

– Я пытался объяснить мистеру Уорингтону, что я думаю по поводу неуместного смеха вообще и по поводу его смеха в частности! – пылая гневом, говорит Джек Ламберт.

– Полно, Джек! Джордж ведь дал слово – сохранять спокойствие, и ты не можешь вызвать его на дуэль раньше чем через два года, а к тому времени, я надеюсь, вы сумеете как-нибудь поладить. Пошли обедать, мальчики! Выпьем за здоровье наших отсутствующих друзей, за окончание войны и за то, чтобы оружие обнажали только на поле боя!

По окончании обеда Джордж поспешил откланяться, сославшись на некую условленную встречу, а Джек, по видимому, покинул дом вскоре после него, ибо, когда Джордж, закончив кое-какие дела у себя дома, появился на Блумсбери-сквер перед домом мистера Ван ден Босха, он увидел, что молодой священник уже прибыл туда раньше него и разговаривает со слугой. Хозяин и хозяйка уехали из города еще вчера, сообщил слуга.

– Мой бедный Джек! А письмо, которое должно решить вашу судьбу, лежит, вероятно, у вас в кармане? – спросил Джордж своего будущего шурина.

– Ну да… – Джек не стал отрицать, что этот важный документ у него с собой. – И маменька уже приказала подать портшез и готовится нанести визит мисс Лидии, – жалобно шепнул он, стоя на ступеньках крыльца.

В кармане у Джорджа тоже лежала записочка, адресованная той же особе, но он не нашел нужным сообщать об этом Джеку. По правде говоря, он затем и забегал домой, чтобы настрочить едкое послание мисс Лидий с особой припиской для джентльмена, сообщившего ей забавную историю о том, как он, Джордж, донес якобы куда следует о предстоящей дуэли! Но поскольку хозяев не оказалось дома, Джордж, как и Джек, предпочел не оставлять записки. «Если распространитель клеветы – кузен Уилл, я заставлю его об этом пожалеть», подумал Джордж. И, не выказывая своих чувств, спросил слугу:

– Скоро ли господа вернутся?

– Они отправились в гости к важным особам, – отвечал слуга. – Вот тут на бумажке записан адрес.

И Джордж прочел слова, нацарапанные рукой мисс Лидии: «Картонку от мадам Хокэ отправить фарнхэмской почтовой каретой его сиятельству графу Каслвуду в Каслвуд, Хэмпшир, для мисс Ван ден Босх».

– Куда? – воскликнул изумленный Джек.

– Милорд и его матушка с сестрицей частенько наведываются к нам, – с важностью отвечал слуга. – Они с нашими-то в дружбе.

Все это было в высшей степени странно, так как тисе Лидия лишь один-единственный раз обмолвилась о посещении леди Каслвуд.

– И, верно, они думают там погостить. Мисс забрала с собой целый ворох платьев и кучу картонок! – добавил слуга, и молодые люди удалились, каждый комкая в кармане свое неотправленное послание.

– Что вы сказали? – спросил Джордж, когда Джек издал какое-то невнятное восклицание. – Мне кажется, вы сказали…

– С ума можно сойти! Джордж, я вне себя! Я… Я просто не нахожу слов! – со стоном вымолвил молодой священник. – Она уехала в Хэмпшир, и мистер Эсмонд отправился туда же!

– Сам Отелло не мог бы выразить свою мысль лучше! Добавлю только, что она взяла себе в спутники препорядочного негодяя! – заметил мистер Джордж. Гляньте-ка, а вот и портшез вашей матушки! – И в самом деле, в эту минуту покачивающийся портшез бедной тетушки Ламберт, предшествуемый лакеем, выплыл на Грейт-Рассел-стрит. – Стойте, тетушка Ламберт, дальше двигаться нет смысла! – крикнул Джордж. – Наша птичка упорхнула.

– Какая птичка?

– Птичка, с которой Джек хотел сочетаться браком, птичка по имени Лидди. Ну, послушайте, Джек, нельзя же так, вы опять богохульствуете! Сегодня утром вы намеревались нарушить шестую заповедь, а теперь…

– Проклятье! Оставьте меня в покое, мистер Уорингтон, слышите? проворчал Джек и, бросив, свирепый взгляд на Джорджа, зашагал прочь, подальше от маменькиного портшеза.

– Что случилось, Джордж? – спросила миссис Ламберт. Поведение Джека целый день выводило Джорджа из себя, и он сказал:

– Не очень-то приятный характер у нашего Джека, тетушка Ламберт. Сначала он объявляет вам, что я трус, а потом обижается на меня за то, что я рассердился. Узнав, что его возлюбленная выехала куда-то за город, он рычит, бранится и топает ногами. Просто срам! Ах, тетушка Ламберт, берегитесь ревности! Доводилось ли вам когда-нибудь ревновать вашего супруга?

– Как бы мне не довелось разгневаться на вас, если вы будете разговаривать со мной в таком тоне, – сказала бедная миссис Ламберт.

– Почтительнейше умолкаю. Разрешите откланяться? Желаю доброго здравия. – И, отвесив низкий поклон, Джордж зашагал в сторону Холборна. В груди его бушевал гнев. Он готов был затеять ссору с кем угодно. Повстречайся ему в этот вечер кузен Уилл, все его обещания пошли бы прахом.

Он разыскивал Уилла по всем злачным местам, побывал в кофейне Артура и у него дома. Там слуги леди Каслвуд сообщили ему, что мистер Эсмонд, по-видимому, отправился к своим, в Хэмпшир. Тогда Джордж написал кузену письмо.

«Мой дорогой, любезный кузен Уильям, – писал он. – Вы знаете, что я связан словом и не могу ссориться ни с кем, а тем паче с таким добросердечным правдолюбцем, как один наш родственник, которого мой брат некогда жестоко оскорбил, избив тростью. Но если вам случится встретиться с человеком, который будет утверждать, что я помешал некоему поединку, написал донос, не будете ли вы столь любезны сказать этому распространителю слухов, что струсил, мне кажется, не я, а кто-то другой? Одновременно с этим я отправляю письмо мистеру Ван ден Босху и сообщаю ему и мисс Лидии, что мне стало известно про порочащую меня клевету, распространяемую обо мне неким негодяем, посему я советую им держаться подальше от таких субъектов».

Отправив это изящное послание, мистер Уорингтон переоделся, заглянул в театр, а затем хорошо поужинал в «Бедфорде».

Через несколько дней, садясь завтракать, Джордж нашел на своем столе письмо, франкированное лордом Каслвудом и им же написанное.

«Дорогой кузен, – писал милорд, – наша семья пережила за последние дни так много треволнений, что нам, думается мне, пора покончить с нашими недоразумениями. Два дня назад мой брат Уильям показал мне одно весьма сердитое послание, подписанное «Дж. Уорингтон», и тут же, к немалому моему огорчению и печали, посвятил меня в подробности вашей с ним ссоры, во время которой вы вели себя, мягко выражаясь, крайне несдержанно. Это очень дурно употреблять доброе вино таким манером, каким употребили вы вино нашего славного мистера Ван ден Босха. Право же, молодые люди должны бы проявлять больше почтительности в присутствии стариков. Не стану отрицать, что поведение и язык мистера Уильяма нередко могут вызывать раздражение. Ему не раз удавалось за одни только сутки многократно испытывать мое терпение.

Ах, ну почему бы нам всем не жить в мире и согласии? Вы знаете, кузен, что я всегда питал искреннее расположение к вам и столь же искренне восхищаюсь очаровательной молодой особой, с которой вы помолвлены и которой я прошу передать мой самый сердечный привет и низкий поклон! Я готов жить в дружбе со всеми членами нашего семейства в той мере, в какой это от меня зависит, тем более что я надеюсь в скором времени представить всем графиню Каслвуд.

Мужчины в таких зрелых годах, как я, нередко берут в жены молодых девушек. Моя Лидия (вы, конечно, уже догадались, что я имею счастье назвать своей несравненную мисс Ван ден Босх), само собой разумеется, переживет меня. Я не испытываю ревности при мысли о том, что скрасив мои преклонные лета, она затем найдет мне счастливого преемника по своему выбору, хотя нельзя не позавидовать тому, кто вступит во владение таким совершенством и красотой. Моя дорогая: крошка чистосердечно призналась, что, хотя она и происходит из благородной голландской семьи, но все же ее род не ровня нашему, и ей приятно породниться с нами. Мне же приятно будет иметь наследников моего поместья ж, пользуясь средствами леди Каслвуд, вернуть этому дому то величие, какое знавали когда-то эти стены, пока их блеск не потускнел из-за расточительности некоторых моих предшественников. Моя дорогая Лидия, – она сидит сейчас возле меня, – шлет вам и милому семейству Ламберт сердечный, привет.

Бракосочетание состоится здесь в самом непродолжительном времени. Могу ли я надеяться увидеть вас на венчании в нашей церкви? Мой брат не сможет затеять с вами ссору, так как его здесь не будет. Когда мы с моей дорогой Лидией сообщили ему вчера о нашем решении, он принял его весьма неблагосклонно, употребив при этом выражения, о коих, несомненно, когда-нибудь пожалеет, и в настоящее время пользуется гостеприимством одного из наших соседей. Вдовствующая: леди; Каслвуд остается хозяйкой в доме на Кенсингтон-стрит, Вы же, дорогой кузен, будете всегда желанным гостем; в новом доме преданного вам вашего покорного слуги

Каслвуда».

В ноябре 1759 года в «Лондон мэгэзин» появилось, сообщение: «В субботу 13 октября в своем поместье Каслвуд достопочтенный Юджин граф Каслвуд сочетался браком с прекрасной мисс Ван ден Босх из Виргинии, принесшей в приданое 70000 фунтов стерлингов».

Глава LXXII, в которой ее сиятельство уже на вершине преуспеяния

(Из рукописи мистера Уорингтона)

Сидя у камина и глядя, как играют отблески; огня на любимом кресле той, что идет со мной рука об руку всю вторую половину моей жизни, я часто спрашиваю себя (ибо джентльмены преклонного возраста пользуются привилегией неоднократно повторять свои вопросы, свои остроты, свои рассказы), была ли еще хоть одна пара влюбленных столь безрассудна и беспечна, как мы в год смерти короля, когда вступали в брак? Мой сын, понуждающий свою лошадь в пылу охоты за лисицей брать самые немыслимые препятствия, говорит, что всякий раз потом с ужасом взирает на все эти рвы и канавы, которые он благополучно перемахнул, и, дивясь собственному безрассудству, отказывается понимать, как мог он отважиться на столь отчаянные фортели; а ведь второго такого отменного наездника, как Майлз, не сыщется, пожалуй, ни в нашем, ни в соседнем графстве. Он так любит эти развлечения, что ничто другое его не интересует. Он уже сломал себе ключицу и сотни раз (к ужасу своей матушки) вылетал из седла. Впрочем, его отцу тоже ведь случалось лететь кувырком через голову своей старой кобылы, поскользнувшейся на камне, когда он мечтательно трусил по парковой аллее со скоростью четырех миль в час (возможно, слагая в это время какие-нибудь стихи или сочиняя речь для предстоящей квартальной сессии мировых судей графства). Для Майлза в этих безрассудных скачках весь смысл и счастье жизни, подобно тому, как мой брак – рай и блаженство для меня, за что я никогда не устаю благодарить небо. Заметьте: я отнюдь не ставлю свое идолопоклонство в пример и не говорю молодым людям: «Женитесь, даже если вам придется жить на два пенса в год», ведь тогда, пожалуй, на меня стали бы злобно коситься на собраниях церковного совета. Но вот мою супругу, как известно, хлебом не корми, дай: кого-нибудь посватать, и когда Ходж и Сьюзен появляются в моей судейской комнате с какой-нибудь денежной распрей, мы упорно советуем им приберечь свои полкроны в неделю на домашние расходы, предлагаем добавить немножко из наших собственных сбережений л послать за священником.

Надобно сказать, что когда я испрашиваю совета у моего дорогого оракула, то наперед знаю, каков будет ответ, – потому-то, вероятно, я так часто и прибегаю к ее советам. Мне достаточно только придать своей физиономии соответствующее выражение, как оно мгновенно отражается на лице моей дорогой Дианы. Предположим, я говорю: «Моя дорогая, тебе не кажется, что луна сегодня похожа на творожный сыр?»

Можно ли сомневаться, что она ответит: «Ну конечно, друг мой, она ни дать ни взять круглый творожный сыр… Право же, никто не умеет придумать таких забавных сравнений, как ты!»

Или, предположим, я говорю: «Знаешь, моя дорогая, мистер Питт произнес превосходную речь, но все же, мне кажется, ему далеко до его покойного отца».

«Никто не может идти в сравнение с милордом Чатемом», – отвечает моя супруга, и тут же раздается возглас одной из наших дочерей: «Как же так, а я столько раз слышала, как папенька называл лорда Чатема шарлатаном!»

В ответ на что моя супруга замечает: «Ну до чего же она похожа на свою тетушку Этти!»

Ну, а Майлз – тот ни то ни се – Tros Tyriusve [467] . Он не читает ничего, кроме спортивной хроники в норвичской газете. Была б хорошая охота, а что делается в стране – до этого ему нет дела. Я подозреваю, что этот негодяи не прочел ни одного моего стихотворения и уж подавно – ни одной из моих трагедий (как-то на днях я упомянул при пем имя Покахонтас, и наш тупица решил, что это река в Виргинии), а моих латинских переводов он вовсе не понимает, – ведь я же знаю, что он не может сделать даже простого грамматического разбора Кордериуса! А между прочим, тетрадь с моими стихами открыто лежит, доступна всем взорам, на маленьком столике возле моего кресла у камина, и всякий, кто не почтет за труд отложить в сторону лежащие на ней мои очки, может взять ее и почитать… Но Майлз ни разу в жизни этого не сделал. Я засовывал между страницами карикатуры на Майлза и эпиграммы, но он их даже не заметил или не обратил на них внимания. Только однажды вместо очень удачного рисунка тушью, на котором я изобразил Майлза, задремавшего после обеда, – под таким рисунком даже мой друг Бан-бери не отказался бы подписаться, – я нашел довольно неуклюжее изображение самого себя, летящего кувырком через голову моей кобылы Султанши и подпись: «Сквайр верхом на лошади, или рыба, вынутая из воды». И наш оболтус покатывался со смеху, а девчонки хихикали, когда я наткнулся на эту бумажонку! Жена говорит, что она чуть со страху не умерла, когда увидела у меня в руках тетрадь, но я умею понимать шутки, даже те, что отпускаются по моему адресу, и слышал их немало, хотя (не правда ли, странное признание в устах человека, вращавшегося в обществе записных остряков своего времени) ни одной остроумной не услышал за всю свою жизнь. Не огорчайся, Майлз, хоть ты и не остряк, я люблю тебя от этого не меньше (еще не было случая, чтобы два остряка в одном семействе питали друг к другу особо нежные чувства), и хотя тебя нельзя назвать красавцем, твоя мать считает, что ты прекрасен, как Аполлон или его королевское высочество принц Уэльский, родившийся в один год с тобой. Правду сказать, она всегда считала, что принц на портрете Коутса как две капли воды похож на ее старшего сына, и олеография с этой картины украшает стены ее будуара по сей день [468] .

В этот самый год – но с иными видами на будущее! – лорд Эсмонд, сын лорда Каслвуда, также украсил землю своим появлением на свет. Милорд К. и его покорный слуга были в то время уже в довольно прохладных отношениях, и небо тому свидетель! – крестная не подарила моему честному Майлзу при его рождении золотого поильничка! Обстоятельства наши с тех пор изменились к лучшему. Laus Deo, [469] о да, именно Laus Deo, ибо боюсь, что ни Майлзу, ни его отцу было бы не под силу их изменить, полагайся они только на собственное разумение.

Дом в Каслвуде совсем не похож теперь на тот почтенный старый замок, каким он запомнился мне в дни моей юности, – с замшелыми стенами, испещренными морщинами десятилетий и шрамами войны. Но мне любо представить его себе в его старом обличий – таким, каким он представился глазам молодого мистера Джорджа Уорингтона, когда тот по приглашению его владельца явился на бракосочетание милорда с мисс Лидией Ван ден Босх – «молодой американкой из благородной голландской семьи», как оповещала о том местная газета. Башни тогда имели еще совершенно тот же вид, как при полковнике, деде Уорингтона (маркизе, как любила называть своего отца госпожа Эсмонд). И так же стоял кругом лес (сильно поредевший, конечно), и, быть может, те же самые грачи, которых слышал полковник шестьдесят лет назад, поднимали над лесом гомон. Его портрет висел в зале, в этом доме, который мог бы принадлежать ему, если бы он не предпочел любовь и признательность богатству и положению в свете, и мистер Джордж Эсмонд-Уорингтон (иначе говоря, Egomet Ipse [470] , пишущий эти строки), проходя длинными коридорами этого старого дома и спускаясь по гладким, покрытым росой каменным ступеням террас в прохладные, тенистые аллеи, чувствовал себя одним из героев мистера Уолпола – кавалером в кожаном камзоле с круглым плоеным воротником и шпагой, и ему казалось, что сын Иакова II или переодетый эмиссар иезуитов сейчас появится перед ним, выступив из-за ствола одного из величественных деревьев, окружавших дом, или – из старинного резного шкафа в одном из покоев. Самые удивительные, сладостные и печальные грезы рождались в моем мозгу, унося меня в далекое прошлое – к трагедиям, интригам, серенадам, к круглоголовым Оливера, штурмующим бастионы, или могучим лейб-гвардейцам, несущимся во весь опор по раввине перед замком. Я в ту пору ухаживал за одной юной девицей (тогда, сударыня, глаза вашей милости еще не нуждались в очках, на челе вашем не было ни единой морщинки, и седина не серебрилась в волосах) и, помнится, отправлял за франко лорда Каслвуда груды писем с описанием романтических баталий, а эта девица не уставала их читать. Она говорит, что теперь, отлучаясь по делам в Лондон или еще куда-нибудь, я посылаю ей не больше трех строчек. Так ведь это лишь потому, что я боюсь утомить твои глаза, моя дорогая.

Мистер Уорингтон решил, что ему надлежит сшить себе новый изящный костюм для свадьбы милорда, и за несколько дней до вышеозначенной церемонии появился в Каслвуде в сопровождения мосье Гамбо. Следует, пожалуй, упомянуть, что верного Сейди мы почли целесообразным отправить домой на борту одного виргинского судна. Бедный малый пал жертвой тяжелого воспаления гортани и легких: в тот год – в год экспедиции генерала Вулфа – эта лихорадка свирепствовала повсюду; многим она принесла смерть и едва не убила и этого беднягу, а посему было решено, что лучшим лекарством для него послужит воздух родины. Мы в изобилии проливали слезы при расставании, и Гамбо тоже пролил их немало, когда его хозяин отправлялся в Квебек, но так как Англия была для него полна привлекательности, а военная жизнь совсем ее лишена, то он и решил остаться в услужении у меня. Прибыв в Каслвуд, мы обнаружили там толпу родственников, друзей и просто гостей. Леди Фавни с угрюмым видом волей-неволей исполняла роль подружки невесты. Еще несколько девственниц из соседних поместий составляли свиту молодой графини. Баронесса Беатриса, сама вдова епископа, привезла из Лондона другого епископа, своего деверя, дабы он связал священными узами графа Юджина Каслвуда и Лидию Ван ден Босх, девицу, и на какое-то время, предшествовавшее обряду бракосочетания и последовавшее за ним, в старом хэмпширском доме воцарилось веселье, от которого он давно отвык. Семьи окрестных помещиков, с охотой откликнувшись на приглашение, съезжались в замок, чтобы принести свои поздравления новобрачным. Богатство молодой супруги было предметом оживленных толков и, конечно, отнюдь не уменьшалось в размерах при передаче из уст в уста. Кое-какие пикантные истории, ходившие по городу и усиленно распространявшиеся отвергнутыми поклонниками, без задержки долетели до Хэмпшира, но, достигнув графства, не заставили его отказать в любезном приеме супруге лорда Каслвуда или проявить слишком большее любопытство по поводу ее поведения в городе. Допустим, она кого-то увлекла, а потом дала ему отставку; допустим, она над кем-то посмеялась. Так ведь эти люди охотились за ее деньгами; и она проявила не больше корыстолюбия, чем они. Хэмпширские помещики считали, что графство только выгадает, если двери Каслвуда снова будут гостеприимно открыты, погреба заполнятся пивными бочками, конюшни – лошадьми и мясные туши будут жариться на вертелах. Новая хозяйка дома завяла свое место с подобающим достоинством, и нельзя было отрицать, что она обладает незаурядными способностями и умом. И разве не было написано в брачном объявлении, что невеста принесла своему благородному супругу семьдесят тысяч фунтов стерлингов приданого? On a beaucoup d\'esprit [471] – с семьюдесятью-то тысячами фунтов. И это лишь небольшая часть ее богатства, утверждали в Хэмпшире. Когда престарелый дед сойдет в могилу, внучка соберет еще немалый урожай.

Тем временем этот спокойный и расчетливый старик начал незамедлительно наводить порядок в каслвудских счетах, запущенное состояние которых, наряду с отсутствием денег и бережливости, ускоряло разорение дома. С этой минуты жизнь старика была посвящена тому, чтобы распутать, выправить и улучшить денежные дела милорда – чтобы выжать арендную плату там, где это представлялось целесообразным, и по возможности сократить расходы. Он умудрялся держать на счету каждый фунт говядины, который отпускался к столу лакеям, и каждый ярд шнура на их расшитых ливреях. Зоркий глаз старика примечал каждый кувшин пива, выносимый из буфетной, и следил, чтобы ничего лишнего не уплывало из кладовой. Слуг стало меньше, но платили им более исправно; их ливреи приняли более опрятный вид, но портному уже не приходилось выклянчивать плату; садовники и конюхи ворчали, хотя им больше не задерживали жалованья; зато лошади добрели, при том что на них отпускалось меньше овса, а овощей и фруктов стало в избытке, – так зорко нес старый дедушка свою вахту, следя за ведением хозяйства из своей уединенной комнатки в одной из башен.

Все эти переустройства в Каслвуде, хотя я и рассказал о них в двух словах, заняли месяцы и годы; благодаря бережливости, порядку и благоразумному расходованию денег (впрочем, когда у милорда просили взаймы, он мог ответить, что сидит без гроша) благосостояние имения росло. В наши дни Каслвуд – уже процветающее, доходное поместье, и никто не посмеет этого отрицать – даже вдовствующая миледи и ее двое детей. Они теперь редко посещают Каслвуд – хозяйка не особенно их жалует, да и то сказать, какая невестка будет пылать любовью к свекрови, да к тому же мачехе, а не матери мужа? Воцарившись в имении, новая графиня дала вдовствующей бой и весьма решительно и быстро одержала победу. Графиня Лидия, хотя она и провела детство в колониях и никогда прежде не вращалась в великосветских кругах, обладала тем не менее весьма острым языком и крепостью духа, чего не могли не признать все; кому доводилось вступать с ней в схватку. Вдове и леди Фанни молодая американка оказалась не по плечу: они ретировались из ее дома в свой на Кенсингтон-стрит – в свою вдовью часть наследства, – и не приходится удивляться, если милорд о том не пожалел, ибо когда кто-то поворачивался к нему спиной, жалеть об этом было не в его правилах. Мог ли кузен Уорингтон, кому кузен Юджин так горячо пожимал руку при встречах и прощаниях, с кем он был так мил, весел и откровенен, мог ли, повторяю, кузен Уорингтон надеяться, что милорд будет опечален разлукой с ним или известием о его смерти или о какой-нибудь приключившейся с ним или еще с кем-нибудь беде? Кузен Уорингтон не так глуп. Благодаря своему скептическому складу ума мистер Уорингтон получал мрачное удовольствие, наблюдая некоторые странности своих ближних, и кузен Юджин пользовался его симпатией, хотя и был лишен и мужества и сердца. Мужество? Сердце? А какую все это имеет цену в глазах света? Вы можете обладать скрытыми достоинствами, совершенно так же, как замороженным капиталом в полмиллиона. Нам, то есть людям du monde [472] , требуется только, чтобы вы были опрятны и занимательны в общении, имели пристойную внешность и расплачивались по счетам. Полковник Эсмонд, дед Уорингтона (к его личности и дому, где он жил, мистер Уорингтон всегда проявлял исключительный интерес) мог бы некогда стать обладателем каслвудского поместья и соответствующего титула. Обоим кузенам не раз случалось глядеть на портрет сурового воина, по-прежнему висевший в зале и живо напоминавший мистеру Уорингтону виргинское поместье, и другой, точно такой же, портрет, висевший там.

– У него, верно, не все были дома, – сказал как-то раз милорд и постучал пальцем по своему высокому, безмятежно гладкому челу.

Иные поступки, простые и естественные для тех, кто их совершает, кажутся другим настолько непостижимыми, что они отказываются им верить или приписывают их безумию.

– Вот вы, кузен, надо отдать вам справедливость, – сказал мистер Уорингтон, – никогда бы не пожертвовали ничем даже для своего самого лучшего друга.

– Ну да, я – себялюбец, но не в большей мере, чем другие, – отозвался милорд, пожав плечами на французский манер, и взял понюшку табака из своей табакерки.

Как-то раз, когда они гуляли вместе в поле, на милорде был красивый красный кафтан, и на него бросилась корова. Поглядели б вы, как этот обычно такой важный и неторопливый вельможа перемахнул через изгородь с проворством школьника. Он даже не пытался скрыть, что его бьет дрожь и что он от природы трус.

– Вероятно, я не заслуживаю в ваших глазах уважения, Джордж, – во всяком случае, не больше, чем в своих собственных, – сказал он с присущей ему прямотой и тут же пустился в весьма занятные иронические рассуждения на тему о грехопадении и всевозможных человеческих пороках и выразил недоумение, почему небу не угодно было сотворить всех нас высокими, красивыми, отважными и богатыми. И мистер Уорингтон, любивший, как и некоторые другие, быть первым в любой компании, не мог не почувствовать расположения к этому своему родственнику, столь остроумному, утонченному, изящному, высокопоставленному и в то же время позволившему ему почувствовать свое над ним превосходство. Взгляд милорда (словно взгляд всем нам известного животного из знаменитого произведения мистера Стерна), казалось, говорил: «Не бей меня! Но если тебе так уж это нужно, – что ж, пожалуйста». Ни один человек, если только сам он не грубая скотина и не трус, не может обойтись жестоко с таким безответным созданием.

Глава LXXIII. Мы справляем Рождество в Каслвуде. Год 1759-й

Из наших любимых сказок мы с вами, мои дорогие дети, уже знаем, что на всех свадьбах и крестинах всегда присутствует кто-то весьма этим событием недовольный и поклявшийся отомстить, и потому не удивимся, услышав, что добрый кузен Уилл, узнав о помолвке своего брата с американской наследницей, был страшно разъярен и весьма энергично выражал свою ярость вслух. Прежде всего он в бешенстве покинул дом, поклявшись, что ноги его там больше не будет. Однако никто, даже сам сквернослов, особенно не верил этим клятвам Уилла, и действительно, дня через два этот нераскаявшийся блудный сын вернулся под отчий кров. Ароматы свадебного пира неудержимо влекли его туда, и он не в силах был отказать себе в удовольствии вооружиться ножом и вилкой за каслвудским столом. Итак, он возвратился и из мести уничтожил неописуемое количество еды и напитков. Поднимая чару за здравие новобрачной, он мысленно желал ей провалиться в преисподнюю. Когда в церкви дедушка произносил что ему было положено, как посаженому отцу, а милорд давал обет любить ее, беречь и лелеять, он потихоньку злословил у нее за спиной. Да и не он один клял эту свадьбу: мистеру Уорингтону и тогда и впоследствии довелось слышать немало поношений как по адресу миледи, так и ее дедушки. И деловые знакомые старика из Сити, и его стряпчий, и священник-диссидент, молитвенный дом которого дед с внучкой посещали после своего прибытия в Англию, и молодой служитель англиканской церкви – бедняга Джек Ламберт, возлагавший немалые надежды на свое красноречие во время сокровенных бесед с молодой американкой, – все были злы на эту малютку за ее предательство, и у каждого был готов рассказ о том, как его завлекли в сети, всячески поощряли, а затем жестоко отвергли. Стряпчий, обладатель подробнейшей описи всего ее имущества, поместий, денег, рабов, торговых судов и видов на наследство, клялся и божился, что, по его мнению, это все обман, что таких мест, как Нью-Йорк или Виргиния, вообще не существует на земном шаре, а если они и существуют, то, во всяком случае, у мистера Ван ден Босха нет там никаких земель, да и вся эта работорговля – тоже сплошная выдумка и черные рабы-негры существуют только в черном воображении хитрого старого плантатора. Священник-диссидент оплакивал свою заблудшую овечку… если, конечно, такое маленькое, хитрое, коварное создание позволено назвать овечкой. Бедняга Джек Ламберт сокрушенно признался своей маменьке, что он является обладателем черного локона, омытого слезами и воспетого отнюдь не церковным языком; что же касается мистера Уильяма Эсмонда, то он с бранью и проклятиями, от которых он в минуты ярости не умел воздерживаться даже в Каслвуде, даже зная, что они могут долететь до хорошенького ушка его невестки, призывал Ахерон в свидетели, что на всем белом свете не сыщется второго такого хитрого дьяволенка, как мисс Лидия. Он клялся, что она исчадие ада, настоящий цербер в юбке, и призывал все громы земные и небесные на голову этого лживого негодяя, своего брата, который, улестив его сладкими речами, похитил предмет его желаний у него из-под носа.

– Помилуйте, – сказал мистер Уорингтон, когда Уилл изливал ему свою израненную душу, – если она такое дьявольское отродье, как вы живописуете, так тем лучше для вас, что вы ее потеряли. Если, как вы утверждаете, она всенепременно наставит мужу рога, а потом отравит его, вы должны быть счастливы, что избежали такой участи. Вы должны благословлять небо, Уилл, за то, что оно избавило вас от этой фурии. И наивернейший способ отомстить вашему брату – это предоставить ему возможность безраздельно обладать сей молодой особой.

– Хорошо вам так рассуждать, – сказал Уилл Эсмонд и заметил – не без основания, пожалуй, – что все ж таки его брат – большой негодяй, ибо он обманным путем завладел богатством, на которое Уилл имел виды сам и ради которого даже рисковал жизнью.

Джордж Уорингтон выразил недоумение по поводу того, кто и каким способом мог заставить его кузена рисковать своей драгоценной жизнью (наиболее закономерным концом которой должна была быть виселица), в ответ на что Уилл Эсмонд с величайшей откровенностью поведал ему о том, как крошка-мегера натравила их друг на друга и, в сущности, подготовила поединок, не состоявшийся только благодаря вмешательству констеблей сэра Джона Фильдинга. Ей непонятно, говорила она, как этот трусишка Джордж Уорингтон отваживается насмехаться над мистером Уиллом, а последний, видать, трус вдвойне, если не обращает внимания на колкости своего родственника; она рассказывала, что Джордж едва не умер со страху во время похода Брэддока и удрал с поля боя, после чего, говорил Уилл, я, черт побери, глазам своим не поверил, когда увидел, как вы, кузен, хладнокровно стоите передо мной там, на Тотнемском поле, ведь я и мой секундант готовы были побиться об заклад, что вы даже не посмеете туда явиться.

Мистер Уорингтон рассмеялся и поблагодарил мистера Уилла за столь лестное о нем мнение.

– Однако, – сказал он, – мне здорово повезло, кузен, что констебли прибыли вовремя, – ведь еще секунда, и вы бы проткнули меня шпагой. Разве вы не заметили, как неуклюже я держался? А вас прямо-таки трясло от ярости и вы были бледны как полотно!

– Да, черт побери! Я обычно дрожу и бледнею, когда прихожу в ярость, отвечал мистер Уилл (став на сей раз красным как рак), – а я был чертовски зол на вас, кузен! Но теперь, если я кого и ненавижу, так это моего братца, да еще эту сатану в юбке, эту графиню… Графиню… подумать только, ничего себе графиня! – И выпустив еще один залп проклятий, Уилл отвесил иронический поклон.

– Ну что ж, кузен, – сказал Джордж, твердо глядя ему в глаза, – я, значит, легко отделался и обязан вам жизнью или, по меньшей мере, целостью моего жилета. Я восхищен вашей стойкостью и мужеством. Как жаль, что в должности судебного глашатая вам негде проявить свою храбрость! Какая потеря для армии его величества. Огромная потеря!

– Никогда не поймешь, в шутку вы это или всерьез, мистер Уорингтон, проворчал Уилл.

– Сомневаюсь, чтобы тот, кому жизнь дорога, осмелился шутить с вами, кузен! – вскричал мистер Уорингтон, любивший с самым серьезным видом разыгрывать своего знатного родственника и забавляться, наблюдая, как у него проклятья застывают на губах и он скрипит зубами, подавляя свой трусливый гнев. – И советую вам несколько обуздать свой язык, кузен, когда вы говорите о прелестной графине и о милорде, вашем брате, – добавил мистер Уорингтон. Они всегда отзываются о вас чрезвычайно тепло. Миледи рассказала мне все.

– Что такое все? – в ужасе спросил Уилл.

– Все – это значит столько, сколько вообще считают нужным рассказывать женщины. Миледи призналась, что вы, по ее мнению, были немножко epris [473] . Какая женщина не будет относиться с симпатией к мужчине, который к ней неравнодушен!

– Как не так, ведь вас она ненавидит, кузен, а говорит, что вы были от нее без ума! – воскликнул мистер Эсмонд.

– Spretae injuria formae [474] , кузен!

– Форме?.. Какой форме? – в растерянности спросил кузен Уилл.

– Я никогда не был увлечен ею, и поэтому, возможно, она меня и недолюбливает. Вы помните рассказ о жене одного начальника телохранителей?

– Каких телохранителей? – снова спрашивает Уилл.

– Я имею в виду лорда Потифара, – отвечает мистер Уорингтон.

– Кого, кого? Командир лейб-гвардейцев – милорд Фалмут, а командир дворцовой охраны – милорд Беркли. Раньше ими командовал лорд Хобарт. Как я понимаю, вы, кузен, недавно прибыв в Англию, не очень-то разбираетесь в том, кто – кто! – замечает мистер Уильям.

Но мистер Уорингтон поясняет, что он имел в виду начальника телохранителей царя Египетского, жена которого подвергла гонениям некоего Иосифа за то, что тот не отвечал ей взаимностью. В ответ на что Уилл заметил, что Египет, насколько ему известно, расположен где-то чертовски далеко, а если жена лорда, как его там, распускала всякие небылицы – так на то она и женщина. По его мнению, они везде одинаковы.

На самом-то деле мистер Уорингтон во время своего визита в Каслвуд услышал из уст малютки графини всю историю ее разрыва с мистером Уиллом Эсмондом. И эта история в некоторых отношениях была весьма отлична от той, какую рассказал ему мистер Уилл, однако он был далек от мысли считать ее более достоверной, нежели бесхитростный рассказ кузена. Графиня выражала крайнюю степень огорчения по поводу того, что обманулась в своем девере, а также опасение, что светская и придворная жизнь пошатнули в нем те твердые принципы, которые, как известно, исповедуют с колыбели все представители рода Эсмонд, а следовательно, словам мистера Уилла нельзя вполне доверять; беспорядочная жизнь и денежные затруднения развили в нем алчность, притупили чувство чести, возможно, даже нанесли ущерб его отваге – этой высочайшей доблести, «…которая нам, Эсмондам, – сказала миледи, тряхнув головой, повторяю, кузен, которая нам, Эсмондам, всегда была присуща, – но крайней мере, и вам, и мне, и милорду, и моему кузену Гарри, я в этом уверена! О, кузен Джордж! – продолжала графиня, – должна признаться, что меня ввели в заблуждение, заставив сомневаться в вашей отваге, без которой представитель такого благородного, древнего рода, как наш, недостоин называться мужчиной! Будучи христианкой и стоя во главе одного из первых семейств королевства и всего земного шара, я постараюсь, Джордж, простить моего брата Уильяма за то, что он позволил себе дурно отозваться об одном из представителей нашего рода – хотя бы и принадлежащего к младшей его ветви и притом по женской линии – и заставил меня на мгновение усомниться в вас. Да, заставил. Пожалуй, он не меньше рассказал мне дурного о вас, чем вы рассказывали ему обо мне».

– Я, миледи? – изумился мистер Уорингтон.

– Да, вы, по его словам, дурно говорили обо мне, кузен, чего, надеюсь, вы не делали, и я от всего сердца молю бога, чтобы это было так, и я могла бы презреть все эти домыслы. При этом он еще волочился за мной так же, как и все остальные, к чему я уже привыкла, и, как знать, мог бы больше преуспеть в своем ухаживании (ибо я еще недостаточно была знакома с милордом и не успела оценить всех его несравненных достоинств в такой мере, в какой оценила их от всей полноты моего благодарного сердца теперь!), но, увы, я увидела, что Уильям отнюдь не храбрец, а ни один мужчина, лишенный отваги, не может рассчитывать на уважение Лидии, графини Каслвуд, значит, не мог рассчитывать на него и он! Он же сказал, что это вам не хватает храбрости, кузен, и очень рассердил меня, когда начал утверждать, что вы будто бы всегда дурно отзываетесь обо мне. Но я прощаю вас, Джордж, да, прощаю! И когда я скажу вам, что это он испугался – мерзкий трусишка! – и послал за констеблями, чтобы они помешали его поединку с вами, вы поймете, что я плевать хотела на такого, как он, – да, плевать я на него хотела! – И миледи презрительно щелкнула пальчиками. – Noblesse oblige [475] , говорю я, и если кто-нибудь из нашей семьи покажет себя трусом, значит, для меня он не стоит и понюшки табака вот так-то! Взгляните на наших предков, Джордж, – вон они развешаны по стенам! Разве все они, все Эсмонды, не сражались всегда за родину и за короля? И разве есть среди нас такой, который, когда пробьет час, не будет готов доказать, что он Эсмонд и дворянин? Если старший из моих сыновей струсит на поле боя, – «Милорд Эсмонд! – скажу я ему, ибо это второй титул нашего рода, – вы мне больше не сын!» И с этими словами неустрашимая крошка окинула взглядом портреты предков в изображении Лели и Неллера, украшавшие стены ее гостиной в Каслвуде.

Взяв в руки бразды правления, новая графиня принялась за дело с большим размахом и живо навела порядок в доме, на усадьбе и во всем имении. Можно только удивляться тому, как быстро овладела она искусством командовать: если какие-нибудь порядки, которым испокон века следовали все хозяйки крупных поместий, приходились ей не по душе, она тут же устанавливала свои собственные, объявляла их законом и заставляла им подчиняться. Мистеру Уорингтону довелось заметить, что во время богослужения графиня, будучи воспитана в диссидентской вере, допускала кое-какие промахи (не знала, к примеру, когда полагается оборачиваться лицом на восток, – обычай, насколько я понимаю, не принятый ни в одной протестантской церкви, кроме англиканской); однако в промежутке между двумя визитами Джорджа Уорингтона в Каслвуд миледи уже в совершенстве овладела всеми необходимыми познаниями в этой области и под руку с своим кузеном, в сопровождении двух лакеев, несших ее большой молитвенник, шествовала в церковь с таким набожным видом, что напоминала ту бесподобную старую ханжу с ее лакеем, которую мистер Хогарт изобразил в своей знаменитой картине «Утро». Всякий, поглядев на леди Лидию в эту минуту, мог бы подумать, что у нее всю жизнь был свой капеллан. Она покровительственно относилась не только к этому своему новому капеллану, но, как могло показаться, – даже и к богослужению, и к самой церкви, словно у себя на родине ей никогда не приходилось слушать бродячего проповедника в сарае. Она умела, что называется, поставить на место самые уважаемые семейства в графстве – почтенных сквайров с двадцатью поколениями баронетов в родословной, важных, суровых баронетов и их жен, приезжавших в Каслвуд, дабы почтить своим визитом новобрачных. Она раздобыла где-то старинную книгу по геральдике и весьма забавную незамужнюю старую леди из Уинтона, сведущую по части генеалогии и хорошего тона, и с ее помощью принялась постигать премудрости придворного этикета (в том виде, в каком старушка приобщилась к ним еще во времена королевы Анны), после чего названия всевозможных орденов, крестов, геральдических эмблем и девизов так и сыпались у нее с языка, если не всегда к месту, то всегда с поразительной непринужденностью и апломбом. В своей золоченой карете шестеркой она совершала большие путешествия в соседние города либо, возлежа в портшезе, наведывалась в деревню, где требовала почти королевских почестей от своих вассалов – арендаторов и прочих холопов. Она наставляла приходского священника по части богословия; управляющего имением учила вести хозяйство и объясняла изумленной экономке, как готовить соленья и копченья; она, несомненно, показала бы выписанному из Лондона верзиле-лакею, как нужно вскакивать на запятки, будь сама чуточку повыше ростом; она обучала арендаторских жен уходу за новорожденным задолго до того, как сама стала матерью; что же касается больных, то даже госпожа Эсмонд из Виргинии не могла бы с большей решительностью прописывать пилюли и микстуры, чем молодая супруга графа мисс Лидия. Вы помните сказку о рыбаке и джинне из «Тысячи и одной ночи»? Так же вот и тут можно было только удивляться, как столь могучий дух мог столь долго оставаться в закупоренном состоянии в таком миниатюрном сосуде, как тело миледи Каслвуд.

Когда мистер Уорингтон возвращался в Лондон после своего первого визита к новобрачным, миледи просила его передать от нее небольшие подарки ее юным, как она назвала их, друзьям с Дин-стрит (Тео была старше ее, а Этти почти одного с ней возраста). Одной из сестер была отправлена какая-то безделушка, а другой – книжка, и Джордж Уорингтон клялся потом, что Тео получила в подарок куклу, а Этти – букварь с фразами, состоящими только из односложных слов. К своему же деверю мистеру Уиллу миледи неизменно относилась с материнской строгостью и заботливостью, всегда соблюдая покровительственный тон в разговоре с ним или о нем, что от души забавляло Джорджа Уорингтона, но прискорбно удесятеряло привычное количество божбы и ругательств, изрыгаемых кузеном Уиллом.

Что касается старости, то леди Лидия не питала особого почтения к этому преходящему обстоятельству в жизни господ и дам, и как только акт о введении ее во владение имуществом был подписан, стала обращаться с почтенным Ван ден Босхом и его огромным напудренным париком с не меньшей бесцеремонностью, чем Дина со своим черным ухажером, чья курчавая голова и большие уши получали безжалостные подзатыльники и щипки за каждый проступок, – так, по крайней мере, описывала Дина поведение миледи мистеру Гамбо, а тот – своему хозяину. Весь дом пребывал в трепете перед миледи графиней – даже экономка, которой побаивался и сам милорд, и вдовствующая графиня; избалованные ливрейные лакеи, выписанные из Лондона и привыкшие выражать недовольство, если их отрывали от карт или мешали без конца тянуть пиво, теперь проворно принимались за дело по первому знаку хозяйки; даже старый Локвуд, более полувека прослуживший привратником, постарался сообразить, что к чему, когда миледи явилась к нему в привратницкую, распахнула окошко, обследовала его чулан и выставила за дверь его старых собак. Стащив шляпу со своей старой лысой головы, он бросил молящий взгляд на свою племянницу и почувствовал, как перед лицом ее сиятельства им овладевает смутный страх. Гамбо, одевая своего хозяина к обеду, вспомнил вдруг пророка Елисея (в это утро он как раз прослушал проповедь капеллана на эту тему): «…и всех этих мальчишек, что насмехались над ним и обзывали плешивым, – их за это медведи съели, и поделом им», изрек Гамбо. Но миледи выказала совсем иные чувства, разговаривая со своим кузеном о старом привратнике.

– Ах, будет вам! – сказала она, – глупый старик, выжил уже из ума, так же как его старые, грязные собаки! Они такие же дряхлые и такие же безобразные, как эти рыбы в пруду! – И она показала на двух чудовищно старых карпов, которые, по преданию, жили в каслвудском пруду несколько столетий и покрылись от старости довольно непривлекательными серыми пятнами, похожими на плесень. – Локвуду пора собирать свой скарб, его место – в работном доме, а в привратники я найму какого-нибудь рослого, красивого и проворного парня, который сделает честь нашей ливрее.

– Он был слугой у моего деда и сопровождал его на войну еще во времена королевы Анны, – заметил мистер Уорингтон, в ответ на что миледи нетерпеливо воскликнула:

– Ах, боже мой, королева Анна давно скончалась, и мы, надеюсь, не собираемся облачаться теперь но этому поводу в траур?

Вопрос о Локвуде подвергся обсуждению за обедом, когда миледи объявила о своем намерении уволить старика.

– Я слышал, – скромно проговорил мистер Ван ден Босх, – что здесь у вас, в Англии закон велит заботиться о старых слугах и вообще о всякого рода неимущих стариках. Право же, я бы очень хотел, чтобы у нас, в Америке, были созданы такие же приюты для престарелых и нам не приходилось бы тратиться на содержание старых рабочих.

– Если человек не может работать, его незачем держать! – заявила миледи.

– Правильно, а как же иначе! – подтвердил дедушка.

– Как! Старого слугу? – воскликнул милорд.

– Мистеру Ван ден Босху в молодости, по-видимому, не приходилось прибегать к помощи слуг, – заметил мистер Уорингтон.

– Сам открывал у себя ставни, сам чистил себе сапоги, сам поливал мой…

– Сахарный тростник, сэр? – спросил милорд.

– Нет – пол, пол, зятек! – сказал старик со смехом. – Впрочем, не при миледи будь сказано, сбрызнуть водой сахар – такие штуки в бакалейных лавках…

– Ах, перестаньте! Кому это интересно слушать про бакалейные лавки! воскликнула миледи.

– А ты не помнишь, как стащила кусочек сахара и что за этим последовало? – рассмеялся дедушка.

– Но, так или иначе, красивый, рослый мужчина будет выглядеть в нашей ливрее куда лучше, чем этот старый сморчок, ваш привратник! – сказала миледи.

– Ни одна ливрея же может внушить такого уважения, как почтенный возраст, сударыня, и седые волосы не менее красивы, чем серебряные галуны, сказал мистер Уорингтон. – И что будут говорить в графстве, если вы прогоните старого Локвуда?

– Ну, уж если вы за него просите, сэр, то, по-видимому, он должен остаться. Может быть, мне даже приказать, чтобы к нему перенесли кушетку из моей гостиной и послали бутылку лучшего вина из нашего погреба?

– Чего же лучше, миледи, – очень серьезно ответил мистер Уорингтон.

А милорд добавил, зевнув:

– Кузен Джордж совершенно прав, моя дорогая. Это произвело бы крайне неблагоприятное впечатление, если бы мы выгнали такого старого слугу, как Локвуд.

– Эти старые заплесневелые карпы – тоже своего рода любопытная древность, и, как видите, они привлекают посетителей, – все так же серьезно продолжал мистер Уорингтон. – Ваша милость должна позволить этому несчастному старику остаться. Это же ненадолго. А там уж нанимайте рослого, красивого привратника. Нам ведь тоже нелегко, мистер Ван ден Босх, держать у себя старых негров, когда они уже не в силах работать. Лет через восемь десять я продам этого плута Гамбо…

– Никуда вы меня не продадите, хозяин, – осклабившись, заметил Гамбо.

– Придержи-ка язык, ты! Он, понимаете ли, не знаком с английскими обычаями и думает, что старый слуга вправе рассчитывать на доброе отношение хозяина, – сказал мистер Уорингтон.

На следующий день, к немалому удивлению Уорингтона, миледи и в самом деле послала Локвуду корзину хорошего вина и подушку для кресла.

– Вчера вечером, ложась спать, я раздумывала над тем, что вы сказали мне, и решила: поскольку вы знаете свет лучше, чем я, пожалуй, мне следует поступить по вашему совету и оставить этого старика.

На том история с привратником кончилась, и мистер Уорингтон мог только подивиться на это поразительное юное создание, явившееся к ним с Запада и сочетавшее в себе простодушие и наивность с таким редким бессердечием, которое сделало бы честь любой закаленной старой аристократке, неожиданно пошедшей в фавор при Сеит-Джеймском дворе.

– Вы говорите, что я должна уважать преклонный возраст? Почему? Я положительно не нахожу в стариках ничего такого, что было бы достойно уважения, – говорила миледи мистеру Уорингтону. – Они скучны и, мягко выражаясь, не очень-то привлекательны. Поглядите хотя бы на дедушку. Или на тетку Бернштейн. Говорят, она была красавицей когда-то. С нее написан этот портрет. Как хотите, не могу поверить! И пусть мне не говорят, что я когда-нибудь тоже стану безобразной! Люди просто не имеют права доживать до такого возраста. Не имеют, и все!

А на Рождество тетушка Бернштейн явилась в сопровождении мистера Уорингтона с визитом к своему племяннику и племяннице. Это путешествие они совершали не спеша, в собственном экипаже баронессы; старая дама была в добром здравии и отличном расположении духа: дул восхитительный свежий ветерок, но не было холодно, и пока они приближались к родовому гнезду, тетушка Бернштейн рассказывала своему спутнику десятки всевозможных историй из далекого прошлого. Крайне апатичная и нередко весьма раздражительная, эта старая дама порой оживала и тогда становилась весьма интересной собеседницей, сверкала остроумием – подчас довольно злым, – и в памяти ее всплывали сотни забавных историй из великосветской жизни былых времен. Право же, отдавая должное Красоте, нельзя не признать, что тому, кто был ею наделен, хочется сохранить эту усладу до конца дней своих и весьма нелегко примириться с ее утратой после – в лучшем случае – сорока лет обладания ею. Слушая болтовню старой дамы о ее прежних поклонниках и вздыхателях (а ваш покорный слуга был куда лучше осведомлен о прошлом ее милости, чем она могла это предполагать), я вглядывался в ее лицо и пытался восстановить из этих руин образ былой красоты в дни ее расцвета. О, какой урок извлекал я из этого созерцания! Перед моим взором возникали пышные лужайки, заросшие сорняками; разрушенные башни; двери, висящие на одной петле; потускневшая позолота зал; потертые, затянутые паутиной гобелены! А ведь когда-то в этом полуразрушенном дворце кипела и сверкала жизнь, звучала музыка, и из окон лились ослепительные потоки света!.. Какие были пиры, какие празднества, какое веселье и великолепие! Я видел терзающихся ожиданием влюбленных, восхищенные взоры придворных, ярость соперниц. Я угадывал тайные свидания за тяжелыми портьерами, прозревал скрытые интриги. Минутами, слушая слова старухи, мне хотелось сказать ей: «Сударыня, я знаю, что это было не так, как вы рассказываете, а вот как…» – ибо еще у себя на родине я читал историю жизни баронессы, изложенную моим добрым дедом, а когда в Каслвуде я одиноко бродил по дому наших предков, воскрешая в памяти былое и размышляя над его угасшим величием, мое воображение и любопытство воссоздавали для меня ее образ.

Когда тетушке Бернштейн случалось наведываться в Каслвуд, ее родственники – не столько, думается мне, прельщаясь ее деньгами, сколько побаиваясь ее твердого и властного характера и острого языка, оказывали ей самый почтительный прием, и она принимала это как должное. Такой же прием ожидала она встретить и у новой хозяйки дома и была готова отплатить за него самым большим расположением. В конце концов разве этот брак не был делом ее рук!

– Когда вы, глупое создание, не пожелали жениться на этой богатой наследнице, – сказала она мне, – я тут же положила, что она должна достаться кому-нибудь из нашей семьи. – И она со смехом поведала мне о всевозможных маленьких интригах и проделках, способствовавших осуществлению этого плана. Девице она сосватала графскую корону, а племяннику – сто тысяч фунтов. Само собой понятно, что она будет желанной гостьей в их доме. Она была в восторге, узнав о том, как маленькая графиня, проявив характер и отвагу, выставила за дверь мачеху мужа и леди Фанни. Госпожа Бернштейн, при первом знакомстве с людьми всегда пленявшаяся красивой внешностью, raffolait [476] ослепительно-лучистые глаза и прелестную фигурку своей новоиспеченной племянницы Лидии. Брак с ней представлялся желательным со всех точек зрения. Некоторое препятствие возникало, конечно, в лице старика-деда – внешность и речь у него очень уж простецкие. Но от него нетрудно будет избавиться. Он стар и не слишком крепок здоровьем.

– Ему захочется вернуться в Америку, а быть может, он вскоре отправится и в более далекое путешествие, – сказала баронесса, пожав плечами. – А девчурка эта – очень живой, темпераментный бесенок, и эти ее ирокезские повадки не лишены своеобразного очарования, – с удовлетворением добавила старая дама. – Нечто такое присуще и вашему братцу… Да отчасти и вам, мистер Джордж! Nous la formerons, cette petite [477] . Юджин вяловат, ему не хватает твердости характера, но он джентльмен до мозга костей, ж мы с ним сообща сделаем эту маленькую дикарку вполне приемлемой для общества. – Примерно в таком духе текла между нами беседа и на второй день нашего путешествия в Каслвуд. Первую ночь мы проведи на постоялом дворе «Королевский Герб» в Бэгшоте, где баронессу всегда встречали с большим почетом, и оттуда отправились почтовой каретой до Хекстона, куда, в соответствии с ее письмом, милорд должен был выслать за ней экипаж, однако ни лошадей, ни экипажа на постоялом дворе не оказалось, и, напрасно прождав несколько часов, мы вынуждены были продолжить наше путешествие в Каслвуд все на тех же бэгшотских лошадях.

Надо сказать, что в конце пути тетушка утратила свое, хорошее расположение духа и на протяжении трех часов не проронила почти ни слова. Что касается ее спутника то, будучи в то время без памяти влюблен, он, естественно, не слишком докучал баронессе разговорами, ибо был погружен в мечты о своей Дульцинее и очнулся от них лишь после того, как карета достигла каслвудского поместья и загрохотала по месту.

Нас встретила экономка и предложила баронессе проводить ее в отведенные ей покои. Ни милорда, ни миледи дома не было. Где-то они задержались, сказала экономка, шествуя впереди нас.

– Не сюда, не сюда, ваша милость! – вскричала экономка когда госпожа де Бернштейн взялась было за ручку двери отводившейся ей по обычаю комнаты. Это теперь комната ее сиятельства. Сюда пожалуйста. – И бедная тетушка проследовала дальше, отчего ее настроение едва ли улучшилось. Не завидую ее служанкам, когда ее честь бывает не в духе. Но когда перед ужином она появилась в гостиной, глубокие складки на ее челе уже почти разгладились.

– Как поживаете, тетушка? – приветствовала ее хозяйка дома. Признаться, я малость вздремнула, аккурат когда вы изволили прибыть! Надеюсь, там все в порядке – в вашей комнатке?

И, ограничившись этими тремя не слишком длинными фразами, графиня повернулась спиной к изумленной старой даме и занялась другими гостями. Мистера Уорингтона немало позабавило такое поведение хозяйки, а также выражение недоумения и гнева, все явственнее проступавшее на лице госпожи Бернштейн. «La petite», которой баронесса предполагала «придать лоск», оказалась довольно непокорной особой и была, как видно, исполнена решимости заниматься собой сама. Милорд, робко поглядывая на свою супругу, старался, как мог, искупить ее дерзость, проявляя к тетушке сугубое внимание, а ведь общеизвестно, что никто не умел быть столь обходителен и любезен, как его сиятельство, стоило ему этого захотеть. Он наговорил ей кучу приятных вещей. Он горячо поздравил мистера Уорингтона с блестящими вестями, поступившими из Америки, и от души порадовался, что его брат цел и невредим. А за ужином он предложил тост в честь капитана Уорингтона.

– Приятно, что наше семейство так отличилось, кузен, – сказал он, и, с нежностью глядя на свою молодую супругу, многозначительно добавил: – Я верю, что всех нас ждут счастливые дни.

– Да, да, Джордж, – сказала, в свою очередь, эта крошка, – напишите Гарри и сообщите ему, что мы все чрезвычайно им довольны. В битве при Квебеке они одержали славную победу, и теперь, когда мы вытурили французского короля из нашей страны самое, мне кажется, время американцам самим навести у себя порядок.

– Это же изменнические речи, моя дорогая! – вскричал лорд Каслвуд.

– Это здравые речи, милорд. Доколе же вы будете считать нас за детей и заставлять плясать под свою дудку.

«Джордж», «Гарри»! – признаюсь, меня это и удивило и позабавило.

– Когда мой брат узнает, что вы, миледи, одобряете его поступки, он будет на седьмом небе от счастья, – произнес я с самым серьезным видом.

На следующий день молодая графиня, возлежа на софе и беседуя со своим кузеном, уже не называла его «Джордж» как накануне, а величала «мистер Джордж», и тот шутливо заметил ей, что ее обращение к нему несколько изменилось со вчерашнего дня.

– Так ведь это я делала, чтобы позлить старую перечницу, – сказала миледи. – Она корчит из себя этакую добренькую бабушку, чтобы командовать мной, как девчонкой. А я не желаю, чтобы мной командовали, не желаю. В этом доме я хозяйка, и она это скоро уразумеет. Я, если на то пошло, для того и вытащила ее сюда из самого Лондона! Ха, ха! А вы видали, какая у нее была физиономия, когда я назвала вас «Джордж»? А ведь я могла бы называть вас «Джордж»… если бы вы не увидели раньше эту вашу Тео, которая, по-видимому, понравилась вам больше, чем я.

– Да, по-видимому, так, – отвечал мистер Джордж.

– Ну, а вы мне нравитесь, потому что умеете говорить правду. И потому, что вы один-единственный во всем вашем Лондоне не гнались, похоже, за моими деньгами. Но все равно я была страшно зла на вас, и на себя тоже, и на эту вашу возлюбленную, которая, ручаюсь, не может идти ни в какое сравнение со мной, не может, и все.

– Тогда давайте не будем заниматься сравнениями! – воскликнул я, смеясь.

– Да, как видно, что посеешь, то и пожнешь, – сказала она со вздохом. Верно, ваша мисс Тео очень хорошая девушка, и вы женитесь на ней, и уедете в Виргинию, и будете там так же скучать, как мы скучаем здесь. Мы тут беседуем о мисс Ламберт, милорд, и я от души желаю кузену счастья. А как чувствует себя сегодня наша бабуся? Она, мне кажется, слишком плотно поужинала вчера и притом пила… пила, прямо как драгун! Теперь у нее, понятное дело, трещит голова, и она сидит у себя в комнате. И можно себе представить, сколько времени ей нужно, чтобы одеться.

– Но ведь и вас, быть может, не минует эта участь, и вы тоже будете нуждаться в покое и добром вине, чтобы согреться! – сказал мистер Уорингтон.

– Надеюсь, что уж такой-то, как она, я никогда не стану, даже в старости! – сказала миледи. – Если у какой-то старухи вставные зубы, трясущиеся руки и она ковыляет, опираясь на клюку, хоть убей, не понимаю, почему я должна ее за это уважать! – И маленькая язычница улыбнулась, показав двадцать четыре жемчужных зуба, и откинулась на спинку кушетки. – Ну и ну! – воскликнула она, устремив на нас сквозь загнутые ресницы пристальный взгляд своих сверкающих темно-карих глаз. – До чего испуганный у вас обоих вид! Милорд уже прочел мне кучу проповедей из-за этой славной бабуси. Вы оба просто боитесь ее, а я нет, вот и все. И не глядите с таким испугом друг на друга. Я ведь не собираюсь откусить ей голову. У нас с ней будет небольшая баталия, в которой я намерена одержать победу. Когда ваша вдовствующая мачеха и леди Фанни, мнящие о себе невесть что, явились сюда и хотели унизить хозяйку Каслвуда в ее собственном доме и посмеяться над бедной американской девушкой, я, кажется, неплохо сумела их осадить? Мы немножко поцапались тогда, и кто, позвольте вас спросить, одержал верх? Мы с бабусей тоже поговорим по душам, а потом, посмотрите, станем распрекрасными друзьями!

В эту минуту дверь отворилась, и госпожа Беатриса, по своему обычаю пышно разодетая, собственной персоной предстала перед нами; и тут, без ложного стыда должен признаться, такой меня обуял страх, какой может испытать только самый отъявленный трус. Милорд приветствовал тетушку низким поклоном и, рассыпаясь в любезностях, повел ее к камину, перед которым возлежала на кушетке миледи (уже находившаяся в предвидении наследника). Она не проявила намерения подняться и лишь подарила почтенную гостью улыбкой. Затем после короткой беседы, во время которой миледи проявляла незаурядное самообладание, а оба джентльмена самым постыдным образом дрожали от страха и еле ворочали языком, милорд сказал:

– Если мы хотим пострелять фазанов, кузен, то нам лучше сделать это, не откладывая.

– А мы с тетушкой уютно поболтаем перед обедом. И вы расскажете мне, каким был Каслвуд в стародавние времена, хорошо, баронесса? – сказала хозяйка дома.

O les laches que les hommes! [478] Я был до того испуган, что уже почти ничего не соображал; смутно помню только, что взгляд темных глаз леди Каслвуд проводил меня дверей. В коридоре милорд схватил меня за руку, и шаги наши так ускорились, что это уже стало походить на позорное бегство. Мы с облегчением перевели дух, только оказавшись на открытом воздухе, во дворе, где нас ждали егеря с собаками.

Вы хотите звать, что произошло? Клянусь вам, дети мои, я не знаю. Одно несомненно: если бы ваша матушка обладала хоть чуточку более крутым нравом или попробовала бы хотя бы в течение пяти дней побранить меня минут пять подряд, вероятно, не было бы во всем христианском мире более робкого, приниженного, заклеванного, несчастного создания, чем ваш отец. Разве вы не замечали, как пастор Блейк, когда он садится с нами обедать, отодвигает свой стакан, стоит его супруге бросить на него взгляд, и говорит старику Гамбо, который хочет налить ему вина: «Нет, нет, благодарю вас, мистер Гамбо». А ведь он когда-то, прежде чем надеть черное облачение, носил красный мундир и еще до того, как увидел наш Банкер-Хилл в Суффолке, взбирался на Бридс-Хилл вод свист вражеских пуль. И вот этот бесстрашный вояка сорок третьего драгунского полка теперь не смеет взглянуть на стакан с портвейном! Супруга лишила его всякого мужества. Женщины умеют верховодить нами, и знай они сами, как велика их сила, они были бы непобедимы…

Мне неведомо, что произошло в тот достопамятный день, когда ваш отец позорно бежал с поля брани, не решившись лицезреть битву двух воительниц; но к нашему возвращению с охоты поединок был уже закончен, Америка взбунтовалась и победила метрополию.

Глава LXXIV. Вести из Канады

Наши каслвудские родственники задержали нас у себя до Нового года, и после двухнедельной разлуки, показавшейся одному влюбленному чудаку вечностью, он вернулся туда, где находился предмет его обожания. Госпожа де Бернштейн без особого сожаления покидала дом своих предков, и по мере того как мы отдалялись от него, у нее все больше развязывался язык. О том, что произошло во время генерального сражения между нею и племянницей, она не обмолвилась ни словом, И о том, чтобы «придать лоск» cette petite, не было больше и, речи, однако, если при упоминании имени молодой графини у баронессы и вырывался порой легкий нервный смешок, она тем не менее отзывалась о ней без всякой враждебности. Племянничек Юджин обречен находиться под каблуком до конца своих дней – это всякому ясно, говорила баронесса. А если в доме немножко наведут порядок, сие послужит ему только на благо. И этот вульгарный американский старикашка в роли управляющего имением тоже может быть весьма полезен. Говорят, что мать нашей графинюшки была приговорена к каторжным работам и трепала пеньку в разных тюрьмах Англии, пока ее не выставили за море, но об этом, разумеется, не следует кричать на всех перекрестках, и в конце концов это та категория людей, чьи предки не должны нас интересовать. Теперь эта молодая особа вынуждена будет вести честный образ жизни ради собственной же пользы; она достаточно сообразительна и ловка, чтобы, не откладывая дела в долгий ящик, исправить свою английскую речь, а громкий титул, на который она получила теперь право, открывает; ей двери в любое общество. Мистер Ван ден Босх был бакалейщиком, контрабандистом, работорговцем? Какое значение имеют теперь для нас его прежние занятия? Графиня Каслвуд может себе позволить быть чьей угодно дочерью, сказала старая дама, и раз лорд Каслвуд ввел ее в общество, наш долг – стоять за нее горой.

Видя сколь высоко ставит госпожа де Бернштейн родственные узы, связующие ее с племянником, мистер Уорингтон возымел надежду, что она будет готова распространить свою благожелательность и на племянницу, и рассказал о своем посещении мистера Хэгана и его супруги, а в заключение просил тетушку не отказывать и им в расположении. Но, услышав имя леди Марии, старая дама проявила крайнее упрямство: прошу никогда не упоминать о ней в моем присутствии, заявила она после чего на протяжении двух часов, не говорила ни о ком другом. Она пересказала целую кучу всевозможных, сплетен, ходивших об ее племяннице, кои я воздержусь излагать на бумаге, ввиду того, что рукопись эта предназначена virgmibus puerisque [479] и открыта взорам всех юных членов нашего семейства. Одно я все же должен сказать в защиту этого бедного создания: пусть она грешила, но разве она была в этом смысле исключением в нашей семье? А если она раскаялась, так кое-кому не мешало бы взять с нее пример. Хорошо известно, что Хэган, покинув сцену, вел примерный образ жизни и, как говорят, был очень представителен и красноречив на кафедре проповедника. Его супругу даже обвиняли в фанатизме, но она пользовалась большим уважением некой секты, к коей примкнула. При нашем последнем свидании она много рассказывала мне: об удивительных наитиях свыше, которые у нее бывают. и которые, как мне тогда показалось, могли проистекать от несколько неумеренного потребления спиртного, однако я никогда не позволю себе забыть, что она и ее супруг были добры ко мне в те дни, когда я особенно нуждался в поддержке и когда немало фарисеев отвернулись от меня.

Я уже говорил о том, как легко было попасть сегодня в фавор, а завтра в немилость у моей тетушки и как нас с братом поочередно то ласкали, то отталкивали. Свою долю триумфа я изведал после успеха моей пьесы. Я был представлен самым прославленным остроумцам города и сумел довольно сносно держаться в их обществе, после чего светские щеголи заявили, что я не так уж дурно воспитан, и, возможно, я мог бы сделать карьеру в высшем свете, пожелай я избрать себе эту жизненную стезю и будь мой кошелек не столь тощ, а пара милых глаз не дороже для меня блистательных очей сестер Ганниг и Чадли или размалеванных красоток цирка. Трудно этому поверить, дети, но из-за того, что я был влюблен в вашу мать, меня объявили человеком низменных вкусов, достойным всяческого сожаления. Да, так это было. И я вижу, как две седовласые головы – набожной леди Уорингтон и суетной госпожи де Бернштейн склоняются друг к другу, когда эти дамы дружно скорбят по поводу моего образа жизни.

– Ах, боже мой, с таким именем, как у него, он мог бы жениться на ком угодно! – восклицает кроткое Благочестие, которое всегда, устремив один глаз к небу, другим старается не упустить чего-нибудь на земле.

– Я не вмешиваюсь в чужие дела и преклоняюсь перед талантом, – заявил мой дядюшка, – но не могу не пожалеть, что ты якшаешься с разными поэтами и сочинителями и прочими людьми подобного сорта, а более всего – о том, что ты дал увести у себя из-под носа прелестное создание с сотней тысяч фунтов приданого и связал свою судьбу с деревенской девчонкой без гроша в кармане.

– А если я уже был связан словом, дядюшка? – спросил я.

– Словом, словом! Такие дела не делаются очертя голову, тут надо хорошенько все взвесить и проявить осмотрительность и благоразумие. Когда ты связал себя обязательством с этой мисс Ламберт, ты еще не был знаком с прелестной американкой, которую твоя матушка прочила тебе в жены, как сделала бы на ее месте всякая любящая мать. И твой долг по отношению к матери, племянник, долг, которому учит нас пятая заповедь, послужил бы тебе оправданием, если бы ты порвал с мисс Л. и исполнил бы желание твоей высокочтимой матушки относительно мисс… как, бишь, была девичья фамилия графини? Что-то голландское… Ну, неважно… имя – это ерунда, но деньги, мистер Джордж, деньги – это нечто осязаемое! Вот, к примеру, мой дорогой малыш Майли посещает танцкласс вместе с мисс Барвелл, дочерью набоба Барвелла, и я не скрываю, что был бы рад, если бы эти дети почувствовали склонность друг к другу, которая могла бы продлиться всю жизнь, и даже сказал об этом набобу. Однажды мы вышли вместе из палаты общин, – был как раз день танцкласса, – и пошли поглядеть на них. Какое это было восхитительное зрелище – два юных создания танцевали менуэт! Поверишь ли, Джордж, я даже прослезился, ведь у меня чувствительное сердце, и я люблю моего мальчика.

– Но если мисс Ламберт без всякого приданого дороже мне графини с ее сотней тысяч фунтов, что тогда, дядюшка?

– Ну, в таком случае у вас весьма странный вкус, сударь, больше ничего, – сказал дядюшка, повернулся на каблуках и покинул меня. Я понимаю, как его должно было раздосадовать, что я не могу смотреть на жизнь его глазами.

Тетушка Бернштейн тоже была отнюдь не в восторге ни от моей помолвки, ни от семьи, в которой я теперь проводил почти все свое время. Их простой образ жизни казался скучным, а быть может, и глупым этой светской даме, и она бежала от их общества, как некий персонаж (возможно, и не такой черный, как его малюют) от ладана. Она насмехалась надо мной, говоря, что я пришпилен к чьей-то юбке. Сильно поднявшись было в ее глазах, я кувырком полетел вниз, ее любимцем снова сделался Гарри, и его брат, видит бог, нисколько ему не завидовал.

Гарри был теперь нашим семейным героем. Мы время от времени получали от него коротенькие весточки с театра военных действий, и поначалу госпожа Бернштейн не проявляла особого интереса ни к этим письмам, ни к их автору, ибо слог писем был прост, а изложенные в них факты не слишком занимательны. Но вскоре до Лондона долетела весть о блистательной победе, одержанной нашими войсками 1 августа под Минденом, где полк, в котором ранее служил Вулф, был одним из шести английских полков, принимавших участие в этой знаменитой битве. А сам молодой генерал, сраженный лихорадкой, лежал в это время на своей койке, уже в виду Квебека и, надо думать, горевал и бесился из-за неудавшейся, отбитой французами атаки.

Суда, на которых плыл Вулф со своим войском, вошли в реку Святого Лаврентия в июне, и в последний день того же месяца войско высадилось на острове Орлеан, прямо напротив которого возвышается высокий отвесный утес Квебек. После великого сражения, в котором над генерал, мой дорогой брат, всюду его сопровождавший, прислал мне одно из своих бесхитростных писем, описав свое скромное участие в этой достославной битве, однако это мало что добавило к многочисленным описаниям победы, одержанной 13 сентября, если не считать одной маленькой подробности, брат, помнится мне, писал, что по словам второго адъютанта, неотлучно находившегося при Вулфе, генерал, после того как был смертельно ранен, не произнес ни единого слова, и поэтому фразу, вложенную кем-то в уста умирающего героя можно считать не более достоверной, чем речи, приводимые у Ливия или Фукидида.

Высадившись на острове, лежащем в основном русле реки к северу от города, генерал усердно выискивал возможность встретиться с неприятелем и атаковать его. Время от времени он высылал на берег десант – то выше города, то ниже его. Он готов был атаковать в любую секунду. Маркиз Монкальм, несомненно, совершил огромную ошибку, приняв бой с Вулфом на равных, ибо английский генерал не располагал артиллерией, и когда мы совершили наш знаменитый подъем на Авраамовы высоты, то хотя несколько и приблизились к городу, но были еще весьма далеки от того, чтобы им овладеть.

Партия, разыгранная доблестными командирами двух отважных маленьких армий с июля по сентябрь, когда Вулф принял свое отчаянно смелое решение, приведшее к победе, была одним из самых интересных состязаний, в которых когда-либо участвовали столь азартные игроки. Началась она (по словам моего брата) в первую же ночь после высадки. В полночь французы направили целую флотилию пылающих брандеров на английские суда, выгружавшие свои боеприпасы на остров. А наши моряки шутя и играя взяли брандеры на буксир, отвели их от своих кораблей и пригнали к берегу, где они и сгорели.

Как только французский командующий услышал, что наши корабли вошли в устье реки, он привел войска в форт Бьюпорт, расположенный перед городом, и там укрепился. Когда мы выгрузили наше снаряжение и развернули лазареты, наш генерал переправился с острова на левый берег реки и приблизился к расположению неприятеля. Позади него на реке стояли его корабли, но вся лежавшая впереди страна была поставлена под ружье против нас. Когда наши передовые отряды пытались пройти сквозь лес, они были встречены там индейцами, подвергнуты страшным пыткам и уничтожены. Французы были не менее кровожадны, чем их союзники-индейцы. Генерала Вулфа отделяла от неприятеля быстрая река Монморанси, лишая его возможности атаковать французские войска и лежавший позади них город.

В поисках уязвимого места, на которое можно было бы начать атаку, генерал обогнул город Квебек и обследовал левый берег реки. Но город со всех сторон был так же надежно укреплен, как с фронта, и, прогулявшись вверх и вниз по реке под огнем неприятельских батарей, генерал вернулся на свои исходные рубежи на Монморанси. На правом фланге расположения неприятеля, на другом берегу Монморанси, которая во время отлива была здесь проходима вброд, находился французский редут. Генерал решил взять этот редут в надежде на то, что французский командующий для защиты редута вынужден будет вывести свои войска из укрепления и завязать бой. Вулф решил сыграть ва-банк с превосходящими силами противника – перебросить основные силы своей армии с острова и провести штурм города со стороны реки Святого Лаврентия. Он рассчитал время атаки таким образом, чтобы его помощники – Меррей и Таунсенд, – могли переправиться через Монморанси вброд, и в последний день июля начал свою отчаянную игру.

Сначала он, а за ним заместитель главнокомандующего генерал Монктон (занимавший Пуэн-Леви), начали каждый из своего расположения переправляться через реку Святого Лаврентия и были встречены ураганным ружейным и артиллерийским огнем, лишь только поплыли к берегу. Едва высадившись и не дождавшись приказа, солдаты бросились на французский редут, но сразу же понесли большие потери и откатились назад. По заранее обусловленному сигналу войска с другого берега Монморанси переправились через реку в полном боевом порядке. Неприятель оставил редут и отступил к своим основным позициям, откуда открыл по атакующим такой жестокий огонь, что дальнейшая атака казалась бесполезной, и генерал вынужден был отступить.

Когда весть о сражении при Монморанси (мы с Гарри впоследствии не раз проигрывали его снова от начала до конца за стаканом вина) достигла Англии в первом донесении генерала Вулфа, она тяжким бременем легла на наши души, погрузив всех в уныние. Чего же теперь ждать от столь безрассудно-опрометчивого командира? Можно ли предугадать все несчастья, какие нам уготованы? Что может быть безумней подобного плана – переправить три крупных отряда через широкую реку под огнем тяжелых батарей, с нелепым расчетом выманить хорошо окопавшегося неприятеля из его укреплений и заставить принять бой? Так говорили в городе. Не удивительно, что весьма солидные люди покачивали головой и предрекали новые беды. А генералу, слегшему после этого поражения в жестокой лихорадке, суждено было прожить еще всего шесть недель и умереть, стяжав себе бессмертную славу! Как же так, откуда и по чьей воле пришел этот Успех, это Величие? Кто был им крестным отцом – Заслуги или Безумие? Решала все Удача или Каприз Судьбы? Разве не по воле Судьбы даются нам успехи или преследуют нас поражения? Всегда ли Правое Дело побеждает? Почему французам удалось отвоевать Канаду у туземцев, а нам – у французов, и после какой именно из побед надлежало возносить хвалу господу? Мы постоянно стремимся вовлекать Небо в наши распри и жаждем вмешательства богов, каково бы ни было наше nodus [480] .

Исколошматив и победив Слэка, возвел ли Броутон свой подбитый глаз к Юпитеру и возблагодарил ли его за победу? И если десять тысяч боксеров могли быть услышаны, то почему не быть услышанным одному? И если Броутон должен испытывать благодарность, то что должен испытывать Слэк?

«На основании списка раненых офицеров (многие из коих имеют высокий чин) вы можете заключить, сэр, что армия понесла тяжелые потери. Характер здешней реки лишает нас возможности использовать наиболее мощную часть нашего вооружения, а нам противостоят силы почти всей Канады. В этом положении приходится выбирать из такого количества разнообразных трудностей, что мне, должен признаться, весьма нелегко принять решение. Я знаю, что интересы Англии требуют самых решительных действий, однако отвага кучки смельчаков может быть использована лишь в том случае, если имеется хоть какая-то надежда на благоприятный исход дела. Мы с адмиралом изучали подступы к городу с точки зрения возможности общего штурма, и он выразил готовность принять участие в нем, как и во всякой другой операции на благо государства, но я не могу предложить ему участвовать в столь опасном мероприятии, сулящем столь мало надежды на успех… Сам я тяжко болен и все еще так слаб, что обратился к офицерам штаба с просьбой обсудить между собой наилучший план действий, и они пришли к решению, что следует попытаться, высадив на берег армию в четыре-пять тысяч солдат (следовательно, почти всю армию, остающуюся в нашем распоряжении, после того как мы надежно укрепили наши позиции в Леви и на острове Орлеан) – выманить неприятеля из его укреплений и заставить принять бой. Я согласился с их доводами, и сейчас мы готовимся привести этот план в исполнение».

Так писал генерал (и совершенно ясно, что наш дорогой грамотей не мог быть ни автором этих писем, ни писцом) из своей ставки на Монморанси 2 сентября; а 14 октября куттер «Родней» прибыл в Англию с печальными вестями. Атака была отбита, командующий болен, в армии большие потери, осажденный город так укреплен, что взять его приступом почти не представляется возможным. «Единственный остающийся у нас шанс – это атаковать маркиза Монкальма, выманив его, если удастся, из укрытия, что уменьшило бы перевес в его пользу». Но возможно ли, чтобы французский военачальник, чей военный гений известен всей Европе, попался в такую западню? Не удивительно, что после такого известия Лондон был охвачен унынием и сердца преисполнены сомнений и дурных предчувствий.

А через три дня после этого печального известия были получены знаменитые депеши, извещавшие об удивительном повороте Судьбы, завершившем необычайную карьеру генерала Вулфа. Если верить, что счастье недостижимо, на земле, то что же сказать об этом человеке? Конец его жизни был столь ослепителен, что, поверьте мне, даже его мать или его возлюбленная не должны были оплакивать его гибель или желать его возвращения к жизни. Я знаю, что этот человек – герой, и тем не менее, клянусь, мне трудна решить, что восхищает меня больше в этом последнем эпизоде его жизни: талант и изобретательность в соединении с отвагой или хладнокровие игрока, умеющего пойти на отчаянный риск и одержавшего победу с ничтожными шансами на успех? А что, если его приближение было бы замечено получасом раньше и его солдаты (а так оно наверняка и случилось бы) отброшены назад? Что, если бы маркиз Монкальм не покинул своих укреплений, чтобы принять этот странный вызов? Да, что, если бы все произошло не так, а атак, – а ведь это ни в коей мере не зависело от воли мистера Вулфа? Что сталось бы тогда со славой молодого героя и величием министра, покровительствовавшего ему, и с неистовой, ликующей, опьяненной успехом нацией, поздравлявшей себя с победой? Так кем же, спрашиваю я, – роком, судьбой? – предначертан конец каждого из нас и каждой нации? Лорд Чатем, отчаянный игрок, выиграл и этот невероятный поединок. Но когда алчная рука англичанина потянулась схватить Канаду, она, разжав своя кулак, выпустила Соединенные Штаты.

Да, конечно, легко делать все эти мудрые умозаключения задним числом, Теперь, когда дело совершено, мы дивимся безрассудной отваге одного и изумляемся ошибке другого. Какими талантливыми военачальниками выглядят некоторые из нас на бумаге! Какие неопровержимые возражения приходят нам на ум, после того как спор окончен! И когда игра сыграна, сколь отчетливо понимаем мы, как следовало ее вести! Описывая события тридцатилетней давности, не составляет труда выискивать ошибки и критиковать… Но в то время, когда мы впервые услышали о победоносных действиях Вулфа на Авраамовых высотах – о его армии, построившейся во мраке и неслышно переправившейся через реку, об отвесных утесах, на которые взбирался неустрашимый полководец и его войско, о поразительной неуязвимости неприятеля и о его внезапном согласии принять вызов и, наконец, – о нашей победе, одержанной в открытом бою на равнине исключительно благодаря невиданной отваге наших храбрецов, – все мы, вся Англия, были опьянены этим известием… Вся страна переживала подъем, победа Вулфа вдохнула в нас новые силы. Не только те, кто участвовал в сражении, но и те, кто, оставаясь дома, осуждал Вулфа за его безрассудство, чувствовали себя теперь героями. Дух неприятеля дрогнул, и это подняло наш дух. Друзья обнимались при встрече на улице. Кофейни и прочие общественные места были переполнены – каждому хотелось обсудить великую новость. Придворные толпились в приемных короля и премьер-министра, по мудрому решению которого был начат этот военный поход. Где бы он ни появился, народ устремлялся следом за ним, громко благословляя его и прославляя. Люди не оплакивали мертвого полководца, а восхищались его euthanasie [481] . Должны ли друзья Джеймса Вулфа оплакивать его, надев траур, если с небес спустилась колесница, чтобы унести его ввысь? Нет, им надлежит только дивиться, глядя, как он удаляется от нас, окруженный сиянием, и поднимается все выше и выше. Каждый, кто имея друга, близкого к нему, стал знаменит. Каждый солдат, сражавшийся под его знаменами, стал героем. В нашем маленьком дружеском кругу стало почетным быть братом Гарри, Нас нисколько не удивляло то, что не кто другой, как он, с детства знавший тамошние места, указан генералу путь на утесы, которым прошло английское войско. За этим само собой должно было последовать повышение его в чине. Да что там, даже от нашего дядюшки Уорингтона приходили послания, в коих он благословлял небеса и поздравлял меня и самого себя с тем, что на долю Гарри выпала честь внести свою лепту в столь славное деяние. Тетушка Бернштейн устроила большой прием в честь победы. Я стал героем благодаря сходству с братом. А Сэмпсон прочел такую проповедь, что его прихожане (некоторые из них были заранее предупреждены о ее содержании им же самим) с трудом удержались, чтобы не закричать «ура», и по выходе из часовни их только что не побили камнями.

– Слышать не хочу ни о какой скорби, сударыня, – сказал генерал Ламберт своей супруге, ибо она, добрая душа, хотела было, по своему обычаю, немножко поплакать в тот день, когда останки Вулфа были торжественно преданы земле в Гринвиче. – Если бы наши мальчики могли обрести такую смерть, как Джеймс, ты, поверь, не стала бы на их пути и не защитила бы их от пуль, а сама полезла бы на Авраамовы высоты, чтобы поглядеть на это сражение! Разве ты бы не хотел умереть в объятиях Победы, Чарли? – спросил генерал маленького школьника.

– Хотел бы, – отвечал мальчик. – Потому нас сегодня и отпустили домой.

Повышение Гарри в чине стало делом решенным после его участия в прославленной битве, и наша тетушка заявила о своем намерении купить ему патент на командование ротой.

Глава LXXV. Путь истинной любви

Обладай ваш отец, дети мои, хоть самой скромной долей благоразумия, не только эта глава его жизнеописания никогда не была бы написана, но и сами вы никогда бы не появились на свет, чтобы терзать его на сотни различных ладов; не было бы громких криков и смеха в коридоре, когда ему хочется в тишине углубиться в книгу; никто не будил бы его, когда он вздремнул после обеда, как положено каждому не обиженному здоровьем сельскому жителю; никто не запихивал бы невесть куда его очки и не утаскивал бы газету, которую он собрался прочесть; не разорял бы его счетами от портных, от модисток, от репетиторов, как все вы, дорогие мои, постоянно делаете; не нарушал бы его ночной покой, позволяя себе занемочь, вследствие чего ваша неразумная маменька полностью теряет душевное равновесие, не спит ночами и не дает спать другим, а если Джоан не может спать, то какой, скажите на милость, смысл Дерби напяливать на себя ночной колпак? Каждое ничтожное недомогание одного из вас нагоняло на вашу маменьку такой страх, что, клянусь, мне не было покоя ни днем, ни ночью, и, не будь я самым терпеливым созданием на свете, у меня бы не раз, наверное, зародилось желание избавиться от всех вас разом. А теперь, – подумать только! – теперь, когда вы уже подросли и пеленки, коклюш, ветряная оспа, скарлатина и прочие прискорбные спутники незрелого возраста остались позади, что, как вы думаете, предлагает мне эта несуразная женщина? Устроить в южных комнатах детскую для наших будущих внуков, а также помочь капитану обзавестись невестой и как можно быстрее жениться, поскольку так поступили мы. Он, видите ли, слишком часто заглядывает к Бруксу и в «Крыжовник», когда бывает в Лондоне. И вопреки всякому здравому смыслу она даже намекнула, что хотя иметь доступ в Карлтон-Хаус, может быть, и очень приятно, но вместе с тем и очень опасно для молодого человека, и ей бы хотелось, чтобы Майлз держался подальше от всех этих искушений, поскорее остепенился и вступил в брак, как это сделали мы. Как мы! О, моя бесценная, нам-то уж никоим образом не следовало вступать в брак! По всем законам сыновнего долга и общепринятой морали, я должен был бы уклониться от выполнения данного мною мисс Тео обещания (она при этом, несомненно, вышла бы замуж за кого-нибудь другого) и жениться на богатой невесте. Ваш дядюшка Джон, будучи священником, не мог вызвать меня на дуэль, бедняжка Чарли был еще в школьном возрасте, а ваш дедушка, наоборот, – был уже слишком стар, чтобы призвать меня к ответу с помощью пистолета или шпаги. Повторяю: свет еще не видывал более безрассудного брака, чем наш, и гнев наших родственников был совершенно понятен. Да для чего же в конце концов и существуют родственники, как не для того, чтобы изобличать наши ошибки и бранить нас? Ну признайтесь, мистер Джордж, вы, конечно, не преминете поссориться с Эстер, если она выйдет замуж не по вашему выбору? И вы, мисс Эстер, когда Джордж, окончив колледж, где он слывет славным забиякой, начнет самостоятельную жизнь, вы, мисс Эстер, будете, конечно, задирать свой хорошенький носик перед молодой особой, которая ему приглянется. Ну, а с тобой, моя крошка Тео, я расстаться просто не в состоянии [482] . Ты не должна покидать твоего престарелого отца – иначе кто же будет играть ему Гайдна и колоть орехи после обеда?

Эти голубки, ваши родители, когда им была предоставлена благословенная (о, поистине благословенная!) возможность каждый день встречаться и ворковать, все время витали в облаках и попросту не замечали окружающий их мир с его мелкими дрязгами и пересудами. Ринальдо был храбрый воин и разил турок, однако, как вам известно, он любил праздно бродить в садах Армиды. О моя дорогая леди Армида, зачем понадобилось вам так околдовать меня в мои юные годы своими чарами, что ни слава, ни почести, ни утехи высшего света, ни игорный стол, ни умная беседа не могли подолгу удерживать меня вдали от вашего передничка, от вашего милого безыскусного лепета? О чем, вспомните, моя дорогая, беседовали мы в часы этих бесконечных свиданий? В те дни я никогда не ложился вздремнуть после обеда. Кто из нас был так необычайно остроумен? Я или вы? И почему столь увлекательной была наша беседа? Помнится, я тогда даже не потрудился пойти поглядеть, как будут судить, и вешать лорда Ферререя, а ведь все, от мала до велика, сбежались на площадь. Прусская столица была взята, и если бы австрийцы и русские осадили Тауэр, верно и тогда Лондон не был бы взбудоражен сильнее. Однако мисс Тео и ее возлюбленный не испытали ни чрезмерного сострадания, ни возмущения. Какое нам было дело до участи Лейпцига или Берлина? А все потому, что добрый старый дом на Дин-стрит был подобен заколдованному райскому саду. С тех пор мне еще не раз доводилось жить так же праздно, но никогда не был я так счастлив. А может, закажем места в почтовой карете, моя дорогая, оставим детей стеречь дом, отправимся в Лондон и поглядим, не сдается ли по-прежнему внаем ваша старая квартира? И ты сядешь на твое постоянное место у окна и помашешь мне крошечным носовым платочком, когда я буду проходить мимо. Ты скажешь, что мы поступали безрассудно. А разве мы не повторили бы все это еще раз? Мои дорогие, появись тогда передо мной Венера и предложи отдать ей яблоко, я бы отдал его вашей матери, так я был в нее влюблен. И она, если бы ей предстояло сделать выбор между вашим покорным слугой в потертом кафтане и милордом Клайвом со всеми его бриллиантами, предпочла бы меня.

Но какое-то, правда, не очень долгое, время в том же году я готов был выйти с ножом на большую дорогу с единственной целью, чтобы меня схватили и повесили, как лорда Феррерса, или наняться на службу к королю Прусскому и постараться, чтобы кто-нибудь из его противников раскроил мне череп, или завербоваться на службу в Индию и совершить там какой-нибудь неслыханный подвиг, который увенчался бы уничтожением моего бренного тела. О да, это было поистине страшное время! Ваша маменька и теперь еще не решается вспоминать о нем, а если и говорит, то шепотом и с испуганным видом, – так жестоки были тогда наши муки! Еще много лет она бывала грустной в годовщину некоего несчастного дня, пока однажды в этот же день не родился один из вас. Что было бы, если бы нам пришлась разлучиться, – что сталось бы с вами? Какова была бы моя судьба, лишись я ее? Стоит мне об этом подумать, и свет меркнет у меня в глазах. Я говорю, не о теперешней возможной разлуке. Богу было угадав, чтобы наш союз длился тридцать лет, и мы теперь уже достигли своей осени, а потомки готовы занять наше место. И тот из нас, кому суждено первым уйти из этого мира, будет, покидая его, знать, что другой вскоре к нему присоединится. Но в молодости мы были разлучены, и я дрожу при мысли о том, чем могло бы это кончиться, если бы не помощь одного драгоценного друга, соединившего нас навеки.

Без моего ведома и, возможно, желая мне только добра, мои английские родственники почли нужным написать госпоже Эсмонд в Виргинию и сообщить ей, что они думают о моей помолвке, которую им угодно было назвать Безумием. Все они пели одну и ту же песню: я видел эти письма много лет спустя, когда моя мать показала их мне у нас дома в Виргинии, и я тогда же бросил в огонь всю проклятую пачку. Тетушка Бернштейн опередила всех со своими советами: молодая особа не знатного рода, без всякого приданого и не слишком хороша собой – можно ли вообразить себе более опрометчивый выбор и не следует ли для блага дорогого Джорджа расторгнуть эту помолвку? У нее есть на примете несколько весьма подходящих партий для1 меня. Не обидно ли, если я, с таким знатным именем и такими видами на будущее, погублю себя браком с этой девицей? Нет, она считает, что ее сестра должна вмешаться… ну, и так далее.

Леди Уорингтон тоже почла своим долгом написать, притом в своей особой, неповторимой манере. Письмо ее изобиловало цитатами из Священного писания, Свою суетность она прикрыла фарисейской набожностью. Она писала, что я провожу свои дни в недостойном обществе театральных лицедеев и прочих людей подобного же сорта, и если и не вовсе лишенных религиозного чувства, – этого она не утверждает, упаси господи, – то, во всяком случае, прискорбно преданных мирской суете. Она также не хочет сказать, что некая ловкая дама заманила меня в сети для своей дочери, после того как безуспешно пыталась поймать в них моего младшего брата. Она отнюдь не хочет отзываться дурно о самой девушке, на которую пал мой выбор, но одно во всяком случае несомненно: у мисс Л. нет ни состояния, ни видов на будущее, и ее родители, естественно, хотели бы связать меня словом… Она испрашивала совета… ждала указания свыше… и так далее. Чувствуя, что долг повелевает ей не молчать, она решилась на это письмо. Сэр Майлз, с его огромным жизненным опытом и пониманием света (хотя помыслы его больше принадлежат другому, лучшему миру), полностью согласен с ней, и более того, выразил желание, чтобы она написала сестре с просьбой вмешаться и не дать осуществиться этому безрассудному браку.

И кто же еще приложил свою прелестную ручку к этому доброму делу? Ну конечно же, новоиспеченная графиня Каслвуд! Она написала весьма величественное письмо госпоже Эсмонд. Поскольку провидению было угодно, утверждала графиня, поставить ее во главе семейства Эсмонд, она считает своим долгом снестись со своей американской родственницей и предостеречь ее против этого брака, которому надо воспрепятствовать. Думается мне, что все три дамы сперва посовещались между собой, а потом, одна за другой, послали свои предостережения в Виргинию.

И вот хмурым апрельским утром Коридон отправляется нести свою ежедневную службу возле Филлиды и вместо нежной улыбки возлюбленной, которой она всегда его встречает, видит, заплаканные глаза миссис Ламберт и бледное как смерть лицо генерала.

– Прочтите это, Джордж Уорингтон! – говорит генерал. Его супруга закрывает лицо руками, а он кладет передо мной письмо, и я узнаю руку, которая его писала. И по сей день еще я слышу рыдания доброй тетушки Ламберт, а шум разгребаемых в камине углей у меня над головой до сих пор бросает меня в дрожь. Этот шум доносился в тот день из комнаты наверху, где находились обе сестры. Бедное кроткое дитя! Бедная Тео!

– Что мне остается после этого делать, мой мальчик, мой бедный Джордж? – говорит генерал в ужасном расстройстве, шагая из угла в угол.

Я не дочитал письма госпожи Эсмонд до конца, так как внезапно почувствовал слабость и головокружение, однако часть его и сейчас еще помню наизусть. Слог его был хорош и выражения достаточно сдержанны, но смысл сводился к тому, что мистер и миссис Ламберт обманным путем поймали меня в брачные сети, прекрасно понимая, что подобный союз недостоин меня; они (как стало известно госпоже Эсмонд) стремились заключить подобный же союз с ее младшим сыном, но, по счастью для него, отказались от этого плана, как только стало известно, что мистер Генри Уорингтон не унаследует виргинского поместья. Если мистер Ламберт действительно человек чести и высокой нравственности, каким его рисуют, госпожа Эсмонд уверена, что после представленных ею возражений он едва ли будет настаивать на этом браке. Она не намерена диктовать свою волю сыну, нрав которого ей слишком хорошо известен, но ради спокойствия и доброго имени мисс Ламберт предлагает, чтобы расторжение помолвки исходило от ее семейства, а не было вызвано справедливым недовольством Рэйчел Эсмонд-Уорингтон из Виргинии.

– Да поможет нам бог, Джордж! – сказал генерал. – Да ниспошлет он нам силы перенести это горе и стерпеть все обвинения, которые вашей матушке угодно было возвести на нас! Они жестоки, но не в них сейчас дело. Сейчас всего важнее, насколько это в наших силах, оградить мою бедную девочку от страданий. Я знаю, что ты крепко любишь ее и поможешь нам с матерью смягчить по мере возможности удар, нанесенный ее нежному сердечку. За всю свою жизнь она еще ни разу не причинила страданий ни одному живому существу, а ее вот заставляют так жестоко страдать. – И он провел рукой по сухим глазам.

– Это все я виновата, Мартин! Все я виновата! – сквозь слезы проговорила бедная миссис Ламберт.

– Ваша мать писала в благожелательном духе и дала свое согласие, заметил мистер Ламберт.

– А я, вы считаете, способен нарушить свое слово? – вскричал я и с пеной у рта стал доказывать то, что и так было всем хорошо известно: мой союз с Тео заключен перед богом и ничто не может разлучить меня с ней!

– Она сама этого потребует. Видит бог, она хорошая девушка и почтительная дочь и не допустит, чтобы ее отца и мать называли интриганами и обливали их презрением. Ваша мажь, думается мне, не вполне понимала, что она совершает, но дело сделано. Вы можете сами поговорить с нашей дочуркой и услышите от нее то же самое. Тео уже одета, Молли? Я принес это письмо из департамента вчера вечером, когда вы уже ушли. Миссис Ламберт и дочери, провели тяжелую ночь. Тео сразу по моему лицу догадалась, что я получил дурные вести из Америки. Она проявила большую твердость духа, читая письмо. Потом выразила желание увидеть вас и попрощаться. Само собой разумеется, Джордж, вы должны дать мне слово, что после итого не будете пытаться увидеться с ней. Как только дела мне позволят, мы уедем отсюда. Да, мы с миссис Ламберт полагаем, что легче перенесем этот удар, если будем все вместе. Выть может, уехать следовало бы вам. Но, так или иначе, дайте мне слово, что не будете видеться с Тео. Мы должны оградить ее от излишних страданий, сэр! Повторяю, это наш долг! – И добрый генерал опустился на стул с таким убитым видом, что его горе передалось мне, и я искренне пожалел его; мое собственное горе еще не успело тогда полностью овладеть моей душой. Я не мог поверить, что дорогие губы, которые я целовал вчера, скажут мне сегодня последнее «прости». В этой комнате мы все встречались каждый день, мы все любили друг друга и нам было хорошо вместе, мой карандашный набросок лежал на столике возле ее рабочей корзинки. Сейчас она в своей комнате наверху и с минуты на минуту спустится сюда.

Кто это отворяет дверь? Я вижу ее милое лицо. Такое же лицо было у нашей крошки Мэри, когда она болела горячкой и мы уже потеряли надежду. И даже какое-то подобие улыбки играет на ее губах. Она подходит и целует меня.

– Прощай, мой дорогой Джордж! – говорит она.

Силы небесные! Даже сейчас, когда я, убеленный сединами, сижу здесь, и рабочая корзинка моей жены стоит рядом на столике, а она сама всего пять минут назад была возле меня, слезы так застилают мой взор, что я не вижу лежащей передо мной рукописи. Я снова чувствую себя двадцатитрехлетним. И снова испытываю все пережитые когда-то муки. Так уже было со мной однажды, когда я ехал в своем экипаже и моя жена сидела рядом со мной.

Кто осмелился запятнать ее чистую любовь низкими подозрениями? Кто посмел ранить эту нежную грудь? Разве вы не видите, как эти знатные дамы заносят свои ножи, а бедное дитя пытается защититься от их ударов? Но вот в комнату входит моя жена. Она, верно, оделяла чаем или табаком кого-нибудь из своих подопечных:

– Отчего у тебя такой сердитый вид, папочка? – спрашивает она.

– Моя дорогая, – говорю я, – сегодня тринадцатое апреля.

Тень страдания пробегает по ее лицу и сменяется нежной улыбкой. Она приняла мученический венец и среди своих страданий нашла в себе силы простить. Я же простить не могу… Разве когда впаду в детство и все события жизни изгладятся из моей памяти.

– Хел приедет домой на Пасху и с ним несколько его друзей из Кембриджа, – говорит она. И тут же прижимается строить планы, как развлечь мальчиков. Все ее помыслы о том, как сделать других счастливыми.

Джентльмен, сидящий с очками на лесу перед толстой тетрадью и доверяющий ей горестные воспоминания о своих страданиях, может показаться смешным чудаком. Если мне не дают покоя мои мозоли, так ведь и у моего ближнего сапоги тоже могут немного жать. Я не собираюсь слишком громко оплакивать мои несчастья или подробив распространяться о них. У кого не осталось в памяти такого дня, когда свет внезапно померк в его глазах, радость жизни отлетела и душа догрузилась в печаль и мрак? В дни моей скорби я пытался читать одну книгу – письма Хауэла – и когда теперь я дохожу до описания жизни принца Чарльза в Испании, те трагические дни оживают передо мной новой силой. Я тогда отправился в Брайтелмстон, снял на постоялом дворе комнату окнами на восток и утро за утром после долгой бессонной ночи наблюдал восход солнца, покуривая трубку, набитую моим виргинским табаком. Если мне теперь случается попасть на этот постоялый двор и увидеть восход солнца, я грожу светилу кулаком и думаю: «О Феб, свидетелем каких мук, какой безысходной печали и какого яростного гнева ты был!» И хотя жена моя давно уже со мной неразлучна, признаться, я и по сей день еще испытываю гнев. Как осмелился кто-то, спрашиваю я, подвергнуть нас таким страданиям?

Видеть Тео мне было запрещено. Я сдержал слово и после того ужасного прощального свидания не появлялся в доме Ламбертов. Но по ночам я шел туда и смотрел на ее окно и видел, что у нее горит свет. Я ездил в Чартер-Хаус (где учился один знакомый мне мальчик) и, отыскав там ее брата, пичкал его пирожными и набивал ему карманы монетами. Я униженно зазывал ее старшего брата отобедать со мной и едва удерживался, чтобы не поцеловать его на прощанье, Я стал завтракать в кофейне на Уайтхолл, чтобы видеть, как мистер Ламберт идет в свой департамент; мы грустно обменивались поклонами и молча расходились. Но никто из дам почему-то не показывался на улице. Они теперь не выходили из дома. Миссис Ламберт и Этти не хотели оставлять Тео одну и старались убедить ее, что она должна забыть меня. О, какие это были горестные дни! Как тягостно влачилось время! Но вот к дому генерала стал что ни день подъезжать экипаж доктора. Быть может, Тео больна? Боюсь, что при мысли об этом я даже испытал некоторую радость. Мои страдания были столь непереносимы, что я жаждал, чтобы она разделила их. Да и разве могло быть иначе? Разве могло это нежное, отзывчивое сердце не сочувствовать моему горю? Разве не готово было оно к любым мучениям, лишь бы облегчить мою боль?

Я подкараулил доктора. Попросил меня выслушать. Я рассказал ему все, я открыл ему сердце так искренне и с таким жаром, что пробудил в нем симпатию к себе. Мое признание помогло ему понять причину болезни его юной пациентки. Против этой болезни были бессильны все его лекарства. Я дал слово не видеть Тео, не приближаться к ней и слово свое сдержал. Я дал слово покинуть Лондон, и я уехал. Но я возвращался снова и снова и рассказывал доктору о своих страданиях. Иногда он соглашался принять от меня гонорар, всегда был ко мне добр и выслушивал меня участливо. И как же я тянулся к нему! Должно быть, его некогда тоже постигла тяжелая утрата, и потому он так умел посочувствовать другому страдальцу.

Он не сказал мне, насколько опасно больна моя любимая, но не скрыл, что болезнь ее серьезна. Я же поведал ему, что хочу жениться на ней, чем бы мне это ни грозило, ибо без нее я человек погибший, и мне безразлично, что со мной станется. Моя мать сначала согласилась на наш брак, а потом почла возможным передумать, в то время когда мы уже были связаны крепчайшими узами, более священными, чем сыновний долг.

– Если бы ваша матушка могла услышать ваши слова и увидеть мисс Ламберт, мне думается, сударь, что сердце ее смягчилось бы, – сказал доктор.

Но кто дал моей матери право держать меня в такой кабале, погружать во мрак отчаяния и вырывать моего ангела из моих объятий?

Он не может, сказал доктор, служить посредником между девицами, чахнущими от любви, и их вздыхателями, которых не велено пускать на порог, но кое-что он все-таки сделает: он скажет, что видел меня и что я пользовался его советами. О да, доктор, несомненно, тоже был когда-то очень несчастлив. Он выполнил свое обещание, и я, конечно, в тот же день побывал у него. Он сказал, что, получив известие обо мне, она словно бы немного утешилась.

– Она переносит свои страдания с поистине ангельской кротостью. Я прописал ей иезуитскую кору, и она ее принимает, но, насколько я понимаю, известие о вас оказалось целебнее всякого лекарства.

Впоследствии я узнал, что никто из дам не проговорился генералу о том, что у доктора появился новый пациент.

Не берусь описать всех выражений благодарности, которые я от всего сердца изливал доктору, принесшему мне такую утешительную весть. Он разом облегчил мучения двух несчастных. Конечно, это была только капля живительной влаги, но для изнемогавшего от мук она была драгоценна. Я готов был целовать землю, по которой он ступал, благословлять его руку, пожимавшую мою, ибо эта же рука считала и ее пульс. У меня был красивый перстень – камея с головой Геркулеса. Он был слишком мал для пальца доктора, да к тому же этот добрый человек не носил украшений, но я упросил его нацепить перстень на цепочку от часов, в надежде, что Тео заметит этот брелок и поймет: это весть от меня. Мой друг Спенсер из Темпла тоже переживал в те дни любовную трагедию, и я стал с ним неразлучен, провожал беднягу от самого его дома до Темпла, а он провожал меня обратно до Бедфорд-Гарденс, и, конечно, всю дорогу мы говорили только о наших возлюбленных! Признаться, я рассказывал о своем горе всем. Моя добросердечная домохозяйка и горничная Бетти жалели меня. А мой сын Майлз, который, к моему удивлению, удосужился на днях заглянуть в эту рукопись, сказал:

– Черт побери, сэр, я и не знал, что вам и нашей маменьке пришлось такого натерпеться. Я сам получил очень жестокий удар в тот год, как вступил в армию. Одна коварная маленькая чертовка предпочла мне сэра Крейвена Оукса из нашего полка. Я чуть не спятил тогда. – И он удалился, насвистывая что-то крайне меланхолическое.

Как-то раз доктор обмолвился мне при встрече, что мистер Ламберт должен покинуть Лондон по делам службы, но я сдержал данное ему слово и не делал попыток появляться в их доме; зато, пользуясь разрешением моего милого доктора, я частенько, как вы понимаете, наведывался к нему и справлялся о его дорогой пациентке. Сообщения доктора были, однако, малоутешительны.

– Она поправляется, – сказал доктор. – Надо бы увезти ее домой в Кент или куда-нибудь на взморье.

В то время я еще не знал, что бедняжка просила и молила никуда ее не увозить, и родители, догадываясь, быть может, что удерживает ее в Лондоне, и опасаясь за ее здоровье в случае отказа, вняли ее мольбам и согласились остаться в городе.

И вот однажды утром я пришел к доктору и, как уже повелось, занял место в его приемной, откуда пациенты приглашались поочередно к нему в кабинет. От нечего делать я перелистывал книги на столе и не обращал внимания на остальных пациентов. Приемная быстро пустела, и вскоре, кроме меня, в ней осталась только одна дама под густой вуалью. Обычно последним оставался я, так как Осборн, слуга доктора, был посвящен в мои обстоятельства и знал, что меня приводил сюда недуг особого свойства.

Оставшись со мной наедине, дама под вуалью протянула мне две маленькие ручки, и я вздрогнул, услышав ее голос:

– Вы не узнаете меня, Джордж? – воскликнула она.

В следующую секунду она уже была в моих объятиях, и я целовал ее от всего своего истерзанного сердца; все мои чувства хлынули наружу, ибо после шестинедельной пытки и адских страданий встреча эта была как освежающий ветерок, повеявший на меня с небес.

Вы хотите знать, дети, кто это был? Вы, вероятно, думаете, что это была ваша мать, которую доктор привез повидаться со мной? Нет, это была Этти.

Глава LXXVI, повествующая о том, как мистер Уорингтон вскочил в ландо

Не успел я опомниться от изумления, как эта юная особа приступила к делу:

– Вы, я вижу, явились наконец, чтобы справиться о здоровье Тео, и, кажется, огорчены тем, что ваше равнодушие и бессердечие уложили ее в постель? Вот уже шесть недель, как она хворает, а вы даже ни разу не осведомились о ней! Куда как любезно с вашей стороны, мистер Джордж!

– Но позвольте… – изумился мистер Джордж.

– А вы, должно быть, полагаете, что это верх любезности – не отходить от нее ни на шаг целый год, а потом покинуть, же сказав ни слова?

– Но, моя дорогая, вы же знаете, что я дал обещание вашему отцу! вскричал я.

– Обещание! – сказала мисе Этти, пожав плечами. – Как можно давать такое обещание, от которого моя дорогая сестрица заболела?.. Как это можно в один прекрасный день вдруг заявить: «Прощайте, Тео», – и исчезнуть навсегда! А я думала, что, когда джентльмены клянутся в чем-то дамам, они держат свое слово. Будь я мужчиной, я бы не позволила себе играть сердцем бедной девочки, чтобы потом ее бросить. Что эта дурочка сделала вам плохого – разве только то, что слишком сильно любила вас? По какому праву, позвольте вас спросить, сэр, вы сначала отняли ее у нас, а потом покинули, и все только потому, что она пришлась не по вкусу одной старой женщине в Америке? Пока вас не было, она была счастлива с нами. Она любила свою сестричку, не было на свете другой такой любящей сестры, пока она не встретилась с вами. А теперь, из-за того, что ваша маменька считает, что ее сыночек может найти себе кого-нибудь получше, вы ее бросаете!

– Силы небесные, что вы говорите, дитя мое? – воскликнул я, пораженный этим потоком несправедливостей. – Да разве я по доброй воле с ней расстался? Разве мне не было запрещено посещать ваш дом, разве ваш отец не взял с меня честное слово, что я никогда больше не увижусь с мисс Тео?

– Честное слово? И после этого вы, мужчины, еще смеете считать себя выше нас и хотите, чтобы мы вас уважали и преклонялись перед вами! Право, Джордж Уорингтон, вам надо возвратиться в вашу детскую в Виргинии, и пусть ваша чернокожая нянька укрывает вас на ночь одеяльцем, а маменька дает вам разрешение пойти погулять! Ах, Джордж! Вот уж никак не думала, что моя сестра отдаст свое сердце человеку настолько малодушному, что он не сумеет постоять за нее и при первой же преграде ее покинет. Когда доктор Хэберден сказал, что он вас пользует, я решила пойти поглядеть и вижу, что, и правда, вид у вас совсем больной, чему, признаться, я очень рада, хотя, вероятно, это у вас от страха перед вашей матушкой. Но я не скажу Тео, что вы больны! Она-то не перестала думать о вас. Она-то не могла бы нарушить клятву и на следующий же день, как ни в чем не бывало, продолжать жить по-прежнему. Нет, подобные поступки мы предоставляем совершать вам, мужчинам, ведь вы во всем выше нас – и умнее и отважней! И, однако, вы способны предать ангела – да, ангела! Десять тысяч таких, как вы, не стоят ее мизинца. И этот ангел любил меня, пока не появились вы; она была нашим сокровищем, благословением небес, а вы покинули ее – и называете это делом чести? Молчите, сэр! Я презираю весь ваш пол! Ваше превосходство над нами неоспоримо, не так ли? Мы должны преклоняться перед вами и прислуживать вам, не так ли? А я не такого уж высокого мнения о вашем уме, и ваших трагедиях, и ваших стихах, – по-моему, они часто бывают даже глупы. Я бы не стала не спать ночами, переписывая ваши рукописи, я бы не стала попусту тратить время и час за часом просиживать у окна, забыв о существовании всех, кроме вашей милости, и ждать, когда вы появитесь на улице в своей шляпе набекрень! Вы уезжаете? Ну, и скатертью дорога, только верните мне мою сестру! Верните нам наше сокровище! Она так любила всех нас, пока не появились вы! А вы покидаете ее потому только, что ваша маменька, видите ли, решила, что может найти для вас кого-нибудь побогаче! О, вы воистину храбрый мужчина! Так ступайте и женитесь на той, которую подыскала для вас ваша маменька, а моя душенька пусть умирает, покинутая вами!

– Боже милостивый, Этти! – вскричал я, пораженный этой несуразной логикой. – Разве это я захотел покинуть вашу сестру? Разве я не стремился сдержать слово и разве не ваш отец воспротивился этому и заставил меня пообещать, что я не буду даже пытаться ее увидеть? А мое слово, моя честь это мое единственное достояние!

– Ну да, конечно, ваше слово, ваша честь! Вы сдержали свое слово, данное ему, и нарушили – данное ей! Вот она – ваша честь! Да будь я мужчиной, я бы уж сумела объяснить вам, во что я ее ставлю – вашу честь! Ах да, я забыла – вы же обязались не нарушать порядка и спокойствия и не имеете права… О, Джордж, Джордж! Разве вы не видите, в каком я горе? Я просто в отчаянии и сама не знаю, что говорю. Не покидайте ее! У нас дома никто этого не понимает. Они думают иначе. Но ведь никто не знает ее так, как я, а я говорю вам: она умрет, если вы ее оставите. Скажите мне, что вы этого не сделаете. Сжальтесь надо мной, мистер Уорингтон, и верните мне мою дорогую сестричку! – И так это пылкое, обезумевшее от горя создание изливало на меня то свой гнев, то свои мольбы и от язвительных укоров переходило к слезам. Правильно ли наш маленький эскулап оценил болезнь своей дорогой пациентки? Правда ли, что для нее не существовало иного лекарства, кроме того, о котором молила Этти? Разве другие не страдали столь же жестоко, когда кто-то был отторгнут от их сердца, не пережили такую же лихорадку и такой же упадок сил, не лежали на одре болезни, видя избавление разве что в смерти, и тем не менее в конце концов восстали от одра и долго еще потом влачили свои дни, пока не сошли в могилу? Но любовь эгоистична, ей нет дела до чужих чувств и страданий, а наша любовь казалась нам столь огромной, словно равной ей еще не существовало на земле и не было влюбленных, которые бы страдали так, как мы. Иначе в лице этой юной, страстной заступницы за сестру мы увидели бы перед собой другой пример – пример того, как нежное, пораженное любовным недугом сердце может молча страдать, переболеть и оправиться. Разве не так было с самой Этти? Ее сестра и я, когда наша любовь была еще легка и бездумна, не раз в минуты нежной доверчивой болтовни черпали особую тайную усладу и чувство спокойной уверенности, обращаясь к неудачной любви Этти. Мы словно сидели у горящего камина и прислушивались к завыванию ветра за окном или гуляли по берегу mari magno [483] и смотрели на борющийся с бурей корабль. И, теснее приникнув друг к другу, мы наслаждались своим счастьем и со снисходительным сочувствием взирали на несчастья других. Не будем бежать от истины. Признаем, что, подчинившись воле обстоятельств, мы могли бы со временем примириться с нашей разлукой. Теперь, в мои преклонные лета, располагающие к скептицизму, я склонен такую возможность допустить. Но в те далекие дни я всей душой стремился разделить опасения и страхи пылкой маленькой Этти и безоглядно поверить, что разлука со мной будет стоить жизни самому дорогому для меня существу. Был ли я неправ? Сейчас я уже не решусь с уверенностью ответить на этот вопрос. Я могу сомневаться в самом себе (или, как мне кажется, не сомневаться), но только не в Тео, а она, конечно, терзалась теми же тревогами и страхами, как Этти. Я хотел было поделиться ими с нашим добрым доктором, но тот не дал мне произнести ни слова.

– Молчите! – с притворно испуганным видом воскликнул он. – Я не должен этого слушать. Если двое знакомых случайно встречаются в моей приемной и вступают в разговор, я тут ни при чем. Но чтобы быть свахой или сводником, это уж – прошу покорно! Что, по-вашему, сделает генерал, возвратившись в Лондон? Не будь я доктор, если он не потащит меня на лужайку за Монтегью-Хаус, а мне, друг мой, жизнь еще не надоела! – И он вскочил в свой экипаж, предоставив меня моим размышлениям. Однако, прежде чем тронуться с места, он сказал мне еще: – И чтобы больше никаких свиданий с мисс Этти в моей приемной, запомните это.

О да! Конечно, это не повторится! Мы люди чести, и слово наше крепко, ну и так далее и тому подобное. К тому же увидеться с Этти было для меня таким неоценимым благом, и разве я не был обязан за это вечной благодарностью доктору? Этот глоток живой воды освежил мою душу, и мне казалось, что я смогу теперь еще долго продержаться. Я проводил Этти до Сохо, и мне даже в голову не пришло условиться о новой встрече с ней. Но наш маленький связной оказался предусмотрительнее меня – она спросила, посещаю ли я по-прежнему библиотеку Музея, на что я ответил:

– Да, случается иногда заглянуть. Но я слишком несчастен теперь, даже читать не могу. Не понимаю, что напечатано на бумаге. Я разлюбил свои книги. Даже Покахонтас опостылела мне. И… – Неизвестно, как долго еще продолжал бы я в таком духе, если бы Этти не прервала меня, нетерпеливо топнув ножкой.

– Перестаньте молоть вздор! Право, Джордж, вы еще глупее, чем Гарри!

– Почему вы так считаете, дитя мое? – спросил я.

– В какое время вы бываете в библиотеке? Вы выходите из дома в три часа, переходите через дорогу и направляетесь к Тотнем-Корт. Вы проходите через весь побелок и сворачиваете на Грин-лейн, которая ведет обратно – к новой лечебнице. Ну что, разве нет? А если вы будете прогуливаться так с недельку, вам это не повредит. До свиданья, сэр, и прошу вас, не провожайте меня. – Она делает мне реверанс и удаляется, опустив на лицо вуаль.

Грин-лейн, которая ведет от новой лечебницы на север, теперь вся застроена домами. А в мое время, в царствование доброго старого короля Георга II, это был захудалый сельский пригород Лондона – местечко, пользовавшееся такой дурной славой, что горожане никогда не возвращались ночью со своих вилл или из разных увеселительных заведений в Хемстеде в одиночку, а собирались целыми компаниями и часто еще в сопровождении лакеев с горящими факелами на случай нападения разбойников, которыми кишмя кишели окрестности города. Если вы поворачивались спиной к Лондону, перед вами возникали на горизонте холмы Хемстеда и Хайгета, каждый увенчанный своей церковью, – и на протяжении нескольких дней мистер Джордж Уорингтон имел удовольствие любоваться этим пейзажем, а потом возвращался обратно по дороге, ведущей к новой лечебнице. Здесь было много всяких кабачков, и мне вспоминается один из них под вывеской «Протестантский Герой», где торговали пивом и пирожками, вспоминается и его славная хозяйка в чистом переднике, которая не то на третий, не то на четвертый день сказала мне с реверансом:

– Похоже, барышня опять не придет, сэр! Может быть, ваша честь не откажется заглянуть сюда и отведать моего холодного пива?

И вот наконец 25 мая – о, эта дата достойна быть записанной белейшим мелком! – шагая по Тотнем-роуд неподалеку от молельни мистера Уайтфилда, я увидел впереди ландо, а на козлах рядом с возницей – моего молодого друга Чарли, который кричал мне, махая шляпой:

– Джордж! Джордж!

Я бросился к экипажу. Ноги у меня дрожали, колени подгибались, мне казалось, что сейчас я упаду прямо под колеса: в ландо сидела Этти, а возле нее полулежала на подушках моя драгоценная Тео. Как исхудала ее бедная ручка с тех пор, как последний раз лежала в моей руке! На впалых щеках горел жаркий румянец, в глазах был лихорадочный блеск, а звук ее голоса болью отозвался в моем сердце, наполнив его и печалью и радостью.

– Я повезла ее прокатиться до Хемстеда, – скромно опустив глаза, говорит Этти. – Доктор сказал, что свежий воздух будет ей полезен.

– Я была больна, Джордж, но теперь мне лучше, – говорит Тео, и в это время из молельни доносится пение хора. Я сжимаю ее руку в своей. Снова, как прежде, она глядит мне в глаза, и мне кажется, будто мы никогда и не разлучались.

Звуки этого псалма я буду помнить до конца моих дней. Сколько раз с тех пор я его слышал! Моя жена наигрывает его на клавесине, а наши малютки его поют. Вы понимаете теперь, дети мои, почему я так люблю этот псалом? Это была песнь нашей amoris redintegratae [484] , она вселяла надежду в мою душу, погруженную в безысходный мрак и отчаяние. Да, никогда прежде не был я так несчастен, ибо даже мрачным дням плена в Дюкене сопутствовали доброта и нежность, и долго еще потом я с теплотой вспоминал бедную Лань и моего вечно пьяного тюремщика, пение лесных птиц на заре и военную музыку форта – моей тюрьмы.

Мой юный друг Чарли, повернувшись на козлах, смотрел на свою сестру и меня, погруженных в блаженное созерцание друг друга, и на Этти, увлеченно слушавшую музыку.

– Я, пожалуй, подойду поближе, послушаю псалом. И, быть может, этот знаменитый мистер Уайтфилд будет как раз сегодня читать проповедь. Пойдем со мной, Чарли, а Джордж покатается полчасика с нашей дорогой Тео – до Хемстеда и обратно.

Чарли, казалось, не испытывал особенного желания присутствовать при том, как мистер Уайтфилд и его паства будут упражняться в благочестии, и высказал предположение, что Джордж Уорингтон не хуже его может повести Этти в часовню. Но Этти не любила, когда ей перечили.

– Если ты не пойдешь со мной, тогда больше не жди, чтобы я помогала тебе делать уроки, – вскричала она, после чего Чарли слез с козел, и они скрылись в молельне.

Найдется ли мне оправдание в глазах людей высоконравственных и не забывших о данном мной обещании, ибо я вскочил в ландо и опустился, как когда-то, на сиденье рядом с моей драгоценной Тео? Пусть так, я свое обещание нарушил. Буду ли я сурово осужден? Ну что ж, осуждайте на здоровье, высокочтимый сэр. Да, я нарушил мое обещание, и если вы, друг мой, не сделали бы того же, оставайтесь при вашей добродетели. Впрочем, я, конечно, ни на мгновение не могу допустить, что мои собственные дети посмеют вообразить себя хозяевами своего сердца и вздумают распоряжаться им по своему усмотрению. О нет, детки, вы уж позвольте папеньке решать за вас, когда вы голодны и когда испытываете жажду, и выбирать для вас женихов и невест, а потом вы, в свою очередь, будете устраивать браки ваших детей.

А теперь вам, конечно, не терпится узнать, что произошло, когда ваш папенька прыгнул в ландо и уселся рядом с вашей бедной маменькой, полулежавшей на подушках.

– Я перехожу к твоей части повествования, моя дорогая, – говорю я и поглядываю на мою жену, которая продолжает работать иглой.

– Зачем же, друг мой? – говорит моя женушка. – Все это можно пропустить и прямо перейти к большим событиям, к знаменитым сражениям и к вашей героической обороне…

– Форта Как-бишь-его в году тысяча семьсот семьдесят восьмом, когда я сорвал эполеты с мистера Вашингтона, выбил глаз генералу Гейтсу, срубил голову Чарльзу Ли и присадил ее обратно?

– Мы хотим послушать про войну, – просят мальчики, и даже сам капитан снисходит до признания, что он не прочь узнать подробности любой битвы, хотя бы даже из уст офицера милиции.

– Не спешите, молодые люди! Всему свое время. До военных событий я еще не добрался. Пока я еще только молодой джентльмен, вскочивший в ландо к юной леди, встречи с которой поклялся избегать. Я беру ее за руку, и после некоторого сопротивления ее рука остается в моей. Ты помнишь, моя радость, какая она была горячая, эта маленькая ручка, как она трепетала и как бился в ней пульс – сто двадцать ударов в минуту, никак не менее. Экипаж не спеша катился в сторону Хемстеда, а я обратился к мисс Ламберт со следующими словами…

– Ну же, ну, ну! – хором восклицают девочки во главе с мадемуазель, их французской гувернанткой, и та добавляет:

– Nous ecoutons maintenant. La parole est a vous, sieur le chevalier! [485]

Теперь мы все собрались в кружок: маменька на своем месте по одну сторону камина, папенька – на своем, по другую; здесь и капитан, и мадемуазель Элеонора, на которую он поглядывает что-то слишком уж умильно (перестань пялить глаза, капитан), и две девочки, жадно приготовившиеся внимать, словно… ну, скажем, словно нимфы Аполлону. А вот явились Джон и Томас (они туговаты на ухо) с чайными подносами и чашками.

– Что ж, отлично, – говорит сквайр, доставая свою рукопись и потрясая ею в воздухе. – Сейчас вы узнаете секреты вашей маменьки, да и мои тоже.

– Мажете их огласить, папенька! – говорит моя супруга. – Мне кажется, нам нечего стыдиться. – И краска заливает ее доброе лицо.

– Но сначала позвольте мне, молодые люди, задать вам два-три вопроса.

– Allons, toujours des questions! [486] говорит мадемуазель, пожимая хорошенькими плечиками. (Она была рекомендована нам Флораком, и боюсь, что наш славный шевалье сам не остался равнодушен к чарам прелестной мадемуазель де Блуа.)

Но обратимся к нашим вопросам.

Глава LXXVII, в которой все снова выходят из экипажа

– Если вам, капитан Майлз Уорингтон, выпадет на долю честь заслужить расположение дамы, даже нескольких дам, ну, скажем, – герцогини Девонширской, миссис Крю, миссис Фицхерберт, прусской королевы, богини Венеры и мадемуазель Хиллисберг из оперного театра, – короче говоря, неважно даже кого, но если вы заслужили расположение дамы, имеете ли вы привычку сейчас же отправляться в офицерское собрание и рассказывать там об этом?

– Не такой я дурак, с вашего позволения! – отвечает капитан, разглядывая в зеркале начес на виске.

– А вы, мисс Тео, рассказали маменьке все, от слова до слова, что вы шепнули мистеру Джо Блейку-младшему, сегодня утром в аллее?

– Джо Блейку, скажете тоже! – восклицает Тео-младшая.

– А вы, мадемуазель? Вы сообщили нам все, что содержала в себе надушенная записочка – франке сэра Томаса? Гляньте-ка, как она зарделась! Да вы стали пунцовой, как эта портьера, честное слово! Ничего, мадемуазель, у каждого из нас есть свои маленькие секреты, – говорит сквайр, отвешивая изысканный наклон на французский манер. – Ну конечно, Тео, дитя мое, никого там не было в кустах – одни орехи. Так что, видишь, Майлз, сынок, мы не открываем всего даже самым снисходительным из отцов, и если я расскажу о том, что происходило в одном ландо на Хемстедской дороге двадцать пятого мая тысяча семьсот шестидесятого года, пусть шевалье Руспинн повыдергает мне все зубы один за другим!

– Нет уж, пожалуйста, папенька, рассказывайте! – восклицает маменька. И кликните-ка сюда из конюшен Джобсона, который вез нас тогда, пусть и он послушает. Я требую, чтобы вы рассказали.

– Какая таинственность – что же там произошло? – очаровательно грассируя, спрашивает мадемуазель у моей жены.

– Eh, ma fille! [487] – шепотом отвечает та. – Вы хотите знать, что я сказала? Я сказала: «Да!» Поверите ли, ничего больше!

Итак, как видите, проболталась в конце концов моя жена, а не я, и этим, в сущности, и исчерпывается суть нашего разговора, продолжавшегося в ландо, пока оно катилось, – слишком быстро, как мне казалось, – в Хемстед и обратно. Мисс Тео не согласилась убежать от своих почтенных родителей и тайно обвенчаться со мной, – об этом не могло быть и речи. Но никому другому ни я, ни она принадлежать не будем, нет, никогда, даже если мы оба проживем мафусаилов век. И пусть хоть сам принц Уэльский посватается к ней, все равно она скажет «нет». С согласия папеньки, более того – по его приказу – она отдала мне свое сердце, и оно теперь принадлежит не ей. Когда-нибудь ее отец смягчится, ведь он такой добрый, – и если я останусь верен своему слову, она никогда не изменит, своему – ни теперь, ни через двадцать лет, ни на том свете.

Когда наше недолгое свидание подошло к концу и Этти. увидела, какой тихой радостью светится лицо Тео, она и сама просияла. Ни одно лекарство не могло бы принести Тео такой пользы, сказала эта любящая сестра. И, совершив этот акт неповиновения родителям, сестры отправились домой, а я покинул экипаж, в котором провел несколько счастливых минут возле моей драгоценной больной. Этти снова забралась в ландо, Чарли – на козлы. Впоследствии он говорил мне, что прослушал очень глупую и скучную проповедь. Этому юноше, воспитанному в правилах англиканской церкви, никак не могли прийтись по душе наставления диссидентского проповедника.

Не одна только Этти заметила перемену, происшедшую с Тео: она оживилась, лицо у нее повеселело. Мне рассказывали, что, когда сестры возвратились домой, миссис Ламберт с бурной нежностью обняла их обеих и особенно Тео.

– Ничто не может быть полезней прогулки за город, – сказала миссис Ламберт. Ее дорогая Тео ездила в Хемстед, не так ли? Не мешало бы ей завтра опять прокатиться туда. Благодарение богу, экипаж лорда Ротема раза три-четыре в неделю находится в их распоряжении, и драгоценная крошка может им пользоваться! Ну а что мистер Уорингтон мог повстречаться им на пути такая мысль как-то даже не пришла тетушке Ламберт в голову… во всяком случае, она ни словом об этом не обмолвилась. Тем, кого это интересует, я предоставляю догадываться самим: возможно ли, чтобы миссис Ламберт каким-то образом ааподозрила, что ее дочь могла где-то встретиться со своим возлюбленным? Приходят ли женщины на помощь друг другу, когда на пути их любви возникают преграды? Умеют ли женщины интриговать, строить тайные планы, выдумывать небылицы, маленькими хитростями потворствовать влюбленным, спускать с балкона веревочные лестницы, лаской, лестью, хитростью обводить вокруг пальца опекуна или служанку, усыпляя их бдительность, пока Стрефон и Хлоя воркуют и целуются в полумраке или уносятся в почтовой карете в Гретна-Грин? Да, мои дорогие, есть такие натуры, коим это свойственно, и есть такие добрые души, кои, сами верно и преданно любя в молодости, остаются исполненными нежности и сочувствия к тем, кто, приходя им на смену, заводят те же сладкие игры.

Но только не мисс Филистера. Стоит ей услышать о том, что двое молодых людей увлечены друг другом, и этого уже предостаточно, чтобы ее злоба превратила их в дураков или наделила самыми невообразимыми пороками; раз уж природа наградила ее горбом, ей хочется увидеть уродство в каждом. Заметь она двух воркующих горлиц на ветке, она стыдливо опустит очи долу, а то и спугнет их, швырнув в них камень. Но сейчас я рассказываю вам, девочки, о вашей бабушке миссис Ламберт, которая всегда была воплощением несказанной доброты, и к тому же, если возвратиться к теме нашего разговора, то откуда мне-то знать, догадывалась она о чем-нибудь или нет?

Итак, когда Тео вернулась домой, ее мать сказала ей только:

– Дитя мое, я вижу, деревенский воздух куда как тебе полезен! Надеюсь, завтра ты опять поедешь прокатиться и послезавтра тоже.

– Не кажется ли тебе, друг мой, что эта прогулка в экипаже самым чудесным образом пошла на пользу нашей малютке и что ей следует почаще выезжать на свежий воздух? – спросила миссис Ламберт своего супруга, когда он садился ужинать.

– Разумеется, разумеется, если карета шестеркой принесет нашей малютке пользу, она ее получит, – сказал генерал. А не будет лошадей, так он сам впряжется в ландо и прокатит ее в Хемстед.

Словом, этот добрый человек готов был не поскупиться ни на деньги, ни на свое время и силы, чтобы доставить удовольствие дочке. Он был в восторге от происшедшей в ней перемены: она с аппетитом съела кусочек цыпленка и выпила немножко глинтвейна, который он сам для нее приготовил, и это оказало на нее более целебное действие, чем все лекарства доброго доктора, ведь от них, видит бог, пока что было мало толку. Растроганная маменька не могла нарадоваться на дочку. Этти сияла. В этот вечер все было совсем как прежде дома, в Окхерсте. Впервые за несколько месяцев после того страшного, рокового дня, о котором все они старались не упоминать, вечер в этом доме протекал так приятно.

Однако, если сестра и мать почли за благо лаской и хитростью обманывать доброго, простодушного отца, Тео была слишком честной натурой, чтобы долго оставлять папеньку в приятном заблуждении. Когда он в третий или четвертый раз вернулся к радостной теме явно идущего на поправку здоровья дочери и спросил:

– Что все ж таки тому причиной? Деревенский воздух? Иезуитская кора? Какое-нибудь новое снадобье? – Тео, прикоснувшись к руке отца, сказала:

– А вы совсем не догадываетесь, дорогой папенька, в чем причина? – И хотя голос ее дрогнул, взгляд был ясен и прям.

– Нет, не догадываюсь, в чем же, дитя мое? – повторил свой вопрос генерал.

– В том, что я снова видела его, папенька, – сказала Тео.

При этих словах маменька и сестрица побледнели, да и от щек Тео отхлынула кровь, а сердце ее заколотилось, но она не отвела взгляда от испуганного лица отца.

– В этом не было ничего дурного, – торопливо продолжала она, – но было бы дурно скрыть это от вас.

– Великий боже! – застонал папенька, отталкивая руку дочери, и такая скорбь исказила его лицо, что Этти бросилась к сестре, которая, казалось, вот-вот лишится чувств, и, прижав ее к груди, воскликнула:

– Тео не виновата, сэр, она ничего не знала! Все это я подстроила, одна я!

Тут Тео принимается осыпать поцелуями свою драгоценную сестричку, обвив, ее шею руками.

– Что вы делаете, женщины! Вы играете моей честью! – гремит разгневанный папенька.

Миссис Ламберт разражается рыданиями.

– Мартин, Мартин! – восклицает она.

– Не упрекайте ее, папенька! – молит Этти и едва не падает, отшатнувшись к стене, ибо Тео теряет сознание у нее на груди.

Утром следующего дня я уничтожал свой завтрак, не жалуясь на отсутствие аппетита, и тут дверь отворилась, и мой верный Гамбо провозгласил:

– Генерал Ламберт.

Одного взгляда на лицо генерала было для меня достаточно. Я поняла ему уже стало известно все, что произошло вчера.

– Ваши сообщники не соизволили ни в чем признаться, – сказал генерал, как только мой слуга покинул нас. – Они держат вашу сторону, вопреки воле отца. Тайные свидания, как видно, им по нраву. Но Тео сама призналась мне, что видела вас.

– Сообщники, сэр! – сказал я (не без умысла, пожалуй, стараясь уклоняться от главной темы разговора). – Вы же знаете, как ваши дети почитают и любят своего отца. Если в этом случае они объединились против вас, быть может, это объясняется тем, что справедливость не на вашей стороне. Такой человек, как вы, не может, провозгласить sic volo, sic jubeo [488] законом своей семьи.

– Послушай, Джордж, – говорит генерал, – хоть нам о тобой и пришлось расстаться, видит бог, я никак не хочу, чтобы мы разлюбили друг друга. Однако ты же дал мне слово, что не будешь искать встреч с нею.

– Я и не искал, сэр, – сказал я и, кажется, покраснел, ибо, сказав правду, почувствовал, что был неправдив.

– Ах, ты имеешь в виду, что ее доставили к тебе в коляске? – в чрезвычайном возбуждении воскликнул генерал. – Пытаешься, значит, спрятаться за юбкой мисс Эстер? Не наилучший способ защиты для джентльмена!

– Нет, я не стану прятаться за спиной этого бедного ребенка, – отвечал я. – Просто я пытался уклониться от прямого ответа, но притворство не в моих правилах. Да, формально я не нарушил своего обещания, но, по сути, действовал вопреки ему. А с этой минуты беру его обратно.

– Как? Ты берешь обратно данное мне обещание? – восклицает мистер Ламберт.

– Да, я беру обратно обещание, данное необдуманно и поспешно в минуту глубокого душевного смятения. Человек не может быть вечно связан словом, исторгнутым у него в подобных обстоятельствах. Более того, пытаться навеки связать кого-либо таким словом – не гуманно и нечестно, мистер Ламберт.

– Теперь вы уже задеваете мою честь, сэр! – весь вспыхнув, восклицает генерал.

– Не будем бросаться такими словами, – запальчиво отвечаю я. – Когда произнесено это слово, уже не может быть речи о взаимном уважении, любви, разнице в возрасте, и, доведись вы мне родным отцом, – а я люблю вас, как отца, дядюшка Ламберт, – упрек в бесчестии я бы не снес даже от вас! Что бесчестного я совершил? Я увиделся с девушкой, которую считаю своей невестой перед богом и перед людьми, и увижусь с нею снова, если она этого захочет. Если она придет ко мне, мой дом станет ее домом вместе с половиной моего скромного достатка. Нет, это вы лишены права, однажды одарив меня, взять свой дар обратно. Из-за того, что моя мать несправедливо вас оскорбила, вы теперь хотите выместить свою обиду на этом нежном, невинном создании – на вашей дочери? Вы говорите, что любите ее, а сами, не можете немножко поступиться своей гордостью ради ее блага. Пусть лучше она зачахнет от горя, лишь бы старая женщина в далекой Виргинии не имела повода сказать, что мистер Ламберт помогал заманить в сети жениха для одной из своих дочерей. И во имя того, что вы называете вашей честью, а я называю себялюбием, мы должны расстаться, разбить себе сердце, постараться забыть друг друга, разлюбить, соединить свою судьбу с кем-то другим? Да может ли другой мужчина стать для моей любимой тем, чем был я? Боже сохрани! И разве может другая женщина заменить мне ее? Даже если вы обручите ее завтра с принцем Уэльским, все равно это будет вероломством и изменой. Как можем мы отречься от клятв, которые дали друг другу перед богом, и как можете вы заставить нас от них отречься? Вы можете разлучить нас, и она умрет, как умерла дочь Иевфая. Или вы поклялись перед богом лучше умертвить дочь, чем отдать ее мне? Убейте ее, если вы связаны такой клятвой, я же, клянусь, рад, что вы пришли сюда, ибо это дает мне возможность заявить: я беру обратно необдуманно данное мною слово, и если мисс Тео захочет меня видеть и позовет, я приду к ней.

Нет сомнения в том, что всю эту тираду мистер Уорингтон произнес со всем волнением и жаром, свойственным молодости, пребывая в твердом убеждении, что неизбежным следствием насильственной разлуки влюбленных будет смерть одного из них или, быть может, обоих. Кто не верит, что его первая любовь пребудет с ним до могилы? Немало повидав на своем веку, я не раз был свидетелем зарождения, роста и – увы, должен признаться и в этом! – увядания страсти и мог бы с улыбкой вспоминать теперь мои юношеские заблуждения и пылкие речи. Однако нет, пусть это было заблуждение, я предпочитаю разделять его и теперь, я предпочитаю думать, что ни я, ни Тео не могли бы заключить другого союза и что из всех земных существ небу было угодно отметить нас двоих как предназначенных друг для друга навеки.

– В таком случае нам не остается ничего другого, – сказал генерал в ответ на мою неистовую вспышку, – как расстаться и забыть, что мы были друзьями, хотя, видит бог, я очень старался этого избежать. Отныне, мистер Уорингтон, мы с вами больше не знакомы. Я прикажу всем членам моей семьи, – и ни один из них меня не ослушается, – не узнавать вас в случае нечаянной с вами встречи, поскольку вы отказываете мне в уважении, на которое может претендовать мой возраст, а вас должно обязывать благородство дворянина. Полагаясь на ваше чувство чести и на то ложное представление, кое я составил себе о вас, я рассчитывал, что вы по собственной воле всемерно пойдете мне навстречу в моем горестном и трудном положении, ибо, видит бог, я нуждаюсь в сочувствии. Но вместо того, чтобы протянуть мне руку помощи, вы воздвигаете новые трудности на моем пути. Вместо друга я нахожу, – да простит мне милосердный бог! – нахожу в вашем лице врага! Врага, угрожающего покою и миру дома моего и чести детей моих, сэр! И таковым отныне я и буду почитать вас и буду знать, как мне с вами поступить, буде вы вздумаете досаждать мне!

И мистер Ламберт надел шляпу, махнул мне на прощание рукой и быстрым шагом удалился из моего дома.

А я остался в полной растерянности, – ведь теперь между нами была объявлена война. Недолгое счастье вчерашнего свидания было омрачено и убито; никогда еще с первого дня нашей разлуки с Тео не был я так глубоко несчастен, как теперь, когда к прежним страданиям прибавилась и горечь этой ссоры, и я увидел себя не только одиноким, но и лишившимся друга. За год постоянного и тесного общения с генералом Ламбертом я проникся к нему огромным уважением и такой глубокой привязанностью, какой не испытывал ни к одному человеку на свете, если не считать моего дорогого Гарри. Теперь он в гневе отвратил от меня свое лицо, и все померкло в моих глазах, словно солнце навеки закатилось для меня. Но даже и тут я по-прежнему чувствовал, что был прав, взяв обратно слишком поспешно данное мною обещание не видеться с Тео, что моя верность и преданность ей, так же как и ее преданность мне, превыше долга послушания и всех родственных уз, и я, пусть и не обвенчанный с нею, принадлежу ей и только ей. Мы дали друг другу клятву, и разрешить нас от этой клятвы не может даже родительская власть, и всем священнослужителям всего христианского мира остается только скрепить заключенный нами священный союз.

В тот же день, забредя по привычке в мое излюбленное прибежище – в библиотеку Нового Музея, я неожиданно столкнулся там с Джеком Ламбертом и, обуреваемый желанием излить кому-нибудь душу, сделал это со всей стремительностью молодости: потащил его из залы в сад и поведал о своем горе. Прежде я не был особенно дружен Джеком (по правде говоря, он был немного педант и нагонял на меня тоску своей напыщенностью и латинскими цитатами), наше сближение началось в дни моих бедствий, когда я был готов уцепиться даже за него. Недавно пережив разрыв с юной американкой, haud ignarus mali [489] (я не сомневаюсь, что сам он выразился бы именно так), сей ученый муж был исполнен сочувствия. Я рассказал ему все, уже подробно изложенное мною здесь, поведал о своей вчерашней встрече с его сестрой, о разговоре с его отцом сегодня утром и о моем решении не разлучаться больше с Тео, чего бы мне это ни стоило. Разобравшись мало-помалу в значении различных греческих и латинских изречений, которыми он меня засыпал, я понял, что он на моей стороне, и пришел к выводу, что он человек весьма здравомыслящий, после чего, ухватив его за локоть, больше уже не отпускал его от себя и проникся к нему такой симпатией, какой никогда к нему не испытывал и которая была ему непривычна. Я проводил его до отцовского дома на Дин-стрит, подождал, пока за ним захлопнется дорогая моему сердцу дверь, оглядел со всех сторон дом в мучительном желании угадать, что происходит за его стенами и как здоровье моей любимой. Потом в соседней кофейне я заказал бутылку вина и стал ждать возвращения Джека. Когда мы расставались, я назвал его братом. Так какой-нибудь несчастный бродяга, заключенный в Ньюгетскую тюрьму, старается подольститься к своему товарищу, или к священнику, или к любому, кто пожалеет его в несчастье. Я выпил целую бутылку вина в кофейне, которая, кстати сказать, называлась «Кофейней Джека», и заказал другую. Мне казалось, что Джек никогда не вернется.

Однако он все же появился наконец, и вид у него был довольно испуганный. Зайдя ко мне за перегородку, он выпил два стакана вина из моей второй бутылки, а затем принялся за свой рассказ, представлявший – для меня, во всяком случае, – немалый интерес. Моя бедная Тео, потрясенная, по-видимому, вчерашними событиями, не покидала своей комнаты. Джек явился домой прямо к обеду, по окончании которого его добрый отец заговорил о событиях этого утра; я рад, сказал он, что присутствие моего старшего сына Джека и отсутствие моей дочери Теодозии позволяет говорить более свободно, после чего во всех подробностях пересказал разговор, который состоялся у нас с ним в моей квартире. Он сурово приказал Эстер молчать, хотя бедняжка сидела тихо, как мышка, и заявил своей супруге (занятой, по своему обыкновению, манипуляциями с носовым платком), что все женщины (тут он невнятно пробормотал что-то похожее на проклятье) в сговоре против него и все они сводни, и, наконец, яростно повернувшись к Джеку, спросил, что может он сказать по поводу всего вышеизложенного.

К немалому изумлению отца и радости матери и сестры, Джек произнес целую речь в мою защиту. Он утверждал (опираясь на авторитет древних – каких именно, мне неведомо), что обсуждаемый вопрос уже вне компетенции родителей, как одной, так и другой из сторон, и что, дав несколько месяцев назад согласие на наш брак, они теперь не вправе взять его обратно. Не разделяя взглядов огромного множества ученых и весьма уважаемых богословов на свадебный обряд, – на эту тему можно было бы сказать еще очень многое, – он тем не менее свято чтит самый брак, быть может, даже еще более свято, чем они, ибо даже если браки совершаются в магистрате чиновниками, без участия священнослужителя, тем не менее перед лицом господа эти узы нерасторжимы…

– Я хочу сказать, сэр, – тут Джек, по его словам, повернулся к отцу, что если «никто да не расторгнет узы, коими я, Джон Ламберт, служитель бога, соединил этого мужчину и эту женщину», то никто да не разлучит и тех, кто соединился перед лицом бога. – И в этом месте своего рассказа он обнажил голову. – Тут, – продолжал он, – для меня нет никаких сомнений. Вы, глава семьи, лицо в своей семье священное, соединили этих двух молодых людей, или дали им право связать себя нерасторжимыми узами с вашего согласия. Мои воззрения на этот предмет не допускают двух толкований, и я подробно изложу их в нескольких последовательных собеседованиях, кои, без сомнения, должны будут вас удовлетворить. После этого, – продолжал Джек, – отец сказал: «Я уже вполне удовлетворен, мой мальчик», – а эта вострушка Этти, которой палец в рот не клади, шепнула мне на ухо: «Мы с маменькой сошьем тебе дюжину сорочек, честное слово».

– Пока мы так беседовали, – продолжал свой рассказ Джек, – появилась моя сестрица Теодозия, очень бледная, надо сказать, и очень взволнованная, поцеловала папеньку, опустилась на стул рядом с ним, отломила кусочек гренка… Дорогой мой Джордж, этот портвейн восхитителен, я пью за твое здоровье… Отломила кусочек гренка и окунула его в глинтвейн.

«Ты бы слышала, какую проповедь прочел нам сейчас Джек, жаль, что тебя здесь не было! – сказала тут Эстер. – Это была очень красивая проповедь».

«Вот как?» – говорит Теодозия. Она, бедняжка, была настолько слаба и измучена, что у нее, думается мне, не хватило бы даже сил оценить мое красноречие или блестящий подбор цитат, который, признаться, довелось мне сегодня пустить в ход.

«Он говорил подряд три четверти часа по шрусберийским башенным часам, сказал папенька, хотя, разумеется, по моим часам, я не говорил так долго. И все это касалось тебя, моя дорогая», – продолжал папенька, похлопывая Теодозию по руке.

«Меня, папенька?»

«Тебя, душенька… и мистера Уорингтона… то есть Джорджа», – сказал папенька и тут – (продолжал мистер Джек) – сестра положила ему голову на плечо и заплакала.

«Это напоминает мне одно место из Павзания, сэр, – сказал я, – только там было по-другому».

«Вот как? Из Павзания? – говорит папенька. – А это кто такой, позвольте узнать?»

Я невольно улыбнулся простодушию нашего папеньки, который не стыдился выказывать свое невежество перед детьми.

«Когда Улисс похитил Пенелопу у отца, царь поспешил следом за дочерью и женихом, умоляя ее возвратиться. Улисс же, как нам сообщают, предоставил ей решать самой: хочет ли она возвратиться или хочет остаться с ним. В ответ на это дочь Икария опустила на лицо покрывало, моя же сестрица, за неимением покрывала, нашла спасение в вашей жилетке, сэр», – сказал я, и мы все рассмеялись. Однако маменька заявила, что, сделай кто-нибудь такое предложение ей… или будь Пенелопа женщиной с характером, она тут же без промедления вернулась бы домой к отцу.

«Но я никогда не отличалась сильным характером, маменька!» – сказала Теодозия, все еще пребывая in gremio patris [490] .

– Что-то я не припомню, чтобы в годы моей юности подобные нежности были у нас в ходу, – заметил Джек. – Но тут вскоре, братец Джордж, я вспомнил о вас и покинул родителей, которые в это время уговаривали Теодозию вернуться в постель. Последние события, как видно, очень взволновали и еще больше ослабили ее. Мне самому довелось в свое время испытать, как известное чувство, именуемое страстью, полно solicita timoris [491] , как оно изнурительно для души, и я совершенно убежден, что если позволить ему зайти слишком далеко или в такой мере ему поддаваться, как это делают женщины, неспособные мыслить философски, то, повторяю, я совершенно убежден, что оно в конечном счете может сокрушить любое здоровье. Ну, за ваше здоровье, братец!

Сколь быстро свершилась эта перемена – от скорби к надежде! Какой поток счастья захлестнул мою душу и огнем пробежал по жилам! Хозяин, еще бутылку! Пожелай мой честный Джек опустошить целый бочонок вина, я был бы только рад его попотчевать, и, правду сказать, Джек щедро проявил свое расположение ко мне этим способом и не скупясь проявлял его весь день. Я не стану подсчитывать количества опорожненных бутылок или определять, насколько я отстал от Джека, и оставляю на совести обрадованных слуг предъявленный мне фантастический счет. Джек был мой дорогой брат, лучший из братьев! Я поклялся ему в вечной дружбе! Я готов был для него на все, – пожелай он сан епископа, и, клянусь, он бы его получил. Он говорит, что я декламировал стихи под окном моей возлюбленной, но был усмирен ночным сторожем. Может быть, не знаю. Знаю только, что я проснулся утром в блаженном состоянии восторга, хотя голова у меня раскалывалась от боли.

Но я еще не постиг тогда всей полноты моего счастья, не знал, я и о том, сколь решительное изменение претерпели намерения моего благородного врага. Его гордость, несомненно, была глубоко задета, когда ему в его возрасте пришлось выслушивать возражения и упреки юнца, да еще выраженные в столь малопочтительной форме. Но, будучи истинным христианином, мистер Ламберт, глубоко уязвленный и оскорбленный резкостью моего отпора и встревоженный горем своей любимой дочери, отправившись по своим делам в весьма угнетенном, как он впоследствии мне рассказывал, состоянии духа, зашел вечером, по своему обычаю, в открытую для молящихся церковь. И когда там, преклонив колени и обратись душой к Тому, кто не единожды, хотя и скрытно от глаз, служил ему опорой и утешением, испросил он себе указания свыше, ум его просветлел, и он пеняя, что дочь его была права в своей непоколебимой преданности мне, он же заблуждался, требуя от нее полнейшего ему повиновения. Вот почему старания Джека так быстро увенчались успехом, и для человека, чье нежное, благородное сердце не умело таить злобу и, причиняя боль своим близким, кровоточила само, для человека, который всегда чуждался деспотизма и проявления своей власти, было лишь облегчением и радостью встать на привычную для него стезю любви и доброты.

Глава LXXVIII. Пирам и Фисба

Много лет спустя, роясь дома в старых бумагах, я наткнулся на заклеенный пакет, надписанный хорошо мне знакомым аккуратным почерком моей матери: «Апрель, 1760. Из Лондона. Чудовищное письмо моего сына». Я сжег этот снова попавший ко мне документ, не желая, чтобы печальная истерия семейного разлада сохранилась в анналах нашей семьи, где она могла попасться на глаза будущим Уорингтонам и послужить непокорным сыновьям примером семейною бунта. По тем же причинам уничтожил я и послание, отправленное ко мне моей матерью в эти дни тирании, мятежа, взаимных попреков и обид.

Обезумев от горя в разлуке с моей любимой и не без основания считая миссис Эсмонд главной виновницей всех постигших меня на земле страданий и бед, я послал в Виргинию письмо, которое, не отрицаю, могло бы быть более сдержанным, хотя я всеми силами старался держаться почтительного тона я проявлять, елико возможно, самое большое уважение. Я писал, что мне неизвестно, какими побуждениями руководствовалась матушка, но я возлагаю на нее ответственность за мою исковерканную жизнь, ибо она сочла возможным вполне умышленно ее омрачить и сделать несчастной. Она послужила причиной разрыва между мной и невинным, добродетельным созданием, чье счастье, все упования и даже самое здоровье погублены вмешательством госпожи Эсмонд. Теперь сделанного, увы, не воротишь, и я не собираюсь выносить приговор виновнице, ибо она держит ответ только перед богом, но вместе с тем я и не намерен скрывать от нее, что она нанесла мне такую страшную, такую смертельную рану, что ни она, ни я до конца наших диен не сможем ее уврачевать; узы моей сыновней преданности отныне порваны, и я уже никогда не сумею быть, как прежде, почтительным и послушным ей сыном.

Госпожа Эсмонд ответила мне исполненным достоинства письмом (ее эпистолярный стиль всегда был образцом изящества). Она не позволила себе ни единого резкого слова, ни единого упрека, но холодно дала мне понять, что только грозному суду господнему она дает право разрешить наш спор и только от него ждет указаний и со всем смирением готова принять приговор, который будет вынесен ей как матери. Способен ли я как сын также нести ответственность за свои поступки и готов ли я предстать перед Великим Судией, когда он призовет меня к ответу и спросит: как чтил отца и мать свою, как выполнил свой долг но отношению к ним. О, popoi [492] , мой дед приводит в своих, мемуарах строку из Гомера, где говорится о том, как во всех наших бедах и печалях мы всегда стараемся заручиться расположением богов. Когда наша гордыня, алчность, корыстолюбие или властолюбие, воздействуя на наши чувства, влекут нас к желанной для нас цели, разве мы не докучаем небу, взывая о помощи? Разве в нашем великом американском споре не взывали обе стороны к небесам, как к справедливому судне, не пели «Те Deum» за победу и не выражали крайне смелой уверенности в том, что правое дело победит? И если Америка победила, значит ли это, что она была права? В таком случае надо полагать, что Польша была неправа, поскольку она потерпела поражение?.. Я позволил себе это отступление, пустившись в рассуждения о Польше, об Америке и бог весть еще о чем, но мысли мои по-прежнему об этой маленькой женщине, которой более нет на свете и которая докучала богу словами его же Священного писания по той единственной причине, что сын ее пожелал заключить неугодный ей брак. Мы молим, мы проклинаем, мы падаем ниц, мы испрашиваем благословения, мы вопим, требуя вынесения приговора согласно закону, а в этом огромном мире все продолжает идти своим путем; мы домогаемся, мы страждем, боремся; мы ненавидим, безумствуем, проливаем жгучие слезы, смиряемся с судьбой; мы состязаемся и побеждаем, состязаемся и терпим поражение; мы уходим в небытие, и другие борцы сменяют нас на арене жизни; отмеренные нам дни сочтены, для нас наступает ночь, а над миром загорается новая заря, но она светит уже не нам. Копию моего письма госпоже Эсмонд, в коем я оповещал ее о своем бунте и отказе повиноваться (кажется, я немало гордился этим документом), я показал мистеру Ламберту; мне хотелось, чтобы он понимал, в каких отношениях я нахожусь с моей матушкой и насколько я тверд в своем решении рассматривать свою разлуку с Тео как вынужденную, какие бы ни были пущены в ход угрозы, какими бы карами мне это ни грозило. Если мне представится хоть малейшая возможность снова увидеться с ней, я ею воспользуюсь. Слову, данному мною ей in saecula saeculorum [493] , я буду верен до конца своей жизни. Я дал мистеру Ламберту понять, что и дочь его в такой же мере связана своим словом, данным мне, и, конечно, ее добрый отец понимал это и сам. Он мог разлучить нас – но это было бы равносильно тому, чтобы дать ей выпить яду: это нежное, послушное создание покорно приняло бы от него яд и скончалось, но и смерть, как и разлука, были бы в равной мере делом его рук, и он один был бы за них в ответе. Он был нежный отец, его любовь к детям граничила со слабостью, и разве хватило бы у него духу подвергнуть пыткам любого из них, а уж это его дитя – тем паче! Мы с Тео пытались расстаться… и не смогли. Он пытался разлучить нас – это оказалось не в его власти. Он воздвиг вокруг нее неприступную стену, но и юная девушка, томящаяся за этой стеной, и ее верный рыцарь продолжали любить друг друга. Да! Стена была воздвигнута, а Пирам и Фисба все так же шептались украдкой. И добрый дядюшка Ламберт, не утративший среди всех этих треволнений и печали чувство юмора, не мог не признаться самому себе в том, что играет довольно-таки незавидную роль. С неприступной стены начинала мало-помалу осыпаться штукатурка, влюбленные начинали просовывать в образовавшиеся щели руки, еще немного, и они просунут и головы, – словом, стене пора было рухнуть.

Я не берусь восстановить все события день за днем и за часом час, да и для назидания потомству это не столь уж существенно. Когда у моих потомков возникнут любовные затруднения, они сами придумают, как их преодолеть. Мне было дано понять, что путь на Дин-стрит для меня по-прежнему закрыт, но прогулки в экипаже на свежем воздухе были признаны весьма полезными для здоровья мисс Ламберт. Я обзавелся отличной лошадкой и стал сопровождать ее экипаж верхом. Хозяйка постоялого двора на Тотнем-Корт вскоре стала приветствовать нас как старых знакомых и дружелюбно кивала нам и подмигивала всякий раз, как мы проезжали мимо. Думается мне, что этой старушке было не впервой принимать участие в юной парочке, и многие из них пользовались гостеприимством ее придорожного жилища.

Доктор и деревенский воздух поистине оказывали целебное действие на здоровье мисс Ламберт. Этти неизменно играла в этих прогулках роль дуэньи, а в дни каникул мистер Чарли порой занимал мое место в седле, а я его – в экипаже. Сколько любовных признаний пришлось услышать мисс Этти! И какое поразительное терпение проявляла она при этом! Правда, она больше не покидала нас, чтобы послушать проповедь в методистской часовне, но одно несомненно: когда мы катались не в ландо, а в карете, она очень деликатно смотрела в окно.

А какое количество писем писалось в те дни! Какая шла беготня туда и сюда! Кривые ноги Гамбо то и дело трусили из моего дома на Дин-стрит, а горничная барышень миссис Молли, и по моей просьбе, и по собственному почину, то и дело спешила с ответом в Блумсбери. К тому времени, когда осенняя листва стала жухнуть, розы на щечках мисс Тео снова заалели в полную силу, и лечение, прописанное нашим славным доктором Хэберденом, было признано успешным. Какие же еще события произошли в эту благословенную пору? Мистер Уорингтон закончил свою знаменитую трагедию «Покахонтас», которая была на этот раз принята к постановке мистером Гарриком (получив благосклонный отзыв его друга доктора Джонсона), а мой друг и кузен мистер Хэган был приглашен на роль героя – капитана Смита, и надо сказать, что этот ангажемент пришелся для него как нельзя более кстати. Я оказывал воспомоществование ему и его семейству в размерах, пожалуй, несколько превосходящих мои возможности – особенно в виду моей ссоры с госпожой Эсмонд, Ее ответ на мое гневное апрельское послание пришел в начале осени, она отвечала ударом на удар, вызов был принят и война объявлена. Впрочем, ее угрозы не слишком меня испугали; сколько бы моя бедная матушка ни метала громы и молнии, ее суровые поучения не достигали цели; моя совесть, а быть может, моя казуистика, подсказывали мне иное толкование цитат из Священного писания, и грозные ее предсказания не могли отпугнуть меня от намеченной цели. Ни ее, ни других членов моей семьи, как с материнской, так и с отцовской стороны, я не почел нужным поставить в известность о дальнейшем развитии событий, – ведь все они были восстановлены против моего предполагаемого брака, так какой же был смысл вступать с ними в пререкания? Я предпочитал carpere diem [494] и сладкими утехами, которые дарит нам любовь, предоставив недоброжелателям ворчать, а патриархам изрекать поучения.

Должен признаться, что доведенный до бешенства и отчаяния разлукой с моей любимой, я не ограничился посланием к госпоже Эсмонд, но отправил исполненные ядовитейшего сарказма письма дядюшке Уорингтону, тетушке де Бернштейн и не то лорду, не то леди Каслвуд (не припомню сейчас, кому именно из них); я выражал им всем признательность за то, что они взяли на себя труд помешать моему счастью и навсегда испортить мне жизнь, и заверял их, что облагодетельствованный ими родственник не останется перед ними в долгу. Дела заставили нашего обходительного баронета несколько ранее обычного возвратиться в Лондон, а госпожа де Бернштейн всегда испытывала тягу к своему карточному столу на Кларджес-стрит. Я побывал у них. Они нашли, что я выгляжу превосходно. Оба считали, что помолвка расторгнута, и я не почел нужным рассеивать их заблуждения. Баронесса похвалила меня за бодрость духа, отпустила несколько лукавых шуток, сопоставив мои романтические взгляды с проявленным мною благоразумием в житейских делах. Она, как всегда, горела желанием найти для меня богатую невесту, и боюсь, что, будучи у нее в гостях, я расточал немало комплиментов молоденькой дочке богатого мыловара из Майл-Энда, которую достойная баронесса задумала бросить в мои объятия.

– Мой дорогой, ухаживая за ней, вы блистали умом и esprit [495] , – сказала очень довольная мною баронесса, – но, к сожалению, она не поняла и половины того, что вы говорили, а вторая половина, скорее, должна была ее испугать. Ваша ton de persiflage [496] очень хороша в светском кругу, но не тратьте ее понапрасну на этих roturiers [497] .

Мисс Бейдж вышла замуж за отпрыска обнищавшего королевского рода с соседнего острова, и мне хочется верить, что, став миссис Макшейн, она простила мне мою ветреность. Кроме вышеупомянутой мисс Бейдж, я встречал там еще одну особу, так же мало понимавшую мое persiflage, как и она; особа эта видела еще правление Иакова II и теперь, при короле Георге, все еще не потеряла своей живости и светских интересов. Я любил бывать в ее обществе. Если бы наши дети не имели доступа к моей рукописи, я мог бы заполнить эти страницы сотнями рассказов о великих и достославных мужах, которых эта дама знавала в то достославное старое время: о Георге I и его дамах, о Сент-Джоне и Мальборо, о его королевском величестве и о покойном принце Уэльском, а также о причине ссоры между ними, но моя скромная муза поет для отроков и девственниц. Мой сын Майлз не интересуется придворными анекдотами, а если бы и интересовался, то в Карлтон-Хаусе он может услышать самые свежие и притом ничуть не менее соленые, чем те, что слышал я от старой баронессы. Нет, нет, моя дорогая женушка, напрасно ты качаешь своими напудренными локонами! В намерения твоего муженька не входит ошеломить нашу детскую старыми великосветскими сплетнями, и наш честный кусок хлеба с маслом не застрянет в нашем целомудренном горле.

Но одну скандальную сплетню я все же не могу вам не рассказать. Тетушка всегда рассказывала ее с большим смаком, ибо, надо отдать ей справедливость, она от всей души ненавидела показную добродетель и получала огромное удовольствие, подмечая и высмеивая проступки самозванных праведников. Сама она, – во всяком случае, в последние годы своей жизни, – не была лицемеркой, и в этом смысле я ставлю ее выше многих наших остепенившихся… Впрочем, продолжу лучше свой рассказ. Леди Уорингтон, одна из самых добродетельных представительниц своего пола, чьи уста не уставали произносить слова благочестия, а очи всегда были устремлены к небу, как у героини скучной трагедии мистера Аддисона (удержавшейся на подмостках, в то время как некоторые другие произведения, называть кои я не стану, давно канули в прошлое), умела при всем том очень зорко видеть и все мирские дела и весьма ловко их устраивать. Что, как вы думаете, предприняла она, прослышав, что моя помолвка с некой особой расторгнута? Ни больше ни меньше, как сделала попытку поймать меня в те же сети, которые с таким плачевным результатом расставлялись моему бедному Гарри, и, разумеется, потерпела такое же фиаско. Впрочем, на сей раз не красавице (мисс Флора предназначалась другому повелителю, и какому! Я снимаю шляпу при одной мысли о возможности породниться с таким высоким лицом!), а Музе, сиречь мисс Доре, вменялось в обязанность бросать на меня томные взгляды, выражать мне сочувствие, утешать меня и даже читать мою нечестивую трагедию и хвалить ее. А чему же тем временем посвящала себя Красавица? Трудно поверить, но моя сурово-благочестивая тетушка устроила пышный прием для леди Ярмут, представила ей своего сына Майлза и испросила для этого бедняжки ее августейшего покровительства. Факт сей достоверен, но возможно ли, что она к тому же отправила свою дочь погостить у этой дамы, чей дом ежедневно посещал наш милостивый монарх, и сделала это с той самой целью, которую приписывала ей госпожа де Бернштейн?

– Если бы не апоплексический удар, мой дорогой, – говорила баронесса, то ваша тетушка добилась бы своего и род Уорингтонов обогатился бы настоящей, наследственной графиней [498] .

Соседка моя и родственница леди Клейпул уже давно сошла в могилу. Цветите пышней, белые маргаритки, на могиле Флоры! Я вижу моего славного Майлза в парадном мундире Норфолкского ополчения, – родительница подводит его к даме, осчастливленной благосклонностью короля, и старая Иезавель кладет руку на курчавую головку мальчика. Меня обвиняют в недостаточно горячей преданности короне, однако не возбраняется же мне сравнить те давно прошедшие времена с нашими и отметить разницу между покойным монархом и ныне здравствующим, который как прирожденный британец может для каждой семьи в нашей стране служить примером благопристойной и добродетельной жизни [499] .

Итак, дни мои протекали в приятнейших из всех возможных занятий, и, будучи счастлив, я готов был в этом блаженном состоянии примириться с теми, кто, в конечном счете, не причинил мне вреда, а лишь сделал мое ощущение счастья еще более острым, воздвигнув на моем пути временные преграды. Мы с Тео не строили твердых планов, но оба знали, что придет день, когда нам не нужно будет расставаться. Настанет ли этот день через год или через десять лет – мы готовы были терпеливо ждать, а пока что делились своими планами с нашей верной наперсницей Этти. Во время прогулок в экипаже мы присмотрели несколько хорошеньких домиков, которые, как нам казалось, могли бы подойти молодой паре, не располагающей большими средствами; мы изобретали всевозможные ребяческие способы, как навести экономию. О да, конечно, мы были как Стрефон и Хлоя. Хижина и краюшка черного хлеба – вот и все, что нам было нужно! Гамбо и Молли будут прислуживать нам (что они, между прочим, продолжают делать и по сей день). Кто в двадцать лет боится бедности? Испытания только укрепят нашу преданность друг другу. «Сладкая печаль» ежедневных разлук делала лишь упоительнее завтрашнюю встречу, а расставшись, мы бежали домой и принимались писать друг другу те незабвенные письма, которые пишут в подобных обстоятельствах все молодые люди и девушки. И хотя моя жена бережно хранит их все в большой жестяной коробке из-под сахара, которая стоит в ее спальне в шкафу, и я, признаться, как-то раз заглянул в них и даже нашел, что некоторые написаны довольно мило, тем не менее я сим выражаю свое желание и изъявляю свою волю наследникам моим и душеприказчикам – сжечь все эти письма, не читая, после нашей с супругой кончины, выполнить же этот долг повелеваю сыну моему капитану (для которого, как мне хорошо известно, чтение моей рукописи не представляет интереса). Эти тайные признания, доверявшиеся почте, а иной раз – верной Молли или Гамбо, предназначались только для нас двоих, а отнюдь не для наших потомков.

Из нескольких коротких писем, прибывших к нам одно за другим, мы узнали, что после смерти прославленного полководца наш дорогой Гарри был оставлен адъютантом ври новом командующем – генерале Амхерсте. В середине октября поступило известие о капитуляции Монреаля, а затем и всей Канады, и в коротенькой приписке к тому же письму Гаррн сообщал, что теперь он думает попроситься в отпуск и поехать домой проведать матушку, которая – сообщал капитан Уорингтон, – судя по ее письмам, стала «злющая, как медведица».

Что послужило причиной этой злобы, мне нетрудно догадаться, хотя ее когти и не могли дотянуться до меня. Я «писал брату очень подробно все, что произошло со мной в Англии.

А затем 25 октября прилетела весть о том, что его величество скончался в Кенсингтоне от удара и нами теперь правит Георг III. Боюсь, что мы не слишком огорчились. Какое дело до Атридов тем, чьи сердца полны erota mounon? [500] Молодой принц был скромен, красив, отважен, мы с открытой душой верили молве, которая приписывала ему все эти добродетели, и кричали «ура» вместе с толпой других верноподданных, приветствовавших его восшествие на престол. Нам, обыкновенной молодой влюбленной парочке, нашептывающей друг другу нежности в укромном уголке, и в голову не проходило, что это событие может как-то повлиять на нашу судьбу.

Не кому дано знать, как великие события могут отразиться на его жизни? Наш малыш Чарли в своем Чартер-Хаусе возымел неистовое желание немедленно увидеть нового короля, так как по случаю его восшествия на престол доктор Крусиус устроил своим ученикам каникулы. И вот когда я, Чарли, Этти и Тео (мисс Тео уже настолько к этому времени окрепла, что могла пройти довольно много миль пешком) слушала перед Сэвил-Хаусом на Леетер-Филдс, как герольды возвещают начало нового царствования, какой-то карманный воришка стянул часы с цепочкой у стоявшего рядом с нами джентльмена, был пойман и отправлен в тюрьму, и произошло все это единственно по причине восшествия его величества на престол. Не умри старый король, джентльмен с часами и цепочкой не оказался бы в толпе, часы не были бы похищены, и воришка не был бы поймал и не получил бы нарядную порку. Точно так же и же судьбе многих прямо или косвенно отразилось это великое событие и даже – на судьбе таких незаметных людей, как мы.

А произошло это следующим образом. Лорд Ротем был близким другом августейшей семьи из Сэвил-Хауса, знавшей и ценившей но заслугам его многочисленные достоинства. Сам же он, в свою очередь, больше всех людей на свете любил своего соседа и старого соратника Мартина Ламберта и всегда утверждал, что благороднее его нет джентльмена на земле. И лорд Бьют, пользовавшийся первое время неограниченным влиянием при дворе нового короля и исполненный – в начале своего недолгого и не слишком для него счастливого пребывания у власти – благородного стремления: оказывать покровительство везде, где он видел подлинные заслуги, составил себе чрезвычайно высокое мнение о мистере Ламберте на основании отзывов его старого и верного друга.

В это время мой (и Гарри) старинный друг, священник Сэмпсон, бессчетное количество раз побывавший за этот год в тюрьме и хранивший в душе неистребимую ненависть к каслвудским Эсмондам и столь же стойкую привязанность ко мне и к моему брату, занимал пустующую кровать моего дорогого Гарри (в собственной квартире он не появлялся во избежание встречи с бейлифом). Я любил общество Сэмпсона, ибо более забавного шутника в священническом облачении свет еще не родил, и к тому же он разделял все мои восторги, расточаемые в адрес мисс Тео, и никогда не уставал (и клялся мне в этом) выслушивать их; он восхищался, и, право, мне кажется, вполне искренне, и «Кариезаном», и «Покахонтас» и мог читать наизусть целые монологи из этих трагедий, и с не меньшим чувством и выразительностью, чем сам Барри или кузен Хэган. Сэмпсон был постоянным посредником между леди Марией и теми из ее родственников, которые не отрекались от нее, и, будучи сам вечно в долгах, никогда не отказывал в сочувствии и другим беднякам, всегда готов был распить с ними кружку пива и пролить слезу над их судьбой. Его знакомство с миром ростовщиков было поистине фантасмагорическим. Он хвастливо утверждал, что никакому другому священнику не дадут столько денег под залог, как ему. Разумеется, он никогда не платил своих долгов, но и должникам своим прощал легко. Вечно пребывая в бедности, он все же ухитрялся постоянно помогать своей нуждающейся младшей сестре, и едва ли когда-нибудь более щедрый, добрый и беспечный плут скалил зубы из-за решетки долговой тюрьмы. Говорят, что я люблю окружать себя паразитами. Признаюсь, я испытывал глубокую симпатию к Сэмпсону и уважал его, пожалуй, больше, чем многих людей, более достойных уважения.

Узнав, что лорд Бьют вошел в состав кабинета, Сэмпсон принялся клятвенно заверять меня, что его милость – большой поклонник моего драматического искусства, что он был в театре, видел моего «Карпезана» и пришел в восторг, что он – клялся Сэмпсон – и сам мог бы не хуже сыграть роль короля, и, несомненно, найдет для меня должность, соответствующую моей знатности и талантам. Он требовал, чтобы я посетил приемную его милости. Я не желаю? Да, все мы, Эсмонды, горды, как сам Люцифер, а уж если на то пошло, наш род не ниже любого самого знатного рода в Европе. Да, черт побери! Кем были предки его милости, когда мы, Эсмонды, уже были владетелями больших графств, воинами и крестоносцами? А те кто были? Жалкие, оборванные шотландцы, черт побери, промышлявшие рыбой на своих островах. А теперь времена переменились. Теперь шотландцы в фаворе. Но об этом лучше помалкивать.

– Я не против его возвышения, – сказал Сэмпсон, – но он должен позаботиться и о вас, и о нашем драгоценном, благородном, храбром капитане, и он это сделает, черт побери! – зарычал достойный пастор. А когда месяц спустя после своего восшествия на престол его величество приказал поставить «Ричарда III» в «Друри-Лейн», мой капеллан бесился, клялся и божился, что он еще увидит его величество в «Ковент-Гарден» на представлении «Карпезана». И вот однажды утром он ворвался ко мне в спальню, где я еще нежился в постели, и, размахивая газетой, заорал во всю глотку: «Ура!»

– Что случилось, Сэмпсон? – спрашиваю я. – Моего брата повысили в чине?

– Нет, правду сказать, нет, но кого-то другого повысили. Ура! Ура! Его величество назначил генерала Ламберта губернатором и главнокомандующим острова Ямайки.

Я вскочил с постели. Вот так новость! Мистер Ламберт отправится в свое губернаторство и кто-то еще уедет вместе с ним? Накануне вечером я ужинал в «Кокосовой Пальме» в компании нескольких светских щеголей, а этот негодяй Гамбо забыл передать мне записку от моей бесценной возлюбленной, содержавшую ту же самую новость. Тео просила меня непременно встретиться с ней на следующий день в полдень в обычном месте [501] .

Сильно встревоженные, сошлись мы на наше маленькое совещание в условленном месте. Папенька уже объявил дома о том, что он принял назначение и в скором времени отбывает. Ему будет предоставлен фрегат, и он возьмет всю семью с собой. Силы небесные! Значит, мы должны расстаться! Моя дорогая Тео снова была бледна как смерть. Тетушка Ламберт боялась, что она лишится чувств; у одной из работниц миссис Гудисон был пузырек с нюхательной солью, и она побежала за ним в мастерскую.

– Вы уезжаете, тетушка Ламберт? Уплываете на фрегате? Вы хотите разлучить ее со мной? О, боже милостивый, тетушка Ламберт, я этого не переживу!

Маменька принесла из мастерской пузырек с нюхательной солью, и Тео немного оправилась. Зная хрупкое здоровье Тео, разве могли ее мать и сестра не сочувствовать ей, и у нас, как видите, уже вошло в обычай встречаться здесь. Но генерал был так занят приемами при дворе и у министров и подготовкой к отъезду и устройством домашних дел, что дамы как-то не удосужились сказать ему об этих встречах, и когда уже были заказаны туалеты для дам, миссис Гудисон, обшивавшая мисс Молли Бенсон, еще когда та была школьницей (она отлично помнит и мисс Эсмонд из Виргинии, сказала мне эта достойная дама, и даже платье, которое она сшила ей для придворного бала ее величества), лукаво заметила:

– Дорожные костюмы были заказаны для маменьки и для обеих барышень, и я подумала, что не будет большого греха, если заказ будет выполнен полностью.

Нужно ли говорить о том, в каком смятении чувств возвратился мистер Уорингтон в тот вечер домой? Итак, больше не будет совместных прогулок, а если они и будут, то скоро прекратятся! Прощай, милый сердцу Хемстед, прощай, бесценный Излингтон! Гамбо и Молли не будут больше бегать туда и обратно с записочками! Бедняга Гамбо так громко всхлипывал, что мистер Уорингтон, тронутый его преданностью, дал ему крону, дабы он мог поужинать с Молли, которая, как выяснилось, была его подружкой. Как! И ты тоже влюблен, бедный Гамбо, в тебя тоже разлучают с предметом твоей любви? Я готов был смешать свои слезы с его слезами.

Какое знаменательное совещание состоялось у меня с Сэмпсоном в этот вечер! Ему было известно положение моих дел, мои надежды на будущее, гнев моей матери. Вздор! Виргиния далеко, и он знает превосходных людей с широкими взглядами (из ордена Мельхиседека), которые не побоятся ссудить меня деньгами. Генерал не даст своего согласия? Сэмпсон пожал широченными плечами и изрыгнул проклятие. Моя матушка останется непреклонной? Ну и что из этого? Мужчина на то и мужчина, чтобы пробиться в жизни собственными силами. «Только последний скряга не пойдет ва-банк ради такой ставки, черт побери!» – крикнул капеллан за бутылкой бургундского в «Голове Бедфорда», где мы с ним обедали. Я не стану пересказывать весь наш разговор. Нас было двое, но мысли наши текли в одном направлении, разговор у нас шел о субботнем вечере…

Я не сказал ни Тео, ни кому-либо из членов ее семьи о том, что было много задумано. Но когда бедная девочка, трепеща от страха, говорила мне о предстоящей разлуке, я очень решительно умолял ее не падать духом, клялся, что все кончится хорошо, и, привыкнув читать по моему лицу, радоваться ей или печалиться (как бы я хотел, моя дорогая, чтобы оно не было порой таким угрюмым!), она преисполнилась уверенности и в самых нежных выражениях (нет нужды повторять их здесь) возложила на меня все свои упования, произнося те сладчайшие слова Руфи, кои послужили утешением не одному нежному скорбящему сердцу. Куда пойду я, туда пойдет за мной она, и мой народ будет ее народом. И вот однажды, когда приготовления к отъезду были закончены и сундуки загромоздили все коридоры квартиры на Дин-стрит, – она навсегда останется в моем сердце драгоценнейшим из воспоминаний, – однажды, повторяю, добрый генерал (его превосходительство, как величали его теперь), придя домой к обеду, ставшему довольно безрадостной трапезой в этой семье, окинул взглядом стол, поглядел на пустое место, где обычно сиживал я в прежние счастливые дни, и сказал со вздохом:

– Как бы мне хотелось, Молли, чтобы Джордж был с нами.

– Правда, Мартин? – вскричала тетушка Ламберт и повисла у него на шее.

– Конечно, правда, но только не души меня, Молли, – сказал генерал. – Я всей душой люблю Джорджа. А теперь я уезжаю и, быть может, никогда больше его не увижу, да и эту глупышку, которую он так любит, увожу с собой. Вы, верно, все-таки будете писать друг другу, дитя мое? Я же не могу этому воспрепятствовать, я пока Джордж будет верен своим привязанностям, мисс Тео, думается мне, не очень-то станет слушаться своего папеньки, и этот молодой человек по-прежнему будет занимать место в ее глупом сердечке. Верно, Тео?

– Да, мой дорогой, дорогой, бесценный папенька!

– Стойте! Что значат все эти поцелуи и объятия? Что тут происходит? В чем дело?

– Ничего особенного – просто Джордж сидит сейчас у нас в гостиной, говорит миссис Ламберт.

– Джордж в гостиной? А, мой дорогой мальчик! – восклицает генерал. Иди же сюда, иди ко мне.

Тут я вхожу, и он прижимает меня к сердцу и целует.

Признаюсь, я был так этим взволнован и потрясен, что упал на колени перед этим добрым человеком и заплакал.

– Благослови тебя бог, мой мальчик! – взволнованно бормочет генерал, Я всегда любил тебя, как сына, – ведь верно, Молли? Когда мы с тобой поссорились, это чуть не разбило мне сердце… Что за дьявольщина! Почему вы все падаете на колени? Миссис Ламберт, сударыня, объясните, что все это значит?

– Папенька! Мой дорогой, бесценный папенька! Я все равно не покину вас! – всхлипывает одна из упавших на колени дам, – Я буду ждать… буду ждать столько, сколько мой дорогой папенька мне прикажет!

– Да скажите вы мне наконец, во имя создателя, что произошло? загремел генерал.

А произошло следующее: утром того же дня Джордж Эсмонд-Уорингтон и Теодозия Ламберт были обвенчаны в Саутуорке после церковного оглашения, своевременно совершенного в приходе одного из друзей преподобного мистера Сэмпсона.

Глава LXXIX, сочетающая комическое с трагическим

Мы, главные виновники происшедших утром событий, почувствовали свою вину с утроенной силой, когда увидели, какое действие возымел наш поступок на того, кого мы любили и почитали превыше всех других людей на свете. Бедняга был потрясен необычайно, и у нас, нанесших ему этот удар, сердце разрывалось на него глядя. Его возлюбленное дитя обмануло его и преступило его волю (о моя дорогая, я уверен, что мы бы никогда теперь этого себе не позволили!), и вся его семья оказалась в сговоре против него! О мой дорогой отец и друг! Мы знаем, что ты – там, на небесах, среди чистых душ, умевших любить и прощать на земле, – простил нам наш грех. Любовь и всепрощение были потребностью твоей души, милосердие и скромное самопожертвование свойствами твоей натуры, и так жестоко, так грубо ранить твою душу было равносильно тому, чтобы мучить ребенка или ударить кормящую мать. И когда дело было сделано, все мы, виновники, готовы были ползать на коленях перед тем, кому сами причинили зло. Я пропускаю сцены прощения, примирения, наших совместных молитв и последнего прощания, когда этот добрый человек покинул нас, чтобы вступить на свой губернаторский пост, и его корабль отплыл, оставив Тео со мной на берегу. Мы стояли, рука в руке, молчаливые, виноватые, пристыженные. Моя жена до отъезда отца не переселялась в мой дом: после нашего бракосочетания она осталась жить в семье, не покинув своего места возле отца и своей постели рядом с сестрой. Мистер Ламберт был добр и ласков, как всегда, а женщины молчаливы; тетушка Ламберт впервые стала сердита и раздражительна, а малютка Этти – беспокойна, странно задумчива и все повторяла: «Хоть бы уж мы поскорей уехали, хоть бы уж поскорей!» Я теперь был прощен и допущен в дом, но все же в эти последние дни старался держаться в тени и видел мою жену только раза два на улице или в кругу семьи. Она стала моей лишь после того, как ее близкие уехали. Наш медовый месяц, если его можно так назвать, мы провели в Винчестере и Хемптоне. Уныние не покидало нас. Первое время мы чувствовали себя бесконечно одинокими, и мысль о нашем дорогом отце была для нас так мучительна, словно мы похоронили его, сведя в могилу своим непослушанием.

Сэмпсон по моей просьбе напечатал объявление о нашем браке в газетах (после чего моя жена всегда смущалась при встречах с этим добрым человеком). Я привез миссис Уорингтон в мою старую квартиру в Блумсбери, где вполне хватало места для нас двоих, и наша скромная семейная жизнь началась. Я написал письмо матушке в Виргинию и, не вдаваясь в подробности, сообщил, что, поскольку мистер Ламберт получил пост губернатора и должен был покинуть Англию, я почел своим долгом сдержать слово, данное его дочери. Я прибавил к этому, что намерен завершить мои занятия юриспруденцией, дабы использовать полученные мною знания у себя на родине – дома или в какой-либо другой колонии. Ответ был мною получен от нашей доброй миссис Маунтин, по желанию, как она писала, госпожи Эсмонд, полагавшей, что для обоюдного спокойствия такой способ переписки предпочтителен.

Остальных моих родственников поступок мой привел в такую ярость, что это немало меня позабавило. Лицо старого дворецкого, отворившего мне дверь дома моего дядюшки на Хилл-стрит и провозгласившего: «Нет дома», – носило столь трагическое выражение, что мистеру Гаррику, право, не мешало бы использовать его для себя в сцене, когда Макбету является призрак Банко. Моя бедная женушка стояла под руку со мной, и мы повернули обратно, смеясь над accueil [502] , оказанным нам дворецким, и почти тут же увидели миледи, приближавшуюся к нам навстречу в своем портшезе. Сняв шляпу, я отвесил ей низкий поклон и заботливо осведомился о здоровье моих дорогих кузин.

– Как вы только… Как вы еще осмеливаетесь смотреть мне в лицо! возмущенно воскликнула леди Уорингтон.

– Не лишайте меня столь драгоценной привилегии, миледи, – взмолился я.

– Вперед, Питер! – взвизгнула она, погоняя носильщика.

– Не допустите же вы, чтобы он сбил с ног кровного родственника вашего супруга! – сказал я.

Вне себя от ярости она со стуком захлопнула окошко портшеза. Я послал ей воздушный поцелуй, снял шляпу и отвесил еще один изысканнейший поклон.

Вскоре после этого, прогуливаясь по Хайд-парку с моей драгоценной спутницей, я встретил моего маленького кузена верхом на лошади в сопровождении грума. Увидав нас, он припустился к нам галопом, а грум поспешил за ним, крича:

– Остановитесь, мистер Майлз, остановитесь!

– Мне запретили разговаривать с вами, кузен, – сказал Майлз, – но попросить вас, чтобы вы передали от меня привет Гарри, это же не значит вступать с вами в беседу, верно? А это моя новая кузина? Мне и с ней запретили разговаривать. Я – Майлз, сын сэра Джорджа Уорингтона, баронета, кузина, а вы, оказывается, очень красивая!

– Довольно, мистер Майлз, довольно! – сказал подъехавший грум, приподнимая шляпу, и мальчик поскакал прочь, смеясь и оглядываясь на нас через плечо.

– Ты видишь, как мои родственники решили со мной обращаться, – сказал я своей спутнице.

– Можно подумать, что я выходила за тебя ради твоих родственников! отвечала Тео, бросая на меня сияющий, исполненный любви взгляд. О, как мы были счастливы тогда! Как приятно и быстро промелькнула зима! Как уютны были наши чаепития у камина (к которым порой присоединялся присмиревший Сэмпсон и готовил пунш)! Как восхитительны вечера в театре, куда наши друзья доставали нам пропуска, а мы с нетерпением ждали, когда новая пьеса «Покахонтас» затмит успех всех предшествующих трагедий.

Моя ветреная старая тетушка, довольно неприветливо встретившая нас, когда мы с Тео впервые нанесли визит на Кларджес-стрит, скоро сменила гнев на милость, а поближе узнав мою жену (весьма незначительную молодую особу деревенского вида, как она ее сразу аттестовала), настолько затем ею пленилась, что требовала ее к себе каждый день то к чаю, то к обеду, если в доме не ожидалось гостей.

– Когда у меня собираются, я вас не приглашаю, мои дорогие, – говорила баронесса. – Вы уже больше не du monde [503] . Ваш брак совершенно исключил для вас эту возможность.

Словом, она приглашала нас развлекать ее, но мы должны были, так сказать, приходить и уходить черным ходом. Моя жена была достаточно умна, чтобы это ее только забавляло, и я должен отдать должное челяди баронессы: будь мы герцогом и герцогиней, нас не могли бы принимать с большим почетом. Госпожу де Бернштейн очень позабавил мой рассказ о встрече с леди Уорингтон. Я изобразил эту встречу в лицах и рассказал несколько забавных историй о благочестивой супруге баронета и ее дочках, чем доставил немалое удовольствие лукавой старой сплетнице.

Вдовствующая графиня Каслвуд, обосновавшаяся отныне в своем доме на Кенсингтон-стрит, оказала нам именно тот прием, какой благородные дамы оказывают своим бедным родственникам. Мы раза три побывали на раутах ее милости, но, потратив на наемные экипажи и карточные проигрыши больше денег, чем я мог себе позволить, поспешили отказаться от этих развлечений, и, мне кажется, отсутствие наше не слишком было замечено и вызвало не больше сожалений, чем исчезновение любых других лиц, кои по причине смерти, разорения или какого-либо иного несчастья вынуждены были покинуть великосветский круг. Моя Тео ни в какой мере не была огорчена нашим добровольным изгнанием. На один из таких раутов она надела кое-какие скромные украшения, оставленные ей матерью и весьма высоко ценившиеся этой почтенной дамой, но, на мой взгляд, ее белая шейка была куда прелестнее всех этих безделушек, и я уверен, что многие высокопоставленные дамы, чьи старые кости и морщинистая кожа были скрыты под сверкающими брильянтами и рубинами, охотно отдали бы все свои драгоценности за ее скромный parure [504] свежести и красоты. Ни единая душа не удостоила ее разговором, за исключением одного волокиты, приятеля мистера Уилла, который после этого вечера подолгу околачивался возле нашего дома и даже послал моей жене записочку. Встретившись с ним несколько дней спустя в Ковент-Гарден, я пригрозил ему изуродовать его мерзкую харю, если еще раз увижу ее где-нибудь поблизости от нашего дома, после чего Тео была избавлена от его домогательств.

Из всех наших родственников только одна бедняжка Мария посещала наше жилище и нередко вместе со своим супругом разделяла нашу скромную трапезу (госпожа де Бернштейн ни разу нас не посетила и лишь изредка посылала за нами карету или справлялась о нашем здоровье через свою горничную или мажордома). Иногда наведывался к нам наш друг Спенсер из Темпла; он искренне восхищался нашей аркадской идиллией и сетовал на свои любовные неудачи. Раза два заглянул к нам и знаменитый доктор Джонсон угоститься чашечкой чая у моей супруги. Я сказал «чашечкой»? Думается мне, ведра и то было бы ему мало!

– Ему бы только в бадейке чай подавать, хозяин! – негодовал мистер Гамбо. Да и внешность доктора нельзя было назвать привлекательной, а его белье – достаточно свежим. За едой он сопел, багровел и брызгал слюной, роняя куски мяса на стол, и всем без разбора противоречил. Он страшно докучал Тео (которой, по его словам, безмерно восхищался), всякий раз повторяя при встрече с ней одно и то же:

– Сударыня, вы меня не любите. Я вижу по вашему обхождению со мной, что вы меня не любите. А я восхищаюсь вами и прихожу сюда только ради вас. Вот мой друг мистер Рейнольдс хочет написать ваш портрет, но, к сожалению, на его палитре нет таких белил, чтобы достойно передать ваш цвет лица.

Да, мистер Рейнольдс, истый джентльмен, весьма приятный в обхождении, был не прочь написать портрет моей жены, но, зная, какую цену назначает он за свои творения, я не мог позволить себе такого расхода. Теперь я сожалею об этом – из-за детей: они тогда могли бы увидеть, каким было тридцать пять лет назад лицо той, что сидит сейчас напротив меня. Для меня же, сударыня, оно осталось прежним, для меня вы, ваша милость, всегда молоды и будете молоды!

Однако более всего, как я понимаю, раздражали миссис Уорингтон не грязные ногти доктора Джонсона, не его дух противоречия, не сопенье и брызгание слюной, а то, что он был не слишком высокого мнения о моей новой трагедии. Как-то раз после чая Хэган предложил прочесть оттуда несколько сцен.

– Увольте, сэр, давайте лучше побеседуем, – сказал доктор. – Я сам умею читать, а вас могу послушать в театре. Безыскусный лепет миссис Уорингтон я, знаете ли, предпочитаю вашей напыщенной декламации виршей мистера Уорингтона. Поговорим лучше о ваших домашних делах, сударыня. Расскажите нам, как здоровье его превосходительства, вашего папеньки, и сами ли вы готовили этот пудинг и этот восхитительный сливочный соус? – (Соус, кстати сказать, так понравился доктору, что он оставил порядочное количество его на пластроне своей довольно грязной рубашки). – Вы так вкусно его приготовили, что я могу заподозрить вас в любви ко мне. Да и потчевали вы меня так, словно меня любите, а ведь я знаю, что вы меня терпеть не можете.

– Сэр, он, видимо, так пришелся вам по вкусу, что вы хотите унести остатки его на своем жилете, – сказал порядком взбешенный мистер Хэган.

– Сэр, вы грубиян! – зарычал доктор. – Вы не знаете элементарных правил вежливости и уважения к дамам. Вы, кажется, получили университетское образование, и я поражен, что вам не преподали там хотя бы в общих чертах, как следует вести себя в порядочном обществе. Уважая миссис Уорингтон, я никогда не позволил бы себе задевать личность ее гостей в присутствии хозяйки!

– В таком случае, сэр, – свирепо спросил Хэган, – почему вы позволяете себе говорить о моей игре?

– Сэр, вы слишком много на себя берете! – бушевал доктор.

– De te fabula [505] , – сказал актер. – А мне кажется, что ваша жилетка свидетельствует о том, что это вы слишком много на себя берете. Разрешите мне, сударыня, приготовить вам пунш по нашему ирландскому рецепту?

Разгоряченный доктор, пыхтя и отдуваясь, принялся вытирать грязную рубашку сомнительно чистым носовым платком, после чего им же вытер лоб. Покончив с этим занятием, он с шумом выдохнул воздух, словно спуская пары, и сказал:

– Да, это de me [506] , сэр, хотя, будучи много меня моложе, вы, пожалуй, не должны были бы говорить мне этого.

– Я больше не настаиваю на своих словах, сэр! Если вы были неправы, то я, конечно, должен просить у вас прощения за то, что указал вам на это! говорит мистер Хэган и отвешивает изысканный поклон.

– Правда, он красив, как бог? – говорит Мария, стискивая руку моей жены (и надо признаться, что мистер Хэган действительно был очень красивый, молодой человек). Румянец вспыхивает на его щеках; царственным жестом прикладывает он руку к груди, и, право же, ни Шамон, ни Касталио не могли бы сделать этого более величественно.

– Позвольте мне приготовить вам лимонад, сэр. Папенька прислал нам ящик лимонов. Можно послать их вам в Темпл?

– Сударыня, лимоны, находясь в вашем доме, утратят свое главное качество – они перестанут быть кислыми, – говорит доктор. – Мистер Хэган, вы – нахальный мальчишка, вот вы кто! Ха, ха! Я был неправ, признаюсь!

– Мой господин, мой повелитель, мой Полидор! – восторженно стонет леди Мария, оставшись с моей женой вдвоем в гостиной.

О, если б вечно мне внимать твоим речам,

Свой восхищенный взор послав твоим очам!

Их взгляд пленительный мне душу опаляет

И сердце пламенным восторгом наполняет.

Вы не знаете, моя дорогая Тео, какое он сокровище, это же образец мужчины! О, мой Касталио, мой Шажон! Как жаль, дитя мое, что в трагедии вашего мужа он должен носить такое ужасающее имя – капитан Смит!

От постановки этой трагедии зависела не только вся моя литературная судьба, но в большой мере и мое материальное благосостояние. После погашения долгов брата и оплаты покупок, сделанных по просьбе матери, а также покрытия и моих собственных, хотя и умеренных, но все же не совсем пустячных расходов, почти вся моя часть отцовского наследства была: израсходована, и вот этот-то благоприятный момент я избрал для вступления в брак? Я мог занять денег под мое будущее наследство – это было вполне достижимо, хотя и обошлось бы мне недешево. Невзирая на все наши разногласия, моя матушка не оставит, конечно, своего старшего сына без всякой поддержки, рассуждал я. Я был здоров, силен, неглуп, имел друзей, доброе имя и, главное, – являлся автором замечательной трагедии и получил уже согласие директора театра на ее постановку, а посему возлагал большие надежды на доходы от сборов, которые она мне принесет. Но арифметика молодости опрометчива. В наши юные годы нам почему-то кажется, что на сто фунтов можно существовать, а тысяча – это целое состояние. Как отважился я бросить вызов судьбе при столь малых шансах? Помнится, мне удалось усыпить тревоги добряка генерала, и он отплыл за море в полной уверенности, что у его зятя на первое время имеется на расходы тысячи две фунтов, если не больше. У них с Молли поначалу и того не было, однако провидение никогда не оставляло их без куска хлеба. А чувствительные женские души в разговорах о бедности находят даже известную усладу, и тетушка Ламберт, например, считала противным религии сомневаться в том, что бог позаботится о ее детях. Разве праведный был когда-нибудь покинут в несчастье? Разве нравственность и честность ходили когда-нибудь с протянутой рукой? Нет, никогда она такому не поверит.

– Да, мои дорогие! Уж этого я ни капельки не боюсь. Вот у вас живой пример перед глазами – мы с генералом!

Тео верила каждому моему слову, всему, во что мне так хотелось верить самому. Итак, ми вступили в жизнь с капиталом в Пять Актов и около трехсот фунтов стерлингов наличными.

Тем временем день постановки знаменитой трагедии приближался, и мои друзья рыскали но всему городу, стараясь заручиться благожелательными зрителями на премьеру. Заискивать перед вышестоящими не в моем характере, то все же когда лорд Рогем прибыл в Лондон, я под руку с Тео отправился засвидетельствовать ему свое почтение. Он принял нас очень милостиво из уважения к своему старому другу генералу Ламберту, но при этом добродушно погрозил мне сальцем (тут моя жена смущенно поникла головой) за то, что я так провел добряка генерала. Тем не менее он готов был сделать все, что в его силах, для дочери своего друга, он слышал добрые отзывы о моей пьесе, уже заказал несколько билетов для себя и своих друзей и надеется, что мое творение будет иметь успех. Итак, я заручился его поддержкой, но других покровителей у меня не нашлось.

– Ну, что ты, mon cher [507] , в моем-то возрасте! сказала баронесса. – Да я умру со скуки на любой трагедии. Однако я помогу тебе, чем могу. Куплю места в ложах для всех моих слуг. Почему бы нет? Кейз в своем черном костюме выглядит совсем как дворянин, а Бретт в одном из моих платьев даже foux air de moi [508] . Пусть оставят на мое имя два места в передней ложе. До свидания, мой мальчик. Bonne chance [509] .

Вдовствующая графиня послала мне свои поздравления (на тыльной стороне девятки треф): у них в этот день играют в карты, и она крайне сожалеет, что они с Фанни не могут послушать мою трагедию. Ну, а о моем дядюшке и о леди Уориягтон же могло, разумеется, быть и речи. После моей встречи с портшезом ее милости я мог бы с таким же успехом пригласить в «Друри-Лейж» королеву Елизавету. Этим исчерпывался список моих аристократических друзей, которыми так хвастался бедняга Сэмпсон и в расчете на которых, как он сам признался, директор театра предоставил мистеру Хэгану его ангажемент.

– А где же лорд Бьют? Вы как будто обещали, что его милость будет в театре? – брюзгливо спросил директор, беря понюшку табака. (Как непохож был этот господин на веселого, обходительного, удачливого директора, который так любезно принимал меня полгода назад!)

– Разве я обещал вам, что лорд Бьют будет в театре?

– Да, обещали, – говорит мистер Гаррик, – и что ее высочество принцесса Уэльская прибудет, и его величество тоже.

Тут бедняга Сэмпсон признался, что, окрыленный несбыточными надеждами, он и правда пообещал, что все эти августейшие особы посетят премьеру.

На следующий день на репетиции дела обстояли еще хуже, и директор был в ярости.

– Боже милостивый, – сказал он мне, – в хорошенькую guet-a-pens [510] вы меня заманили, сэр! Прочтите-ка это письмо, сэр, прочтите его! – И он протянул мне листок.

«Милостивый государь, – говорилось в письме, – я видел милорда и передал ему просьбу мистера Уорингтона почтить своим присутствием премьеру его трагедии «Покахонтас». Его милость – покровитель драмы и бесценный друг всех изящных искусств, но он просит меня сообщить вам, что не может позволить себе, а тем паче просить его величество, посетить спектакль, главная роль в котором поручена актеру, заключившему тайный брак с дочерью одного из высокородных дворян, приближенных к особе его величества.

Ваш доброжелатель

Сондерс Мак-Дуфф.

Мистеру Д. Гаррику

В Королевский театр

на Друри-Лейн».

Бедняжка Тео приготовила славный ужин к моему возвращению с репетиции. Я не решился сообщить ей столь ужасную весть, а в объяснение своей необычной бледности сослался на усталость.

Глава LXXX. «Покахонтас»

Зная, что английская публика не столь хорошо знакома с историей Покахонтас, как мы, виргинцы, и поныне чтящие память этого бесхитростного и доброго создания, мистер Уорингтон по совету своих друзей сочинил небольшую балладу об этой индейской принцессе и напечатал ее в журналах за несколько дней до премьеры трагедии. Мы с Сэмпсоном считали, что это чрезвычайно ловкий и хитроумный шаг.

– Это послужит хорошей приманкой, сэр, – говорил мой пылкий друг-священник. – Вы увидите, сколько рыбешки приплывет к нам в сети в великий день премьеры! – И он и Спенсер утверждали, что оба они слышали, как обсуждались мои стихи в различных кофейнях и какие им воздавались хвалы, авторство же их приписывалось и мистеру Мезону, и мистеру Кауперу, и даже знаменитому мистеру Грею. Боюсь, что бедный Сэм сам распускал все эти слухи, и вздумай кто-нибудь назвать автором трагедии Шекспира, священник без сомнений стал бы утверждать, что «Покахонтас» – лучшее из всех творений великого барда. С историей капитана Смита я познакомился еще мальчишкой в библиотеке моего деда, и сейчас мне часто вспоминается, как я сидел возле доброго старика с моей любимой книгой в руках и с увлечением читал о подвигах нашего виргинского героя. Я любил читать о путешествиях Смита, о страданиях, пережитых им в плену, о его побегах и о жизни его не только в Америке, но и в Европе. И теперь, в Англии, стоит мне взять с полки знакомый том, я снова как бы становлюсь ребенком и меня обступают воспоминания далеких дней детства. Дед часто рисовал для меня сценки: Смит бьется с турками на Дунае; дикари-индейцы ведут Смита на казнь. А сколь ужасна была схватка Смита с тремя турецкими вождями, и какой восторг вызывало во мне описание его поединка с Бонни Мольгро – с последним и самым страшным из всех трех. Какое это было грозное имя – Бонни Мольгро, и каким рисовался он нашему воображению – в огромном тюрбане, с бородой и с ятаганом в руке! После того как Смит победил двух первых своих врагов и снес им головы с плеч, он встретился в поединке с Бонни Мольгро и (так говорилось в моей любимой старой книге) «остриями своих алебард они разили друг друга с такой силой, что оба едва держались в седле: тут туго пришлось христианину, получившему столь тяжелую рану, что алебарда выпала у него из рук, а из-за земляного вала крепости уже доносились приветственные клики в честь будто бы одержавшего победу турка. Однако христианин был ловок и увертлив, а конь его проворен, и удары турка не попадали в цель, а христианин извлек свой меч и ударил турка под ребра, проткнув его насквозь, и тот хотя и спешился, но стоять уже не мог и тут же лишился головы, как в все прочие. В награду за это славное деяние герцог Сигизмунд пожаловал Смиту щит с гербом, а в гербе были головы трех турок, и еще положил ему ежегодную пенсию в триста дукатов». Изменив время и место (такая вольность – привилегия поэта), я заставил капитана Смита совершать в моей трагедии подобные же подвиги на берегах нашего Потомака и Джеймса. Моя «баллада-приманка» выглядела так:

Покахонтас

Сломан меч, без сил десница…

Ах, зачем он рвался в бой!

Сонм врагов окрест теснится,

Одинок средь них герой.

Чу, звучит над полем боя

Их победный, злобный крик.

Бьется воин, хоть поник,

Брызжет кровь из ран героя!

Возведен костер высокий,

Факел смерти вознесен!

Смерть в огне – удел жестокий.

Пленник будет ли спасен?

Вкруг костра, зловеще воя,

Пляшет дикая орда,

Но спокоен, как всегда,

Горд бесстрашный лик героя.

Тут, воителя спасая,

Взора с жертвы не сводя,

Выступает молодая

Индианка, дочь вождя: «Путы прочь!

Я ваш злодейский

Замысел свершить не дам!

Я повелеваю вам

Соблюсти закон индейский!»

И рукой отводит смело

Томагавк и нож. Так вот

Кто героя дух и тело

От великих мук спасет!

У костров лесной стоянки

Слышен сказ былых времен:

Как британец был спасен

Волей знатной индианки.

Нет нужды подробно пересказывать фабулу трагедии – мои дети могут в любой день взять ее с книжной полки и прочитать. И я не очень-то, признаться, расположен читать ее нашей молодежи вслух, ибо, когда я прошлым Рождеством по просьбе миссис Уорингтон прочел из нее два акта, священник и капитан Майлз задремали. Однако из приведенного выше стихотворения всякий мало-мальски знакомый с пьесами и романами может составить себе о ней представление на свой, так сказать, вкус.

Индейский царь, прелестная принцесса и ее наперсница, влюбленная в слугу английского капитана; предатель, проникший в английский форт; храбрый индейский воин, пылающий безответной страстью к Покахонтас; индейский знахарь и жрец (его превосходно играл Пальмер), способный на любое коварство, предательство и преступление и стремящийся во что бы то ни стало обречь пленного англичанина на пытки и смерть; если ко всему этому прибавить засады в лесной чаще, воинственные пляски и клики индейцев (которые Гамбо весьма искусно научился воспроизводить, переняв их от краснокожих еще на родине), сцену прибытия английского флота, написанную не без намека на недавние славные победы в Канаде и непоколебимую решимость британцев навечно утвердить свою власть над Америкой, то становится понятно, почему кое-кто из нас полагал, что все выше перечисленное должно содействовать успеху трагедии.

Однако я уже упоминал о дурных знамениях, предшествовавших дню премьеры, – о том, как завистливый, несговорчивый и робкий антрепренер вставлял нам палки в колеса, и о предвзятом мнении, сложившемся о моей пьесе в некоторых высоких кругах общества. Чему ж тут удивляться, спрашиваю я, если «Покахонтас» не получила признания? Недоброжелательность критиков, отмечавших недостатки спектакля, пробуждает во мне только презрение и смех. Хороши критики, нечего сказать! «Карпезана» они объявили шедевром, а несравненно более совершенное и более тщательно отделанное произведение осмеяли! Я утверждаю, что Хэган так превосходно сыграл свою роль, что один известный нам актер, он же и директор театра, мог бы ему только позавидовать, и если бы не чьи-то происки, пьеса имела бы успех. Но кое-кем дано было указание: пьесу надо провалить. Так, во всяком случае, заявил Сэмпсон.

– Клянусь богом, весь театр был набит ирландцами, – после них надо было окуривать галерею, и лучше всего серой. – Честный капеллан клялся и божился, что мистер Гаррик сам нипочем не хотел допустить, чтобы пьеса имела успех, и был вне себя от бешенства, когда во время великолепной сцены второго акта, где появляется Покахонтас и спасает Смита (беднягу Хэгана), привязанного к столбу для сожжения на костре, весь театр разразился рукоплесканиями и сочувственными возгласами.

Тому, кого это может серьезно заинтересовать, я предлагаю ознакомиться с трагедией (изданной ин-октаво или в последующем роскошном издании ин-кварто моего «Собрания сочинений и стихов оригинальных и переводных») и сказать, действительно ли вышеупомянутая сцена лишена достоинства, действительно ли стих ее не изящен, а слог не отличается ни возвышенностью, ни богатством? Одной из причин, помешавших успеху пьесы, была моя ревностная преданность исторической правде. В библиотеке Музея я аккуратно скопировал в красках портрет сэра Уолтера Рейли с бородой и в брыжах; мы обрядили Хэгана в точности по этому рисунку (моя дорогая Тео пожертвовала самым лучшим доставшимся ей от матери кружевом на его гофрированный воротник), – и он выглядел в этом одеянии великолепно. Мисс Причард, исполнявшую роль Покахонтас, я тоже одел в точности как индианку, – на эти костюмы я в свое время нагляделся у себя на родине предостаточно. Трудно поверить, но при ее появлении на сцене в зале раздались смешки. Впрочем, мало-помалу зрители привыкли к ее виду, но в ту минуту, когда она бросилась в объятия пленника и у многих зрителей даже навернулись слезы на глаза, какой-то малый крикнул из партера:

– Черт побери! Это же «Прекрасная Дикарка» целует «Голову Сарацина»! И тут в партере поднялся непозволительный хохот, взрывы которого повторялись в дальнейшем до конца представления. Подобно тому как, по словам одного остряка – персонажа забавного произведения мистера Шеридана «Критик», драматурги никогда не довольствуются одним пушечным выстрелом при подъеме флага, а непременно заставляют пушки палить два, а то и три раза, так и эту несчастную кабацкую шутку о «Прекрасной Дикарке» (эти невежды даже не знали, что Покахонтас и есть «прекрасная дикарка», по ней и таверну так назвали!) наш весельчак из задних рядов партера повторял ad nauseam [511] в течение всего спектакля и всякий раз, как на сцене появлялся какой-нибудь новый персонаж, приветствовал его названием какой-нибудь таверны. Так, например: английскому губернатору (с длинной бородой) он кричал: «Козел и Сапоги!»; его секретарю (которого играл Баркер), очень круголицему: «Луна и Бык!», и так далее, и тому подобное, и занавес опустился под неистовые крики, улюлюканье и свист, возраставшие с особенной силой всякий раз, как бедняга Хэган пробовал открыть рот. Сэмпсон видел мистера Уилла в ложе с кем-то из его светских друзей и не сомневался, что этот негодный предатель был одним из вдохновителей и вожаков тайного сговора против меня.

– Я бы сбросил его прямо в партер, – говорил мой верный друг (и, будучи настоящим мужчиной, он вполне мог бы осуществить свою угрозу), – но тут я заметил, что по фойе рыщут посланцы мистера Надаба, и вынужден был смотать удочки.

Да, недаром говорится: цыплят по осени считают! Все мои надежды поправить дела сборами от спектаклей пошли прахом!

Перед началом представления я глянул из-за опущенного занавеса в зрительный зал и увидел, что он довольно полон; в одной из передних лож мне бросился в глаза мистер Джонсон в расшитом жилете и рядом с ним его друг мистер Рейнольдс; последний был глух, а первый – подслеповат, и потому они, как видно, пришли вместе, чтобы общими, так сказать, усилиями, составить мнение о моей бедной трагедии. Увидел я и леди Марию (узнал ее по знакомому мне капору), она сидела в первом ярусе, откуда могла теперь снова наслаждаться игрой своего возлюбленного, исполнявшего главную роль в пьесе. Что касается Тео, то она честно призналась мне, что предпочла бы не ходить в театр, если, конечно, я не буду настаивать, чего я, разумеется, не стал делать; я знал, что в случае провала мне будет невыносимо видеть ее страдания, и охотно согласился с тем, что ей лучше остаться дома.

Сам же я, будучи человеком довольно уравновешенным и, льщу себя надеждой, умеющим владеть собой как в радости, так и в горе, отправился после легкого обеда в трактире в театр незадолго до начала представления и решил оставаться там до конца, чтобы встретить победу или поражение. Признаюсь, я не мог не видеть, в какую сторону клонятся чаши весов. Что-то унылое и зловещее ощущалось в этот вечер в атмосфере театра. У мисс Причард разболелась голова; парикмахер совершенно безобразно напудрил парик мистера Хэгана; на лицах всех актеров и актрис, которых я видел за кулисами, было написано сомнение и директор театра (весьма, на мои взгляд, дерзкий, если не сказать просто нахальный господин – в этот день он, как и все, тоже был мрачен, словно наемный плакальщик на похоронах) имел наглость сказать мне:

– Бога ради, мистер Уорингтон, ступайте, выпейте стакан пунша в трактире и не нагоняйте на всех страху вашей унылой физиономией?

– Сударь, – отвечал я, – за пять шиллингов вместе с билетом я купил право отпускать замечания насчет вашей физиономии, но я никогда не давал вам права касаться моей.

– Сударь, – говорит он в чрезвычайном раздражении, – а я от всей души желал бы никогда не видеть вашей.

– Ваша физиономия, – говорю я, – наоборот, доставила мне немало веселых минут, а уж когда она загримирована для Абеля Драггера, тут можно просто помереть со смеху! – И надо отдать справедливость мистеру Гаррику; в низкой комедии он и вправду был неподражаем.

Я отвесил ему поклон, ушел в кофейню и в течение пяти лет не обмолвился больше ни словом с этим господином, пока он, случайно встретившись со мной в доме одного вельможи, не принес мне своих извинений. Тогда я сказал ему, что совершенно не помню, какие именно обстоятельства имеет он в виду, но в день премьеры оба мы, и автор и директор театра, были, без сомнения, чрезвычайно взвинчены. И затем я добавил:

– В конце концов не всякий создан для театра, и стыдиться тут нечего. Вы же, мистер Гаррик, – созданы. – Комплимент этот пришелся ему очень по душе, на что я и рассчитывал.

Fidus Achates [512] прибежал ко мне перед концом первого акта и сказал, что вое идет довольно сносно, хотя не скрыл от меня, что в зале раздались смешки, когда на сцене появилась мисс Причард в одеянии индейской принцессы.

– Это же не моя вина, Сэмпсон, – сказал я, наливая ему стакан доброго пунига, – если индианок так одевают.

– Однако же, – сказал он, – вы не выпустите на сцену Каракгакуса, выкрашенного синей краской по моде древних бриттов, или Боадицею в телячьей шкуре на голое тело?

Да, очень может быть, что верность исторической правде придала несколько комический оттенок моей трагедии, но в таком случае я ни в малой мере не стыжусь ее провала.

После второго акта мой адъютант принес мне совсем уже мрачные вести. Не знаю почему, но если перед началом спектакля я сильно нервничал [513] , то в момент катастрофы был на редкость спокоен я даже весел.

– Значит, дела идут из рук вон плохо? – спросил я, велел подать счет, надел шляпу и зашагал в театр так хладнокровно, как если бы шел обедать в Темпл. Fidus Achates шел рядом, сжимая мой локоть, прогонял мальчишек-факельщиков с нашего пути и восклицал:

– Черт побери, мистер Уорингтон, вы мужественный человек, вы троянец, сэр! – Отсюда следует, что троянцы были людьми мужественными, но – увы! бороться с судьбой оказалось им не по плечу.

Как бы то ни было, никто не скажет, что я не проявил самообладания, когда меня настиг удар судьбы. Как капитан тонущего корабля не может укротить рев и завывание бури, так и я не мог унять свист и хохот в театральном зале. Но я твердо решил, что бешеные волны и сломанные мачты не должны меня устрашить, и без излишней скромности могу сказать, что встретил беду, не дрогнув.

– Сам Регул не мог бы залезть в свою бочку более хладнокровно, сударыня, – сказал Сэмпсон моей жене. Очень несправедливо говорят о людях с паразитическими наклонностями, что они бросают людей в беде. И в беде, и в достатке этот безумец-священник оставался мне верен и так же охотно делил с нами корку черствого хлеба, как и более обельные трапезы.

Я занял место на сцене, откуда мог наблюдать за действующими лицами моей несчастной трагедии и за частью зрительного зала, вынесшего ей свой беспощадный приговор. Актеры – по-видимому, из жалости ко мне – делали вид, что не замечают моего присутствия. Надеюсь, что я был с виду так же мало тронут происходящим на сцене, как любой из зрителей, и никто, глядя на мое лицо, не мог бы догадаться, что я и есть герой дня.

Но, возвратясь домой, я при первом взгляде на бледное, осунувшееся лицо моей бесценной Тео понял, что весть о постигшем нас несчастье уже опередила меня. После спектакля к нам, как повелось, пришли наши друзья – мистер Спенсер, Сэмпсон, кузен Хэган и леди Мария, дабы (о, великий боже!) принести автору свои поздравления. Бедняжка мисс Причард была приглашена тоже, но просила передать, что ужинать не будет, так как чувствует себя слишком плохо по причине, которая должна быть мне понятна. Мой друг садовник из Бедфорд-Хауса прислал моей жене самые лучшие свои цветы, чтобы украсить стол. И вот они стояли здесь перед нами – эти пестрые, развернутые знамена, – а битва была проиграна! Я стойко перенес свое поражение, но при виде побледневшего лица моей дорогой супруги и этих скромных знаков внимания, которые она приготовила, чтобы приветствовать своего героя, мужество, признаюсь, покинуло меня, и такая острая боль пронзила мое сердце, какую мне редко доводилось испытывать.

Ужин наш, как вы легко можете себе представить, был довольно уныл, и беседа, которую мы изо всех сил старались поддерживать, не слишком его оживляла. По счастью, старая миссис Хэган как раз в это время расхворалась, и ее болезнь и связанные с нею хлопоты были для нас просто благодеянием. А потом мы ухватились за предстоящее бракосочетание его величества, о котором в те дни только и было разговору. (Как отчетливо запомнились мне самые ничтожные подробности дня премьеры – вплоть до мелодии, которую насвистывал какой-то плотник в театре у меня над ухом перед самым поднятием злополучного занавеса!) Потом мы потолковали еще о смерти доброго мистера Ричардсона, автора «Памелы» и «Клариссы», романов, которыми мы все безгранично восхищались. И когда мы заговорили о «Клариссе», моя жена раза два-три украдкой утерла глаза и произнесли дрожащим голосом:

– Ты знаешь, моя радость, мы с маменькой никогда не могли удержаться от слез, читая эту прекрасную книгу. О, моя дорогая, дорогая маменька, продолжала моя жена, – как бы мне хотелось, чтобы она была сейчас здесь, со мной! – И это послужило ей поводом расплакаться еще сильнее и уже не таясь, ибо что может быть естественнее, если молодая женщина горюет в разлуке с матерью. А затем мы накрошили в наши печальные чаши ямайских лимонов и выпили за здоровье его превосходительства губернатора, после чего я с улыбкой провозгласил новый тост: «За более счастливое будущее».

Эта-то капля и переполнила чаши. Моя жена и кузина Мария бросились друг другу в объятия, и каждая оросила слезами носовой платок подруги.

– О Мария! Ну скажи, ну правда, он необыкновенно прекрасен и добр, мой Джордж? – всхлипывала Тео.

– А мой Хэган – как божественно он сыграл свою новую роль! – восклицала Мария. – Это был подлый, грязный сговор против него, а этому мерзкому созданию, этому негодяю мистеру Гаррику я бы собственными руками всадила нож в его черное сердце! – И, схватив вышеозначенное орудие убийства со стола, эта пылкая женщина швырнула его на пол, после чего бросилась к своему господину и повелителю и, повиснув у него на шее, расцеловала его на глазах у всей честной компании.

Я не уверен, что кто-то еще не последовал ее примеру. Все мы находились в чрезвычайно взволнованном и приподнятом состоянии. В тягостнейшие минуты печали утешительница Любовь явилась к нам и одарила нас такими сладкими речами и нежными ласками, что грех было бы сожалеть о постигшей нас беде. А два-три дня спустя, в день моего рождения, мне было вручено в моем кабинете послание, содержащее следующие строки:

От Покахонтас

Вернулся ты, закончив бой.

Как слаб и бледен мой герой!

Мой дух тревогой обуян

Не прячь, о мой любимый, ран!

Не полагай, что англичанка

Слабей душой, чем индианка.

Печали в радость превратить,

В беде с супругом рядом быть

И, заслонив его собою,

Погибнуть на груди героя

Ах, нет отраднее мечты,

Чем умереть, чтоб спасся ты!

Благословила бы я руку,

Мне причиняющую муку!

Я не стану утверждать, что стихи эти совершенны, но они нравятся мне от этого ничуть не меньше, а лицо автора (чей нежный юный голос я слышу сейчас, мурлыкая эти строки) показалось мне прекраснее ликов ангельских, когда я, прочтя послание, вошел в гостиную и увидел, как щеки ее заливает краска, а глаза приветственно сияют мне навстречу.

Глава LXXXI. Res angnsta domi [514]

Мне уже приходилось говорить о том, как теперь, достигнув почтенного возраста, расцениваю я свое отчаянное безрассудство, побудившее меня уговорить мою дорогую подругу очертя голову ринуться в мои супружеские объятия, хотя нам обоим едва сравнялось двадцать лет. В полной мере понимая насущную необходимость бараньих отбивных и своевременной уплаты по счетам булочника, я, как мужчина и отец оравы отчаянных головорезов, любой из которых может, нахально сославшись на пример папеньки и маменьки, не сегодня-завтра убежать в Шотландию, вполне отдаю себе отчет в том, какую осторожность надлежит мне проявлять, описывая первые годы супружеской жизни Джорджа Уорингтона, эсквайра, и его супруги Теодозии. Стремясь к тому, чтобы мое жизнеописание послужило предостережением пылким и безрассудным юнцам, я должен, удобно расположившись в своем кресле и посыпав голову пеплом, громогласно воскликнуть mea culpa! [515] и со смиренным видом заявить о своем раскаянии.

Однако, если говорить начистоту, то моя семейная жизнь, вопреки всем мрачным предсказаниям моих дорогих родственников, жестоко разочаровала этих почтенных и добродетельных людей. У нас были свои испытания, но я вспоминаю о них безо всякой горечи; были свои страдания и печали, но их, милосердием божьим, излечило время; случалось, мы терпели нужду, но перенесли и это, к немалому изумлению сострадательно наблюдавших за нами родственников, а награда за все была столь велика и драгоценна, что я не смею доверить свои чувства перу и бумаге и с величайшим благоговением могу открыть их лишь Тому, к кому возносит свои молитвы и хвалы весь род людской.

Не подлежит сомнению, что вступать в брак, не имея материального достатка, неосмотрительно, опасно и даже преступно с точки зрения нашего общества, но разве тысячи моих собратьев не совершают из года в год это преступление, уповая лишь на бога, на свой труд и выносливость? Неужели юная пара не может довериться друг другу и не имеет права начать супружескую жизнь, пока шалаш не будет полностью обставлен, погреб и кладовая набиты припасами, буфет заполнен столовым серебром, а кубышка деньгами? Если бы законы, по которым живет благородное сословие, распространились на всех прочих обитателей земного шара, люди перестали бы плодиться. Наши благородные господа дрожат в своих шелковых чулках и лакированных туфлях перед стремительным потоком жизни и годами ищут моста или ждут появления золоченой ладьи, дабы переправиться на тот берег; бедняки же не боятся замочить свои босые ноги, смело ступают в поток, надеясь на свои силы и вручая себя судьбе. Кому охота обрекать родную дочь на нищету? Кто посоветует сыну подвергнуться бесчисленным испытаниям нищенской супружеской жизни, лишить свою любимую привычного достатка и комфорта и обречь ее на жизнь в бедности, в лишениях, в болезнях, в долгах, в одиночестве, без друзей, подвергнуть ее неисчислимым мрачным последствиям angusta demi? Я смотрю на мою жену и мысленно прошу у нее прощения за то, что возложил столь тяжкое, мучительное и опасное бремя на столь хрупкие плечи. Я думаю об испытаниях, которые она перенесла, и благодарю бога за ее постоянство и верность, за неизменную любовь, укрепившую ее силы на трудном жизненном пути. Я плохой судья в вопросе о браках: мой собственный брак был столь безрассуден и столь счастлив, что я не смею давать советы молодым людям. Я испытал бедность, но терпеть ее мне было не в тягость, а не пройди я через это испытание, мне, быть может, никогда не довелось бы узнать, как велика бывает доброта друзей, как восхитительно чувство благодарности и какие неожиданные радости и утешения могут порой сопровождать и скрашивать скудную трапезу, слабый огонь очага и долгие часы труда. Одно могу сказать с уверенностью: очень многих весьма порядочных людей, живущих в бедности, жалеют совершенно понапрасну. Добросердечные благородные господа, случайно забредя из ослепительного света своих богатых хором в сумрак убогого жилища бедняка, с непривычки как бы лишается ясности зрения и натыкаются на препятствия, которых не существует для нас, ибо наш взор не замутнен; они изумляются нашей невзыскательности, когда мы весело попиваем жидкое пиво и, закусывая его куском холодной баранины, от всей души благодарим создателя.

Мой добрый тесть-генерал женился на своей Молли, еще будучи пехотным поручиком, и кошелек его в те дни был не туже набит, чем мой. Эта супружеская пара тоже испытала немало превратностей судьбы. Думается мне (хотя моя жена никогда в этом не признается), что они поженились так, как это делают нередко в молодые годы, – не испросив предварительно согласия родителей [516] . Но так или иначе, они были настолько довольны своей участью и своим браком, что не захотели лишить такого же счастья своих детей, и мысль о том, что нам в нашей семейной жизни придется, быть может, испытать кое-какие небольшие лишения, нисколько их не пугала. Я же, признаться, постарался ввести в заблуждение и своего будущего тестя, и самого себя, когда обсуждал с ним мои денежные дела. Считая, что я располагаю двумя тысячами фунтов и его драгоценная дочка, – первые несколько лет, во всяком случае, – ни в чем не будет знать нужды, генерал с легкой душой отплыл на Ямайку. Покрыв расходы по экипировке себя и своей семьи, этот почтенный человек, уезжая, был не богаче своего зятя, а моя Тео получила в приданое несколько безделушек, немного старинного кружева и кошелек с двадцатью гинеями, которые скопили для нее мать и сестра. Подсчитывая свои капиталы, я прибавил к ним, как отнюдь небезнадежный, долг моей почтенной матушки, но она, увы, так и не согласилась его признать вплоть до того часа, когда господь призвал ее уплатить свой, уже последний, долг на земле. Те суммы, что я посылал ей, и те, что она черпала из моего наследства, пошли, утверждала она, на поддержание и переустройство имения, которое перейдет ко мне после ее смерти. А то немногое, что ей удается откладывать, должно достаться моему бедному брату, у которого нет ничего за душой и который не спустил бы всех своих денег, если бы не считал себя единственным наследником виргинского поместья, каковым он и стал бы, – это обстоятельство добрая маменька не забывала подчеркнуть в каждом из своих писем, – не родись я случайно на полчаса раньше него. Сейчас он доблестно служит своей родине и королю. Оплатить его производство в новый чин – ее материнский и, она бы сказала, мой братский долг. Когда я закончу свои занятия юриспруденцией и свой драматургические забавы, писала госпожа Эсмонд, меня с нетерпением будут ждать на родине, где я должен занять подобающее мне по рождению место. Последнее соображение она настойчиво доводила до моего сведения через Маунтин, пока не получила известие о моей женитьбе.

Стоит ли пересказывать, в каких выражениях излился на мою голову ее гнев, когда она узнала о предпринятом мной шаге? После замирения Канады мой дорогой Гарри попросился в отпуск и как почтительный сын отправился в Виргинию навестить мать. Он описал мне, какой был ему там оказан прием и какие пышные празднества закатила наша матушка в его честь. Каслвуд, где она не жила после нашего отъезда в Европу, снова широко распахнул свой двери для всех друзей-колонистов, и нашему доблестному воину, другу генерала Вулфа, отличившемуся под Квебеком, был оказан подобающий почет. Не обошлось, само собой разумеется, и без нескольких неприятных стычек из-за того, что мой брат упорно желал поддерживать дружбу с полковником Вашингтоном из Маунт-Вернона и не уставал превозносить его до небес. Что ж, я тоже отдаю должное этому господину и всем его добродетелям и не менее искренне, чем самые близкие друзья генерала Вашингтона, восхищаюсь его успехами и великолепным упорством, проявленным им в сражениях, столь прискорбно окончившихся для Англии несколько лет спустя.

Но если стычки между Гарри и матушкой происходили довольно часто, как явствовало из его писем, почему продолжал он оставаться дома, невольно задавал я себе вопрос. Один ответ напрашивался сам собой, но у меня не было охоты делиться своей догадкой с миссис Уорингтон, ибо мы с ней не раз обсуждали романтическую привязанность нашей малютки Этти к моему брату и дивились тому, как мог он ее не замечать. В душу мою, как вы, вероятно, уже догадались, закралось подозрение, что братец нашел себе дома какую-нибудь молодую особу, которая пришлась ему больше по вкусу, чем наша милая Эстер, и это было причиной его затянувшегося визита в Виргинию.

А вскоре от него пришло письмо, содержавшее если не полную исповедь, то признание одного небезынтересного факта. Не называя имени, Гарри описывал некое юное существо, являвшее собой, как и положено в подобных обстоятельствах, Образец Совершенства и Красоты. Моя жена попросила показать ей письмо. Я не мог отказать ей в этой просьбе и протянул письмо с довольно скорбным выражением лица. К моему удивлению, прочтя его, она не выразила подобающей случаю печали.

– Я уже догадывался об этом, любовь моя, – сказал я. – Я понимаю, что ты огорчена из-за нашей бедняжки Этти, и разделяю твои чувства.

– Да, бедная Этти, – сказала Тео, потупившись.

– Видно, не судьба, – сказал я.

– Да… Впрочем, они все равно не были бы счастливы, – со вздохом промолвила Тео.

– Как странно, что он никогда не догадывался о ее чувствах, – заметил я.

Жена пристально, с каким-то загадочным выражением поглядела на меня.

– Дорогая моя, как понять твой взгляд? – спросил я.

– Никак, мой дорогой, никак! Просто меня не так уж это удивляет, сказала она и покраснела.

– Неужели у нее есть на примете кто-то еще? – спросил я.

– Я вовсе не это хотела сказать, Джордж, – поспешно возразила она. – Но если Этти поборола свою детскую прихоть, разве мы не должны этому радоваться? Или, по-твоему, только вы, мужчины, можете влюбляться и остывать?

– Вон оно что! – в странном смятении чувств воскликнул я. – Уж не хочешь ли ты сказать, что была к кому-то неравнодушна?

– Ах, Джордж, – смущенно пролепетала она, – когда я еще училась в пансионе, был один мальчик… он учился в школе доктора Бекхауза и сидел в церкви на хорах рядом с нами, и мне всегда казалось, что у него очень красивые глаза… И вот, представь, я пошла на днях к мистеру Григу, галантерейщику, купить пелеринку для малыша и смотрю – он стоит там за прилавком! Меня это ужасно поразило, и я все хотела рассказать об этом тебе, но как-то к слову не пришлось.

Я попросил жену описать мне, как этот малый одет, и отправился поглядеть, у кого такие красивые глаза; я увидел маленькое, кривоногое, жалкое создание в синем камлотовом кафтане, с рыжими космами, перехваченными грязной ленточкой, и у меня даже не хватило духу в чем-либо упрекнуть мою супругу: я проявил великодушие и ничего не сказал ей тогда, и лишь прочтя эти строки, она узнает, что я поглядел на ее пассию. Если бы наши жены видели нас такими, какие мы есть, размышлял я, так же ли сильно любили бы они нас? А может быть, и мы так же заблуждаемся на их счет, как они на наш? Но как бы то ни было, я верю, что одно правдивое лицо, которое я сейчас вижу перед собой, никогда меня не обманывало.

Дабы не вводить наше молодое поколение в соблазн и не подавать ему дурного примера своим безрассудством, я промолчу о том, с какими ничтожными средствами начинали мы с миссис Тео нашу жизнь. Моя злополучная трагедия не принесла нам ни пенса, хотя в дальнейшем, после ее публикации, она получила довольно благоприятные отзывы в журналах и даже удостоилась однажды похвалы самого мистера Кембла. Наш добрый друг лорд Ротем советовал опубликовать пьесу, собрав денег по подписке, и прислал мне банкноту, прося оставить сто экземпляров для него и для его друзей; но такой способ изыскания денег был мне всегда не по душе, и я предпочел остаться при моей бедности, sine dote [517] , и запер под замок свою рукопись, приложив к первой странице листок со стихами моей бедной женушки. Я не знаю, почему моя пьеса вызвала такое недовольство при дворе, если не считать того обстоятельства, что актер, исполнявший главную роль, тайком обвенчался с дочерью графа. Впрочем, мне говорили, что речи, которые я вложил в уста некоторых краснокожих персонажей, с большим пафосом клеймивших честолюбие британцев, их стремление править миром и тому подобное, были признаны антигосударственными и опасными, и это лишило меня последней надежды на монаршью милость, если я еще и мог таковую питать.

Что же мне оставалось делать? Спустя несколько месяцев после провала моей трагедии я, подсчитав остатки своего капитала (это не составило труда и не заняло много времени), пришел к выводу, что мне следует расстаться с моей славной квартиркой в Блумсбери, и уведомил об этом нашу домохозяйку. Ради здоровья моей супруги, сказал я, нам необходимо переселиться за город. Впрочем, мы не поехали дальше Ламбета, и наш верный Гамбо и Молли переселились вместе с нами, так что, невзирая на нашу бедность, мы продолжали пользоваться услугами горничной и ливрейного лакея, совсем как если бы были состоятельными людьми, и наши добрые родственники не преминули, конечно, поднять крик, осуждая нас за мотовство, – ведь кому же, как не им, выискивать в нас недостатки и оповещать а них весь белый свет?

Однажды, возвратись из ^Лондона, где мне пришлось побывать у кое-кого из книгопродавцев, я увидел знакомую ливрею и узнал родовой герб на роскошной золоченой карете, стоявшей перед трактиром неподалеку от нашего жилища. Вокруг этого богатого экипажа толпились зеваки, с благоговением взирая на ослепительных лакеев, которые, сверкая на солнце позументами, опоражнивали залпом огромные кружки пива. В нашей маленькой квартирке (из окон которой открывался очень приятный веселый вид на реку с плывущими по ней баржами и лодками и на древние башни архиепископского дворца, окруженного парком) я застал леди Каслвуд, занятую беседой с миссис Тео, и моя женушка, обладая даром забавно изображать все в лицах, подробно рассказала мне после отъезда гостьи, какой у них состоялся разговор.

– Пока вы сидели где-то там в кофейне с вашими друзьями и распивали свои пунши или кофе, мы тут с кузиной Тео уже вдоволь наболтались, – сказала мне графиня. – И до чего же ей тут небось скучно одной, и заняться-то нечем, все шей да шей эти чепчики да распашонки. Ну, ничего, дорогая, у вас скоро, как я погляжу, будет с кем развлечься, пока кузен Джордж сидит в своих кофейнях! Какая миленькая у вас тут квартирка, право! Наш новый дом, который мы только что сняли, раз в двадцать, верно, больше, и все стены раззолочены от пола до потолка, но ваш мне тоже очень нравится. Право слово, жить в богатстве ничуть не лучше, чем жить в бедности. Когда мы жили в Олбани и мне все приходилось делать самой – подметать, чистить кастрюли, стирать, да и мало ли еще чего, – я была ничуть не менее счастлива, чем сейчас. А мы держали только одного старого негра – сторожа в лавке. Почему вы не продадите Гамбо, кузен Джордж? Чего он у вас тут зря слоняется, бездельничает да волочится за служанкой. Фу! Ну и неразборчивый же они народ, эти английские девчонки, как я погляжу! – Так весело и добродушно графиня трещала языком, пока не настало время уезжать. Тут она извлекла великолепные часы с репетицией и объявила, что ей пора ехать на прием к ее величеству в Бекингемский дворец. – А теперь вы должны приехать к нам, Джордж, – сказала графиня, махая мне на прощанье ручкой из окошка своей золоченой кареты. – Мы с Тео уже обо всем условились!

– Ну, вот, она, по крайней мере, не испугалась нашей бедности и не стыдится вспоминать, что и сама была бедна когда-то, – сказал я после того, как лакеи в расшитых ливреях стали на запятки и наша блистательная миниатюрная покровительница нас покинула.

– О да, она не стыдится! – сказала Тео снова принимаясь работать иглой над каким-то микроскопическим предметом. – Надо отдать миледи справедливость, она всюду чувствует себя как дома, – хоть на кухне, хоть во дворце. Она дала нам тут с Молли десятки наставлений по домоводству. Говорит, что у себя на родине в Олбани и хлеб пекла, и жаркое готовила, и полы подметала, и корову доила. (Все это миссис Тео перечислила, забавно подражая американскому выговору миледи.)

– И притом она не заносчива, – сказал я. – Любезно пригласила нас отобедать с ней и милордом. Разве дядюшка Уорингтон когда-нибудь подумает теперь предложить нам кусок пирога или кружку его знаменитого пива?

– Конечно, она по-своему добродушна, – не без лукавства заметила Тео, но, мой дорогой, ты же не знаешь, на каких условиях мы приглашены! – И тут моя супруга, все так же подражая манерам графини, со смехом сообщила мне эти условия. – Миледи достала свою записную книжечку, – сказала Тео, – и объяснила мне, по каким дням она выезжает и по каким принимает у себя. В понедельник ее посетят герцог и герцогиня и еще кое-кто из родственников милорда со своими супругами. Во вторник у нее будут какие-то графы, два епископа и посланник. «Ну, вам, конечно, не захочется наведаться к нам в эти дни, – сказала графиня. – Теперь, когда вы бедны, вам в этом высшем обществе, понятно, будет не по себе. Ну, да и бог с ним; папенька никогда не обедает с нами, когда у нас собирается знать. Ему все это не по нутру, он в этих случаях предпочитает перехватить где-нибудь кусочек холодной говядины». Тут я, – сказала Тео, смеясь, – сообщила ей, что мистер Уорингтон любит только самое изысканное общество, и предложила пригласить нас в тот день, когда у нее будет обедать архиепископ Кентерберийский, чтобы его преосвященство мог подвезти нас домой в Ламбет в своей карете. И, между прочим, она к тому же еще и очень расчетливая малютка, – продолжала Тео. «Вы понимаете, я думала захватить с собой кое-что из чепчиков и других вещичек нашего крошки, – милорд из них теперь уже вырос, – да подумала, что они еще могут понадобиться потом снова, вы же понимаете, моя дорогая». Так что, как видишь, это маленькое добавление к нашему гардеробу проплыло у нас мимо носа, – улыбаясь, сказала Тео, – и нам с Молли придется как-то обойтись без щедрот ее сиятельства. «Если уж кто беден, тот беден, – с присущей ей откровенностью сказала графиня, – и, значит, должен уметь обходиться тем, что есть. Ну, что, к примеру, могли бы мы сделать для нашей бедной Марии, просто ума не приложу. Мы же не можем пригласить ее к себе, как приглашаем вас, хоть вы и бедны. Она-то ведь графская дочка, а выскочила замуж за какого-то актеришку! Это же ужасно, моя дорогая. И его величество и принцесса говорили об этом! Каждое благородное семейство в королевстве выражает нам сочувствие. И все же я придумала кое-что, чтобы помочь этим несчастным людям, и сообщила им это через моего мажордома Саймонса». А придумано, оказывается, было следующее: Хэгану надлежало вернуться в Дублинский колледж, который он когда-то бросил, не доучившись, закончить его и принять сан. «Тогда мы сможем достать ему местечко капеллана у меня на родине», – сказала леди Каслвуд.

Следует тут же добавить, что эти благие намерения были года через два претворены в жизнь, причем я, со своей стороны, рад был оказать посильную помощь в этом деле мистеру Хэгану, который был самым преданным и добрым нашим другом в дни, когда мы терпели нужду и лишения. Лорд Каслвуд оказался верен своему слову, помог Хэгану получить сан и назначение в колонии, где, как вы скоро узнаете, он заслужил себе доброе имя и как проповедник, и как солдат. Однако ни гинеи не потратил его сиятельство, чтобы помочь сестре или ее мужу, когда они терпели нужду. Сам я, благодарение богу, никогда не обращался к милорду за помощью в трудную минуту, однако, когда мне удалось выбраться из нищеты, он, надо отдать ему справедливость, вполне искренне, как мне кажется, выражал по этому поводу живейшую радость и стал со мной как нельзя более любезен и обходителен.

Также, справедливости ради, необходимо отметить, что мой дядюшка Уорингтон и его добродетельная супруга и дочери в дни трудных для меня испытаний не уставали сокрушаться по поводу моей бедности. Я все еще продолжал поддерживать знакомство с некоторыми из наших общих друзей, и они, разумеется (как и положено друзьям), считали своим долгом докладывать мне, какие ведутся разговоры и какие суждения высказываются на мой счет, причем ни разу не довелось мне услышать, чтобы кто-нибудь из моих родственников обмолвился обо мне или о моей жене добрым словом. Даже пьеса моя была преступлением в их глазах (впрочем, я уже привык слышать о ней всяческую хулу и поношения), а автор ее – распутником и нечестивцем в лохмотьях, жалким наемным писакой. Нет, они не протянули мне руку помощи. Бедная жена моя могла сколько угодно проливать слезы в горькую минуту – они не раскошелились для нее ни на пенс, зато не менее шести раз в неделю они посещали храм божий и часто ставили свою подпись под сбором пожертвований на благотворительные нужды. Восемнадцать столетий живет на земле их племя и будет жить и процветать, покуда не прекратится род людской. И по-прежнему они будут возносить хвалу небесам за то, что они не чета прочим смертным, и будут предоставлять бедствующим и страждущим получать помощь от других.

У меня не лежит душа ворошить сейчас все те страшные сомнения и тревоги, которые одолевали меня в ту пору. Каких только я не строил планов, чтобы раздобыть работу и немного денег и пополнить наши скудные и уплывающие средства; но все мои замыслы терпели неудачу. Наконец я надумал обратиться к моему другу мистеру Джонсону, и теперь, при воспоминании о том, как радушно этот добрый человек принял меня, мне становится стыдно, что я позволял себе такие дерзкие замечания по поводу его поведения и манер. Я поведал ему обстоятельства моей женитьбы, рассказал обо всех своих трудностях и о планах на будущее. Он ни в коей мере не нашел мое положение безнадежным. Si male nunc [518] – это не значит, что так будет всегда. Я могу рассчитывать – хотя шансы и не очень велики – получить какую-нибудь должность здесь, в Англии; меня ждет наследство, которое рано или поздно по законам естества должно перейти ко мне или, на худой конец, к продолжателю моего рода, чье появление на свет нами ожидается. У меня есть еще немного денег для удовлетворения самых насущных нужд, есть возможность… «Впрочем, если говорить откровенно, сэр, – сказал Джонсон, – после постановки вашей трагедии я не убежден, что природа достаточно щедро одарила вас теми особыми качествами, которые необходимы для подлинного успеха на литературном поприще». И, наконец, остается еще возможность смириться перед материнской волей и возвратиться в Виргинию, где меня всегда ждет отчий кров и полный достаток.

– Помилуйте, сэр, – вскричал мистер Джонсон. – Да такая сумма, какую вы назвали, была бы целым состоянием для меня, когда я вступал в жизнь, а мой друг мистер Гольдсмит мог бы купить себе на эти деньги карету шестеркой. Вы молоды, не лишены надежд, и в кошельке у вас есть сотни две фунтов звонкой монетой, – как же можно приходить в отчаяние! На эти средства вы ведь сможете продержаться по меньшей мере год, а за год мало ли что может произойти? Ваши родственники могут одуматься и оказать вам помощь, или вы можете унаследовать ваше виргинское поместье, или вам еще откуда-нибудь приплывет богатство!

Ко мне в тот год не приплыло ничего, но зато кое-что приплыло к нему. Лорд Бьют назначил мистеру Джонсону пенсию, чем привел в ярость всю Граб-стрит, ибо получатель ее в свое время опубликовал далеко не лестное мнение о пенсиях и пенсионерах.

Все же мистер Джонсон не вовсе расхолодил мой литературный пыл. Он даже пообещал найти для меня работу у книготорговцев и честно выполнил это свое доброе намерение.

– Но помните, сэр, – сказал он, – вы не должны появляться перед ними in forma pauperi [519] . Не можете ли вы раздобыть у кого-нибудь из ваших друзей карету, в которой мы с вами могли бы отправиться по делам? И вы должны надеть самую лучшую вашу шляпу и расшитый жилет. Нам надо держаться так, сэр, словно это мы делаем им одолжение.

Эта военная хитрость принесла свои плоды и на первых порах снискала мне уважение книготорговцев, но как только они уразумели, что я желаю получать плату за свой труд, их спины перестали сгибаться, а сами они стали позволять себе столь фамильярное обращение со мной, что я не мог с этим свыкнуться. Однажды я случайно услышал, как один из них, бывший прежде лакеем, сказал:

– Кто там? А, это «Покахонтас», ну, пусть обождет. – И послал своего мальчишку сказать мне примерно то же.

– Обождать, сэр? – крикнул я, клокоча от ярости и распахивая дверь к нему в комнату за лавкой. – О нет, я не привык ждать! Насколько мне известно, это скорее была ваша специальность! – И в чрезвычайном возбуждении я покинул его лавку и вышел на Пэл-Мэл.

Однако этот мистер Д., пожалуй, был прав. Ведь это я пришел к нему, если и не с просьбой, то, во всяком случае, с каким-то деловым предложением, а значит, мне и следовало ждать, когда у него найдется время и охота принять меня. Впоследствии, когда дела мои несколько поправились, я принес этому господину свои извинения, чем мгновенно умилостивил этого покровителя Муз, поменявшего на них свою ливрею.

В дальнейшем я был менее привередлив, или, может быть, мистер Джонсон был более удачлив, но только ему удалось раздобыть мне у издателей небольшую работу: на мое счастье, я порядочно знал несколько иностранных языков, и мне поручили делать переводы. Прокорпев над переводом целый день, я едва-едва зарабатывал несколько шиллингов, а за полную неделю работы далеко не всегда получал гинею, да и ту какой-нибудь из этих грубых торгашей швырял мне с нагло-покровительственным видом. Я мог бы указать на две-три журнальные статьи, написанные мной в этот период и принесшие мне несколько жалких шиллингов; когда я их перечитываю, они пробуждают во мне горчайшие воспоминания и причиняют острую боль. Мистер Джордж Уорингтон из Верхнего Темпла говорит, что он помнит тетрадь своего деда, на обложке которой значилось: «Les Chaines de l\'Esclavage» [520] . В эту тетрадь дедом были наклеены вырезки из различных журналов и газет, набранные старинным шрифтом. Это, без сомнения, и были те самые статьи, о коих упомянуто выше, однако ни в библиотеке городского дома, ни в библиотеке уорингтонского поместья тетради этой обнаружить не удалось. Издатель, кстати сказать, не считает себя ответственным за некоторую непоследовательность автора. На странице 265 он говорит, что вспоминает прошлое «без горечи», теперь же, как мы видим, он впадает в ярость при воспоминании о нем. Впрочем, такой же способ прощать своих врагов не редкость и в наш век.}. Я вспоминаю мучившие меня страхи и сомнения, вижу, как моя драгоценная супруга прикладывает младенца к груди и поднимает на меня глаза, притворной улыбкой тщетно пытаясь скрыть свою тревогу, и снова я вступаю в борьбу со своей гордостью, и снова кровоточат нанесенные мне раны. Есть такие несправедливые обиды, которые трудно простить, и всякий раз когда они приходят мне на память, прежнее чувство возмущения и гнева подымается во мне. И снова сгущаются мрачные тучи и гнетут мою душу, пока их не разгоняет мысль о той нежной любви и преданности, которая была моим светочем во мраке и утешением в невзгодах.

Глава LXXXII. Моидор Майлза

Малютка Майлз появился на свет всего несколькими днями позже всемилостивейшего принца, который командует ныне его полком. Фейерверки и салюты из множества пушек приветствовали рождение наследника престола. Великие толпы людей стекались во дворец, дабы лицезреть младенца, возлежащего за позолоченной загородкой под наблюдением высокородных нянюшек. Колыбель нашего маленького принца не охранялась таким количеством нянек, придворные и верные вассалы не приветствовали его восторженными кликами, если не считать, конечно, нашего верного Гамбо и доброй Молли, которые так искренне любили этого малютку, наследника моей нищеты, и так им восторгались, что сердце мое таяло. Почему мы не назвали нашего мальчика так же, как был наречен вышеупомянутый чудо-ребенок и как звали его отца? Я дал ему имя одного маленького сорванца, моего родственника, имя, тоже часто повторяющееся из поколения в поколение в роду Уорингтонов, дал потому, что любовь и доброта маленького Майлза, – чувства, в которых нам было отказано со стороны наших кровных родственников, – глубоко растрогали меня, и мы с Тео решили назвать наше дитя в честь единственного нашего друга среди моей родни по отцовской линии.

Мы написали нашим высокочтимым родителям, извещая их о великом событии, и храбро поместили в «Дейли адвертайзер» объявление о рождении ребенка, сообщив адрес дома, где он появился на свет: «Черч-стрит, Ламбет».

«Мой дорогой, – писала мне тетушка Бернштейн, прочтя мое объявление, как мог ты заявить на весь свет, что живешь в этой дыре, в которой ты себя похоронил? Поцелуй от меня молодую мамашу и передай мой сувенир своему малютке».

Сувенир этот имел вид шелкового одеяльца, обшитого кружевами, достойными самого принца. Толку от такого одеяльца было немного, а стоимость кружев могла бы послужить более полезному делу, но Тео и Молли были в восторге от подарка, а на колыбельку моего первенца было накинуто одеяльце, не менее роскошное, чем у самого знатного младенца.

Добрый доктор Хэберден навещал мою жену и следил за ее здоровьем. Он рекомендовал нам жившего поблизости акушера, и тот взял на себя заботу о миссис Тео, но, по счастью, наша дорогая пациентка не нуждалась в особом уходе и вполне довольствовалась помощью нашей домохозяйки и собственной верной служанки.

И снова перед нашим скромным жилищем возникло сверкающее видение раззолоченной кареты леди Каслвуд: она привезла нам горшочек желе, которое, но ее мнению, должно было понравиться Тео и которое, несомненно, уже подавалось накануне к столу ее сиятельства. Миледи рассказала нам о всех придворных торжествах, о блеске и великолепии, коими было окружено появление на свет наследника престола. Нашему доброму другу мистеру Джонсону случилось заглянуть к нам как раз в тот день, когда экипаж графини, отливая на солнце золотом, остановился у нашей скромной калитки. Немало пораженный этим величием и пышностью, он отвесил графине поклон, в котором почтительность явно взяла верх над грацией. Графиня очень милостиво назвала меня кузеном и так далеко простерла свою благосклонность, что сама помогла переместить желе из серебряного судка в нашу фаянсовую мисочку. Доктор отведал этого лакомства и нашел его превосходным.

– Для великих мира сего, – сказал он, – фортуна не скупится на дары, сэр. Они могут покупать услуги самых искусных знатоков кулинарной науки и собирать самые выдающиеся умы и самые острые языки за своим столом. Если, как вы предполагаете, сэр, это лакомство уже побывало на обеденном столе ее сиятельства (а по внешнему виду ваше предположение кажется мне вполне правдоподобным), то, во всяком случае, оно находилось в хорошей компании. Это желе дрожало под взглядом прославленных красавиц, оно таяло на их пунцовых губках, оно привлекало к себе внимание избранного общества, наряду с фруктами, пирожным и кремами, которые, без сомнения, были не менее восхитительны. – Произнося эти тираду, добрый доктор поглотил довольно основательную часть даров леди Каслвуд. Однако, должен признаться, моя жена, отведав желе, поморщилась и отодвинула его от себя, а Молли, презрительно тряхнув головой, заявила, что оно прокисло.

Мой новорожденный все же удостоился чести стать крестником дочери графа, ибо крестной матерью его была наша бедная леди Мария, чья доброта и внимание к молодой матери и к младенцу были выше всех похвал. Лишенная счастья материнства, Мария проявляла трогательную заботу о нашем ребенке. Сейчас капитан Майлз весьма красивый и представительный молодой человек, и гусарский мундир, который он носит, не менее великолепен, чем форма любого другого военного щеголя, но будем надеяться, что его доброе сердце и истинное благородство не позволят ему проявить неблагодарность и забыть о том, что в младенчестве его заворачивали в пеленки, приготовленные для дитяти бедного актера. Сэмпсон крестил его в той самой церкви в Саутуорке, где венчались мы, и, мне кажется, никогда еще слова молитвы не звучали внушительней и прекрасней, хотя в конце обряда голос доброго капеллана дрогнул, и он вместе со своей небольшой паствой невольно смахнул слезу.

– Даже сам мистер Гаррик, – сказал Хэган, – не мог бы более возвышенно произнести эти слова, сэр. Ни одна невинная душа, скажу я вам, еще не вступала в мир, сопутствуемая столь искренним и задушевным благословением.

А теперь я должен поведать вам о том, как случилось, что наш капитан был наречен Майлзом. Дня за два до крестин, когда я еще полагал, что наш первенец будет носить имя своего отца, у ворот раздался дробный стук копыт, и чье, как вы думаете, появление возвестил нам дверной колокольчик, как не нашего кузена, юного Майлза! Боюсь, что он нарушил родительский запрет, пускаясь в эту беззаконную авантюру.

– Понимаете, – сказал он, – кузен Гарри подарил мне эту лошадку, и я люблю вас, потому что вы очень похожи на Гарри и потому что у нас дома вечно говорят про вас что-то нехорошее, а по-моему, это очень стыдно, и я все равно люблю вас, и привез вам для вашего мальчика свистульку и коралловое кольцо, которое подарила мне моя крестная, леди Саклинг, и если у вас нет денег, кузен Джордж, возьмите мой золотой моидор – это очень дорогая монета, а мне он совсем не нужен, потому что мне, понимаете, все равно не велят его тратить!

Мы отвели мальчика в спальню к Тео (он очень торжественно поднимался по лестнице в своих сапогах для верховой езды, которыми страшно гордился), и Тео поблагодарила его и расцеловала, а его моидор хранится в ее кошельке и по сей день.

Моя матушка, узнав, что я назвал сына Майлзом, – каким-то малоупотребительным, по ее мнению, именем и, во всяком случае, вовсе не принятым в эсмондовском роду, – выразила мне, как обычно через доверенное лицо, свое монаршье удивление и неудовольствие. В то время я не пожелал вдаваться в объяснения, но когда впоследствии рассказал однажды госпоже Эсмонд, каким образом мой сын получил это имя, я увидел, что по морщинистой ее щеке скатилась слеза, и слышал потом, как она расспрашивала Гамбо о мальчике, в честь которого был назван наш Майлз – наш славный Майлз, одинаково знаменитый как на Пэл-Мэл, так и в Валансьене, Брайтоне и у Олмэка.

Глава LXXXIII. Горести и утешения

В дни нашей юности, когда мы с Гарри доставляли нашему наставнику столько неприятных минут, мог ли кто-либо из нас предположить, что мистер Эсмонд-Уорингтон из Виргинии сам превратится в гувернера? Моя матушка (когда мы вновь соединились) никогда прямо не упоминала об этом периоде моей жизни, прибегая всегда к намекам и иносказаниям: «В то ужасное время, мой друг, о котором я не могу вспомнить без содрогания»; или: «В те ужасные годы, когда между нами существовали разногласия», – или еще как-нибудь в таком же духе, и хотя мой ученик – весьма достойный человек и в знак благодарности прислал мне в Джеймстаун несколько бочонков того напитка, на котором он нажил себе состояние, госпожа Эсмонд, говоря о нем, называла его не иначе, как «ваш английский друг», «ваш богатый друг из Ламбета» – и тому подобное, но ни разу не назвала по имени и ни разу не отведала его пива. Мы тоже варим пиво в нашем уорингтонском поместье, но добрый мистер Фокер и до сих пор каждый год отгружает в Ипсвич пару бочек доброго пива. Его сын, весьма светский юноша, женат на дочери графа; отец – вполне достойный и добрый джентльмен, и я должен благодарить судьбу за свое знакомство с ним, ибо от него получал я те несколько гиней, в которых так отчаянно нуждался тогда.

И даже еще драгоценней, чем эти деньги, была для меня сама должность гувернера – ибо она давала мне занятие и надежду. Пивоварня мистера Ф. находилась тогда в Ламбете, неподалеку от Педларс-Акр (впоследствии она была перенесена в другое место), и эта богатая семья пивоваров пользовалась услугами того же акушера, который помогал моей жене во время родов. Сам пивовар был по происхождению баварцем и носил прежде фамилию Фелкер. Мистер Лэнс, почтенный акушер, рассказал ему, по-видимому, обо мне. Эскулап, выкуривший немало трубок виргинского табаку в моем садике, проникся искренней симпатией ко мне и к моему семейству. Однажды он привел своего богатого клиента ко мне в гости, и когда мистер Ф. убедился, что я немного знаю его родной язык и могу даже спеть песню про «благородного рыцаря, принца Евгения» (песню эту помнил мой дедушка еще со времен похода Мальборо), этот немец почувствовал ко мне дружеское расположение, его супруга предоставила свой экипаж и портшез в распоряжение миссис Уорингтон, а его маленькая дочурка прямо-таки влюбилась в нашего малыша (и, надо воздать ему должное: капитан Майлз, уродливей которого вряд ли много сыщется джентльменов в парике с косицей [521] , был в ту пору очень красивым младенцем), и так как сын и наследник мистера Фокера из-за профессии своего отца подвергался всяческим гонениям в Вестминстерской школе, родители препоручили его мне и стали выплачивать довольно значительную сумму за то, что я принял на себя заботу по обучению их отпрыска.

Мистер Ф. был человек практичный и деловой, и поскольку он и его семья возымели искреннее расположение ко мне и к моим близким, я без особого стеснения обрисовал ему мой материальные затруднения, и моя откровенность, как он сам признался, еще повысила его уважение и симпатию ко мне. Он немало посмеялся, когда мы рассказали ему о благодеяниях, оказанных нам моими благородными родственниками, – о шелковом одеяльце, присланном моей тетушкой, о прокисшем желе леди Каслвуд, о благочестивом презрении к нам леди Уоривгтов. Но рассказ о моидоре маленького Майлза вызвал на его глазах слезы, а узнав о доброте Сэмпсона и Хэгана, он сказал:

– Клянусь, у них будет штолько пива, школьно они шмогут выпить. – И он послал свою жену навести визит леди Марии, после чего всякий раз, как леди Мария наведывалась к ним, принимал ее с величайшим почетом и уважением, а когда Хэган отправился в Дублин, чтобы закончить свое образование в колледже, леди Марии было предложено поселиться у Фокеров, и кошелек доброго пивовара помог нашему другу собраться в путь.

Когда же мистер Фокер узнал меня ближе и лучше ознакомился с моим положением, он соизволил отзываться обо мне так восторженно, словно я являл собой пример какой-то неслыханной добродетели. Я рассказал ему о том, как моя матушка откладывала деньги для Гарри и как оба они оказались передо мной в долгу. Но ведь Гарри, когда он тратил эти деньги, считал, что тратит свои собственные, а госпожа Эсмонд решительно отказывалась понимать, что поступает со мной очень сурово, – деньги были выплачены и ушли, о чем же тут еще толковать? В конце шестьдесят второго года Гарри, помнится, прислал мне довольно значительную сумму, чтобы оплатить производство его в новый чин, и одновременно с этим просил меня не забывать, что он у меня в долгу и обращаться к его агентам, буде у меня встретится нужда в деньгах. Он даже не подозревал, сколь велика была моя в них нужда и куда ухнул весь мой маленький капитал.

Воспользуйся я деньгами моего брата, это задержало бы производство его в чин, и я, само собой разумеется, не мог себе этого позволить, хотя, признаться, искушение было велико. Точно так же, зная весьма скромные средства моего дорогого генерала Ламберта, я никогда не обращался к нему за поддержкой, боясь его обездолить. Вот эти-то крайне простые примеры скромности и воздержания мой достойный пивовар склонен был расценить как проявление высочайшей добродетели. И что, как вы думаете, сделал этот джентльмен? Тайно от меня он отправил моему брату в Америку письмо, в коем превозносил до небес и меня и мою жену, а затем нанес еще визит госпоже де Бернштейн, в чем она ни разу мне не призналась, однако я не мог не заметить, что с некоторых пор моя тетушка стала относиться к нам как-то на редкость ласково в уважительно, чем немало меня изумила, ибо я привык считать ее весьма эгоистичной светской особой. Впоследствии я спросил как-то раз у своего пивовара, каким образом удалось ему проникнуть к баронессе. Он рассмеялся.

– К паронессе? Я знал парона еще в Мюнхене, когда он пыл лакеем, а я учеником у пивовара.

Нашему семейству не следует, пожалуй, проявлять слишком большое любопытство по поводу родословной дядюшки-барона.

Вот и получилось так, что в тот период моей жизни, которому следовало бы быть самым печальным, обстоятельства не раз складывались весьма для меня удачно, судьба не раз была ко мне благосклонна, а участие друзей скрашивало мое существование. Мой воспитанник оказался кротким агнцем, послушно следовал за мной по дороге познаний, и обучать его было куда приятнее, чем обивать пороги книгопродавцев или зависеть от капризов театральных директоров! В пору нашего изгнания, как я могу его назвать, мы провели немало приятных вечеров с нашими друзьями и благодетелями, и не надо думать, что мы совсем отказались от развлечений: миссис Фокер и миссис Уорингтон очень мило пели дуэтом, а я, когда приходила охота, читал вслух «Покахонтас» своим благосклонным слушателям, причем заткнул за пояс самого мистера Хэгана, как заявил мне мистер Фокер.

После описанной выше эскапады мистера Майлза Уорингтона-младшего я его больше не видел и почти ничего не слышал про своих родственников по отцовской линии. Сэр Майлз прилежно подвизался при дворе (думаю, что он был бы не менее угодлив и при дворе самого Нерона), и однажды меня очень насмешил мистер Фокер, сообщив, что он слышал на бирже, будто моего дядюшку «собираются штелать паром».

– Паром? – в изумлении переспросил я.

– Ну да, паром, как же вы не понимает, – раздраженно сказал почтенный старик. – Ну, шловом лортом, лортом!

Ну что ж, сэр Майлз, несомненно, был весьма раболепным слугой каждого министра, кого бы ни назначили на этот пост. Я бы не удивился, если бы в период короткого правления первого фаворита сэр Майлз заговорил с шотландским акцентом. Я встретился с ним и его супругой, когда они ехали из дворца, где новоиспеченная миссис Клейпул представлялась ее величеству. Я нес моего сынишку на плече. Мои дядюшка и тетушка уставили в меня каменные взгляды из окна своей золоченой кареты. Лакеи в позументах смотрели так же тупо, как и господа. Врат моего отца проследовал мимо меня с таким видом, словно на мне была шапка-невидимка.

Мы не злоупотребляли своеобразным приглашением леди Каслвуд приехать к ним на чашку чая или на ужин, когда у них не будет гостей. Старик Ван ден Босх, при всей своей смекалке и великом искусстве делать деньги, не был особенно интересным собеседником, и разговор с ним мог быть увлекателен разве что для его внучки, которая и сама была не прочь поговорить со знанием дела и о торговых сделках, и об игре на бирже, и о ценах на скот, и о разведении овец. Милорд же Каслвуд редко бывал дома, тяготясь обществом старика и зная, что супруга не будет без него скучать. Графиня со свойственной ей прямотой выложила все это моей жене.

– Дело такое, – сказала она, – милорд и дедушка никак не могут поладить друг с другом. Опять же у милорда вечно нехватка в деньгах, а дедушка держит ключ от кубышки у себя, ну и, понятное дело, правильно поступает. Милорду только дай дорваться до денег, он тут же их все спустит, а что тогда станется с нашим благородным семейством? Мы ведь, моя дорогая, аккуратно расплачиваемся за все, кроме карточных долгов, а уж тут извините! Мы платим жалованье поварам и конюхам, платим виноторговцам и портным – всем платим, и, думается мне, им здорово повезло, – милорд небось и не подумал бы им платить! И мы всегда заботимся о том, чтобы у него, как и у всякого порядочного дворянина, была в кармане гинея. Этот человек всем нам обязан и как только он жил без нас, одному богу известно! Мы с дедушкой уж так старались, чтобы он вел себя, как порядочный, – но это не так-то легко, моя дорогая, какой там! Он бы давно сбыл все столовое серебро, да только дедушка держит кладовую под замком. А когда мы с милордом едем из города в имение, дедушка всегда сопровождает меня, и притом с оружием, да и слуги тоже вооружены.

– Боже милостивый! – вскричала моя жена. – Не хотите же вы сказать, миледи, что подозреваете супруга в том, что он…

– Что он?.. Ах, нет, конечно, нет. И нашему братцу Уиллу тоже, конечно, можно доверить любую крупную сумму денег, ну как же, еще бы… как кошке крынку сливок! Да, моя дорогая, быть светской женщиной с высоким положением – это вовсе не одни сплошные удовольствия, уж вы мне поверьте. И если я купила себе графскую корону, так и не дешево за нее заплатила, так-то!

Что ж, лорд Каслвуд тоже заплатил немало за то, чтобы освободить свое имение от закладных, покрыть долги, меблировать дом и восстановить конюшню. Он стал рабом своей крошки-жены и ее дедушки. Не удивительно, что общество старика было не слишком приятно его жертве, и бедняга граф охотно ускользал из своего великолепного поместья, чтобы пображничать в клубе, когда ему удавалось разжиться деньгами, а не то так просто побыть в любом обществе, лишь бы не со своими домашними. Натаскивать ученика, как это делал я, поверьте, не такое уж приятное занятие; сидеть в приемной книготорговца, дожидаясь, пока его честь отобедает и соблаговолит дать аудиенцию, тоже дело нелегкое для человека родовитого самолюбивого; но разве согласился бы я променять свою бедность на унизительную зависимость несчастного лорда Каслвуда? Сколь бы ни были скудны мои доходы, я, по крайней мере, добывая их своим трудом, и никто не посмеет сказать, что я угодничал или раболепствовал перед своими патронами; по правде-то говоря, я всегда держал, себя с ними столь угрюмо и надменно, что был, вероятно, просто невыносим.

Зато некая небезызвестная вам особа, которую послала мне судьба, чтобы рука об руку идти со мной по жизненному пути, так очаровательно легко, так спокойно и беззаботно переносила свои лишения, что даже сам суровый Рок смягчился и, подобно свирепому великану-людоеду из сказки, дрогнул перед неизменной добротой и безыскусной приветливостью этого бесхитростного, невинного создания. Она и в бедности сохраняла благородство, и все наши соседи – мелкие торговцы и совсем простой народ оказывали ей не меньше уважения, чем самым богатым дамам нашего квартала.

– Право же, моя дорогая, – сказала простодушная миссис Фокер моей жене, когда везла ее в своем экипаже, – все, по-моему, считают, что хозяйка этого выезда – вы, а я ваша служанка.

Все домовладелицы, у которых мы квартировали, обожали мою жену; торговцы с таким усердием выполняли ее скромные заказы, словно она была герцогиней или богачкой, на которой можно сколотить капитал. Это нередко наводило меня на мысль о той леди из «Комуса», что остается незапятнанной и безмятежно спокойной среди орущего сброда.

Не раз и же два, а вернее, стоило вам только пожелать, и добросердечные родители моего юного питомца давали нам свой экипаж, чтобы мы могли прокатиться за город или навестить кое-кого из друзей. Скажу по секрету, что мы однажды поехали в кабачок «Протестантский Герой» и там в саду устроили себе маленький кутеж, причем хозяйка весь вечер упорно называла мою жену миледи. Кроме того, мы однажды навестили мистера Джонсона и выпили у него чашку чая (остроумнейший мистер Гольдсмит тоже был в тот день его гостем); и доктор Джонсон с поклоном проводил мою жену до экипажа. Но чаще всего мы наведывались к госпоже Бернштейн, и, поверьте, я не испытал ни малейшего укола ревности, когда моя тетушка внезапно воспылала необычайной симпатией к Тео.

Симпатия эта росла не по дням, а по часам, и в конце концов тетушка стала требовать, чтобы Тео большую часть недели проводила с ней, а то так и вообще оставалась все время возле нее; мужа и сына Тео она считала просто какой-то докучной помехой и очень забавно проявляла свою неприязнь к нам за то, что мы тоже иногда претендовали на общество ее любимицы. Я не хочу сказать, что моя жена может быть недостойна чьего бы то ни было расположения, однако именно трудность общения с ней и ее частое и вынужденное отсутствие превратили пристрастие моей тетушки к ней в своего рода манию. Наш дом был засыпав записками баронессы, словно любовными посланиями, ее слуги то и дело появлялись у нас на кухне. Если Тео не могла отлучиться из дома, тетушка слала ей душераздирающие призывы, а меня при встречах свирепо осыпала упреками. Когда же нашему мальчику случилось однажды заболеть (судьбе угодно было пощадить нашего капитана, дабы он стал для нас источником постоянной тревоги и тяжким испытанием для наших нервов), госпожа Бернштейн три дня кряду ездила на своего дома в Ламбет и клялась, что у ребенка решительно ничего нет, он абсолютно здоров, а мы придумали ему болезнь только для того, чтобы ее помучить.

Царствующая графиня Каслвуд держалась со своей старой тетушкой так же непринужденно, как со всеми прочими – и великими и малыми.

– И чего это вы из кожи вон лезете, чего вы так цацкаетесь с этой старухой, прямо в толк не возьму! – говорила ее сиятельство. – Что уж, она такая благородная, что ли? Чушь! Ничуть не благороднее всякой другой старухи, и я, если хотите знать, нисколечко не хуже их всех с этими их высоченными каблуками и надутым видом! Он была знаменитой красавицей когда-то? Стащите-ка с нее парик, выньте вставную челюсть, смойте румяна, и поглядим тогда, что останется от вашей красотки! Всю ее красоту можно свалить в шляпную картонку, а без нее она просто морщинистая старуха!

И ведь ничего не скажешь, эта маленькая разоблачительница говорила сущую правду. Таков удел красоты – рано или поздно она истлеет – сначала на земле, потом под землей. Перед нами была старость, увы, не снискавшая себе почета, почтенные седины, крашеные или спрятанные под парик. Соблазны света все еще были сильны, и старость тянулась к ним, опираясь на клюку. Восемь десятков лет она царила в свете и вкушала и от дозволенного, и от запретного плода. Она познала власть красоты, приманчивость наслаждений, лести. Но сколько под всем этим затаенных обид, унижений, разочарований, какая горечь поражений! Сколько шипов на этих розах! Сколько жалящих пчел роится вокруг сладкого плода!

– Ты не красавица, моя дорогая, – не раз говорила она моей жене, – и благодари за это бога: значит, ты родилась под счастливой звездой. – (Если при этом она противоречила самой себе, так разве это не случается с каждым из нас?) – И не говори мне, что твоему мужу нравится твое личико, а других вздыхателей тебе не надо! Все мы любим поклонение. Каждая женщина предпочтет красоту всем благам на свете – и богатству, и добродетели, и всем прочим дарам добрых фей! Взгляни на этот портрет, хотя, конечно, я знаю, что он очень плох, – этот глупый хвастунишка Неллер не смог передать ни блеск моих глаз, ни мой цвет лица, ни мою осанку. Как я была сложена тогда! А погляди на меня теперь, погляди на эту старую сморщенную шею! Почему так быстротечна наша красота? Я помню мадемуазель де Ланкло – как она была свежа, как прекрасно сохранилась в куда более преклонном возрасте, нежели мой!.. Но мы не можем его скрыть – наш возраст. Он известен по книгам мистера Коллинза. Я родилась в последний год царствования короля Иакова. Я еще не так стара. Мне всего семьдесят шесть лет. Но какая же я развалина, моя дорогая! И как это жестоко, что наш век так короток!

Тут моя жена отважилась указать на тот непреложный факт, что все мы лишь краткий срок гостим на земле.

– Вздор! – воскликнула баронесса. – Разве Адам не шил почти тысячу лет и Ева не была все это время по-прежнему прекрасна? Я всегда ставила покойного мистера Тэшера в тупик этим вопросом. Что мы такое натворили с тех пор, что наши жизни так укоротились, спрашиваю я?

– Вам, верно, всегда сопутствовало счастье в вашей жизни, раз у вас есть желание продлить ее на такой срок? – спросила у баронессы ее собеседница. – Вы так любите и умеете ценить остроумие, но разве вы не читали знаменитого описания бессмертных в «Гулливере» декана Свифта? Мой папенька, да и мой супруг тоже говорят, что это одна из самых прекрасных и самых страшных притч, когда-либо написанных. Лучше не жить совсем, чем жить без любви, и я знаю, что случись что-нибудь с моим ненаглядным Джорджем, тут моя супруга смахнула платочком слезу, – я буду просить у бога только одного – чтобы он поскорее призвал к себе и меня.

– А кто будет любить меня на том свете? Я совершенно одинока, дитя мое, вот почему я предпочитаю оставаться здесь, – жалобно сказала баронесса, и в голосе ее прозвучал испуг. – Ты добра ко мне, да благословит тебя господь! Хоть я и бранчлива и характер у меня скверный, а все-таки мои слуги в лепешку разобьются ради моего удобства, поднимутся среди ночи в любой час и никогда не станут мне грубить. И я все еще люблю играть в карты. Правду сказать, без карт жизнь была бы совсем пуста. Почти все уже ушло из нее, только и осталось, что карты. После того как я потеряла последние два зуба, я уже даже не могу съесть свой обед. В старости мы мало-помалу утрачиваем все. Но у меня еще остаются мои карты – благодарение небу, у меня еще остаются мои карты! – И тут она начинала дремать, мгновенно, однако, пробуждаясь, стоило моей жене пошевелиться или приподняться со стула, несчастная боялась, что Тео ее покинет. – Не уходи, я не могу оставаться одна. Тебе не обязательно разговаривать. Я просто люблю смотреть на твое лицо, моя дорогая! Это куда приятнее, чем видеть перед собой противную насупленную физиономию моей старой Бретт, которая уже столько лет хмурится на меня из разных углов моей спальни.

– Вот как! Баронесса опять за своим криббиджем? – (Примерно таким восклицанием прерывает высокородная графиня карточную игру тетушки Бернштейн в Тео.) – А мы с милордом Эсмондом приехали вас проведать! Подойди, поздоровайся с бабушкой, Эсмонд, и скажи ее милости, что твоя милость ведет себя примерно.

– Моя милость ведет себя примерно, – повторяет ребенок. – (Госпожа Тео весьма забавно изображала мне эту сцену в лицах.)

– Так что он, скажу вам, пошел не в своего папашу! – оглушительно кричит леди Каслвуд. Ей почему-то угодно было вообразить, что тетушка глуха, и она всегда ужасно кричала, разговаривая со старухой.

– Вы, миледи, сами избрали в мужья моего племянника, на радость и на горе, – возражает тетушка Бернштейн, которая теперь всегда теряет душевное равновесие при появлении молодой графини.

– Но он оказался в сто тысяч раз хуже, чем я думала. Это я говорю о твоем папеньке, Эззи. Если бы не твоя мать, одному богу известно, что бы из тебя получилось, сынок! Мы с ним сейчас отправляемся проведать его королевское высочество малютку-принца. Как печально, что ваша милость что-то неважно выглядит сегодня. Ну, да что там, никто не остается вечно молодым. Ух ты, до чего же мы все-таки меняемся к старости! Подойди и поцелуй эту даму, Эззи, у нее тоже есть маленький мальчик. Ба-ба-ба! Да, никак, это вашего малыша видела я там, внизу? – А наш Майлз и в самом деле был в нижних комнатах: Тео из каких-то своих соображений брала его иногда G собой, а тетушка так дорожила ее обществом, что готова была примиряться с присутствием в доме ребенка. – Так ваш малыш здесь? Ах, плутовка! восклицает графиня. – Небось подбираетесь к денежкам вашей старой тетки? Что ж, бог в помощь! Да чего вы так испугались? Она же глуха как пень. Пойдем, Эззи. До свиданья, тетушка! – И графиня, шелестя юбками, выпархивает из комнаты.

Слышала ли тетушка Бернштейн слова миледи? И где же тот блеск ума и острый язык, которыми так славилась эта старая дама? Или и этот огонь потух вместе с пламенем ее глаз? Но кое с кем она и сейчас еще готова была скрестить оружие. Когда вдовствующая леди Каслвуд и ее дочь Фанни приехали проведать баронессу (мою жену эти благовоспитанные аристократки попросту не замечали), она держалась с ними величественно и даже до некоторой степени надменно. Назло им, она в их присутствии была подчеркнуто ласкова с миссис Уорингтон, а когда моя жена удалилась, стала на все лады расхваливать ее отличные манеры и заявила, что хотя племянник, возможно, и заключил довольно опрометчивый брак, но, несомненно, взял себе в жены очаровательную женщину.

– Словом, моя дорогая, я так тебя превозносила, – сказала баронесса, что, боюсь, они готовы были выцарапать тебе глаза.

Но, вот перед маленькой американкой баронесса явно терялась и робела. Она так боялась графини, что попросту не решалась отказать ей от дома и даже за ее спиной не осмеливалась говорить о ней дурно. А каслвудские дамы при всей своей неприязни к Тео все же не выцарапали ей глаз. Однажды они подъехали к нашему домику в Ламбете. Моя жена сидела в эту минуту у раскрытого окна, у всех на виду, держа на коленях ребенка. Огромного роста лакей величественно прошагал через наш маленький садик и передал слуге визитные карточки этих дам. Их визит столь же мало обрадовал нас, как мало задевала нас их неприязнь. Когда наш друг пивовар предложил нам снова свою карету, миссис Уорингтон поехала в Кенсингтон, и Гамбо передал великану-лакею наши визитные карточки в обмен на те, кои удостоились мы получить от его высокородных хозяев.

Имея собственный выезд, баронесса редко догадывалась предложить нам карету и, отговариваясь тем, что она-де боится своего кучера и не решается лишний: раз приказать ему запрячь лошадей, отпускала Тео с ребенком и служанкой домой пешком даже под дождем. Но после того, как на Вестминстерском мосту какие-то грубияны дважды напугали мою жену, я напрямик заявил тетушке, что не позволю миссис Уорингтон навещать ее, если ей не будет обеспечено безопасное возвращение домой. После этого ворчливый кучер вынужден был, как смеркнется, запрягать своих лошадей. Он угрюмо прижимал от меня мои шиллинги, не подозревая о том, как мало их у меня было. Наша бедность внешне выглядела вполне благопристойно. Мои родственники ни разу не подумали о том, чтобы облегчить мое положение, а я ни разу не подумал о том, чтобы обратиться к ним за помощью. Не знаю, откуда могли свалиться на голову Сэмпсона деньги, но помню, что он принес мне однажды шесть гиней, и, надо сказать, они пришлись как нельзя более кстати. Сэмпсон постоял у колыбели мистера Майлза, поглядел на спящего малютку и ушел, а после его ухода я обнаружил монетки, зажатые в розовом кулачке ребенка. Да, ничего нет на свете Любви. И сердце мое хранит память о многих подобных этому добрых дарах – о драгоценных родниках, внезапно забивших среди иссушенной зноем пустыни, теплых приветливых огоньках, весело замерцавших среди уныния мрака.

Этот достойный священнослужитель всегда с большой охотой составлял компанию госпоже де Бернштейн, как для духовной беседы, так и для карт, стоило лишь ей позвать его. Зная баронессу уже много лет, Сэмпсон заметил что она стала быстро сдавать, и, говоря о ее недугах и о вероятности близкого конца, с большим чувством и жаром постарался убедить нас в необходимости подготовить ее переходу в лучший мир; он толковал о тщете всего земного и о том, что каждый раскаявшийся грешник может уповать на прощение и вечное блаженство за гробом.

– Я сам был большим грешником, бог тому свидетель, – говорил капеллан, склонив голову, – и молю господа простить мне мои грехи. Боюсь, сэр, что душа вашей тетушки не подготовлена должным образом к неизбежному переселению в другой мир. Сам я слабая, ничтожная тварь, и ни один заключенный в Ньюгетской тюрьме не признается в этом более смиренно и чистосердечно. За последнее время я раза два пытался затронуть эту тему в разговоре с баронессой, но встретил очень резкий отпор. – «Капеллан, – сказала она, если вы пришли поиграть со мной в карты, я вам рада, но сделайте милость, избавьте меня от ваших проповедей». Что мне оставалось делать, сэр? Я еще несколько раз наведывался к ней, но мистер Кейз говорил мне, что она не может меня принять.

А тетушка действительно сказала моей жене, которой она никогда не отказывает в приеме, что, дескать, ton [522] нашего бедного капеллана совершенно нестерпим, а касательно его благочестивых рассуждений выразилась так: «Я сама была женой епископа! Что нового может мне сказать этот жалкий болтун?»

Старая дама терпеть не могла как священников, так, в равной мере, и докторов. Тео прикинулась больной, и мы пригласили доброго доктора Хэбердена посетить ее в доме моей тетушки, под тем предлогом, что ему удобнее приехать на Кларджес-стрит, чем тащиться к нам в Ламбет, а заодно попросили его, если это окажется осуществимым, не оставить без медицинского совета и баронессу. По нашей просьбе миссис Бретт, камеристка баронессы, описала доктору ее недомогания, и тот подтвердил, что они крайне серьезны и могут оказаться смертельными. Временами баронесса как будто оправлялась и даже собирала у себя по вечерам небольшое общество, но сама совсем перестала выезжать. Мы замечали, что ее часто клонит ко сну; отчасти это объяснилось тем, что она стала злоупотреблять успокаивающими средствами, принимая их, чтобы заглушить постоянные боли. Как-то вечером, когда мы с Тео сидели у нее (мистер Майлз был к этому времени уже отлучен от груди, и маменька могла оставить его на попечение верной Молли), тетушка заснула за картами. Мы зашикали на слуг, пришедших накрыть стол к ужину (как всегда, он должен был быть роскошным и обильным, ибо ни предписания доктора, ни наши уговоры не могли научить тетушку воздержанию), и сидели, как случалось уже не раз, в полном молчании, дожидаясь, пока старая дама очнется от дремоты.

Пробудившись, она пристально поглядела на меня с минуту, перебирая в руках карты, затем уронила их на колени и произнесла:

– Я долго спала, Генри?

Я подумал, что она приняла меня за моего брата, но она продолжала, устремив взгляд куда-то вдаль:

– Это бесполезно, дорогой мой, вы заслуживаете лучшей участи. Я недостаточно хороша для вас. Я люблю карты, театр, поклонение. И… О, Генри, вы не знаете всего! – Тут ее тон внезапно изменился, и она горделиво вскинула голову. – Его отец женился на Анне Хайд, и, уж конечно, род Эсмондов ничуть не ниже всякого другого, кроме королевского. Маменька, соблаговолите оказывать мне больше уважения. Vos sermons me fatiguent, entendez-vous?., faites place a mon Altesse Royale… Mesdames, meconnaissez-vous? Je\'suis la… [523] – Тут она внезапно разразилась ужасным истерическим хохотом, перемежающимся криками; мы в испуге бросились к ней.

– Oui, Henri [524] , – воскликнула она, – il a jure do m\'epouser, et les princes tiennent parole, n\'est-ce pas? O oui, ils tiennent parole – Si non, tu le tueras, cousin… tu le… ah!.. que je suis folle… [525] – Тут жалобные восклицания и смех возобновились, сбежались испуганные слуги, а бедняжка, хоть и затихла немного, все оставалась во власти странного обмана чувств, – ей казалось, что я – это Генри из ее далекого прошлого, который любил ее и был ею отвергнут, чьи кости покоятся далеко в чужой земле на берегу Потомака.

Моя жена с помощью служанок уложила тетушку в постель, а я побежал за доктором. Всю ночь она возбужденно бредила. Сиделки и доктор не отлучались от нее. Наконец под воздействием снотворных она уснула. После пробуждения мысли ее уже не путались, но речь стала нечленораздельной, и одна рука и нога были парализованы.

Я не стану описывать течение ее болезни и печальный исход: к чему следить, как угасает жизнь, как этот мерцающий огонек то вспыхивает, то затухает. Временами сознание ее прояснялось (и тогда она требовала, чтобы Тео безотлучно находилась возле ее постели), а затем ум ее снова мутился, и несчастная, прикованная к одру болезни женщина воображала себя молодой и бредила, заново переживая свое прошлое. Тогда я опять становился для нее Генри, и она призывала меня отомстить какую-то обиду или оскорбление, сохранившуюся лишь в ее больной памяти (хотя я и мог, конечно, кое о чем догадываться).

– О, они всегда были такими, – бормотала она. – Они всегда предавали тех, кого любили – и мужчин и женщин. Je me vengerai, о oui, je me vengerai [526] Я знаю их всех, всех до единого, я пойду к милорду Стейру и покажу ему список. Незачем меня убеждать! Его вера не может быть истинной. Я вернусь к вере моей матери, хотя она не любит меня. Она никогда меня не любила. Почему вы не любите меня, матушка? Потому что я такая испорченная? Ah, pitie, pitie! O mon pere! [527] Я хочу исповедаться… – И несчастная парализованная женщина сделала попытку приподняться на постели.

Так опустим же занавес. И сейчас еще я со страхом вспоминаю эти горячечные слова, это бормотание, доносившееся из-под полога, из полумрака, и бледное лицо моей жены, сидящей с молитвенником на коленях, и служанок, бесшумно двигающихся по комнате, и тиканье часов за стеной, отсчитывающих ускользающие минуты, я косой луч солнца на портрете Беатрисы, румяной, улыбающейся, в расцвете красоты, с каштановыми локонами, рассыпавшимися по плечам, и лучистым взглядом, словно прикованным к неясно различимой фигуре, распростертой на постели. Сначала я никак не мог понять, почему служанки так настойчиво пытались выпроводить нас из комнаты. Но когда стало смеркаться, в дверь заглянул слуга и что-то шепнул на ухо Бретт, а та с несколько растерянным видом попросила нас спуститься вниз, потому что… Потому что, видите ли, больную пришел навестить врач. Тогда я не сказал моей жене, кто такой этот «Врач», но когда он, проскользнув мимо нас, стал подниматься по лестнице, я сразу распознал в нем католического священника. А когда Тео снова была допущена к больной, у баронессы уже отнялся язык; она больше не узнавала никого из окружающих и отошла в лучший мир не приходя в сознание. Во время ее болезни все родственники прилежно наведывались к ней, но она не желала видеть никого, кроме нас. Тем не менее, когда она скончалась и мы спустились вниз, то увидели в гостиной бледное лицо лорда Каслвуда, вдовствующую графиню и мистера Уилла. При нашем появлении они с алчной тревогой воззрились на нас. Они жаждали схватить свою добычу.

Когда завещание тетушки Бернштейн было вскрыто, выяснилось, что она составила его пять лет назад и все свое состояние завещала своему дорогому племяннику Генри Эсмонду-Уорингтону из Каслвуда в Виргинии. «С нежной любовью и в память имени, которое он носит». Состояние было невелико. Жила она, как оказалось, главным образом на пенсию, пожалованную ей монаршей милостью (за какие заслуги, сказать не берусь), но выплата пенсии, разумеется, прекратилась с ее смертью, и наследнику досталось после нее всего несколько сот фунтов, кое-какие драгоценности, безделушки да обстановка дома на Кларджес-стрит, на распродажу которой съехался весь Лондон. Портрет кисти Неллера приглянулся мистеру Уолполу, но я, воспользовавшись деньгами Гарри, отторговал портрет, и теперь он висит над камином в комнате, где я сейчас пишу. И вот после продажи драгоценностей, кружев, различных безделушек и тетушкиной коллекции старинного фарфора доставшееся Гарри наследство оказалось немногим больше четырех тысяч фунтов. Мой же собственный капитал свелся в это время к двадцати фунтам, и я позволил себе распорядиться сотней фунтов из наследства Гарри, остальную же сумму перевел капитану Генри Эсмонду в Виргинию. Я не постеснялся бы взять себе из этого наследства и больше (ибо долг моего брата значительно превышал указанную сумму), но Генри только что написал мне, что ему представился необычайно выгодный случай приобрести поместье с неграми по соседству с нашим, и мы с Тео, разумеется, с радостью отказались от своих скромных притязаний, чтобы мой брат мог хорошо обосноваться на родине. О том же, в каком положении находятся мои дела, бедняга Гарри в то время не знал. Наша матушка не нашла нужным сообщить ему, что она перестала оказывать мне поддержку. Гарри же при покупке им нового поместья она помогла весьма значительной суммой из своих сбережений, и мы с Тео были всей душой рады его преуспеянию.

А как удивительно складывалась тем временем наша с Тео судьба! Почему так благосклонна была к нам фортуна, что стоило нашему кошельку совсем опустеть, как он наполнялся снова! Я уже буквально до последнего пенса истощил наши сбережения, когда бедняга Сэмпсон пришел мне на выручку со своими шестью гинеями, и на эти деньги я сумел протянуть до получения своего полугодового гувернерского жалованья от мистера Фокера, а после этого сотня фунтов из наследства Гарри, на которую я наложил руку, помогла нам просуществовать еще три месяца (мы сильно задолжали нашей домохозяйке, иначе этих денег хватило бы и на больший срок), а когда и эти деньги стали подходить к концу, мы получили, – как вы думаете, что? – чек на двести фунтов из Ямайки вместе с десятью тысячами добрых пожеланий и отеческой взбучкой от генерала, укорявшего нас за то, что мы не сообщили ему о своих затруднениях, о которых он узнал только от мистера Фокера, в столь восторженных выражениях расхваливавшего Тео и меня, что наши добрые родители еще больше возгордились своими детьми. Неужели никак невозможно уладить мою ссору с матушкой? Тогда мне надо приехать на Ямайку. Здесь у них хватит на всех, и его превосходительство губернатор незамедлительно устроит меня на какую-нибудь должность.

«Приезжайте к нам!» – писала Этти. «Приезжайте к нам! – писала тетушка Ламберт. – Как можно, чтобы мои дети терпели нужду, в то время как мы тут катаемся в карете его превосходительства и солдаты повсюду отдают нам честь! И разве Чарли не приезжал к вам из школы на каждые каникулы? А сколько полукрон моего дорогого Джорджа перекочевало к нему в карман!» (Все это, конечно, была правда, ведь к кому же и поехать мальчику на каникулы, как не к родной сестре, и можно ли объяснить ребенку, что наш запас полукрон весьма скуден?) «Во всех своих письмах ко мне он говорит о том, как вы неизменно добры к нему и как он любит Джорджа и маленького Майлза. А как же нам-то хочется увидеть маленького Майлза!» – писали они обе, и Этти, и ее маменька. «А его крестного отца, – (это уже писала Этти), – который был так добр к моей ненаглядной сестричке и ее сыночку, я обещаю поцеловать при встрече!»

Увы, нашему юному благодетелю не привелось узнать, с какой любовью и благодарностью говорилось о нем в нашем семействе. Я вспоминаю его сияющее личико над забором перед нашим домиком в Ламбете, куда он прискакал на своей лошадке, – ведь больше нам не суждено было его увидеть. На Рождество мы получили корзинку с большой индюшкой и тремя парами куропаток; в корзинку была вложена карточка, а к одной из куропаток приколота записка: «Подстрелил М. У.» Мы написали мальчику письмо, благодаря его за подарок, и сообщили ему слова Этти.

В ответ на наше письмо пришло послание от леди Уорингтон. Она считает своим долгом сообщить мне, писала эта дама, что ее сын, отправившись ко мне, проявил неповиновение и что ей только сейчас стало об этом известно. Зная о том, как понимаю я сыновний долг (доказательством чему служит мой брак), она отнюдь не желает, чтобы ее сын перенял мои взгляды. Горячо уповая на то, что я когда-нибудь раскаюсь в своих заблуждениях, она предпочитает не касаться больше этой неприятной темы и остается моей искренней, и так далее, и так далее. Это милое послание послужило как бы приправой к индюшке бедного Майлза, украсившей наш праздничный стол в новогодний вечер. От письмеца леди Уорингтон куски индюшки застревали у нас в горле, но зато Сэмпсон и Чарли лакомились ею вовсю.

О, горе! Не прошло еще и месяца с того вечера, а наш маленький дружок уже ушел от нас навсегда. Он отправился на охоту и, продираясь сквозь живую изгородь, зацепился за ветки спусковым крючком ружья. Бедного ребенка принесли на руках в родительский дом, и через несколько дней он скончался в ужасных мучениях. Вон под теми тисами стоит склеп, где покоятся его останки и где когда-нибудь будут погребены и мои. А в церкви над нашей скамьей высечена трогательная эпитафия, которую не раз с волнением читали мои дети. В этой эпитафии безутешный отец маленького Майлза излил свою скорбь по безвременно погибшему единственному сыну.

Глава LXXXIV, в которой Гарри разделяет общую участь

Тяжелые времена остались теперь позади, и мне уже не приходится более бороться с нуждой. Смерть моего маленького родственника произвела огромную перемену в моей судьбе. Я сделался наследником большого состояния. Трудно было предположить, что у моих дядюшки и тетушки могут появиться еще дети.

– Эта женщина способна на любое преступление, лишь бы насолить вам, клялся Сэмпсон, но жизнь доказала, что обвинение это было неосновательным. Жестокий удар, обрушившийся на их семью, сокрушил дух миледи, и она по совету своих духовных наставников приняла его как испытание, посланное ей богом, и покорилась Его святой воле…

– Когда ваш сын был жив, сердце ваше было погружено в мирские заботы и отвратилось от царя нашего небесного, – сказал ей ее духовный пастырь. Ради вашего сына вы стремились к славе и почестям. Вы добивались для него венца земного. И вы могли бы его добиться, но какая польза от него тому, чей земной срок был столь краток? Что значит земной венец в сравнении с венцом небесным, и к нему-то вам и надлежит стремиться.

Несчастный случай этот вызвал большое волнение. В молельнях той секты фанатиков, с которой после смерти сына все больше сближалась леди Уорингтон, он стал темой многих проповедей. Меньше всего мог бы я позволить себе осудить несчастную мать или без должного уважения и сочувствия отнестись к любому человеку, ищущему прибежища там, где ищут его все грешники, все убитые горем, все потерпевшие крушение. Леди Уорингтон даже протянула мне руку примирения. Спустя год после гибели сына, находясь в Лондоне, она дала мне знать, что хотела бы со мной увидеться; я отправился к ней, и она в своем обычном нравоучительном тоне прочла мне длинную рацею касательно себя и меня. Она изумлялась воле провидения, допустившего, чтобы ее бедное дитя проявило ослушание, – и сколь ужасна была последовавшая за этим кара! ослушание, послужившее к немалой для меня выгоде. (Я понял, что бедняга и тут нарушил запрет и ушел с ружьем потихоньку от матери.) Миледи выразила надежду, что в случае, если я когда-либо унаследую их состояние, – хотя, бог милостив, в роду Уорингтонов все отличались завидным долголетием, за исключением разве что моего отца, жизнь которого сократили излишества беспорядочно прожитой юности, – словом, если я когда-либо унаследую их родовое имение и титул, миледи питает надежду (и молит об этом господа), что я изменю свое нынешнее поведение, перестану водить компанию с недостойными людьми, раз и навсегда покончу с этим ужасным театром и его распутными завсегдатаями и обращусь душой туда, где только и можно обрести мир и покой, и к тем своим священным обязанностям, коими, к сожалению, к великому ее сожалению, я весьма часто пренебрегал. Все это было сильно сдобрено цитатами из Священного писания, которые я здесь опускаю. На прощание она преподнесла мне сборник проповедей, предназначавшийся для миссис Уорингтон, и книжечку гимнов, сочинения мисс Доры, которая уже тогда подвизалась в одной религиозной общине, примкнув к ней в свое время вместе с матерью, а после смерти леди Уорингтон, последовавшей три года спустя в Бате, сочеталась браком с знаменитым проповедником, молодым мистером Джаффлсом. В то наше свидание леди Уорингтон меня простила, но моего маленького сына она просто видеть не могла. И лишь после того, как мы потеряли нашего второго ребенка, моя тетушка и кузина стали довольно ревностно навещать мою бедную убитую горем жену и даже приглашать нас к себе. Совсем иное дело – мой дядя: после смерти сына он бывал у нас чуть не каждый день и мог часами сидеть, глядя на нашего мальчика. Он задаривал его игрушками и сластями. Просил, чтобы мальчик называл его крестным. Но лишь когда и нас постигло горе (и теперь еще, спустя двадцать пять лет, бывают минуты, когда я ощущаю его так же остро, как в тот день, когда мы потеряли нашего малютку), понял я, каково ему было. Жена моя уже тогда, еще не познав горя утраты, была исполнена глубочайшего к нему сочувствия. Чуткое материнское сердце умело проникнуться болью, которую испытывал несчастный отец. Мое же более черствое сердце научилось состраданию лишь у собственного горя, и я помирился с дядюшкой только у гроба моего ребенка.

Этот несчастный приехал на скромные похороны моего сына в своей карете, а потом посадил в карету нашего маленького Майлза, и тот, позабыв печаль, которая и его охватила вначале, болтал без умолку, радуясь прогулке и своему новому черному костюмчику. О, как больно невинная болтовня ребенка ранила сердце матери! Можно ли желать, чтобы оно когда-нибудь исцелилось? Я так хорошо изучил ее лицо, что и сейчас еще сразу угадываю, когда она вспоминает о своей утрате, но это уже не грусть того давнишнего прощания воскресает в ней – теперь это общение двух любящих душ, одна из коих отлетела к престолу бога.

Вскоре мы возвратились в наше веселое и просторное жилище в Блумсбери, а мой юный воспитанник, которого мне уже не нужно было больше наставлять и который свел самую тесную дружбу с Чарли, поступил в Чартер-Хаус, где Чарли принял на себя заботу о том, чтобы на его долю доставалось не слишком много колотушек, и где он (несомненно, благодаря высокому искусству своего наставника) был на очень хорошем счету. Школа так пришлась ему по душе, что он заявил: «Если у меня будет когда-нибудь сын, я отдам его только сюда».

Я же не мог больше руководить его занятиями по той причине, что у меня появились другие обязанности. Мой дядюшка, окончательно примирившись с нами, – из любви, как я понимаю, к нашему мистеру Майлзу, – воспользовался своим влиянием у министра (кстати сказать, дядюшка был таким раболепным слугой правительства, что я, признаться, в толк не возьму, зачем министр делал ему какие-то одолжения, будучи заранее уверен, кому сэр Майзл отдаст свой голос), дабы порадеть мне как своему племяннику и наследнику, и в правительственном бюллетене появилось объявление о том, что я удостоен чести занять место уполномоченного его величества по выдаче патентов на извоз пост, который я достойно, как мне кажется, занимал, пока не лишился его из-за ссоры с министром (о коей будет рассказано в надлежащем месте). Мне было также присвоено адвокатское звание, и я появился в Вестминстер-Холле в мантии и в парике. В том же году мой друг мистер Фокер отправился по делам в Париж, и я имел удовольствие сопровождать его туда и был встречен a bras ouverts [528] моим дорогим американским спасителем мосье де Флораком, который тут же представил меня своему благородному семейству и такому количеству своих великосветских знакомых, что я при всем желании не успевал с ними общаться, тем более что у меня не хватало духу покинуть моего доброго патрона Фокера, а тот водил дружбу преимущественно с торговым сословием, и в первую очередь с мосье Сантером, крупным парижским пивоваром и отъявленным негодяем, больше прославившимся впоследствии количеством пролитой крови, нежели количеством сваренного пива. Мистер Фокер нуждался в услугах переводчика, а я был только рад хоть как-то отплатить ему за все добро, которое от него видел. Наши жены пребывали тем временем на вилле мистера Фокера в Уимблдоне и, по их словам, немало забавлялись, читая «Парижские письма», которые я посылал им через одного своего достойного друга – мистера Юма, служившего тогда в посольстве. Письма эти были потом изданы в виде небольшого отдельного томика.

Пока я безмятежно нес свои скромные служебные обязанности в Лондоне, в воздухе уже собиралась та гроза, которая в дальнейшем привела к полному разрыву между нашими колониями и метрополией. Когда мистер Грен-вилл внес свой проект закона о гербовом сборе, я сказал жене, что такой закон вызовет большое недовольство в Америке, ибо постоянным стремлением американцев было получать как можно больше от Англии, как можно меньше платя взамен, но все же я никак не мог предположить, что проект этот вызовет такую бурю негодования. Со странами происходит то же самое, что с семьями или отдельными лицами. Для ссоры нужен только предлог – истинная причина таится в давнишних размолвках и скрытой враждебности. Различные нелепые поборы, мелкие проявления тирании, всегдашнее оскорбительное высокомерие англичан по отношению ко всем иноземцам, ко всем колонистам, ко всем, кто посмеет вообразить, что их реки не хуже, чем наши Абана или Фарпар, и как следствие этого – естественное раздражение людей, оскорбленных нашим желанием повелевать, привели Британию к ссоре с ее колониями, а поразительные по своей грубости ошибки английской правительственной системы завершили дело, и все пришло к такому концу, о котором я, со своей стороны, никак не могу сожалеть. Находись я в то время не в Лондоне, а в Виргинии, вполне вероятно, что я принял бы сторону колонистов, хотя бы из одного только духа противоречия, ибо деспотизм хозяйки Каслвуда мог заставить меня взбунтоваться, подобно тому как деспотизм Англии привел к бунту в колониях. Был ли закон о гербовом сборе причиной революции? Ведь этот налог ничуть не превышал тот, что мы с легким сердцем платили у себя в Англии. Разве мог бы подобный налог привести к бунту в колониях десять лет назад, когда на нашей территории хозяйничали французы и мы взывали к метрополии о помощи? Разве большинство людей не смотрит на сборщика налогов как на своего исконного врага? Тысячи благородных и отважных людей ополчились в Америке против англичан, но были там и тысячи таких, которые старались извлечь для себя выгоду из этой ссоры или примкнули к движению по причинам чисто личного свойства. Признаюсь, я и по сей день не могу ответить, что сильнее руководило мною – эгоизм или патриотическое чувство – и на чьей стороне Англии или Америки – была правда? Или, быть может, не правы были обе? Я уверен, что нам, англичанам, просто ничего другого не оставалось, как сражаться до конца, и когда война была нами проиграна, то после естественного в первую минуту уныния побежденный, клятвенно утверждаю я, не испытывал злобы к победителю.

Что побуждало моего брата Хела писать из Виргинии, которую он ни в коей мере не стремился покинуть, такие пламенные патриотические письма? Мой добрый брат всегда находился под чьим-либо влиянием: когда мы были вместе – под моим (он был столь высокого мнения о моем уме, что скажи я: «Хороший сегодня денек», – он углубился бы в размышления над этими словами, словно над изречением одного из семи мудрецов древности), а когда мы были врозь, меня заменил какой-нибудь другой умник. Так кто же вдохновлял его на этот яростный патриотизм, на эти пламенные письма, которые он слал нам в Лондон?

– Это он бунтует против госпожи Эсмонд, – сказал я.

– На него оказывает влияние кто-то из колонистов, – возможно, та самая дама, – предположила моя жена.

Кто была «та самая дама», Хел ни разу нам не сообщил и, более того, умолял меня никогда не намекать на этот деликатный предмет в моих письмах к нему, «так как матушка изъявляет желание читать их все до единого, а я до поры до времени не хочу ничего говорить – ты знаешь о чем», – писал он. Все письма Хела были проникнуты глубочайшей ко мне привязанностью. Когда ему стало известно (из упоминавшегося выше источника), что, находясь в самых стесненных обстоятельствах, я воспользовался лишь сотней фунтов из тетушкиного наследства, он уже готов был заложить только что приобретенное поместье и выдержал из-за этого немало стычек с нашей матушкой, высказав ей некоторые свои мнения с такой прямотой, на какую я никогда бы не отважился. Бедняга даже не подозревал, что наша матушка, соблюдая его интересы, перестала оказывать мне поддержку, – истина открылась ему лишь в ту минуту, когда она в сердцах обрушилась на него с упреками, обвиняя его в неблагодарности (она, дескать, столько лет трудилась и экономила ради него), но к тому времени, когда он это узнал, купчая на поместье была уже подписана, а я, по счастью, уже избавился от нужды.

Каждый клочок бумаги, исписанный нами, матушка бережно хранила, сделав на нем пометку и перевязав их все вместе тесемочкой. Мы же с братом в юности обращались более небрежно с нашими письмами друг к другу, – особенно небрежен был я, привыкнув смотреть на эпистолярные упражнения моего брата сверху вниз, – однако жена моя не столь высокомерна и сохранила много писем, полученных от Гарри, а наряду с ними – и письма того ангела, которого нам предстояло вскоре назвать сестрой.

– Подумать только, на ком он мог бы жениться и на кого пал его выбор! О, как это несправедливо! – вскричала моя жена, когда мы получили то примечательное письмо, в котором Гарри впервые назвал нам имя своей обольстительницы.

– Когда я уезжал из дома, она была очень хорошенькой малюткой, а теперь, возможно, превратилась уже в настоящую красотку, – заметил я, прочитав самое длинное из всех посланий Гарри, посвященных его личным делам.

– Можно ли ее сравнить с моей Этти? – вопрошает миссис Уорингтон.

– Моя дорогая, ведь мы уже согласились, что Гарри и Этти не были бы счастливы друг с другом, – говорю я.

Миссис Тео награждает своего супруга поцелуем.

– Мне бы хотелось, дорогой, чтобы они все же попытались, – говорит она со вздохом. – Я, видишь ли, боялась, как бы Этти… как бы она не начала им верховодить; мне кажется, она умнее его. Но из этого послания, по-моему, явствует, что эта молодая девица крепко прибрала бедного Гарри к рукам. – И она протягивает мне письмо.

«В моих предыдущих письмах я старался предупредить моего дорогого Джорджа о том, что некая молодая особа завоевала мое сердце, и оно отныне навсегда отдано ей, взамен чего я стал обладателем предмета несравненно более драгоценного, а именно – ее сердца. В то время, как я пишу эти строки, она находится здесь, возле меня, и если в письме моем не обнаружится грамматических ошибок, над которыми ты всегда посмеивался, то это лишь потому, что мой очаровательный орфографический словарик здесь у меня под рукой, а он не позволяет себе ошибаться даже в самых длинных-предлинных словах, как, впрочем, и ни в чем другом, ибо, на мой взгляд он, то есть она, – само совершенство.

Поскольку госпожа Эсмонд привыкла читать все твои письма, я просил тебя ни единым словом не касаться неких деликатных материй, но теперь они перестали быть секретом, и о них знает уже вся округа. Мистер Джордж – не единственный в нашей семье, кто тайно вступил в брак и заслужил гнев своей матушки. Как почтительный младший брат я последовал его примеру и могу теперь рассказать тебе, как это великое событие совершилось.

Вскоре после моего возвращения домой я понял, что нашел здесь свою судьбу. Я не стану описывать тебе, как похорошела мисс Фанни Маунтин за то время, что я пробыл в Европе. Она говорит, что ты будешь другого мнения, и я этому рад, ибо она для меня – та единственная драгоценность на свете, которую я не уступил бы даже моему дорогому брату.

Как ни странно, ни госпожа Эсмонд, ни моя вторая мать (сиречь миссис Маунтин) не замечали нашей взаимной склонности, и этот поразительный факт я могу объяснить только тем, что истинная любовь, по-видимому, делает окружающих слепыми. Моя любовь к Фанни еще возросла, когда я увидел, как обращалась с бедняжкой госпожа Эсмонд, которая держалась с нею крайне надменно и даже грубо, а моя прелесть сносила это с ангельской кротостью (это я все-таки скажу, хотя она и требует, чтобы я не писал такого вздора). В нашем доме с ней обращались немногим лучше, чем со служанкой, – право же, наши негры и те гораздо больше могли себе позволять в разговоре с госпожой Эсмонд, чем моя Фанни.

И тем не менее она говорит, что нисколько не жалеет о том, что госпожа Эсмонд была с ней так сурова, ибо, не будь этого, я, быть может, не стал бы для нее тем, чем я теперь стал. Ах, мой дорогой брат! Когда я вспоминаю, как ты был добр ко мне, как в трудную для меня минуту уплатил все мои долги и спас меня из заключения, как ты терпел нужду, чего никогда бы не случилось, если бы не мое легкомыслие, как ты мог вернуть себе мой долг и не сделал этого, больше заботясь о моем благополучии, нежели о своем собственном, право же, когда я обо всем этом думаю, то просто теряюсь перед таким великодушием и не знаю даже, как благодарить небо за то, что оно послало мне такую жену и такого брата!

Когда я писал тебе, прося переслать мне деньги, полученные в наследство от тетушки, – в то время они действительно были мне настоятельно нужны, дабы не упустить подвернувшуюся весьма выгодную сделку, – у меня не было ни малейшего представления о том, что ты терпишь нужду. Мне и в голову не приходило, что ты, глава семьи, вынужден был стать гувернером сына какого-то пивовара! Что ты вынужден был зарабатывать себе на жизнь пером! Другое дело, когда тебя побуждал к этому твой талант! Я и не подозревал обо всем этом, пока не пришло письмо мистера Фокера, да и это письмо мне бы никогда не довелось прочесть, – ибо госпожа Эсмонд держала его в секрете, – не случись тут у нас с нею размолвки.

Когда стало известно, что имение бедняги Тома Диггла и его негры будут продаваться с торгов, – Том промотал свое состояние, играя в карты, да и отец его уже наделал долгов раньше сына, – госпожа Эсмонд увидела, что мне представляется возможность за шесть тысяч фунтов приобрести неплохую ферму и скот и стать таким образом вровень с другими младшими сыновьями нашей округи. Усадьба очень удобно расположена между Кентом и Ганновер-Корт-Хаусом, неподалеку от Ричмонда. Дом, конечно, не идет ни в какое сравнение с нашим Каслвудом, но земля превосходна, а негры – на диво здоровые.

Второго такого случая, может, больше никогда не представится, говорила мне госпожа Эемонд. Ее сбережений и денег от продажи моего офицерского чина могло хватить на оплату половины стоимости имения; остальную сумму можно было получить под закладную, однако сделать это было бы нелегко, так как деньги тут у нас не особенно водятся и процент был бы высок. В эту критическую минуту, когда наш новый родственник мистер Ван ден Босх боролся на торгах против нас (его агент прямо-таки взбесился оттого, что у него перебили эту сделку), наследство моей тетушки пришлось как нельзя более кстати. И вот я – владелец доброго дома и негров в своей родной стране и, несомненно, буду избран в нашу ассамблею и надеюсь вскорости увидеть моего дорогого брата с его семьей под моим собственным кровом. Теперь, когда война позади и не надо больше бить французов, куда приятнее сидеть у собственного очага или скакать на собственной лошади с собственными гончими, чем нести воинскую службу. Кстати сказать, госпожа Эсмонд, отдавая мне 1750 фунтов стерлингов из своих сбережений, поставила условием, чтобы я вышел в отставку и жил дома. Хватит того, что она уже потеряла одного сына, который предпочел писать пьесы и жить в Англии, пусть хоть другой останется дома, – говорит она.

Но после того, как купчая на имение была подписана и я получил на руки все бумаги, моя матушка пожелала, чтобы я женился на одной особе, на которой остановила свой выбор она, но отнюдь не я. Может быть, ты помнишь мисс Бетси Питто из Уильямсберга? После оспы она стала совсем рябой, что никак не послужило ей к украшению, и хотя госпожа Эсмонд утверждает, что эта девица преисполнена всяческих добродетелей, мне ее добродетели не нужны. Глаза у нее косят, одна нога короче другой, и… Ах, братец, когда мы с тобой были еще мальчишками, неужели ты не замечал, какие у мисс Фанни ножки? Стройнее я не видел даже в Опере.

И вот, когда было решено, что я не вернусь в армию, милая девушка (верно, ты догадываешься, как ее зовут), оставшись однажды со мной наедине, внезапно расплакалась от счастья, и я, разумеется, был бесконечно тронут проявлением такого участия к моей судьбе.

«Ах, сэр! – сказала она, – как могла я не ужасаться при мысли, что сын моей благодетельницы, столь глубоко мною почитаемой, должен идти на войну? Ах, мистер Генри, неужели вы думаете, что у меня нет сердца? Разве мы не молились за мистера Джорджа, когда он сражался в армии Брэддока? А когда вы ушли в поход с мистером Вулфом… О!»

И тут дорогая крошка прикрыла глаза платочком и постаралась скрыть слезы от своей маменьки, которая в эту минуту вошла в комнату. Но моя дорогая Маунтин утверждает, что никогда, ни единой секунды ничего такого у нее и в мыслях не было, хотя (теперь она уже может признаться) это было бы таким счастьем, о каком она могла бы только втайне мечтать да просить его у господа. Совершенно так же ничего не подозревала и моя матушка, считавшая, что Фанни сохнет по Сэму Линтоту, молодому аптекарю из Ричмонда, нелепому, неуклюжему малому, которого я едва не швырнул в реку.

Но когда мой офицерский патент был уже продан и имение куплено, что, как ты думаешь, произошло с моей Фанни? Она загрустила. Как-то раз, зайдя в комнату к ее маменьке, где они обе были заняты шитьем, – нашивали кокарды на шапочки для моих негров, – я застал ее в слезах.

«Что случилось, почему вы плачете, мисс? – спрашиваю я. – Моя матушка вас побранила?»

«Нет, – отвечает дорогая крошка. – Сегодня госпожа Эсмонд была добра».

А у самой слезы так и капают на кокарду на шапочке Сейди, которого я хочу сделать у нас главным конюхом.

«Почему же в таком случае покраснели эти милые глазки?» – спрашиваю я.

«Потому что… потому что у меня зубы болят, – говорит она, – или потому что… потому что я просто дурочка! – И тут она начинает рыдать навзрыд. – Ах, мистер Генри! Ах, мистер Уорингтон! Вы же теперь покинете нас, как же иначе. Вы займете подобающее вам место и покинете нас, бедных женщин, прозябать в одиночестве и в подчинении у вашей матушки. Время от времени вы будете нас навещать. И в веселой компании своих приятелей счастливый, окруженный почетом, вы, может быть, вспомните иногда вашу…»

Больше она уже не может вымолвить ни слова и прикрывает глаза рукой, а я, признаться, хватаю другую ее руку.

«Дорогая, бесценная мисс Маунтин! – говорю я. – Могу ли я поверить, что предстоящая разлука со мной могла исторгнуть слезы из этих прелестных глазок! Право, если это так, то, мне кажется, я должен быть просто счастлив! Ну, поглядите же на вашего…»

«О, сэр! – восклицает тут моя чаровница. – О, мистер Уорингтон! Посудите сами, сэр, кто я и кто вы! Вспомните, какая пропасть разделяет нас! Оставьте мою руку, сэр! Что сказала бы госпожа Эсмонд, если бы… если бы…»

Если бы – что, сказать не берусь, ибо в эту минуту наша матушка входит в комнату.

«Что сказала бы госпожа Эсмонд? – восклицает она. – Она сказала бы, что вы коварная, хитрая, неблагодарная маленькая…»

«Сударыня!» – прерываю ее я.

«Да, коварная, хитрая, неблагодарная, маленькая негодница! – восклицает матушка. – Стыдитесь, мисс! Что сказал бы мистер Линтот, если бы увидел, как вы строите глазки капитану? А вас, мистер Гарри, я бы попросила забыть ваши солдатские повадки. Вы находитесь в христианской семье, сэр, и прошу вас запомнить, что в моем доме нет места для солдат и солдатских девок!»

«Солдатских девок! – восклицаю я. – Боже милостивый! И вы осмелились назвать так мисс Маунтин? Мисс Маунтин, невиннейшую из женщин!»

«Невиннейшую? Не обманывает ли меня слух?» – страшно побледнев, вопрошает матушка.

«И если бы усомниться в этом посмел мужчина, я бы выбросил его из окна», – заявляю я.

«Значит ли это, что вы – вы, мой сын, с самыми честными намерениями оказываете внимание этой молодой особе?»

«Да! И никогда мистер Гарри не позволил бы себе поступить иначе! восклицает моя Фанни. – И ни одна женщина на свете, кроме вас, сударыня, не могла бы заподозрить его в чем-то другом!»

«Ах, вот как! А я и не подозревала, – говорит матушка, делая изящный реверанс, – я и не подозревала, что вы оказываете такую честь нашей семье, мисс. Вы, как я понимаю, делаете нам одолжение, желая породниться с нами путем брака, не так ли? И следует ли мне сделать отсюда вывод, что капитан Уорингтон намерен предложить мне мисс Маунтин в невестки?»

«Вот и видно, что за меня некому заступиться, сударыня, иначе бы вы не позволили себе так оскорблять меня!» – говорит бедняжка.

«Думается мне, что помощник аптекаря вполне подходящий для вас заступник», – говорит матушка.

«А я так не думаю, матушка! – восклицаю я, ибо я был уже порядком рассержен. – И если Линтот позволит себе какую-нибудь вольность в обхождении с нею, я раскрою ему череп его же собственной ступкой».

«О, если Линтот уже пошел на попятный, я умолкаю, сэр! Я не знала, что обстоятельства изменились. Он являлся сюда и, как я понимаю, ухаживал за мисс, и я даже поощряла это, поскольку мы все считали, что они вполне подходящая пара!»

«Он приходил, потому что у меня болели зубы!» – заявляет моя дорогая Фанни (и в самом деле, один зуб у нее был в ужасном состоянии, и он его выдернул – вот и все, но чего только не выдумают женщины, на какую только клевету они не способны!).

«И почему бы ему не жениться на дочери моей экономки, это был бы вполне подходящий брак, – говорит госпожа Эсмонд, беря понюшку табака. – Но, признаюсь, – продолжает она, – я никак не ожидала, что вы променяете аптекаря на моего сына!»

«Успокойтесь, бога ради, успокойтесь, мистер Уорингтон!» – восклицает мой ангел.

«Сделайте милость, сэр, пока вы не приняли окончательного решения, соблаговолите поглядеть на мою остальную челядь, – говорит госпожа Эсмонд. Ну, хотя бы на Дину – она рослая, хорошо сложена и не слишком черная. Или на Клеопатру. Я, правда, обещала ее Аяксу, кузнецу, но в конце концов эту помолвку можно расторгнуть. Если расторгли с аптекарем, чего ж стесняться с кузнецом? А у Марты муж и вовсе сбежал, так что…»

Тут уж, дорогой братец, я, прямо скажу, не выдержал и пустил в ход крепкие словечки. Ничего не мог с собой поделать. Но, знаешь, другой раз, когда сильно разозлишься, так это здорово помогает. Богом клянусь, мне кажется, я бы просто спятил, если бы не отвел таким образом душу.

«Богохульство, сквернословие, непослушание, неблагодарность! произносит наша матушка, опираясь на свою палку с черепаховым набалдашником, и, подняв ее, потрясает ею в воздухе, прямо как королева в какой-то пьесе. Вот как мне отплатили за все! – говорит она. – Всемогущий боже, что я такое совершила, чем заслужила такую страшную кару? Или ты хочешь воздать мне за грехи отцов? От кого могли мои дети унаследовать такое непокорство? Проявляла ли я когда-нибудь подобное непокорство в молодости? Когда мой папенька предложил мне выйти замуж, разве я воспротивилась? Могла ли я хоть помыслить о неповиновении? О нет, сэр! Моя вина лишь в том, и я признаю это, что на вас изливалась всегда моя любовь, быть может, в какой-то мере в ущерб вашему старшему брату. (И в самом деле, брат, была в ее словах доля правды.) Я отвернулась от Исава и прилепилась к Иакову, и вот теперь пришло возмездие, пришло возмездие! Помыслы мои были устремлены на мирские дела и на земные почести. Я мечтала, что мой сын займет высокое положение в свете. Я трудилась не покладая рук, я скаредничала, стремясь скопить для него богатство. Я несправедливо обделила своего старшего сына в пользу младшего. И вот, о боже, суждено мне было дожить до этого дня, чтобы узреть, как он соблазняет дочь моей экономки в моем собственном доме и отвечает на мой справедливый гнев бранью и богохульством!»

«Я никого не пытался здесь соблазнять, сударыня! – вскричал я. – За то, что я позволил себе браниться и сквернословить, прошу меня простить; только вы ведь и святого можете вывести из себя. Я не позволю, чтобы эту молодую особу подвергали оскорблениям, – не позволю ни единому человеку на земле, даже моей родной матери! Нет, моя дорогая мисс Маунтин! Если госпоже Эсмонд угодно говорить, что мои намерения по отношению к вам бесчестны, пусть она теперь же убедится в обратном! – И с этими словами я опускаюсь на колени и хватаю руку моей обожаемой Фанни. – Если вы согласны принять это сердце и эту руку, мисс, – говорю я, – они – ваши навсегда».

«Я знаю, сэр, – говорит Фанни, с большим достоинством делая реверанс, что вы-то, во всяком случае, ни разу не позволили себе ни одного неуважительного слова, никогда и ничем не задели моей чести. И я уверена, что одна только госпожа Эсмонд на всем свете может быть такого низкого мнения обо мне. После того, что вы, сударыня, изволили сказать, я, разумеется, не могу больше оставаться в вашем доме!»

«Разумеется, сударыня, это никак не входит и в мои намерения, и чем скорее вы покинете этот дом, тем лучше», – восклицает матушка.

«Если вам указали на дверь в доме моей матери, то мой к вашим услугам, мисс, – говорю я и отвешиваю ей низкий поклон. – Дом уже почти готов. Если вы согласны принять его от меня и остаться в нем навсегда, – он ваш! И раз слова госпожи Эсмонд задевают вашу честь, позвольте хотя бы мне загладить обиду, насколько это в моих силах!» Не могу с точностью припомнить, что именно я тогда еще сказал, ибо, как ты понимаешь, я был весьма разгорячен и взволнован. Но тут появилась Маунтин, и моя бесценная Фанни бросилась в материнские объятия и разрыдалась на ее плече, а госпожа Эсмонд, опустившись на стул, взирала на эту сцену бледная и безмолвная, как каменное изваяние. Пока я объяснял Маунтин, что тут между нами произошло (она, бедняжка, не имела ни малейшего представления о том, что мы с мисс Фанни питаем друг к другу нежные чувства), матушка, я слышал, еще раза три повторила: «Господь покарал меня за мой грех!»

Какой такой грех имела в виду матушка, я сперва даже и не понял, да и, по правде-то говоря, не больно обращал внимание на ее слова, – ведь ты знаешь ее обычай в гневе говорить высоким слогом. Но Маунтин все мне объяснила потом, когда мы поговорили с ней по душам на постоялом дворе, куда обе дамы тотчас перебрались со всеми своими пожитками. И ведь не только они не пожелали оставаться в доме моей матушки после тех ее оскорбительных слов, но и сама госпожа Эсмонд также решила покинуть это жилище. Она созвала слуг и объявила им о своем намерении безотлагательно переселиться в Каслвуд, и, признаться тебе, у меня пребольно защемило сердце, когда я вместе с мисс Фанни глянул из окна постоялого двора сквозь щелку ставня и увидел, как проехала мимо наша карета, запряженная шестеркой, и все наши слуги верхом кто на лошадях, кто на мулах.

После слов, сказанных госпожой Эсмонд этому чистому ангелу, бедняжка и ее мать никак не могли больше оставаться в нашем доме, и Маунтин заявила, что возвращается к своим родственникам в Англию, и даже отправилась договориться о каюте с капитаном судна, стоявшею на якоре на реке Джеймс и уже готового к отплытию, что, несомненно, показывает, как твердо решила она покинуть Америку и как мало помышляла о том, чтобы поженить нас с моим ангелом. Но, по милости божьей, каюта оказалась уже зафрахтованной каким-то джентльменом из Северной Каролины и его семьей, а до отхода следующего судна (которое доставит это письмо моему дорогому Джорджу) они согласились пожить у меня. Почти все дамы из соседних поместий нанесли им визит. Я надеюсь, что, когда мы поженимся, госпожа Эсмонд примирится с этим и простит нас. Отец моей Фанни был английским офицером, так что он ничем не хуже нашего папеньки. Когда-нибудь мы, бог даст, приедем погостить в Европу и посетим те места, где я провел самые бурные дни моей молодости и совершил немало безрассудств, от расплаты за кои был спасен моим дорогим братом.

Маунтин и Фанни просят засвидетельствовать тебе и моей сестрице свое почтение и любовь. Мы слышали, что его превосходительство генерал Ламберт пользуется большой любовью на Ямайке, и я собираюсь написать туда нашим дорогим друзьям и сообщить им о счастливой перемене в моей жизни. А мой дорогой брат, без сомнения, разделит эту радость с любящим его и вечно ему преданным

Г. Э.-У.

P. S. Пока Маунтин не рассказала мне всего, я и представления не имел, что госпожа Эсмонд прекратила посылать тебе на содержание, да к тому же еще заставила тебя заплатить невесть сколько – Маунтин говорит, почитай что тыщу фунтов, – за товары и всякое там прочее, что было потребно для наших виргинских поместий. А тут еще подоспело выкупать меня из-под ареста, за каковые издержки я перед тобой в ниоплатном долгу, в чем и расписываюсь от всего сердца. Дорогой братец, прошу тебя, бери, сколько тебе нужно, с моего щета, через моих уполномоченных господ Хори и Сендон в Уильямсберге, кои с настоящей аказией посылают чек на двести двадцать пять фунтов своему лондонскому агенту для уплаты по первому требованию. Прошу тебя только в атветном письме не потверждай получение чека – никогда не следует абременять женщин денежными ращетами. А пять фунтов истрать на шляпку или что она пожелает для моей дорогой сестрицы и на игрушку для моего племянника от дяди Хела».

Ознакомившись с этим посланием, мы пришли к выводу, что стиль и правописание бедного Гарри подверглись строгому контролю со стороны дам, но приписка была добавлена без их ведома, и тут мы, не скрою, сошлись еще и на том, что наш виргинский помещик находится у женщин под каблуком, подобно Геркулесу, Самсону и fortes multi [529] до него.

Глава LXXXV. Inveni portum [530]

Едва ли матушка моя была очень обрадована, узнав о моем поступлении в Англии на должность, и, возможно, она перестала высылать мне мое содержание с тайной надеждой взять меня измором и заставить вернуться с семьей в Виргинию и в полную от нее зависимость. Никогда до самой ее смерти мы не вступали в объяснение по поводу наших с ней денежных взаимоотношений. Она перестала посылать мне деньги. Я ответил на это молчанием и сумел прожить без ее помощи. Если не считать письма Гарри, то я никогда не слышал о том, чтобы она призналась в совершенной по отношению ко мне несправедливости или пожалела о ней. Быть» может, впоследствии, когда мы снова встретились, госпожа Эсмонд на редкость мягким со мной обращением и необычайным уважением и лаской, коими она удостаивала мою жену, давала мне понять, что признается в своей неправоте? Но, так или иначе, она пи разу не принесла мне своих извинений, а я их и не требовал. Гарри был обеспечен (чему я был только рад), а все сбережения моей матушки отходили ко мне как к ее наследнику, и все ее хозяйственные усовершенствования были прибыточными для меня. Когда-то несколько гиней могли оказаться для меня большей поддержкой, чем сотни фунтов теперь, когда я уже не так в них нуждаюсь, но наша встреча с госпожой Эсмонд произошла в то время, когда годы лишений остались для меня далеко позади; мне уже не приходилось скаредничать, и бояться лишний раз пригласить доктора, потому что ему придется платить; теперь я уже имел достаток, и моя матушка могла его лишь умножить. Не сомневаюсь, что она сама страдала в глубине души оттого, что не предложила куска хлеба моим голодным детям и чужие люди пришли им на помощь в нужде, в то время как гордость побудила ее отвратить от них свое сердце. Гордость? Кто же из нас был более горд – она или я? Беззлобное, от чистого сердца сказанное слово могло привести нас к примирению на много лет раньше, но я не произнес этого слова, не произнесла его и она.

Если я поступаю неправильно и впоследствии понимаю это, то всегда с готовностью приношу извинения, – но ведь этим я лишь тешу свое чувство самоуважения и как бы прошу прощения у самого себя за то, что оказался самого себя недостойным. По этой-то, как мне кажется, причине – то есть из чувства уважения к собственному «я», – едва ли мог бы я когда-либо унизиться до подлости. Как должны чувствовать себя те, чья жизнь (а ведь это случается нередко) исполнена лжи, козней, коварства? О чем говорят они сами с собой, оставаясь наедине? Изо дня в день я наблюдаю людей, чьи улыбки всегда лицемерны, и в каждом прищуре глаз, в каждом движении бровей – притворство. Носят ли они эту маску и перед собой, и перед своей совестью? Когда я прощаю кому-нибудь обиду, боюсь, что мною руководит не дух христианского всепрощения: просто я могу себе позволить не засчитывать долга, если требовать его уплаты кажется мне унизительным. Я знавал две-три чистые души (и, быть может, даже сам пробовал искушать их), которым прощение давалось без всякого труда, оно было для них столь же естественным, как тяга цветка к солнцу. Я же, повторяю, могу отпускать долги, но не прощать. Я спрашиваю себя: мы, гордые люди, не гордимся ли мы тем, что горды?

Итак, я ни в малейшей степени не выказал покорности моей далекой виргинской родительнице, и многие годы мы продолжали жить в полном отчуждении, если не считать коротких весточек, которые от случая к случаю посылала в Виргинию моя жена (как, например, о рождении у нас ребенка и о тому подобных событиях). После волнений, вспыхнувших в Америке из-за закона о гербовом сборе, меня в Лондоне также постигли неприятности. Хотя в этом споре я и продолжал оставаться на стороне тори (то есть на стороне побежденных, как всегда и везде во всех спорах), не испытывая ни малейшего сомнения в том, что правительство метрополии, безусловно, обладает правом облагать налогом свои колонии, однако в это же самое время я позволил себе обнародовать весьма дерзкое письмо к одному из членов виргинской ассамблеи, в коем в крайне несдержанной форме высказывался по поводу привычно-бесцеремонного поведения нашей метрополии по отношению к колониям и столь неуважительно отзывался о властях предержащих, что тут же был лишен своего места уполномоченного по извозу, к ужасу и негодованию моего дядюшки, никогда не жаловавшего людей, попавших в немилость. Он чрезвычайно привязался к моей жене и нашему сынишке, ко мне же относился с этаким презрительным сочувствием, которое меня очень забавляло. Бедность вызывала в нем инстинктивное отвращение и неприязнь, а успех и богатство соответственно теплые чувства. Любое мнение, идущее вразрез с общепринятым, возмущало его и пугало; всякое правдивое, откровенное слово заставляло бледнеть. И все же по натуре он, видимо, не вовсе был лишен добросердечия и родственной любви, ибо, невзирая на ужасные разочарования, которые я так часто ему приносил, он продолжал посещать Тео и нашего малютку (а заодно, всякий раз принимая уныло-похоронный вид, и меня); раненный в самое сердце необузданностью моего языка, он все же удостаивал меня иногда беседы – не то что во время нашей первой ссоры; я был в его глазах несчастным, безнадежно погибшим созданием, спасти которое уже не в силах человеческих. Однако я не падал духом и продолжал изыскивать новые средства к существованию, тем более что деньги, полученные мною в эту трудную минуту от Гарри в уплату его долга, давали возможность продержаться еще несколько месяцев, а быть может, и лет. О, поразительная беспечность молодости! – нередко повторяю я себе. Откуда берется у нас эта отвага перед бедностью и уменье не вешать нос?

В это самое время дядя его величества герцог Камберлендский умер от апоплексического удара, и, как ни удивительно, смерть его круто изменила мою судьбу. Сэр Майлз Уорингтон никогда не пропускал придворных церемоний, на которых он мог присутствовать. Он неизменно бывал на всех дворцовых приемах, балах, крестинах и похоронах. Стоило какому-нибудь принцу или принцессе занедужить, и его карета уже стояла у их подъезда, будь то Лестер-Филдс, Карлтон-Хаус или Ганнерсбери – для него было все едино, куда бы ни мчаться, и как же мог он теперь не поехать на похороны тучного герцога? И там, на этих похоронах, стоя с непокрытой головой под дождем, он схватил жестокую простуду и воспаление горла, и как-то утром, не успела еще весть о его болезни долететь до меня, как в моей квартире в Блумсбери появляется стряпчий и почтительно именует меня «сэр Джордж Уорингтон».

Нужда и страх перед будущим были теперь позади. Мы похоронили бедного дядюшку рядом с его сынишкой на семейном кладбище, где уже покоятся вечным сном их многочисленные предки. Мой малыш Майлз и я первыми шли за гробом. А подобострастные арендаторы отвешивали низкие поклоны и реверансы, всячески стараясь заручиться моим расположением. Вдова и дочь без промедления отбыли в Бат, а я с моим семейством переселился в дом, хозяином которого и пребываю с тех пор уже тридцать лет. Не торопи же время, о мой сын! Потерпи немножко, и я тоже усну вон там, под тисами, и арендаторы будут ломать шапки перед сэром Майлзом.

Рассказ о сельской жизни зажиточного помещика короток и несложен. Из отчета управляющего имением явствует, сколько было собрано арендной платы и сколько дано отсрочек, какой был севооборот и каков урожай. А о том, кто нас посещал и подолгу ли гостил, и сколько подопечных было у моей жены, и как к ним посылали докторов и облегчали их недуги, и от чего они умирали, и в каком году я был избран шерифом, и как часто съезжались в наши владения охотники со своими сворами гончих – все это изложено в нашем домашнем журнале, с которым может ознакомиться любой из моих наследников, если захочет взять на себя этот труд. Содержать большой особняк на Хилл-стрит, как делал это мой предшественник, было нам не по карману, и мы поселились в доме поменьше, в котором, как ни странно, денег уходило еще больше. Мы отнюдь не стремились к той пышности (по части выездов, ливрей и столового серебра), которой так прославился мой дядюшка, но пиво наше было крепче, а благотворительность моей жены была, по-видимому, более разорительной, чем благотворительность вдовствующей леди Уорингтон. Миледи, должно быть, не видела греха в том, чтобы поживиться за счет филистимлян, ибо заставила нас платить совершенно несуразные деньги за то добро, которое досталось нам после ее отъезда из имения, я же с несокрушимым добродушием подчинился этому грабежу среди белого дня. Уму непостижимо, какую ценность представляли в ее глазах оставленные в теплице растения! Какую цену заломила она за ужасный старый спинет, брошенный ею в гостиной! А вышитые шерстью и вставленные в рамы портреты – творения прелестницы Флоры или искусницы Доры! Принадлежи эти шедевры кисти Тициана или Ван-Дейка, и то ее милость едва ли смогла бы назначить за них более высокую цену. И все же, хоть мы и расплачивались за все столь щедро и, скажу не хвастаясь, были куда добрее к беднякам, нежели она, на первых порах о нас шла весьма дурная слава в нашем графстве, где обо мне уже давно распространялись самые разнообразные нелестные слухи. Я полагал, что, унаследовав имение дядюшки, смогу занять и его место в парламенте, однако мне пришлось убедиться, что меня считают человеком весьма опасных мыслей. Я не намерен был никого подкупать. Я не намерен был заискивать перед своими арендаторами, чтобы заполучить их голоса на выборах шестьдесят восьмого года. И как только из Уайт-Холла прибыл к нам некий джентльмен с туго набитым кошельком, я сразу понял, что мне бесполезно с ним тягаться.

Bon Dieu! [531] Теперь, когда мы больше уже не стеснены в средствах, когда покорные нам арендаторы кланяются и приседают, встречая нас по дороге в церковь, когда, отправляясь в соседний город или в соседнее имение навестить друзей, мы запрягаем в большую фамильную карету четверку откормленных лошадей, разве теперь не вспоминаем мы, нередко с сожалением, о днях нашей бедности и о славном маленьком домике в Ламбете, где нужда вечно стояла у нашего порога? Разве не тянет меня порой снова пойти в гувернеры и разве не готов я поклясться, что делать переводы с иностранных языков для книготорговцев не такой уж тяжкий труд? Иной раз, приезжая в Лондон, мы совершали сентиментальные паломничества по всем нашим прежним жалким пристанищам. Смею утверждать, что моя жена перецеловала всех своих бывших домохозяек. И можете не сомневаться, что мы пригласили всех наших старых друзей насладиться комфортом нашего нового дома. Преподобный мистер Хэган с женой были нашими постоянными гостями. Его появление на кафедре проповедника в Б. (на наш взгляд, он произнес там отменную проповедь) вызвало чудовищный скандал. Наведывался к нам и Сэмпсон – еще один незадачливый левит, и мы принимали его с радостью. Мистер Джонсон тоже обещался посетить нас, но все откладывал. Боюсь, что наш дом был для него скучен. Я ведь сам знаю, что мне случается погружаться в молчание на несколько дней, и боюсь, что мой угрюмый нрав нередко является немалым испытанием для кротчайшего из всех земных существ, разделяющего со мной мою судьбу. Охота не доставляет мне удовольствия. Сегодня подстрелить куропатку, завтра подстрелить куропатку все это так однообразно, что я просто диву даюсь, как это люди тратят день за днем на убиение всякой живности. Они могут говорить о травле лисиц с четырех часов дня, как только уберут со стола после обеда, и до тех пор, пока его не накроют для ужина. Я сижу, слушаю и молчу. И неизменно засыпаю. Не удивительно, что я не пользуюсь популярностью в нашем кругу.

Что значат эти признания, которые я здесь делаю? Буря миновала, подводные рифы остались позади, корабль стал на якорь в гавани, а капитан не проявляет чрезмерной радости? Может быть, Сьюзен, о которой Уильям вздыхал на протяжении всего плавания, не обладает той совершенной красотой, какая рисовалась его взору? Ну, прежде всего, и сама Сьюзен, и все семейство могут в любую минуту заглянуть в наш судовой журнал, а посему я и не подумаю, сударыня, доверять ему мои секреты. О нет, Сьюзен, у меня никогда не было секретов от тебя. Я никогда не помышлял ни об одной женщине, кроме тебя. Я видел женщин красивее, но ни одна из них не пришлась мне так по сердцу, как ты. Я видел миссис Картер, и мисс Мулсо, и миссис Трейл и мадам Кауфманн, и ангелоподобных сестер Ганнинг, и ее светлость герцогиню Девонширскую, и еще сонмы других красавиц, отнюдь не ангельского склада, и не был ими пленен. Нет, дети мои, быть может, жизнь вашей матери со мной была нелегкой по моей вине, быть может, я был ревнив, как Синяя Борода, но я не прятал трупов в чулане. В одном только я должен признаться: когда первые восторги от обладания королевством миновали, моя корона скоро начала меня тяготить. Конечно, его августейшее высочество капитан, получив корону, будет вести себя совсем иначе.

Он будет охотиться пять дней в неделю и найдет это занятие весьма увлекательным. Прослушав в церкви одну и ту же проповедь пятьдесят раз кряду, он, вероятно, будет зевать не больше, чем зеваю я, услыхав ее впервые. Но, моя любимая Бавкида, моя прекрасная Джоан! Твоему Дарби, твоему верному и неизменно любящему тебя супругу очень стыдно, что так часто он бывает невесел. И твой Филимон, достигнув счастья, о котором мечтал, просит прощенья за то, что так часто позволяет себе вздремнуть после обеда. В моей жизни наступил период, когда я, пребывая на вершине блаженства, обнаружил, что меня уже не радует открывшаяся передо мной картина; попав в Эдем, я зевал и спрашивал себя: «И это все? А где же львы, чьих зубов я должен опасаться? Где же дождь, под которым я должен мокнуть? Где шипы на этом розовом кусте, возле которого я уселся? И вместо всего этого – только Ева, всегда нежная, всегда кроткая? И плоды фиговой пальмы – на завтрак, на обед и на ужин все семь дней недели? Хотите выслушать мою исповедь? Тогда внимайте! Быть может, я сумею рассказать все, без утайки.

В этом месте из рукописи сэра Джорджа Уорингтона вырвано три страницы, о чем издатель искренне сожалеет.

Мне известны и учение и обряды католической церкви. Сам же я воспитан в другом вероисповедании, но, относясь к нему с известной долей еретического скептицизма, не могу не распространять своих сомнений и на другие формы религии и потому спрашиваю себя: католики, приходя на исповедь, исповедуются ли во всем? Разве мы, протестанты, так поступаем? И так ли уж отличны от нас эти наши братья во Христе? Во всяком случае, мы не привыкли считать католических священников и просто католиков более правдивыми и чистосердечными, чем мы. И тут я снова задаю себе все тот же вопрос: признается ли кто-нибудь когда-нибудь во всем? Вот она, бесценная моя голубка, та, что тридцать лет была моей верной спутницей, знает ли она всю мою жизнь? Разве не она всегда находила в своем нежном сердце самые добрые слова утешения, когда я изливался ей в своих печалях; разве не она терпеливо ждала, если я был задумчив, и молчалива, если я молчал, или с чисто женским очаровательным лицемерием улыбалась и принимала беззаботный вид, стараясь, чтобы я не подумал, будто ее что-то тревожит и она станет допытываться о том, что ее повелителю, по-видимому, угодно сохранить в тайне. О, моя дорогая лицемерка! Разве я не замечал, как сама она скрывала чьи-то мальчишеские проказы от гневного взора папеньки? Разве я не видел, как плутовала она в хозяйственных счетах, чтобы оплатить какие-нибудь прихоти наших деток? А какой невинный вид умела она хранить в разговоре со мной так, словно бы и не подозревала, что наш капитан прибегает к услугам джентльменов с Дьюк-стрит, а у нашего студента были в конце семестра основательные причины для того, чтобы запирать покрепче свою дверь от университетских торговцев! Да что там! С самого первого дня ты, мудрая женщина, всегда старалась что-нибудь от меня скрыть: этот стащил варенье из буфета; тот проштрафился в школе; эта негодница до того разбушевалась, что запустила (скорее, дети мои, прикройте чем-нибудь голову) чернильницей в маменьку, ну а мне, разумеется, было сказано, что и платье и ковер пострадали по чистой случайности. Все мы что-то утаиваем друг от друга. У всех у нас свои секреты. Все мы одиноки. Мы сами грешим, сами (надеюсь) и каемся. Эта добрая женщина даст отрезать себе ногу, чтобы излечить меня от приступа подагры, но ведь если у меня приступ, о нем знает только мой башмак, а не ее туфелька. Когда пьеса или роман подходят к концу, герой и героиня сочетаются браком или умирают, и сочинитель, прокричав «ура» молодоженам, пока карета не завернет за угол, или проводив катафалк и бросив горсть земли в могилу, может больше не заботиться о судьбе своих персонажей. Но когда мистер Рэндом и мистер Томас Джонс обзаводятся женами, значит ли это, что тут можно поставить точку? Значит ли это, что не бывает домашних ссор? И кто поручится, что нет где-нибудь леди Белла стон? И что никому не придется бегать от долгов? И что никто не поддастся соблазну? Сирены пели Улиссу, когда он уже давно был женат, а женихи осаждали Пенелопу, и обоим им предстояло еще пережить не один день, полный тревог и тягостных сомнений, так же как и всем нам. Денежные заботы спали с моих плеч, после того, как я получил наследство. Но разве Atra Cura [532] не сидит в седле за спиной у баронетов, так же как у любых equites? [533] Мои лондонские друзья поздравляли меня с удачей. Кому не понравится стать хозяином хорошего дома и хорошего поместья? Но может ли Гамбо захлопнуть дверь перед носом у зеленого змия или утопить его раз и навсегда в море красного кларета? Крепче ли спится тому, кто располагает для сна всеми двадцатью четырьмя часами в сутки? Просветляется ли его мозг после проповеди старого тупого священника, или после десятиминутной льстивой болтовни и зубоскальства сельского аптекаря, или после беседы с сэром Джоном и сэром Томасом, отмахавшими вместе с супругами десять слякотных миль при луне, дабы полакомиться окороком и поиграть в карты? Хорошо, конечно, когда торговцы провожают вашу карету поклонами, и все расступаются перед вами на судебной сессии, и вашу супругу ведут под руку к столу второй или самое большее третьей, – однако все эти удовольствия мало-помалу приедаются, более того имеют и свои неудобства. Когда мы обосновались в этом уголке графства, в нашем уорингтонском поместье, самыми, как говорится, почитаемыми соседями нашими на протяжении семи лет были милорд Татбери и сэр Джон Мэдбрук. Наш род древнее рода Мэдбруков, в соответствии с чем во время совместных обедов на мою долю всегда доставалась леди Татбери, которая была глуха и засыпала после обеда, когда же порой судьба подсовывала мне леди Мэдбрук, то эта дама так настойчиво и неутомимо трещала языком и несла такую чушь, что даже моя супруга (а ее милость – все же законченная лицемерка) с трудом сохраняла свое благодушие, зная, какая во мне клокочет ярость.

И вот я отправляюсь в Лондон. Я показываю язык доктору Хэбердену. Я перечисляю ему свои жалобы.

– Чепуха, мой дорогой сэр Джордж, – говорит этот бесчувственный эскулап. – Головные боли, апатия, скверный сон, скверный характер… («Отнюдь нет, у сэра Джорджа самый легкий и приятный характер на свете, он только бывает временами немного задумчив!» – перебивает моя супруга.) Скверный сон, скверный характер, – неумолимо гнет свое доктор, – поверьте, сударыня, его губит полученное им наследство. Немножко материальных лишений и побольше полезных занятий пошло бы ему куда как на пользу.

Нет, сквайром должен был бы стать мой братец Гарри – с тем чтобы титул и все наследственные права перешли к моему сыну Майлзу, разумеется. Письма Гарри были веселы и бодры. Его имение процветало, его негры плодились и размножались, урожаи у него были отменные, он был членом нашей ассамблеи, обожал свою жену, и, имей он детей, его счастье было бы полным. Будь не я, а Хел хозяином уорингтонского поместья, он стал бы самым любимым и популярным лицом в графстве; он был бы распорядителем на всех скачках, самым большим весельчаком в любой охотничьей компании, bienvenu [534] в поместьях всей округи, где при виде моей угрюмой физиономии не очень-то спешили оказывать радушный прием. Ну, а супругу мою, разумеется, любили все и все единодушно жалели. Не знаю уж, откуда пошла эта молва, но только всем было достоверно известно, что я неимоверно жесток в обращении с нею и ревнив, как Синяя Борода. О, господи! Не отрицаю, у меня часто бывает дурное настроение, я подолгу замыкаюсь в молчании, речи дураков и молокососов вызывают во мне раздражение и злобу, и когда я кого-нибудь презираю, то не всегда умею это скрыть, или, скажем прямо, и не пытаюсь. Но мне кажется, что с годами я становлюсь более терпимым. Если мне не доставляет удовольствие, улюлюкая, скакать во весь опор за лисицей, это еще не дает мне права чувствовать свое превосходство над неким капитаном, напротив, в этом смысле я должен смиренно признать его превосходство над собой. Мало того, у него есть интересы, мне недоступные; радости и утехи, в которых мне отказано. Если я слеп, это еще не значит, что весь мир погружен во тьму. Теперь я стараюсь слушать со вниманием, когда сквайр Коджерс повествует о своих повседневных делах. Я прилагаю все усилия, чтобы улыбнуться, когда капитан Ратлтон отпускает свои казарменные шуточки. Я провожаю к клавесину почтенную мисс Хэмби (нашу соседку из Биклса) и слушаю, как она щебечет такие же древние, как она сама, песенки. Я прилежно играю в вист. Кто скажет, что я не исполняю свои житейские обязанности? И если я все утро читал Монтеня, разве это не дает мне права быть немножко эгоистичным и брюзгливым?

Зная, под чьим влиянием постоянно находится мой брат, я нисколько не был удивлен, обнаружив его имя в числе тех представителей виргинской ассамблеи, которые заявили, что только нашему парламенту но закону и по конституции всегда принадлежало и принадлежит право облагать податями население колоний, и призывали другие колонии просить августейшего вмешательства для восстановления попранных прав Америки. Вот тогда-то, спустя три года после того, как мы обосновались в нашем новом доме в Англии, – и завязалась моя переписка с госпожой Эсмонд. Наши отношения были восстановлены стараниями моей супруги (сумевшей, как все женщины, найти для этого какой-то предлог). Мистера Майлза в это самое время угораздило заболеть оспой, от которой он чудесным образом исцелился без всякого ущерба для своей наружности, и после его выздоровления маменька пишет бабушке этого удачливого ребенка небольшое очаровательно-льстивое письмецо. Она задабривает ее изъявлениями своего глубочайшего к ней уважения и смиренными пожеланиями ей всяческих благ. Она рассказывает забавные истории об этом не по летам умном мальчике (хотелось бы мне знать, что случилось позднее, отчего мозги этого бравого молодого офицера перестали расти?). И, надо полагать, посылает бабушке прядь волос с головы ее драгоценного внука, ибо в своем ответном послании госпожа Эсмонд подтверждает получение чего-то в этом роде. Я только дивлюсь тому, как эта прядь, будучи послана из Англии, могла проскользнуть через нашу таможню в Уильямсберге? В ответ на эти контрабандные преподношения, символизирующие миролюбие и смирение, госпожа Эсмонд соизволила прислать довольно милостивое письмо. Она яростно обрушивалась на опасный дух непокорства, получивший распространение в колониях, жаловалась, что ее несчастный сын якшается с людьми, которых, к ее глубокому сожалению, иначе как предателями и бунтовщиками не назовешь; но, зная, кто его друзья и советчики, она понимает, что удивляться нечему. Можно ли ждать, чтобы жена, находившаяся ранее на положении почти что служанки, стала на сторону людей высокопоставленных и знатных, близко принимающих к сердцу интересы и честь Короны? Если для монархии наступают черные дни (ибо народ в Америке, по-видимому, не склонен платить налоги и требует, чтобы все делалось для него бесплатно), она должна помнить, что все Эсмонды, – а маркиз, ее отец, особенно, – были верны своему монарху в тяжелую годину. Ей неизвестно, какие мнения преобладают сейчас в Англии (хотя по речам новоявленного лорда Чатема можно кое о чем догадаться), но она молит бога, чтобы хоть один из ее сыновей не оказался на стороне мятежников.

Много лет спустя, просматривая в Виргинии наш семейный архив, мы наткнулись на аккуратно перевязанную ленточкой пачку писем с надписью: «Письма моей дочери леди Уорингтон». Леди Тео потребовала, чтобы я к ним не прикасался, – потому, думается мне, что содержащиеся в них неумеренные похвалы по моему адресу могли вредно воздействовать на мое тщеславие.

Начав поддерживать с нами переписку, госпожа Эсмонд в нескольких словах обрисовала нам жизнь Гарри после его женитьбы. «Эти две женщины, – писала ока, – по-прежнему командуют моим бедным мальчиком у него в Фаннистауне (так он почел нужным назвать свою усадьбу). Они порядочные скопидомки, если судить по тому, сколь убогие, по слухам, устраивают приемы.

Известный вам господин из Маунт-Вернона по-прежнему остается закадычным другом Гарри, и в ассамблее Гарри действует по указке своего советчика. Почему он должен так скаредничать, мне совершенно невдомек: рассказывают, что из пяти негров, сопровождавших его экипаж, когда он был с визитом у милорда Боттетура, только двое были обуты. Имея двух сыновей, о благосостоянии коих мне надлежит печься, я, естественно, должна соблюдать экономию, у него же детей нет, что спасает его от многих печалей и огорчений, хотя, без сомнения, господь в неизреченной мудрости своей желает нам только добра, ниспосылая нам тяжкие испытания через наших детей». «Его теща, – писала она в другом письме, – занемогла. Мой бедный Гарри с первого дня своей женитьбы был пешкой в руках этих хитрых женщин, и они вертят им, как хотят. А что, спрашиваю я вас, моя дорогая дочь, может быть более противно здравому смыслу и Священному писанию? Разве не сказано: жена да покорствует мужу своему? Будь мистер Уорингтон жив, я бы положила все силы на то, чтобы следовать священному наставлению, зная, что ничто так не красит женщину, как смирение и послушание».

А затем мы получили запечатанное черным сургучом письмо, извещавшее нас о смерти доброй Маунтин, к которой я был (Искренне привязан, и утрату которой оплакивал от всего сердца, памятуя, как нежно любила она нас, когда мы были детьми. Гарри тоже сильно горевал на свой бурный лад, письмо его было прямо-таки закапано слезами. А госпожа Эсмонд, касаясь этого события, писала так: «Моя бывшая экономка миссис Маунтин, узнав, что ее болезнь неизлечима, прислала за мной, прося навестить ее на ложе смерти и желая, без сомнения, вымолить у меня прощение за свое вероломство. Я отвечала ей, что как христианка готова ее простить и от всего сердца надеюсь (хотя, признаться, испытывала большое сомнение), что она должным образом прониклась сознанием преступности своего поведения по отношению ко мне, но свидание наше, на мой взгляд, не может принести никакой пользы, а лишь будет нам обеим тягостно. Раскаяться никогда не поздно, хотя бы даже в свой смертный час, и я искренне надеюсь, что так оно и будет. И поверите ли, сколь ужасно зачерствело ее сердце, если она сообщила мне через Дину, мою служанку, которую я послала к ней с лекарствами для исцеления ее души и тела, что она не совершила по отношению ко мне ничего, в чем могла бы раскаиваться, и просит, чтобы ее оставили в покое! Добрая Дина раздала мои лекарства неграм, и все они пользовались ими с большой охотой, а миссис Маунтин, будучи предоставлена самой себе, скончалась от лихорадки. Вот она, извращенность человеческой натуры! Эта несчастная женщина была слишком горда, чтобы принимать мои лекарства, а теперь никакие лекарства и никакие врачи ей уже не нужны. Вы пишете, что ваш маленький Майлз подвержен приступам колик. Посылаю вам рецепт моего лекарства и очень прошу, непременно сообщите, помогло ли оно…» и так далее. К письму был приложен рецепт лекарства, которого ты, о мой сын, мой наследник, моя гордость! – никогда не принимал, ибо обожающая тебя маменька предпочитала давать тебе любимые порошки своей маменьки и послушно пичкала ими нашего первенца при любых его младенческих недугах. Не вкрались ли в переписку наших дам слова, не вполне соответствующие истине? Боюсь, что леди Тео была не совсем правдива – чем иначе объяснить такую фразу в одном из писем госпожи Эсмонд: «Я очень рада, что мои порошки помогли дорогому малютке. Если не с первого, то со второго, с третьего раза они помогают почти безотказно, и это замечательное средство облегчило страдания очень многим из моих ближних – как детям, так и взрослым, как белым, так и цветным. Посылаю моему внуку индейский лук со стрелами. Неужто моим старым глазам так и не суждено увидеть его в Каслвуде и неужто сэр Джордж так погружен в свои книги и политику, что не может выкроить два-три месяца для своей матери в Виргинии? Я теперь осталась совсем одна. А в комнате моего сына ничто не изменилось с того дня, как он ее покинул: все его книги стоят на своих полках, его охотничье ружье и нож висят над изголовьем кровати и портрет его деда – над камином. Я приказала ничего не трогать как в его комнате, так и в комнате его брата. Порой мне грезится, что здесь вокруг меня играют мои дети, я вижу перед собой своего дорогого папеньку – вижу, как он дремлет, сидя в кресле. Мои волосы стали уже почти такими же белыми, как у него. Неужто мне так и не доведется свидеться с моими детьми, прежде чем я отойду в мир иной? Да исполнится воля божья».

Глава LXXXVI. На родине

Подобного рода материнский призыв мог бы смягчить даже куда более твердокаменные сердца, нежели наши, и мы тут же заговорили о скорейшем отъезде в Виргинию и о том, что надобно зафрахтовать все каюты на «Юной Рэйчел». Но тут случилось заболеть нашему малышу, брать его в плаванье было бы опасно, а разлучиться с ним маменька, разумеется, не могла, и «Юная Рэйчел» совершила в этом году свое плавание без нас. Однако на следующий год возникли новые препятствия в виде первого приступа подагры у вашего покорного слуги (что причинило мне весьма много хлопот, а когда они остались позади, я, естественно, воспрял духом и повеселел), после чего возникла еще более печальная причина для отсрочки нашего путешествия, – мы получили очень грустные вести из Ямайки. Два года спустя после того, как мы обосновались в поместье, наш добрый генерал возвратился в Англию более богатым человеком, чем был при своем отъезде, но понеся утрату, возместить которую не могло никакое богатство и после которой он не пожелал оставаться в Вест-Индии. Маменька моей бедной Тео – самый нежный, самый добрый мой друг (если не считать еще одной особы) – скончалась на чужбине от лихорадки. Перед смертью она, сожалела только о том, что ей не довелось увидеть нас и наших детей в полном благополучии и довольстве.

– Она смотрит на нас оттуда, хотя нам и не дано ее видеть, и благословляет тебя, Джордж, за то, что ты всегда был добр к ее детям, сказал генерал Ламберт.

Мы чувствовали, что и он вскоре последует за своей супругой. В ней он видел смысл своей жизни и свое счастье. Разлука с ней была для него равносильна смерти. Невозможно было без слез смотреть на этого беднягу, когда он сидел с нами. Моя Тео, голосом, манерами, всей своей повадкой беспрестанно напоминала ему покойницу-жену, и это разрывало сердце безутешного вдовца. Мы старались, чем могли, утешить беднягу в его горе, но главной опорой и утешением оказалась для него малютка Этти. Генерал сообщил нам, что на Ямайке много достойных людей искали ее руки, по она отвечала всем отказом, а уже здесь, в Англии, ей сделал предложение наследник лорда Ротема. Но Этти сказала, что она хочет остаться с отцом. Пока она ему не надоест, сказала Этти, никакие мужья ей не нужны.

– Нет, – сказали мы, узнав о возможности столь высокого союза, – пусть генерал полгода живет здесь у нас, а полгода с тобой в Окхерсте.

Но Этти заявила, что теперь, после смерти маменьки, папенька никогда больше не сможет жить в Окхерсте, а она никогда не выйдет замуж ради титула и денег, никогда! Генерал же, когда мы заговорили с ним об этом, задумался и сказал, что наша маленькая Этти, кажется, вовсе не расположена выходить замуж, – возможно, в силу какого-то глубокого разочарования, постигшего ее в ранней юности. Сама Этти не обмолвилась об этом ни словом, и мы из уважения к ее чувствам тоже не касались этой деликатной темы. Мой братец Джек Ламберт получил к тому времени приход неподалеку от Винчестера и обзавелся женой, призванной послужить к украшению его пасторского дома. Мы не испытывали особенной симпатии к этой даме, хотя и принимали ее с должным радушием, когда она к нам приезжала. Насчет безбрачия, на которое обрекла себя наша бедная Этти, миссис Джек придерживалась мнения, полностью расходившегося с моим. Дама эта была порядочная сплетница, весьма решительно и смело высказывала свои взгляды и чрезвычайно гордилась умением бередить раны своим ближним.

– Мой дорогой сэр Джордж, – почла она нужным заметить мне, – сколько уж раз говорила я нашей дорогой Тео – будь я на ее месте, так нипочем не потерпела бы, чтобы в моем собственном доме моя миловидная сестричка поила Джека чаем, в то время как я нахожусь наверху, в детской; чтобы она вечно вертелась у него перед глазами в новом нарядном платьице, в то время как я в фартуке стряпаю на кухне пудинг или вожусь с детишками. Конечно, я полностью доверяю моему мужу. Посмел бы он у меня заглядываться на женщин! И Джемайме я, конечно, тоже доверяю, но чтобы они оставались наедине – этого я не допущу, можете мне поверить! Я так все это и сказала моей сестре Уорингтон.

– Правильно ли я вас понял? – говорит генерал. – Вы соблаговолили предостеречь леди Уорингтон против мисс Эстер – ее сестры и моей дочери?

– Да, папенька, разумеется. Каждый должен выполнять свой долг, а мне слишком хорошо известно, что женщина всегда остается женщиной, а мужчина мужчиной, и не рассказывайте мне сказок! «Джордж тоже мужчина. Каждый мужчина – мужчина, каким бы он ни прикидывался святым!

– Насколько мне известно, у вас самой есть замужняя сестра, в доме которой вы жили, когда мой сын Джек имел счастье с вами познакомиться, не так ли? – спрашивает генерал.

– Конечно, у меня есть замужняя сестра, кто же этого не знает, и я была второй матерью ее детям!

– И должен ли я заключить из ваших слов, что ваши прелести являлись могучим соблазном в глазах мужа вашей сестры?

– Помилуйте, генерал! Как вы можете утверждать, будто я говорила нечто подобное! – гневно восклицает миссис Джек, и щеки ее пылают.

– Разве вы не замечаете, сударыня, что именно так можно истолковать ваши слова, и не только о вас самой, но и о моих дочерях?

– Неправда, неправда, неправда, бог мне судья! И как это у вас язык поворачивается говорить такое, сэр! Да, конечно, я сказала, что сестрицу лучше убрать из дома, это верно! И поскольку Тео сейчас в положении, я ее предупредила, вот и все.

– Так вы, может быть, заприметили, сударыня, что наша бедняжка Этти украла серебряные ложечки? Когда я нынче утром спустился в столовую, моя дочка была там одна, а на столе ведь лежало немало серебра.

– Помилуйте, сэр, кто здесь говорит о ложечках? Разве я позволила себе хоть единым словом обвинить в чем-то эту бедняжку? Да не сойти мне живой с места, если я хоть что-нибудь такое сказала! И позвольте вам заметить, что я не привыкла, чтобы со мной разговаривали подобным тоном. И мы с мужем давно кое-что примечали, и я просто исполнила мой долг, вот и все! – И с этими словами миссис Джек в слезах выбежала из комнаты.

– Неужели эта женщина имела наглость говорить тебе такие вещи, дитя мое? – спросил генерал, когда Тео, которой немного нездоровилось, спустилась к столу.

– Она изо дня в день твердила мне об этом с тех пор, как появилась здесь. Она приходила ко мне в гардеробную, чтобы предостеречь меня. Она приходила в детскую и говорила: «Ах, я бы нипочем не допустила, чтобы моя сестра все время совала нос в нашу детскую, нипочем». – «Ах, как приятно иметь благожелательных и благовоспитанных родственников», – отвечала я.

– Счастье, что бог избавил твою бедную мать от этой особы, – с тяжелым вздохом произнес генерал.

– Наша маменька сумела бы ее исправить, папа, – сказала Тео, целуя отца.

– Ты права, моя дорогая. – И я не сомневаюсь, что тут они оба устремили свои помыслы к богу.

Приходится все же признаться, что любить родственников – дело иной раз не такое уж легкое, и жить с ними под одной кровлей тоже порой бывает не очень-то весело. Поведение Джека Ламберта на следующий день не оставляло сомнений в том, что супруга пересказала ему вышеизложенный разговор на свой лад. Джек был угрюм, но у него как-то поубавилось спеси. Он был сердит, однако это не повредило его аппетиту. Он прочел нам проповедь, глупее которой невозможно ничего вообразить. А наш маленький Майлз, снова в трауре, сидел рядом с дедушкой, и добрый старик держал его ручонку в своей руке.

Мы просили мистера Ламберта остаться у нас и присмотреть за домом во время нашей поездки в Виргинию. Экономке будет наказано слушаться Этти, как хозяйку. Дворецкий же передаст ему ключи, ибо Гамбо – о чем мне следовало предварить читателя – уже связал себя брачными узами с миссис Молли, населил коттедж в парке целым выводком маленьких темнокожих Гамбо и должен был без мне кажется, охоты отбыть вместе с нами в Виргинию. Итак, оставив дом на попечение доброго генерала и Этти, мы отправились в Лондон и оттуда – в Бристоль, где наш медоточивый агент пообещал нам неустанно молиться о нашем благоденствии и клятвенно заверил нас, что таких красивых детей (у нас к этому времени уже появился еще один ребенок, для компании мистеру Майлзу) еще не видели на палубе ни одного судна на свете. Плавание наше прошло без приключений. Какое странное испытал я чувство, когда мы высадились на берег в Ричмонду! Там нас уже ожидал экипаж в сопровождении толпы чернокожих слуг, а чуть в стороне – всадник, тоже окруженный слугами в таких же ливреях. Соскочив с седла, он бросился нас обнимать. И как же были мы с Тео рады увидеть снова нашего дорогого Хела! Он сопровождал нас до самого дома нашей матушки. Она ждала нас, стоя на крыльце, и Тео, опустившись на колени, просила ее благословения.

Гарри же, проводив нас, в дом войти отказался, чтобы, как он сказал, не испортить всей музыки.

– Мы с матушкой видимся и неплохо ладим друг с другом, но Фанни лучше держаться от нее подальше, – признался он. – Они, прямо сказать, не слишком-то жалуют друг друга. Как будешь свободен, приходи на постоялый двор повидаться со мной, Джордж. А завтра я буду иметь честь представить миссис Тео ее новую сестру! Я случайно задержался вчера в городе и узнал, что корабль входит в гавань. Ну, тогда я решил дождаться и встретить тебя. А домой послал негра с запиской, и жена прибудет сюда, чтобы засвидетельствовать свое почтение леди Уорингтон. – Тут Гарри наскоро попрощался и выпрыгнул из экипажа, чтобы оставить нас наедине с матушкой.

За время нашей с ней разлуки мне доводилось бывать в самом высокопоставленном обществе и вместе с Тео представляться королю и королеве в Сент-Джеймском дворце, но даже им не уступала в величии эта приветствовавшая нас женщина, которая, подняв мою жену с колен, обняла ее и пригласила в дом. Это был простой бревенчатый дом, обнесенный галереей, как все наши виргинские постройки, но, будь он даже дворцом, а его хозяйка императрицей, оказанный нам прием не мог бы быть более торжественным. Я увидел старого Натана, по-прежнему исполнявшего должность мажордома, и десятка два расплывшихся в улыбке черных лиц. Некоторые из них, кого я помнил еще детьми, превратились в рослых, крепких девушек и парней, и мне нелегко было теперь их узнавать; у других курчавые черные волосы припорошило снегом, а немало было и таких, что появились на свет в мое отсутствие, и я видел в дверях несколько пар маленьких босых ног и больших, исполненных любопытства глаз.

– А я – маленький Зиб, мистер Джордж!

– А я – Дина, сэр Джордж.

– А я слуга мистера Майлза! – сообщил мне паренек в новой ливрее, из-под которой торчали ноги, ничуть не менее черные и блестящие, чем самые начищенные сапоги. Еще до наступления вечера все домочадцы так или иначе нашли предлог, чтобы появиться перед нами и приветствовать нас, кланяясь и расплываясь в улыбке. Не берусь сказать, сколько блюд было приготовлено в нашу честь. А вечером леди Уорингтон принимала всех видных жителей нашего городка и делала это приветливо и с большим достоинством. Мне же пришлось пожать руку кое-кому из моих старых знакомых – моих старых недругов, чуть было не сказал я! Впрочем, теперь, получив наследство, я уже не был пропащим человеком и блудным сыном в их глазах. Куда там! В мою честь зарезали почитай что целый гурт откормленных телят! Бедняга Хел тоже явился на празднество, но был мрачен и угрюм. Наша матушка снизошла до разговора с ним, но так, как говорит королева с мятежным принцем, ее сыном, еще не получившим прощения. Мы с ним выскользнули украдкой из гостиной и поднялись наверх, в отведенные для меня покои. Но не успела у нас завязаться беседа по душам, как мы увидели перед собой бледное лицо нашей матушки, освещенное пламенем тонкой восковой свечи. Не нужно ли мне чего-нибудь? Все ли здесь приготовлено по моему вкусу? Она уже заглянула к нашим драгоценным малюткам – они спят, как херувимчики. Она прямо налюбоваться на них не могла, только бы и делала, что ласкала их и целовала! Какие очаровательные ямочки на щеках у крошки Тео, когда она улыбается, и как восхитительно важничает маленький Майлз!

– Сэр Джордж, ужин уже подают на стол. И вас, Генри, я тоже прошу остаться, если трактирная еда для вас не предпочтительнее нашей. – Какая разница и в словах и в тоне этого приглашения! Хел, повесив голову, спустился вниз. Священник прочел молитву, призывая на нашу трапезу благословение господне. Он с большим искусством и красноречием описал наше возвращение домой, наше благополучное плавание по бурным водам и коснулся любви и прощения, которые ждут нас в доме нашего отца небесного, когда останутся позади все жизненные бури. Это был новый священник, совсем не похожий на тех, кто запомнился мне с моих юных лет, и я воздал ему хвалу, но госпожа Эсмонд покачала головой. Он-де исповедует весьма опасные взгляды, и, кажется, не он один их исповедует. Разве я не видел бумаги, подписанной купцами и членами ассамблеи год назад в Уильямсберге – всеми этими Ли, Рандолфами, Бассетами, Вашингтонами и прочими?

– И, о мой дорогой, как ни грустно в этом признаваться, там стояла и наша фамилия тоже, я хочу сказать – подпись твоего брата (чье тут сказалось влияние – об этом я умолчу) и этого бедняги мистера Белмана, священника, который читал молитву.

Если в нашем тесном колониальном кругу существовали кое-какие распри, когда я уезжал в Англию, то разве могли они идти хоть в какое-то сравнение с той враждой, которая бушевала здесь теперь! Мы издали для Америки закон о гербовом сборе и вынуждены были отменить его. Вслед за этим мы сделали попытку ввести еще ряд новых налогов – на стекло, на бумагу и на что-то еще и еще, и отменили эти налоги тоже, за исключением одного-единственного – на чай. От Бостона до Чарльстона весь чай был конфискован. Даже моя матушка, при всей своей преданности королю, отказалась от своего излюбленного напитка, да и моей бедняжке Тео пришлось бы от него отказаться, если бы мы не прихватили небольшой запас чая с собой на корабль, уплатив за него в Англии вчетверо большую пошлину. Что касается меня, то я не видел оснований возражать против уплаты этого налога. Правительство метрополии должно было иметь какие-то источники дохода, иначе его власть становилась чисто номинальной. Нам говорят, что оно изводило колонии своим произволом. А я говорю, что это мы, колонии, изводили своим произволом правительство метрополии. Это спор уже чисто теоретический, он перешел в область истории; мы пытались разрешить его силой оружия и потерпели поражение, а теперь этот вопрос решен так же бесповоротно, как завоевание Британии норманнами. Я же, руководствуясь своим внутренним убеждением, всегда в этом споре был на стороне Англии. В тот краткий и злополучный период моей юности, когда я принимал участие в военном походе, вся армия, так же как и все благонамеренные люди утверждали, что неудача похода мистера Брэддока и все наши поражения и беды проистекали от себялюбия, нерадивости и алчности тех самых людей, для защиты которых от французов мы взяли в руки оружие. Колонисты хотели, чтобы для них делали все, ничего от них не требуя взамен. Они постыдно торговались с героями, которые пришли защитить их, и выставляли несуразные требования; они не выполняли контрактов; они скупились на поставки; они тянули и откладывали решительные действия, пока благоприятный момент не был упущен и не разразилась катастрофа, которой могло бы и не быть, если бы не их злая воля. А какое было ликование, какие овации устраивались английскому министру, который задумал и привел к победному концу войну с Канадой! Мосье де Водрейль не без основания утверждает, что эта победа послужила сигналом к отпадению североамериканских колоний от Англии и что лорд Чатем, приложив все усилия к осуществлению первой части плана, содействовал, как никто в Англии, и окончательному его завершению. Когда в колониях вспыхнул мятеж, он приветствовал мятежников. Сколько тысяч колеблющихся подстрекнул он этим к открытому сопротивлению! Он был подобен генералу, который говорит своей взбунтовавшейся армии: «Боже, храни короля! Солдаты, вы имеете право бунтовать!» Не приходится удивляться, что в одном городе ему поставлен памятник, а в другом висит его портрет, в то время как повсюду на виселицах болтаются чучела министров и губернаторов. В нашем виргинском городе Уильямсберге какие-то умники провели подписку и заказали портрет лорда Чатема, облаченного в римскую тогу, держащего речь на форуме и указующего на дворец Уайт-Холл, на то самое окно, через которое Карла I выволокли, чтобы обезглавить! Что и говорить, очень тонкая аллегория и приятный комплимент английскому государственному деятелю! Я слышал, впрочем, что голову милорда художник писал с его бюста, и таким образом она была снята с плеч без его ведома.

Своим отечеством я считаю не Виргинию, не Америку, а Англию, и в этом споре держу, или, вернее, держал, сторону Англии. Мои симпатии и всегда были на ее стороне, а теперь я еще и жил там, и владел землей; но, доведись мне жить на берегу реки Джеймс или Потомака и выращивать табак, взгляды у меня, вероятно, были бы иные. Когда я, к примеру сказать, посетил моего брата в его новом доме на плантации, то тут же увидел, что и он, и его супруга такие же американцы до мозга костей, как я – англичанин. Мы немножко поспорили, и оба разгорячились, – кто мог этого избежать в те тревожные времена? – но в споре мы не злобствовали друг на друга, и даже моя новая сестрица не смогла посеять между нами розни, хоть и старалась, как могла, – и во время наших бесед, и у себя в спальне, где она, без сомнения, как образцовая жена, читала наставления своему супругу. Мы так верили друг другу, что даже супружеский долг не мог заставить Гарри поссориться с братом. Он и теперь любил меня не меньше, чем в те дни, когда мое слово было для него законом. Гарри уверял, что и он, и каждый виргинец, разделяющий его убеждения, верны королю. Война еще не была объявлена, и наши джентльмены, даже если расходились во взглядах, были достаточно любезны друг с другом. Более того, на всех празднествах и званых обедах нарочито громко провозглашались тосты за здоровье короля, и ассамблеи всех колоний, уже готовясь к Конгрессу, уже решительно противясь любой попытке взимания налогов в пользу английского правительства, все еще распинались в своем уважении к Отцу и Монарху и трогательно взывали к своему августейшему покровителю, моля его прогнать злых советчиков и прислушаться к голосу здравого смысла и умеренности. Наши виргинские джентльмены до самого последнего времени отличались серьезностью, благонравием и чувством собственного достоинства, гордились своим происхождением и званиями. Это позднее, уже в Европе, мы наслушались разговоров о равенстве и братстве. Но даже среди самых выдающихся людей Старого Света я не встречал человека, обладающего большим чувством собственного достоинства и умеющего сохранять его в любых обстоятельствах, нежели мистер Вашингтон (не исключая короля, против которого он поднял оружие). И в глазах французских вельмож, радостно присоединившихся к походу против нас в отместку за свое поражение в Канаде, наш великий американский вождь всегда был anax andron [535] , и они признавали, что он не посрамил бы себя и при версальском дворе. Члены нашей ассамблеи, несмотря на их разногласия с губернатором, поддерживали с ним дружеские отношения, и обе стороны оказывали друг другу почести. Когда к нам прибыл милорд Боттетур и с немалой пышностью и величием обосновался со своей свитой в Уильямсберге, все наше дворянство, включая госпожу Эсмонд, явилось к нему на поклон. После его смерти пост этот перешел к лорду Дэнмору, прибывшему к нам вместе со своим многочисленным семейством, и наше дворянство при личных встречах оказывало и ему большой почет, хотя официально ассамблея и губернатор находились уже в состоянии войны.

Их ссоры стали теперь предметом истории и интересуют меня лишь постольку, поскольку 1 марта, на следующий год после моего приезда в Виргинию, мы решили всей семьей отправиться в столицу и засвидетельствовать наше почтение губернатору. Госпожа Эсмонд, прежде всегда выполнявшая эту церемонию, теперь, после злополучной женитьбы Гарри, перестала появляться на губернаторских приемах; однако, когда старший сын возвратился на родину, моя матушка рассудила, что нам следует представиться его превосходительству, мы же, со своей стороны, были только рады вырваться из нашего маленького Ричмонда и насладиться удовольствиями колониальной столицы. Госпожа Эсмонд, не поскупившись на расходы, сняла для себя и для своей семьи самый лучший дом, какой только можно было снять в Уильямсберге. Теперь, когда я был богат, ее щедрость не знала удержу. Мне уже случалось вмешиваться в ее распоряжения (старые слуги тоже диву давались, видя, как изменился ее образ жизни) и уговаривать ее не быть столь расточительной. Но она спокойно возражала мне, что прежде у нее была причина скопидомничать, а нынче этой причины более не существует. Она теперь может быть спокойна, – Гарри на его век хватит, особенно с такой женой, дочерью простой экономки. И если ей хочется промотать немножко денег, почему она должна себе в этом отказывать? Она ведь не каждый день может наслаждаться обществом своей дорогой дочери и внучат. (Госпожа Эсмонд была положительно влюблена во всех троих, и если не до конца испортила их баловством, то отнюдь не по своей вине.) В прежние времена уж кто-кто, а я-то никак не мог упрекнуть ее в мотовстве, сказала моя матушка, и, кажется, это был единственный случай, когда она позволила себе намекнуть на былые денежные недоразумения между нами. Итак, она распорядилась доставить сюда морем из Каслвуда (и не скупясь уплатила за доставку) свои лучшие вина, и мебель, и столовое серебро, и слуг, обрядив их со всей возможной пышностью, и свое платье, в котором она венчалась в царствование короля Георга II, и мы с уверенностью могли сказать, что наш выезд уступал по своему великолепию разве лишь губернаторскому. Синьор Формикало, мажордом губернатора, был приглашен руководить празднествами, которые давались в мою честь, и слуги говорили, что за все время нашего с Гарри отсутствия у нас в котлах не тушилось столько мяса, сколько за один этот праздничный месяц. И так велико было влияние Тео на нашу матушку, что в тот год ей удалось все же убедить ее принять нашу сестрицу Фанни, жену Хела, которая до сих пор не решалась покинуть свою усадьбу и предстать пред лицо госпожи Эсмонд. Но Тео заверила Фанни, что она помилована (сами мы не раз бывали у Хела и Фанни в гостях), и Фанни приехала в город и склонилась в глубоком реверансе перед госпожой Эсмонд и была прощена. Только я, грешным делом, предпочел бы навсегда остаться в немилости и погибнуть нераскаявшимся грешником, нежели получить такое прощение.

– Узнаете их, моя дорогая? – спросила госпожа Эсмонд, указывая на красивые серебряные канделябры. – Фанни не раз чистила их, когда жила у меня в Каслвуде, – пояснила она. – И это платье, думается мне, тоже хорошо знакомо Фанни. Забота о нем была поручена ее покойной маменьке. Ее маменька всегда пользовалась у меня большим доверием.

Тут в глазах Фанни вспыхивает гнев, но госпожа Эсмонд этого, разумеется, не замечает, – разумеется, нет, ведь она же ее простила!

– Да, эта женщина была подлинным кладом для меня! – продолжает госпожа Эсмонд. – Мне бы нипочем не выходить моих мальчиков во время их болезней, если бы не исключительная забота о них вашей маменьки. Полковник Ли, позвольте мне представить вас моей дочери леди Уоринггон. Ее поместье в Англии находится по соседству с поместьем Банбери, вашего родственника. А вот и его превосходительство. Добро пожаловать, милорд!

И наша принцесса склоняется перед его превосходительством в одном из тех реверансов, которые являются предметом ее гордости, однако мне чудится, что на лицах некоторых из гостей мелькают улыбки.

– Клянусь честью, сударыня, – говорит полковник Ли, – со времен графа Борулавского я, кажется, не упомню поклона, более изысканного, чем ваш.

– Вот как, сэр? А кто он такой этот граф Борулавский? – спрашивает госпожа Эсмонд.

– Этот дворянин пользовался особым расположением его величества короля Польского, – отвечает полковник Ли. – Могу ли я просить вас, сударыня, представить меня вашему прославленному сыну?

– Вот сэр Джордж Уорингтон, – говорит моя матушка, указывая на меня.

– Прошу прощения, сударыня. Я имел в виду капитана Уорингтона, который находился возле мистера Вулфа, когда тот скончался. Я сам хотел бы быть возле него и разделить его судьбу.

И пылкий Ли торжественно направляется к Гарри, с уважением пожимает ему руку и удостаивает его нескольких лестных слов, за что я уже готов простить полковнику его дерзость, ибо до этой минуты мой дорогой Хел в старом мундире своего знаменитого, покинутого им полка с крайне унылым видом прохаживался по материнским покоям.

У нас с Хелом было немало встреч, которым наша суровая матушка не могла помешать, и тогда нашими устами говорила взаимная любовь, презирающая все преграды. Мы с братом во всем – в наших вкусах, взглядах, интересах – были полной противоположностью друг другу: он был подвижен, любил охоту, всяческие развлечения на вольном воздухе, а я все свое время готов был проводить за книгами или в праздном самоуглублении; и тем не менее наша взаимная привязанность была столь сильна, что могла бы поспорить даже с любовью к женщине. Хел сам, на свой безыскусный лад, исповедался мне в своих чувствах, когда мы, оставив жен и всех других представительниц прекрасного пола, отправились в Каслвуд, где провели неделю в полном одиночестве, если не считать нескольких оставленных там слуг-негров.

Наши жены невзлюбили друг друга. Я достаточно хорошо знаю леди Тео, чтобы с одного взгляда безошибочно определить, понравилась ли ей та или иная женщина. А если у этого упрямого создания сложилось однажды свое мнение, то уж никакая сила убеждения, никакие мои доводы и настояния не могут его изменить. Да разве она когда-нибудь позволила себе сказать хоть одно дурное слово о миссис такой-то или о мисс такой-то? Только не она! Разве не была она всегда безупречно любезна с ними? Безусловно, была! Миледи Тео неизменно вежлива со всеми нищими и побирушками, обращается со своими судомойками, как с принцессами, и не преминет сделать комплимент дантисту за удивительное изящество, с каким он выдрал ей зуб. Если я повелю, она вычистит мне сапоги или выгребет золу из камина (с видом герцогини, разумеется), но стоит мне сказать: «Моя дорогая, будь ласкова с этой дамой», – или: «Будь приветлива с той», – как от ее послушания не останется и следа: она сделает изысканнейший реверанс, будет улыбаться как положено и даже обменяется поцелуями, но ухитрится при этом каким-то таинственным, прямо-таки франкмасонским способом, которым владеют только женщины, дать понять этой особе, что она ее терпеть не может. С миссис Фанни мы встречались и в ее доме, и в других домах. Я с детских лет привык тепло относиться к ней. Я вполне понимал беднягу Хела, когда он со слезами на глазах клялся и божился, что, черт побери, это наша маменька сама, своими несправедливыми притеснениями, которым здесь подвергалась Фанни, вынудила его жениться на ней. Не мог же он спокойно взирать на то, как мучают бедняжку, и не прийти к ней на помощь! Нет, бог свидетель, не мог! Повторяю, я вполне этому верил и даже искренне сочувствовал моей невестке – но заставить себя полюбить ее было все же выше моих сил, и когда Хел начинал пылко восхвалять ее красоту и добродетели и страстно требовать от меня подтверждения, что она само совершенство, я отвечал каким-нибудь вялым комплиментом или уклончивым согласием, чувствуя при этом, что причиняю ужасное разочарование моему бедному восторженному брату, и проклинал себя в душе за эту свою фанатическую ненависть ко всякому лицемерию и лжи, которая порой меня обуревает. Ну что стоило бы мне лишь чуть-чуть покривить душой, сказать, как того требует обыкновенная вежливость: «Да, дорогой мой Хел, твоя жена воистину совершенство – у нее прекрасные волосы, изумительное телосложение, и ее пение восхитительно!» Почему не могу я подольститься к тому или другому глупцу из наших соседей или родственников? Ведь я тысячу раз наблюдал, как делает это Тео, умеющая занять их милой бессмысленной болтовней, в то время как я сижу молчаливый и угрюмый. Право же, это грех не суметь выдавить из себя лишнего слова в похвалу Фанни. Мы должны были бы полюбить нашу невестку и всячески ее расхваливать. А уж прежде всего это должна была бы сделать леди Уорингтон, ибо она прирожденная лицемерка, а я нет. Мы видели перед собой это юное создание – прелестное личико, великолепные черные глаза, сложение и грация нимфы – и оставались совершенно равнодушны. Не раз у себя дома мы с моей супругой изощрялись в похвалах нашей новой сестрице, притворно восхищаясь ее красотой и стараясь в своем притворстве перещеголять друг друга. Какие прелестные у нее глаза! О да! Какая очаровательная ямочка на подбородке! Ah, oui! [536] Какая восхитительная маленькая ножка! Ну, прямо как у китаянки! Я просто не знаю, как мы отыщем в Лондоне такие маленькие туфельки, чтобы были ей впору! И, истощившись наконец в своих восторгах, мы отчетливо понимали, что Фанни нам нисколько, ну нисколечко не нравится, что мы ее просто недолюбливаем, что мы ее прямо-таки терпеть не… Ах, какие все же женщины лицемерки!

А тем временем мы слышали со всех сторон о том, каким ревностным сторонником нового антианглийского движения стал мой брат, как горячо ратовал он за так называемые права и свободу американцев.

– Это ее рук дело, моя дорогая, – сказал я жене.

– Если бы подобную мысль решилась высказать я, ты бы наверняка стал меня бранить, – со смехом отвечала леди Уорингтон, и я тут же упрекнул ее, заметив, что это бессердечно во всем подозревать нашу новую сестрицу, и какое, черт побери, имеем мы на это право? Но, повторяю, я слишком хорошо знаю госпожу Тео, и если в ее прелестной головке поселится против кого-нибудь предубеждение, нет такой силы на свете, – будь то вся королевская конница или вся королевская рать, – которая могла бы преодолеть его. И я торжественно утверждаю, что ничто на свете и никогда не заставило бы ее поверить, что Гарри не находится у жены под башмаком, – ничто и никогда.

Итак, мы с Гарри отправились в Каслвуд без женщин и поселились в дорогом нашему сердцу унылом старом доме, где мы были так счастливы когда-то, а я порой – так мрачен. Была зима, сезон охоты на уток, и Гарри уходил на реку и десятками, дюжинами бушелей приносил домой подстреленных нырков, а я в это время сидел в дедушкиной библиотеке, обложившись старыми, заплеснелыми томами, любимыми мной с детства… И сейчас еще видится мне этот огромный фолиант, с трудом умещавшийся в ручонках мальчугана, сидящего возле седовласого деда. Я читал мои любимые книги; я спал в моей кровати в моей старой спальне, где, как и утверждала матушка, все оставалось нетронутым с того дня, как я уехал в Европу. И, как в детстве, меня будил веселый голос Хела. Как все, кто любит побродить по полям, он привык подниматься рано. Он заглядывал в комнату, будил меня и усаживался у меня в ногах, наполняя воздух клубами ароматного дыма из своей первой утренней трубки, в то время как негры уже клали огромные поленья дров в камин. Да, это было счастливое время! Старик Натан открыл мне хитроумные тайники, в которых издавна хранили ром и кларет. Мы с Хелом пережили за протекшие годы немало тревог, печалей, горьких разочарований и битв. Но, сиживая вот так вдвоем, мы снова становились мальчишками. И даже сейчас, вспоминая эти дни, я снова чувствую себя мальчишкой.

Злополучный налог на чай – единственный из всех колониальных налогов последнего времени, который английское правительство не пожелало отменить, встретил открытое неповиновение во всей Америке. Хотя мы в Англии платили шиллинг налога с каждого фунта, а в Бостоне или в Чарльстоне – всего три пенса, тем не менее для американцев это был вопрос принципа: колонии не желали платить эту подать; впрочем, надо сказать, что они и раньше весьма решительно уклонялись от уплаты налогов везде, где только можно. В Чарльстонской гавани суда с чаем были разгружены, и кипы чая остались лежать на складах. Из Нью-Йорка и Филадельфии суда были отправлены обратно в Лондон. А в Бостоне (где находился гарнизон, на который жители то и дело совершали нападения) какие-то патриоты, загримировавшись индейцами, забрались на корабли и сбросили ненавистный груз в воду. Белый отец не на шутку разгневался на этот город переодетых индейцев-могоков. Палата общин английского парламента приняла знаменитый закон, по которому Бостонский порт был закрыт и таможня переведена в Салем. Массачусетская хартия была упразднена, и, справедливо предвидя возможность бунтов и вероятную пристрастность колониальных судов, в чьи руки будут попадать мятежники, парламент издал указ: все лица, обвиняемые в совершении актов насилия или оказании вооруженного сопротивления властям, должны быть отправлены для предания суду в Англию или в другую колонию. Такого рода постановления, взбудоражив всю Америку, привели в ярость даже приверженцев старой родины. Когда мистеру Майлзу Уорингтону было пять лет от роду, я мог назначить ему порку, и он, плача, спустил бы штанишки и подчинился; но вообразите себе, что произошло бы, если бы я вздумал задать порку (которой он весьма и весьма заслуживал) капитану Майлзу из полка королевских драгун? Он просто-напросто выхватил бы трость из моей карающей отцовской длани и влепил бы мне такую затрещину, что вся пудра ссыпалась бы с моего парика. Нет уж, упаси бог! Меня бросает в дрожь при одной мысли о возможности такой стычки! Без дальних слов он тут же утвердил бы свою независимость, и если, повторяю, наш английский парламент имел, на мой взгляд, право облагать налогами колонии, то нельзя не признать, что для осуществления этого права он прибегал к мерам самым неделикатным, оскорбительным даже, лишь сильнее разжигающим недовольство, а главное – совершенно не достигающим цели.

Вскоре после моего приезда в Америку лорд Дэнмор, назначенный на пост губернатора Виргинии вместо скончавшегося лорда Боттетура, отнесся ко мне вполне дружелюбно, желая жить в мире со всем местным дворянством. Для него не было секретом, что моя матушка зарекомендовала себя отчаянной роялисткой; в любом обществе она неустанно прославляла короля, и притом так громко и безапелляционно, что и Рандолф и Патрик Генри теряли дар речи. Именно эта прославленная преданность госпожи Эсмонд английскому трону (улыбаясь, сообщил мне его превосходительство) и понудила его оказать покровительство ее старшему сыну.

– Я получил на вас прескверную аттестацию из Англии, – сказал милорд. Маленькая птичка прочирикала мне, что вы исповедуете очень опасные мысли, сэр Джордж. Вы друг мистера Уилкса и олдермена Бекфорда. Я даже не поручусь, что вы не бывали в Медменхемском аббатстве. Вы якшались с актерами, поэтами, со всякого рода сомнительными, необузданными субъектами. Меня предостерегали против вас, сэр, но я нахожу, что вы…

– Не так черен, как меня малюют на портретах, – с улыбкой закончил я его мысль.

– Клянусь честью, – сказал милорд, – мне кажется, я могу признаться сэру Джорджу Уорингтону, что он представляется мне вполне безобидным, мирным джентльменом и что я испытываю подлинную отраду, беседуя с ним после всех этих громогласных политиков, всех этих адвокатов, неуемно кричащих о Греции и Риме, всех этих виргинских помещиков, неустанно заверяющих меня в своем уважении и преданности и потрясающих при этом кулаками… Надеюсь, – с лукавой улыбкой добавил он, – нас никто не может подслушать и сообщить о моем мнении в Англии.

После того как милорд ближе познакомился со мной и перестал верить распространявшимся обо мне дурным толкам, мы день ото дня сходились с ним все больше, а между представительницами прекрасного пола обоих наших семейств завязалась самая тесная дружба, – по крайней мере, между ними и моей женой. Жена Хела, которая наряду с прочими дамами была милостиво принята при этом маленьком провинциальном дворе, не завоевала там большой популярности из-за своих политических взглядов, высказываемых к тому же весьма резким и непререкаемым тоном. Она ядовито критиковала правительственные мероприятия, все без разбору. Вы находите их мягкими? Так это значит только, что вероломное английское правительство готовит новую ловушку и просто выжидает, затаясь, чтобы затем покрепче заковать в цепи несчастную Америку. Они там изволят гневаться? А почему каждый гражданин Америки не поднимется с оружием в руках на защиту своих прав свободного человека и не воздаст по заслугам всем английским правителям, чиновникам и солдатам за то, что они учинили с чаем Ост-индской компании? Моя матушка, со своей стороны, выражала свои взгляды с не меньшей прямотой и решительностью и навязывала советы губернатору с неуемным пылом, который не мог не утомить этого представителя английской короны. Созовите народное ополчение! Пусть пришлют свежее пополнение из Нью-Йорка, из Англии, откуда угодно! Заприте на замок Капитолий (этот последний совет был, кстати сказать, выполнен) и посадите за решетку всех зачинщиков и смутьянов из числа этих злонамеренных депутатов! Так письменно и устно атаковала госпожа Эсмонд губернатора изо дня в день. И если бы не только депутатов, но и их жен подвергли заточению, этот Брут в юбке, думается мне, не стал бы протестовать против такой кары.

Глава LXXXVII, повествующая, о тех, кто последними кричал: «Боже, храни короля!»

По какому капризу судьбы я всегда оказываюсь на стороне меньшинства? Предложите законопроект о передаче Англии римскому Претенденту или турецкому султану с обязательным принятием нами католичества или мусульманства, и можете не сомневаться, что он пройдет, поскольку я, безусловно, буду против. У себя на родине в Виргинии я, как и повсюду, оказался в оппозиции ко всем. Патриоты почитали меня (как и я сам себя) за тори, а тори не замедлили причислить меня к самым опасным республиканцам. Да, поистине распалась связь времен! О, проклятый жребий! Еще года не прожив в Виргинии, я уже мечтал возвратиться в свое английское поместье! Но время было столь смутное, что я не мог покинуть мою матушку, одинокую женщину, когда над страной нависла угроза войны, а значит, и неисчислимых бедствий. Она же никогда не согласилась бы покинуть родину в такую тяжкую годину, да и какой сильный духом человек мог бы на это пойти? За столом у его превосходительства, за его добрым кларетом, который лился рекой, все были в этом единодушны, и над пенистыми кубками прозвучала торжественная клятва: «Statue signum signifer!» [537] Ибо все мы, сторонники короля, готовы были присягнуть ему, и наш губернатор держал речь, как храбрейший из храбрых.

Надо сказать, что из всех виргинцев, которых я знал, госпожа Эсмонд была самой последовательной. Наши помещики стекались в Уильямсберг, и многие из них вознамерились дать бал в честь ее превосходительства супруги губернатора, но тут до нас долетела весть о бостонском таможенном законе. Тотчас же наша возмущенная ассамблея принимает решение протестовать против этого шага английского парламента и объявляет день скорби, поста и торжественных молебствий по всей стране во избавление нас от грозящего бедствия гражданской войны. Тем временем, поскольку приглашение на бал было уже отправлено и леди Дэнмор его приняла, наши джентльмены решили, что бал должен все же состояться в назначенный вечер, а надеть власяницы и посыпать головы пеплом они успеют в какой-нибудь из ближайших дней.

– Бал! – воскликнула госпожа Эсмонд. – Чтобы я поехала на бал, устраиваемый бандой бунтовщиков, сговорившихся через неделю нанести публичное оскорбление его величеству! Да я скорей умру! – И она отправляет устроителям бала послание, в коем ставит их в известность, что, принимая во внимание тяжелое положение страны, она считает для себя неуместным быть на их балу.

Каково же было ее изумление, когда стоило ей после этого появиться на улице в своем портшезе, как десятки ее сограждан, и белых и черных, принялись вопить: «Да здравствует госпожа Эсмонд! Благослови вас бог, ваша милость!» Ее отказ посетить бал они, по-видимому, восприняли как проявление патриотических чувств.

Тогда госпожа Эсмонд во избежание дальнейших ошибок высунулась из портшеза и крикнула во весь голос: «Боже, храни короля!» Сограждане тут же дружно крикнули в ответ: «Боже, храни короля!» Все в то время привыкли кричать: «Боже, храни короля!» В вечер бала мой бедный Гарри, как член ассамблеи и один из устроителей празднества, облачился в свой красный мундир вулфовской гвардии (вскоре он сменил его на мундир другого цвета) и отправился с госпожой Фанни на бал. Леди Уорингтон и ее покорному слуге, как, по сути дела, англичанам и новоприбывшим, госпожа Эсмонд разрешила посетить бал, хотя сама она от этого, разумеется, уклонилась. Я имел честь протанцевать контрданс с хозяйкой Маунт-Вернона и нашел, что моя партнерша чрезвычайно привлекательная, живая и любезная дама; однако не скрою, что похвалы, которые расточала ей моя жена, делясь дома своими впечатлениями от этого вечера, были встречены моей матушкой с угрюмой усмешкой. Не мог разве сэр Джордж Уорингтон пригласить на танец леди Дэнмор, или одну из ее дочерей, или еще кого-нибудь, а не эту миссис Вашингтон! Ну конечно, полковник столь высокого мнения о себе и о своей супруге, что он, без сомнения, считает ее первой дамой на балу! Однако кто же не помнит, что он был всего-навсего землемером, получавшим за свои труды гинею в день! Поистине зазнайство этих провинциальных выскочек не знает границ, а сам этот господин, как видно, совсем загордился после того, как лорд Дэнмор стал к нему благоволить.

Не знаю, действительно ли мистер Вашингтон так спесив, но что моя почтенная матушка недолюбливает его и всех, кто к нему близок, это-то уж я знаю доподлинно.

Если ей пришлось не по вкусу его появление на балу, то ничуть не больше угодил он ей своим поведением три дня спустя. В день, отведенный для скорби и поста, мистер Вашингтон посетил церковь, где отправлял службу наш новый священник мистер Белман, моя же матушка давала в этот день званый обед и пригласила на него кое-кого из чиновников колониального управления, а также и мистера Белмана, но священник приглашение отклонил. Госпожа Эсмонд надменно тряхнула головой и сказала: «Поступайте как знаете». Обед она закатила самый пышный, ее дом сверкал огнями, в то время как весь город был погружен в уныние и мрак; мало того, она попросила мистера Гарди, одного из адъютантов его превосходительства, спеть «Боже, храни короля!». Прохожие на улице слышали это пение, но думали, что в доме идет какая-то церковная служба, при которой положено так петь. Но когда по просьбе хозяйки этот наивный молодой адъютант, только что приехавший из Европы, принялся распевать «Британцы, цельтесь верней!», на улице поднялся дикий крик, и большой камень, пущенный к нам в окно чьей-то мятежной рукой, плюхнулся в мою чашу с пуншем, расплескав ее содержимое вместе с осколками стекла по всей столовой.

Моя неустрашимая матушка смело подошла к окну. И по сей день отчетливо вижу я, как стоит эта маленькая женщина на фоне звездного неба, вызывающе подняв голову, раскинув руки в кружевных манжетах, и сливает свой голос с нашим хором: «Британцы, цельтесь верней, цельтесь верней!» – а толпа за оградой беснуется и ревет:

– Молчать! Позор! Долой!

Ну, нет, она не отступит, не на такую напали!

– Что же вы, швыряйте, швыряйте камни, если посмеете! – говорит храбрая маленькая женщина, и, верно, камни полетели бы снова, если бы не вмешались какие-то господа, вышедшие из трактира Рейли.

– Нельзя оскорблять даму, – произнес голос, который показался мне знакомым.

– Да здравствует полковник! Да здравствует капитан! Благослови вас бог, ваша честь! – послышалось из толпы, и враг был усмирен.

Моя матушка, сославшись на то, что порядок восстановлен, попросила мистера Гарди спеть еще, но тот отвечал с кривой улыбкой, что он, дескать, «не привык петь под такой аккомпанемент», и на этом концерт на сей раз закончился. Тем не менее нельзя не признаться, что какие-то негодяи вернулись к нашему дому ночью, перебили все до единого стекла в окнах, выходящих на улицу, и до полусмерти напугали мою жену. Пожалуй, матушка все же немного хватила через край, распевая «Британцы, цельтесь верней!», надо бы ей удовольствоваться гимном «Боже, храни короля!». Ополчение было поставлено под ружье, отливались пули, заготавливалось военное снаряжение, хитроумные планы, как обойти королевские указы, были разработаны и приводились в исполнение, а «Боже, храни короля!» звучало повсюду, и когда я, пытаясь урезонить наших джентльменов-патриотов, говорил им:

– Зачем замышляете вы отколоться от метрополии? Вы же неизбежно обрушите на свои головы гнев величайшей державы в мире! – то неизменно слышал в ответ:

– Но мы ничего подобного не замышляем. Мы верные подданные короля. Мы гордимся тем, что мы британцы. – И все прочее в таком же духе. Бочки с порохом стояли наготове в погребах, запальные шнуры были подведены, а мистер Фокс по-прежнему был неутомим в своих верноподданнических посланиях королю и парламенту и ничего плохого, видите ли, не замышлял.

Когда я говорил о могуществе Британии, я искренне верил в то, что она его проявит. Разве мог я предположить, что она понадеется победить три миллиона американцев британского происхождения на их собственной земле с помощью нескольких батальонов солдат, полудюжины генералов с Бонд-стрит и двух-трех тысяч немецких наемников? Можно было подумать, что мы стремимся не только укротить непокорные колонии, но еще и как можно сильнее их унизить. Зачем понадобилось нам насылать на них эти орды гессенцев и этих убийц из индейских вигвамов? Не могли мы разве разрешить наш великий спор без tali auxilio [538] и istis defensoribus? [539] Ах, легко теперь, после того как мы потерпели поражение, разглядывать карту великой империи, отторгнутой от нас, и задним числом рассуждать о том, что нам следовало сделать, чтобы ее не потерять. Защитники Лонг-Айленда должны были разбить армию Вашингтона, и он должен был покинуть Вэлли-Фордж только в качестве пленника. После битвы при Кемдене Юг был бы в наших руках, если бы совершенно непонятное вмешательство главнокомандующего в Нью-Йорке не парализовало усилия единственного способного английского генерала и не послало его в этот злосчастный cul-de-sac [540] в Йорктауне, где он вынужден был сложить оружие и сдаться. О, если бы в нашем распоряжении была хотя бы еще неделя, хотя бы еще день, хотя бы еще час дневного света или ночного мрака! Перечитывая теперь описание всех наших американских кампаний, от их плачевного начала до бесславного конца, и имея возможность проследить за передвижениями неприятеля и состоянием его войск в такой же мере, как и за нашими, я отчетливо, как мне кажется, вижу, что перейди мы в наступление, и наш противник, не имея сил нам противостоять, оказался бы полностью в нашей власти и исход всей кампании был бы решен в нашу пользу. Но так было угодно небу (и, как мы сами теперь это видим, – к обоюдному благу), чтобы наша западная республика была отторгнута от нас и храбрым ее воинам, а особливо ее доблестному вождю досталась великая честь не только сразиться и победить прекрасно оснащенную и закаленную в боях армию, но и выстоять против голода, холода, скудости, раскола и измены в собственных рядах! Гибель их, казалось, была неминуема, и только неугасимое пламя патриотизма, горевшее в груди их доблестного неустрашимого вождя, привело их к победе. Какая твердость, какое величие духа, какое упорство под ударами судьбы! Вашингтон в сражении был нисколько не храбрее и не искуснее сотен других воинов, сражавшихся с ним бок о бок или против него (кто не слыхал избитых шуточек по адресу «Фабия», в которых любили изощряться оппозиционно настроенные офицеры?), но Вашингтон – вождь нации, восставшей с оружием в руках; Вашингтон, ведущий борьбу с раздором в собственных рядах, сохраняющий спокойствие перед лицом вероломства, одинаково невозмутимый как в открытой схватке, так и в борьбе с притаившимся за спиной врагом; Вашингтон, умеющий и призвать к порядку, и воодушевить свое голодное и полураздетое воинство; Вашингтон, больно уязвленный неблагодарностью, но подавляющий свой гнев и всегда готовый простить, несгибаемый в поражении, великодушный в победе и как никогда величественный в ту минуту, когда он вложил в ножны свой победоносный меч и отошел от дел ратных, – вот поистине пример, достойный восхищения и почитания, незапятнанная репутация, беспорочная жизнь! Quando invenies parem? [541] В своем более обширном исследовании, посвященном этой войне, давно мною задуманном и частично уже написанном, я, мне кажется, сумел отдать дань величайшему из ее полководцев [542] , и сделал это движимый единственно чувством глубочайшего уважения перед его высокими добродетелями. В дни моей юности я не имел чести пользоваться особой симпатией у молодого мистера Вашингтона, зато мой брат – натура куда более открытая и душа более привязчивая – был его другом всегда, и в те далекие годы, когда они были равны по положению, и в более позднее время, когда генералу Вашингтону, по моему твердому убеждению, не было уже равных на всей земле.

Я уже упоминал о некоторой двойственности моего положения и в какой-то мере, пожалуй, и моего брата, которая поставила нас с ним по разные стороны барьера во время этого поединка, длившегося пять лет и закончившегося тем, что метрополия вынуждена была признать себя побежденной. Гарри следовало бы быть тори, а мне – вигом. В теории я всегда исповедовал более либеральные взгляды, нежели мой брат, который, особенно после своей женитьбы, сделался, по выражению наших индейских набобов, настоящим «раджой», то есть персоной величественной, чопорной и взыскующей почестей. Когда, к примеру, губернатор Дэнмор предложил освободить негров, дабы привлечь их под знамена его величества короля, Хел заявил, что губернатора следует повесить вместе с его (так он выразился) «черной гвардией», завербованной им обманным путем.

– Ежели вы, джентльмены, сражаетесь за свободу, то уж негры и подавно могут за нее сражаться, – сказал я, в ответ на что Генри закричал, потрясая кулаком:

– Чертовы мерзавцы, попадись мне хоть один, уложу на месте вот этой рукой!

И наша матушка поддержала его, заявив, что эти разговоры насчет негритянского мятежа – самые чудовищные и отцеубийственные слова, какие когда-либо слышала наша несчастная родина. Она, по крайности, была более последовательна, чем брат Хел. Она требовала одинакового повиновения властям как от черных, так и от белых, в то время как Хел признавал право на свободу только для людей с белой кожей.

Оба они, и госпожа Эсмонд и Гарри, в подтверждение своих слов опирались на пример мистера Гамбо. Получив от меня вольную в награду за его удивительную преданность и привязанность ко мне в трудные времена, Гамбо по возвращении в Виргинию не стал желанным гостем на своем старом месте, в людской моей матушки. Он был теперь свободный гражданин, в то время как другие негры оставались рабами, и это сделало его как бы средоточием всех мятежных настроений. Он напускал на себя важность и принимал покровительственный вид, хвастался своими друзьями, оставшимися в Европе («дома», как он это называл), и своими подвигами там и первое время, подобно мартышке, повидавшей свет, собирал вокруг себя толпу восхищенных слушателей. Слуга же Хела Сейди, по собственному желанию возвратившийся в Америку, оставался рабом. Это породило зависть и неприязнь, а затем и баталии, в коих оба показывали благородное искусство кулачного боя и бодания, освоенное ими в Мэрибон-Гарденс и в Хокли-ин-де-холл. И не один только Сейди завидовал Гамбо: почти все наши слуги возненавидели синьора Гамбо за его зазнайство, и с грустью должен признаться, что даже наша верная Молли, его жена, стала проявлять недовольство и ревность. Негры не могли простить ей, что она позволила себе так унизиться, что вышла замуж за одного из их среды. Потеряв всякое к ней уважение, они перестали ее слушаться, и она начала то и дело прибегать к хозяйке с бесконечными жалобами на черных слуг, что они-де ленивы, лживы и не чисты на руку, а в конечном счете воспылала ревностью к некой Дине, или Диане, которая, от души надеюсь, была так же непорочна и чиста, как ее тезка, посещавшая в лунную ночь Эндимиона. Ну, а в вопросах нравственности госпожа Эсмонд была сущий дракон в юбке. Обвиненный был в ее глазах уже виновен. И она обрушилась на мистера Гамбо с упреками, на что он отвечал с большой запальчивостью. Забыв, что она имеет дело со свободным джентльменом, матушка приказала выпороть Гамбо, и тут на ее милость накинулась Молли, – вся ее ярость, вызванная неверностью мужа, мгновенно испарилась при мысли об унижении, которому его грозят подвергнуть, и в нашем каслвудском доме начался форменный бунт. Я тоже заступился за моего слугу, и между мной и матушкой вспыхнула ссора. Хел и Фанни, наоборот, стали на ее сторону, и в этом отношении наша размолвка принесла даже кое-какую пользу, так как привела к некоторому сближению между матушкой и ее младшими детьми. Это недоразумение довольно быстро уладилось, но одновременно стало ясно, что знамя мятежа должно быть удалено из нашего дома, и было решено, что мистер Гамбо с супругой возвратятся в Европу.

Мы с Тео, видит бог, были бы рады отправиться вместе с ними, ибо наш мальчик хворал и чах, схватив лихорадку в этой болотистой стране, но Тео в это время уже снова ждала ребенка (нашего сына Генри), и, кроме того, она знала, что я обещал остаться в Виргинии. В конце концов мы сошлись на том, что надо отправить в Англию обоих наших детей, но когда я предложил Тео поехать вместе с ними, она заявила, что место жены – возле ее мужа, а о детях сумеют позаботиться ее отец и Этти, и ни единой слезинки не скатилось в моем присутствии из ее глаз, пока она готовила наших малюток в дорогу. Помнишь ли ты эти дни, о моя дорогая, и ту тягостную тишину, что царила за рабочим столом, на котором были навалены груды распашонок, приготовленных для путешествия? И как мы заглядывали украдкой в детскую, где спали дети, еще не разлученные с нами? И страшные часы расставания, когда лодка с нашими детьми и слугами направлялась к стоявшему на рейде кораблю, а ты глядела с берега ей вслед? Сам принц Уэльский, отправляясь в путешествие, едва ли мог быть лучше экипирован, нежели наши крошки. И где же, позвольте вас спросить, сэр, те томпьеновские часы, которые подарила вам бабушка? И как удалось вам остаться в живых, вопреки необъятному количеству коробок с пирожным, которыми она загрузила вашу каюту?

Корабль увез от нас наших детишек, а из Англии доставил к нам его преподобие мистера Хэгана и леди Марию. Эта дама почла за лучшее смиренно позабыть о своем звании и в колонии нашей (которой уже недолго суждено было оставаться колонией) стала зваться просто миссис Хэган. В Вестморлендском округе освободился приход, и милорд Дэнмор, весьма в то время ко мне благоволивший, отдал этот приход нашему родственнику, вовремя прибывшему в Виргинию, чтобы окрестить нашего новорожденного и прочесть несколько проповедей на тему о грозящих нам бедствиях. Госпожа Эсмонд нашла, что проповеди были превосходны, а леди Мария завоевала, как мне кажется, сердце нашей матушки тем, что решительно отказывалась проходить в дверь первой и всегда пропускала госпожу Эсмонд вперед.

– Я не спорю, мой отец, а ваш брат, был графом, – говорила Мария, – но вы, ваша милость, – дочь маркиза, и я никогда не позволю себе настолько забыться, чтобы пройти впереди вас!

Госпожа Эсмонд была так очарована своей племянницей, что даже разрешила Хэгану прочитать несколько монологов из пьес (и из моего скромного сочинения среди прочих) и вынуждена была признать, что трагедия «Покахонтас», прочитанная нашим священником с необычайной выразительностью и жаром, не лишена известных достоинств.

В те дни, когда священник с супругой гостили у нас в Каслвуде или Ричмонде, Хел и его жена лишь изредка наведывались к нам. Фанни была крайне невежлива и даже груба с леди Марией, то и дело как-то странно хихикала и неустанно напоминала ей о ее возрасте, чрезвычайно удивляя этим нашу матушку, которая не раз спрашивала у нас, не было ли какой размолвки между ее невесткой и племянницей и по какой причине?! Я в этих случаях отмалчивался, но часто бывал сильно растроган кротостью, с какой старшая из дам выдерживала наскоки младшей. Фанни особенно любила терзать леди Марию в присутствии ее супруга (ведь этот бедняга, так же как госпожа Эсмонд, пребывал в счастливом неведении относительно прошлого своей жены), а та стоически сносила эти муки. Я пытался иногда урезонивать Фанни и даже спрашивал ее, уж не из племени ли она краснокожих, если ей доставляет удовольствие так мучить свою жертву.

– А разве мало мучили меня? – в свою очередь, спросила эта молодая особа, всем своим видом давая понять, что она твердо намерена отплатить за все нанесенные ей обиды.

– Это неправда, – сказал я. – Вы выросли в нашем вигваме и, насколько я помню, не видели здесь ничего, кроме добра!

– Добра! – вскричала она. – Да ни с одним рабом не обращались хуже, чем со мной! Непреднамеренные удары часто бывают самые болезненные. И ненавидят нас не те, кому мы нанесли обиды.

Мне вспомнилась малютка Фанни моих детских лет – тихая, кроткая, всегда с улыбкой на устах, всегда готовая броситься исполнять наши поручения, – и мне стало жаль моего бедного брата, отогревшего это коварное создание на своей груди.

Глава LXXXVIII. Янки Дудл Удалец

Во времена нашего владычества над американскими колониями мы наряду с прочим использовали их еще и как пристанище для наших грешников. Помимо приговоренных к наказанию преступников и ссыльных, мы высаживали на берега заокеанских колоний всякого рода бездельников и младших сыновей, вынужденных покинуть Англию вследствие разгульного образа жизни, безнадежности положения и домогательств бейлифов. И подобно тому, как мистер Кук во время своих путешествий преподносил жителям открытых им островов подарки в виде привезенных из Англии животных (наряду с другими образчиками европейской цивилизации), мы усердно отправляли в наши колонии образчики наших «паршивых овец», предоставляя им существовать там по своему разумению на подножном корму и плодить драгоценное потомство. Я и сам в этом деле был не без греха, ибо постарался подыскать мистеру Хэгану, мужу моей родственницы, приход в Америке. Вина моя была в том, что, не сумев пристроить его к делу в Англии, мы только рады были сплавить его в Виргинию и предоставить в его распоряжение кафедру проповедника. Правда, он зарекомендовал себя там человеком мужественным и честным, он добросовестно исполнял свой долг, не посрамив себя ни перед своей паствой, ни перед своим королем, и в этом смысле полностью оправдал оказанное ему мною покровительство.

Тео напоминала мне об этом всякий раз, когда я признавался ей, что в этом вопросе совесть моя не вполне чиста, и, как обычно, старалась убедить меня, что и в этом случае, как и во всех прочих, мои поступки были продиктованы побуждениями самой высокой нравственности и чести. Однако поселил ли бы я Хэгана у себя в поместье, вверил бы я ему и его супруге заботы о нашем приходе? Боюсь, что нет. Я никогда не сомневался в том, что моя кузина искренне покаялась в своих заблуждениях, но втайне, кажется, был все же рад, когда она отправилась спасать душу в нашу колониальную глушь. И, говоря так, я признаюсь в своей гордыне и в своей неправоте. В те дни, когда я особенно нуждался в сочувствии, добрая Мария дважды протянула мне руку дружбы и помощи. И она мужественно несла бремя своих невзгод и с необычайной преданностью и самопожертвованием облегчала невзгоды других. И тем не менее я и кое-кто из близких мне (но не Тео) позволяли себе смотреть на нее сверху вниз. О, стыд и позор, стыд и позор нам, гордецам!

Бедная леди Мария была не единственным членом нашей семьи, которого постарались убрать с глаз долой в глушь американских провинций. Досточтимый Уильям Эсмонд, эсквайр, мошенничал, крал и делал долги у себя на родине до тех пор, пока уже не мог больше ни мошенничать, ни красть, ни делать долги, и тогда его благородный брат вместе со своим августейшим покровителем преисполнился самым пылким желанием никогда его больше не видеть, и для него отыскалось местечко в Нью-Йорке. Когда же в Америке началась смута, слухи о его подвигах дошли и до нас. Куда бы ни занесла судьба этого господина, обман и всяческие жульнические проделки были его avant couriers [543] . Милорд Дэнмор сообщил мне, что мистер Уилл публично заявил следующее: Каслвуд находится в нашем владении лишь до тех пор, пока на то есть воля его брата; его отец из уважения, дескать, к госпоже Эсмонд, сводной сестре его сиятельства, отдал ей это поместье в пожизненное владение, и он, Уильям, ведет переговоры со своим братом, нынешним лордом Каслвудом, о том, чтобы откупить у него поместье! Дарственная на имение хранилась под замком у нас в Каслвуде, в свое время она была по всей форме зарегистрирована в Уильямсберге, так что нам беспокоиться было не о чем. Однако для нас важны были намерения этого господина, и мы с Хелом решили при первой же встрече с мистером Уильямом потребовать у него объяснений. Едва ли нужно описывать чувства госпожи Эсмонд при этом известии и повторять все слова, в коих они излились.

– Как! Мой отец, маркиз Эсмонд, был, значит, обманщик, а я мошенница, так по-вашему? – вскричала она. – И после моей смерти он завладеет имуществом моего сына, так он грозит? – И наша матушка уже собралась было писать не только лорду Каслвуду в Англию, но и самому его величеству королю в Сент-Джеймский дворец, и мне с немалым трудом удалось этому помешать, заверив ее, что мистер Уилл, как всем известно, непревзойденный враль, и было бы странно ждать, что ради нас он вдруг изменит своим привычкам и начнет говорить правду. А затем до нас стали долетать слухи о том, что в Нью-Йорке мистер Уилл слывет одним из самых горластых верноподданных короля и из капитанов уже произведен в майоры добровольческого отряда, рассылающего воззвания ко всем благонамеренным лицам в других колониях и заявляющего о своей готовности сложить голову за старую родину.

Можно ли жить в доме, если в нем не осталось ни одного целого стекла в окнах? Госпожа Эсмонд распорядилась закрыть ставнями окна этого злополучного жилища, арендованного нами в Уильямсберге, и наше семейство возвратилось в Ричмонд – в свою очередь, покинутый всеми членами ассамблеи (к тому времени распущенной). Капитан Хел и его супруга еще раньше поспешили вернуться на свою плантацию, а я, порядком недовольный оборотом событий, делил свое время между нашим домом и домом губернатора, который, по его словам, жаждал моего общества и моих советов. Политические разногласия становились все глубже, но до разрыва личных отношений еще не доходило. Даже после роспуска нашей ассамблеи (члены которой перенесли свои заседания в один из трактиров, где, как мне кажется, и состоялось то знаменитое собрание, на котором впервые зародилась идея созыва Конгресса всех колоний) все, кто находился в решительной оппозиции к существующему правительству, по-прежнему оставались добрыми друзьями губернатора, широко пользовались его гостеприимством и сопровождали его в увеселительных прогулках.

После закрытия сессии члены ассамблеи разъехались по домам и провели каждый у себя собрания, и так как ассамблеи почти во всех остальных провинциях также были внезапно распущены, повсеместно было решено созвать объединенный Конгресс. Местом Конгресса избрали Филадельфию, как самый крупный и значительный город нашего континента, и там начались знаменитые конференции, ставшие воинственной прелюдией войны. Мы все еще кричали: «Боже, храни короля!» – мы все еще посылали наши смиренные петиции монарху, но вот однажды я отправился навестить моего брата Гарри в его Фаннистаун (это его новое имение было расположено неподалеку от нашего, но на другом берегу Раппаханнока, ближе к реке Маттапони) и не застал его дома. Узнав от одного из конюхов, что хозяин еще утром уехал верхом по делам в сторону трактира Уиллиса, я, без всякой задней мысли, отправился в том же направлении и неподалеку от трактира, выехав из леса на опушку, увидел капитана Хела верхом на лошади и с ним еще три-четыре десятка его соотечественников, вооруженных самым разнообразным оружием: пиками, косами, охотничьими ружьями и мушкетами. Вместе с несколькими молодыми парнями, исполнявшими роль его помощников-офицеров, капитан проводил с ними военные учения. При виде меня Хел изменился в лице.

– На караул! – скомандовал он, и его воинство в меру своего уменья выполнило приказ. – Капитан Кейд, разрешите представить вам моего брата сэра Джорджа Уорингтона.

– Мы рады приветствовать этого джентльмена, поскольку он ваш родственник, полковник, – говорит эта личность, именуемая капитаном, и протягивает мне руку.

– И… истинный друг Виргинии, – говорит Хел, заливаясь краской.

– Это верно, джентльмены, да хранит вас бог, – говорю я, на что весь полк отвечает дружным «ура» в честь полковника и его брата. Закончив муштру, офицеры вместе с новобранцами предлагают отправиться в трактир Уиллиса, дабы немного подкрепиться, но полковник Хел говорит, что сегодня он не может разделить с ними компанию, и мы вдвоем поворачиваем наших коней в сторону дома.

– Что ж, Хел, шила в мешке не утаишь, – говорю я. Он устремляет на меня твердый взгляд.

– В мешке найдутся шила и пострашнее, – говорит он. – Все шло к этому, Джордж. Слушай, только ничего не говори матушке.

– Боже милостивый! – говорю я. – Неужто ты и твои друзья воображаете, что с этими парнями, которых я сейчас здесь видел, вы можете дать бой самой великой нации в мире и лучшей армии на земле?

– Да, конечно, нас разделают под орех, – говорит он, – это уж как пить дать. Но ты понимаешь, Джордж, – продолжает он и улыбается своей славной, открытой улыбкой, – мы молоды, и такая взбучка пойдет нам только на пользу. Как ты считаешь, Долли, старуха, верно я говорю? – И он шутливо стегнул хлыстом старую, видавшую виды собаку, бежавшую радом с его лошадью.

Я не стал урезонивать его, доказывая, что права наша, британская сторона, – слишком много безуспешных попыток было уже мною сделано. Он неизменно отводил все мои доводы, говоря:

«Все это прекрасно, братец, но ты ведь рассуждаешь как англичанин, ты связал свою судьбу с этой страной, а я – со своей», – и на эти его слова у меня не было ответа, и нам оставалось только разрешить наш спор в битве, где сила должна была доказать правоту. Чью правоту доказали нам битвы прошлого столетия? Короля или парламента? Правы были те, кто одержал верх и, победив, проявил гуманность, какой мы не могли бы ждать от роялистов, одержи они победу. А что было бы, если бы мы, тори, одержали победу в Америке? О, сколь ужасен, сколь кровав был бы наш триумф! Сколько виселиц, сколько эшафотов, какие благородные головы слетели бы с плеч! Не странно ли исповедовать подобные чувства? Да, это так, признаюсь: оставаясь на стороне приверженцев короля, я желал победы вигов. Но, с другой стороны, и мой брат Хел, доблестно отличившийся в сражениях вместе со своим полком, ни разу не обмолвился неуважительным словом о своем противнике.

– Офицеры английской армии, – говорил он всегда, – истинные джентльмены. По крайней мере, такими я их знал, и мне не доводилось слышать, чтобы они сильно изменились с тех пор. Могут, конечно, и в армии нашего противника попадаться отдельные негодяи и головорезы, но осмелюсь сказать, что и в рядах колонистов найдутся такие. Наше дело побеждать солдат его величества, а не осыпать их бранью – это любой прохвост сумеет.

Вот почему в континентальной армии за Гарри укрепилась кличка «Рыцарь Баярд», которую дал ему мистер Ли и которая мало кому из его молодцов-кавалеристов была понятна. Он ведь и в самом деле был рыцарем без страха и упрека.

А на вопрос:

– Да что эти парни, которых ты обучаешь, могут против британских солдат? – у Хела всегда был готов ответ:

– Они могут их побить, вот что они могут, мистер Джордж!

– Помилуй бог! – восклицал я. – Неужто ты с одной ротой вулфовских солдат побоялся бы атаковать пятьсот таких молодчиков, как эти твои?

– С моими ребятами из Шестьдесят седьмого полка я бы пошел на кого угодно. Конечно, не спорю, сейчас я немножко больше смыслю в военном деле, чем они, а все ж таки поставь меня на открытой лужайке, где ты нас нашел, и вооружи хоть до зубов, а с полдюжины моих ребят с ружьями расположи вокруг меня в лесу, и кто кого, спрашивается, одолеет, а? Уж тебе ли этого не понимать, адъютант мистера Брэддока!

Спорить с ним, когда он вобьет себе что-нибудь в голову, было бесполезно.

– Тебе известен мой образ мыслей, Хел, – сказал я, – и, раз уж я застал тебя врасплох за твоим занятием, то обязан доложить милорду обо всем, что видел.

– Правильно, ступай доложи. Ты видел, как обучается военному делу наше народное ополчение. И можешь увидеть это снова в любой колонии отсюда до реки Святого Лаврентия и до Джорджии. А мне, как старому солдату, они присвоили чин полковника. Что ж тут странного? Поехали, братец, пришпорь-ка свою лошадку, обед, верно, уже готов, а то миссис Фанни терпеть не может, когда опаздывают к столу.

И мы поскакали к его дому, который, как все дома наших виргинских джентльменов, готов был оказать гостеприимство не только друзьям и соседям, но и любому заезжему человеку.

– Послушайте, миссис Фанни, а ведь я открыл, чем развлекается на досуге мой братец, – сказал я.

– Думаю, что у полковника теперь не будет недостатка в такого рода развлечениях, – отвечала она, надменно тряхнув головой.

Моя жена подумала, что речь идет об охоте, и я не стал ее разубеждать, хотя и слова Гарри, и то, что я видел своими глазами, естественно, вселили в меня большую тревогу.

Глава LXXXIX. Полковник без полка

Покинув дом брата и отправив мою жену с малышом в Ричмонд к нашей матушке, я почел своим долгом поехать к губернатору, проживавшему тогда в своем загородном доме под Уильямсбергом, и потолковать с ним об этих открытых приготовлениях к войне, которые, насколько я понимал, происходили не только в нашей провинции, но и во всех колониях. На Конгресс в Филадельфии Виргиния послала своих делегатов, чьи имена впоследствии стали известны всему миру и сделались достоянием истории. В Массачусетсе народ и королевские солдаты уже с нескрываемой враждебностью поглядывали друг на друга. Мы пытались утешать себя тем, что в Мэриленде и Пенсильвании преобладали более мирные настроения, а в Каролине и Джорджии мать-метрополия могла рассчитывать на своих испытанных приверженцев и на большинство населения, и, уж конечно, никто не сомневался в том, что наша родная Виргиния никогда не изменит своей извечной преданности трону. Мы не держали большого войска в нашей провинции, но наше дворянство гордилось своими предками кавалерами, и вокруг губернатора роем вились шумные и самонадеянные роялисты, готовые в любую минуту обнажить шпагу и рассеять мятежный сброд. Понятно, что от них мне приходилось слышать немало резких слов про моего бедного Гарри. Все сходились на том (и, вероятно, не без оснований), что те крайние антибританские взгляды, которые он последнее время высказывал, внушены ему его супругой. Немало говорилось также и о том, что он ослеплен своей преданностью некоему господину из Маунт-Вернона и разделяет все его взгляды, а тот день ото дня все дальше и все безоглядней идет по дороге непокорства. «Вот вам ваш друг! – говорили приближенные к губернатору люди. И этот человек пользовался вашим особым доверием, вашим расположением и гостеприимством!» Спору нет, во многом они были правы, хотя то, что наши яростные роялисты называли изменой, в действительности доказывало совсем иное: мистер Вашингтон и многие его сторонники отнюдь не жаждали нарушить свою верность трону и упорно старались использовать любую возможность разрешить спор мирным путем, прежде чем решились пойти страшной дорогой открытого мятежа и отпадения от метрополии.

Пусть предатели вооружаются, пусть негодяи обнажают отцеубийственный меч! Кто-кто, а уж мы-то останемся верны королю. Непобедимая Англия покажет свою мощь, и неблагодарные заблудшие провинции понесут заслуженную кару и будут приведены к повиновению! И под ликующие клики мы пили за здоровье его величества на наших банкетах! Мы готовы были сложить за него головы. Пусть кто-нибудь из царствующего дома прибудет к нам и правит своими старинными владениями! Неразумное поведение моего брата будет прощено – я и моя высокочтимая матушка «скупили его грехи своей преданностью. А может быть, еще не поздно склонить его на нашу сторону, предложив ему высокую командную должность? Не возьмусь ли я переговорить с ним, – ведь, как известно, я всегда имел на него большое влияние? И мы на наших уильямсбергских совещаниях то исполнялись надеждой, радовались и ликовали, то впадали в ярость против бунтовщиков, то нами овладевали сомнения и уныние и мы начинали с тревогой ждать помощи от метрополии.

Я согласился взять на себя переговоры с братом и написал ему письмо без особой, признаюсь, надежды на успех: я повторил все мои прежние доводы, но постарался вложить в них больше убедительности. Наша матушка тоже попыталась использовать свой авторитет, но от ее вмешательства я, откровенно говоря, не ждал проку. Она, по своему обычаю, принялась донимать Гарри текстами Священного писания, подтверждавшими, как она считала, ее собственные взгляды, и грозила ему карами небесными. Она напоминала Гарри, какое наказание уготовано тем, кто не повинуется властям предержащим. Ставила ему в пример его старшего брата и, боюсь, намекнула на то, что Гарри находится под башмаком у жены, а уж хуже этого ничего нельзя было придумать. Матушка не показала мне своего письма, – возможно, она догадывалась, что некоторые слишком энергичные выражения, которые ей угодно было употребить, придутся мне не по вкусу, – однако она дала мне прочесть ответное письмо Гарри, из чего я смог заключить, каков был смысл и тон ее послания. И если госпожа Эсмонд призвала на помощь себе Священное писание, то и мистер Хел, к моему изумлению, не поскупился в своем ответе на библейские тексты, и все его письмо было составлено в таком изящном, сдержанном и даже элегантном стиле, что, по моему разумению, это превосходило эпистолярные возможности не только его самого, но и его супруги. И в самом деле, как мне удалось выяснить, на сей раз Гарри прибег к услугам мистера Белмана, нового ричмондского священника, решительно ставшего ва сторону вигов и даже выступавшего и с проповедями, и в печати против мистера Хэгана, который, как я уже говорил, примкнул к нашему лагерю, и боюсь, что в этом диспуте победу одержал мистер Белман.

Я преуспел в своих увещеваниях не больше, чем матушка. На мои письма Хел даже не ответил. А друзья губернатора продолжали на меня нажимать, и тогда я, не долго думая, написал ему, что в конце недели приеду проведать его в Фаннистаун. Однако, прибыв туда, я нашел там только мою невестку, которая оказала мне вполне радушный прием, но сообщила, что Хел уехал куда-то в сторону Синих гор поглядеть каких-то лошадей и будет в отсутствии… Она, право, не знает, как долго он будет в отсутствии!

Тогда я понял, что надеяться больше не на что.

– Моя дорогая, – сказал я, – насколько я могу судить, все указывает на то, что запальный шнур уже подведен, остается только поднести спичку, а этого не придется долго ждать. Гарри уходит от нас. Бог весть, к какому концу он придет.

– Правому делу споспешествует бог, сэр Джордж, – отвечала она.

– Аминь! Говорю это от всей души. Вы с Гарри рассуждаете, как американцы, я – как англичанин. Передайте ему от меня: все мы под богом ходим, и если что-нибудь случится с нашей матушкой, я откажусь от своих прав на все наше поместье здесь, в Виргинии, в его пользу. Мне и моей семье вполне достаточно того, что мы имеем в Англии.

– Вы это серьезно, Джордж? – воскликнула госпожа Фанни, и глаза ее заблестели. – Ну что ж, в конце концов это вполне правильно и справедливо, поспешила она добавить. – Почему из-за того только, что вы старше его на какой-то час, все должно достаться одному вам? Все – и дворец, и земли в Англии… И именье здесь… и титул… и дети… а моему бедному Гарри ничего? Но все равно, это очень великодушно с вашей стороны… это благородный, красивый поступок, и я не ожидала такого от вас, – вы, я вижу, пошли не в вашу маменьку, сэр Джордж, вот уж нет. Передайте мой привет сестрице Тео! – И на прощание она подставила мне для поцелуя щеку. Ну, мог ли я надеяться обратить брата в свою веру, если им верховодила такая женщина, как Фанни?

Потерпев неудачу в своем начинании, я вернулся к губернатору и согласился с ним, что настала пора ставить народ под ружье и готовиться встретить удар, которого нам теперь уже не придется долго ждать. И сам губернатор, и все приближенные к нему должностные лица находились в состоянии крайнего возбуждения и волнения; с излишней свирепостью, на мой взгляд, они изливали потоки брани на нечестивых вигов и, не жалея глотки, прославляли добрую старую Англию и ныне и присно; они с нетерпением ждали того дня, когда получат наконец возможность сразиться с проклятыми вигами и стереть их в порошок. Его превосходительство изъявил мне свою благодарность на заседании совета, и я покинул его резиденцию, пообещав приложить все силы и старания к тому, чтобы поставить под ружье всех, кто способен встать на защиту трона. Так зародился отряд, который впоследствии стал известен под названием Вестморлендских Защитников и которым я, будучи произведен в чин полковника, был призван командовать на поле боя. Предполагалось, что отряд будет создан без промедления, лишь только страну оповестят о том, что командиром волонтеров назначается человек такого знатного происхождения, как я. Соответствующее объявление было помещено в правительственной «Газете», и с набором офицеров дело сразу пошло на лад, но вот солдаты, с сожалением должен признать, прибывали к нам куда как медленно, а исчезали куда как быстро. Тем не менее наш друг Хэган поспешил предложить нам свои услуги в качестве капеллана, а госпожа Эсмонд сшила для нас знамя и совершила поездку по округе, вербуя добровольцев. Однако наиболее ревностным вербовщиком оказался мой добрый старый наставник мистер Демпстер, который в молодости сражался на стороне якобитов в Шотландии; теперь он предпринял поездку в Южную и Северную Каролину к детям своих бывших товарищей по оружию, носивших когда-то белые кокарды принца Чарльза, а затем высланных за океан; они-то, как никто другой, и доказали свою стойкую преданность трону в предстоящих схватках.

Отправившись добывать лошадей, Хел добрался не только до границ нашей колонии – Синих гор, – но совершил оттуда большое путешествие в Аннаполис и в Балтимор, а из Балтимора, само собой понятно, – я в Филадельфию, где тогда заседал второй генеральный Конгресс с участием наших виргинских депутатов, избранных в прошлом году. Тем временем произошли события, описанные во всех исторических альманахах: состоялось сражение при Лексингтоне, и прозвучали первые выстрелы тех битв, которым суждено было принести нашей родине независимость.

Не переставая заявлять о преданности королю, мы в то же время не скрывали своей решимости стать свободными или умереть, и не менее двадцати тысяч верноподданных повстанцев с ружьями и пушками, позаимствованными из правительственных складов, собрались в Бостоне и его окрестностях. Здесь мистер Арнольд начал свою столь блистательно затем закончившуюся карьеру смелым захватом и разграблением двух фортов, сопротивление которых ему удалось сломить. На выручку к мистеру Гейджу, положение которого в Бостоне было далеко не завидным, были посланы три генерала с Бонд-стрит во главе крупных подкреплений. Армии противников вошли наконец в соприкосновение, и английские генералы начали свою миссию покорения и замирения колоний с прославленного военного промаха при Бридс-Хилл. Здесь они заняли оборону, не чувствуя себя пока что достаточно сильными для дальнейших ошеломительных побед над мятежниками. Итак, обе армии стояли, поглядывая друг на друга, в то время как Конгресс в Филадельфии не спеша решал вопрос, кто возглавит армию объединившихся колоний.

Всем известно, на кого пал счастливый выбор нации. Одним из виргинских полков, шедших на соединение с главнокомандующим, командовал Генри Эсмонд-Уорингтон, эсквайр, бывший капитан армии его величества, а бок о бок с ним скакала его супруга, впоследствии прославившаяся своей храбростью. Я был рад, что миссис Фанни покинула Виргинию: останься она здесь после отъезда мужа, и наша матушка наверняка отправилась бы к ней, чтобы дать бой по всем правилам, и я благодарил небо за то, что хотя бы эта страшная междоусобица не омрачила историю нашей семьи.

Большинство наших фермеров и поселян устремилось в ряды вновь созданной Северной армии, и населению очень пришлось по душе, что главное командование было отдано в руки виргинского джентльмена. С гневом и яростью внимали провинции сообщениям о кровопролитии при Лексингтоне. Все проклинали бесстыдство и жестокость британских захватчиков. И хотя захватчики лишь исполняли свой долг, а их встретили с оружием в руках, не позволяя взять то, что принадлежало им по праву, тем не менее люди, как оно всегда бывает, в запальчивости не давали себе труда задуматься над своими словами. Колонисты приняли сторону мятежников и со всей отвагой и пылом готовы были помериться силами с властолюбивой и наглой метрополией. Все жители Американского континента как бы воочию увидели развевающееся на вершине Бридс-Хилла знамя Победы, Славы и Свободы.

Значит, наши фермеры и землепашцы могут противостоять грозному войску завоевателей! Наши врачи, адвокаты и прочие мирные граждане могут командовать войсками не хуже прославленных британских офицеров! Общеизвестно, что британцы способны покорить весь мир, – но вот теперь перед нами их дети, и они готовы сразиться с британцами и победить! Право, не возьмусь судить, какая из сторон заслужила пальму первенства как по части храбрости, так и по части бахвальства. Мы взяли себе в обычай высмеивать легкомыслие и пустую похвальбу наших соседей-французов. Но кто может потягаться с британцами по части самодовольства и несокрушимой веры в свое великодушие, отвагу и величие, если не отпрыски тех же британцев по ту сторону Атлантического океана?

Большинство местного населения принимало в этом столкновении сил сторону повстанцев, и, правду сказать, сэр Джордж Уорингтон видел, что ряды его Вестморлендских Защитников уже с самого начала пополнявшиеся весьма туго, начали плачевно быстро редеть, и не только вследствие того, что к ним долетела весть о сражении на Севере, но и вследствие поведения губернатора, которое до глубины души возмутило всех – и в первую очередь его сторонников и твердых приверженцев английского трона. Когда губернатор водрузил королевский штандарт и призвал всех верноподданных английской короны сплотиться вокруг ней, действия его получили одобрение на многочисленных собраниях и были встречены рукоплесканиями за тысячами бокалов вина. У меня отличная память, и я могу назвать многих из числа нынешних процветающих чиновников в правительстве Соединенных Штатов Америки, которые в те дни, с трудом подавляя икоту, молили, чтобы им дали возможность умереть под британским флагом, и выкрикивали проклятия изменникам, примкнувшим к войскам мятежников. Но не будем ворошить прошлое.

Однако история не забудет того, что его превосходительство губернатор, пэр Шотландии и наместник короля в Старом Доминионе, столь громогласно призывавший всех под королевские знамена, был первым, кто их покинул и сбежал со своего поста на корабль, подальше от опасности. После этого он появлялся на берегу лишь по ночам, как пират, дабы предавать селенья огню и мечу, в то время как мы, дворяне, сохранявшие верность королю, оставались там, исполняя свой долг, и подвергались еще большей опасности из-за слабости и бездушия того, кто призван был стать нашим вождем. Было начало июня; наши луга и сады пышно цвели и наливались соками под летним солнцем. Всего неделю назад я был в Уильямсберге, мы обменивались любезностями с его превосходительством и обсуждали план дальнейших действий, которые должны были привести к полному разгрому противника. Vincere aut mori [544] – было нашим прощальным приветствием, когда мы сердечно пожимали друг другу руки. Наше маленькое семейство, собравшись в Ричмонде, обсуждало, как повелось, последние события на Севере и разногласия, возникшие между его превосходительством и вновь созванной им ассамблеей, когда в гостиную ворвался бледный как полотно Хэган и вопросил:

– Слышали, что сообщают о губернаторе?

– Может быть, он снова распустил ассамблею и заковал этого мерзавца Патрика Генри в кандалы? – высказала предположение госпожа Эсмонд.

– Ничего похожего! Его превосходительство вместе с супругой и всем семейством тайно покинул ночью свой дворец. Он находится сейчас на борту военного корабля, стоящего на рейде у Йорка, и уже отправил оттуда ассамблее депешу, в которой предлагает продолжать заседания и сообщает, что покинул свою резиденцию, опасаясь народного гнева.

Какова же будет теперь участь овец, от которых сбежал пастух? Что может быть трогательнее и трагичней тех молений, кои члены Собрания возносили губернатору, гарантируя ему полную безопасность, если он, снизойдя к их мольбам, вернется на берег, хотя бы лишь для того, чтобы появиться в Собрании, провести необходимые законопроекты и завершить текущие дела. Нет и нет. Правительственная резиденция переносится теперь на военный корабль, и его превосходительство желает, чтобы члены Собрания посетили его там. Ну, тут уж губернатор хватил через край, явно превысив свои полномочия королевского наместника. Итак, поскольку наш губернатор покинул нас, Собрание волей-неволей стало править без него. И лишь кучка разного сброда поднялась следом за отступником вице-королем на борт его судна. Высаживаясь на берег под покровом темноты, он вместе со своими черными сподвижниками (к беглому правителю присоединились беглые негры, удравшие с плантаций) совершал то тут, то там внезапные набеги и так жег и грабил, что посрамил самых необузданных из наших противников. Он не только привлекал на свою сторону беглых негров, но даже послал гонца к индейцам, предлагая им встать под его знамена. Он высаживался на берег и предавал все огню и мечу, если же народ оказывал ему сопротивление, как было в Норфолке и Хемптоне, он отступал, чтобы снова укрыться на своем корабле.

После столь постыдного бегства нашего вождя даже госпожа Эсмонд потеряла былую уверенность и уже не надеялась на скорое подавление мятежа. Раздать неграм оружие – это, по ее мнению, было самым подлым ударом в спину. Поместья многих верноподданных дворян его величества были разграблены, их достояние расхищено. Несколько самых негодных из наших рабов бежали из Ричмонда и Каслвуда и завербовались во флот доблестного губернатора. Кое-кто из них был убит, а кое-кто повешен нашими противниками за мародерство и грабеж, в которых они отличались, состоя в рядах славной армии его превосходительства. А госпожа Эсмонд – изменила ли она делу Чести и Верности короне, когда ее имуществу был беззаконно нанесен ущерб, а самый высокопоставленный слуга короля оказался ничтожеством? Нет, моя дражайшая матушка никогда еще не держалась с таким горделивым достоинством и не заявляла так громко о своей неколебимой преданности королю, как после постыдного дезертирства губернатора. И хотя многие из окружавших госпожу Эсмонд людей не разделяли ее воззрений, они внимали ей не без сочувствия. Ее чудачества были широко известны в нашей провинции. И среди людей молодых находилось немало охотников ее подзадорить и забавы ради послушать рассказы о жизни ее отца-маркиза, и о былом блеске нашей семьи, и так далее, но наряду с этими чудачествами у всех на памяти были и добрые ее дела, и широкая благотворительность, и многие из тех, кого она называла бунтовщиками, испытывали невольное уважение к этой надменной маленькой роялистке.

Что же касается командира Вестморлендских Защитников, то, хотя отряд этот после позорного бегства губернатора полностью распался, однако мистеру Уорингтону и его семье удалось избежать большой опасности, возникшей в результате некой стычки между ним и лордом Дэнмором. После того как его превосходительство сжег склады в Хемптоне и разбросал прокламации, призывавшие негров встать под его знамена, я, поднявшись на борт корабля, позволил себе без стеснения выразить милорду свое возмущение подобными его действиями; я заклинал губернатора возвратиться в Уильямсберг, где сотни, а можно надеяться, и тысячи приверженцев короля готовы будут защищать его до последней капли крови, и в этих своих призывах так мало стеснялся в выражениях и, должно быть, так ясно дал понять, сколь презренным кажется мне поведение его превосходительства, что милорд пришел в страшную ярость, обозвал меня чертовым бунтовщиком под стать всем прочим и приказал подвергнуть меня аресту на борту корабля. Однако, будучи офицером милиции (ибо, как только у нас возникли беспорядки, я тут же облачился в красный мундир в знак своей принадлежности к королевской армии), я потребовал немедленного предания меня военно-полевому суду и, обратившись к двум офицерам, присутствовавшим при этой перепалке, просил их запомнить, что именно между нами произошло. Джентльмены эти, по-видимому, полностью разделяли мои взгляды на поведение своего начальника, и мой визит на корабль закончился тем, что я сошел с него без конвоя. Рассказ об этом происшествии, приукрашенный кое-какими подробностями, быстро распространился среди дворян-вигов. Говорили, что я мужественно выложил губернатору все напрямик ни один виг не мог бы высказаться в более либеральном духе. И когда в Ричмонде вспыхнули мятежи и многие из остававшихся там роялистов вынуждены были, спасая свою жизнь, искать прибежища на борту кораблей, дом моей матушки ни разу не подвергся нападению и никого из членов ее семьи и пальцем не тронули. В те дни разлад еще не достиг апогея, еще можно было надеяться на примирение.

– Эх, если бы все тори были похожи на вас! – сказал мне один весьма достойный виг. – Мы тогда легко нашли бы общий язык.

Но все это, разумеется, говорилось до знаменитого 4 июля и Декларации, которая сделала всякое примирение невозможным. Впоследствии, когда вражда между партиями обострилась, моему поведению приписывались уже куда менее благородные мотивы: меня называли хитрой лисой и говорили, что я избрал позицию либерального тори с единственной целью – сохранить мое поместье, как бы ни обернулось дело. Должен признаться, что подобное мнение о моей скромной особе укрепилось и в весьма высоких сферах в Англии, и нередко те или иные мои действия во время этих злосчастных событий старались объяснить чрезмерной моей заботой о собственном благе.

Только два-три человека на всей земле (ибо я не открыл даже нашей матушке, что решил уступить брату все права на американское наследство) знают, как мало руководствовался я в своих действиях своекорыстными соображениями. Но разубеждать кого бы то ни было на этот счет я не видел нужды. Чего стоит наша жизнь, если мы должны идти, так сказать, a la piste [545] каждой возводимой на нас клеветы и стараться ее опровергнуть? К тому же я и по сей день не знаю, чем, в сущности, объяснить то, что нашу матушку, самую отъявленную роялистку, ни разу за все годы не потревожили в ее каслвудском поместье, если не считать того, что к ней иногда ставили на постой отряд или роту континентальных войск? Повторяю, я не могу ничего сказать с уверенностью, хотя кое-какие предположения, и довольно, мне кажется, близкие к истине, у меня на этот счет есть. После военных действий под Бостоном Фанни, оставив своего полковника, возвратилась в Фаннистаун. Мой скромный Хел не пожелал до окончания войны принять более высокий чин, считая, что принесет больше пользы, если будет командовать полком, а не дивизией. Миссис Фанни, как я уже сказал, возвратилась домой, и можно было только удивляться тому, как бесследно испарилась вся ее враждебность к госпоже Эсмонд и какую заботу стала она проявлять и к хозяйке, и к имению. Жена Хела состояла в большой дружбе с губернатором и с некоторыми весьма влиятельными членами нового Собрания, а госпожа Эсмонд была безвредна, и во имя заслуг сына, доблестно сражавшегося за родину, можно было взглянуть сквозь пальцы на ее заблуждения… Не знаю в точности, как все это происходило, но только на протяжении нескольких лет наша матушка жила в полной безопасности, не испытывая никаких неудобств, если не считать крупных правительственных поставок, от которых, разумеется, невозможно было уклониться, и лишь с появлением у нас в усадьбе красных мундиров постучалась в ее ворота беда.

Глава ХС, о которой мы и сражаемся, … и спасаемся бегством

Какой прок от полковника без полка? Губернатор и военный совет, еще недавно рассыпавшиеся в благодарностях, возлагая на меня командование, были теперь далеко, отсиживались на кораблях, время от времени совершая грабежи и поджоги в прибрежных селениях. Чернокожие союзники лорда Дэнмора отпугнули от него его белых соплеменников, однако, как нам стало известно, милорд не довольствовался тем, что призвал под ружье негров, но отрядил еще посланца к индейцам Юга, кои должны были явиться к нам в несметном количестве и томагавками научить нас послушанию. «И это наши союзники!» – заметил я матушке, обмениваясь с ней мрачными взглядами и с устрашающей отчетливостью вспоминая того дикаря, чье лицо склонялось надо мной и чей нож уже был занесен над моим горлом, когда Флорак уложил его на поле, где погиб Брэддок. Мы, насколько это было в наших возможностях, подготовили Каслвуд к обороне; по правде сказать, мы опасались не столько мятежников, сколько краснокожих и черных. Мне лишь однажды довелось стать свидетелем того, как матушке изменило мужество, – это произошло, когда она рассказывала нам подробности гибели отца, павшего в схватке с индейцами сорок с лишним лет тому назад. И теперь, когда ей почудились за окном какие-то тени, она рухнула на колени с криком: «Господи, пощади! Индейцы! Индейцы!» – и мы долго не могли ее успокоить.

Чернокожие союзники милорда скрылись на его кораблях, а может, подались туда, где они могли рассчитывать на жалованье или поживу; что же до размалеванных молодцов с Юга, то они так и не появились, хотя, признаюсь, я не раз, поглядывая на седую голову матушки, на каштановые волосы жены и золотистые кудряшки нашего малыша, с ужасом спрашивал себя, не станут ли и они жертвами этой зверской войны? И ведь это мы пускали в ход такие средства, мы прибегали к помощи таких союзников! Не беру на себя смелости толковать волю провидения, указуя на кого-либо обличающим перстом (хотя на это есть много охотников), но все-таки скажу: наша готовность использовать в этой войне индейцев и немецких наемников повлекла за собой заслуженное возмездие. Стоило войскам провинций атаковать наемников на поле боя, как те немедля отступали, и эти победы над ними сильно поднимали дух континентальной армии; а наряду с этим убийство одной женщины (мисс Мак-Кри) кучкой пьяных индейцев причинило делу короля больший вред, чем поражение в битве или истребление целых полков.

Как только госпожа Эсмонд оправилась от своего страха перед индейцами, ее обычное самообладание вернулось к ней, и она стала очень серьезно и не без оснований беспокоиться о том, какой опасности я подвергаю и себя и других, оставаясь в Виргинии.

– Что могут они сделать мне, бедной старухе? – говорила она. – Если один из моих сыновей – полковник без полка, то зато под командой другого в лагере мистера Вашингтона добрых две сотни солдат. Если придут роялисты, они не тронут меня из уважения к тебе, а заявятся мятежники, так меня выручит имя Гарри. Я не могу допустить, сэр, чтобы ваша хрупкая жена и это прелестное дитя оставались здесь и тем навлекали на всех нас еще большую опасность. Надо переправить их в Бостон или в Нью-Йорк! Не желаю ничего и слышать о какой-то моей защите! Кому взбредет в голову тронуть жалкую, безвредную старуху? Если придут мятежники, я спрячусь за юбку миссис Фанни, и вообще, когда вас не будет в этом доме, я почувствую себя в большей безопасности.

Вероятно, она говорила так отчасти потому, что это и в самом деле было разумно, но главным ее желанием было избавить меня и мою семью от грозившей нам опасности. Что ж до нее самой, то, невзирая ни на что, она была полна решимости остаться там, где был похоронен ее отец и где сама она появилась на свет. Ее жизнь теперь была, если можно так выразиться, уже обращена в прошлое. Она встретила новое поколение, благословила его и простилась с ним. Она принадлежала минувшему, былым дням и воспоминаниям.

Пока мы судили и рядили по поводу осады Бостона, пришло известие, что англичане оставили этот злополучный город, так и не отважившись атаковать лагерь мистера Вашингтона под Кембриджем (хотя, лишенные пороха, его войска многие месяцы были полностью в нашей власти); они дождались того, что ему подвезли боеприпасы, и он захватил и укрепил Дорчестерские высоты, господствующие над городом, после чего всей британской армии и английскому населению не оставалось ничего иного, как покинуть город. Победа королевских войск при Банкерс-Хилл столь же не вызывает сомнений, как и то, что при Бленгейме они разбили французов; однако потом на протяжении всей войны британские военачальники, видимо, побаивались атаковать укрепленные позиции континентальной армии; иначе чем объяснить, что с июля по март они не решались нанести удар почти беззащитному неприятелю? Чем объяснить колебания на Лонг-Айленде, где континентальная армия была у нас в руках? Или поразительную робость Хоу при Вэлли-Фордж, где остатков истощенного, изнуренного болезнями и вконец обносившегося войска явно не хватало, чтобы удержать позиции перед лицом многочисленной, победоносной и прекрасно оснащенной армии?

Любопытно было наблюдать, как менялся тон приверженцев той и другой стороны в зависимости от взлета или спада ее надежд и опасений. Когда до нас дошли вести о сдаче Бостона, чуть ли не все виги в округе сочли необходимым наведаться к матушке и, засвидетельствовав свое почтение, посоветовать ей поскорее смириться. Да и она уже не столь открыто, как раньше, высказывала преданность королю и не столь яростно размахивала у всех на глазах своим знаменем, хотя и оставалась ему верна. Каждое утро и каждый вечер бедняга Хэган молился в кругу наших домочадцев за здравие королевской семьи, а по воскресеньям любой из соседей мог побывать на богослужении, где матушка весьма ревностно отправляла обязанности причетника и где во всеуслышание читалась молитва за парламент под эгидой нашего благочестивого и всемилостивейшего монарха. Милейший Хэган был капелланом без прихода, точно так же, как я был полковником без полка. Еще долго после того, как наш губернатор дал тягу, Хэган продолжал неустрашимо молиться в Уильямсберге за короля Георга. Но как-то в воскресенье, прибыв к церкви для отправления своего пасторского долга, он обнаружил перед ее дверью капрала, который уведомил его, что Комитет безопасности назначил на его место другого священнослужителя, а ему посоветовал укротить свой язык. Хэган потребовал от капрала «препроводить его к своим вождям» (наш честный друг всегда обожал громкие слова и трагические позы) и в сопровождении целой толпы белых и цветных бездельников, увязавшихся за ним, прошествовал к Капитолию. Здесь у него состоялась встреча с мистером Генри и новыми чиновниками штата или как он выразился, «с разбойниками в их собственном логове». Разумеется, он намеревался произнести перед этими джентльменами героическую речь (ибо был из тех, кто не прочь стать мучеником, если его будут поджаривать coram populo [546] и предавать пыткам на глазах у толпы). Однако мистер Генри твердо решил не давать ему такой возможности. Когда, протомившись в приемной три или четыре часа в обществе негров, почтенный священнослужитель с непреклонным видом вошел в кабинет нового верховного судьи и начал заранее заготовленную речь фразой:

– Сэр, по какому праву меня, священнослужителя… – тот прервал его на полуслове:

– Мистер Хэган, я слишком занят, чтобы выслушивать речи. Что до короля Георга, то теперь в этой стране у него не больше власти, чем у царя Новуходоносора. Запомните это и потрудитесь обуздать свой язык. Держитесь-ка лучше короля Джона или короля Макбета, и ежели надумаете рассылать билеты на свой бенефис, все Законодательное собрание в полном составе явится вас послушать. Вам, генерал, не доводилось ли в бытность вашу в Лондоне лицезреть господина Хэгана на театральных подмостках? – С этими словами Генри повернулся к помощнику главнокомандующего Вашингтона генералу Ли, который прибыл в Виргинию по государственным делам, а Хэган, пунцовый и едва не плачущий от стыда, был выдворен из комнаты. После этого мы сочли, что Хэгану лучше ограничить свои богослужения только нашим поместьем, и увезли туда добрейшего священника от его строптивой городской паствы.

Выдвижение виргинцев на самые высокие гражданские и военные посты в новом правительстве подкупало многих из наших влиятельных сторонников и льстило их тщеславию. Не будь этого и не поведи себя наши правители столь возмутительно, многие остались бы верпы короне и сумели бы не без успеха противостоять надвигавшемуся мятежу. И хотя нам, верноподданным, заткнули рот и надели на нас намордник, хотя Капитолий находился в руках вигов, хотя мы набирали верных короне рекрутов чаще всего лишь в призрачные, поистине фальстафовские полки, – все, кто остался верен королю, по-прежнему сносились друг с другом и в колонии, и за ее пределами. И пусть мы не восставали, пусть мы даже убегали, пусть некоторые из наших напуганных единомышленников, представ для допроса перед судами и комитетами, выдавали себя за республиканцев и сулили погибель королю и знати, мы все же неплохо понимали друг друга и, в зависимости от того, как складывались обстоятельства и насколько суровым было поведение властей, то скрывали цвет нашего знамени, то открыто размахивали им, то показывали его исподтишка, а то и вовсе отрекались от своих убеждений и кричали: «Долой короля Георга!»

Наши негры доставляли из дома в дом всевозможные послания и условные знаки. Те, кто не мог позволить себе действовать в открытую, тайно плели бесконечные интриги и составляли заговоры. Когда сражение окончено, стоявшие в стороне присоединяются к победителям и кричат о победе не менее громко, чем патриоты. А сбежавшие в расчет не принимаются. Кто станет утверждать, что люди, подписавшие и пылко превозносившие Декларацию независимости, не составляли меньшинства нации и что победило не это меньшинство? Нам было известно, что часть разбитой массачусетской армии готовилась предпринять важную экспедицию в южном направлении, на успех которой возлагались величайшие надежды, и, горя желанием как можно скорее перейти к действиям, я при первой же возможности связался с бывшим губернатором Северной Каролины Мартином, к которому намеревался присоединиться в обществе трех или четырех виргинских джентльменов, числившихся офицерами того благородного полка, которому недоставало только рядовых. Мы не делали особого секрета из нашего отъезда из Каслвуда: дела Конгресса шли тогда не настолько хорошо, чтобы новые власти могли позволить себе какие-то особые ограничения или произвол по отношению к людям сомнительного образа мыслей. Двери дворянских поместий были по-прежнему открыты для гостей, и, по южным традициям, мы могли целыми месяцами (Проживать в домах у друзей. Взяв ребенка и необходимое число слуг, мы с женой распрощались с госпожой Эсмонд и отправились с визитом на одну из соседних плантаций. Оттуда мы перекочевали к другим друзьям, от них – к третьим, и так до тех пор, пока не добрались до Уилмингтона в Северной Каролине, где должны были примкнуть к освободителям, спешившим нам навстречу.

Накануне нашего прибытия Каролинские роялисты довольно энергично выступили в открытую. Однако их стычки с вигами окончились неудачей. Незадачливым потомкам шотландских горцев столь же не везло в их нынешней борьбе на стороне короля Георга, как в ту пору, когда они обнажили оружие против него у себя на родине. Только в конце мая мы добрались до Уилмингтона, где к тому времени уже стояла эскадра адмирала Паркера, на борту которой находился генерал Клинтон с пятью английскими полками, ставившими себе целью захват Чарльстона.

Сразу же по прибытии я представился генералу, который, увидав, что весь мой полк состоит из леди Уорингтон, грудного младенца да трех чернокожих слуг, встретил меня поначалу довольно холодно. Однако капитан Хорнер, командир фрегата «Сфинкс», служивший ранее на Ямайке, где, подобно многим другим, он пользовался гостеприимством милейшего губернатора, прослышав, что моя жена – дочь генерала Ламберта, радушно взял ее к себе на борт и предоставил в наше пользование лучшую каюту, теперь и мы, подобно Лорду Дэнмору, стали беглецами: едва развернув свой флаг, мы тут же засунули его в карман и потихоньку улизнули через черный ход. Из Уилмингтона мы быстро добрались до Чарльстона; за время этого плавания и продолжительной стоянки на реке, предшествовавших нападению на город, я несколько ближе сошелся с Клинтоном, а впоследствии наше знакомство переросло в более тесную дружбу. Эскадра прибыла на место в день рождения короля, который мы и сочли подходящей датой для начала нашего предприятия.

Однако мы пустились в путь лишь несколько дней спустя, и я умышленно обхожу здесь молчанием сцену расставания моей Андромахи со своим Гектором, отплывавшим с эскадрой. Прежде всего, Гектор находится в добром здравии (хотя и немного страдает от подагры), и негодный Пирр не сделал его вдову своей военной добычей, а к тому же разве подобные сцены горя, страха и расставания не повторяются ежечасно в дни войны и смуты? Помню, как мы перебирались с кораблей в лодки, вижу склоненное над поручнями милое лицо жены и улыбку ребенка у нее на руках. Но все это минуло и быльем поросло! Не испытывая тяги к поэзии, вы, капитан Майлз, вероятно, не помните те стихи из «Гомера» мистера Попа, где описывается сцена прощания с отцом-героем; но маменька частенько читывала их вам, когда вы были ребенком, и до сих пор хранит где-то в одной из своих платяных коробок латный нагрудник, который был на мне в тот день.

Мой второй опыт боевых действий оказался не удачнее первого. Мы были разбиты наголову, и в тот же вечер вернулись на корабли. Все тот же отчаянный вояка Ли, с которым Клинтону довелось иметь дело в Бостоне, противостоял ему теперь в Чарльстоне. Ли и отважный гарнизон форта оказали нам самое решительное и весьма успешное сопротивление. Форт на Салливан-Айленд был крепким орешком, и разгрызть его оказалось нам не по зубам. Огонь всех наших фрегатов был слишком слаб, чтобы расколоть его скорлупу. Когда же офицеры под командой сэра Генри, который, как всегда, был первым в деле, двинулись на приступ вброд, поток оказался непреодолимым. Прежде чем вернуться к жене, я подвергся риску утонуть, умереть от простуды и быть застреленным; к тому же наш фрегат сел на мель, и противник в полное свое удовольствие громил его из пушек до тех пор, пока, наконец, нам не удалось сняться с мели.

Небольшое происшествие, приключившееся в самый разгар этой неудачной экспедиции, послужило поводом для той дружбы, которая в дальнейшем возникла между мной и сэром Гарри Клинтоном и на протяжении всех кампаний, в которых я участвовал, связывала меня с этим замечательным офицером. Можно по-разному оценивать его способности военачальника, но я убежден, что человеческие достоинства этого генерала, которого я уважаю и всем сердцем люблю, совершенно бесспорны. Благородство его поведения и мужество не подлежат сомнению, и он не раз это доказывал – будь то при последней атаке на Бридс-Хилл, когда, идя во главе своих солдат, он взял приступом позиции континентальных войск, или теперь, при форте Салливан, или же год спустя, при форте Вашингтон, где, командуя штурмующей колонной, он со знаменем в руках пробился на высоту и ворвался в форт. Клинтон всегда и везде был в гуще боя, и трудно было сыскать на королевской службе более достойного воина.

Мы уже высаживались из лодок в воду с намерением пробиться к форту через проход, проложенный для нас корабельными орудиями, когда соседнюю с нами лодку поразило столь метко пущенное ядро, что оно одним махом вывело из строя три четверти команды вместе с рулевым-офицером и сбило флаг за его спиной. Видя, как несчастные солдаты посыпались в воду, словно кегли, сбитые одним ударом, я не мог удержаться от восклицания:

– Браво! Отличный прицел!

Тут генерал, обернувшись ко мне, угрюмо заметил:

– Сдается мне, сударь, что поведение неприятеля радует вас.

– Меня радует, сэр, – отозвался я, – что эти мои соотечественники дерутся, как приличествует нашей нации.

Мы продвигались к форту, награждаемые подобными же знаками внимания из мушкетов и пушек, продвигались до тех пор, пока не убедились, что вода доходит нам уже до груди и поднимается с каждым шагом все выше, после чего нам не оставалось ничего другого, как вернуться к лодкам и убраться подобру-поздорову. После этой вылазки сэр Генри навестил леди Уорингтон на «Сфинксе», был с ней весьма любезен и крепко подшучивал над автором этих скромных записок, коего он именовал не иначе как бунтовщиком в душе. Молю бога, чтобы моим детям не довелось стать свидетелями или участниками великих революций вроде той, что бушует ныне в стране наших несчастных соседей-французов. За редкими, крайне редкими исключениями к актерам этих великих трагедий лучше не приглядываться слишком пристально, ибо вожди на поверку оказываются не чем иным, как горластыми шарлатанами, герои – жалкими марионетками, а героини никак не могут похвастаться целомудрием. Награда далеко не всегда достается достойному, однако наша революция, как это ни удивительно, принесла ее как раз тому, кто больше всех ее заслуживал. А имена его врагов – помнит ли кто-нибудь их сейчас? И самые великие, самые удивительные его победы – отнюдь не те, которые он одержал в редких схватках с неприятелем, где успехи его были незначительны, а его победы над Конгрессом, над голодом и болезнями, над робкими друзьями и коварными врагами в его собственном стане, коих укрощал его могучий дух. Когда борьба закончилась и наши беспомощные предводители, возглавлявшие ее, принялись выгораживать каждый себя и поносить друг друга на виду у всей нации, – каких только взаимных обвинений не пришлось нам услышать каких только причин для проволочек не выдвигалось, каких только жалких оправданий не измышлялось в объяснение того, что такая-то эскадра с опозданием прибыла к месту назначения, что такой-то полк неверно понял приказ, а вон те ядра не подходили к вон тем пушкам, и так без конца! Но вот перед нами генерал, который бивал нас порой без единого выстрела, без пороха, без денег, и уж он-то никогда не помышлял об уловках, его-то никогда не покидало мужество. Во дни сомнений и тревог, опасностей и долгих бурь войны одна только неукротимая душа американского военачальника не дрогнула ни на миг.

Разумеется, неудача нашей чарльстонской экспедиции была раздута до небес, неприятель объявил ее своей грандиозной победой, научившись (скорее всего, от своих же предков) бить в барабаны по поводу захвата в плен какого-нибудь патруля, точно речь шла о победе в крупном сражении. Мистер Ли, этот победитель победителей, ринулся в Нью-Йорк, вовсю трубя о своей победе, и никто не принес ему более горячих поздравлений, чем главнокомандующий американской армии. В те дни они обращались друг к другу не иначе как «мой дорогой Ли» и «дорогой генерал», и меня всегда трогало то простодушное доверие и почитание, коим пользовались у главнокомандующего в начальный период революции те из его офицеров, что ранее служили в королевской армии. Так некогда мексиканцы взирали на дотоле не виданных ими вооруженных испанских всадников! И уж можете не сомневаться, что этот полоумный горластый хвастун Ли (как и еще один континентальный генерал, чье имя и дела приобрели в дальнейшем печальную известность) не преминул воспользоваться скромностью главнокомандующего: он не скупился на советы, хвастал и насмехался, отказывался повиноваться приказам, изо дня в день чиня все новые препятствия (как будто недоставало старых) на пути мистера Вашингтона, который лишь благодаря своему поразительному упорству не дал сбить себя с толку.

Во время нашего похода в Южную Каролину настал знаменательный день Четвертого июля, и Англия навеки распрощалась со своими тринадцатью колониями. Отличился и мой родной штат Виргиния, объявив, что все люди равно свободны, что вся власть принадлежит народу и только он один наделен неотъемлемым правом по собственному разумению менять, пересматривать или отменять форму правления и что идея наследственной верховной власти противоестественна и абсурдна! Наш генерал передал мне этот документ, только что полученный из Уильямсберга, в тот момент, когда, огибая берега Виргинии, мы плыли к северу, и под общий смех и шутливые возгласы указал мне, что с 4 июля и впредь я обязан исповедовать это кредо. А что поделаешь? Я виргинец, и мои крестные отцы провозгласили от моего имени и поклялись, что все люди свободны, включая, разумеется, и соплеменников бедняги Гамбо, что идея монархии абсурдна и я вправе по собственному разумению изменять форму правления. Я подумал об оставшейся дома госпоже Эсмонд, – как-то она отнесется к этим догматам, когда они будут представлены ей на подпись. А как встретит их Хэган? В своей проповеди, где вся логика была на его стороне, он не оставил от них камня на камне, однако правительство США это почему-то нисколько не поколебало. Когда же он дошел до того места, где говорилось, что все люди свободны, и сделал вывод, что посему, надо полагать, Гамбо, Сейди и Натан обладают несомненным правом попасть в Конгресс, матушка остановила его: «Полно, полно, дорогой мистер Хэган! К чему повторять подобный вздор! Оставим эти злобные басни на долю мятежников!»

В середине августа мы подошли к Нью-Йорку, куда Хоу привел свою армию, отступившую к Галифаксу после бесславного изгнания из Бостона. В Нью-Йорке находился американский главнокомандующий, крупное сражение было неминуемо, и я ожидал его с чувством сомнения и беспокойства, ибо знал, что полк моего дорогого брата входит в состав войска, которое нам предстояло атаковать и, само собой разумеется, разбить наголову. Для этого сражения на небольшой остров была стянута почти вся американская армия, и каждый офицер как на той, так и на другой стороне понимал, что она неминуемо будет разбита и не имеет ни малейших шансов на спасение. Два фрегата, выделенных из доброй сотни кораблей, были размещены с таким расчетом, чтобы держать под прицелом укрепленный лагерь противника и путь его возможного отхода к Нью-Йорку через Ист-Ривер; они разнесли бы в щепы любую лодку, попытайся главнокомандующий бежать на ней, и принудили бы его сложить оружие на берегу. Вашингтон принял сражение. Его наскоро набранные рекруты были наголову разбиты, несколько генералов, лучшие войска и артиллерия захвачены в плен, а те, что уцелели после разгрома, забились в лагерь, но туда за ними по пятам ворвались преследователи. Однако победители были отозваны, а противник зажат в углу острова, откуда у него не было возможности спастись. «Они у нас в руках, и завтра мы их возьмем», – заявил милейший генерал Хоу. Для наблюдения за американскими войсками не было выделено ни одного корабля, за передвижением в их лагере не следил ни один караул. И за одну ночь целая армия переправилась у нас под носом на материк, не потеряв при этом ни одного солдата. И все же генерал Хоу остался после этого на посту и довершил в Филадельфии свои доблестные деяния, начатые им на Лонг-Айленде и у Бридс-Хилл! Правда, в ту ночь к нам перебежал один из наших единомышленников, чтобы сообщить о начавшейся переправе, но он наткнулся на пикет, состоявший из немецких солдат, те его не понимали, а их командир либо бражничал, либо завалился спать. Наутро же, когда лазутчика привели к офицеру, понимавшему американский диалект, континентальная армия в полном составе уже переправилась через Ист-Ривер, и господство над тринадцатью колониями выскользнуло у нас из рук.

Моя оценка поведения нашего командующего отнюдь не была, чем-то исключительным в армии, хотя офицеры, непосредственно подчиненные мистеру Хоу, предпочитали помалкивать. Мне, вероятно, просто не везет. Иначе почему же мои неосторожные слова становились достоянием гласности быстрее, чем слова моих товарищей! Я был крайне взбешен тем, к чему свелась наша блистательная победа, но ведь и многие в армии были так же взбешены, почему же именно обо мне было доложено Хоу как о наиболее опасном из недовольных? В личной беседе Хоу был крайне любезен, галантен и добродушен.

– Итак, сэр Джордж, – заметил он мне, – вы ставите мне в вину как командиру то обстоятельство, что после сражения на Лонг-Айленде лег туман и ваши континентальные друзья проскользнули у меня между пальцев? А ведь мы захватили и перебили их немало. Так нет! Право же, на вас, господа офицеры-любители, ничем не угодишь. – И он пожал плечами, повернулся и заговорил с кем-то другим. Что же, пусть я и в самом деле не более чем любитель в воинском деле, а он любезнейший из всех людей, но скажи ему король Георг: «Ты никогда впредь не будешь моим офицером», – этот любезный и обходительный Кассио получил бы по заслугам.

Вскоре я узнал, каким образом командующему стало известно о моих настроениях. Мой любезный кузен мистер Уильям Эсмонд, который, разумеется, не преминул удрать из Нью-Йорка и со своего поста, как только королевские власти оставили город и туда вошел Вашингтон, вернулся обратно с нашими войсками и флотом. Его принадлежность к знатному роду и обширные знакомства в городе помогли ему втереться в доверие к новичкам в армии – к молодым денди, повесам и фатам, которых он принялся приобщать к игорным столам, кабакам и заведениям еще более сомнительной репутации, куда сей достойный джентльмен продолжал захаживать и в Новом Свете, как некогда делал в Старом. Coelum non animum [547] . Да, Уилл сменил место, но, переместив свою бренную плоть, не сменил заключенную в ней подлую душонку.

Будучи немало наслышан о тех небылицах, которые он распространял про нашу семью, я был полон решимости, не избегая встреч с ним, но и не ища их намеренно, при случае все же притянуть его к ответу.

Однажды, когда я сидел с приятелем в кофейне, мой родственник заявился туда в компании двух молодых армейских франтов, которых он и для удовольствия, и не без выгоды для себя приобщал ко всякого рода распутству. В одном из его молодых собутыльников я узнал адъютанта генерала Клинтона, с которым мы находились рядом и при Чарльстоне, у острова Салливан, и в Бруклине, где наш генерал столь успешно возглавлял правое крыло английской армии. Они заняли столик за перегородкой, поначалу не заметив нас, однако я слышал, как мой шумливый родственник трижды или четырежды упоминал мое имя и закончил свою пьяную речь, стукнув кулаком по столу и выкрикнув:

– Клянусь, я еще расправлюсь с ним и с этим проклятым мятежником, его братцем!

– Ба, мистер Эсмонд! – окликнул я его, подходя, но не снимая шляпы (при виде меня он слегка побледнел). – Мне давно хотелось повидаться с вами и выяснить одну безделицу, насчет которой мы с вами не сошлись во мнениях.

– Что вы имеете в виду, сэр? – осведомился он, сопровождая свои слова градом ругательств.

– Вы позволили себе усомниться в моей храбрости, утверждая, что я будто бы уклонился от поединка с вами в те дни, когда мы оба были еще молоды. Теперь наше родство и возраст должны удерживать нас от смертоубийственных безумств (при этих словах мистер Уилл вскочил с места, бросил на меня свирепый взгляд и приободрился). Однако предупреждаю: на меня можете клеветать сколько угодно, но если я услышу от вас еще хоть одно слово хулы про моего брата полковника Уорингтона, офицера континентальной армии, вы мне за это ответите.

– Вы слышали, джентльмены? Вон оно, значит, как! Прошу вас запомнить, что сказал сэр Джордж Уорингтон! – вскричал Уилл.

– Вам угодно было утверждать, – продолжал я, чувствуя, что меня все больше охватывает гнев и я уже не в силах сдержаться, – что наши владения в этой стране якобы не наши, но по праву должны принадлежать вашей семье!

– Наши они и есть! Наши, черт побери! Я сколько раз слышал, как брат Каслвуд говорил об этом! – выкрикнул Уилл.

– В таком случае, сударь, – гневно продолжал я, – в словах лорда Каслвуда не больше правды, чем в ваших. В Виргинии у нас хранятся все необходимые документы, Они заверены в тамошних судах, и если я еще раз услышу от вас столь наглую ложь, вам придется держать передо мной ответ там, где никакое вмешательство констебля вам уже не поможет.

– Просто в толк не возьму, – прерывающимся голосом воскликнул Уилл, почему я не изрублю на двадцать тысяч кусков эту проклятую трусливую рожу, что торчит у меня перед глазами! Это ведь его обыграл братец Каслвуд. Нет, его брата… Да поди разбери, кто вы такой, черт побери: бунтовщик или его брат? Обе ваши мерзкие рожи одинаково мне противны! Если вы (ик!) за короля, так докажите, что вы за короля и выпейте за его здоровье! – И он опустился на стул, давясь икотой и бессмысленным смехом, перемежавшимися бесчисленными проклятьями и божбой, и громко требуя, чтобы я выпил за здоровье короля.

Пытаться вразумить человека, находящегося в таком состоянии, и (настаивать, чтобы он дал объяснения своим поступкам и извинился, было бы бессмысленно, Я предоставил мистеру Уиллу добираться до дому под присмотром его молодых приятелей, которых немало подивило, что хмель столь внезапно и столь беспощадно сразил бывалого кутилу, а сам поспешил домой, к жене, которую нашел в радостном волнении, – она получила коротенькое письмецо Хела, доставленное с оказией: Хел ни словом не обмолвился о состоянии дел в континентальных войсках, в рядах которых он сражался, но зато на добрых двух страницах на все лады превозносил поведение своего брата на поле боя, приводившее его в восторг, как все, что бы я ни говорил и ни делал.

На следующий день, памятуя о речах, которыми мы с дражайшим родственником обменялись накануне, – я ожидал от него вестей и был готов к тому, что Уилл потребует от меня сатисфакции, а посему, как толйзд рано утром у нас появился мистер Лейси, присутствовавший при вчерашней стычке, я тут же попросил леди Уорингтон оставить нас одних, однако посетитель воскликнул, смеясь:

– Нет, нет, ради бога, останьтесь! – и продолжал так: – Я виделся с неким джентльменом, который приносит вам свои извинения, если он вчера хоть словом вас обидел.

– Какие извинения? Что произошло? – с беспокойством спросила жена.

Я рассказал, что вчера вечером в кофейне мне встретился не в меру расшумевшийся Уилл Эсмонд, который не преминул тут же поссориться со мной, как он постоянно ссорится со всеми.

– Он, видимо, часто бывает несдержан на язык, а потом наутро всякий раз просит прощенья, ссылаясь на опьянение. Если, конечно, накануне его не вразумят тростью, – заметил капитан Лейси.

Моя супруга пожурила нас: охота, мол, вам, джентльменам, шататься по кофейням, где всегда рискуешь столкнуться с каким-нибудь нахальным и буйным Уиллом Эсмондом.

В пору нашего пребывания в Нью-Йорке возник план поджога города, выдвинутый и отчасти приведенный в исполнение некими ретивыми патриотами. На протяжении войны появлялось немало таких планов, обрекавших огню каждый из крупных городов страны. Надеюсь, в интересах мира и согласия не будет забыто, что исходили эти планы не от правительства короля-тирана, – их авторами всякий раз оказывались джентльмены из числа колонистов, утверждавшие, что красивейшие города Америки лучше спалить, чем оставить под позорным игом брауншвейгского деспота. Надо думать, что умники, вознамерившиеся предать огню Бостон, не имели там никакой собственности, а нью-йоркские поджигатели скорее всего происходили из других мест – из Филадельфии, к примеру, или еще откуда-нибудь. Как бы там ни было, англичане пощадили вас, джентльмены, и я надеюсь, вы воздадите нам должное за это проявление умеренности.

Из-за раны, полученной на Лонг-Айленде, которая упорно не желала заживать и открывалась снова и снова, я не мог участвовать в сражении при Уайт-Плейнз. Пока тянулось это нудное недомогание, я был окружен заботами нежнейшей из сиделок, с нетерпением ожидавшей того дня, когда я сброшу с плеч военный мундир и вернусь в наше тихое английское поместье, где Этти и генерал пестовали наших детей.

Правду сказать, я, кажется, и поныне еще не простил себе тех тревог и мук, которые причинил жене, разлучив ее с детьми и удерживая вдали от дома, потому что мне, видите ли, припала охота еще немного повоевать. Предпринятое нами затем большое путешествие по Европе оказалось весьма интересным. В Риме мы осмотрели собор Святого Петра и видели его настоятеля, в Париже – супругу дофина Франции (увы! горько думать, что этой благородной голове суждено было склониться столь низко!) и во Флоренции – законного короля Англии. Я полоскал свою подагру в водах чуть ли не десятка всевозможных источников и играл в карты при доброй сотне княжеских дворов, о чем еще расскажу в своих «Путешествиях по Европе» (кои я намерен опубликовать по завершении «Истории американской войны» [548] ). В ходе наших странствий ипохондрия, нещадно одолевавшая меня дома, заметно развеялась, и здоровье пошло на поправку. Видя, сколь полезны для меня перемена обстановки и новые впечатления, жена, должно быть, смирилась с тем, что я буду предаваться этим удовольствиям и впредь, и хотя втайне она страдала в разлуке с детской и со старшим сыном (к которому всегда питала непонятную привязанность), милая притворщица ни единым взглядом не выдала своего беспокойства; она ободряла меня улыбкой, заявляла о своей готовности всюду следовать за мной; недоумевала, какой может быть в том грех, если я неравнодушен к почестям, короче, была готова ко всему: остаться, пуститься в путь, улыбаться, предаваться грусти, взбираться на горы или спускаться к морю и пересекать его на корабле; утверждать, что холод приятен, жару не трудно переносить, голод – славная закалка, грязная каморка очаровательна. И все это при том, что она очень плохо переносила качку, была разборчива в еде и сильно страдала от жары и холода. Но пока я хотел еще немного побыть на родном континенте, она не переставала утверждать, что ничего полезнее для меня и быть не может, когда же я надумал вернуться домой… о, как она вся засветилась от радости! Как целовала сынишку и рассказывала ему, что дома он увидит прекрасные сады, дедушку, тетю Этти, сестру и Майлза. «Майлз!» – вскричал этот попугайчик, передразнивая мать и заливаясь смехом, будто это уж невесть какая великая честь – увидеть мистера Майлза, который в ту пору находился на попечении доктора Самнера в школе Хэрроу-он-Хилл, где, надо отдать ему справедливость, доказал, что может съесть больше фруктовых пирожных, чем любой другой воспитанник, и получать призы за игру в футбол и в «зайцы и собаки».

Глава XCI. Satis Pugnae [549]

Мне всегда казалось (и если я заблуждаюсь, то пусть люди, сведущие в военном деле, поправят меня), что укрепления на Бридс-Хилл сослужили континентальной армии неплохую службу на все время американской кампании. Потери, нанесенные нам из-за этих укреплений, оказались столь тяжелыми, а поведение противника столь решительным, что с той поры британские военачальники научились уважать баррикады американцев, и доведись нашему противнику вести огонь из-за груды одеял, то и тогда некоторые из британских генералов поостереглись бы идти на приступ. Как впоследствии стало известно, при Уайт-Плейнз, где армия Вашингтона вторично оказалась в руках у победителя, наши доблестные войска отступили перед баррикадой из кукурузных стеблей и соломы. И еще одна возможность покончить с противником представлялась нам, когда в течение всей зимы истощенные, охваченные унынием войска Конгресса, голодные и безоружные, оказались полностью в нашей власти. Однако великодушный Хоу не тронул зимний лагерь в Вэлли-Фордж, и его многочисленная, отважная и превосходно оснащенная армия бездельничала, резалась в карты и кутила в Филадельфии. Соотечественники Бинга воздвигали триумфальные арки и устраивали средневековые рыцарские турниры, а прекрасные дамы украшали чело милосердного полководца венками и гирляндами с невообразимыми девизами, сулящими ему бессмертную славу. Как могло случиться, что неблагодарные соотечественники в Америке до сих пор не воздвигли памятника этому генералу? Ведь во всей армии не сыщется офицера, который лучше него воевал бы на их стороне, так ловко давал бы им возможность исправлять допущенные оплошности, так заботливо следил бы за тем, чтобы поражения приносили им как можно меньше вреда, а когда в ходе событий сильнейший, как тому и следовало быть, брал верх, кто, как не он, проявлял такую неизменную доброту, терпение и снисходительность, давая несчастному, ослабевшему противнику возможность вновь встать на ноги? О, как тут не вернуться на восемнадцать лет назад и не вспомнить молодого неустрашимого воина, отправленного Англией бороться с врагом на Американском континенте? Я вижу, как бродил он вокруг укреплений, за которыми укрылся противник; как, снедаемый неистовым гневом и тоской, ни днем, ни ночью не смыкал глаз, наблюдая за врагом; как, ведомый жарким чутьем и жаждой крови и битвы, без устали шел он по его следу; как крался в полуночный час или взбирался на отвесные кручи в предрассветной тиши; как подстерегал его, терзая ожиданием свое большое сердце, и как, наконец, когда враг появился, обрушился на него, схватился с ним, и, умирая, победил! Вспомните Вулфа при Квебеке и вслушайтесь в мелодию скрипок, под звуки которой Хоу в Филадельфии с улыбкой взирает на танцующих офицеров.

Суть излюбленного замысла наших министров на родине и некоторых генералов в Америке сводилась к тому, чтобы установить связь между Канадой и Нью-Йорком и тем самым обрезать Новую Англию от соседних колоний, разбить их по одиночке и принудить к покорности. Осуществление этого плана было доверено Бергойну, и тот выступил из Квебека, самонадеянно пообещав довести дело до успешного конца. Его поход был начат со всей возможной пышностью; ему предшествовали фанфары его воззваний: он призывал колонистов помнить о несокрушимой мощи Англии и убеждал введенных в заблуждение мятежников сложить оружие. Он вел за собой грозное войско англичан, не менее внушительную армию немецких наемников, кровожадную орду индейцев и прекрасную артиллерию. Ожидалось, что на пути его следования население будет переходить на сторону короля и вставать под его знамена. Поначалу противостоявшие Бергойну континентальные силы были немногочисленны, а армия Вашингтона ослаблена уходом войск, спешно отозванных для отражения этого нашествия со стороны Канады. Второй британский отряд должен был, рассеивая по дороге противника, пробиться от Нью-Йорка вверх по Гудзону и соединиться с Бергойном в Олбани. Тут-то и надлежало бы ударить по ослабленной армии Вашингтона, но провидению было угодно распорядиться иначе, и я не принадлежу к числу тех, кто сожалеет об исходе войны. Оглядываясь на нее теперь, как отчетливо видишь все просчеты проигравшей стороны! С самого начала и до самого конца мы всюду приходили с опозданием. Припасы и подкрепления с родины поступали слишком поздно. Наши войска попадали в трудное положение, а подмога приходила с опозданием. Наш флот появился перед Йорк-тауном чуть позже, чем надлежало, – уже после того, как Корнваллис сдался. У Бергойна была возможность уйти, по он слишком поздно решился на отступление. Не раз доводилось мне слышать, как офицеры разбитых частей задним числом и с непогрешимой логикой доказывали, что, перемени тогда ветер направление, и мы удержали бы в своих руках Америку, что не случись тогда одного-двух штормов, и мы разбили бы французский флот, и что не раз, и не два, и не три Вашингтона и его армию спасало от разгрома только наступление темноты. Кто из нас, читая исторические труды, не гадал о том, «что было бы, если бы…»? Я снимаю с полки свой потрепанный атлас и вглядываюсь в поле великой битвы; я размышляю над удивительными случайностями, стоившими нам поражения, и, оставляя в стороне никчемные рассуждения о сравнительном мужестве той и другой нации, не могу не видеть, что карты у нас были лучше и тем не менее мы проиграли игру.

Должен сознаться, что это занятие в немалой степени увлекало меня и заставляло быстрее бежать по жилам мою вялую кровь. Обосновавшись на своей плантации в Виргинии, мой брат Хел был в высшей степени доволен теми занятиями и развлечениями, к которым он там приобщился. Его полностью устраивало общество соседей из окрестных поместий; ему никогда не надоедало заниматься посевами и рабами, ловить рыбу, стрелять уток и получать удовольствие от карт и ужина. Счастливец Хел! Я вижу, как он сидит на просторной веранде своего дома, похожего на сарай, у ног его разлеглись его любимые собаки, и здесь же его друзья – этакие виргинские Уиллы Уимблы, они чувствуют себя тут, как дома; вот его толстые, ленивые и оборванные негры; вот его оборотистая женушка, ловко заправляющая и слугами, и своим мужем; он беспрекословно повиновался ей, пока она была жива, и быстро утешился после ее смерти. Но хотя я и говорю «счастливец», для меня его удел был бы невыносим. Нет, его жена, его друзья, плантация, весь провинциальный уклад Ричмонда (когда наша провинция стала штатом, на долю Ричмонда выпала честь сделаться его столицей) – все это не для меня. Да, счастлив тот, кому пришлись впору башмаки, предназначенные ему фортуной! Мой доход был в пять раз больше, мой дом в Англии в пять раз просторнее и к тому же кирпичной кладки с отделкой из белого камня, моя жена… да разве променял бы я ее на кого-нибудь в целом мире? Мои дети… Что ж, я готов подписаться под мнением, которое сложилось о них у леди Уорингтон. И тем не менее, несмотря на все эти роскошные дары, что так и сыплются на меня, как из рога изобилия, я, каюсь, проявил неблагодарность и думаю, что мой привратник Худж, вынужденный делить свой хлеб и кусок сала с семьей, столь же многочисленной, как и у его хозяина, ничуть не меньше меня наслаждается своей трапезой, хотя миссис Молли и готовит для нас свои лучшие блюда и деликатесы, а Гамбо откупоривает бутылки первосортного вина из нашего погреба! Но, увы, какую бы радость ни доставляли сласти нашим малышам, сам я утратил к ним всякий вкус, и аромат кларета уже не щекочет мои старые ноздри. Наш священник не раз пытался меня вразумить, и, может быть, поначалу я слушал его без должного внимания. Помнишь ли ты, мой честный друг (как же ему не помнить, когда он повторял эту историю за бутылкой, пожалуй, не менее часто, чем свои проповеди, хотя леди Уорингтон и делает вид, что никогда до этого ее не слышала), – словом, Джо Блейк, ты, конечно, отлично помнишь и притом с подробностями, тот октябрьский вечер, когда мы карабкались к амбразуре форта Клинтон и приклад мушкета уже готов был раскроить этот благородный череп, но шпага Джо вовремя пронзила горло моего мятежного соотечественника. В ту пору на Джо был красный мундир (форма славного шестьдесят третьего полка, командир коего, неустрашимый Силл, пал у ног Джо, изрешеченный пулями). Джо отдал предпочтение черному цвету перед красным и занял кафедру в моем приходе. Его взгляды здравы, а проповеди кратки. За вином мы вместе просматриваем газеты. Месяца два назад мы прочли, как отличился 1 июня наш старый знакомый Хоу. Нам рассказывали, что благородный Родон, сражавшийся вместе с нами при форте Клинтон, присоединился к герцогу Йоркскому и сейчас его королевское высочество вовсю отступает под натиском Пишегрю, так что он и мой сын Майлз брали Валансьен совершенно зря. Ах, ваше преподобие! Разве вам не хотелось бы снова надеть видавший виды мундир шестьдесят третьего полка (хотя, конечно, сомнительно, чтобы миссис Блейк удалось застегнуть его на вашем дородном теле)? На днях мальчики разыгрывали какую-то пьесу, опоясавшись моей боевой шпагой. О, мистер Блейк, как бы я хотел снова стать молодым и не знать, что такое подагрические боли в большом пальце ноги! Я оседлал бы тогда своего Росинанта и возвратился бы в большой мир, чтобы снова почувствовать ток крови в жилах, чтобы хоть раз еще принять участие в ослепительной игре жизни.

В последнем сражении, разыгравшемся на моих глазах, победа осталась за нами, хотя всю кампанию в целом даже здесь выиграли американцы: нашим досталась только земля у них под ногами да захваченные и тотчас же уничтоженные пушки, склады и корабли; мы и тут пришли на подмогу слишком поздно и уже не могли помешать катастрофе, нависшей над несчастной армией Бергойна. В конце сентября 1777 года после очередной из проволочек, которые всегда почему-то мешали осуществлению наших планов, ослабляя силу ударов, замышляемых нашими полководцами, из Нью-Йорка готовилась выйти экспедиция, которая, пустись она в путь двумя неделями раньше, могла бы спасти обреченные войска Бергойна. Sed Dis aliter visum [550] . На этот раз задержка произошла не по вине сэра Генри Клинтона, который не мог оставить город без прикрытия, а из-за ветров и непогоды, задержавших прибытие долгожданных подкреплений из Англии. Корабли доставили нам пространные и нежные письма из дома с самыми свежими новостями о детях, оставленных под присмотром добрейшей тетушки Этти и деда. Сердце матери болело о них. Она ни в чем не упрекала меня, но в ее тревожном взгляде я читал постоянный страх за меня и тоску по детям. «К чему оставаться здесь? казалось, говорила она. – Тебе никогда не была по душе эта война, никогда не хотелось поднимать оружие против своих соотечественников. Так зачем же подвергать опасности свою жизнь и мое счастье?» Я внял ее мольбе. В ближайшее время нам не предстояло участвовать в сражениях, и я сказал ей, что сэр Генри будет сопровождать экспедицию всего лишь часть пути. По окончании рекогносцировки я вернусь вместе с ним, и на Рождество, если небу будет угодно, вся наша семья воссоединится в Англии.

В Нью-Йорке мы приняли на корабли отряд в три тысячи человек, включая два поредевших полка американских роялистов и нью-йоркского ополчения (где служил мой досточтимый родственник капитан Уилл Эсмонд), и наша флотилия двинулась вверх по Гудзону, который, на мой взгляд, живописнее Рейна. С нависших над водой утесов и отвесных базальтовых скал, мимо которых мы проплывали, нас не потревожили ни единым выстрелом: как ни удивительно, на этот раз противник ничего не знал о замышляемом нами маневре. Сначала мы высадились на восточном берегу, в месте под названием Верпланк-Пойнт, где войска Конгресса отступили после незначительного сопротивления, поскольку возглавлявший их суровый старик Путнем (получивший большую известность во время войны) решил, что мы направляемся к восточному плато, чтобы пробиться оттуда к Бергойну. Путнем отошел с целью занять проходы в горах; мы послали ему вдогонку небольшой отряд, делая вид, что решили его преследовать, и он сделал вывод, что за этим отрядом последуют основные силы. Тем временем мы еще затемно перебросили две тысячи человек без артиллерии на западный брег к Стоуни-Пойнт, как раз напротив Верпланкса, к подножию высокого, круто нависшего над рекой утеса, некогда прозванного хозяевами этих мест голландцами – Дандербергом. С севера небольшая речка отделяет его от соседнего холма, где стоит форт Клинтон, названный так вовсе не в честь нашего генерала, а по имеви одного из двух джентльменов, носивших эту фамилию и принадлежавших к старейшему и высокоуважаемому провинциальному дворянству Нью-Йорка, – оба они, кстати сказать, в это время командовали войсками, действующими против сэра Генри. На соседней с фортом Клинтон возвышенности расположен форт Монтгомери, а дальше высится холм под названием Медвежий; на противоположном берегу великолепной реки виден Нос Святого Антония – поистине величественный утес, которому голландцы дали это забавное название.

Нападение на оба форта произошло почти одновременно. Половина нашего отряда под командой Кэмпбелла, павшего в тот день смертью храбрых, была выделена для штурма форта Монтгомери. Сэр Генри, неизменно рвавшийся в самую гущу схватки, возглавил оставшуюся часть войск и, по его словам, рассчитывал, что на этот раз нам больше повезет, чем на острове Салливан. Тропа, по которой нам пришлось подниматься на Дандерберг, была настолько узка, что на ней едва умещалось по три человека в шеренгу; в полном молчании мы взбирались наверх, с каждым шагом все больше поражаясь отсутствию всякого сопротивления. Противник не выставил даже дозорных; мы были обнаружены лишь после того, как начали спускаться по противоположному склону, и у подножья без труда рассеяли небольшой отряд, спешно высланный нам навстречу из форта. Однако начавшаяся тут перестрелка свела внезапность атаки на нет. Форт был перед нами. Нашему отряду предстояло атаковать только с тем оружием, которое у него было, и вот, молча и быстро, под огнем артиллерии противника, мы стали взбираться по склону. Солдаты получили приказ ни в коем случае не открывать огонь. Со знаменем шестьдесят третьего полка, высоко поднятым над головой, сэр Генри шел в первых рядах штурмующих. Склон был крут: солдатам приходилось подсаживать друг друга, чтобы перемахнуть через стену или протиснуться в амбразуры. Вот тут-то поручик Джозеф Блейк, отец некоего Джозефа Клинтона Блейка, что с нежностью поглядывает на одну юную леди, и заслужил приход в поместье Уорингтонов, отвратив смерть от владельца этого поместья и вашего покорного слуги.

Как нам стало впоследствии известно, примерно четверть солдат из гарнизона форта сбежали, остальные были убиты, ранены или захвачены в плен. Такая же участь постигла взятый штурмом форт Монтгомери, и ночью, озирая окрестности с вершины, на которой только что был водружен королевский штандарт, мы стали свидетелями ослепительной иллюминации на реке. Неприятель ценой немалых усилий и затрат соорудил от форта Монтгомери и до величественного Носа Святого Антония плавучий бон, за которым стали на якорь несколько американских фрегатов. Когда форт был захвачен, суда попытались было в темноте подняться по реке, стремясь отойти на недосягаемое расстояние от пушек, которые, как понимали на кораблях, утром откроют по ним огонь. Но ветер был для них неблагоприятен, и спасти суда не удалось. Тогда команды подожгли корабли с поднятыми парусами, а сами погрузились в шлюпки и высадились на берег, и мы наблюдали, как полыхают эти грандиозные огненные пирамиды, и пламя, вздымаясь до небес, отражается в реке; а потом загремели чудовищные взрывы, и корабли погрузились в воду и скрылись из глаз.

А назавтра прибыл парламентер, офицер континентальной армии, чтобы справиться об участи своих раненых и пленных, и передал мне записку, содержание которой повергло меня в смятение; я понял из нее, что во вчерашнем сражении принимал участие мой брат. Записка, помеченная 7 октября, была отправлена из штаба дивизии генерал-майора Джорджа Клинтона и кратко уведомляла меня, что «полковник виргинской пехоты Г. Уорингтон надеется, что сэр Джордж Уорингтон не пострадал при вчерашнем штурме, из которого сам полковник, к счастью, вышел невредимым». Никогда еще не возносил я к богу столь пламенных молитв, как в тот вечер; я горячо возблагодарил небо за то, что оно пощадило моего любимого брата, и дал обет прекратить братоубийственный поединок, в коем я принял участие единственно потому, что этого, как мне казалось, требовали от меня долг и честь.

Не скрою, принятое мною решение оставить службу и удалиться под мирную сень моих виноградников и смоковниц, принесло мне несказанное облегчение. Однако, прежде чем возвратиться на родину, я хотел повидаться с братом, и мне без труда удалось получить от нашего командира поручение в лагерь генерала Клинтона. Штаб его дивизии располагался теперь в нескольких милях вверх по реке, и в лодке с белым флагом я быстро добрался до выставленных на берегу неприятельских пикетов. Прошло несколько минут, и я увидел брата. Он совсем недавно прибыл в дивизию генерала Клинтона с письмами из штаб-квартиры в Филадельфии и после штурма форта Клинтон случайно узнал, что я тоже участвовал в этом сражении. Мы провели вместе прекрасную, хотя и слишком короткую ночь; мистер Сейди, повсюду следовавший за Хелом на войне, устроил в честь обоих своих хозяев настоящий пир. В нашей хижине оказалась только одна соломенная постель, и мы с Хелом бок о бок проспали в ней, как бывало в детстве. Нам не терпелось поведать друг другу тысячу вещей, – мы вспоминали прошлое и мечтали о будущем. Доброе сердце Хела возликовало при известии о том, что я решил скинуть с плеч красный мундир и вернуться к своим землям. Он порывисто обнял меня:

– Слава богу! Ты только подумай, Джордж, что могло бы произойти, доведись нам встретиться в бою две ночи назад! – Он даже побледнел при этой мысли. А по поводу нашей матушки он меня успокоил. Она, разумеется, все та же неукротимая тори, однако командующий дал специальное указание на ее счет, и ей ничто не угрожает. – К тому же Фанни заботится о ней, а она способна заменить целую роту! – воскликнул пылкий супруг. – Ну, ведь правда она умна? И добра? И красива? – вопрошал Хел, к счастью, не дожидаясь ответов на эти восторженные вопросы. – И подумать только, что я чуть было не женился на Марии! Боже милостивый, какой опасности я избежал! Хэган каждое утро и каждый вечер возносит в Каслвуде молитвы за короля, но теперь уже за запертыми дверями, чтобы никто не слышал. Господи, спаси нас и помилуй! Его жене шестьдесят лет, не меньше, и ты бы видел, Джордж, как она пьет!..

Но не лучше ли промолчать о маленьких слабостях нашей доброй кузины? Я рад, что она прожила достаточно долго, чтобы пить за здоровье короля Георга еще много лет после того, как Старый Доминион навеки перестал быть подвластен его скипетру.

С наступлением утра мое краткое посещение лагеря подошло к концу, и самый верный из друзей и самый добрый из братьев проводил меня до оставленной на берегу лодки. Расставаясь, мы обнялись, его рука на мгновение сжала мою, а затем я сошел в лодку, и она быстро понесла меня по течению: «Свижусь ли я с тобой когда-нибудь снова, верный друг и спутник моей юности? – думал я. – Встречу ли я среди наших холодных англичан друга, равного тебе? Твоя чистая душа не знала других помыслов, кроме тех, что подсказаны добротой и великодушием. Каким только своим желанием или достоянием ты не поступился бы ради меня? Как ты храбр и как скромен, как крепок духом и как деликатен, как прост, бескорыстен и кроток! Как ты умел всегда ценить достоинства других и забывать о своих!» Он стоял на берегу, а я смотрел на него, пока слезы не затуманили мой взор.

Сэр Генри, несомненно, одержал блестящую победу, но, как обычно, одержал ее слишком поздно, и она послужила весьма слабым утешением: сразу за ней последовал разгром Бергойна, поскольку нашей экспедиции было явно недостаточно, чтобы его предотвратить. К Бергойну было отряжено немало тайных гонцов, но никто из них так и не добрался до него, и судьба их осталась нам неизвестна. Мы услышали о горестной участи только одного из этих несчастных, который добровольно вызвался передать Бергойну донесение и доставить ему личное письмо сэра Генри. Наткнувшись на один из отрядов генерала Джорджа Клинтона в красных мундирах (которые скорее всего были частью добычи с какого-нибудь британского корабля, захваченного американскими каперами), наш лазутчик решил, что добрался до английских частей и направился прямо к дозорным. Он понял свою ошибку слишком поздно. У него нашли письмо, и он поплатился за него жизнью. Десять дней, спустя после нашей победы, одержанной при фортах, разразилась катастрофа при Саратоге, ужасные подробности которой мы узнали на корабле, увозившем нас домой. Боюсь, что моя жена была не в состоянии сильно скорбеть по поводу этого поражения. Ее ждала встреча с детьми, с отцом, с сестрой, и она денно и нощно благодарила небо за то, что ее супруг, иебежав всех опасностей, остался цел и невредим.

Глава ХСII. В моем вертограде, в тени моей смоковницы

Нет нужды, думается мне, описывать вам, молодые люди, как ликовали мы, собравшись снова под родным кровом, и как велика была радость матери, когда все ее птенцы слетелись к ней под любящее крыло? Эта радость была написана на ее лице, и она коленопреклоненно возносила за нее благодарение небу. В нашем доме места хватило бы для всех, но тетушка Этти остаться не пожелала. После того как она почти три года заменяла мать нашим детям, сложить с себя эти обязанности ей было мучительно больно, и, будучи отодвинута на второй план, она отказалась даже жить с детьми под одним кровом и переселилась вместе с отцом в дом на Бэри-Сент-Эдмондс, неподалеку от нас, где и продолжала втихомолку баловать своих старших племянника и племянницу. Примерно через год после нашего возвращения в Англию скончался мистер В., ямайский плантатор. Он завещал Этти половину своего состояния, и тогда мне впервые открылось, как велика была привязанность к ней этого достойного человека, который таким способом выразил ей свою вечную любовь, несмотря на то что она его отвергла. Одному богу известно, какую часть капиталов своей тетушки успел с тех пор растранжирить мосье Майлз! Сколько стоило его производство в чин и обмундирование; его роскошные парадные мундиры; его карточные долги и разного рода маленькие приключения! Или вы думаете, сэр, что мне неведомы свойства человеческой натуры? Разве я не знаю, во что обходится посещение трактиров на Пэл-Мэл, petits soupers [551] , игра – хотя бы даже по маленькой – в «Кокосовой Пальме», и разве для меня секрет, что джентльмен не может позволить себе все эти удовольствия на пятьсот фунтов в год, которые я ему отпускаю?

Тетя Этти твердо заявила, что решила остаться старой девой.

– Я дала обет, сэр Джордж, не выходить замуж, пока не встречу такого же хорошего человека, как мой дорогой папенька, – сказала она, – и так ни разу и не встретила. Да, бесценная моя Тео, ни разу, и даже вполовину такого хорошего, и сэр Джордж пусть зарубит себе это на носу.

И все же, когда добрый генерал умер, – в весьма почтенных летах и спокойно приемля кончину, – больше всех, мне кажется, оплакивала его моя жена.

– Я плачу потому, что недостаточно его любила, – говорило это нежное создание.

Этти же держалась спокойнее, во всяком случае, с виду; она продолжала говорить об отце так, словно он все еще был жив, припоминала различные его шуточки, его доброту и неизменную любовь к детям (тут лицо ее светлело, и в такие минуты она казалась молоденькой девушкой), и подолгу сиживала в церкви, подняв ясный взор к мраморной плите, на которой было высечено его имя, перечислены некоторые его добродетели и – редкий случай – не прибавлено ни крупицы лжи.

Мне казалось порой, что мой брат Хел – предмет полудетского увлечения Этти, навсегда сохранил власть над ее сердцем, и когда он десять лет тому назад приехал повидаться с нами, я рассказал ему про эту давнюю влюбленность в него Этти, не без тайной надежды, признаться, что он попросит ее заменить ему миссис Фанни, которая к тому времени уже покинула земную юдоль. Моя жена (с ее вечной склонностью считать себя жалкой грешницей) не переставала с тех пор терзаться из-за того, что она, как ей справедливо казалось, недостаточно глубоко скорбит об этой утрате. Хел же, приехав к нам, был безутешен и клялся, что нет и не будет на свете другой такой женщины, как его Фанни. Наш добрый генерал, который тогда еще был жив, снова принял его под свой кров, как когда-то, в счастливые дни нашей юности, и дамы играли ему те же песенки, какие он слушал еще юношей в Окхерсте. С размягченным сердцем мы все предавались сладким воспоминаниям, а Гарри неустанно изливался перед Этти в своей безысходной печали, снова и снова перечисляя все достоинства своей покойной супруги, а заодно с нежностью вспоминал и дорогую тетушку Ламберт, которую он любил всем сердцем, и эти столь горячо воздаваемые ей хвалы были, разумеется, как елей для ее верного супруга, из чьей памяти ни на секунду не изглаживался ее светлый образ.

Генерал Хел получил назначение в Париж как представитель американского генерального штаба и покинул нас, облачившись в желто-голубой мундир (с легкой руки мистера Фокса и других господ вошедший в моду и у нас); он был весьма обласкан при версальском дворе, невзирая на то, что представить его христианнейшему из королей и его супруге взялся маркиз де Лафайет, который был не в большой чести у королевской четы. Насколько я понимаю, виргинский генерал пришелся очень по душе одной маркизе, и она, не долго думая, вышла бы за него замуж, не окажи он сопротивления и не укати обратно в Англию, где все, а в особенности Этти и ее отец, готовы были слушать его восхваления покойной супруги. Мы же, хорошо знавшие этот образец добродетели, хотя и старались вежливо внимать Хелу, не могли все же полностью разделять его восторги и были порой в затруднении, когда наши дети принимались расспрашивать нас «об этом ангелочке» – жене дядюшки Хела.

Генерал Ламберт и генерал Хел, я, капитан Майлз и преподобный Блейк (через год после моего отъезда из Америки он был тяжело ранен в битве при Монмауте и вернулся в Англию, где, сменив армию на церковь, получил от меня приход) любили за бутылкой вина разыгрывать заново старые баталии революционных лет, и священник частенько восклицал при этом:

– Клянусь Юпитером, генерал (сложив с себя офицерское звание, он перестал призывать в свидетели бога), вы – тори, а сэр Джордж – виг! Он всегда критикует наших военачальников, а вы всегда стоите за них горой, и прошлое воскресенье, когда я возносил молитвы за нашего короля, я слышал, как вы громко повторяли за мной эти священные слова.

– Истинная правда, Блейк. Я молился, и притом от всего сердца. Я никогда не забуду о том, что носил его мундир, – говорит Хел.

– Ах, если бы Вулф прожил еще двадцать лет! – говорит генерал Ламберт.

– Ах, – восклицает Хел, – послушали бы вы, как отзывался о нем генерал!

– Какой генерал? – спрашиваю я (чтобы его поддразнить).

– Мой генерал, – говорит Хел, встает и наполняет бокал. – Его превосходительство генерал Джордж Вашингтон! За его здоровье!

– От всей души! – говорю я, но по лицу священника вижу, что либо тост, либо кларет ему не по вкусу.

Хелу никогда не надоедало говорить о своем любимом генерале, и как-то вечером во время одной из таких дружеских бесед он поведал нам, как впал однажды в немилость у генерала, к которому был так душевно привязан.

Нелады между ними начались, как я понял, из-за господина маркиза де Лафайета (о коем уже упоминалось выше), сыгравшего немалую роль в истории последних лет и столь внезапно исчезнувшего с горизонта. Военные заслуги полковника Уорингтона, его чин, его общепризнанная храбрость, казалось, должны были бы обеспечить ему продвижение по службе в континентальной армии, на деле же было так, что стоило появиться какому-нибудь молокососу вроде мосье де Лафайета, как Конгресс тут же награждал его чином генерал-майора. Хел с прямотой старого вояки позволил себе несколько презрительно отозваться о некоторых назначениях, производимых Конгрессом, где жадные до чинов и не слишком разборчивые в средствах офицеры действовали с помощью всевозможных низких интриг и подкупа. Мистер Уорингтон, – быть может, в подражание своему ныне столь прославленному другу из Маунт-Вернона, – избрал для себя другой путь: он хотел и на войне оставаться джентльменом. Разумеется, он не отказывался от положенного ему жалованья, но тратил его на обмундирование своих солдат и на прочие их нужды, а что до чинов, то это, заявлял он, его меньше всего интересует, и ему все едино – служить ли родине в чине полковника или в другом более высоком звании. И можно не сомневаться, что при этом он позволил себе несколько весьма нелестных замечаний по адресу некоторых старших офицеров армии Конгресса, их родословной и причин продвижения по службе. Особенно же бурное негодование вызвало в нем внезапное повышение в чине вышеупомянутого молодого француза, офицера республиканской армии, – маркиза, как все привыкли его называть, и, кстати сказать, общепризнанного любимчика самого главнокомандующего. После того как злосчастный сумасброд Ли был взят в плен и опозорен, во всех континентальных войсках не осталось бы и трех офицеров, владеющих языком мосье маркиза, благодаря чему Хел имел возможность ближе познакомиться с молодым генерал-майором, нежели все другие его однополчане, включая и самого главнокомандующего. Мистер Вашингтон добродушно отчитал своего приятеля Хела за то, что тот, по его мнению, завидует безусому офицерику из Оверни. Глубочайшее уважение и почти сыновняя привязанность, постоянно выказываемые ему восторженным молодым аристократом, пришлись мистеру Вашингтону по душе, а помимо того и некоторые весьма серьезные соображения политического характера понуждали его не отказывать маркизу в покровительстве и дружбе.

Как впоследствии выяснилось, одновременно с этим главнокомандующий настойчиво добивался в Конгрессе повышения в чине полковника Уорингтона. Эти суровые зимние месяцы Вашингтон с пятью-шестью тысячами голодных, раздетых солдат, почти без одеял и без топлива, провел в холодном лагере Вэлли-Фордж, имея перед собой отлично оснащенную всем необходимым армию противника – сэра Уильяма Хоу, втрое превосходящую по численности его войско. И в это самое время, словно вышеперечисленных трудностей было еще недостаточно, мистеру Вашингтону пришлось столкнуться с трусливым недоверием со стороны Конгресса и неповиновением и интригами в рядах его собственного офицерства. В эту страшную зиму семьдесят седьмого года, когда лежебока, возглавлявший британские войска, мог одним ударом окончить войну, ибо в неприятельском лагере царили неуверенность и смятение, близкое к отчаянию (которому не поддавалось только одно неустрашимое сердце), мой брат имел беседу с главнокомандующим, которую впоследствии он пересказал мне и о которой никогда не мог вспоминать без глубочайшего волнения. На долю мистера Вашингтона не выпало тех блистательных триумфов, какие отчаянная храбрость Арнольда и самодовольное тупоумие Бергойна принесли Гейтсу и его Северной армии. Если не считать нескольких мелких стычек, в которых проявилась неустрашимая отвага и мудрая предусмотрительность генерала Вашингтона, он терпел от далеко превосходящего его силами противника одно поражение за другим. Конгресс проявлял к нему недоверие. Многие из его собственных офицеров ненавидели его. Те, что обманулись в своих честолюбивых надеждах, те, что были изобличены в казнокрадстве, те, чья бесталанность или самохвальство не укрылись от его зоркого и неподкупного глаза, – все они так или иначе были в сговоре против него. Гейтс оказался тем военачальником, на которого возложили свои упования недовольные. Гейтс был, по их мнению, единственным гениальным стратегом, способным вести эту войну, и со свойственным ему тщеславием, в чем он впоследствии имел мужество признаться, мистер Гейтс принимал воздаваемые ему почести.

Чтобы читатель мог себе представить, какие тревоги одолевали в ту пору генерала Вашингтона и с какими кознями приходилось ему сталкиваться, я должен упомянуть о том, что в свое время получило название «Заговора Конвея». Некий ирландец, офицер французской армии и кавалер ордена Святого Людовика, приехал весной семьдесят седьмого года в Америку в надежде занять какой-либо военный пост. В самом скором времени ему был присвоен чин бригадира, но он остался, видите ли, этим недоволен и желал, чтобы его безотлагательно произвели в генерал-майоры.

У мистера Конвея нашлись друзья в Конгрессе, которые, как стало известно главнокомандующему, посулили ему быстрое повышение в чине. Генерал Вашингтон указал, что несправедливо присваивать самый высокий чин офицеру, едва успевшему стать бригадиром. А пока этот вопрос еще висел в воздухе, в руки ему попало письмо Конвея к генералу Гейтсу, в котором тот, расточая Гейтсу похвалы, утверждал, что «видно, небесам было угодно спасти Америку, иначе бездарный генерал и дурные советники уже довели бы ее до гибели». Генерал Вашингтон переслал эхо письмо мистеру Конвею, не приписав от себя ни строчки, и Конвей тут же подал в отставку, но Конгресс не принял его отставки и назначил его на должность генерального инспектора армии с присвоением ему чина генерал-майора.

– И вот в это-то время, – рассказывал Гарри, снова и снова ругая себя и восторгаясь своим любимым командиром, – да, в это самое время, когда наш доблестный главнокомандующий должен был расхлебывать столько неприятностей, что от них, видит бог, впору было свихнуться и десяти тысячам людей, – надо ж было тут встрять еще и мне с моей дурацкой завистью к французику! Ничего особенного я, впрочем, не сказал – просто плел какую-то чушь Грину и Кэдуоладеру, что, дескать, надо бы наловить побольше лягушек, на случай если французик вздумает пожаловать к нам на обед, да еще о том, что будто из Парижа нам прислали целый мешок маркизов командовать нами, поскольку сами мы на это никак не способны. А ведь следовало бы мне знать, что у генерала и без меня хватает неприятностей, а голова у него варит не в пример моей, так что мне лучше бы помалкивать.

Поначалу генерал ничего не сказал, но держался со мной так холодно, что я понял: между нами пробежала черная кошка. В это время в лагерь приехала миссис Вашингтон, и ей тоже бросилось в глаза, что у нас с ним что-то неладно. Ну, а женщины всегда умеют подластиться к мужчинам и выведать у них секреты. Едва ли я сам стал бы когда-нибудь допытываться у генерала, чем вызвано его недовольство. Ведь я не менее горд, чем он, и к тому же, когда главнокомандующий не в духе, общаться с ним не так-то приятно, можете мне поверить.

Должен заметить, что брат был совершенно околдован своим старым другом и трепетал перед ним, прямо как школьник перед учителем.

– Наконец миссис Вашингтон удалось выведать, в чем дело, – продолжал Хел. «Мне нужно с вами потолковать, полковник Хел, – сказала она. Приходите на плац перед столовой, и я все вам объясню».

Я оставил офицеров и бригадиров выпивать за столом генерала и направился к миссис Вашингтон; она меня уже поджидала. Генерала оскорбили мои слова насчет мешка с маркизами, сказала она. «Я не придал бы значения, скажи это кто-то другой, – признался генерал, – но уж никак не ожидал, что Гарри Уорингтон может стать на сторону моих недругов».

В тот же вечер я пошел к нему узнать пароль и застал его одного в кабинете.

«Могу ли я просить ваше превосходительство уделить мне пять минут времени?» – с замиранием сердца спросил я.

«Ну, разумеется, сэр, – отвечал он, указывая на стул. – Прошу садиться».

«Было время, когда вы не называли меня «сэр» и «полковник Уорингтон», ваше превосходительство», – сказал я. Он холодно ответил:

«Времена меняются».

«Et nos mutamur in illis [552] , сказал я. – Меняются не только времена, но и люди».

«У вас ко мне какое-нибудь дело?» – спросил он.

«К кому я обращаюсь, к главнокомандующему или к моему старому другу?» спросил я. Он поглядел на меня внимательно, без улыбки.

«Ну… и к тому и к другому, сэр, – сказал он. – Садитесь, Гарри, прошу вас».

«Если я говорю с генералом Вашингтоном, то позволю себе заметить его превосходительству, что и мне, и многим другим офицерам нашей армии не очень-то по душе, что двадцатилетнего мальчишку, только потому, что он маркиз и не умеет говорить по-английски, произвели в генерал-майоры, обойдя всех нас. Если же я говорю с моим старым другом, то должен прямо сказать, что последнее время он оказывает мне очень мало доверия и дружбы, и у меня нет ни малейшего желания сидеть за его столом и выслушивать дерзкие слова его приближенных о том, что его превосходительство перестал меня жаловать».

«На какое из этих двух обвинений я должен ответить раньше, Гарри? спросил он, слегка отодвинувшись в кресле от стола, и заложил ногу за ногу, словно бы приготовившись к беседе. – Вы, как мне кажется, позавидовали этому маркизу?»

«Позавидовал, сэр? – вскричал я. – Адъютант мистера Вулфа не может завидовать какому-то пустоголовому франту, которого всего пять лет назад еще секли розгами в школе!»

«Вы же сами отказались принять более высокий чин, когда он был вам предложен», – уже разгорячась, сказал главнокомандующий, и щеки его слегка порозовели.

«Но я при этом не допускал возможности, что какой-то французик-маркиз будет мной командовать! – вскричал я. – Прежде всего я не намерен выполнять приказания этого молодого человека, и поскольку Конгрессу и вам, ваше превосходительство, угодно производить в генералы младенцев, я буду нижайше просить принять мою отставку и позволить мне возвратиться на мою плантацию».

«Воля ваша, Гарри. Вот уж, поистине, проявление бескорыстной дружбы! сказал главнокомандующий с изумившей меня мягкостью. – Когда ваш старый друг попал в беду, это, не правда ли, самое подходящее время, чтобы его покинуть».

«Сэр!» – вскричал я.

«Что ж, многие так поступают, идите и вы по их стопам, мистер Уорингтон. И ты, Брут, как сказано в одной пьесе. Так, так, Гарри, я был иного мнения о вас, но вы, оказывается, не отстаете от моды».

«Вы спросили меня, на какое из обвинений я бы прежде хотел получить ответ», – сказал я.

«О, насчет присвоения маркизу генеральского чина? Да, разумеется, я ходатайствовал об этом перед Конгрессом, хотя вы и другие господа не одобряете этого».

«Я говорил, – только от своего лица, сэр», – заметил я.

«Если вы намерены разговаривать со мной в таком тоне, полковник Уорингтон, я не стану вам отвечать! – сказал главнокомандующий, резко поднимаясь со стула. – Полагаю, что я еще полномочен представлять господ офицеров к повышению в чине, не испрашивая на то вашего дозволения».

«Поскольку я уже избрал этот тон, сэр, – сказал я, – то да будет мне позволено почтительнейше просить ваше превосходительство принять мою отставку, поводом для которой послужил тот факт, что Конгресс по представлению вашего превосходительства назначает на самые высокие командные должности двадцатилетних юнцов, не умеющих двух слов связать на нашем языке». И с этими словами я поднялся и отвесил генералу поклон.

«Милосердный боже, Гарри! – вскричал он (в вопросе о маркизе я, ясное дело, положил его на обе лопатки, и ему нечем было мне ответить), – неужели вы не понимаете, что в такое трудное время, как сейчас, могут существовать особые причины, в силу которых любому французу высокого происхождения, оказавшемуся в наших рядах, следует оказывать предпочтение?»

«Бесспорно, сэр. Если, вы, ваше превосходительство, сами признаете, что отнюдь не личные заслуги маркиза де Лафайета послужили причиной повышения его в чине».

«Я не намерен ничего признавать или отрицать, сэр! – воскликнул генерал, топнув ногой, и видно было, что он ужасно разгневан, но сдерживает себя. – Да вы, никак, явились сюда, чтобы допрашивать меня и поучать? Стойте! Послушайте, Гарри, я сейчас разговариваю с вами как человек, умудренный жизнью… более того, как ваш старый друг. Вы говорите, что это назначение ставит в унизительное положение вас и других офицеров? Пусть так! Но не должны ли мы во имя нашей родины сносить даже унижения наряду с другими тяготами войны? То, что этот маркиз поставлен над вами, господа офицеры, так же, вероятно, несправедливо, как то, что крон-принц Фердинанд или ваш принц Уэльский в Англии командует старыми заслуженными ветеранами. Но если назначением этого молодого аристократа мы можем ублажить целую нацию и привлечь на нашу сторону двадцать миллионов союзников, правильно ли это, что вы и другие господа офицеры вламываетесь в амбицию из-за того, что мы оказали ему эту честь? Ничего нет проще, как насмехаться над ним (хотя, поверьте мне, у маркиза есть немало достоинств, вами не замеченных), но, на мой взгляд, Гарри Уорингтон проявил бы куда больше великодушия, не говоря уже о вежливости, если бы оказал этому чужеземцу радушный прием, хотя бы ради той неисчислимой пользы, какую наша страна может извлечь из его пребывания здесь… Нет, не смеяться над его промахами, а помочь ему, передать этому новичку весь опыт старого боевого солдата – вот что сделал бы я на вашем месте… Вот чего я ждал от тебя, ибо это был бы благородный поступок, достойный настоящего мужчины, Гарри. Однако вы предпочли стать на сторону моих врагов и в трудный для меня час заявили, что намерены меня покинуть. Теперь вы знаете, чем я был уязвлен и чем объясняется моя холодность. Я думал, что могу рассчитывать на вашу дружбу… Ну вот… Вы сами можете сказать теперь, был ли я прав или ошибался. Я надеялся на вас, как на брата, а вы явились сюда и выразили намерение выйти в отставку. Будь по-вашему! Богу было угодно сделать меня военачальником в этом неравном поединке, и я доведу его до конца. А вы не первый, мистер Уорингтон, кто покидает меня на полпути».

Он говорил очень мягко, и лицо его выражало такую печаль, что меня охватило глубочайшее сострадание к нему, и я горько раскаялся в своих словах. Я залепетал что-то бессвязное о нашей былой дружбе и призывал небо в свидетели, что скажи он хоть слово, я никогда, ни при каких обстоятельствах не покинул бы его.

– Ты никогда не любил его, Джордж, – сказал брат, обращаясь ко мне, – а я люблю его больше всех людей на свете, и пусть я не так умен, как ты, но я знаю, сердце подсказывало мне правильно. В этом человеке есть величие, до которого всем остальным людям далеко.

– Я не спорю с тобой, братец, – сказал я. – Теперь не спорю.

– Величие, скажете тоже! – воскликнул его преподобие, хмуро уставившись на свой бокал с вином.

– Мы под руку возвратились в гостиную, к миссис Вашингтон, – продолжал Хел. – Она ласково взглянула на нас и поняла, что мы помирились.

«Ну, все в порядке, полковник Гарри? – прошептала она. – Я знаю, что он не раз поднимал вопрос о присвоении вам более высокого чина…»

«Да я бы никогда его не принял», – сказал я.

– Вот так и получилось, что следующей зимой я согласился искупать свои грехи при этом Лафайете, – сказал Гарри, продолжая повествование. – «Ладно, я отправлюсь с ним, – сказал я. – Дорога на Квебек мне хорошо известна, и в те дни, когда нам не надо будет воевать с сэром Гаем, я буду проверять, как его превосходительство генерал-майор готовит уроки». Сражений, как ты знаешь, там не было, никто из канадцев не изъявил желания встать в наши ряды, и мы возвратились в штаб-квартиру. Так из-за чего, как ты думаешь, больше всего расстраивался этот француз? Боялся, что нас поднимут на смех, поскольку его командование не принесло никаких результатов. И над ним действительно смеялись, и, можно сказать, почти что прямо в глаза, а что поделаешь? Если у нашего главнокомандующего был свой слабый пунктик – так это маркиз. После нашей небольшой размолвки мы с ним снова стали добрыми друзьями – если позволительно так выразиться по отношению к августейшему лицу, ибо в моих глазах генерал то же, что монарх, и как-то вечером, засидевшись вдвоем за столом, разговорились о старых временах и о веселых денечках до и после похода Брэддока, когда мы вместе охотились и рыбачили, и о том, как вы с ним в юности едва не подрались на дуэли. Он рассмеялся и сказал, что в жизни не видал более свирепой физиономии, чем у тебя, когда ты твердо вознамерился его убить. «О, отдавая справедливость постоянству сэра Джорджа, должен заметить, что он, по-моему, и по сей день испытывает ко мне неприязнь, – сказал генерал. – Ах, с открытым врагом я охотно готов встретиться лицом к лицу, – продолжал он. – Тайный враг – вот кто может внушать опасения и тревогу! И не далее, как сегодня, немало их сидело здесь с нами за столом, и я вынужден был обходиться с ними любезно и пожимать им руку, хотя мне доподлинно известно, что они стараются очернить меня и лишить моего поста. Вот вы недавно говорили, как это, мол, унизительно, что командовать вами поставлен мальчишка. Так во сколько же раз сильнее унижен я, когда мне приходится разыгрывать комедию радушия по отношению к этим предателям, сносить пренебрежение со стороны Конгресса и видеть, как моих обидчиков награждают высокими чинами в моей же армии! Имей я право руководствоваться чувством личной обиды, разве остался бы я на посту главнокомандующего? Вам известно, так ли уж я кроток и смирен по натуре и можно ли предположить, что я, как частное лицо, стал бы терпеть все эти ежедневные обиды и унижения. Но во имя священной цели, которой мы все служим нам надлежит сносить не только опасности и лишения, но и несправедливость и клевету. Итак, будем уповать на господа, чтобы он дал нам силы выполнить наш долг!» И вслед за этим генерал показал мне бумаги по делу этого самого Конвея, которому Конгресс покровительствовал, невзирая на его интриги, и чье черное сердце перестало биться от честной пули Джона Кэдуоладера справедливейшей пули, когда-либо выпущенной из его пистолета.

– И тут, – сказал Хел, заканчивая свой рассказ, – я поглядел на генерала, который вел со мной эту беседу в тиши уснувшего лагеря, и подумал о том, как он одинок и какую страшную несет ответственность, – ведь в любую минуту его может ожидать схватка с неприятелем, нередко превосходящим его по силе, а в это время шпионы и предатели обедают с ним за одним столом. И тогда я сказал себе: «Да, это поистине человек, равного которому нет на всей земле, и сколь же недостойно придавать значение своим мелким обидам, в то время как он величаво и невозмутимо несет бремя своих великих забот!»

– Вот мы только что говорили о Вулфе, – сказал я. – Но этот человек воистину еще более велик, чем Вулф. Выстоять труднее, чем ринуться в бой. Не склонить головы под ударами враждебной судьбы; не отступать ни перед какими трудностями; не терять мужества, когда все его утратили; оставаться незапятнанным среди коварства других и не ждать себе награды, когда цель достигнута. Это ли не подлинное величие? Покажите мне еще одного англичанина, равного ему?!

– Удивляюсь, право, сэр Джордж, как это вы не перешли на сторону Вашингтона и не надели синего мундира, – проворчал преподобный Блейк.

– Так ведь мы же с вами оба решили, что красный цвет больше гармонирует с нашим цветом лица, Джо Блейк! – сказал сэр Джордж. – И, кроме того, моя жена считает, что двум таким великим людям, как Вашингтон и я, было бы тесно в одном лагере.

– Ну, уж во всяком случае, ты был бы лучшим заместителем главнокомандующего, чем этот ужасный, бешеный генерал Ли! – вскричала леди Уорингтон. – И я уверена, что мистеру Вашингтону никогда бы не написать таких стихов и трагедий, какие пишешь ты! Как отозвался генерал о трагедиях Джорджа, Гарри?

Тут Гарри расхохотался, и мистер Майлз, конечно, не преминул присоединиться к дядюшке.

– Признаться, – сказал Гарри, – Хэган действительно читал одну из твоих трагедий у нас дома мистеру и миссис Вашингтон и еще кое-кому, но все они уснули крепким сном!

– Он никогда не любил моего мужа, что верно, то верно! – сказала Тео, горделиво вскинув головку. – Тем более великодушно со стороны сэра Джорджа так хорошо отзываться о нем.

И тут Хел рассказал нам следующее:

Когда все битвы остались позади, великое дело освобождения было завершено, и наша страна получила независимость, генерал вложил свой победоносный меч в ножны, и собрал своих товарищей по оружию, чтобы сказать им последнее прости. После того как последний британский солдат покинул берега нашей республики, главнокомандующий объявил о своем намерении отправиться из Нью-Йорка в Аннаполис, где в это время заседал Конгресс, и там сложить с себя свои полномочия. В полдень 4 декабря у Уайтхоллского причала его ждала лодка, чтобы переправить через Гудзон. Все военачальники собрались на пристани в таверне, и там главнокомандующий присоединился к ним. Вашингтон редко давал волю своим чувствам, но тут даже он не смог сдержать волнения. Подняв бокал с вином, генерал сказал: «В этот час прощания сердце мое исполнено любви и признательности к вам, и я хочу пожелать, чтобы ваше будущее было столь же благополучным и счастливым, сколь безупречно и доблестно было ваше прошлое. – И он осушил бокал в их честь… – Я не могу обойти всех вас, чтобы попрощаться с каждым в отдельности, сказал он, – но буду очень благодарен вам, если каждый подойдет ко мне, чтобы я мог пожать ему руку».

Генерал Нокс, стоявший ближе всех к главнокомандующему, подошел первым, и главнокомандующий обнял его и прослезился. Следом за ним один за другим стали подходить и другие офицеры и молча прощаться с генералом. От таверны до причала была выстроена пехота, и генерал в сопровождении офицеров в полном молчании проследовал к реке. Он стоял в лодке, сняв шляпу, и махал ею на прощанье. И все его соратники стояли, обнажив голову, на берегу, пока лодка с главнокомандующим не скрылась из глаз.

Сгущались сумерки, голос Гарри звучал негромко и минутами слегка дрожал, а мы все сидели растроганные и молчаливые. Потом Этти встала, подошла к отцу и поцеловала его.

– Вы рассказали нам обо всех, генерал Гарри, – сказала она и смахнула платком слезу, – о Марионе и Самптере, о Грине и Уэйне, о Родоне и Корнваллисе, но ни словом не обмолвились о полковнике Уорингтоне!

– Моя дорогая, он расскажет тебе свою историю наедине! – прошептала моя супруга, обняв сестру. – А ты запишешь его рассказ.

Но судьба судила иначе. Милая Тео, а за нею, должен признаться, и ее супруг, заразившийся ее фантазиями, не оставляли Гарри в покое: они уговаривали его, улещали и даже требовали от него, наконец, чтобы он предложил Этти руку и сердце. Он повиновался, но она ответила ему отказом. Она всегда, еще с той далекой, дорогой ее сердцу поры, когда они впервые встретились почти детьми, была искренне и глубоко привязана к нему, сказала Этти. Но она никогда не оставит отца. А когда господу будет угодно прибрать его к себе, она, бог даст, будет уже слишком стара, чтобы думать о замужестве. Она всегда будет любить Гарри как своего самого дорогого брата. А поскольку у Тео и Джорджа детская полна ребятишек – добавила она – мы должны из любви к ним делать для них сбережения. Ответ свой Этти сообщила Гарри в письме, уезжая погостить к кому-то из друзей, проживавших довольно далеко, и тем как бы давая ему понять, что ее решение бесповоротно. Именно так и воспринял его Хел. Но это не разбило ему сердце. Стрелы Купидона, позвольте вам заметить, дорогие дамы, вонзаются не слишком глубоко в толстую кожу джентльменов нашего возраста, хотя, конечно, в те годы, о которых я повествую, мой брат был еще довольно молодым человеком, лет пятидесяти с небольшим. Тетушка Этти превратилась теперь в степенную маленькую леди; с годами ее мелодичный голосок стая менее звонок, а ее волосы беспощадное Время припорошило серебром. Впрочем, бывают дни, когда она выглядит необычайно молодой и цветущей. Ах, друзья мои, ведь, кажется, еще так недавно эти каштановые локоны отливали золотом, а щечки были свежее роз! Но пронесся жестокий ураган неразделенной любви, и розы увяли, а сердце навеки замкнулось в своем одиночестве. Почему мы с Тео так счастливы, а тебе суждено быть столь одинокой? Почему мои трапезы всегда обильны и каждое кушанье приправлено любовью, а ее, одинокую, обездоленную, обнесли чашей на жизненном пиру? Я смиренно склоняю голову пред подателем невзгод и благ, нищеты и богатства, недугов и здоровья, и мне кажется порой, что я не смею даже возблагодарить его за это счастье, незаслуженно доставшееся мне в удел. Но вот долетают до меня из сада голоса детей, и я, оторвавшись от книги или приподняв голову с подушки, если лежу на одре болезни, гляжу на их мать, и сердце мое невольно преисполняется благодарности к господу за все ниспосланные мне от него щедроты.

После того как я унаследовал поместье и титул, мы лишь изредка встречались с добрейшим кузеном Каслвудом. Я привык считать его неизменным приверженцем правящей клики и был немало удивлен, услыхав о его внезапном переходе на сторону оппозиции. Он был глубоко уязвлен, не получив якобы обещанной ему придворной должности, и это послужило одной из причин его разрыва с министерством. Поговаривали, что Первое в королевстве Лицо решительно не пожелало иметь в числе своих придворных вельможу, заслужившего столь худую славу, чей пример (так Высочайшее Лицо изволило выразиться) мог оказать пагубное влияние на любой почтенный дом. Во время наших путешествий по Европе до меня долетали слухи о Каслвудах, и мне стало известно, что милорд снова предался своей роковой страсти к карточной игре. После того как его расстроенное состояние было усилиями его благоразумной супруги и тестя восстановлено, он с новым усердием принялся проматывать его в ломбер и ландскнехт. Рассказывали, что, будучи уличен в шулерстве, он однажды был даже избит жертвами его бесчестного искусства. Молодость и красота его супруги быстро увяли. Нам суждено было встретиться еще раз – в Экс-ла-Шапель, – где моя жена навестила леди Каеявуд, уступив ее настойчивым просьбам, и выслушала глубоко тронувшие ее чувствительное сердце жалобы графини на пренебрежительное и жестокое обхождение с ней ее незадачливого супруга.

Мы готовы были усмотреть в этих жалобах объяснение и даже оправдание неблаговидного поведения самой графини. Вокруг, этой супружеской четы увивался в то время один известный авантюрист, игрок и spadassin [553] , именовавший себя шевалье де Барри и приходившийся якобы родственником любовнице французского короля, на поверку же, как потом выяснилось, оказавшийся ирландцем весьма низкого происхождения. Он зарекомендовал себя отчаянным лжецом, был нечист на руку, не слишком щепетилен в своих галантных похождениях, а наряду с этим прославился свирепой отвагой, которая, однако, если верить слухам, порой изменяла ему в критические минуты. Вступив впоследствии в брак, он сделал глубоко несчастной одну богатую даму старинного английского рода. Но и небескорыстный союз маленькой американки с лордом Каслвудом тоже вряд ли можно было считать счастливым.

Наш юный мистер Майлз, помнится мне, проникся детской завистью ко второму сыну лорда Каслвуда, узнав, что тот, будучи несколькими месяцами моложе его, уже получил чин прапорщика ирландских войск, причем любящие родители регулярно клали себе в карман его офицерское жалованье. Этой чести для своего младшего сына милорд, по-видимому, добился еще тогда, когда пользовался расположением министра. Тогда же был переправлен в Нью-Йорк и мистер Уильям Эсмонд. В бытность мою в Америке я прочел в одной из английских газет, что капитан Чарльз Эсмонд подал в отставку, не желая выступать с оружием в руках против соотечественников своей матери, графини Каслвуд.

– Это, без сомнения, дело рук старого лиса Ван ден Босха, – сказала моя матушка. – Он хочет сохранить свою виргинскую собственность, на чьей бы стороне ни оказат лась победа!

Отдавая должное этому почтенному старцу, надобно заметить, Что после подписания Декларации независимости он еще некоторое время оставался в Англии, и хотя ни в коей мере не отрицал своего сочувствия американцам в их борьбе, высказывался на этот счет весьма умеренно и давал понять, что он стар и вышел из того возраста, когда можно воевать или строить козни. Правительство, казалось, разделяло эту точку зрения, так как никто старика не тревожил. А затем, совершенно внезапно, был выдан ордер на его арест, и тут оставалось только изумляться тому, с каким проворством он снялся с места и удрал во Францию, откуда вскоре отплыл в Виргинию.

В среде роялистов в нашей колонии старик Ван ден Босх пользовался прескверной репутацией и, к немалому своему возмущению, получил прозвище «Джек Маляр» – так прозвали одного преступника, отправленного в Англии на виселицу за то, что он поджег военно-морские склады в наших портах. Старик Ван ден Босх утверждал, что понес огромные убытки в результате преследований со стороны английского правительства. В Виргинии он стал широко известен своими громогласными патриотическими разглагольствованиями и яростным религиозным фанатизмом, но снискал себе столь же мало популярности среди вигов, как и среди тех, кто оставался верен короне. Его приводило в изумление, что такой заядлой роялистке, как госпожа Эсмонд из Каслвуда, дозволяется разгуливать на свободе, и он всячески старался восстановить против нее губернатора, членов новой ассамблеи и правительственных чиновников. Как-то раз в Ричмонде старик крепко побранился с миссис Фанни: она назвала его старым мошенником и изменником и заявила, что матери полковника Генри Уорингтона, закадычного друга его превосходительства главнокомандующего, не пристало подвергаться оскорблениям со стороны какого-то жулика и работорговца. А в году, как мне помнится, 1780-м случилось несчастье – в Уильямсберге сгорела старая ратуша, где хранилась нотариально заверенная дарственная на виргинское поместье, выданная лордом Фрэнсисом Каслвудом моему деду Генри Эсмонду, эсквайру.

– О! – сказала Фанни, – не иначе, как это работа Джека Маляра.

Мистер Ван ден Босх хотел было притянуть ее к суду за клевету, но тут миссис Фанни как раз слегла и вскорости отдала богу душу.

А Ван ден Босх заключал с новым правительством контракты на поставки и, как говорится, не оставался внакладе; он поставлял лошадей, мясо, фураж все самого скверного качества. Но когда в Виргинию прибыл с королевскими войсками Арнольд и принялся жечь все подряд – склады провианта и табака, принадлежавшие Ван ден Босху, он по какой-то причине пощадил; после этого кто-то из вигов, – кто именно, осталось неизвестным, – отомстил старому мошеннику. Его склады и два судна, стоявшие на якоре на реке Джеймс, были преданы огню, так же как и большое количество скота, сгоревшего живьем в загонах под собственное оглушительное мычание. Сам же старик, находившийся в это время в обществе Арнольда, получил послание, ставившее его в известность, что его друзья платят ему той же монетой, какой он платил другим, и подписанное: «Джеку Маляру с наилучшими пожеланиями от Тома Стекольщика». И хотя старик едва не рехнулся от нанесенного ему урона, это не пробудило ни в ком сочувствия.

В свите Арнольда прибыл и адъютант его превосходительства достопочтенный капитан Уильям Эсмонд, один из нью-йоркских роялистов. Когда Хоу занял Филадельфию, Уилл, как говорят, открыл на паях с одним драгуном игорный дом и как будто неплохо на этом заработал. Каким образом он потерял то, что приобрел, мне неизвестно. Едва ли он располагал большими деньгами, когда согласился принять должность адъютанта Арнольда.

Как только королевские офицеры снова появились в нашей провинции, госпожа Эсмонд почла уместным открыть свой дом в Каслвуде, разослать приглашения и устроить прием для мистера Арнольда и его свиты.

– Не подобает мне, – сказала она, – отказывать в гостеприимстве тому, кто удостоился милости короля. – И она широко распахнула перед Арнольдом двери своего дома, и все то время, пока он оставался в нашей провинции, оказывала ему большое уважение, хотя и в сдержанной форме. Но когда генерал отбыл вместе со своим драгоценным адъютантом, какие-то негодяи из его свиты задержались в доме, где они были столь радушно приняты, обидели почтенную хозяйку в ее собственной гостиной, а вместе с нею и ее слуг, и спьяну так разбушевались, что потехи ради подожгли старую усадьбу. По счастью, наш дом в Ричмонде уцелел, хотя мистер Арнольд, уходя, сжег почти весь город. Туда вместе со своей челядью и проследовала неустрашимая старуха, ни на йоту не поколебавшись в своей преданности королю, невзирая на учиненное над ней поношение.

– Эсмондам не привыкать к королевской неблагодарности, – сказала она.

И тут мистер Ван ден Босх от имени своего внука и милорда Каслвуда, проживающих в Лондоне, предъявил права на наше виргинское поместье. Он сказал, что при жизни госпожи Эсмонд милорд не намерен был настаивать на своих правах, хотя никогда не подлежало сомнению, что поместье было передано его отцом своему родственнику лишь в пожизненное владение, а позднее, из чистого великодушия, права отца были распространены на дочь. Теперь же милорд желал, чтобы его второй сын обосновался в Виргинии, ибо эта страна всегда неудержимо влекла к себе сердце молодого человека. Всеобщее возмущение стариком Ван ден Босхом было столь велико, что, останься он в Виргинии, и его неминуемо вымазали бы дегтем и вываляли в перьях. Он обратился в Конгресс, изобразил себя мучеником, жертвой борьбы за свободу, и просил возмещения убытков для себя и справедливости для внука.

Моя матушка долгое время жила в состоянии смертельной тревоги, не желая ни с кем поделиться только ей известной тайной. Все бумаги, подтверждавшие ее право собственности на поместье, сгорели! Погибло все: подлинник дарственной, – он сгорел в ее собственном доме, – и копия дарственной, – ее уничтожил пожар в ратуше. Что это было – несчастный случай? Злой умысел? Кто мог ответить на этот вопрос? В письмах ко мне госпожа Эсмонд не решалась об этом говорить. Но после сдачи Йорктауна она открылась Хелу, и он известил меня о случившемся в письме, переданном мне английским пленным офицером, отпущенным на родину под обязательство не участвовать в военных действиях. И тут мне припомнились неосторожные слова, слетевшие с моих губ в нью-йоркской кофейне в присутствии Уилла Эсмонда, и подлый его замысел стал мне в какой-то мере ясен.

Что сказать о самом мистере Уилле? В часовне Каслвудов в их Хэмпширском поместье есть мраморная надгробная плита, и на ней начертано: «Dulce et decorum est pro patria mori»; [554] и далее, что «плита сия установлена безутешным братом в память о достопочтенном Уильяме Эсмонде, эсквайре, скончавшемся в Северной Америке на службе его величества короля». Как же это произошло? В конце 1781 года в филадельфийских частях армии Конгресса вспыхнул мятеж, и сэр Генри Клинтон подослал к мятежникам своих лазутчиков. Какая постигла их участь? Шпионы были взяты в плен и преданы суду, и мой брат (которого многие там знали и любили и за которым не раз ходили в бой), будучи послан для переговоров, узнал одного из шпионов как раз в ту минуту, когда над тем должна была свершиться казнь, и жалкий этот человек с ужасающим воплем бросился на колени перед полковником Уорингтоном и, припадая к его ногам, взмолился о пощаде, обещая покаяться во всем. В чем же хотел он покаяться? C тягостным чувством Гарри отвернулся. Мать и сестра Уилла не узнали жестокой правды. До конца своих дней они считали, что Уилл погиб в бою.

Что же касается самого милорда Каслвуда, чей благородный отпрыск служил при некоем прославленном принце и крепко обогатился карточной игрой со своим августейшим патроном, то я, узнав о поразительных посягательствах графа на нашу собственность, нанес ему визит и выразил свое по этому поводу возмущение. Я дал ему понять, что лично в этом деле не заинтересован, поскольку уже заявил о своем решении уступить нрава на поместье брату. Граф принял меня крайне любезно, улыбнулся, когда я упомянул о своей незаинтересованности, сказал, что не сомневается в моей искренней привязанности к брату, но заметил, что нельзя, казалось бы, отказать и ему в родственных чувствах к собственному сыну, не так ли? Ему же не раз приходилось слышать от отца, – и он готов поклясться в этом на Библии, – что после смерти моей матери поместье должно перейти к главе нашего рода. Когда я заговорил о том, что полковник Эсмонд сам отказался от титула, он только пожал плечами и заявил, что это чистейшая выдумка.

– On ne fait pas de ces folies la [555] , – сказал он, предлагая мне понюшку табака. – Ваш дедушка был человек неглупый. Моя прелестная бабушка была влюблена в него без памяти, и мой отец, добрейшая душа, уступил им на время виргинское поместье, чтобы убрать их подальше с глаз! C\'etoit un scandale, mon cher, un joli petit scandale! [556]

Счастье, что моя матушка не могла его слышать! Я готов был наговорить ему резкостей, но тут он с величайшим добродушием воскликнул:

– Друг мой, уж не собираетесь ли вы скрестить со мной шпагу в защиту доброго имени нашей бабки? Allons donc! Впрочем, я не хочу вас обижать. Если угодно, я готов пойти на сделку. – И милорд назвал сумму, во много раз превосходящую стоимость всего поместья.

Пораженный хладнокровием этого господина, я отправился в кофейню, где условился пообедать с одним своим старым другом, к которому был глубоко расположен. Я чувствовал свою вину перед ним из-за того, что не мог предоставить, ему приход в Уорингтон-Уэйвни, но это было решительно невозможно, – он и сам это понимал. Его рассеянный образ жизна мог бы послужить не слишком назидательным примером для нашей деревни. К тому же человек, привыкший к городской жизни, умер бы у нас со скуки. У него же, по его словам, была надежда вполне сносно устроиться в Лондоне [557] . Надо ли говорить, что этот человек был не кто иной, как стариннейший наш друг Сэмпсон; во время моих наездов в Лондон он ни разу не упустил случая пообедать со мной, и теперь я рассказал ему о своем разговоре с его прежним покровителем.

Лучшего наперсника я не мог бы сыскать.

– Силы небесные! – воскликнул Сэмпсон. – Бесстыдство этого мошенника превосходит всякое вероятие! Могу поклясться, что в бытность мою секретарем и приближенным лицом в Каслвуде мне не раз доводилось видеть копию дарственной на имя вашего деда, подписанную покойным лордом: «В знак любви моей к родственнику моему Генри Эсмонду, эсквайру, супругу моей дорогой матери леди Рэйчел, вдовствующей виконтессы Каслвуд, я…» – ну, и так далее. Я знаю, где этот документ хранится. Завтра возьмем самых резвых лошадок и поскачем туда. Там есть один человек, – его имя, я думаю, не интересует вас, сэр Джордж, – у которого ко мне давняя привязанность. Бумага может лежать там и по сей день, и, о бог мой, как же я буду счастлив, если смогу хоть чем-то выразить свою благодарность вам и вашему прославленному брату!

Глаза его наполнились слезами. Передо мной был преобразившийся человек. Я уже привык к тому, что после какого-то по счету стакана портвейна Сэмпсон неизменно начинал сокрушаться по поводу своей прежней жизни и намекать на перемену, которая произошла в нем после ужасной смерти его друга доктора Додда.

Как ни спешили мы в Каслвуд, но все же едва не опоздали. Я стоял в саду у фонтана, прислушиваясь к сладкой музыке его струй, о которой упоминает в своих мемуарах мой дед, и перед моими глазами оживали образы моих почтенных предков: я видел Беатрису в расцвете ее красоты; милорда Фрэнсиса в алом кафтане, верхом на сером жеребце, скликающего своих собак, и юного пажа, завоевавшего когда-то сердце наследницы замка, а с ним и замок… И тут появился Сэмпсон: он бежал ко мне с большой папкой в руках; в папке лежали черновики писем, копии договоров и разного рода записки – одни были сделаны секретарем лорда Фрэнсиса, в других я узнавал изящный почерк его супруги, моей бабки, или подпись ныне здравствующего милорда. А вот и копия дарственной, посланной моему деду в Виргинию, – это она, никаких сомнений быть не могло.

– Victoria, Victoria! [558] – кричал Сэмпсон, тряся мою руку и обнимая всех подряд. – Вот тебе гинея, Бетти. Мы отпразднуем эту находку сегодня за чашей пунша в «Трех Замках».

Тут послышался стук копыт, и во двор въехали две кареты – в одной сидел сам милорд с кем-то из своих друзей, в другой – сопровождавшие его слуги. При виде меня обычная бледность милорда стала только чуть-чуть более заметной.

– Чему я обязан честью вашего визита, сэр Джордж Уорингтон, и что, позвольте спросить, привело сюда вас, мистер Сэмпсон? – произнес милорд. Мне кажется, он забыл о существовании этой папки, а может быть, даже никогда ее и не видел, а выражая свою готовность поклясться на Библии в том, что он якобы слышал от своего отца, просто-напросто готов был стать клятвопреступником.

Я пожал руку его спутнику – дворянину, с которым имел честь служить в одном полку в Америке.

– Я приехал сюда, – сказал я, – чтобы получить подтверждение некоего факта, относительно которого вы, милорд, изволили вчера впасть в заблуждение, и подтверждение это мне удалось обнаружить в доме вашей милости. Вам угодно было клятвенно утверждать, что между вашим отцом и его матерью не существовало никакого соглашения в отношении той собственности, которой я ныне владею. Мистер же Сэмпсон очень хорошо помнит, что в бытность свою секретарем вашей милости он собственными глазами видел копию дарственной на эту собственность, и вот он – этот документ.

– Не хотите ли вы сказать, сэр Джордж Уорингтон, что позволили себе тайно от меня рыться в моих бумагах? – вскричал милорд.

– У меня были основания сомневаться в истинности ваших слов, хотя вы, милорд, и готовы были подтвердить их клятвой на Библии, – сказал я с поклоном.

– Но это же грабеж среди бела дня, сэр! Дайте сюда бумаги! – возопил милорд.

– Грабеж? Не слишком ли это сильно сказано, милорд? Может быть, мне следует посвятить лорда Родона во все подробности нашего дела?

– Что такое? Видимо, речь идет о вашем праве на титул маркиза? Connu, connu [559] , дорогой мой сэр Джордж! Мы все в Нью-Йорке называли вас маркизом. Не помню уж, кто из виргинцев привез нам в Виргинии эту новость.

Я впервые в жизни услышал это смехотворное прозвище и не нашел нужным обращать на него внимания.

– Милорд Каслвуд, – сказал я, – не только позволил себе усомниться в моих правах, но не далее, как вчера, заявил о своих притязаниях на мое поместье и готов был поклясться на Библии, что…

Нечто похожее на глубокий вздох прервало мою речь, и Каслвуд сказал:

– Боже милостивый! Вы хотите сказать, сэр Джордж, что такой документ в самом деле существует? Да. Я вижу теперь… это действительно почерк моего отца! В таком случае дело ясно. Клянусь… гм… Слово джентльмена, я никогда не подозревал о существовании такого документа и, видимо, превратно понял слова отца. Из этой бумаги явствует, что вам принадлежит бесспорное право на эту собственность… Что ж, раз оно не мое, рад тому, что оно ваше! – И он с любезнейшей улыбкой протянул мне руку.

– А мне-то вы ведь тоже должны быть благодарны, милорд, – это же я дал вам возможность установить истину, – с хитрой ухмылкой произнес Сэмпсон.

– Благодарен вам? Нет, отнюдь нет, будь вы прокляты! – сказал милорд. Я человек прямой и вовсе не скрываю от моего кузена, что предпочел бы владеть этой собственностью сам. Сэр Джордж, оставайтесь, отобедайте с нами. Сегодня большая компания приедет к нам поохотиться, и мы все хотим, чтобы вы присоединились к нам!

– Я сейчас прежде всего пойду сниму копию с этого документа, – сказал я, засовывая папку под кафтан и застегиваясь на все пуговицы. – А затем верну его вашей милости. Поскольку подлинник дарственной, хранившейся в Виргинии, сгорел, моя матушка будет избавлена от излишнего беспокойства, когда этот документ будет помещен на хранение в надежное место!

– Как! Дарственная сгорела? Когда же, черт побери? – вопросил милорд.

– Честь имею кланяться, милорд. Идемте, Сэмпсон, приглашаю вас пообедать со мной в «Трех Замках». – С этими словами я повернулся на каблуках, отвесил поклон лорду Родону, и с этого дня ноги моей больше не было в доме моих предков.

Доведется ли мне еще когда-нибудь свидеться с матушкой? Она осталась жить в Ричмонде, старый дом в поместье так и не был восстановлен после пожара. Когда Хел наведался в Англию, мы послали с ним госпоже Эсмонд портреты обоих ее сыновей, написанные нашим непревзойденным сэром Джошуа Рейнольдсом. Он писал нас, как мне помнится, в год перед кончиной доктора Джонсона. И как-то раз доктор заглянул в мастерскую, увидел портрет Хела в мундире континентальных войск (эта форма была у нас в диковинку в те дни) и спросил – кто это такой? Когда же ему объяснили, что это знаменитый американский генерал – генерал Уорингтон, брат сэра Джорджа Уорингтона, доктор воскликнул:

– Кто? Какой генерал? Вздор! Отроду не слыхивал о такой армии! – И, повернувшись к портрету спиной, он покинул мастерскую. Моя милость изображена на портрете в красном мундире, и копии обоих этих творений висят у нас дома. Однако и капитан Майлз, и наши девочки утверждают, что наибольшее сходство уловлено в карандашном наброске, сделанном моим талантливым соседом, мистером Банбери, который нарисовал меня и леди Уорингтон, шествующих в сопровождении мистера Гамбо, и сделал под этим рисунком надпись: «Сэр Джордж, миледи и их властелин».

А вот и он – мой властелин. Он уже разгреб угли во всех каминах в доме, проверил все запоры, разослал всю мужскую и женскую прислугу по местам и теперь одну за другой гасит у меня свечи, приговаривая:

– Спать, спать, сэр Джордж! Пора, уже полночь!

– А ведь и в самом деле! Подумать только! – И я закрываю тетрадь и отправляюсь на покой, посылая свое благословение всем, кто здесь, со мною рядом, уже отошел ко сну.

Комментарии

Распалась связь времен. Почто же я скрепить ее рожден! – Шекспир. Гамлет, 1, 5.

…поскольку я проявил неуважение к седьмой заповеди, мне ничего не стоит нарушить и шестую. – Седьмая заповедь – «не прелюбодействуй», шестая «не убий».

…происходят из страны, давшей жизнь Маллигану… – То есть из Ирландии, где распространена эта фамилия.

Ариадна – в древнегреческой мифологии возлюбленная Тезея, которая помогла ему выбраться из лабиринта. Тезей увез ее с собой, но во время плавания покинул на острове Наксос.

Дидона. – См. т. 10, коммент. к стр. 135.

Баярд Пьер (1473–1524) – полулегендарный французский воин, названный «рыцарем без страха и упрека». Имя его стало нарицательным для обозначения благородного и храброго воина.

Бэртон Роберт (1577–1640) – английский писатель-моралист, автор «Анатомии меланхолии» (1621), писавший под псевдонимом Демокрит Младший.

Старый Шевалье – прозвище жившего во Франции Джеймса Эдуарда Стюарта.

Король de facto – Георг II.

Он был председателем военного трибунала, судившего несчастного Бинга… – См. т. 10, коммент. к стр. 284.

Питт Уильям Старший, граф Чатем (1708–1778) – английский государственный деятель, лидер вигов, с 1756 г. руководил иностранным и военным ведомствами, представлял интересы крепнувшей английской буржуазии. Красноречивый оратор, не чуждый, однако, аффектации и актерства, Питт выступал как выразитель общественного мнения, подчеркивая свою независимость от короля и аристократии; получил от современников прозвище «Великий Коммонер» (коммонер – член английской палаты общин).

Коридон и Филлида – традиционные имена пастуха и пастушки в пасторальной поэзии.

…читальни и музея сэра Ганса Слоуна, недавно открытых в Монтегью-Хаус. – Ганс Слоун (1660–1753) – английский врач и естествоиспытатель; собранная им богатая коллекция образцов флоры и фауны, а также книг и рукописей была завещана государству и легла в основу экспозиции Британского музея. Монтегью-Хаус. – См. т. 10, коммент. к стр. 365.

Джон Хоум (1722–1808) – шотландский священник и драматург. В 1757 г. на сцене театра «Ковент-Гарден» появилась его романтическая трагедия «Дуглас», написанная на сюжет шотландской баллады. Она была восторженно принята лондонской публикой, и автора действительно сравнивали с Шекспиром, хотя восторга эти объяснялись скорее бедностью английского репертуара и тем, что пьеса соответствовала тогдашним представлениям об идеальной трагедии. Последующие произведения Хоума успеха уже не имели, и он остался в истории главным образом как автор «Дугласа».

…шотландцем-вигом… взятым в плен при Фалкирке? – См. т. 10, коммент. к стр. 13.

Позорно бросив щит. – Строка из оды Горация (II, 7, 10), в которой он упоминает, как бежал с поля сражения под Филиппами в 42 г., когда сторонники Римской республики были разбиты армией Антония и Октавиана.

…если бы молодой Перкин не повернул вспять от Дерби… – Генерал имеет в виду Чарльза Эдуарда Стюарта, которого он называет именем другого претендента на английский престол – самозванца Перкина Уорбека (1474–1499), выдававшего себя за сына короля Эдуарда IV. Уорбек потерпел поражение, был схвачен и повешен.

…я ношу черную, а не белую кокарду! – Белую кокарду носили якобиты, приверженцы Стюартов, черную – сторонники правящей Ганноверской династии.

Барри Спренджер (1719–1777) – талантливый английский актер, игравший вместе с Гарриком в шекспировских пьесах.

Конгрив Уильям (1670–1729) – английский драматург, мастер комедийного жанра.

Отвей Томас (1652–1685) и Роу Николас (1674–1718) – английские драматурги, авторы героических трагедий в духе классицизма.

Она все равно возвратится! – Окончание цитаты из Горация: «Вилой природу гони – она все равно возвратится» («Послания», 1, 10).

Причард. – См. т. 10, коммент. к стр. 401.

Велвидера – героиня трагедии Отвея «Спасенная Венеция, или Раскрытый заговор» (1681). Монимия – центральный персонаж другой его трагедии «Сирота, или Несчастное замужество» (1680). Джейн Шор – героиня одноименной трагедии Николаса Роу (1714).

…ту отраду, которую Генрих у Шекспира, обещал своим солдатам… Шекспир. Генрих V (IV, 3).

Хенли, Пратт, Меррей – видные английские юристы того времени.

…потерпев поражение от французов в сражении при Хастенбеке, подписал знаменитую капитуляцию… – Речь идет об одном из сражений Семилетней войны 1756–1763 гг., которую вели Англия и Пруссия против Франции и ее союзников. Сражение произошло близ прусской деревни Хастенбек в июне 1757 г. После капитуляции, надписанной герцогом Камберлендским, французы заняли Ганновер родовое владение царствовавшей тогда в Англии династии.

…щажу девственниц! – Намек на один из эпизодов аллегорической поэмы Эдмунда Спенсера (ок. 1552–1599) «Королева фей» (1,3).

Брань и героя (пою) – слова, которыми начинается «Энеида» Вергилия.

…описывать сражения, чем, как известно, уже занят другой сочинитель. – Английский философ и историк Томас Карлейль (1795–1881) в период написания романа работал над многотомным трудом «Жизнь Фридриха Великого», вышедшим в свет в 1858–1865 гг.

Пороховой заговор – неудавшееся покушение на короля Иакова I и членов парламента, подготовленное католиками в 1605 г.: заговорщики заложили большое количество пороха в подвалы парламента, рассчитывая взорвать его во время произнесения королем тронной речи.

…во время той чудовищной Лейтенской резни… – В декабре 1757 г. у польской деревни Лейтен Фридрих II нанес сокрушительное поражение австрийской армии.

…что случилось с ним, когда, окруженный женщинами, он вынужден был влачить праздную, бездеятельную жизнь? А как появился на свет Пирр? Согласно древнегреческой легенде, мать Ахилла, желая спасти сына от предсказанной ему гибели в Троянской войне, отправила его, переодев в женское платье, на остров Скирос, где он рос вместе с дочерьми царя Ликомеда; Пирр – сын Ахилла, родившийся у одной из этих дочерей.

…пращи и стрелы яростной судьбы? – Шекспир. Гамлет, III, 1.

Зачем и я не создана героем? – Тассо. Освобожденный Иерусалим, VI, 83.

…утратив… таланты, губы, зрение, память… влачить какое-то существование? – Парафраза цитаты из комедии Шекспира «Как вам это понравится» (II, 7).

Мельпомена – муза трагедии.

Меррей… мог бы стать Овидием, но предпочел стать лордом – главным судьей… – Меррей Уильям, граф Мэнсфилд (1705–1793) – английский государственный деятель, с 1757 г. лорд – главный судья. Обучаясь в Вестминстерской школе и в Оксфорде, проявил большие способности к классическим языкам, переводил Цицерона; в 1727 г. был победителем конкурса на лучшее стихотворение на латинском языке, посвященное кончине Георга I.

Чосер Джеффри (1340?-1400) – английский поэт, родоначальник английской литературы, автор «Кентерберийских рассказов».

Хейл Мэтью (1609–1676) и Кок Эдуард (1552–1634) – английские юристы, труды которых способствовали упорядочению английского законодательства.

…Пантеон Тука… – Теккерей имеет в виду книгу Эндрю Тука «Пантеон», содержавшую изложение греческих и римских мифов и служившую в Англии XVIII века учебником мифологии.

Стенли Артур Пенрин (1815–1881) – английский богослов и историк. Гладстон Уильям (1809–1898) – английский государственный деятель, автор работ по классической филологии. Литтон – Бульвер-Литтон, Эдуард Джордж (1803–1873) – писатель, автор романа «Последние дни Помпеи» (1832).

Геликон – гора в Средней Греции, в мифологии – обитель муз. Талия муза комедии.

Бобадило – персонаж сатирической комедии Бена Джонсона «У всякого своя причуда» (1598), старый вояка, тщеславный и трусливый.

Аристарх – нарицательное наименование критика – по имени Аристарха Самофракийского (III–II вв. до н. э.), древнегреческого филолога и комментатора Гомера.

Джонсон Сэмюел (1709–1784) – английский поэт, эссеист, драматург и критик, автор фундаментального толкового словаря, способствовавшего закреплению литературных норм английского языка. Авторитет Джонсона как литературного арбитра был настолькр велик, что его суждения часто определяли общественное мнение; английские критики иногда называют ту эпоху «Англией Джонсона».

Фрундсберг Георг (1473–1528) – германский генерал, прославившийся в войнах Священной Римской империи и прозванный «Отцом немецкого ландскнехтства».

…Памятником но все времена… – Слова из первой строки оды Горация «К Мельпомене» (III, 30).

Шевалье де Сен-Жорж Жозеф Булонь (1745–1799) – один из кумиров французского высшего общества конца XVIII в., внебрачный сын королевского советника и негритянки; получил светское воспитание и прославился разнообразными талантами: был одним из лучших фехтовальщиков Франции, великолепно играл на скрипке, сочинял музыку; отличился в войне с Пруссией.

…вспомнил бедного мистера Холуэлла и его товарищей в Калькуттской Черной Яме. – Так была названа военная тюрьма в форте Уильям, в которую бенгальский набоб, захвативший город, заключил в июне 1756 г. сто сорок шесть англичан. В первую же ночь сто двадцать три из них умерли в тесном помещении этой тюрьмы от удушья. Холуэлл Джон (1711–1798) – губернатор Вен-галии, один из тех, кому удалось выжить после пребывания в этой тюрьме. В 1758 г. издал книгу «Истинный рассказ о страдальческой кончине английских джентльменов и других заключенных, задохнувшихся в Черной Яме».

«Семь поборников». – Полное название – «Семь поборников христианства» жизнеописание святых, покровителей Англии, Шотландии, Уэльса, Ирландии, Франции, Испании и Италии, написанное Ричардом Джонсоном (опубл. в 1597 г.).

Темпл-Бар украсился бы хорошенькой головкой… – В Лондоне на старинных каменных воротах Темпл-Бар, воздвигнутых в 1672 г. на границе Вестминстера и Сити и увенчанных железными пиками, выставлялись головы казненных. Снесены в 1787 г.

Послание это было франкировано милордом Каслвудом… – В то время почтовые расходы, оплачивал не отправитель корреспонденции, а ее получатель, но члены парламента пользовались правом бесплатной пересылки писем, поэтому надпись члена парламента на конверте освобождала адресата от уплаты.

Лорреквер. – Так Теккерей называет своего друга, популярного английского писателя Чарльза Левера, автора написанного от первого лица романа «Гарри Лорреквер» (1837). Теккерей написал на него пародию под названием «Гарри Ролкер» (см. «Романы прославленных сочинителей», т. 2 наст. Собр. соч.).

Нарушит богини тайны святые. – Слегка измененная цитата из оды Горация (III, 2).

…своего великого предка… – Имеется в виду Джон Черчилль, герцог Мальборо (1650–1722), английский государственный деятель и полководец, одержавший ряд блестящих побед в войнах с Францией. Известен также своей полнейшей беспринципностью и корыстолюбием.

Бриарей – в древнегреческой мифологии сторукий великан.

Пришедший к власти премьер-министр… – Томас Ньюкасл, находившийся на этом посту с 1757 по 1762 г.

Зеленый Джек – мальчик, увешанный зелеными ветками, в традиционном майском шествии маленьких трубочистов.

Покахонтас, капитан Смит. – См. т. 10, коммент. к стр. 39.

Вспомните о тех, кто был принят в одиннадцатый час… – В одной из евангельских притч о Царствии Небесном (Евангелие от Матфея, XX) рассказано, как работники, нанятые хозяином в конце дня, в одиннадцатом часу, получили за труды столько же, сколько и те, кто работал с утра.

…какая эмблема будет ему соответствовать: роза, или чертополох, или трилистник… – Роза – геральдическая эмблема Англии, чертополох Шотландии, прилистник – Ирландии.

Полифем – одноглазый великан из «Одиссеи» Гомера.

Сэр Кресуэлл-Кресуэлл (1794–1863) – английский юрист, учредивший специальный суд по делам разводов и завещаний.

«Долг человека» (1658) – трактат неизвестного автора о долге человека по отношению к богу и к людям, популярный в Англии в XVII–XIX вв.

…трое подручных сэра Джона Фильдинга… – Сводный брат писателя Генри Фильдинга сэр Джон Фильдинг (1722–1788) в течение двадцати шести лет был судьей Вестминстера и Миддл-секса (Лондонского графства) и одним из создателей уголовного розыска и регулярной лондонской полиции.

Бау-стрит – улица, на которой находился главный мировой суд Лондонского графства.

Питт Уильям Младший (1758–1806) – английский государственный деятель, сын Уильяма Питта Старшего, ставший премьер-министром в двадцать четыре года и занимавший этот пост в 1783–1801 и 1804–1806 гг.

Банбери Генри Уильям (1750–1811) – английский художник, автор юмористических рисунков и карикатур.

…известного животного из знаменитого произведения мистера Стерна… осла, с которым беседует герой романа Лоренса Стерна «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» (т. VII, гл. 32).

Ахерон – река в подземном царстве; здесь в смысле – ад, преисподняя.

К своей красоте оскорбленной презренье. – Вергилий. Энеида, I, 26.

…сестры Ганниг… – Мария (1733–1760) и Элизабет (1734–1780), в замужестве графиня Ковентри и герцогиня Гамильтон, и Чадли Элизабет, графиня Бристольская (1720–1788) – известные в то время великосветские красавицы.

…о блистательной победе… под Минденом… – победе над французами в одном из сражений Семилетней войны у прусского города Минден в 1759 г.

После великого сражения, в котором пал генерал… – 13 сентября 1759 г. англичане под командованием генерала Вулфа разгромили на Авраамовом плато под Квебеком армию французов и индейцев во главе с генералом Монкальмом; в бою погибли оба главнокомандующих. Эта победа укрепила позиции англичан и в 1763 г., по окончании Семилетней войны, Канада стала английским владением.

…фразу, вложенную кем-то в уста умирающего героя… – Узнав о победе своих войск, генерал Вулф якобы сказал: «Теперь я умираю счастливым».

Слэк и Броутон – известные в XVIII в. чемпионы кулачного боя, Броутон в 1742 г. открыл в Лондоне «театр бокса». Упоминаемое поражение от Слэка он потерпел в 1750 г.

Путь истинной любви. – Заголовок взят из комедии Шекспира «Сон в летнюю ночь» (1,1);

…Я никогда еще не слышал

И не читал – в истории ли, в сказке ль,

Чтоб гладким был путь истинной любви.

(Перевод Т. Щепкиной-Куперник)

Карлтон-Хаус – С 1732 г. – резиденция принца Уэльского, наследника английского престола.

Ринальдо, благородный рыцарь, и волшебница Армида – персонажи поэмы Тассо «Освобожденный Иерусалим» (1581). Говоря о «садах Армиды», Теккерей обыгрывает английскую идиому: «сады Армиды» означают пышную, непомерную роскошь.

…как будут судить и вешать лорда Феррерса… – Совершивший убийство граф Феррерс был приговорен после долгого разбирательства к казни через повешение. Исполнение этого приговора, происходившее на Тайбержкой площади 5 мая 1760 г., привлекло огромное количество лондонцев.

Стрефон и Хлоя – персонажи пасторального романа Филипа Сидни «Аркадия» (1581; опубл. в 1590 г.), олицетворение идиллической брачной пары.

…уносятся в почтовой карете в Гретна-Грин? – В этом пограничном шотландском селении можно было обвенчаться без выполнения формальностей, обязательных на территории Англии, то есть без тройного оглашения в церкви или получения специальной лицензии на брак.

Так я хочу, так велю. – Слова властной женщины, требующей от мужа казни провинившегося раба, из «Сатир» Ювенала (VI, 223).

…она умрет, как умерла дочь Иевфая. – В Ветхом Завете (Книга Судей, гл. XI) рассказывается, как Иевфай, один из израильских судей, поклялся перед богом в случае победы над аммонитянами принести в жертву то, что он увидит, вернувшись, у ворот своего дома; после победы Иевфая встретила его единственная дочь, и он был вынужден исполнить свою клятву.

…по шрусберийским башенным часам… – В исторической хронике Шекспира «Генрих IV» (часть I, V, 4) Фальстаф, уверяющий, что он сражался «добрый час», делает это уточнение о часах, чтобы его ложь выглядела более убедительной.

Павзаний (II в. до н. э.) – древнегреческий путешественник и географ, автор «Описания Эллады», содержащего ценные сведения о быте и искусстве Древней Греции, а также бытовавшие тогда легенды и мифы.

Пирам и Фисба – влюбленные из «Метаморфоз» Овидия (IV); родители запрещали им видеться, и они беседовали друг с другом через трещину в стене, разделявшую их дома.

…трагедии мистера Аддисона… – «Катон» (1713), считавшийся образцом английской классицистической трагедии.

…разницу между покойным монархом и ныне здравствующим… – То есть между Георгом II и Георгом III.

Атриды. – См. т. X коммент. к стр. 369.

…произнося те сладчайшие слова Руфи, кои послужили утешением не одному нежному скорбящему сердцу. – Теккерей пересказывает далее слова героини библейской «Книги Руфь» (I, 16).

Шамон, Касталио, Полидор – персонажи трагедии Томаса Отвея «Сирота, или Несчастное замужество» (1680).

Мезон Уильям (1724–1797), Каупер Уильям (1731–1800), Грей Томас (1716–1771) – английские поэты.

«Прекрасная Дикарка», «Голова Сарацина» – названия лондонских таверн, у входа в которые висели соответствующие изображения.

…по словам одного остряка – персонажа забавного произведения мистера Шеридана «Критик»… – Приводится реплика драматурга Пуфа, которую тот произносит в сцене, изображающей репетицию пьесы (II, 2) в комедии Шеридана (1791).

Абель Драггер – персонаж комедии Бена Джонсона «Алхимик» (1610).

Ахат – в «Энеиде» Вергилия друг Энея, сопровождавший его в странствиях.

Карактакус, или Карадок – король бриттов, возглавивший в 43 г. и. э. борьбу с римскими завоевателями; выведен в пьесах Бомона и Флетчера и Мезона. Согласно легенде, был захвачен в плен, но римляне, пораженные силой его духа и благородством, даровали ему свободу. Боадицея – королева бриттов, поднявшая в I в. восстание против римлян; по преданию, после подавления восстания лишила себя жизни. Героиня одноименной трагедии Бомона и Флетчера (1616).

Сам Регул не мог бы залезть в свою бочку… – Существует легенда, что римский консул Регул (III в. до н. э.), взятый в плен карфагенянами, был посажен в бочку, утыканную гвоздями.

Кембл Роджер (1721–1802) – актер, создатель и руководитель бродячей труппы; родоначальник прославившейся в Англии актерской династии.

Мистер Джордж Уорингтон из Верхнего Темпла… – Персонаж романа Теккерея «Пенденнис» (см. также т. 10, коммент. к стр. 7).

…в период короткого правления первого фаворита… – Речь идет о шотландце лорде Бьюте (1713–1792), ближайшем друге принца Георга, будущего короля Георга III. После его восшествия на престол Бьют в течение пяти лет был самой влиятельной фигурой в новом правительстве, получившем название «Министерства королевских друзей».

«Комус» – драматическая поэма Джона Мильтона (1634).

…известен по книгам мистера Коллинза. – Артур Коллинз был автором справочников «Пэры Англии» (1709) и «Баронеты Англии» (1720).

Сантер Антуан-Жозеф (1752–1809) – участник Французской революции, по профессии пивовар; отличился при взятии Бастилии, впоследствии получил звание генерала и стал командующим Национальной гвардией. Руководил казнью Людовика XVI.

…семи мудрецов древности… – Так, по традиции, называют живших в VII и VI вв. до н. э. древнегреческих мыслителей, законодателей и военачальников, прославившихся кроме всего прочего своими изречениями. Это: Солон Афинский, Питтак из Митплены, Клеобул из Линда, Периандр Коринфский, Хилон из Спарты, Фалес Милетский и Биас из Приены.

Уильям и Сьюзен – моряк и его возлюбленная из популярной баллады Джона Гэя «Черноглазая Сьюзен».

Рандом – герой романа Смоллета «Приключения Родерика Рэидома» (1748). Томас Джонс и леди Белластон – персонажи романа Фильдинга «Приключения Тома Джонса, найденыша» (1749).

Но разве Atra Cura не сидит в седле за спиной у баронетов, так же как у equites? – Намек на строку из оды Горация (III, I, 87): «Черная забота сидит на коне позади всадника».

Патрик Генри (1736–1799) – один из руководителей освободительного движения в Америке. На Первом континентальном конгрессе американских колоний в 1774 г. был делегатом от Виргинии. После завоевания независимости в течение трех лет был губернатором этого штата.

Уилкс Джон (1727–1797) – член «Парламента и журналист, основатель оппозиционного еженедельника «Северный британец». В 1763 г. опубликовал в нем памфлет, высмеивающий тронную речь короля, за что был лишен депутатских полномочий и привлечен к суду. «Дело Уилкса», которого Маркс назвал «знаменитым демагогом», способствовало оформлению буржуазной оппозиции, выдвинувшей лозунг «Уилкс и свобода».

Бекфорд Уильям (1707–1770) – член лондонского городского самоуправления (олдермен), выступал в защиту Уилкса.

Медменхемское аббатство – остатки цистерланского монастыря на берету Темзы, где после соответствующей перестройки обосновался созданный молодыми лондонскими аристократами клуб «Адский Огонь», члены которого собирались там для пирушек, веселья и проказ; девизом клуба было! «Делай, что хочешь» (девиз Телемского аббатства из романа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль»).

…римскому Претенденту… – Чарльзу Эдуарду Стюарту, который родился, провел большую часть жизни и умер в Риме.

…кто не слыхал избитых шуточек по адресу «Фабия»… – Так в период Войны за независимость прозвали Джорджа Вашингтона; Фабий Кунктатор (Медлитель) был римским полководцем (III в. до н. в.), который в войне с Ганнибалом старался избегать решительных сражений, изматывая и истощая противника.

…как ее тезка, посещавшая в лунную ночь Эндимиона. – Древнеримская богиня Диапа, согласно одному из мифов, в течение тридцати лет навещала спящего в пещере прекрасного юношу Эндимиона, которого Зевс за любовь к своей супруге Гере погрузил в вечный сон.

Янки Дудл Удалец – первая строка шутливой песенки, написанной, как предполагают, английским врачом Шанбером во время войны р французами и индейцами в Америке в 1755 г. Песня была очень популярна в континентальных войсках в период Войны за независимость.

…до знаменитого 4 июля и Декларации… – 4 июля 1776 г. Второй континентальный конгресс принял Декларацию независимости тринадцати объединившихся штатов, которая провозгласила и оформила образование нового независимого государства – буржуазной республики США.

…революций вроде той, что бушует ныне в стране наших несчастных соседей-французов. – Речь идет о Великой французской революции 1789–1794 гг.

(Сменил) небо, но не душу. – Гораций. Послания, I, 11.

…супругу дофина Франции… – Марию-Антуанетту (1755–1793), жену Людовика XVI, в то время наследника французского престола; во время Французской революции была гильотинирована.

«Satls pugnae». – Название этой главы взято из «Скорбных элегий» Овидия (III, 5) и призвано было напомнить следующие строки:

Великодушному льву, достаточно тело повергнуть,

Как только враг распростерт, битве бывает конец.

(Перевод А. Фета)

Уилл Уимбл – простоватый и услужливый английский помещик из очерков Джозефа Аддисона в журнале «Зритель».

Но боги судили иначе. – Вергилий. Энеида, II, 428.

Путнем Израэль (1718–1790) – генерал континентальной армии, активный участник движения за независимость с самого его зарождения и ветеран войн с французами и индейцами.

…катастрофа при Саратоге. – 17 октября 1777 г. у города Саратога, штат Нью-Йорк, американский генерал Гейтс добился полной капитуляции шеститысячного войска Бергойна; эта внушительная победа имела для Америки большое значение: в частности, она заставила Францию поторопиться с признанием США и заключить с ними торговый и политический союз.

…лежебока, возглавлявший британские войска… – Уильям Хоу, назначенный главнокомандующим английской армией в конце 1775 г. Действуя в описываемый период нерешительно и медлительно, он растянул армию на большое расстояние и в 1776–1777 гг. потерпел от Вашингтона два крупных поражения. Арнольд Бенедикт (1741–1801) – американский генерал, отличившийся при штурме Квебека и в бою при Саратоге; в 1779 г. стал платным агентом англичан и, будучи комендантом сильнейшей американской крепости Вест-Пойнт, согласился сдать ее противнику за двадцать тысяч фунтов, но был изобличен, бежал к англичанам и сражался на их стороне; в 1781 г. уехал в Англию, где кончил жизнь в позоре и нищете.

…Конвея… чье черное сердце перестало биться от честной пули Джона Кэдуоладера… – Бригадный генерал американской армии Джон Кэдуоладер в июле 1778 г. вызвал на дуэль генерала Томаса Конвея за то, что тот всячески подрывал авторитет Вашингтона и с помощью интриг и прямого нажима добивался, чтобы Конгресс сместил Вашингтона с поста главнокомандующего. Дуэль не кончилась смертельным исходом, как утверждает Теккерей: Конвей был лишь тяжело ранен и после дуэли принес извинения Вашингтону.

Кольцо и роза, или История принца Обалду и принца Перекориля

ПРОЛОГ

Случилось так, что автор провел прошлое Рождество за границей, в чужом городе, где собралось много английских детей.

В этом городе не достать было даже волшебного фонаря, чтобы устроить детям праздник, и, уж конечно, негде было купить смешных бумажных кукол, которыми у нас дети так любят играть на Рождество, – короля, королеву, даму с кавалером, щеголя, воина и других героев карнавала.

Моя приятельница, мисс Банч, гувернантка в большой семье, жившей в бельэтаже того же дома, что и я с моими питомцами (это был дворец Понятовского в Риме, в нижнем этаже которого помещалась лавка господ Спиллмен – лучших в мире кондитеров), так вот, мисс Банч попросила меня нарисовать эти фигурки, чтобы порадовать нашу детвору.

Мисс Банч всегда умеет выдумать что-нибудь смешное, и мы с пей сочинили по моим рисункам целую историю и вечерами читали ее в лицах детям, так что для них это был настоящий спектакль.

Наших маленьких друзей очень потешали приключения Перекориля, Обалду, Розальбы и Анжелики. Не стану скрывать, что появление живого привратника вызвало бурю восторга, а бессильная ярость графини Спускунет была встречена общим ликованием.

И тогда я подумал: если эта история так понравилась одним детям, почему бы ей не порадовать и других? Через несколько дней школьники вернутся в колледжи, где займутся делом и под надзором своих заботливых наставников будут обучаться всякой премудрости. Но пока что у нас каникулы – так давайте же посмеемся, повеселимся вволю. А вам, старшие, тоже не грех немножко пошутить, поплясать, подурачиться. Засим автор желает вам счастливых праздников и приглашает на представление.

ГЛАВА ПЕРВАЯ, в которой королевская семья усаживается завтракать

Вот перед вами повелитель Пафлагонии Храбус XXIV; он сидит со своей супругой и единственным своим чадом за королевским завтраком и читает только что полученное письмо, а в письме говорится о скором приезде принца Обалду, сына и наследника короля Заграбастала, ныне правящего Понтпей. Посмотрите, каким удовольствием светится монаршее лицо! Он так увлечен письмом понтийского владыки, что не дотронулся до августейших булочек, а поданные ему на завтрак яйца успели уже совсем остыть.

– Что я слышу?! Тот самый Обалду, несравненный повеса и смельчак?! вскричала принцесса Анжелика. – Он так хорош собой, учен и остроумен! Он побил сто тысяч великанов и победил в сражении при Тиримбумбуме!

– А кто тебе о нем рассказал, душечка? – осведомился король.

– Птичка начирикала, – ответила Анжелика.

– Бедный Перекориль! – вздохнула ее маменька и налила себе чаю.

– Да ну его! – воскликнула Анжелика и встряхнула головкой, зашуршав при этом целой тучей папильоток.

– Лучше б ему… – заворчал король.

– А ему и впрямь лучше, мой друг, – заметила королева. – Так мне сообщила служанка Анжелики Бетсинда, когда утром подавала мне чай.

– Всё чаи распиваете, – мрачно промолвил монарх.

– Уж лучше пить чай, чем портвейн или бренди с содовой, – возразила королева.

– Я ведь только хотел сказать, что вы большая чаевница, душечка, сказал повелитель Пафлагонии, силясь побороть раздражение. – Надеюсь, Анжелика, у тебя нет нужды в новых нарядах? Счета твоих портних весьма внушительны. А вам, дражайшая королева, надо позаботиться о предстоящих торжествах. Я бы предпочел обеды, но вы, конечно, потребуете, чтобы мы давали балы. Я уже видеть не могу это ваше голубое бархатное платье – сносу ему нету! А еще, душа моя, мне бы хотелось, чтобы на вас было какое-нибудь повое ожерелье. Закажите себе! Только не дороже ста, ну ста пятидесяти тысяч фунтов.

– А как же Перекориль, мой друг? – спросила королева.

– Пусть он идет…

– Это о родном-то племяннике, сэр! Единственном сыне покойного монарха?!

– Пусть он идет к портному и заказывает, что нужно, а счета отдаст Разворолю – тот их оплатит. Чтоб ему ни дна ни покрышки, то бишь всех благ! Он не должен ни в чем знать нужды. Выдайте ему две гинеи [560] на карманные расходы, душечка, а себе заодно с ожерельем закажите еще и браслеты.

Ее величество, или сударыня-королева, как шутливо величал свою супругу монарх (ведь короли тоже не прочь пошутить с близкими, а эта семья жила в большой дружбе), обняла мужа и, обвив рукой стан дочери, вышла вместе с нею из столовой, чтобы все приготовить для приема высокого гостя.

Едва они удалились, как улыбка, сиявшая на лице отца и повелителя, исчезла, а с ней вместе и вся его королевская важность, и остался лишь человек наедине с самим собою. Обладай я даром Д.-П.-Р. Джеймса, я бы в красках описал душевные терзания Храбуса, его сверкающий взор и раздутые ноздри, а также его халат, носовой платок и туфли. Но поскольку я не обладаю таким талантом, скажу лишь, что Храбус остался наедине с собою.

Он схватил одну из многочисленных яичных рюмочек, украшавших королевский стол, кинулся к буфету, вытащил бутылку бренди, налил себе и раз и два, потом поставил на место рюмку, хрипло захохотал и воскликнул:

– Теперь, Храбус, ты опять человек! Увы! – продолжал он (к сожалению, снова прикладываясь к рюмке). – Пока я не стал королем, не тянуло меня к этой отраве. Я не пил ничего, кроме ключевой воды, а подогретого бренди и в рот не брал. Быстрее горного ручейка бегал я с мушкетом по лесу, стряхивая с веток росу, и стрелял куропаток, бекасов или рогатых оленей. Воистину прав английский драматург, сказавший: «Да, нелегко нам преклонить главу, когда она увенчана короной!» [561] И зачем только я отнял ее у племянника, у юного Перекориля! Что я сказал? Отнял? Нет, нет! Не отнял, нет! Исчезни это мерзостное слово! Я просто на главу свою достойную надел венец монарший Пафлагона. И ныне я держу в одной руке наследный скипетр. А другой рукою державу Пафлагонскую сжимаю! Ну мог бы разве бедный сей малыш, сопливый хныкалка, что был вчера при няньке и грудь просил и клянчил леденца, ну мог ли он короны тяжесть снесть? И мог ли, препоясавшись мечом монарших наших предков, выйти в поле, чтоб биться с этим мерзким супостатом?!

Так его величество продолжал убеждать себя (хотя, разумеется, белый стих еще не довод), что владеть присвоенным – прямой его долг и что если раньше он хотел вознаградить пострадавшую сторону и даже знал, как это сделать, то ныне, когда представился случай заключить столь желанный брачный союз и тем самым объединить две страны и два народа, которые доселе вели кровопролитные и разорительные войны, а именно: пафлагонцев и понтийцев, он должен отказаться от мысли вернуть Перекорилю корону. Будь жив его брат, король Сейвио, он сам ради этого отобрал бы ее у родного сына.

Вот как легко нам себя обмануть! Как легко принять желаемое за должное!

Король воспрянул духом, прочел газеты, доел яйца и булочки и позвонил в колокольчик, чтобы явился первый министр. А королева, поразмыслив о том, идти ей к больному Перекорилю или нет, сказала себе:

– Это не к спеху. Делу время, а потехе час. Перекориля я навещу после обеда. А сейчас займусь делом – поеду к ювелиру, закажу ожерелье и браслеты.

Принцесса же поднялась к себе и велела своей служанке Бетсинде вытащить из сундуков все наряды.

А о Перекориле они и думать забыли, как я про обед, съеденный год назад.

ГЛАВА ВТОРАЯ, рассказывающая о том, как Храбус получил корону, а Перекориль ее потерял

Тысячелетий десять или двенадцать тому назад в Пафлагонии, как и в некоторых иных государствах, еще не было, по-видимому, закона о престолонаследии. Во всяком случае, когда скончался венценосный Сейвио и оставил брата опекуном своего осиротевшего сына и регентом, [562] сей вероломный родственник и не подумал исполнить волю покойного монарха. Он объявил себя королем Храбусом XXIV, устроил пышную коронацию и повелел отечественному дворянству присягнуть себе на верность. И пока Храбус устраивал придворные балы, раздавал деньги и хлебные должности, пафлагонское дворянство не очень беспокоилось о том, кто сидит на престоле; что же до простого люда, то он в те времена отличался подобным же равнодушием.

Когда скончался венценосный Сейвио, его сын Перекориль был еще юн годами, а посему не очень огорчился утратой короны и власти. У него было вдоволь сластей и игрушек, он бездельничал пять дней в неделю, а когда немного подрос, мог ездить верхом на охоту, а главное – наслаждаться обществом милой кузины, единственной дочери короля, – и бедняга был рад-радешенек; он ничуть не завидовал дядиной мантии и скипетру, его большому, неудобному, жесткому трону и тяжелой короне, которую тот носил с утра до ночи.

Взгляните на дошедший до нас портрет Храбуса, и вы, наверное, согласитесь со мной, что подчас он, должно быть, порядком уставал от своих бархатных одежд, горностая, бриллиантов и прочего великолепия. Нет, не хотел бы я париться в этой жаркой мантии с такой вот штукой на голове!

Что касается королевы, то в юности она, наверно, была миловидна, и, хотя с годами несколько располнела, черты ее, как легко заметить на портрете, сохранили некоторую приятность. А если она и была охотницей до сплетен, карт, нарядов и лести, то будем к ней снисходительны: ведь мы и сами немало этим грешим. Она была добра к племяннику; и если чувствовала порой укоры совести из-за того, что муж ее отнял корону у юного принца, то утешалась мыслью, что пусть его величество и захватчик, но человек приличный, и после его смерти Перекориль воссядет на престол вместе со своей нежно любимой кузиной.

Первым министром был старый сановник Развороль; он с горячей душой присягнул Храбусу на верность, и монарх доверил ему все заботы о делах государства. Ведь Храбус только того и хотел, что тратить побольше денег, слушать льстивые речи, охотиться день-деньской и иметь поменьше хлопот. Было бы вдоволь утехи, а как расплачивался за это народ, монарха ничуть не заботило. Он затеял войну кое с кем из соседей, и пафлагонские газеты, разумеется, возвестили о его славных победах; он повелел воздвигнуть свои статуи по всему королевству, и, конечно, во всех книжных лавках продавались его портреты. Его величали Храбусом Великодушным, Храбусом Непобедимым, Храбусом Великим и тому подобное, ибо уже в те давние времена царедворцы да и простой люд знали толк в лести.

У этой королевской четы было одно-единственное дитя – принцесса Анжелика, которая, разумеется, казалась настоящим чудом и своим родителям, и придворным, и самой себе. Все говорили, что у нее самые длинные на свете волосы, самые большие глаза, самый тонкий стан, самая маленькая ножка и что румянцем она превосходит всех знатных девиц Пафлагонии. Но красота ее, как утверждала молва, бледнела перед ее ученостью, и гувернантки, желая устыдить ленивых питомцев, перечисляли им, что знает и умеет принцесса Анжелика. Она играла с листа труднейшие пиесы. Умела ответить на любой вопрос экзаменационного вопросника. Помнила все даты из истории Пафлагонии и других стран. Знала французский, английский, немецкий, итальянский, испанский, древнееврейский, греческий, латынь, каппадокийский, самофракийский, эгейский, а также понтийский. Словом, была на редкость образованной девицей, а фрейлиной и наставницей при ней состояла строгая графиня Спускунет.

Спускунет – ужасно родовитая дама. Она так горделива, что я принял бы ее, ну, по меньшей мере, за княгиню, чей род восходит ко дням всемирного потопа. Но особа эта была ничуть не лучшей крови, чем многие другие спесивые дамы, и все здравомыслящие люди смеялись над ее глупой кичливостью.

Она была всего-навсего горничной королевы в бытность ее принцессой, а муж этой графини служил в семье принцессы старшим лакеем. Однако после его смерти, вернее, исчезновения, про которое вы скоро узнаете, Спускунет принялась так обхаживать свою августейшую хозяйку, так подлещивалась к ней и угождала ей, что стала любимицей королевы, и та (от природы весьма добродушная) даровала ей титул и назначила наставницей дочери.

А теперь я расскажу вам о занятиях принцессы и о ее прославленных талантах. Умом ее бог не обидел, а вот прилежания не дал. По правде говоря, играть с листа она совсем не умела; просто разучила две-три пиески и всякий раз притворялась, будто видит их впервые. Она отвечала на полдюжины вопросов из книги мисс Менелл, только надо было заранее договориться, о чем спрашивать. А что до языков, то учили ее многим, но, боюсь, она знала по две-три фразы на каждом и лишь пускала пыль в глаза. Вот рисунки ее и вышивки были и впрямь хороши, только она ли их делала?

Все это заставляет меня открыть вам правду, а посему обратимся к прошлому, и я поведаю вам историю Черной Палочки.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ, из которой вы узнаете, кто такая Черная Палочка и еще многие другие влиятельные особы

На границе Пафлагонии и Понтии обитала в те времена таинственная особа, которую жители обоих королевств звали Черной Палочкой, потому что она всегда носила с собой длинный жезл из черного дерева, а может, просто клюку; и на ней она летала на Луну и в другие места по делам или просто так, для прогулки, и творила с ее помощью разные чудеса.

Когда она была молода и только-только научилась волшебству у своего отца-чародея, она колдовала без устали, носилась на своей черной палочке из королевства в королевство и одаривала сказочными подарками то одного принца, то другого. У нее были десятки царственных крестников, и она превратила несметное множество злых людей в зверей, птиц, мельничные жернова, часы, брандспойты, сапожные рожки, зонты и просто во что попало; словом, она была одной из самых деятельных и назойливых особ во всем колдовском цехе.

Впрочем, порезвившись тысячелетия эдак два или три, Черная Палочка, по-видимому, наскучила этими забавами. А может, она сказала себе:

– Что проку, что я на сто лет усыпила эту принцессу, прирастила кровяную колбасу к носу того олуха и приказала, чтоб у одной девочки сыпались изо рта жемчуга и бриллианты, а у другой – жабы и гадюки? Сдается мне, что ото всех моих чудес столько же вреда, сколько пользы. Оставлю-ка я лучше при себе свои заклинания, и пусть все идет своим чередом! Были у меня две юные крестницы – жена венценосного Сейвио и жена светлейшего Заграбастала. Одной я подарила волшебное кольцо, другой – чудесную розу. Подарки эти должны были придать им прелести в глазах мужа и сохранить им до гроба мужнину любовь. Но разве дары мои пошли им на пользу? Ничуть не бывало! Мужья потакали им во всем, и они стали капризными, злыми, ленивыми, тщеславными, хитрыми, жеманными и считали себя краше всех на свете, даже когда превратились в смешных, безобразных старух. Они чванились передо мной, когда я приходила их навестить, – передо мной, феей, которая знает все тайны волшебства и может одним мановением руки обратить их в обезьян, а все их бриллианты – в ожерелья из луковиц.

И вот Черная Палочка заперла свои книги в шкаф, отказалась от колдовства и впредь пользовалась своим жезлом только для прогулки.

Когда же супруга герцога Заграбастала родила сынишку (его светлость был в ту пору первым понтийским вельможей), Черная Палочка не пришла на крестины, хотя ее звали, а только послала поздравление и серебряную мисочку для малютки, не стоившую, наверно, и двух гиней.

Тут же вскорости и королева Пафлагонии подарила его величеству Сейвио сына и наследника. По случаю рождения маленького принца в столице палили из пущек, освещали улицы плошками и устраивали пир за пиром. Все ожидали, что фея, приглашенная в крестные, подарит мальчику в знак своей милости, ну, по меньшей мере, шапку-невидимку, крылатого коня, Фортунатов кошелек или какое-нибудь иное ценное свидетельство ее расположения, но вместо этого Черная Палочка подошла к колыбели маленького Перекориля, когда все кругом восхищались им и поздравляли августейших родителей, и сказала:

– Бедное дитя! Лучшим подарком тебе будет капелька невзгод. – Больше она не сказала ни слова, к возмущению родителей, каковые вскорости умерли, а трон захватил принцев дядя, Храбус, о чем рассказывалось в первой главе.

И на крестинах Розальбы, единственной дочери понтийского короля Кавальфора, Черная Палочка, которую туда тоже пригласили, повела себя ничуть не лучше. В то время как все превозносили красоту новорожденной и славили родителей, Черная Палочка глянула с грустью на мать и дитя и промолвила:

– Знай, милая, – (фея держалась без церемоний, ей было все равно – что королева, что прачка), – эти люди, которые сейчас тебе повинуются, первыми тебя предадут, а что до принцессы, то и ей лучшим моим подарком будет капелька невзгод.

Она коснулась Розальбы своей черной палочкой, строго поглядела на придворных, помахала на прощание королеве и медленно выплыла в окошко.

Когда она исчезла, придворные, испуганно молчавшие в ее присутствии, зашумели.

– Что за гнусная фея! – говорили они. – Одно название, что волшебница! Явилась на крестины пафлагонского наследника и прикинулась, будто души не чает в королевской семье. А что потом вышло? Принца, ее крестника, дядюшка скинул с престола. Мы вот ни за что бы не дали какому-нибудь разбойнику посягнуть на права нашей малюточки! Никогда, никогда, никогда! – И все они хором закричали: – Никогда, никогда, никогда!

А теперь послушайте, как доказали свою верность эти достойные господа. Один из вассалов Кавальфора, упомянутый выше Заграбастал, взбунтовался против своего монарха, и тот отправился подавлять мятежника.

– Нет, вы подумайте, кто-то посмел пойти супротив нашего возлюбленного государя! – вопили придворные. – Вот своевольник! Наш монарх непобедим, неодолим! Он вернется домой с пленным Заграбасталом, привяжет его к хвосту осла, протащит по городу, чтобы все знали, как великий Кавальфор поступает с бунтовщиками.

Венценосный Кавальфор отправился усмирять мятежника, а бедная королева, которая была от природы существом боязливым и робким, заболела от страха и, как мне ни грустно о том поведать, умерла, наказав своим фрейлинам заботиться о маленькой Розальбе. Те, конечно, пообещали. Поклялись, что скорее расстанутся с жизнью, чем позволят кому-нибудь обидеть принцессу.

Поначалу «Понтийский дворцовый вестник» сообщал, что его величество одерживает славные победы над дерзким мятежником; потом объявил, что войска бесчестного Заграбастала бегут; потом пообещал, что королевская армия вот-вот нагонит врага, а потом… потом пришла весть, что король Кавальфор побежден и убит его величеством Заграбасталом I!

При сем известии одни придворные побежали свидетельствовать почтенье победителю, другие – кинулись растаскивать казну, а потом разбежались кто куда, и бедная Розальба осталась одна-одинешенька. Она шла своими неуверенными шажками из комнаты в комнату и звала:

«Герцогиня! Графиня! – (Выговаривала же она это так: «Гиня! Финя!») Где моя баранья котлетка? Ваша принцесса хочет кушать! Гиня! Финя!»

Так она попала с жилой половины в тронную залу, но там было пусто; оттуда в бальную залу – и там никого; оттуда в комнату, где обычно сидели пажи, – опять никого; спустилась по парадной лестнице в прихожую – ни души; дверь была растворена, и малютка вышла во двор, потом в сад, потом через заросли в лес, полный диких зверей, и больше о ней никто не слыхал…

Клочок ее разодранной мантии и туфельку нашли в лесу: их терзали два львенка, которых застрелила охота венценосного Заграбастала, – ведь он стал королем и правил теперь всей Понтией.

– Значит, бедная малютка погибла, – сказал он. – Что ж, раз так, тут уж ничем не поможешь. Пойдемте завтракать, господа!

Но один из придворных подобрал туфельку и спрятал в карман. Вот вам и вся история маленькой Розальбы.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ, про то, как Черную Палочку не позвали на крестины принцессы Анжелики

Когда появилась на свет принцесса Анжелика, ее родители не позвали Черную Палочку на крестины и даже велели привратнику не пускать ее на порог, коли сама вдруг пожалует. Имя этого привратника было Спускунет, и светлейшие хозяева назначили его на эту должность за высокий рост и свирепость; он умел так рявкнуть «Дома нет!..» – какому-нибудь коробейнику или незваному гостю, что те кидались бежать без оглядки. Он был мужем той самой графини, чей портрет вы недавно видели, и пока они жили вместе, они ругались с утра до ночи. Оказавшись в привратниках, этот малый, как вы скоро убедитесь, порядком разнахалился. И когда Черная Палочка пришла навестить светлейших особ, которые сидели в это время у распахнутого окна гостиной, Спускунет не только объявил ей, будто их нет дома, но еще позволил себе показать ей нос, после чего собирался захлопнуть перед него дверь.

– Убирайся прочь со своей клюкой! – рявкнул он. – Для тебя хозяев нет дома, и весь сказ! – И он, как вы слышали, собрался захлопнуть дверь.

Но фея придержала дверь палочкой; разъяренный Спускунет выскочил за порог, ругаясь на чем свет стоит, и спросил фею, уж не думает ли она, что он так и будет торчать здесь, у дверей, весь день?

– Да, будешь торчать у дверей весь день и всю ночь, и не год и не два, – величаво объявила она.

Тогда Спускунет шагнул вперед, широко расставил ноги с толстыми икрами и захохотал во все горло:

– Ха-ха-ха! Ну и потеха! Ха-ха!.. Что это?! Отпустите!.. Ой-ой! Ох!.. И смолк.

Дело в том, что фея взмахнула над ним палочкой, и он почувствовал, как его приподняло над землей и пришлепнуло к двери; живот его пронзила острая боль, словно его проткнули винтом и прикрутили к доске; руки его вскинулись над головой, а ноги скрючились в судороге и поджались, и весь он вдруг оцепенел и застыл, будто превратился в металл.

– Ой-ой! Ох!.. – только и вырвалось у него, и он онемел.

Он и в самом деле превратился в металл. В медь. Он был теперь всего-навсего дверным молотком. Отныне он всегда оставался на двери, он висел здесь жаркими летними днями и накалялся почти докрасна, висел студеными зимними ночами, и его медный нос обрастал сосульками. Почтальон приходил и стучал им об дверь, а какой-нибудь паршивый мальчишка-рассыльный швырял его что было силы.

В тот вечер его господа (они были тогда еще принцем и принцессой) возвратились с прогулки домой, и его высочество сказал жене:

– Вот так так, душечка, вы велели прибить у нас новый дверной молоток? Ей-богу, он чем-то напоминает нашего привратника! А что сталось с этим лоботрясом и пьяницей?

Служанка приходила и натирала ему нос наждачной бумагой; а однажды, в ту ночь, когда родилась маленькая сестричка принцессы Анжелики, его обмотали старой лайковой перчаткой. В другой раз, тоже ночью, какой-то юный проказник попробовал свинтить его отверткой и причинил ему адские муки. А потом хозяйке взбрело в голову перекрасить дверь, и когда его красили в цвет зеленого горошка, маляры замазали ему рот и глаза, так что он чуть было не задохся. Можете мне поверить, у него теперь было достаточно времени пожалеть о том, что он был груб с Черной Палочкой!

Что до его половины, та о нем не скучала; и поскольку раньше он вечно пьянствовал по кабакам и, как все знали, не ладил с женой да и купцам задолжал немало, пошли слухи, будто он сбежал куда-то подальше, в Австралию или Америку. А когда принц с принцессой соизволили стать монархами, они покинули старый дом и забыли думать о пропавшем привратнике.

ГЛАВА ПЯТАЯ, из которой вы узнаете, как у прицессы Анжелики появилась маленькая служанка

Однажды, еще совсем крошкой, принцесса Анжелика гуляла в дворцовом саду со своей гувернанткой миссис Спускунет, которая несла над ней зонтик, чтобы уберечь ее нежные щечки от веснушек, а у самой малютки была в руках сдобная булочка, и шли они кормить лебедей и уток в дворцовом пруду.

Не успели они дойти до пруда, как вдруг, глядь, навстречу им семенит пресмешная девчушка. Ее круглое личико овивали пышные кудри, и по всему было видно, что ее давно уже не умывали и не причесывали. На плечах ее болтался обрывок плаща, и только одна ножка была обута в туфельку.

– Кто тебя сюда впустил, негодница? – спросила Спускунет.

– Дай булку, – проговорила девочка. – Я голодная.

– Что значит «голодная»? – спросила принцесса, но отдала пришелице булку.

– Ну до чего вы добры и великодушны, принцесса! – воскликнула Спускунет. – Сущий ангел! Глядите, ваши величества, – обратилась она к королевской чете, как раз вышедшей в сад в сопровождении своего племянника, принца Перекориля, – до чего же добра наша принцессочка! Повстречала в саду эту замарашку – в толк не возьму, откуда она взялась и отчего караульные не застрелили ее у ворот! – и отдала ей, наша распрекрасная душечка, всю свою булочку.

– А я ее не хотела, – отозвалась Анжелика.

– Все равно вы наш маленький ангелочек! – пела гувернантка.

– Я знаю, – отвечала Анжелика. – А как по-твоему, замарашка, я очень хорошенькая? – Она и впрямь была очень мила в своем нарядном платьице и шляпке, из-под которой спускались тщательно завитые локоны.

– Очень хорошенькая!.. Очень! – сказала малютка; она прыгала, смеялась, плясала и тем делом уплетала булочку.

Не успев покончить с булкой, она запела: – Что за вкусная еда! Будет пусть она всегда!.. Тут король с королевой, принц и принцесса покатились со смеху – так смешно она пела и выговаривала слова.

– Я пляшу и распеваю, много фокусов я знаю!.. – объявила крошка.

И она подбежала к клумбе, сорвала несколько нарциссов и веточек рододендрона, сплела из них и других цветов себе венок и пустилась плясать перед королем и королевой, да так мило и потешно, что все пришли в восторг.

– Кто была твоя мама и из какой ты семьи, детка? – осведомилась королева.

Девочка ответила:

– Братик львенок, львица мать, раз, два, три, четыре, пять! – И она принялась скакать на одной ножке, чем очень всех позабавила.

Тут Анжелика сказала матери:

– Мой попугайчик вчера упорхнул из клетки, а другие игрушки мне надоели. Эта смешная замарашка меня позабавит. Я возьму ее домой и наряжу в какое-нибудь свое старое платье.

– Ну до чего же щедра!.. – вскричала Спускунет.

– В то, которое я столько носила, что оно мне опротивело, – продолжала Анжелика. – Она будет моей служанкой. Пойдешь к нам жить, замарашка?

Девочка захлопала в ладоши и вскричала:

– О, конечно! В вашем доме буду жить, сладко есть и сладко пить, в новом платьице ходить!..

И все опять рассмеялись и взяли девочку во дворец; и когда ее умыли, причесали и нарядили в одно из подаренных принцессой платьиц, она сделалась почти такой же хорошенькой, как сама Анжелика. Разумеется, Анжелике это и в голову не приходило, – принцесса была уверена, что никто на свете не может сравниться с ней умом, красотой и благородством души. А чтобы пришелица не возгордилась, не зазналась, миссис Спускунет подобрала ее изодранный плащик и туфельку и спрятала в стеклянный ларец вместе с запиской, на которой стояло: «В этом рубище была найдена малютка Бетсинда, когда ее высочество, принцесса Анжелика, в своей великой доброте и редком благородстве подобрала эту нищенку». На записке она поставила число и все заперла в ларец.

Какое-то время Бетсинда была любимицей принцессы, плясала и пела для своей госпожи и сочиняла ей на забаву всякие стишки. Но скоро принцессе подарили обезьянку, потом щенка, потом куклу, и она забыла про Бетсинду, и та стала очень грустна и печальна и не пела больше своих смешных песенок, ибо некому было их слушать. А когда она подросла, ее сделали камеристкой принцессы; и хотя ей не платили жалованья, она шила и чинила, закручивала в папильотки Анжеликины волосы, не роптала, когда ее бранили, всегда старалась угодить хозяйке, вставала с петухами, а укладывалась за полночь, прибегала по первому зову, – словом, была образцовой служанкой.

Когда обе девочки подросли и принцесса начала выезжать, Бетсинда часами наряжала ее и причесывала, не жалуясь на усталость; она подновляла ее платья не хуже заправской портнихи и исполняла сотни других дел. Пока принцессу обучали наукам, Бетсинда обычно сидела тут же и узнавала много полезного: уж она-то, не в пример хозяйке, слушала со вниманием и ловила каждое слово ученых наставников, тогда как Анжелика все только зевала и думала про балы. Когда приходил учитель танцев, Бетсинда была госпоже за партнера; когда приходил учитель музыки, наблюдала за каждым его движением и разучивала заданные принцессе пиесы, пока та веселилась в гостях или на балу; когда приходил учитель рисования, служанка жадно ловила его советы; то же было и с французским, итальянским и прочими языками, – она научилась им у учителя, что приходил давать уроки ее госпоже. Если принцесса вечером куда-нибудь уезжала, она обычно говорила:

– Еще, милая Бетсинда, можешь доделать мой рисунок.

– Слушаюсь, ваше высочество, – отвечала служанка и охотно бралась за карандаш, только, разумеется, не «доделывала» рисунок, а рисовала его заново.

Набросала принцесса, к примеру, голову воина, и поначалу рисунок выглядел вот этак.

В окончательном же виде получалось что-нибудь такое (только еще красивее, если это возможно), и принцесса ставила под рисунком свою подпись, и весь двор, король с королевой, а всех паче бедный Перекориль, восхищались картинкой и говорили: «Что за редкий талант у нашей Анжелики!» Не лучше, признаться, обстояло дело с ее вышиванием и иными уроками; принцесса в самом деле поверила, что делала все это сама, и выслушивала как должное похвалы придворных. И вот она стала думать, что нет ей на свете равной и ни один юноша ей не пара. А Бетсинда не слыхала этих похвал, не исполнялась самомненья и, будучи от природы существом добрым и признательным, только и желала всячески угодить госпоже. Теперь вы догадываетесь, что не все в Анжелике заслуживало похвалы и она отнюдь не была таким совершенством, как ее расписывали.

ГЛАВА ШЕСТАЯ, о том, что поделывал принц Перекориль

А теперь обратимся к Перекорилю, племяннику нынешнего короля Пафлагонии. Пока этот юноша, как говорилось на странице девяносто шестой, мог наряжаться в красивые камзолы, скакать на горячем коне, позвякивать в кармане деньгами, а главное – их тратить (и все больше на других), он не очень горевал о потере трона, ибо от природы был беззаботен и не чувствовал особого интереса ни к политике, ни к наукам. Так что наставник его не изнывал от трудов. Перекориль не учил математику и древние языки, и лицо лорд-канцлера Пафлагонии Пропедантуса вытягивалось все больше и больше из-за того, что никак было его высочество не засадить за пафлагонские законы и конституцию! Зато королевские егери и лесничие находили принца весьма способным учеником; танцмейстер расхваливал его за редкое усердие и изящество; лорд-попечитель бильярдной пел дифирамбы его ловкости, и ему вторил главный смотритель теннисного корта; а учитель фехтования, гвардейский капитан, доблестный служака граф Атаккуй, утверждал, что с той поры, как он пропорол понтийского полководца, грозного Пузырьюса, никогда еще не встречал он человека, столь искусно владеющего шпагой, как наш принц.

Надеюсь, вы не осудите принца и принцессу за то, что они вместе прогуливались по дворцовому саду и Перекориль, как истинный кавалер, целовал ручку Анжелике. Во-первых, они были родственники; во-вторых, тут же рядом гуляла королева (вам ее не видно, она за деревом), а королева всегда желала, чтобы Перекориль с Анжеликой поженились; того же хотел и Перекориль да порой и сама Анжелика: она считала кузена смелым, красивым и добрым, но она, как вы знаете, была на редкость умна и учена, а наш Перекориль – неуч неучем да и не больно речист.

Если они смотрели на звезды, разве мог Перекориль рассказать что-нибудь о небесных телах? А однажды теплым вечером, когда молодые люди стояли на балконе, Анжелика объявила:

– А вон Медведица!

– Где?! – вскричал Перекориль. – Не пугайтесь, Анжелика! Будь здесь хоть дюжина медведей, я перебью их, они вас не тронут!

– Ах, что за глупое создание! – проговорила Анжелика. – Право, вы очень добры, только вот умны не очень.

Если они любовались цветами, юноша выказывал полное незнание ботаники, а про Линнея он даже слыхом не слыхивал. Если пролетали бабочки, принцу было нечего сказать о них: в энтомологии он смыслил не больше, чем я в алгебре. Так что, видите, как ни нравился Перекориль принцессе, она презирала его за невежество. Сдается мне, что она немало переоценивала свою ученость, однако самомнение свойственно людям всех возрастов и обоих полов. Впрочем, когда рядом не было никого другого, кузен вполне устраивал Анжелику.

Король Храбус был слаб здоровьем и вдобавок охотник до яств, которые готовил его французский повар Акулинер, так что ему не сулили долгих лет жизни. Но одна мысль о возможной кончине Храбуса повергала в ужас его хитрого первого министра и коварную старую фрейлину. «Когда принц Перекориль женится на кузине и сядет на престол, – думали Развороль и Спускунет, хорошенькая участь нас ждет – ведь он нас не очень-то любит, мы его так обижали. Мы в два счета лишимся места». Спускунет придется отдать все драгоценности, кружева, кольца, табакерки и часы, принадлежавшие матери Перекориля, а Развороль вынужден будет вернуть двести семнадцать миллионов, и еще девятьсот восемьдесят семь тысяч фунтов, и еще четыреста тридцать девять фунтов тринадцать шиллингов и шесть с половиной пенсов, которые завещал принцу его возлюбленный покойный родитель.

Итак, эта сиятельная дама и премьер-министр ненавидели Перекориля за причиненное ему зло, и оба лжеца измышляли про бедняжку разные небылицы, чтобы восстановить против него короля, королеву и их дочь: будто принц такой неуч, что не может написать без ошибки самое простое слово (даже «Храбус» пишет через «з», а «Анжелика» – через два «л»); за обедом выпивает бочку вина; день-деньской торчит с грумами на конюшне; задолжал кучу денег галантерейщику и пирожнику; постоянно засыпает в церкви и готов без конца играть в карты с пажами. Королева тоже любила перекинуться в картишки, а король засыпал в церкви и не знал меры в еде и питье; и если Перекориль не доплатил где-нибудь за сласти, так ведь и ему кое-кто был должен двести семнадцать миллионов, и еще девятьсот восемьдесят семь тысяч фунтов, и еще четыреста тридцать девять фунтов тринадцать шиллингов и шесть с половиной пенсов. Лучше бы эти клеветники и сплетники поглядели на себя; таково, по крайней мере, мое скромное мнение.

Все эти поклепы и наветы не пропали даром для принцессы Анжелики; она стала холодно поглядывать на кузена, потом принялась смеяться над ним и вышучивать его глупость, а потом издеваться над его вульгарными знакомствами и так безжалостно третировать его на придворных балах, пиршествах и других праздниках, что бедняга Перекориль совсем захворал, слег в постель и послал за доктором.

У его величества короля Храбуса были, как вы знаете, свои причины не любить племянника; и если кто из читателей по наивности этого не понял, пусть прочтет (конечно, с разрешения заботливых родителей) пьесу Шекспира, где рассказано, отчего король Джон недолюбливал принца Артура [563] . Что до венценосной, но забывчивой тетки Перекориля, то ее родственные чувства определялись поговоркой: с глаз долой – из сердца вон. Покуда она могла играть в карты и принимать гостей, ее больше ничего не занимало.

Наверно, эти клеветники (не будем называть их имен) были бы рады, если бы доктор Плати-Глотай, королевский лекарь, извел Перекориля, но сколько тот ни пичкал его снадобьями, сколько ни пускал ему кровь, кончилось все лишь тем, что юноша пролежал в постели несколько месяцев и стал тощим как щепка.

Пока он лежал больной, к пафлагонскому двору прибыл знаменитый художник по имени Томазо Лоренцо, придворный живописец соседнего короля – повелителя Понтии. Томазо Лоренцо рисовал всех придворных, и все были довольны его портретами; ведь даже графиня Спускунет выглядела у него молодой, а Развороль – добродушным.

– Художник изрядно льстит заказчику, – говорили иные.

– Совсем нет! – возражала принцесса Анжелика. – Ну кто в силах польстить мне? По-моему, он даже не передал всей моей красоты. Терпеть не могу, когда люди не ценят талант, и надеюсь, что мой милый папенька наградит Лоренцо рыцарским Орденом Огурца.

И хотя придворные утверждали, что смешно ее высочеству у кого-то учиться живописи, – так прекрасно она рисует, – все же принцесса Анжелика решила взять урок-другой у Лоренцо, и, пока она у него занималась, ее рисунки были чудо как хороши. Часть их была напечатана в «Дамском календаре», остальные проданы по высокой цене на благотворительном базаре. Разумеется, на каждом рисунке стояла ее подпись, тем не менее я, кажется, догадываюсь, из чьих рук они вышли: того самого хитреца живописца, что явился в Пафлагонию не только затем, чтобы обучать Анжелику рисованию.

Однажды Лоренцо показал принцессе портрет белокурого юноши в доспехах, чьи прекрасные синие глаза глядели и печально и загадочно.

– Кто это, любезный синьор Лоренцо? – осведомилась принцесса.

– В жизни не видывала подобного красавца! – подхватила графиня Спускунет (вот ведь лиса!).

– Это портрет нашего юного монарха, ваше высочество, – отвечал живописец, – его высочества Обалду, наследного принца Понтии, герцога Необозримии и маркиза Дремурии, кавалера Большого Креста почетного Ордена Тыквы. Этот орден, – он блестит на его благородной груди, – его высочество получил от августейшего родителя, его величества Заграбастала Первого, за отвагу, проявленную им в битве при Тиримбумбуме, где его высочество собственноручно сразил повелителя Дылдии и еще двести одиннадцать великанов из двухсот восемнадцати, составлявших лейб-гвардию этого князя. Остальных рассеяло бесстрашное понтийское войско после отчаянной схватки, в которой наши понесли большой урон.

«Ах, что за принц! – думала Анжелика. – Как храбр, невозмутим и как молод, – настоящий герой!»

– Его ученость не уступает доблести, – продолжал придворный живописец. – Он в совершенстве знает все языки, восхитительно поет, играет на всех инструментах, сочиняет оперы, которые тысячу раз подряд идут на сцене нашего королевского театра; однажды он даже танцевал в балете перед своими августейшими родителями и был до того хорош, что от любви к нему умерла его кузина, прелестная дочь повелителя Керсии.

– Но отчего же он не женился на этой бедной принцессе? – со вздохом спросила Анжелика.

– Они состояли в очень близком родстве, ваше высочество, а церковь запрещает подобные браки, – сказал живописец. – К тому же августейшее сердце нашего молодого принца уже занято.

– Кем же? – не отставала Анжелика.

– Я не вправе назвать имя этой принцессы, – отвечал живописец.

– Тогда хоть скажите, с какой буквы оно начинается, – попросила Анжелика, и сердце ее учащенно забилось.

– Угадайте сами, ваше высочество, – предложил Лоренцо.

– С «Я»? – спросила Анжелика.

Художник ответил, что нет; тогда она назвала «Ю», потом «Э», потом «Ш» и так перебрала почти весь алфавит.

Когда она дошла до «Г» и все не могла угадать, ею овладело сильное волнение; когда назвала «В» и тоже услышала «нет», взволновалась еще пуще, а когда назвала «Б», и «Б» тоже оказалось не той буквой, она воскликнула:

– Спускунет, милая, дайте мне свой флакон с нюхательной солью!

А потом, уткнув личико в плечо ее сиятельства, еле слышно прошептала: Неужели с «А», синьор?

– Угадали. И хотя, повинуясь приказу своего юного повелителя, я не смею назвать вашему высочеству имя той принцессы, которую он любит нежно, страстно, преданно, восторженно, я могу показать вам ее портрет! возгласил лукавец.

И он подвел принцессу к золоченой раме и отдернул висевший на ней занавес.

Подумать только – перед ней было зеркало! И Анжелика увидела в нем себя.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ, в которой Перекориль ссорится с Анжеликой

Придворный живописец его величества короля Понтии вернулся во владения своего монарха и привез с собою множество набросков, сделанных им в столице Пафлагонии (вы, конечно, знаете, мои милые, что зовется она Бломбодингой); но самым прелестным из всех его рисунков был портрет принцессы Анжелики, посмотреть на который сбежалось все понтийское дворянство. Король был так восхищен этой работой, что наградил художника Орденом Тыквы шестого класса, и отныне живописец стал сэром Томазо Лоренцо, кавалером Ордена Тыквы.

В свою очередь, король Храбус прислал сэру Томазо рыцарский Орден Огурца, а также чек на крупную сумму в награду за то, что во время пребывания в Бломбодинге тот писал короля, королеву и цвет общества и очень вошел там в моду, к великой ярости всех пафлагонских живописцев, ибо теперь его величество частенько говаривал, указывая на портрет Обалду, оставленный сэром Томазо:

– Ну кто из вас так рисует?!

Портрет этот висел в королевской гостиной над королевским буфетом, и Анжелика, разливая чай, всегда могла любоваться им. С каждым днем он казался ей все краше и краше, и принцесса до того приохотилась им любоваться что нередко проливала чай на скатерть, а родители при этом подмигивали друг другу и, покачивая головой, говорили:

– Дело ясное!..

Между тем бедный Перекориль по-прежнему лежал больной наверху, у себя в спальне, хотя и глотал все противные микстуры, прописанные ему лекарем, как то подобает послушному мальчику, – надеюсь, и вы, мои милые, ведете себя так же, когда заболеете и маменька зовет к вам доктора. Единственно, кто навещал принца (помимо его друга гвардейского капитана, который постоянно был чем-нибудь занят или маршировал на плацу), – это маленькая Бетсинда, которая прибирала его спальню и гостиную приносила ему овсяную кашу и согревала грелкой постель.

Обычно служанка приходила к нему утром и вечером и Перекориль непременно спрашивал:

– Бетсинда, Бетсинда, как поживает принцесса Анжелика?

И тогда Бетсинда отвечала:

– Спасибо, ваша милость, прекрасно.

Перекориль вздыхал и думал, что, если б болела Анжелика, он бы навряд ли чувствовал себя прекрасно. Потом Перекориль спрашивал:

– А скажи, Бетсинда, не справлялась ли нынче обо мне принцесса?

И Бетсинда ему отвечала:

– Сегодня нет, ваша милость. – Или: – Когда я ее видела она была занята игрой на рояле. – Или: – Она писала приглашения на бал и со мной не разговаривала.

Или еще как-нибудь ее оправдывала, не слишком придерживаясь истины, ибо Бетсинда была существом добрым, всячески желала уберечь Перекориля от огорчения и даже принесла ему с кухни жареного цыпленка и желе (когда больной стал поправляться и доктор разрешил ему эти кушанья) и при этом сказала, что желе и хлебный соус собственноручно приготовила для кузена принцесса.

Услышав это, Перекориль воспрянул духом и мгновенно почувствовал прилив сил; он проглотил без остатка все желе, обглодал цыпленка – грудку, ножки, крылышки, спинку, гузку и все остальное, – мысленно благодаря душечку Анжелику. А на другой день он почувствовал себя до того хорошо, что оделся и сошел вниз; и тут встретил – кого бы вы думали? – Анжелику, которая как раз входила в гостиную. Все чехлы со стульев были сняты, шелковые занавеси отдернуты, с канделябров убраны покрышки, со стола унесено рукоделье и разные мелочи и вместо них разложены красивые альбомы. Голова Анжелики была в папильотках, – словом, по всему было видно, что ожидаются гости.

– Боже правый! – вскричала Анжелика. – Вы здесь и в таком платье! Что за вид!

– Да, я сошел вниз, душечка Анжелика, и сегодня прекрасно себя чувствую, а все благодаря цыпленку и желе.

– Какое мне дело до вашего цыпленка и желе! Ну что за неуместный разговор! – возмутилась Анжелика.

– Так разве не вы… не вы их прислали мне, Анжелика, душечка? проговорил Перекориль.

– И не думала! «Анжелика, душечка»! Нет, Перекориль, душечка, передразнила она его, – я была занята, я готовила дом к приему его высочества принца Понтии, который спешит пожаловать с визитом ко двору моего батюшки.

– Принца Понтии?! – ужаснулся Перекориль. – Да, да, принца Понтии! опять передразнила его Анжелика. – Ручаюсь, вы и слыхом не слыхали об этой стране. Ну сознайтесь, что не слыхали! Даже, верно, не знаете, где она расположена, эта Понтия, на Красном море или на Черном.

– Нет, знаю, на Красном, – ответил Перекориль, и тогда принцесса расхохоталась ему в лицо и сказала:

– Вот дурачок-то! Ну как вас пускать в приличное общество? Вы так невежественны! У вас только и разговору, что о собаках да лошадях, вот и обедали бы лучше с драгунами моего отца. Ну что вы на меня так уставились, сэр? Ступайте оденьтесь в лучшее платье, чтобы встретить принца, и не мешайте мне прибирать в гостиной.

– Ах, Анжелика, Анжелика, – промолвил Перекориль. – Не ждал я такого! Вы говорили со мной иначе, когда в саду дали мне это кольцо, а я дал вам свое, и вы подарили мне по…

Что он хотел сказать, мы так и не узнаем, ибо Анжелика закричала в ярости:

– Прочь, дерзкий нахал! И вы еще смеете напоминать мне о своей наглости! А что до вашего грошового колечка, так вот оно, сэр, ловите! – И она вышвырнула его в окошко.

– Но это же обручальное кольцо моей матери! – вскричал Перекориль.

– Мне все равно, чье оно! – не унималась Анжелика. – Женитесь на той, что подберет его, а я за вас не пойду! И верните мне мое. Терпеть не могу людей, которые подарят что-нибудь и хвалятся! Есть один человек тот подарил бы мне кое-что получше всех ваших подарков, вместе взятых. Подумаешь, колечко, да оно не стоит и пяти шиллингов!

Ведь Анжелика не догадывалась, что подаренное ей кузеном колечко волшебное, что если его носит мужчина, в него влюбляются все женщины, а если женщина все мужчины. Ее величество, мать Перекориля, отнюдь не была красавицей и все же, пока носила это кольцо, вызывала у всех восхищение; а супруг ее, тот был прямо как безумный во время ее болезни! Когда же она призвала к себе сына и надела кольцо ему на палец, венценосный Сейвио заметно охладел к жене и перенес всю свою любовь на маленького принца. Остальные тоже любили его, пока он носил материнское кольцо; но когда, еще совсем ребенком, он отдал его Анжелике, люди воспылали нежностью к ней, а его перестали замечать.

– Да, – твердила Анжелика в своей глупой неблагодарности, – я знаю, кто подарит мне кое-что получше вашего никчемного грошового колечка!

– И прекрасно, сударыня! Забирайте и вы свое кольцо! – крикнул Перекориль и метнул на нее яростный взгляд, а потом вдруг словно прозрел и воскликнул: – Вот так так?! Неужели это вас я любил всю жизнь?! Неужели я был так глуп, что растрачивал на вас свои чувства?! Ведь, ей-богу, вы… чуточку горбаты!

– Негодяй! – завопила Анжелика.

– И еще, признаться, немного косите.

– Ах! – только и вырвалось у Анжелики.

– Волосы у вас рыжие, лицо в оспинах, а еще… еще у вас три вставных зуба и одна нога короче другой.

– Ах вы, скотина! – завизжала Анжелика и свободной рукой (другой она вырвала у него кольцо) отвесила Перекорилю три пощечины и, наверно, выдрала бы ему все волосы, если бы он не прокричал со смехом:

– Анжелика, не рвите мне волосы – это же больно? Ваши-то, я вижу, нет нужды стричь или выдирать: их можно снять с головы, как шапку. Хо-хо-хо! Ха-ха-ха, хихи-хи!

Он задыхался от смеха, а она от ярости; и тут в комнату вошел разнаряженный граф Шаркуньель, первый королевский флигель-адъютант, и с низким поклоном возгласил:

– Ваше высочество! Их величества просили вас пожаловать в Розовую тронную, где они ожидают прибытия принца Понтии.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ, повествующая о том, как Спускунет подобрала волшебное колечко, а во дворец пожаловал принц Обалду

Приезд принца Обалду взбудоражил весь двор; придворным было ведено одеться по-праздничному; лакеи облачились в парадные ливреи; лорд-канцлер надел новый парик, гвардейцы – новехонькие мундиры. Конечно, и старушка Спускунет не упустила случая расфрантиться. Она шла во дворец исполнять свою службу при августейшей чете, как вдруг увидела что-то блестящее на каменных плитах дворцового двора и приказала пажу, несшему ее шлейф, пойти и подобрать эту вещицу. Пажом у нее служил безобразный коротышка, одетый в старую, подкороченную куртку, которая перешла к нему от покойного грума и была заметно тесна; и, однако, когда он поднял с земли волшебное колечко (это было оно!) и понес его госпоже, он показался ей чуть ли не купидоном. Он отдал ей колечко; оно было простенькое и маленькое, такое маленькое, что не лезло ни на один из подагрических пальцев графини, и она спрятала его в карман.

– Ах, сударыня! – вскричал паж, не сводя с нее глаз. – Как вы нынче прекрасны!

«И ты тоже, Джеки», – чуть было не сказала она, да взглянула вниз и увидела, что никакой перед ней не красавец, а всего-навсего рыжеволосый коротышка Джеки, такой же, как давеча утром.

Как бы там ни было, а похвала всегда приятна даме, даже из уст самого что ни на есть уродливого мужчины или мальчика, и Спускунет приказала пажу подхватить ее шлейф и двинулась дальше в отличном расположении духа. Стража приветствовала ее с особым рвением. А когда она проходила через караульную, капитан Атаккуй сказал ей:

– Вы сегодня ангельски хороши, дражайшая сударыня!

Так, не скупясь на кивки и улыбки, Спускунет вошла в тронную залу и заняла место позади своих августейших господ, ожидавших наследного принца Понтии. У ног родителей сидела принцесса Анжелика, а за троном его величества стоял глядевший зверем Перекориль.

Но вот появился наследный принц Понтии в сопутствии своего лорд-камергера, барона Фокус-Покус; за ними следовал паж-арапчонок, он нес на подушке невиданной красоты венец. Принц был в дорожном платье, и волосы его были несколько неприбраны.

– Я проделал с утра триста миль, – объявил он, – так мне не терпелось узреть ее… то бишь монаршую семью и двор Пафлагонии. Я не хотел терять ни минуты и сразу явился пред ваши светлые очи.

Стоявший за троном Перекориль разразился презрительным смехом, но августейшие особы были так взволнованы происходящим, что не заметили этой выходки.

– Вы милы нам в любом платье, ваше высочество, – отвечал монарх. Развороль, стул его высочеству!

– У вас в любом платье царственный вид, ваше высочество, – с любезной улыбкой вставила Анжелика.

– Вы не видели других моих платьев! – отозвался принц. – Я бы их надел, да этот олух форейтор забыл их захватить. Это кто там смеется? А смеялся Перекориль.

– Я, – отвечал он. – Вы же только что сказали, будто не хотели терять времени на переодевание – так вы спешили увидеть принцессу. А теперь оказывается, вы пришли в этом платье просто потому, что при вас нет Другого.

– Да кто вы такой? – спросил принц Обалду вне себя от гнева.

– Мой отец был повелителем этой страны, а я принц и его единственный наследник! – надменно отвечал Перекориль.

– Хм! – пробурчали король и первый министр, явно встревоженные.

Впрочем, его величество овладел собой и произнес:

– Любезный принц Обалду, я забыл представить вашему высочеству своего любезного племянника, его высочество принца Перекориля! Будьте знакомы! Обнимите друг друга! Подай его высочеству руку, Перекориль!

Племянник исполнил его приказание и так стиснул руку бедному Обалду, что у того на глазах выступили слезы.

Тем временем Развороль принес для высокого гостя кресло и водрузил его на возвышении, где разместились король, королева и принц. Но кресло поставили у самого края, и едва Обалду сел в него, как опрокинулся вместе с ним и кубарем покатился по полу, оглашая зал бычьим ревом. Но еще громче звенел голос Перекориля: он хохотал во все горло; когда же Обалду встал на ноги, смеялся уже весь двор; и хотя при его появлении никто не заметил в нем ничего смешного, сейчас, когда он поднялся с пола, он казался таким глупым и некрасивым, что люди не в силах были удержаться от смеха. В комнату, как все помнили, он вошел с розой в руке, а падая, обронил ее.

– Где моя роза?! Роза! – вопил Обалду.

Камергер кинулся поднимать цветок и подал его принцу, который засунул его за вырез жилета. Тут всех охватило сомнение: чему они, собственно, смеялись? Ничего-то в нем нет смешного! Чуточку толстоват, приземист, рыж, а в общем, для принца не так уж плох.

И вот все уселись и повели беседу: августейшие особы друг с другом, приезжие сановники – с местными; Перекориль же за троном увлеченно болтал со Спускунет. Он так нежно на нее поглядывал, что сердце ее затрепетало.

– Ах, милый принц, – сказала она, – как могли вы столь дерзко разговаривать в присутствии их величеств! Право, я едва не упала в обморок!

– Я бы поймал вас в объятья, – заявил Перекориль, бросая на нее восхищенный взгляд.

– Отчего вы так жестоки с нашим гостем, милый принц? – спросила Спускунет.

– Я его ненавижу, – отвечал Перекориль.

– Вы ревнуете, вы ведь все еще любите бедную Анжелику! – воскликнула Спускунет, поднося к глазам носовой платок.

– Любил, но больше не люблю! – вскричал принц. – Я ее презираю! Будь она наследницей двадцати тысяч тронов, я бы все равно презирал ее и смеялся над ней. Но к чему говорить о тронах! Я своего лишился. Я слишком слаб, чтобы воевать за него, я одинок, у меня нет друзей.

– Ах, не говорите этого, ваше высочество! – сказала Спускунет.

– К тому же, – продолжал он, – мне так хорошо здесь за троном, что я не променял бы своего места ни на какой трон на свете!

– О чем это вы там болтаете? – осведомилась королева, женщина не злая, хотя и не слишком обремененная мудростью. – Пора одеваться к обеду. Перекориль, проводи принца Обалду в отведенную ему комнату. Если ваш гардероб еще не прибыл, ваше высочество, мы будем счастливы видеть вас и в этом платье.

Но когда принц Обалду поднялся к себе в спальню, его багаж был там и уже распакован; а затем явился парикмахер и, к полному его удовольствию, подстриг его и завил; когда же колокольчик пригласил всех к столу, августейшим хозяевам пришлось дожидаться гостя всего лишь каких-нибудь полчаса, и тем временем король, не любивший никого ждать, стал мрачнее тучи.

Что же касается Перекориля, то он пока что не отходил от графини Спускунет, стоял рядом с ней в оконной нише и говорил ей разные комплименты.

Наконец дворецкий возвестил появление наследника Понтии, и все высокое общество направилось в обеденную залу. То было весьма избранное общество только король с королевой, принцесса (ее вел к столу Обалду), два принца, графиня Спускунет, первый министр Развороль и камергер его высочества Фокус-Покус, Разумеется, обед им подали такой – прямо пальчики оближешь! Пусть мои милые маленькие читатели вспомнят каждый свое любимое кушанье и представят себе его на королевском столе. [564]

Принцесса весь обед без умолку болтала с понтийским принцем, а тот ел без меры и удержу и лишь однажды оторвался от тарелки, когда Перекориль, разрезавший гуся, пустил ему в лицо густую струю начинки с луковым соусом. Виновник только рассмеялся при виде того, как Обалду вытирает лицо и манишку надушенным носовым платком. Он и не подумал перед ним извиниться. Когда гость взглядывал на него, он отворачивался. А когда тот сказал: «Позвольте мне выпить с вами, принц!» – Перекориль не удостоил его ответом. Его слух и зрение приковала к себе графиня Спускунет, которая, разумеется, была польщена вниманием Перекориля, – вот ведь тщеславная старуха! Когда принц не говорил ей комплиментов, он издевался над Обалду, да так громко, что Спускунет всякий раз ударяла его веером и говорила:

– Ах вы, насмешник! Ведь он услышит!

– Ну и пусть, – отвечал Перекориль еще громче.

По счастью, король с королевой ничего не слыхали, ибо королева была туга на ухо, а супруг ее с такой жадностью накидывался на каждое кушанье и при этом так чавкал, что уже ничего другого не слышал. Откушав, их величества отправились подремать в кресле.

Тут-то Перекориль и начал шутить шутки над принцем Обалду: он потчевал его портвейном, хересом, мадерой, шампанским, марсалой, вишневкой и пивом, и все это Обалду пил стаканами. Однако, угощая гостя, Перекориль вынужден был и сам прикладываться к бутылке и, как ни грустно признаться, хватил лишнего, так что, когда молодые люди вернулись к дамам, они вели себя шумно и неучтиво и мололи всякий вздор; сейчас вы узнаете, мои милые, как дорого им стоила их опрометчивость!

Обалду вошел в комнату, уселся у фортепьяно, на котором аккомпанировала себе Анжелика, и стал фальшиво подпевать ей; он опрокинул кофе, принесенный лакеем, не к месту смеялся, говорил глупости и, наконец, уснул и оглушительно захрапел. Ну что за свинья! Однако и теперь, когда он валялся на розовом атласном диване, он по-прежнему казался Анжелике восхитительнейшим из смертных. Разумеется, это волшебная роза принца Обалду поразила Анжелику слепотой; впрочем, Анжелика не первая на свете приняла дурня за божество!

Перекориль, конечно, сел рядом со Спускунет, чье морщинистое лицо пленяло его все сильней и сильней. Он осыпал ее самыми неистовыми комплиментами. Подобный ангел еще не ступал по земле!.. Что? Старше его?.. А, пустяки!.. Он бы охотно на ней женился… Да-да, на ней и ни на ком другом…

Выйти за наследного принца! То-то ведь удача! И хитрая бестия тут же достала лист бумаги и написала на нем:

«Сим подтверждаю, что я, Перекориль, единственный сын короля Пафлагонии Сейвио, обязуюсь взять в жены прелестную и добродетельную Барбару Гризельду, графиню Спускунет, вдову усопшего Дженкинса Спускунета, эсквайра».

– Что вы там пишете, прелестная Спусси? – осведомился Перекориль; он сидел развалясь на софе возле письменного стола.

– Всего лишь приказ вам на подпись, милый принц, о выдаче одеял и угля для бедняков – на дворе-то мороз! Видите, их величества уже спят, но вашего милостивого распоряжения будет достаточно.

И вот Перекориль, который, как прекрасно знала Спускунет, был добрейшей души человек, мигом подписал эту бумагу; а когда она попала в карман к графине, вы и представить себе не в силах, до чего та возгордилась. Она сейчас не уступила бы дорогу даже королеве, – ведь она будет женой самого что ни на есть законного властителя Пафлагонии! Она теперь не станет разговаривать с Разворолем, – экая скотина, отнял корону у ее милого жениха! А когда подали свечи и графиня Спускунет помогла раздеться королеве и принцессе, она удалилась к себе, взяла лист бумаги и, в предвкушении того дня, когда станет королевой, принялась выводить: «Гризельда Пафлагонская», «Барбара Regina» [565] . «Гризельда Барбара Паф. Reg.» и бог ее знает какие еще подписи.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ, в которой Бетсинда подает грелку

Когда маленькая Бетсинда вошла к Спускунет, чтобы закрутить ей волосы в папильотки, та была в столь добром расположении духа, что, как ни странно, принялась ее хвалить.

– Ты мило причесала меня нынче, Бетсинда, – сказала она. – Я, помнится, обещала тебе что-нибудь подарить. Вот тебе пять ши… нет, вот тебе хорошенькое колечко, я его нашла… я его когда-то носила. – И она отдала Бетсинде найденное ею во дворе кольцо. Девушке оно пришлось как раз впору.

– Ну в точности то, что носила принцесса, – сказала она.

– Какой вздор! – ответила графиня. – Оно у меня сто лет. Подоткни-ка мне получше одеяло. А теперь, поскольку ночь очень холодная (за окном и впрямь валил снег), можешь пойти к милому Перекорилю и, как положено доброй служанке, согреть грелкой его постель. Потом можешь распороть мое зеленое шелковое платье, подновить к утру мой чепец, заштопать дыру на моем шелковом чулке и тогда уже идти спать, Бетсинда. Да смотри не забудь подать мне в пять утра чашку чая!

– Пожалуй, сударыня, надо бы согреть грелкой постели обоих принцев, заметила Бетсинда. Но в ответ она только услышала:

– Хр-р… пуф-пуф! Рр-р… брр… паф! – Спускунет спала мертвым сном.

Надо вам сказать, что опочивальня ее сиятельства находилась рядом с королевской, а по соседству от родителей спала принцесса. И вот душечка Бетсинда пошла за углем на кухню и набила им королевскую грелку.

Она и всегда-то была доброй, веселой, обходительной и пригожей, девицей, а в тот вечер была в ней, должно быть, особая прелесть, ибо все женщины в людской принялись всячески бранить ее и шпынять. Ключница назвала ее спесивой нахалкой; старшая служанка спросила, как ей не стыдно ходить в бантах да локонах – срам, и только! А кухарка (во дворце держали и повара и кухарку) сказала своей помощнице, что никак она в толк не возьмет – ну чего в ней особого, в этой кукле! Зато мужчины, все до одного – кучер, лакей Джон, паж Побегуль и Мусью, камердинер понтийского принца, – как увидели ее, так вскочили с места и закричали:

– Лопни мои глаза!

– О, господи!

– О, небеса!

– О, ciel! [566]

– Что за красотка эта Бетсинда!

– Руки прочь! Ваши дерзости неуместны, сброд вы этакий! – восклицает Бетсинда и уходит прочь со своей грелкой.

Поднимаясь по лестнице, она слышала, как принцы гоняют шары в бильярдной, и сперва согрела постель Перекориля, а потом направилась в спальню гостя.

Едва она покончила со своим делом, как в комнату вошел Обалду и при виде ее завопил:

– О! А! У! Ах, какая красо-о-у-тка! Ангел! Розанчик! Бутончик! Ну позволь мне быть твоим обал… душечкой!.. Убежим, убежим в пустыню! В жизни я не видел газели, чьи темно-синие очи так радовали бы мой взор. О богиня красоты, не отринь мое чистое сердце! Оно преданней того, что бьется в груди солдата! Будь моей подругой, повелительницей Понтии! Мой король-отец согласится на наш брак. А что до этой рыжеволосой Анжелики, так мне на нее теперь наплевать! – Отойдите, ваше высочество, и, прошу вас, ложитесь спать! – говорила Бетсинда, не выпуская из рук грелки.

Но Обалду не унимался.

– Нет, никогда! – кричал он. – До той поры, пока не стану мужем прелестной скромницы, что во дворце здесь служит! Глаза твои сражают наповал – понтийский принц к ногам твоим упал.

И он продолжал в том же духе и был так нелеп и смешон, что Бетсинда, большая шутница, не удержалась и ткнула его грелкой, отчего он, разумеется, завопил уже совсем другим голосом: «О-о-о!!!»

Он поднял такой шум, что его услыхал Перекориль и выскочил из соседней комнаты узнать, в чем дело. Едва он увидел, что происходит, как в гневе кинулся на Обалду и с такой силой подбросил его ногой, что тот подлетел к потолку; он проделывал это до тех пор, пока у гостя не растрепались все кудри.

Бедняжка Бетсинда не знала, плакать ей или смеяться. Гостю, наверно, приходилось туго, и все же на него нельзя было смотреть без смеха. Когда Перекориль перестал его подбрасывать и он отошел в угол, потирая бока, что, по-вашему, сделал его противник? Упал на колени перед служанкой, схватил ее за руку и стал просить ее не отвергать его чувств и немедля выйти за него замуж. Представляете, каково было Бетсинде, которая боготворила Перекориля с тех самых пор, как впервые малюткой увидала его в дворцовом саду!

– О божественная Бетсинда! – говорит принц. – Как мог я пятнадцать лет жить с тобой бок о бок и не замечать твоей красоты! Ну какая женщина в Европе, в Азии, в Африке, в Америке и даже в Австралии, если б она была уже открыта, посмеет с тобой сравниться? Анжелика? Фи! Спускунет? Фу! Королева? Ха-ха! Ты моя королева, моя Анжелика, ведь ты и есть настоящий ангел.

– Что вы, принц, я всего лишь бедная служанка, – отвечает девушка, но лицо ее сияет от счастья.

– Разве не ты ходила за мной, когда я был болен и лежал всеми покинутый? – продолжает Перекориль. – Разве не эта нежная ручка оправляла мои подушки, приносила мне жареного цыпленка и желе?

– Что правда, то правда, милый принц, – соглашается Бетсинда. – А еще, ваше высочество, коли уж на то пошло, я пришила вашему высочеству пуговицы на сорочке, – сообщает бесхитростная девушка.

Когда бедный Обалду, до смерти влюбленный в служанку, услышал это признание и увидел, сколь недвусмысленные взгляды бросает она на Перекориля, он зарыдал навзрыд, стал рвать на себе волосы и рвал их до тех пор, пока, точно паклей, не усыпал ими всю комнату.

Бетсинда давно уже бросила грелку на пол, а когда увидела, что между принцами вот-вот вспыхнет новая, еще более ожесточенная ссора, почла за лучшее убежать из комнаты.

– Ну чего ты ревешь, губошлеп несчастный, и дерешь на себе патлы там, в углу! Ты мне еще ответишь за то, что обидел Бетсинду. Да как ты смел стать на колени перед пафлагонской принцессой и целовать ей руку!

– Никакая она не пафлагонская принцесса! – вопит Обалду. – Она будет понтийской принцессой! Ни на ком другом я не женюсь!

– Ты жених моей кузины! – рычит Перекориль.

– Опостылела мне твоя кузина, – заявляет Обалду.

– Ты мне ответишь за эту обиду! – выкрикивает в бешенстве Перекориль.

– Я тебя укокошу!

– Я проткну тебя насквозь!

– Перережу тебе глотку!

– Вышибу тебе мозги!

– Оторву башку!

– Пришлю на заре секундантов!

– Пристрелю тебя пополудни!

– Мы еще встретимся! – кричит Перекориль и трясет кулаком перед носом Обалду; схватив грелку, он облобызал ее, – ведь она побывала в руках Бетсинды, – и кинулся вниз по лестнице. И что же предстало его глазам? На нижней площадке стоял король и говорил Бетсинде разные нежности. Его величество уверял, что услышал шум и почувствовал запах гари и вот вышел посмотреть, что случилось.

– Верно, принцы курят табак, сэр, – говорит Бетсинда.

– О, прелестная служаночка, – заводит король ту же песню, – выкинь из головы всех принцев! Обрати взор свой на почтенного самодержца, который некогда был недурен собою.

– Ах, сэр, что скажет ее величество! – восклицает Бетсинда.

– Ее величество!.. – Король разражается смехом. – Да мы ее вздернем. Или я не властитель Пафлагонии? Разве нет у меня веревок, топоров, палачей и плах? Разве под стенами замка не бежит речка? Пли у нас недостанет мешков, чтобы зашивать в них жен? Скажи мне только: «Я твоя», – в мешок зашью супругу я, – тебя достойна роль сия!

Когда Перекориль услышал эти злодейские речи, он забыл о почтении к королю, поднял грелку и приплюснул ею дядюшку к полу, как оладью; затем юный принц со всех ног кинулся прочь, за ним с воплями побежала Бетсинда, и тут выскочили из своих спален принцесса, королева и Спускунет. Представляете себе, что с ними сталось, когда они увидели на полу самого Храбуса – мужа, отца и повелителя!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ, повествующая о том, как Храбус не на шутку разгневался

Едва угли стали припекать, король очнулся и вскочил на ноги.

– Позвать ко мне капитана гвардии! – завопил он, топая в ярости своей королевской ногой.

О, злосчастное зрелище! Нос его величества был совсем на сторону – так угостил его Перекориль. От ярости король скрежетал зубами.

– Капитан, – сказал он и вынул из кармана шлафрока приказ о казни, добрейший Атаккуй, схватите принца! Он сейчас в своей спальне на втором этаже. Две минуты назад он кощунственной рукой стукнул по священному ночному колпаку своего монарха и ударом грелки поверг меня на пол. Спешите же казнить злодея, иначе вас не пожалею! – И он подобрал полы шлафрока и в сопутствии жены и дочери удалился в свои покои.

Капитан Атаккуй был в отчаянии: он очень любил Перекориля.

– Бедный, бедный Перекориль! – сказал он, и слезы потекли по его мужественному лицу и закапали на усы. – О мой благородный повелитель, ужели эта рука должна повести тебя на плаху?!

– Что за вздор, Атаккуй! – произнес рядом женский голос. То была Спускунет, которая, накинув пеньюар, тоже вышла на шум. – Король велел вам повесить принца. Ну и вешайте на здоровье!

– Я что-то не пойму вас, – говорит ей Атаккуй: он не отличался большим умом.

– Ах, простота! Он же не сказал, какого из двух, – поясняет Спускунет.

– И точно, не сказал, – отозвался капитан. – Так хватайте Обалду и казните! Услышав это, Атаккуй заплясал от радости. – Долг солдата повиноваться! – сказал он. – А голова принца Обалду меня вполне устраивает; и, когда настало утро, он первым делом пошел арестовывать принца. Он постучал к нему в дверь.

– Кто там? – спрашивает Обалду. – А, капитан Атаккуй! Пожалуйста, входите, милейший. Рад вас видеть. Я вас ждал.

– Неужели? – удивляется капитан. – В этом деле меня будет представлять мой лорд-камергер Фокус-Покус, – сообщает ему принц.

– Прошу прощения, ваше высочество, только уж тут вас никто не заменит, поэтому незачем зря будить барона.

Казалось, и тут принц Обалду ни капельки не встревожился.

– Вы, разумеется, явились по делу принца Перекориля, капитан, замечает он.

– Так точно, – ответствует Атаккуй, – по делу нашего принца.

– И что же выбрали – пистолеты или шпаги, капитан? – осведомляется Обалду. – Я прекрасно владею и тем и другим и достойно встречу Перекориля, или я не наследник Понтии Обалду!

– Вы заблуждаетесь, ваше высочество, – говорит капитан. – У нас для этого пользуются топором.

– Ах, вот как? То-то будет жаркая схватка! – восклицает принц. Позвать сюда нашего лорд-камергера: он будет моим секундантом; и я льщу себя надеждой, что не пройдет и десяти минут, как голова юного Перекориля расстанется с его дерзким телом. Я жажду его крови! Крови!.. – вскричал он, уподобившись дикарю-людоеду.

– Прошу прощения, сэр, по согласно этому приказу я должен арестовать вас и передать… э… э… в руки палача.

– Ты что, рехнулся, приятель?! Остановитесь, говорю вам!.. А! О!.. только и успел выкрикнуть несчастный принц, ибо гвардейцы Атаккуя схватили его, завязали ему рот носовым платком и потащили на место казни.

Как раз в это время король беседовал с Разворолем и, увидев, что стража кого-то ведет, захватил понюшку табака и сказал:

– С Перекорилем покончено. Идемте завтракать. Капитан гвардии передал пленника шерифу вместе со смертным приговором, гласившим:

...

Препровожденного – обезглавить.

Храбус XXIV.

– Это ошибка! – вопит Обалду, который, очевидно, все никак не поймет, что с ним происходит.

– Да чего уж там, – говорит шериф. – Эй, Джек Кетч, берись-ка за дело!

И бедного Обалду поволокли на эшафот, где у плахи стоял палач с огромным топором в руках – он был всегда наготове.

А теперь нам пора возвратиться к Перекорилю и Бетсинде.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ, как Спускунет разлучила Бетсинду и Перекориля

Спускунет, которая была свидетельницей королевских злоключений и знала, что принцу грозит беда, поднялась ни свет ни заря и стала думать о спасении своего милого суженого, как эта глупая старуха теперь называла его. Она нашла Перекориля в саду; он бродил по дорожкам, сочиняя стихи в честь Бетсинды (правда, дальше «пень» и «весь день» дело не шло), и совсем позабыл про вчерашнее – знал только, что краше Бетсинды никого нет на свете.

– Ну, милый Перекориль, – говорит Спускунет. – Ну, милая Спусси, говорит принц, только сегодня уже в шутку.

– Я все ломаю себе голову, дорогой, как тебе выпутаться из беды. Придется тебе на время бежать в чужие края.

– Про какую беду, про какое бегство вы толкуете? Никуда я не поеду без своей ненаглядной, ваше сиятельство, – возражает Перекориль.

– Она отправится с тобой, милый принц, – говорит Спускунет еще вкрадчивей. – Но сперва мы должны взять драгоценности наших августейших родителей и нынешних короля с королевой. Вот тебе ключ, дружочек; это все по праву твое, понимаешь, ведь ты законный монарх Пафлагонии, а твоя будущая жена – ее законная владычица.

– Быть ли ей королевой? – сомневается юноша.

– Быть! Забрав драгоценности, иди в спальню Развороля; там у него под кроватью ты найдешь мешки, а в них – деньги: двести семнадцать миллионов девятьсот восемьдесят семь тысяч четыреста тридцать девять фунтов тринадцать шиллингов и шесть с половиной пенсов, и все это – твое, он украл эти деньги у твоего венценосного родителя в час его смерти. И тогда мы сбежим.

– Кто это «мы»? – переспрашивает Перекориль.

– Ты и твоя нареченная – твоя возлюбленная Спусси! – сообщает графиня, бросая на него томный взгляд.

– Как, ты – моя невеста?! – изумляется Перекориль. – Да ведь ты старая карга!

– Ах, негодяй! – визжит графиня. – Ведь ты же дал письменное обязательство жениться на мне!

– Прочь от меня, старая гусыня! Я люблю Бетсинду и никого больше! – И он кинулся от нее со всех ног – такой страх его обуял.

– Ха-ха-ха! – знай заливается графиня. – Обещанного не воротишь, – на то в Пафлагонии и законы! А что до этой супостатки, бесовки, гарпии, ведьмы, гордячки, ехидны, змеи подколодной Бетсинды, так принц-милатешка не скоро ее сыщет. Он все глаза проглядит, прежде чем найдет ее, будь я не я. Ведь ему невдомек, что его Бетсинда…

Так что же Бетсинда?.. А вот послушайте. Бедняжка встала в то зимнее утро в пять часов, чтобы подать чай своей привередливой госпоже, однако та на сей раз встретила ее не улыбкой, а бранью. С полдюжины оплеух отвесила Спускунет служанке, пока одевалась; но бедная малютка так привыкла к подобному обращению, что ничего худого не заподозрила.

– А теперь, когда государыня дважды позвонит в колокольчик, ступай побыстрее к ней! – говорит графиня.

И вот, когда в покоях королевы дважды прозвонил колокольчик, Бетсинда явилась к ее величеству и присела перед ней в милом реверансе. Все три ее госпожи были уже здесь: королева, принцесса и графиня Спускунет. Едва они ее увидели, как начали:

– Мерзавка! – кричит королева.

– Змея! – подхватывает принцесса.

– Тварь! – выкрикивает Спускунет.

– С глаз моих долой! – вопит королева.

– Убирайся прочь! – кричит принцесса.

– Вон отсюда! – заключает Спускунет.

Ах, сколько бед обрушилось в то утро на голову Бетсинды, и все из-за прошлой ночи, когда она пришла с этой злосчастной грелкой! Король предложил ей руку и сердце, и, конечно, его августейшая супруга воспылала к пей ревностью; в нее влюбился Обалду, и, конечно, Анжелика пришла в ярость; ее полюбил Перекориль, и Спускунет готова была ее растерзать!

– Отдай чепец, платье, нижнюю юбку, что я тебе подарила! – кричали все три в один голос.

И они стали рвать с бедняжки одежду.

– Как ты посмела заманивать в свои сети короля! принца Обалду! принца Перекориля! – кричали королева, принцесса, графиня.

– Отдайте ей рубище, в котором она пришла к нам, и вытолкайте ее взашей! – кричит королева.

– Нет, не уйдет она в туфлях, которые я великодушно дала ей поносить! вторит принцесса.

Что правда, то правда: туфли ее высочества были непомерно велики Бетсинде.

– Иди, чего стоишь, мерзкая девчонка! – И разъяренная Спускунет схватила кочергу своей государыни и погнала Бетсинду к себе в спальню.

Графиня подошла к стеклянному ларцу, в котором все эти годы хранила ветхую накидку и башмачок Бетсинды и сказала:

– Забирай свое тряпье, прощелыжка! Сними все, что ты получила от честных людей, и вон со двора! – И она сорвала с бедняжки почти всю ее одежду и велела ей убираться. Бетсинда набросила на плечи накидку, на которой еще виднелась полустертая вышивка ПРИН… РОЗАЛ… а дальше была огромная дыра.

Вся ее обувь теперь состояла из одного крохотного детского башмачка; она только и могла, что повесить его на шею; благо уцелел один шнурок.

– Дайте мне, пожалуйста, хоть какие-нибудь туфли, сударыня, ведь на дворе снег! – взмолилась девушка.

– Ничего ты не получишь, негодная! – ответила Спускунет и погнала ее кочергой вон из комнаты прямо на холодную лестницу, оттуда – в нетопленную прихожую и вытолкала за дверь на мороз. Даже дверной молоток и тот запла. кал от жалости к бедняжке!

Но добрая фея устроила так, что мягкий снег грел ножки маленькой Бетсинды, и она поплотнее закуталась в обрывки своей мантии и ушла.

– А теперь можно подумать о завтраке, – говорит королева, большая любительница поесть.

– Какое платье мне надеть, маменька, розовое или салатное? – спрашивает Анжелика. – Какое, по-вашему, больше понравится нашему милому гостю?

– Сударыня королева! – кричит из своей гардеробной король. – Прикажите подать на завтрак сосиски! Не забудьте, что у нас гостит принц Обалду! И все стали готовиться к завтраку.

Пробило девять, и семья собралась в столовой, только принц Обалду пока что отсутствовал. Чайник напевал свою песенку; булочки дымились (целая гора булочек!); яйца были сварены; еще на столе стояла банка с малиновым вареньем и кофе, а на маленьком столике – язык и аппетитнейшего вида цыпленок. Повар Акулинер внес в столовую сосиски. Как они благоухали!

– А где же Обалду? – осведомился король. – Джон, где его высочество?

Джон отвечал, что он носил их великородию воду для бритья, платье и всякое там прочее, только в комнате их не было: видно, вышли пройтись.

– Это натощак-то да по снегу?! Вздор! – возмущается король; втыкая вилку в сосиску. – Скушайте одну, дорогая. А ты не хочешь колбаски, Анжелика?

Принцесса взяла одну колбаску – она была до них большая охотница, и в эту минуту в комнату вошел Развороль, а с ним капитан Атаккуй; у обоих был ужасно встревоженный вид.

– Ваше величество!.. – возглашает Развороль, – Боюсь, что…

– Доложишь после завтрака, Бори, – прерывает его король. – На тощий живот дела не идут. Еще сахарку, сударыня королева!

– Боюсь, что после завтрака будет поздно, ваше величество, – настаивает Развороль. – Его… его… в половине десятого казнят.

– Да перестаньте вы говорить про казнь, бездушное животное, вы портите мне аппетит! – восклицает принцесса. – Подай мне горчицы, Джон. А кого это казнят?

– Казнят принца, ваше величество, – шепчет королю Развороль.

– Сказано тебе: о делах после завтрака! – произносит Храбус, став мрачнее тучи.

– Но ведь нам тогда уж никак не избежать войны, ваше величество, настаивает министр. – Его отец, венценосный Заграбастал…

– Какой еще Заграбастал?! – удивляется король. – Когда это отцом Перекориля был Заграбастал? Его отцом был мой брат, царственный Сейвио.

– Но ведь казнят принца Обалду, ваше величество, а совсем не Перекориля, – продолжает первый министр.

– Вы велели казнить принца, я и взял этого… балду, – доложил Атаккуй. – Мог ли я подумать, что ваше величество хочет погубить собственного племянника.

Вместо ответа король запустил в голову Атаккуя тарелкой с сосисками.

– Ай-ай-ай! – завизжала принцесса и без чувств рухнула на пол.

– Полейте на ее высочество из чайника, – приказал король; и действительно, кипяток скоро привел Анжелику в сознание. Его величество посмотрел на часы, сверил их с теми, что стояли в гостиной, а также с церковными, что на площади, перед окнами; затем подкрутил завод и вторично на них взглянул.

– Весь вопрос в том, – сказал он, – спешат мои часы или отстают. Если отстают, мы меняем продолжать завтракать. А если спешат, тогда есть еще надежда спасти принца Обалду. Вот ведь история! Право, Атаккуй, меня так и подмывает казнить и тебя заодно.

– Я только выполнял свой долг, ваше величество. Солдат знает одно: приказ. Не ждал я, что в награду за сорок семь лет верной службы государь вздумает казнить меня, как какого-нибудь разбойника!

– Да пропади вы все пропадом!.. Вам что, невдомек, что, пока вы тут препираетесь, палач казнит моего Обалду! – завопила принцесса.

– А девочка, ей-богу, права, как всегда. И до чего же я забывчив!.. говорит король, опять взглядывая на часы. – Ага! Слышите, бьют в барабаны! Вот ведь история!

– Вы осел, папенька! Пишите скорее приказ о помиловании, и я побегу с ним туда! – кричит принцесса, и она достала бумагу, перо и чернила и положила все это перед королем.

– Очков нет! Что за оказия! – воскликнул монарх. – Поднимись ко мне в спальню, Анжелика, и поищи под подушкой, только под моей – не под маминой. Там лежат ключи. Ты принеси их… Да погоди!.. Ну что за торопыги эти девчонки!
Анжелики уже не было в комнате, и пока его величество доедал булочку, она единым духом взлетела по лестнице, схватила ключи и вернулась назад.
– А теперь, душенька, – говорит ее родитель, – ступай-ка опять наверх и достань очки из моей конторки. Если бы ты меня дослушала… Тьфу, ты! Опять убежала. Анжелика! ВЕРНИСЬ!

Когда король повысил голос, она поняла, что надо послушаться, и вернулась.

– Сколько раз я тебе говорил, милочка, чтобы ты, выходя из комнаты, затворяла за собой дверь. Вот так, молодец! Теперь иди.

Наконец конторка была отперта, очки принесены, король очинил перо, подписал приказ о помиловании, и Анжелика схватила его и метнулась к двери.

– Лучше бы ты осталась и докушала булочки, детка. Что толку бежать? Все равно не поспеешь. Передайте-ка мне, пожалуйста, малиновое варенье, говорил монарх. – Вот: бом, бом! Бьет половину. Так я и знал.

Тем временем Анжелика бежала, бежала, бежала и бежала. Она бежала вверх по Фор-стрит и вниз по Хайстрит, через рыночную площадь, вниз налево и через мост, попала в тупик и кинулась обратно, в обход замка, оставила справа мелочную лавку, что напротив фонарного столба, обогнула площадь и наконец очутилась у Лобного места, где, к великому ее ужасу, Обалду уже положил голову на плаху! Палач занес топор, но в этот миг появилась задыхающаяся от бега принцесса и возвестила о помиловании.

– Жизнь! – закричала принцесса.

– Жизнь! – завопили все кругом.

С легкостью фонарщика она взлетела по лесенке на эшафот, бросилась без стеснения на шею Обалду и воскликнула:

– О мой принц! Мой суженый! Моя любовь! Мой Обалду! Твоя Анжелика поспела вовремя и спасла твою бесценную жизнь, мой цветочек, – не дала тебе истечь кровью! Если бы с тобой случилась беда, Анжелика тоже ушла бы из этого мира и приняла смерть, как избавление от разлуки.

– Ну, кому что нравится, – промолвил Обалду; у него был такой несчастный и растерянный вид, что принцесса с нежной заботливостью спросила о причине его беспокойства.

– Видишь ли, Анжелика, – отвечал он, – я здесь сутки, и такая тут у вас кутерьма да свистопляска – все бранятся, дерутся, рубят головы, светопреставление, да и только, – вот и потянуло меня домой, в Понтию.

– Сперва женись на мне, мой дружочек. Впрочем, когда ты со мной, я и здесь точно в Понтии, мой отважный прекрасный Обалду!

– Что ж, пожалуй, нам надо пожениться, – говорит Обалду. – Послушайте, святой отец, раз уж вы все равно пришли, так, может, вместо того чтобы читать отходную, вы нас обвенчаете? Чему быть, того не миновать. Это доставит удовольствие Анжелике, а чтоб дальше была тишь да гладь, вернемся-ка и докончим наш завтрак.

Дожидаясь смерти, Обалду не выпускал изо рта розы. То была волшебная роза, и матушка велела ему никогда с нею не расставаться. Вот он и держал ее в зубах, даже положивши голову на плаху, и все не переставал надеяться, что вдруг откуда-нибудь придет счастливое избавление. Но когда он заговорил с Анжеликой, то забыл про цветок и, конечно, обронил его. Чувствительная принцесса мгновенно нагнулась и схватила его.

– Что за душистая роза! – вскричала она. – Эта роза расцвела в устах моего Обалду, и теперь я с ней не расстанусь! – И она спрятала ее на груди.

Не мог же принц забрать у нее назад свою розу. И они отправились завтракать; а пока они шли, Анжелика казалась ему все краше и краше.

Он горел желанием назвать ее своей женой, но теперь, как ни странно. – Анжелика была совершенно равнодушна к нему. Он стоял на коленях, целовал ее руку, просил и умолял, плакал от любви, а она все твердила, что со свадьбой, право же, некуда спешить. Он больше не казался ей красивым, ну ни капельки, даже наоборот; и умным тоже – дурак, да и только; и воспитан не так хорошо, как ее кузен, да чего там – просто мужлан!..

Но уж лучше я прикушу язык, ибо тут король Храбус завопил страшным голосом:
– Вздор!.. Хватит с нас этой канители! Зовите архиепископа, и пусть он их тут же обвенчает! Они поженились и, надо надеяться, будут счастливы.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ, о том, что было дальше с Бетсиндой

А Бетсинда все шла и шла; миновала городские ворота и двинулась по столбовой дороге, что вела в Понтию, в ту же сторону, куда держал путь Перекориль.

– Ах!.. – вырвалось у нее, когда мимо проехал дилижанс и она услышала милые звуки рожка. – Если б мне ехать в этой карете! – Но звеневшие бубенцами лошади тут же умчали дилижанс. Девушка и ведать не ведала, кто сидел в этой карете, а между тем как раз о нем, без сомнения, она думала, днем и ночью.

Тут ее догнала ехавшая с рынка пустая повозка; возница был парень добрый и, увидев, что по дорого устало бредет босоногая красотка, радушно предложил подвезти ее. Он сказал, что живет на опушке леса, где старик его лесником, и что если ей в ту же сторону, он ее подвезет. Маленькой Бетсинде было все равно, в какую сторону ехать, и она с благодарностью согласилась.

Парень накрыл ей ноги холстиной, дал хлеба с салом к разговаривал с ней участливо. Но она оставалась печальной и никак не могла согреться. Так они ехали и ехали; уже завечерело, черные ветви сосен отяжелели от снега, и тут наконец им приветно засветили окна сторожки: и вот они подкатили к крыльцу и вошли. Лесник был стар, и у него была куча детей, – они как раз ужинали горячим молоком с накрошенным хлебом, когда приехал их старший брат. Малыши пустились скакать и хлопать в ладоши: брат привез им из города игрушки (они ведь были послушные дети). А когда они увидели хорошенькую незнакомку, они подбежали к ней, усадили ее у очага, растерли ее усталые ноги и угостили ее молоком с хлебом.

– Поглядите, отец, на эту бедняжку, – говорили они леснику. – Какие у нее холодные ножки! И. белые, как молоко! А накидка-то какая чудная, поглядите, в точности, как тот бархатный лоскут, что висит у нас в шкафу: помните, вы нашли его в лесу в тот день, когда король Заграбастал убил маленьких львят. Ой, глядите, а на шее у нее – синий бархатный башмачок, совсем такой, как вы подобрали в лесу, – вы ведь столько раз нам его показывали.

– Что вы там болтаете про башмачки и накидку? – удивился старый лесник.

Тут Бетсинда рассказала, что ее малюткой бросили, с городе в этой накидке и одном башмачке. Что люди, которые потом взяли се к себе, беспричинно, как она надеется, прогневались на нее. Они выгнали ее из дому в старой одежде, вот так она и очутилась здесь. Кажется, она когда-то жила в лесу, в львиной пещере, впрочем, может быть, это ей только приснилось: уж очень все это чудно и диковинно; а еще до того она жила в красивом-прекрасивом доме, ничуть не хуже королевского дворца в столице.

Когда лесник все это услышал, он прямо рот разинул от изумления. Он открыл шкаф и вынул из чулка пятишиллинговую монету с портретом покойного Кавальфора; старик клялся, что девушка – точная его копия.

Потом он достал башмачок и старый бархатный лоскут и сравнил их с вещами Бетсинды. Внутри ее башмачка стояло «Хопкипс, поставщик двора»; та же надпись была и на втором башмачке. На плаще пришелицы с изнанки было вышито: «Прин… Розаль…»; на лоскуте виднелось; «цесса… ба… Артикул 246». Так что, приложивши куски друг к другу, можно было прочесть: «ПРИНЦЕССА РОЗАЛЬБА АРТИКУЛ 246».

Увидав все это, добрый старик упал на колени и воскликнул:

– О принцесса! О моя милостивая госпожа! Законная владычица Понтии… Приветствую тебя и присягаю тебе на верность! – В знак этого он трижды потерся об пол своим почтенным носом и поставил ее ножку себе на голову.

– О мой добрый лесник, – сказала она, – видно, ты был сановником при дворе моего родителя!

Дело в том, что в бытность свою жалкой изгнанницей Бетсиндой, законная повелительница Понтии Розальба прочла много книг о придворных обычаях разных стран и народов.

– Ах, моя милостивая госпожа, так ведь я же бедный лорд Шпинат, который вот уже пятнадцать лет, как живет здесь простым лесником. С той поры, как тиран Заграбастал (чтоб ему околеть, архиплуту!) лишил меня должности первого камергера.

– Главного хранителя королевской зубочистки и Попечителя высочайшей табакерки. Я знаю! Этот пост вы занимали при моем августейшем батюшке. Возвращаю вам их, лорд Шпинат! Еще жалую вам Орден Тыквы второй степени, – (первой награждали только царственных особ). Встаньте же, маркиз де Шпинат! – И королева за неимением меча с неописуемой величавостью взмахнула оловянной ложкой (той самой, которой ела молоко с хлебом) над лысиной старого придворного, из чьих глаз уже натекло целое озерцо слез и чьи милые дети пошли в тот день спать маркизами: теперь они звались Бартоломео, Убальдо, Катарина и Октавия де Шпинат.

Королева проявила просто удивительное знание национальной истории и отечественного дворянства.

– Семейство де Спаржи, наверное, за нас, – рассуждала она. – Их всегда привечали при отцовском дворе. А вот Артишоки, те всегда поворачиваются к восходящему солнцу! Весь род Кислокапустиц, конечно, нам предан: король Кавальфор очень их жаловал.

Так Розальба перебрала все дворянство и знать Понтии, – вот сколь полезными оказались сведения, приобретенные ею в изгнании!

Старый маркиз де Шпинат объявил, что готов за них всех поручиться: страна изнывает под властью Заграбастала и жаждет возвращения законной династии; и хотя был уже поздний час, маркиз послал своих детей, знавших в лесу все тропинки, позвать кое-кого из дворян; когда же в дом воротился его старший сын, – он чистил лошадь и задавал ей корм, – маркиз велел ему натянуть сапоги, сесть в седло и скакать туда-то и туда-то, к тем-то и тем-то.

Когда юноша узнал, кого он привез в своей повозке, он тоже укал на колени, поставил себе на голову ножку со величества и тоже оросил пол слезами. Он влюбился в нее без памяти, как всякий, кто теперь ее видел, например, юные лорды Бартоломео и Убальдо, которые то и дело из ревности принимались лупить друг друга по макушке; а также все понтийские пэры, что сохранили верность Кавальфорам и по сигналу маркиза де Шпинат уже начали стекаться с запада и с востока. Это были все больше такие старички, что ее величеству не пришло в голову заподозрить их в глупой страсти, и она и ведать не ведала, как жестоко их ранит ее красота, пока один слепой лорд. тоже ей преданный, не открыл ей всей правды; с той поры она носила на лице вуаль, чтобы ненароком не вскружить кому-нибудь голову. Она тайно разъезжала по замкам своих приверженцев, а те, в свою очередь, навещали друг друга, сходились на сходки, сочиняли воззвания и протесты, делили между собой лучшие должности в государстве и решали, кого из противников надо будет казнить, когда королева возвратит себе отцовский престол. Так что примерно через год они были готовы двинуться на врага.

Сказать по правде, партия Верных состояла почти из одних стариков и инвалидов; они разгуливали по стране, размахивая флагами и ржавыми мечами и выкрикивали: «Боже, храни королеву!» [567] ; и, поскольку Заграбастал был в то время в каком-то набеге, им сначала никто не мешал. Народ, конечно, восторженно приветствовал королеву при встрече, однако в иное время был куда хладнокровней, ибо многие еще помнили, что налогов при Кавальфоре брали ничуть не меньше, чем сейчас.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ, в которой королева Розальба попадает в замок графа Окаяна Удалого

Ее величество королева Розальба щедро раздавала своим приверженцам титулы маркизов, графов, баронов и награждала их Орденом Тыквы – больше-то ей давать было нечего. Они составили ее придворный круг, нарядили ее в платье из бумажного бархата, на голову ей надели корону из золотой бумаги, а сами все спорили о должностях в государстве, о чинах, титулах и правах, ну так спорили – прямо страх! Еще и месяца не прошло, а бедная королева была уже по горло сыта своей властью и порою, быть может, сожалела даже, что она больше не служанка. Впрочем, как говорится, положение обязывает, и королеве пришлось исполнять свой долг.

Вам уже известно, как случилось, что войска узурпатора не выступили против армии Верных. Двигалась эта армия с быстротой, доступной ее подагрическим командирам, и на каждого солдата в ней приходилось по два офицера. Так наконец она достигла земель одного могущественного феодала, который пока еще не примкнул к королеве, но Верные надеялись на пего, так как он всегда был не в ладах с Заграбасталом.

Когда они подошли к воротам его парка, он послал сказать, что просит ее величество быть его гостьей. Он был очень силен в ратном деле, звали его граф Окаян, и шлем у него был до того тяжелый, что его носили за ним два крепких арапчонка.

Он преклонил колена перед королевой и сказал:

– Сударыня и госпожа! У понтийской знати в обычае выказывать все знаки почтения коронованным особам, кто бы они ни были. В лучах вашей славы и мы ярче светим. А посему Окаян Удалой преклоняет колена перед первой дамой в государстве.

На это Розальба ответила:

– Вы бесконечно добры, граф Окаян Удалой. – Но в сердце ее закрался страх: так хмуро глядел на нее этот коленопреклоненный человек с торчащими усами.

– Первый князь империи, сударыня, приветствует свою повелительницу, продолжал он. – Мой род, право, не хуже вашего. Я свободен, сударыня, я предлагаю вам руку, и сердце, я мой рыцарский меч! Три мои жены спят под сводами фамильного склепа. Последняя угасла лишь год назад, и душа моя жаждет новой подруги! Удостойте меня согласием, и я клятвенно обещаю вам принести на свадебный пир голову короля Заграбастала, глаза и нос его сына принца Обалду, уши и правую руку узурпатора Пафлагонии; и тогда обеими этими странами будете править вы, то есть МЫ! Соглашайтесь! Окаян не привык слышать «нет». Да я и не жду подобного ответа: последствия его были бы страшны! Ужасающие убийства, разорение всей страны, беспощадная тирания, невиданные пытки, бедствия, подати для всего населения – вот что может породить гнев Окаяна! Но я читаю согласие в ясных очах моей королевы, их блеск наполняет мою душу восторгом!

– О, сэр!.. – пролепетала Розальба, в страхе вырывая у него свою руку. – Вы очень добры, ваше сиятельство, но сердце мое, к сожалению, уже отдано юноше по имени принц… Перекориль, и только ему буду я женой.

Тут Окаян впал в неописуемую ярость. Он вскочил на ноги, заскрежетал зубами, так что из уст его вырвалось пламя, а вместе с ним поток столь громких, сильных и недостойных выражений, что я не решаюсь их повторить.

– Р-р-р-раз так!.. Сто чертей! Окаян Удалой услыхал «нет»! О, месть моя будет беспримерна! Вы первая зальетесь слезами, сударыня! – И, как мячики подкидывая ногами арапчат, оп ринулся вон, а впереди него летели усы.

Тайный совет ее величества пришел в ужас, и, как позже выяснилось, не зря, когда увидел, что из дому выскочил разъяренный Окаян, подбрасывая ногами бедных арапчат. Упавшие духом бунтари двинулись прочь от ворот парка, но спустя полчаса этот предерзкий беззаконник с кучкой своих приспешников настиг их и принялся крушить направо и налево, – их били, колотили, дубасили, громили, наконец самою королеву взяли в полон, остальных же ее Верных отогнали бог весть куда.

Бедняжка Розальба! Ее победитель Окаян даже не пожелал взглянуть на нее.

– Пригоните фургон, – приказал он конюхам, – засадите в него эту чертовку и свезите его величеству королю Заграбасталу, да смотрите поклонитесь ему от меня.

Вместе с прекрасной пленницей Окаян послал Заграбасталу письмо, полное раболепных клятв и притворной лести, из которого тому надлежало понять, что этот подлый обманщик денно и нощно молит бога о здравии монарха и всей его августейшей семьи. Дальше Окаян обещал верой и правдой послужить трону и просил всегда помнить, что он – его надежный и преданный защитник.

Но король Заграбастал был стреляный воробей, такого на мякине не проведешь, и мы еще услышим, как этот деспот обошелся со своим строптивым вассалом. Где же слыхано, чтобы такие пройдохи хоть сколько-нибудь допряли друг другу!

А нашу бедную королеву, как Марджори Доу, бросили на солому в темном фургоне и повезли в дальний путь до самого замка короля Заграбастала, который вернутся уже восвояси, разбив всех своих недругов, – большинство из них поубивал, а иных, побогаче, захватил в плен, надеясь пыткой вырвать у них признание, где спрятаны их деньги.

Их вопли и стенания доносились до темницы, в которую заточили Розальбу. О, это была ужасная темница: она кишела мышами, простыми и летучими, жабами, крысами, лягушками, клопами, блохами, москитами, змеями и прочими мерзкими тварями. В ней царил полный мрак, иначе тюремщики увидели бы Розальбу и влюбились в нее, что, кстати, и случилось с совой, жившей под кровлей башни, и еще с кошкой, – ведь кошки, как известно, видят в темноте, – эта глаз не сводила с Розальбы и не шла к своей хозяйке, жене тюремного надзирателя. Обитавшие в темнице жабы приползли и целовали ножки Розальбы, а гадюки обвились вокруг ее шеи и рук и вообще не думали ее жалить, так прелестна была бедняжка даже в несчастье.

Наконец, по прошествии многих часов, дверь темницы отворилась, и вошел гроза своих подданных – король награбастал.

Но что он сказал и как поступил, вы узнаете позже, а сейчас нам пора вернуться к принцу Перекорилю.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ, о том, что было с Перекорилем

Мысль о женитьбе на старой карге Спускунет до того ужаснула Перекориля, что он бросился к себе в комнату, уложил сундучок, вызвал двух носильщиков и в мгновение ока был на почтовой станции.

Его счастье, что он не мешкал со сборами, вмиг уложил вещи и уехал с первой каретой; ибо, как только обнаружилось, что Обалду схватили по ошибке, этот аспид Развороль послал к Перекорилю двух полицейских, которым было ведено отвести его в Ньюгетскую тюрьму и еще до полудня обезглавить. Через час с небольшим карета покинула земли Пафлагонии, а те, кого послал и вдогон, наверно, не слишком спешили, – в стране многие сочувствовали принцу, сыну прежнего монарха: ведь тот, при всех своих слабостях, был куда лучше брата, нынешнего короля Пафлагонии – человека ленивого, деспотичного, вздорного, нерадивого и алчного. Храбус сейчас был весь поглощен торжествами, балами, маскарадами, охотами и другими забавами, которые полагал нужным устраивать в честь свадьбы своей дочери с принцем Обалду, и, будем надеяться, не очень жалел в душе, что племянник его избег казни.

Погода стояла холодная, землю покрыл снег, и наш беглец, звавшийся теперь попросту мистер Кориль, был рад-радешенек, что покойно сидит в почтовой карете между кондуктором и еще одним пассажиром. На первой же станции, где они остановились сменить лошадей, к дилижансу подошла неказистая простолюдинка с кошелкой на руке и спросила, не найдется ли ей местечка. Внутри все было занято, и женщине сказали, что, если ей к спеху, пусть едет наверху, а пассажир, сидевший рядом с Перекорилем (видимо, изрядный наглец), высунулся из окошка и прокричал ей:

– Самая погодка прокатиться на империале! С ветерком, голубушка!

Бедная женщина сильно кашляла, и Перекориль ее пожалел.

– Я уступлю ей свое место, – сказал он. – Не ехать же ей на холоде при таком кашле.

На что сидевший с ним рядом грубиян заметил:

– А ты и рад ее пригреть! Только больно ты ей нужен, шляпа!

В ответ на это Перекориль схватил грубияна за нос, дал ему оплеуху и наградил фонарем – пусть в другой раз попробует назвать его шляпой!

Потом он весело вскочил на империал и уютно устроился в сене. Грубиян сошел на следующей остановке, и тогда Перекориль опять занял свое место внутри и вступил в разговор с соседкой. Она оказалась приятной, осведомленной и начитанной собеседницей. Они ехали вместе весь день, и она угощала нашего путника всякой всячиной, припасенной в кошелке, – не кошелка, а прямо целая кладовая! Захотел он пить – и на свет появилась бутылка в полкварты Бассова легкого пива и серебряная кружечка. Проголодался – она достала холодную курицу, несколько ломтиков ветчины, хлеба, соли и кусок холодного пудинга с изюмом – прямо пальчики оближешь, – а потом дала ему запить все это стаканчиком бренди.

Пока они ехали вместе, странная простолюдинка беседовала с Перекорилем о том, о сем, и бедный принц выказал при этом столько же невежества, сколько она – познаний. Покраснев до корней волос, он признался соседке, что совсем не учен, на что та ответила:

– Милый мой Пере… Добрейший мой мистер Кориль, вы еще молоды, у вас вся жизнь впереди. Вам только учиться да учиться! Как знать, быть может, настанет день, когда вам понадобится вся эта премудрость. Скажем, когда вас призовут обратно, – ведь бывало же такое с другими.

– Помилуй бог, да разве вы меня знаете, сударыня?! – восклицает принц.

– Я много чего знаю, – говорит она. – Я была кой у кого на крестинах, и однажды меня выставили за дверь. Я знавала людей, испорченных удачей, и таких, кто, надеюсь, стал лучше в беде. Вот вам мой совет: поселитесь в том городе, где карета остановится на ночь. Живите там, учитесь и не забывайте старого друга, к которому были добры.

– Кто же этот мой друг? – спрашивает Перекориль. – Если вам будет в чем нужда, – продолжает его собеседница, – загляните в эту сумку – я дарю ее вам – и будьте благодарны…

– Но кому же, кому, сударыня? – настаивает принц.

– Черной Палочке, – ответила его спутница и вылетела в окно.

Перекориль спросил кондуктора, не знает ли он, куда девалась та дама.

– Это вы про кого? – удивился тот. – Вроде только и была здесь одна старушка, да она сошла на прошлой остановке. И Перекориль решил, что все это ему приснилось. Однако на коленях у него лежала кошелка – подарок Черной Палочки; и вот, когда они прибыли в город, он прихватил ее с собой и двинулся в гостиницу.

Принца поместили в какой-то жалкой каморке, но, проснувшись поутру, он сперва подумал, что все еще дома, во дворце, и принялся кричать:

– Джон, Чарльз, Томас! Мой шоколад, шлафрок, шлепанцы!..

Но никто не явился. Колокольчика не было, и вот он вышел на площадку и стал звать слугу.

Снизу поднялась хозяйка, она выглядела примерно так как на этой картине:

– Чего это вы орете на весь дом, молодой человек? – спрашивает она.

– Ни теплой воды, ни слуг, даже обувь не чищена!..

– Ха-ха-ха! А ты возьми да почисть, – говорит хозяйка. – Уж больно ваш брат студент нос дерет. Но до такого бесстыдства еще никто не доходил!

– Я немедленно покину ваш дом! – заявляет принц.

– Скатертью дорожка, молодой человек! Плати по счету и убирайся. У нас тут благородные селятся, не тебе чета!

– Вам бы медвежатник [568] держать, – сказал Перекориль, – а вместо вывески портрет свой повесить!

Хозяйка «медвежатника» с рычанием удалилась. Перекориль вернулся к себе в комнату, и первое, что он увидел, была волшебная сумка, и ему показалось, что, когда он вошел, она чуточку подпрыгнула на столе.

«Может, там сыщется что-нибудь на завтрак, – подумал Перекориль. Денег-то у меня кот наплакал». Он раскрыл кошелку, и знаете, что там было? Щетка для обуви и банка ваксы Уоррена, [569] на которой стояли такие стишки:

Чисти обувь, бедняк, не тужи

И обратно меня положи.

Перекориль рассмеялся, вычистил башмаки и убрал на место банку и щетку.

Когда он оделся, сумка опять подпрыгнула, и он подошел и вынул из нее:

1. Скатерть и салфетку.

2. Сахарницу, полную лучшего колотого сахара.

3, 4, 6, 8, 10. Две вилки, две чайные ложечки, два ножа, сахарные щипчики и ножик для масла – все с меткой «П».

11, 12, 13. Чайную чашку с блюдцем и полоскательницу.

14. Кувшинчик сладких сливок.

15. Чайницу с черным и зеленым чаем.

16. Большущий чайник, полный кипятка.

17. Кастрюлечку, а в ней три яйца, сваренных как раз, как он любил.

18. Четверть фунта наилучшего Эппингова масла.

19. Ржаной хлеб.

Это ли не сытный завтрак?

Покончив с едой, Перекориль побросал все оставшееся в кошелку и отправился на поиски жилья. Я забыл сказать вам, что город этот назывался Босфор [570] и был славен своим университетом. Он снял скромную квартиру напротив университета, оплатил счет в гостинице и немедленно перебрался в новое жилье, захватив сундучок и дорожный мешок; не забыл он, конечно, и волшебную сумку.

Уезжая из Пафлагонии, он сложил в сундучок лучшее платье, а теперь в нем вдруг оказались одни лишь книги. В первой, которую он открыл, говорилось:

Наряд тешит взоры, а чтение – ум

И пищу дает для полезнейших дум.

В кошелке, куда Перекориль не преминул заглянуть, лежали корпорантская шапочка и мантия, чистая тетрадь, перья, чернильница и Джонсонов лексикон, каковой был принцу особенно нужен, поскольку его грамотность оставляла желать лучшего.

И вот наш мистер Кориль сел за книги и трудился без устали целый год и скоро стал примером для всего босфорского студенчества. Он не участвовал нк в каких студенческих беспорядках. Наставники его хвалили, товарищи тоже его любили; и когда на экзаменах он получил награды по всем предметам, как-то: по грамматике, чистописанию, истории, катехизису, арифметике, французскому и латыни, а также за отменное поведение, – все его однокантики крикнули:

– Ура! Ура! Кориль, наш гонец, всем молодец! Слава, слава, слава!

И он приволок домой целую кучу венков, медалей, книг и почетных значков.

Через день после экзаменов, когда он с двумя приятелями веселился в кофейне (сказал ли я вам, что каждую субботу вечером он находил в сумке достаточно денег, чтобы заплатить по счетам, и еще гинею на карманные расходы, – сказал или позабыл, а ведь это так же неоспоримо, как дважды двадцать-сорок пять), он вдруг ненароком заглянул в «Босфорские новости» и без труда прочитал (он теперь читал и писал даже самые длинные слова) вот что:

...

РОМАНТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ

Небывалые события произошли по соседству с нами, в Понтии, и повергли в волнение всю эту страну.

Напомним, что когда ныне здравствующий и почитаемый государь Понтии, его величество Заграбастал, разбил в кровопролитной битве при Бабахе короля Кавальфора и воссел на престол, единственная дочь покойного монарха, принцесса Розальба, исчезла из дворца, захваченного победителями, и, судя по слухам, заблудилась в лесу, где была растерзана свирепыми львами (двух последних из них недавно поймали и засадили в Тауэр, [571] но к тому времени они уже съели множество людей).

Его величество Заграбастал, человек редкостной доброты, весьма сокрушался о гибели невинной малютки: сей милосердный монарх, конечно, не оставил бы ее без присмотра. Однако ее смерть не вызывала сомнений. Клочья ее плаща и башмачок были найдены в лесу на охоте, во время которой бесстрашный повелитель Понтии собственноручно сразил двух львят. Оставшиеся от малютки вещи подобрал и сберег барон де Шпинат, некогда служивший при короле Кавальфоре. Барон попал в немилость из-за своей приверженности старой династии и несколько лет прожил в лесу в скромной роли дровосека на самой окраине Понтии.

В прошлый вторник кучка джентльменов, верных прежнему дому, в том числе и барон Шпинат, вышла во всеоружии с криками: «Боже, храни Розальбу, первую понтийскую королеву!» – а в середине шла дама, как сообщают, необычайной красоты. И если подлинность этой истории внушает некоторые сомнения, то романтичность ее бесспорна.

Особа, величающая себя Розальбой, утверждает, будто пятнадцать лет назад ее вывезла из лесу женщина в колеснице, запряженной драконами (эта часть рассказа, разумеется, не соответствует действительности); она якобы оставила малютку в дворцовом саду Бломбодинги, где ее нашла принцесса Анжелика, ныне супруга наследника Понтии его высочества, принца Обалду, и с бесподобным милосердием, всегда отличавшим дочь пафлагонского монарха, предоставила сироте кров и убежище. Пришелица без роду и племени и почти без одежды осталась во дворце, жила там в служанках под именем Бетсинды и была даже обучена наукам.

За какую-то провинность ее уволили, и она ушла, не преминув захватить с собой башмачок и обрывок плаща, что были на пей в день ее появления во дворце. По ее словам, она покинула Бломбодингу с год назад и все это время жила у Шпипатов. В то же утро, когда она ушла из столицы, королевский племянник принц Перекориль, юноша, прямо скажем, не слишком примерный и даровитый, тоже покинул Бломбодингу, и с тех пор о нем ни слуху ни духу.

– Ну и история! – вскричали вместе студенты Смит и Джонс, закадычные друзья Перекориля.

– А вот еще! – И Перекориль прочел:

...

ЭКСТРЕННЫЙ ВЫПУСК

Нам стало известно, что отряд, предводительствусмый бароном Шпинатом, окружен и разбит сиятельным генералом Окаяном, а самозванная принцесса взята в плен и отправлена в столицу.

...

УНИВЕРСИТЕТСКИЕ НОВОСТИ

Вчера в университете студент Кориль, юноша редких способностей, выступил с речью на латыни и был удостоен деревянной ложки – высшей университетской награды, – которую вручил ему ректор Босфора доктор Остолоп.

– А, все это пустое! – сказал Перекориль, чем-то очень встревоженный. – Пойдемте ко мне, друзья мои. Отважный Смит, бесстрашный Джонс, сотоварищи моих школьных дней, моих трудных учений, я открою вам тайну, которая изумит вас.

– Говори, не тяни, друг! – вскричал Смит-Горячка.

– Выкладывай, старина, – сказал Весельчак Джонс.

Перекориль с царственным величием пресек эту понятную, но теперь неуместную фамильярность.

– Друзья мои, Смит и Джонс, – сказал принц, – к чему доле скрываться? Итак, я не скромный студент Кориль, я – потомок королей.

– Atavis edite regibus! [572] Каков!.. – вскричал Джонс; он чуть было не сказал «каков пострел!», но в испуге умолк на полуслове – так сверкнули на него королевские очи.

– Друзья, – продолжал принц, – я и есть Перекориль Пафлагонский. Не преклоняй колена, Смит, и ты, мой верный Джонс, – на людях мы! Когда я был еще младенцем, бесчестный дядя мой похитил у меня отцовскую корону и взрастил меня в незнанье прав моих, как это было с Гамлетом [573] когда-то, злосчастным принцем, жившим в Эльсиноре. И если начинал я сомневаться, то дядя говорил, что все уладит скоро. Я браком сочетаться должен был с его наследницею Анжеликой; тогда б мы с ней воссели на престол. То ложь была, фальшивые слова – фальшивые, как сердце Анжелики, ее власы, румянец, зубы! Она хоть и косила, но узрела младого Обалду, наследного глупца, и предпочла понтийца мне. Тогда и я свой взор к Бетсинде обратил, она же вдруг Розальбой обернулась. Тут понял я, какое совершенство эта дева, богиня юности, лесная нимфа, – такую лишь во сне узреть возможно… – И дальше в таком роде.

(Я привожу лишь часть этой речи, весьма изысканной, но длинноватой; и поскольку Смит и Джонс впервые слышали о событиях, уже известных моему любезному читателю, я опускаю подробности и продолжаю свой рассказ.)

Друзья поспешили вместе с принцем в его жилище, сильно взволнованные этой новостью, а также, без сомнения, тем, в каком возвышенном стиле повествовал обо всем этом наш высокородный рассказчик; и вот они поднялись в комнату, где он столько дней и ночей провел над книгами.

На письменном столе лежала его заветная, сумка, которая до того вытянулась в длину, что принцу сразу бросилось это в глаза. Он подошел к ней, раскрыл ее, и знаете, что он обнаружил? Длинный, блестящий, остроконечный меч с золотой рукоятью, в алых бархатных ножнах, а по ним вышивка: «Розальба навеки!»

Он выхватил меч из ножен, – от блеска его в комнате стало светло, – и прокричал:

– Розальба навеки!

Его восклицание подхватили Смит и Джонс, на сей раз, правда, вполне почтительно и уж после его высочества.

Тут внезапно со звоном открылся его сундучок, и наружу выглянули три страусовых пера: они торчали из золотой короны, что венчала блестящий стальной шлем; под шлемом лежали кираса и пара шпор, – словом, все рыцарское снаряжение.

С полок исчезли все книги. Там, где раньше громоздились словари, друзья Перекориля нашли две пары ботфортов, как раз им по ноге, и на одной ярлычок с надписью: «Лейтенант Смит», а на другой – «Джонс, эсквайр». Еще тут были мечи, латы, шлемы и прочее и прочее – все как в романах у мистера Д.-П.-Р. Джеймса; и в тот же вечер можно было увидеть, как из ворот Босфора выехали три всадника, в которых пи привратники, ни наставники, ни кто другой ни за что не признали бы молодого принца и его друзей.

Они наняли на извозчичьем дворе коней и не слезали с седла, пока не доскакали до города, что на самой границе с Понтией. Здесь они остановились, поскольку кони изрядно устали, а сами они проголодались, и решили подкрепить свои силы в гостинице. Конечно, я мог бы, подобно иным писателям, сделать из этого отдельную главу, но я, как вы успели заметить, люблю, чтобы страницы моих книг были до отказа заполнены событиями, и за ваши деньги выдаю вам их не скупясь; одним словом, герои мои принялись за хлеб с сыром и пиво на балконе гостиницы. Не успели они покончить с едой, как послышались звуки барабанов и труб – они быстро приближались, и скоро всю рыночную площадь заполнили солдаты; и тут его высочество различил звуки пафлагонского гимна и, приглядевшись повнимательней, узнал знамена своей родины.

Войско сразу осадило трактир, и, когда солдаты столпились под балконом, принц узнал их командира и воскликнул:

– Кого я вижу?! Нет, не может быть! Да, это он! Не верится, ей-богу! О, конечно! Мой друг, отважный, верный Атаккуй! Служака, здравствуй! Иль не узнаешь ты принца? Ведь я Порекориль! Сдается, мы когда-то друзьями были, милый мой капрал. Да-да, я помню, как часто мы на палках фехтовали.

– Что правда, то правда, мой добрый господин, не раз и не два, согласился Атаккуй.

– С чего при полной амуниции вы нынче? – продолжал с балкона его высочество. – Куда же держат путь солдаты-пафлагонцы?

Атаккуй поник головой.

– Мой господин, – произнес он, – мы идем на подмогу нашему союзнику, великому Заграбасталу, повелителю Понтии.

– Как, вору этому, мой честный Атаккуй? Зверюге, лиходею, супостату?! вскричал принц с нескрываемым презрением.

– Солдату, ваше высочество, надлежит повиноваться приказу, а у меня приказ – идти на помощь его величеству Заграбасталу. И еще, как ни тяжко мне в том признаться, схватить, если я ненароком где повстречаю…

– Ох, не делил бы шкуру неубитого медведя! – засмеялся принц.

– …некоего Перекориля, в прошлом пафлагонского принца, – продолжал Атаккуй, чуть не плача. – Отдайте меч ваше высочество, сопротивление бесполезно. Глядите, нас тридцать тысяч против вас одного!

– В уме ли ты?! Чтоб принц отдал свой меч?! – воскликнул его высочество и, подойдя к перилам, достославный юноша без всякой подготовки произнес блистательную речь, которую не передать простыми словами. Он говорил белым стихом (теперь он иначе не изъяснялся, ведь он был не какой-нибудь простой смертный!). Она длилась три дня и три ночи, и никто не устал его слушать и не замечал, как на смену солнцу появлялись звезды. Правда, по временам солдаты разражались громким «ура», что случалось каждые девять часов, когда принц на минуту смолкал, чтобы освежиться апельсином, который Джонс вынимал из сумки. Он сообщил им в выражениях, которые, повторяю, мы не в силах передать, все обстоятельства своей прежней жизни, а также выразил решимость не только сохранить свой меч, по и возвратить себе отцовскую корону; под конец этой необыкновенной речи, потребовавшей поистине титанических усилий, Атаккуй подбросил в воздух свой шлем и закричал:

– Славься! Славься! Да здравствует его величество Перекориль!

Вот что значит с пользой провести время в университете!

Когда возбуждение улеглось, всем солдатам поднесли пива, и принц тоже не пожелал остаться в стороне. Тут Атаккуй не без тревоги сообщил ему, что это лишь авангард пафлагонского войска, спешащего на помощь королю Заграбасталу, – главные силы находятся на расстоянии дневного марша, и ведет их его высочество Обалду.

И тогда принц произнес:

– Врага мы здесь дождемся и разгромим вконец, и пусть скорбит и плачет его король-отец.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ, в которой мы снова возвращаемся к Розальбе

Король Заграбастал сделал Розальбе предложение, подобное тем, которые, как мы знаем) она уже слышала от других влюбленных в нее монарших особ. Его величество был вдов и высказал готовность немедля вступить в брак со своей прекрасной пленницей, но та со свойственной ей учтивостью отклонила его искания, заверяя, что любит Перекориля и только ему будет женой. Когда не помогли ни мольбы, ни слезы, король дал волю природной злобе и начал стращать ее пытками; однако принцесса объявила, что лучше пойдет на муку, чем вступит в брак с убийцей родителя, – и он ушел, извергая проклятья, а ей повелел готовиться к смерти.

Всю ночь напролет король держал совет, как лучше умертвить упрямую девчонку. Отрубить голову – никакой муки; а вешали в этой стране до того часто, что это уже не доставляло его величеству никакого удовольствия; тут он вспомнил про двух свирепых львов, которых недавно получил в подарок, и решил: пусть эти хищники растерзают Розальбу. Возле замка Львиный Зев находился цирк, где Обалду забавлялся травлей быков, охотой на крыс и другими жестокими потехами. Упомянутых львов держали в клетке под ареной; их рычание разносилось по всему городу, обитатели которого, сколь ни грустно мне признаться в этом, наутро сошлись целыми толпами поглядеть, как звери сожрут бедняжку Розальбу.

Король восседал в королевской ложе, окруженный толпой телохранителей, а рядом сидел граф Окаян, с коего государь не спускал грозных очей; дело в том, что соглядатаи донесли его величеству о поступках Окаяна, о его намерении жениться на Розальбе и отвоевать ей корону. Зверем глядел Заграбастал на кичливого вассала, пока они вместе сидели в ложе, дожидаясь начала трагедии, в которой бедняжке Розальбе предстояло играть главную роль.

Но вот на арену вывели принцессу в ночной сорочке, с распущенными по плечам волосами и до того прекрасную, что, увидев ее, заплакали навзрыд даже лейб-гвардейцы и сторожа из зверинца. Она вошла босиком (хорошо еще, что пол был посыпан опилками) и стала, прислонясь к большому камню, в самом центре арены, вокруг которой, за прутьями решеток, сидели придворные и горожане: они ведь боялись угодить в черные пасти этих огромных, свирепых, красногривых, длиннохвостых, громко рычащих хищников. Тут распахнулись ворота, и два огромных, тощих и голодных льва с яростным «p-p-p!..» вырвались из клетки, где их три недели держали на хлебе и воде, и ринулись к камню, у которого застыла в ожидании бедная Розальба. Помолитесь же о ней, добрые души, ибо настал ее смертный час!

По цирку прошел стон, даже в сердце изверга Заграбастала шевельнулась жалость. Лишь сидевший возле короля Окаян прокричал: «А ну-ка, ату ее, ату!..» Вельможа этот не мог простить Розальбе, что она его отвергла.

Но странное дело! Чудо, да и только! То-то ведь счастливое стечение обстоятельств, – вы, наверно, и помыслить не могли о таком! Львы добежали до Розальбы, но, вместо того чтоб вонзить в нее зубы, стали к ней ластиться. Они лизали ее босые ножки, зарывались носом в ее колени и урчали, точно желали сказать: «Здравствуй, милая сестрица, неужто ты не узнаешь своих лесных братьев?» А она обхватила своими белыми ручками их желто-бурые шеи и принялась их целовать. Король Заграбастал прямо остолбенел. Граф Окаян был преисполнен отвращения.

– Фу, мерзость! – воскликнул он. – Какой обман учинили! – продолжал кричать его сиятельство. – Львы-то ручные! От Уомбуэлла или Астли. Ишь ведь как морочат публику – стыд и срам! Бьюсь об заклад, что это завернутые в половики мальчишки, а никакие не львы.

– Что?! – взревел король. – Это кто же учинил обман? Уж не ваш ли монарх, а? И львы, значит, тоже не львы? Эй, гвардейцы, телохранители! Схватить графа Окаяна и бросить на арену! Дайте ему щит и меч, пусть наденет доспехи, и мы посмотрим, справится ли он с этими львами.

Кичливый Окаян отложил бинокль и окинул сердитым взглядом короля и его приспешников.

– Прочь от меня, собаки, – сказал он, – не то, клянусь святителем Николаем, я проткну вас насквозь! Вы что же думаете, Окаян струсит, ваше величество? Да я не побоюсь и ста тысяч львов! Попробуйте-ка сами спуститься за мной на арену и побиться с одним из этих зверей. Ага, Заграбастал боится! Ничего, я осилю обоих!

И ОН ОТКИНУЛ РЕШЕТКУ и легко спрыгнул вниз.

И В ТУ ЖЕ СЕКУНДУ

«Р-Р-РЫ!!!»

ЛЬВЫ СЪЕЛИ ГРАФА ОКАЯНА

ДО ПОСЛЕДНЕЙ КОСТОЧКИ,

ВМЕСТЕ С САПОГАМИ

И ВСЕМ ПРОЧИМ.

И

ЕГО НЕ СТАЛО.

Увидев это, король произнес:

– И поделом окаянному мятежнику! А теперь, раз львы не едят девчонку…

– Отпустите ее на свободу! – закричала толпа.

– НЕТ! – прорычал король. – Пусть гвардейцы спустятся на арену и изрубят ее на куски. А если львы вздумают ее защищать, их пристрелят лучинки. Девчонка умрет в муках!

– У-у-у!.. – заулюлюкала толпа. – Стыд! Позор!

– Кто смеет кричать «позор»?! – завопил разъяренный монарх (тираны плохо владеют собой). – Пусть только кто еще пикнет, и его бросят на съедение львам!

И, конечно, воцарилась мертвая тишина, которую прервало внезапное «туру-ту-ту-ту!»; и на дальний конец арены въехал рыцарь с герольдом. Рыцарь был в боевом снаряжении, но с поднятым забралом, а на копчике копья он держал письмо.

– Что я вижу?! – вскричал король. – Слон и башня! Это же герольд моего пафлагонского брата, а, рыцарь, коли мне память не изменяет, – храбрый капитан Атаккуй. Какие вести из Пафлагонии, храбрый Атаккуй? А ты, герольд, так трубил, что, наверно, пропадаешь от жажды, черт возьми! Чего бы тебе хотелось выпить, мой честный трубач?

– Перво-наперво, обещайте нам неприкосновенность, ваша милость, сказал Атаккуй, – и, прежде чем мы возьмем в руки бокал, дозвольте нам огласить послание нашего повелителя.

– «Ваша милость», вы сказали? – переспросил владыка Понтии и грозно нахмурился. – Не очень-то уместное обращение к помазаннику божьему! Ну, читайте, что там у вас!

Ловко подскакав на своем скакуне к королевской ложе, Атаккуй обернулся к герольду и подал ему знак начинать.

Глашатай повесил на плечо трубу, достал из шляпы свиток и принялся читать:

– «Всем! Всем! Всем! Настоящим объявляем, что мы, Перекориль, король Пафлагонии, Великий герцог Каппадокийский, Державный властелин Индюшачьих и Колбасных островов, вернули себе трон и корону отцов, некогда вероломно захваченную нашим дядей, который долго величался королем Пафлагонии…»

– Что-о-о?! – взревел Заграбастал.

– «А посему требуем, чтобы лжец и предатель Заграбастал, именующий себя повелителем Понтии…»

Король разразился страшными проклятьями.

– Читай дальше, герольд! – приказал бесстрашный Атаккуй.

– «…отпустил из подлой неволи свою августейшую повелительницу Розальбу, законную государыню Понтии, и вернул ей отцовский трон; в противном случае я, Перекориль, объявляю упомянутого Заграбастала подлецом, мошенником, трусом, изменником и вором. Я вызываю его сразиться со мною на кулачках, палках, секирах, мечах, пистолетах и мушкетонах, в одиночном бою или с целым войском, пешим или на коне; и я докажу свою правоту на его мерзопакостном теле!» – Боже, храни короля! – заключил капитан Атаккуй и сделал на лошади полуповорот, два шага вправо, два шага влево и три круговых поворота на месте.

– Все? – спросил Заграбастал с мрачным спокойствием, за которым клокотала ярость.

– Все, ваша милость. Вот вам письмо, собственноручно начертанное августейшей рукой нашего государя; а вот его перчатка, и если кому из дворян Понтии не по вкусу письмо его величества., я, гвардии капитан Атаккуй, к его услугам! – И, потрясая копьем, он оглядел все собрание.

– А что думает обо всем этом вздоре мой достойный пафлагонский братец, тесть моего разлюбезного сына? – осведомился король.

– Королевский дядя низложен, он обманом присвоил корону, – внушительно произнес Атаккуй. – Он и его бывший министр Развороль – в темнице и ждут приговора моего августейшего господина. После битвы при Бомбардоне…

– При чем, при чем?.. – удивленно переспросил Заграбастал.

– …при Бомбардоне, где мой господин, ныне правящий монарх, выказал бы редкое геройство, не перейди на нашу сторону вся армия его дяди, кроме принца Обалду.

– А! Значит, мой сын, мой дорогой Обалду не стал предателем! воскликнул Заграбастал.

– Принц Обалду не пожелал примкнуть к нам и хотел сбежать, ваша милость, но я его изловил. Он сидит у нас в плену, и, если с головы принцессы Розальбы упадет хоть один волос, его ждут страшные муки.

– Ах, вот как?! – вскричал взбешенный Заграбастал, багровея от ярости, – Так вот, значит, как?! Тем хуже для Обалду. Их двадцать у меня, красавцев сыновей. Но только Обалду – надежда и оплот. Что ж, стегайте Обалду, порите, хлещите, морите голодом, крушите и терзайте. Можете переломать ему все кости, содрать с него кожу, вырвать по одному все его крепкие зубы, изжарить его живьем? Ибо как ни мил мне Обалду, – свет очей моих, сокровище души моей! – но месть – ха-ха-ха! – мне дороже. Эй, палачи, заплечных дел мастера, разводите костры, раскаляйте щипцы, плавьте свинец! Ведите Розальбу!

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ, повествующая о том, как Атаккуй вернулся и ставку своего государя

Услышав эти лютые речи Заграбастала, капитан Атаккуй поскакал прочь: ведь он выполнил свой долг и передал послание, доверенное ему государем. Конечно, ему было очень жаль Розальбу, но чем он мог ей помочь?

Итак, он вернулся к своим и застал молодого короля в превеликом расстройстве: тот сидел в своей ставке и курил сигары. На душе у его величества не стало спокойней, когда он выслушал своего посланца.

– О, изверг рода королевского, злодей! – вскричал Перекориль. Как у английского поэта говорится: «Разбойник тот – кто женщину обидит…» Не так ли, верный Атаккуй?

– Ну в точности про него, государь, – заметил служака.

– И видел ты, как бросили ее в котел с кипящим маслом? Но масло то, мягчитель всех болей, наверное, кипеть не пожелало, чтоб девы сей не портить красоту, не так ли, друг?

– Ах, мой добрый государь, мочи моей не было глядеть, как они станут варить раскрасавицу-принцессу. Я доставил Заграбасталу ваше августейшее послание и вам привез от него ответ. Я сообщил ему, что мы за все расквитаемся с его сыном. Но он только ответил, что их у него целых двадцать и каждый не хуже Обалду, и тут же кликнул заплечных дел мастеров.

– Дракон, отец! Бедняга сын! – вскричал король. – Позвать ко мне скорее Обалду!

Привели Обалду; он был в цепях и выглядел очень сконфуженным. В темнице, вообще-то говоря, ему было неплохо: борьба закончилась, тревожиться было не о чем, и, когда его потребовал король, он спокойно играл в мраморные шарики со стражей.

– Несчастный Обалду, – сказал Перекориль, с бесконечной жалостью взирая на пленника, – уж ты, наверно, слышал (король, как видите, повел речь весьма осторожно), что зверь, родитель твой, решил… казнить Розальбу, так-то, Обалду!..

– Что?! Погубить Бетсинду!.. У-ху-ху-у!.. – заплакал Обалду. – О, Бетсинда! Прекрасная, милая Бетсинда! Восхитительнейшая малютка! Я люблю ее в двадцать тысяч раз больше, чем самою Анжелику. – И он предался такой безутешной скорби, что глубоко растрогал короля, и тот, пожав ему руку, высказал сожаление, что плохо знал его раньше.

Тут Обалду, без всякой задней мысли и движимый лучшими побужденьями, предложил посидеть с его величеством, выкурить с ним по сигаре и утешить его. Король милостиво угостил Обалду сигарой, принц, оказывается, не курил с того самого дня, как попал в плен.

А теперь подумайте о том, как, наверно, тяжело было этому гуманнейшему из монархов сообщить своему пленнику, что в отместку за подлую жестокость короля Заграбастала придется, не откладывая в долгий ящик, казнить его сына Обалду! Благородный Перекориль не мог сдержать слез, и гренадеры тоже плакали, и офицеры, и сам Обалду тоже, когда ему разъяснили, в чем дело, и он уразумел наконец, что для монарха слово – закон и уж придется ему подчиниться. И вот увели его, беднягу; Атаккуй попробовал утешить его тем, что, мол, выиграй он битву при Бомбардоне, он тоже непременно повесил бы Перекориля.

– Разумеется? Только сейчас мне от этого не легче, – ответил бедняга и был, без сомнения, прав.

Ему объявили, что казнь состоится на следующее утро, в восемь, и отвели обратно в темницу, где ему было оказано всевозможное внимание. Жена тюремщика прислала ему чаю, а дочь надзирателя попросила расписаться в ее альбоме: там стояли автографы многих господ, находившихся в подобных же обстоятельствах.

– Да отстаньте вы с вашим альбомом! – закричал Обалду.

Пришел гробовщик и сиял мерку для самого распрекрасного гроба, какой только можно достать за деньги, – даже это не утешило Обалду. Повар принес ему кушанья, до которых он был особый охотник, но он к ним не притронулся; он уселся писать прощальное письмо Анжелике, а часы все тикали и тикали, и стрелки двигались навстречу утру. Вечером пришел цирюльник и предложил выбрить его перед казнью. Обалду пинком вышвырнул сто за дверь и опять взялся за письмо Анжелике, а часы все тикали и тикали, и стрелки мчались навстречу утру. Он взгромоздил на стол кровать, на кровать стул, на стул картонку из-под шляпы, на картонку влез сам и выглянул нарубку в надежде выбраться из темницы; а часы тем временем все тикали и тикали, и стрелки продвигались вперед и вперед.

Но одно дело – выглянуть в окошко, а другое – из него выпрыгнуть; к тому же городские часы уже пробили семь. И вот Обалду улегся в постель, чтобы немножко соснуть, но тут вошел тюремщик и разбудил его словами:

– Вставайте, ваше благородие, оно уже, с вашего позволения, без десяти минут восемь.

И вот бедный Обалду поднялся с постели – он улегся в одежде (вот ведь лентяй!), – стряхнул с себя сон и сказал, что он ни одеваться, ни завтракать, спасибо, не будет; и тут он заметил пришедших за ним солдат. Ведите! – скомандовал он, и они повели его, растроганные до глубины души. И они вышли во двор, а оттуда на площадь, куда пожаловал проститься с ним король Перекориль; его величество сердечно пожал бедняге руку, и печальное шествие двинулось дальше, как вдруг – что это?

«Р-Р-РРРР!..»

То рычали какие-то дикие звери. А следом, к великому страху всех мальчишек и даже полисмена и церковного сторожа, в город на львах въехала кто бы вы думали? – Розальба.

Дело в том, что когда капитан Атаккуй прибыл в замок Львиный Зев и вступил в беседу с королем Заграбасталом, львы выскочили в распахнутые ворота, съели в один присест шесть гвардейцев и умчали Розальбу, – она по очереди ехала то на одном, то на другом, – и так они скакали, пока не достигли города, где стояла лагерем армия Перекориля.

Когда король услышал о прибытии королевы, он, разумеется, оставил свой завтрак и выбежал из столовой, чтобы помочь ее величеству спешиться. Львы, сожрав Окаяна и всех этих гвардейцев, стали круглыми, как боровы, и такими ручными, что всякий мог их погладить.

Едва Перекориль – с величайшей грацией – преклонил колена и протянул принцессе руку, как подбежал Обалду и осыпал поцелуями льва, на котором она ехала. Он обвил руками шею царя зверей, обнимал его, смеялся и плакал от радости, приговаривая:

– Ах ты, мой милый зверь, как же я рад тебя видеть и нашу дражайшую Бет… то есть Розальбу.

– О, это вы, бедный Обалду? – промолвила королева. – Я рада вас видеть. – И она протянула ему руку для поцелуя.

Король Перекориль дружески похлопал его по спине и сказал:

– Я очень доволен, Обалду, голубчик, что королева вернулась жива-здорова.

– И я тоже, – откликнулся Обалду, – сами знаете почему.

Тут приблизился капитан Атаккуй. – Половина девятого, государь, сказал он. – Не пора ли приступить к казни?

– Вы что, рехнулись?! – возмутился Обалду.

– Солдат знает одно: приказ, – отвечал Атаккуй и протянул ему бумагу, на что его величество Перекориль с улыбкой заметил:

– На сей раз принц Обалду прощен, – и с превеликой любезностью пригласил пленника завтракать.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ, в которой описывается жестокая битва и сообщается, кто одержал в ней победу

Когда его величество Заграбастал узнал о событии, нам уже известном, а именно о том, что его жертва, прекрасная Розальба, ускользнула из его рук, он пришел в такое неистовство, что пошвырял в котел с кипящим маслом, приготовленный для принцессы, лорд-камергера, лорд-канцлера и всех прочих попавшихся ему на глаза сановников. Потом он двинул на врага свою армию, пешую и конную, с пушками и бомбардами, а впереди несметного войска поставил, ну, но меньше чем двадцать тысяч трубачей, барабанщиков и флейтистов.

Разумеется, передовые части Перекориля донесли своему государю о действиях врага, но он ничуточки не встревожился. Он был настоящий рыцарь и не желал волновать свою прекрасную гостью болтовней о грозящих боях. Напротив, он делал все, чтобы развлечь ее и потешить: дал пышный завтрак и торжественный обед, а вечером устроил для нее бал, на котором танцевал с нею все тапще подряд.

Бедный Обалду опять попал в милость и теперь разгуливал на свободе. Ему заказали новый гардероб, король величал его «любезным братом», и все вокруг воздавали ему почет. Однако нетрудно было заметить, что на душе у него скребут кошки… А причина была в том, что бедняга вновь до смерти влюбился в Бетсинду, которая казалась еще прекрасней в своем новом изысканном туалете. Он и думать забыл про Анжелику, свою законную супругу, оставшуюся дома и тоже, как вы знаете, не питавшую к нему большой нежности.

Когда король танцевал с Розальбой двадцать пятую по счету польку, он вдруг с удивлением заметил на ее пальце свое кольцо; и тут она рассказала ему, что получила его от Спускунет: наверно, фрейлина подобрала колечко, когда Анжелика вышвырнула его в окошко.

– Да, – промолвила тут Черная Палочка (она явилась взглянуть на эту пару, относительно которой у нее, как видно, были свои планы), – я подарила это колечко матери Перекорпля; она (не при вас будь сказано) не блистала умом. Колечко – волшебное: кто его носит, тот кажется всему свету на редкость красивым. А бедному принцу Обалду я подарила на крестинах чудесную розу: пока она при нем – он мил и пригож. Только он отдал ее Анжелике, и та опять мигом стала красавицей, а Обалду-чучелом, каким был от роду.

– Право, Розальбе нет в нем нужды, – сказал Перекориль, отвешивая низкий поклон. – Для меня она всегда красавица, к чему ей волшебные чары! О сударь!.. – прошептала Розальба. – Сними же колечко, не бойся, – приказал король и решительным движением сдернул кольцо с ее пальца; и она после этого ничуть не показалась ему хуже.

Король уже решил было закинуть его куда-нибудь, – ведь оттого, что все сходили по Розальбе с ума, на нее только сыпались несчастья, – но, будучи монархом веселым и добродушным, он, заметна бедного Обалду, ходившего с убитым видом, промолвил:

– Любезный кузен, подойдите-ка сюда и примерьте это колечко. Королева Розальба дарит его вам.

Колечко было до того чудодейственное, что стоило Обалду надеть его, как он тут же всем показался вполне представительным и пригожим молодым принцем, – щеки румяные, волосы белокурые, правда, чуточку толстоват и еще кривоног, но такие на нем красивые сапоги желтого сафьяна, что про ноги никто и думать не думал. Обалду посмотрел в зеркало, и на душе у него сразу стало куда веселей; он теперь мило шутил с королем и королевой, напротив которых танцевал с одной из самых хорошеньких фрейлин, а когда пристально взглянул на ее величество, у него вырвалось:

– Вот странно! Она, конечно, хорошенькая, но ничего особенного.

– Совсем ничего! – подхватила его партнерша. Королева услышала это и сказала жениху: – Не беда, лишь бы я нравилась вам, мой друг. Его величество ответил на это нежное признание таким взглядом, какой не передать ни одному художнику.

А Черная Палочка сказала:

– Да благословит вас бог, дети мои! Вы нашли друг друга и счастливы. Теперь вам понятно, отчего я когда-то сказала, что обоим вам будет только полезно узнать, почем фунт лиха. Ты бы, Перекориль, если бы рос в холе, верно, и читал бы лишь по складам – все блажил бы да ленился и никогда бы не стал таким хорошим королем, каким будешь теперь. А тебе, Розальба, лесть вскружила бы голову, как Анжелике, которая возомнила, будто Перекориль ее недостоин.

– Разве кто-нибудь может быть достойным Перекориля?! – вскричала Розальба.

– Ты – моя радость! – ответил Перекориль.

Так оно и было; и только он протянул руки, чтобы обнять ее при всей честной компании, как вдруг в залу вбежал гонец с криком:

– Государь, враги!

– К оружию! – восклицает король.

– Господи помилуй!.. – лепечет Розальба и, конечно, падает в обморок.

Принц поцеловал ее в уста и поспешил на поле брани.

Фея снабдила царственного Перекориля такими доспехами, которые были не только снизу доверху разубраны драгоценными каменьями, – прямо глазам больно смотреть! – но еще вдобавок непромокаемы и не пробиваемы ни мечом, ни пулей; так что в самом жарком бою молодой король разъезжал себе преспокойно, словно он был какойнибудь британский гренадер на Альме. Если бы мне пришлось защищать родину, я бы хотел иметь такую броню, как у Перекориля; впрочем, он ведь сказочный принц, а у них чего только не бывает!

Кроме волшебных доспехов, у принца был еще волшебный конь, который бегал любым аллюром, и еще меч, что рос на глазах и мог проткнуть одним махом все вражеское войско. Пожалуй, с таким оружием Перекорилю не к чему было выводить на, поле боя своих солдат; тем не менее они выступили все до единого в великолепных новых мундирах; Атаккуй и оба королевских друга вели каждый по дивизиону, а впереди всех скакал молодой король.

Если бы я умел описывать баталии, подобно сэру Арчибальду Элисову, я бы потешил вас, друзья мои, рассказом о небывалой битве. Ведь там сыпались удары, зияли раны; небо почернело от стрел; ядра косили целые полки; конница летела на пехоту, пехота теснила конницу; трубили трубы, гремели барабаны, ржали лошади, пели флейты; солдаты орали, ругались, вопили «ура», офицеры выкрикивали: «Вперед, ребята!», «За мной, молодцы!», «А ну, наподдай им!», «За правое дело и нашего Перекориля!», «Заграбастал навеки!». Как бы я, повторяю, желал нарисовать все это яркими красками! Но мне не хватает уменья описывать ратные подвиги. Одним словом, войска Заграбастала, были разбиты столь решительным образом, что, даже будь на их месте русские, вы и тогда не могли бы пожелать им большего поражения.

Что же касается короля-узурпатора, то он выказан куда больше доблести, чем можно было ожидать от коронованного захватчика и бандита, который не ведал справедливости и не щадил женщин, – словом, повторяю, что касается короля Заграбастала, то, когда его войско бежало, он тоже кинулся наутек, сбросил с коня своего главнокомандующего, принца Помордаси, и умчался на его лошади (под ним самим пало в тот день двадцать пять, а то и двадцать шесть скакунов). Тут подлетел Атаккуй и, увидав Помордаси на земле, взял и без лишних слов разделался с ним, о чем вам самим нетрудно догадаться.

Между тем этот беглец Заграбастал гнал свою лошадь во весь опор. Но как он ни спешил, знайте – кто-то другой несся: еще быстрее; и этот кто-то, как вы, конечно, уже догадались, был августейший Перекориль, кричавший на скаку:

– Останолвись, предатель! Вернись же, супостат, и защищайся! Ну погоди же, деспот, трус, разбойник и венценосный гад, твою снесу я мерзкую башку с поганых: этих плеч! – И своим волшебным мечом, который вытягивался на целую милю, король стал тыкать и, колоть Заграбастала в спину, покуда этот злодей не завопил от боли.

Когда Заграбастал увидел, что ему не уйти, он обернулся и с размаху обругал на голову противника свой боевой топор – страшное оружие, которым в нынешнем бою он изрубил несметное множество врагов. Удар пришелся прямо по шлему его величества, но, слава богу, причинил ему не больше вреда, чем если бы его шлепнули кружком масла; топор согнулся в руке Заграбастала, и при виде жалких потуг коронованного разбойника Перекориль разразился презрительным смехом.

Эта неудача сокрушила боевой дух повелителя Понтии.

– Если у вас и конь и доспехи заколдованные, – говорит он Перекорилю. чего ради я буду с вами драться?! Лучше я сразу сдамся. Лежачего не бьют, надеюсь, ваше величество не преступит этого честного правила.

Справедливые слова Заграбастала охладили гнев его великодушного врага.

– Сдаешься, Заграбастал? – спрашивает он.

– А что мне еще остается? – отвечает Заграбастал.

– Ты признаешь Розальбу своей государыней? Обещаешь вернуть корону и все сокровища казны законной госпоже?

– Проиграл – плати. – произносит мрачно Заграбастал, которому, разумеется, не с чего было веселиться.

Как раз в эту минуту к его величеству Перекорилю подскакал адъютант, и его величество приказал связать пленника. Заграбасталу связали руки за спиной, посадили на лошадь задом наперед и скрутили ему ноги под лошадиным брюхом; так его доставили на главную квартиру его врага и бросили в ту самую темницу, где перед тем сидел молодой Обалду.

Заграбастал (который в несчастье ничуть не походил на прежнего надменного властителя Понтии) с сердечным волнением просил, чтобы ему позволили свидеться с сыном – его милым первенцем, дорогим Обалду; и сей, добродушный юноша ни словом не попрекнул своего спесивого родителя за недавнюю жестокость, когда тот без сожаления отдал его на смерть, а пришел повидаться с отцом, побеседовал с ним через решетку в двери (в камеру его не пустили) и принес ему несколько бутербродов с королевского ужина, который давали наверху в честь только что одержанной блестящей победы.

– Я должен вас покинуть, сударь, – объявил разодетый для бала принц, вручив отцу гостинец. – Я танцую следующую кадриль с ее величеством Розальбой, а наверху, кажется, уже настраивают скрипки.

И Обалду вернулся в залу, а несчастный Заграбастал принялся в одиночестве за ужин, орошая его безмолвными слезами…

В лагере Перекориля теперь день и ночь шло веселье. Игры, балы, пиршества, фейерверки и разные другие потехи сменяли друг друга. Жителям деревень, через которые проезжал королевский кортеж, было ведено по ночам освещать дома плошками, а в дневное время – усыпать дорогу цветами. Им предложили снабжать армию вином и провизией, и, конечно, никто не отказался. К тому же казна Перекориля пополнилась за счет богатой добычи, найденной в лагере Заграбастала и отнятой у его солдат; последним (когда они все отдали) было позволено побрататься с победителями; и вот объединенные силы не спеша двинулись обратно в престольный град нового монарха, а впереди несли два государственных флага: один – Перекориля, другой – Розальбы. Капитана Атаккуя произвели в герцоги и фельдмаршалы. Смиту и Джонсу даровали графский титул; их величества не скупясь раздавали своим защитникам высшие ордена Понтийскую Тыкву и Пафлагонский Огурец. Королева Розальба носила поверх амазонки орденскую ленту Огурца, а король Перекориль не снимал парадную ленту Тыквы. А как их приветствовал парод, когда они рядышком ехали верхом! Все говорили, что краше их никого нет на свете, и это, конечно, была сущая правда; но даже не будь они столь пригожи, они все равно казались бы прекрасными: ведь они были так счастливы!

Королевские особы не разлучались весь день – они вместе завтракали, обедали, ужинали, ездили рядышком на верховую прогулку, без устали наслаждались приятной беседой и говорили друг другу разные изысканные любезности. Вечером приходили статс-дамы королевы (едва пал Заграбастал) как у Розальбы появилась целая свита) и провожали ее в отведенные ей покои, а король Перекориль и его приближенные устраивались лагерем где-нибудь поблизости. Было решено, что по прибытии в столицу они сразу обвенчаются, и архиепископ Бломбодингский уже получил предписание быть готовым к тому, чтобы исполнить сей приятный обряд. Депешу отвез светлейший Атаккуй вместе с приказом заново выкрасить королевский дворец и богато его обставить. Герцог Атаккуй схватил бывшего премьер-министра Развороля и заставил его возвратить все деньги, которые этот старый прохиндей выкрал из казны своего покойного монарха. Еще он запер в темницу Храбуса (который, между прочим, довольно давно был низложен), и, когда свергнутый властелин попробовал было возражать, герцог объявил:

– Солдат, сударь, знает одно: приказ; а у меня приказ – посадить вас под замок вместе с бывшим королем Заграбасталом, коего я доставил сюда под стражей.

Итак, обоих свергнутых монархов на год поместили в смирительный дом, а потом принудили постричься в Бичеватели – самый суровый из всех монашеских орденов, – там они проводили дни в постах, бдении и бичевании (а бичевали они друг друга смиренно, но истово) и, разумеется, всячески выказывали, что каятся в содеянном зле и беззаконии и иных преступлениях против общества и отдельных лиц.

Что же касается Развороля, то этого архиплута отправили на галеры, а там попробуй-ка что-нибудь укради!

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ, в которой все прибывают в Бломбодингу

Черная Палочка, которая, разумеется, немало содействовала воцарению наших героев, – каждого в своей стране, – частенько появлялась рядом с ними во время их торжественного шествия в Бломбодингу; превращала свою палочку в пони, трусила рядышком и давала им добрые советы. Боюсь, что монаршему Перекорилю немножко надоела фея с ее наставлениями: ведь он считал, что победил Заграбастала и сел на престол благодаря собственным заслугам и доблести; боюсь, что он даже стал задирать нос перед своей благодетельницей и лучшим другом. А она увещевала его помнить о справедливости, не облагать подданных высокими налогами, давши слово, держать его и во всех отношениях быть образцовым королем.

– Не беспокойтесь, фея-голубушка! – успокаивала Розальба. – Ну конечно же, он будет хорошим королем. И слово свое будет держать крепко. Мыслимое ли дело, чтобы мой Перекориль поступил недостойно? Это так на него не похоже! Нет, нет, никогда! – И она с нежностью глянула на жениха, которого считала воплощенным совершенством.

– И что это Черная Палочка все пристает ко мне с советами, объясняет, как мне править страной, напоминает, что нужно держать слово? Может, ей кажется, что мне не хватает благородства и здравомыслия? – строптиво говорил Перекориль. – По-моему, она позволяет себе лишнее.

– Тише, мой милый, – просила Розальба, – ты же знаешь, как была к нам добра Черная Палочка, нам негоже ее обижать.

Но Черная Палочка, наверно, не слышала строптивых речей Перекориля: она отъехала назад и сейчас трусила на своем пони рядом с ехавшим на осле Обалду; вся армия теперь любила его за добрый и веселый нрав и обходительность. Ему ужасно не терпелось увидеть свою милую Анжелику. Он снова считал ее краше всех. Черная Палочка не стала объяснять Обалду, что Анжелика так нравится ему из-за подаренной ей волшебной розы. Фея приносила ему самые отрадные вести о его женушке, на которую беды и унижения подействовали весьма благотворно; волшебница, как вы знаете, могла во мгновение ока проделать на своей палочке сотню миль в оба конца, доставить Анжелике весточку от Обалду и вернуться с любезным ответом и тем скрасить юноше тяготы путешествия.

На последнем привале перед столицей королевский кортеж поджидала карета, и кто бы, вы думали, в ней сидел? Принцесса Анжелика со своей фрейлиной. Принцесса едва присела пред новыми монархами и кинулась в объятия мужа. Она никого не видела, кроме Обалду, который казался ей несказанно хорош: ведь на пальце у него было волшебное кольцо; а тем временем восхищенный Обалду тоже не мог оторвать глаз от Анжелики, потому что шляпку ее украшала чудодейственная роза.

В столице прибывших государей ждал праздничный завтрак, в котором также приняли участие архиепископ, канцлер, герцог Атаккуй, графиня Спускунет и все прочие наши знакомцы. Черная Палочка сидела по левую руку от короля Перекориля рядом с Обалду и Анжеликой. Снаружи доносился радостный перезвон колоколов и ружейная пальба: это горожане палили в честь их величеств.

– Отчего так странно вырядилась эта старая карга Спускунет? Ты что, просила ее быть подружкой у нас на свадьбе, душечка? – спрашивает Перекориль свою невесту. – Нет, ты только взгляни на Спусси, она уморительна!

Спусси сидела как раз напротив их величеств, между архиепископом и лорд-канцлером, и была в самом деле уморительна: на ней было отделанное кружевом белое шелковое платье с большим декольте; на голове – венчик из белых роз и великолепная кружевная фата, а морщинистая желтая шея была увита нитями бриллиантов. Она так умильно взирала на короля, что тот давился от смеха.

– Одиннадцать! – вскричал Перекориль, когда часы на бломбодингском соборе пробили одиннадцать раз. – Дамы и господа, нам пора! По-моему, вашему преподобию надо быть в церкви еще до полудня.

– Нам надо быть в церкви еще до полудня!.. – томно прошептала Спускунет, прикрывая веером свою сморщенную физиономию.

– И я стану счастливейшим из смертных, – продолжал Перекориль, отвешивая изящный поклон зардевшейся как маков цвет Розальбе.

О мой Перекориль! Мой королевич!.. – закудахтала Спускунет. – Ужель наконец наступил долгожданный час?..

– Наступил, – подтвердил король.

– …И я скоро стану счастливой супругой моего обожаемого Перекориля! не унималась Спускунет. – Кто-нибудь, нюхательной соли!.. А то я от радости лишусь чувств.

– Что такое, вы – моей супругой?! – вскричал Перекориль.

– Супругой моего принца?! – воскликнула бедная Розальба.

– Что за вздор! Она рехнулась! – возмутился король. А на лицах всех придворных читалось недоверие, изумление, насмешка и полное замешательство.

– Кто же, как не я, здесь выходит замуж, хотела бы я: знать? завизжала Спускунет. – И еще я хочу знать, господин ли своему слову его величество Перекориль и чтут ли в Пафлагонии справедливость! Ваше преосвященство, и вы, лорд-канцлер!.. Неужто, господа, вы будете молча смотреть, как обманывают бедное, доверчивое, чувствительное и любящее создание! Или, может быть, августейший, Перекориль не обещал жениться на своей милой Барбаре? Или это не его собственноручная подпись? И разве эта бумага не подтверждает, что он мой и только мой?!

С этими словами она вручила его преосвященству документ, который принц подписал в тот вечер, когда у нее на пальце было волшебное кольцо и он выпил лишнего. И тут старый архиепископ надел очки и прочитал:

– «Сим подтверждаю, что я, Перекориль, единственный сын короля Пафлагонии Сейвио, обязуюсь взять в жены прелестную и добродетельную Барбару Гризельду, графиню Спускунет, вдову усопшего Дженкинса Спускунета, эсквайра».

– Хм, – пробурчал архиепископ, – документ есть документ, ничего не попишешь.

– Но его величество подписывается иначе, – заметил лорд-канцлер.

И в самом деле, поучившись в Босфоре, Перекориль весьма продвинулся в каллиграфии.

– Твоя подпись, Перекориль? – громко спросила Черная Палочка, и лицо ее обрело устрашающую суровость.

– Д…д…да… – еле слышно пролепетал бедный король. – Я совсем забыл об этой проклятой бумаге. Неужели старуха предъявит на меня права?! Проси чего хочешь, старая ведьма, только отпусти меня на свободу. Да помогите же кто-нибудь королеве, ей дурно!..

– Отрубите голову старой ведьме!

– Придушите ее!

– Утопите в речке! – кричали хором вспыльчивый Атаккуй, Смит Горячка и верный Джонс.

Но Спускунет уцепилась за шею архиепископа и так громко и пронзительно выла: «Лорд-канцлер, я требую правосудия!..» – что все замерли на месте. Что до Розальбы, то статс-дамы вынесли ее вон без чувств; и если бы вы знали, сколько скорби было в глазах Перекориля, когда унесли его милую, свет очей его, его радость, любовь и надежду, а рядом с ним появилась эта мегера Спускунет и снова завопила: «Правосудия! Правосудия!»

– Заберите все деньги, что украл Развороль, – предложил ей Перекориль. – Двести восемнадцать миллионов или около того. Немалая сумма.

– Я и так получу их, когда выйду за тебя! – отвечала Спускунет.

– Я дам в придачу все бриллианты короны, – еле выговорил король.

– Я и так их надену, когда стану королевой! – отвечала Спускунет.

– Ну возьми половину, три четверти, пять шестых, девятнадцать двадцатых моего королевства, – умолял дрожащий монарх.

– Предлагай всю Европу – без тебя не возьму, мой милый! – воскликнула Спускунет и осыпала поцелуями его руку.

– Но я не хочу, не могу, не в силах!.. Я лучше откажусь от престола! кричит Перекориль, пытаясь вырвать у нее свою руку; но Спусси держала ее, как в клещах.

– Я ведь успела кое-что прикопить, дружок, – говорит она, – и вообще, нам с тобой будет рай и в шалаше. Король почти обезумел от ярости.

– Не женюсь я на ней! – выкрикивает он. – Фея, добрая фея, посоветуй, как мне быть!.. – И он стал в растерянности оглядываться по сторонам и тут увидел строгое лицо Черной Палочки.

– «И что эта Черная Палочка все пристает ко мне с советами, напоминает, что нужно держать слово? Может, ей кажется, что мне не хватает благородства?..» – повторила фея кичливые речи Перекориля.

Он не выдержал ее пристального взгляда; он понял: никуда ему не уйти от этой пытки.

– Что ж, ваше преосвященство, – сказал он таким убитым голосом, что святой отец вздрогнул, – коли фея привела меня на вершину блаженства только затем, чтобы низринуть в бездну отчаяния, коли мне судьба потерять Розальбу, я, по крайней мере, сберегу свою честь. Встаньте, графиня, и пускай нас обвенчают; я сдержу свое слово, только мне после этого не жить.

– Перекориль, миленький! – закричала Спускунет, вскакивая с места. – Я знала, знала, что твое слово крепко, знала, что мой королевич – образец благородства. Скорее рассаживайтесь по каретам, дамы и господа, и едем в церковь! А умирать не надо, дружочек, ни-ни. Ты позабудешь эту жалкую камеристку и заживешь под крылышком своей Барбары! Она не хочет быть вдовствующей королевой, разлюбезный мой повелитель! – Тут старая ведьма повисла на руке бедного Перекориля и, поглядывая на него с тошнотворными ужимками, засеменила рядышком в своих белых атласных туфельках и впрыгнула в ту самую карету, которая должна была везти в церковь его и Розальбу. И опять загремели пушки, затрезвонили все колокола, люди вышли на улицу, чтобы кидать цветы под ноги жениху и невесте, а из окна раззолоченной кареты им кивала и улыбалась Спусси. Вот ведь мерзкая старуха! .

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ, в которой разыгрывается последние действие нашего спектакля

Бесчисленные превратности судьбы, выпавшие на долю Розальбы, необычайно укрепили ее дух, и скоро эта благородная юная особа пришла в себя, чему немало способствовала замечательная эссенция, которую всегда носила в кармане Черная Палочка. Вместо того чтобы рвать на себе волосы, тужить и плакать и вновь падать в обморок, как поступила бы на ее месте другая девица, Розальба вспомнила, что должна явить подданным пример мужества; и, хотя она больше жизни любила Перекориля, она решила не вставать между ним и законом и не мешать ему выполнить обещание, о чем и поведала фее.

– Пусть я не стану его женой, но я буду любить его до гроба, – сказала она Черной Палочке. – Я пойду на их венчание, распишусь в книге и от души пожелаю молодым счастья. А потом я вернусь к себе и поищу, что бы такое получше подарить новой королеве. Наши фамильные драгоценности чудо как хороши, а мне они уже не понадобятся. Я умру безмужней, как королева Елизавета, [574] и перед смертью завещаю свою корону Перекорилю. А сейчас пойдем, взглянем на эту чету, милая фея, я хочу сказать его величеству последнее «прости», а потом, с твоего позволения, возвращусь в свое царство.

Тут фея с особой нежностью поцеловала Розальбу и мигом превратила свою волшебную палочку в поместительную карету четверней со степенным кучером и двумя почтенными лакеями на запятках; уселась вместе с Розальбой в эту карету, а следом за ними туда влезли и Обалду с Анжеликой. Что касается нашего честного Обалду, то он плакал навзрыд, совершенно убитый горем Розальбы. Сочувствие доброго принца очень растрогало королеву, и она пообещала вернуть ему конфискованное поместье его отца, светлейшего Заграбастала, и тут же в карете пожаловала его высочайшим званием первого князя Понтии. Карета продолжала свой путь, и так как она была волшебная, то скоро догнала свадебный кортеж.

В Пафлагонии, как и в других странах, существовал обычай, по которому до венчания жениху с невестой надлежало подписать брачный контракт, и засвидетельствовать его должны были канцлер, министр, лорд-мэр и главные сановники государства. А так как королевский дворец в это время красили и заново меблировали и он был еще не готов к приему новобрачных, те надумали поселиться поначалу во дворце принца – том самом, где жил Храбус до захвата престола и где появилась на свет Анжелика.

Свадьба подкатила ко дворцу; сановники вышли из экипажей и стали в сторонке; бедная Розальба высадилась из кареты, опираясь на руку Обалду, и почти в беспамятстве прислонилась к ограде, чтобы в последний раз посмотреть на своего милого Перекориля. Что же касается Черной Палочки, то она, по обыкновению, выпорхнула каким-то чудом в окно кареты и сейчас стояла у порога дворца.

Король поднимался по дворцовым ступеням об руку со своей ягой до того бледный, словно всходил на эшафот. Он только взглянул исподлобья на Черную Палочку: он был зол на нее и думал, что она пришла посмеяться его беде.

– Прочь с дороги, – надменно бросает Спускунет. – И чего вы всегда суетесь в чужие дела, понять не могу!

– Так ты решила сделать несчастным этого юношу? – спрашивает ее Черная Палочка.

– Да, я решила стать его женой, вот так! Вам-то какая печаль? И потом, слыханное ли дело, сударыня, чтобы королеве говорили «ты»? – возмущается графиня.

– И ты не возьмешь денег, которые он тебе предлагал?

– Не возьму.

– Не вернешь ему расписку? Ты же знаешь, что обманом заставила его подписать эту бумагу.

– Что за дерзость! Полисмены, уберите эту женщину! – восклицает Спускунет.

Полисмены кинулись было вперед, но фея взмахнула своей палочкой, и они застыли на месте, точно мраморные изваяния.

– Так ты ничего не примешь в обмен на расписку, Спускунет? – грозно произносит Черная Палочка. – В последний раз тебя спрашиваю.

– Ни-че-го! – вопит графиня, топая ногой. – Подавайте мне мужа, мужа, мужа!

– Ты его получишь! – объявила Черная Палочка и, поднявшись еще на ступеньку, приложила палец к носу дверного молотка.

И бронзовый нос в ту же секунду как-то вытянулся рот открылся еще больше и издал такое рычание, что все шарахнулись в сторону. Глаза начали бешено вращаться скрюченные руки и ноги распрямились, задвигались и, казалось, с каждым движением все удлинялись и удлинялись; и вот дверной молоток превратился в мужчину шести футов росту, одетого в желтую ливрею; винты отскочили, и на пороге вырос Дженкинс Спускунет, – двадцать с лишним лет провисел он дверным молотком над эти порогом!

– Хозяина нет дома, – проговорил Дженкинс своим прежним голосом; а супруга его, пронзительно взвизгнув, плюхнулась в обморок, но никто на нее даже не посмотрел.

Со всех сторон неслось:

– Ура! Ура! Гип-гип ура!

– Да здравствуют король с королевой!

– Вот ведь чудо!

– Рассказать – не поверят!

– Слава Черной Палочке!

Колокола запели на все голоса, оглушительно захлопали ружейные выстрелы.

Обалду обнимал всех вокруг; лорд-канцлер подбрасывал в воздух свой парик и вопил как безумный; Атаккуй обхватил за талию архиепископа и от радости пустился отплясывать с ним жигу; что же до короля, то вы, наверно, и без меня догадались, как он повел себя, и если он два-три раза или двадцать тысяч раз поцеловал Розальбу, то, по-моему, поступил правильно.

Тут Дженкинс Спускунет с низким поклоном распахнул двери, в точности как делал это раньше, и все вошли внутрь и расписались в книге регистрации браков, а потом поехали в церковь, где молодых обвенчали, а потом фея улетела на своей палочке, и больше о ней никто не слыхал.

На этом и кончается наш домашний спектакль.

Вот и кончен мой рассказ.

Скоро праздники у нас!

Электронная книга издана «Мультимедийным Издательством Стрельбицкого», г. Киев. С нашими изданиями электронных и аудиокниг Вы можете познакомиться на сайте www.audio-book.com.ua. Желаем приятного чтения! Пишите нам: audio-book@ukr.net

Примечания

1

Мы так и не нашли подтверждения тому, что мой пращур Фодриг был обвенчан со своей супругой, из чего я заключаю, что оный Линдон уничтожил брачный контракт и убил священника, равно как и свидетелей венчального обряда. – Б. Л.

2

От французского «borgne» – «кривой», «одноглазый».

3

В другом месте «Записок» мистер Барри называет свой родной дом одним из великолепнейших дворцов Европы, – такие противоречивые заявления не редкость у его соотечественников; что до ирландского поместья, на которое притязает мистер Барри, то известно, что дед его был стряпчим и жил своим трудом. (Прим. издателя.)

4

Перевод А. Голембы.

5

Твердой земле (лат.).

6

«О Гретхен, моя голубка, моя нежно любимая труба, моя пушка, моя литавра, мой мушкет»; «Принц Евгений, благородный рыцарь» (нем.).

7

Тирольские трели (нем.).

8

На войне как на войне (франц.).

9

Твердыня крепкая наш бог (нем.).

10

О господи, господи! (франц.)

11

Бессмысленйый набор английских и латинских слов.

12

Курс наук (лат.).

13

Мы идем во Францию! (франц.)

14

Блеском (франц.).

15

Англичанина (нем.).

16

Связи (франц.).

17

Коротышка (нем.).

18

Знаем мы эти штучки! (франц.).

19

Боже! (франц.).

20

Болтун (франц.).

21

В страхе (лат.).

22

Заслуги, о коих упоминает мистер Барри, описаны им в весьма туманных выражениях, и, как мы полагаем, неспроста. Возможно, ему поручалось прислуживать за столом иностранцам, приезжающим в Берлин, а потом сообщать министру полиции сведения, которые могли бы интересовать правительство. Фридрих Великий никогда не принимал гостей без этих мер дальновидного гостеприимства. Что же до бесчисленных поединков мистера Барри, то да будет нам дозволено усомниться в справедливости его показаний. Нетрудно заметить, и «Записки» дают тому не один пример, что едва наш рассказчик попадет в трудное положение или совершит поступок, не слишком благовидный в глазах общества, как его выручает дуэль, из которой он выходит победителем, а отсюда читатель должен заключить, что перед ним человек чести. (Прим. издателя.)

23

Каретный сарай (франц.).

24

Название карточной игры. Точное значение – «адская игра» (франц.).

25

В узком кругу (франц.).

26

Танцовщице (франц.).

27

Стопка (франц.).

28

Простолюдину (франц.).

29

Пусть не выходит – желаю ему счастливого пути! (франц.).

30

Кислой капусты (нем.).

31

Парикмахер (франц.).

32

Замке (франц.).

33

Соответствует русскому «черт побери» (франц.).

34

Клубе (итал.).

35

Ей-ей (франц.).

36

Жалкая фигура (франц.).

37

Здравствуй, Максим, как поживаешь? (франц.)

38

Опасным сердцеедом (франц.).

39

Ваше высочество (франц.).

40

Халате (франц.).

41

Охотничий нож (франц.).

42

Незапятнанный Маньи (франц.).

43

На смертном одре (лат.).

44

Скандала (франц.).

45

Туфельки без задников (франц.).

46

По-видимому, это было написано в то время, когда тон лондонским щеголям задавал лорд Бруммель. (Прим. издателя.)

47

Блестящей собеседницей (франц.).

48

Учеными (франц.).

49

Дорогими безделушками (франц.).

50

Коляски с двумя расположенными друг против друга сиденьями (франц.).

51

Черт возьми! (франц.).

52

Пресыщен (франц.).

53

Учителя фехтования (франц.).

54

Любовных записок (франц.).

55

Отвратительным чудовищем (франц.).

56

Не вставая с места (франц.).

57

Хорош аббат! У него, прости господи, с дюжину ребятишек! (франц.).

58

Жирная свинья (франц.).

59

Чиновников по ведомству желудка (франц.).

60

Образ жизни (франц.).

61

Под это поместье, поклявшись честью, что оно не заложено, мистер Барри Линдон в 1786 году занял семнадцать тысяч фунтов у капитана Пиджона, сына коммерсанта из Сити, только что вступившего в права наследства. Что же до Полуэллского имения и рудника, которые стали для него «источником бесконечных тяжб», то наш герой действительно купил их, но уплатил только вступительный взнос в размере пяти тысяч фунтов. Отсюда и тяжбы, на которые он жалуется, а также слушавшееся в суде лорд-канцлера нашумевшее дело «Трекотик против Линдона», в каковом разбирательстве весьма отличился мистер Джон Скотт. (Прим. издателя.)

62

Из этих своеобразных признаний можно заключить, что мистер Линдон изводил свою супругу всеми возможными способами: держал взаперти; вымогал у нее имущество, заставляя подписывать каверзные бумаги, а потом расточал его в азартных играх и пирушках; что он открыто изменял ей, когда же она выражала недовольство, грозился отнять у нее детей. Но мистер Линдон, надо сказать, не единственный в своем роде: так поступает множество супругов, что не мешает им считаться славными, безобидными малыми. На свете много таких милых людей, и только потому, что никто еще не осудил их по справедливости, мы и решили выпустить в свет это жизнеописание. Если бы речь в нем шла о романтическом герое – одном из тех безупречных юношей, каких мы встречаем в романах Скотта или Джеймса, – не было бы смысла представлять читателю фигуру, столь многократно и увлекательно воспетую. Мистер Барри Линдон, повторяем, не герой этого знакомого нам покроя; но пусть читатель поглядит вокруг и спросит себя: разве в жизни негодяи преуспевают меньше, чем честные люди? Глупость меньше, чем талант? И разве несправедливо, чтобы исследователь человеческой природы описывал людей этого сорта так же, как и тех принцев из волшебной сказки, тех немыслимо благородных героев, коими так охотно занимаются наши сочинители? Есть что-то наивное и недалекое в этих освященных традицией романах, в которых принц Красавчиков к концу своих приключений достигает вершин земного благополучия, равно как и с самого начала он был наделен всеми душевными и телесными совершенствами. Такому сочинителю кажется, будто для вящего торжества своего любимца он обязан произвести его в лорды. Но разве это не утлое представление о sumum bonum? Высшее благо отнюдь не в том, чтобы сделаться лордом, и, может быть, даже не в том, чтобы достичь житейского благополучия. Бедность, болезнь, уродство могут быть таким же воздаянием и таким же условием высшего блага, как и житейское благополучие, которое все мы бессознательно обожествляем. Впрочем, это – скорее тема для самостоятельного очерка, чем для беглой заметки на полях; дадим же опять слово мистеру Линдону, и пусть он возобновит свой откровенный и занимательный рассказ о собственных достоинствах и недостатках. (Прим. издателя.)

63

«Записки», как видно, писались в году 1814-м, в том тихом убежище, которое уготовала фортуна автору на закате дней. (Прим. издателя.)

64

О такого рода подвигах мистера Линдона «Записки» его, как правило, умалчивают. Очевидно, в обоих случаях он действовал но праву сильного. (Прим. издателя.)

65

Мадемуазель, я пришла проститься с вами (франц.).

66

Да здравствует Франция! Да здравствует император! Да здравствует Бонапарт! (франц.).

67

Белой горячки (лат.).

68

Простушки (франц.).

69

Жажда любви (нем.).

70

Слезы, вздохи и восторги (итал.).

71

Хорошо воспитанная (франц.).

72

Любовная записка (франц.).

73

С глазу на глаз (франц.).

74

А, мой красавчик! (франц.).

75

Горничная (франц.).

76

Маленького пажа (франц.).

77

– Вы носите громкое имя! (франц.).

78

Тридцать тысяч проклятий! (франц.).

79

Мгновенной боли (франц.).

80

Повеса (франц.).

81

Совсем не дорого, черт возьми! (нем.).

82

Лишний (франц.).

83

Баранина с репой (франц.).

84

Бараний суп по-шотландски (франц.).

85

Вареный картофель и цветная капуста (франц.).

86

Ах, негодяй! Ах, чудовище! (франц.).

87

Гнусных англичан (франц.).

88

Полной свободой действий (франц.).

89

Стремящийся к чужому упускает свое (лат.).

90

Острой на язык (франц.).

91

И обратно (лат.).

92

Новые туалеты (франц.).

93

Находка (франц.).

94

По уши в долгах (франц.).

95

Смазливое личико (франц.).

96

«Юная Эмилия» (франц.).

97

Без дам (франц.).

98

Между нами (франц.).

99

Воскресну (лат.).

100

Моя тетушка (франц.).

101

Хозяйство (франц.).

102

Охоту на орла (франц.).

103

Прекрасная дикарка (франц.).

104

«Река Тахо» (франц.).

105

Интрижка (франц.).

106

Халатом (франц.).

107

Любовную записку (франц.).

108

Что вы хотите! (франц.).

109

Празднества (франц.).

110

Счастливого пути (франц.).

111

Я не так глуп! (франц.).

112

Этот случай упомянут в «Истории Ватерлооского сражения» мистера Глейга.

113

Войдите (франц.).

114

Обута (франц.).

115

Корсетницу (франц.).

116

Очень мил (франц.).

117

Тартинки (франц.).

118

Горничная (франц.).

119

Черт побери! (франц.).

120

Зеленой аллее (франц.).

121

Ах, сударыня, а мой-то кавалер разве не в армии? (франц.).

122

До свидания (франц.).

123

Это артиллерийский огонь! (франц.).

124

Своего кавалера (франц.).

125

Нет лошадей, черт возьми! (франц.).

126

Разгром (франц.).

127

Моя миленькая госпожа! (франц.).

128

Режьте мне, Исидор! Скорей! Режьте! (Джоз говорит на ломаном французском языке. – Ред.)

129

Усы! Усы! Режьте! Брейте скорей! (искаж. франц.).

130

Не буду больше носить военный мундир… шапку тоже… отдаю вам… унесите прочь (искаж. франц.).

131

Теперь идите… следуйте… ступайте… уходите на улицу (искаж. франц.).

132

Чемодан (франц.).

133

Супругой маршала (франц.).

134

Жениха (франц.).

135

Увлечение (франц.).

136

Истина в вине (лат.).

137

Марс, Вакх, Аполлон [принадлежат] мужам (лат.).

138

Теперь вином отгоните заботы, завтра в широкое пустимся море (Гораций, кн. 1, ода 7) (лат.).

139

Остроумной (франц.).

140

Шаловливой (франц.).

141

Сударь (в данном случае – титул, дававшийся во Франции младшему брату короля (франц.).

142

Дорогой мисс (франц.).

143

Помехи (франц.).

144

«Мир во время войны» (лат.).

145

«Почет и слава – пасть за отечество!» (лат.).

146

Собраниях, встречах (франц.).

147

С женой, очень остроумной маленькой особой (франц.).

148

Ах, сударь, они меня безбожно обокрали (франц.).

149

Завтрака (франц.).

150

Напоминание (лат.).

151

О божественное создание! (франц.).

152

Царицы любви (франц.).

153

Челдрон – мера для угля, около 1220 килограммов.

154

Семейной жизни (франц.).

155

Исковерканное французское entree – блюдо, подаваемое в начале обеда.

156

Усталая, но все еще неудовлетворенная, отступила (лат.).

157

Легкого белого вина (франц.).

158

Господи боже (франц.).

159

Короткие панталоны (франц.).

160

Интимные апартаменты (франц.).

161

Паштет из гусиной печенки (франц.).

162

Мы еще очень и очень подумаем (франц.).

163

Придворный туалет (франц.).

164

Очаровательным (франц.).

165

Берегитесь женщин! (франц.).

166

В подражание Бруту (его прическе) (франц.).

167

Я, говорящий с вами (франц.).

168

В наилучших отношениях (франц.).

169

Докуки (франц.).

170

Собраний (франц.).

171

Простушки (франц.).

172

Буфами (франц.).

173

В четвертую долю листа (лат.).

174

«Спите, спите, любимые!» (франц.).

175

«О, как приятно быть в пути!» (франц.).

176

«Соловей» (франц.).

177

* * *

178

* Перевод М. Л. Лозинского.

179

Предупредительность (франц.).

180

Милую супругу (лат.).

181

Постоянно (франц.).

182

Мой бедный малыш (франц.).

183

Довольно подозрительный вид (франц.).

184

От него несло джином (франц.).

185

Чудовище (франц.).

186

Во весь дух (франц.).

187

Печальный визит моему дяде (то есть ростовщику) (франц.).

188

Этого дорогого дяди (франц.).

189

Изобилием (франц.).

190

Моем бедном узнике (франц.).

191

Пиршества (франц.).

192

Зверски обворована (франц.).

193

Завсегдатаи (франц.).

194

Придворной дамой (франц.).

195

Программа (лат.).

196

Вечера (итал.).

197

Афина (греч.).

198

Отличный, хороший (греч.).

199

Наилучший (лат.).

200

Очень хорошо (франц.).

201

Версальские фонтаны (франц.).

202

Ахеянам тысячи бедствий соделал (греч.).

203

Персидская роскошь (лат.).

204

Жильцов (франц.).

205

Другом дома (франц.).

206

Если изменить имя (лат.).

207

Увлечен (франц.).

208

На Рейне (нем.).

209

Черт возьми (англ.).

210

Тридцать и сорок – азартная карточная игра (франц.).

211

Чей это экипаж? (франц.).

212

Кирша. Кажется, я его сейчас видел – он закусывал сандвичами в экипаже (искаж. франц.).

213

Предстоит прекрасный переезд (франц.).

214

Господин граф лорд фон Седли из Лондона со свитой (нем.).

215

«Наследный принц» (нем.).

216

Ветчину, жаркое, картофель (нем.).

217

Ничего, ничего, мой Флорестан (нем.).

218

«Битва при Виттории» (нем.).

219

«Боже, храни короля» (англ.).

220

Поверенный в делах (франц.).

221

Развлечениях (франц.).

222

Площадь Аврелия (нем.).

223

Маленькая маркитантка (франц.).

224

«Парижское подворье» (нем.).

225

Ты (нем.).

226

Вы не играете? (франц.).

227

Оставьте меня в покое. Надо же человеку развлечься, черт возьми! Я не у вас состою на службе (франц.).

228

Удар, ход (франц.).

229

Уныние, упадок сил (франц.).

230

Домашнее хозяйство (франц.).

231

Плуты (франц.).

232

Гадюка (франц.).

233

Утреннем концерте (франц.).

234

Госпожа Ребекка (франц.).

235

Дебютантка; артистка, впервые выступающая перед публикой (франц.).

236

Сговорчивым человеком (франц.).

237

Честное слово (франц.).

238

Англичанка (нем.).

239

Номер девяносто второй, пожалуйста! (искаж. франц.)

240

Легкий завтрак (франц.).

241

Гнев влюбленных (лат.).

242

Дым и шум (лат.).

243

В дилижансе (нем.).

244

В среду знакомых (искаж. франц.).

245

В облаках (лат.).

246

Ужасную (нем.).

247

«Роза на балконе» (искаж. англ.).

248

Пить и петь (нем.).

249

Белых, или сивых, лошадей (нем.).

250

Испытал немало бурь (нем.).

251

Погоняй, ямщик! (нем.).

252

Рассеянна (франц.).

253

«Я одинока и одна» (нем.).

254

Я жила и любила (нем.).

255

Канцелярию (франц.).

256

Записка – вот она! (итал.).

257

Сквозь слезы смеялась (греч.).

258

Суета сует! (лат.).

259

Помилуйте! (франц.).

260

Бью, являюсь битым (древнегреч.).

261

«Мальбрук в поход собрался, миронтон, миронтон, миронтэ-не» (франц.).

262

Фрикасе из жабы (франц.).

263

Трапезы жрецов (лат.).

264

Расследование закончено (лат.).

265

Шутки (лат.).

266

Подыхают (франц.).

267

И очень хорошо! (франц.).

268

Это место мне милее всех (лат.).

269

Тон (франц.).

270

Действительно (франц.).

271

Другое дело (ломаный франц.).

272

Начало вопроса; «Говорите ли вы по-французски?» (ломаный франц.).

273

Упрям (франц.).

274

Собаки, будьте осторожны! (лат.).

275

Благосклонный читатель (лат.).

276

Ученейший писатель (лат.).

277

«Так поступают все женщины» (итал.) – название оперы Моцарта.

278

Подобная розе, она прожила, сколько живут розы (франц.).

279

К чему? (франц.).

280

К чему? (лат.).

281

Что она об этом знает? (франц.).

282

Легок спуск (лат.).

283

Не могла утешиться (франц.).

284

Тоже не могла утешиться (франц.).

285

Шкатулка (франц.).

286

Сова (франц.).

287

Мольер. Тартюф, или Обманщик, д. II, явл. 1.

288

Перевод М. Лозинского.

289

Накладкой (франц.).

290

Воевал не без (лат.).

291

Между нами (франц.).

292

Вы прекрасно владеете нашим языком, мосье (франц. с немецким акцентом).

293

Ловушка (франц.).

294

Я часто об этом думал (франц.).

295

Что вы хотите (франц.).

296

Черт побери (франц.).

297

С заменой имени (лат.).

298

Отъявленного негодяя (франц.).

299

С безразличным видом (итал.).

300

Господин граф, стреляйте первым, пожалуйста (франц.).

301

Пепел, скрывающий в себе огонь (лат.).

302

Труд, полный риска (лат.).

303

Юношеским проказам (франц.).

304

Хорошей крови (франц.).

305

Здесь; челядь (франц.).

306

В тесной компании (франц.).

307

Любовную записку (франц.).

308

Недостойной праздностью (лат.).

309

И мы жили прежде (лат.).

310

Воя с волками (франц.).

311

Остротами (франц.).

312

Начало стиха Ювенала («Сатиры», XIV, 47), в котором рекомендуется оберегать слух юношей от непристойностей: «Maxima debetur picrtis reberentia» – «к мальчику следует относиться с величайшим уважением» (лат.).

313

Эй, Бабетта! Подай мне гоголь-моголь и ночной колпак! (франц.).

314

Кое-где (франц.).

315

Двусмысленности (франц.).

316

Уважении к юности (лат.).

317

Вижу лучшее, но следую худшему (лат.).

318

По долгу службы (лат.).

319

Друга принца (франц.).

320

Ученых нимф (лат.).

321

Острые рога сатиров (лат.).

322

Еще одну желтую головку, мой добрый мосье Барбо! (франц.).

323

Со шпагой наголо (франц.).

324

Говорите по-немецки. Да, сударь. Не понял (нем.).

325

Спасибо за комплимент (фр.)

326

Пылающих стрел (лат.).

327

Мы тоже (нем.).

328

Земное счастье (нем.).

329

Пожили и… и так далее (нем.).

330

Заботливые матери (лат.).

331

О, святая простота! (лат.).

332

Обо мне, о тебе (лат.).

333

Мой грех, мой величайший… (лат.).

334

Мой ничтожнейший грех (лат.).

335

Ухаживания (франц.).

336

Она без ума от вас, милый ангелочек (испорченный франц.).

337

Красивые глаза (франц.).

338

Простачок (франц.).

339

О, праведное небо! (нем.).

340

Госпожа тетушка (франц.).

341

Хорошая кровь всегда скажется (франц.).

342

Ну и что? (франц.).

343

Как же! (франц.).

344

Всерьез (франц.).

345

Читателю, любящему старину, несомненно, известны простодушные стихи, помещенные в шестом томе антологии Додели, в которых описывается эта схватка. (Прим. автора.)

346

Наивность (франц.).

347

За ваше здоровье, приятель! (франц.).

348

Тысяча, а потом сотня, а после другая тысяча, а затем вторая сотня (лат.).

349

Без гроша (франц.).

350

Охотится за деньгами (франц.).

351

И так далее, и так далее (нем.).

352

И прочее (древнегреч.).

353

Ну и что? (франц.).

354

Неведомо откуда взявшегося (франц.).

355

В наилучших отношениях (франц.).

356

Благодарю вас, сударь (франц.).

357

Добрых нравов (лат.).

358

Это слово раза два подскабливалось перочинным ножичком, но оставлено в таком виде, несомненно, к полному удовлетворению его творца. (Прим. автора.)

359

** Не диктовал ли преподобный Сэмпсон эту часть письма? (Прим. автора.)

360

Вернемся к нему (франц.).

361

Безыскусствен (франц.).

362

Есть (франц.).

363

Покойного (франц.).

364

Не стоящая свеч (франц.).

365

Заполучила (франц.).

366

Прошлом (франц.).

367

Чрезмерно богатый (лат.).

368

Начало латинской поговорки: «Кого бог хочет погубить, у того он отнимает разум».

369

Черт побери (франц.).

370

Если же быстрыми взмахнет крылами… (лат.).

371

Я облекусь моею добродетелью (лат.).

372

Мера всему (лат.).

373

Начало латинской поговорки: «Cum grano salis» (букв.: «с крупицей соли»), «с сомнением».

374

И в самом деле (франц.).

375

Пусть будет так (франц.).

376

Возможно (франц.).

377

Грешны! (лат.).

378

Полноте! (франц.!).

379

При всеобщем молчании (лат.).

380

Ко мне! (франц.).

381

Это Джордж! Помоги мне! (франц.).

382

А, каналья, ты хочешь крови? Получай! (франц.).

383

Ого, хорошенькое дельце! (франц.).

384

Вот что! (франц.).

385

Разгром (франц.).

386

Приблизительно: «Будь я проклят!» (франц.).

387

Здесь: по-нормандски (франц.).

388

Как их готовят в Кане (франц.).

389

В которой внимают, затаив дыхание (лат.).

390

Прекрасно (франц.).

391

Мальчик (франц.).

392

Честное слово (франц.).

393

Ах ты, злодей! (франц.).

394

Слишком важная птица? До свиданья (франц.).

395

Понимаете? – (франц.).

396

Сегодня вечером (франц.).

397

Мой маленький милорд (франц.).

398

Вы понимаете? (франц.).

399

До свидания (франц.).

400

Здесь: то, о чем уговорились (франц.).

401

Удобны для совместной жизни (франц.).

402

Здесь: интересная внешность (франц.).

403

Не знаю, как это выразить (франц.).

404

Шаг (франц.).

405

Общество литераторов (франц.).

406

Мещаночке (франц.).

407

Без всякой злобы (франц.).

408

Вот именно! (франц.).

409

Карты на стол! (франц.).

410

Это было трогательно, честное слово! (франц.).

411

Ложный шаг (франц.).

412

Знаки внимания (франц.).

413

Гримасы (франц.).

414

Кто жил счастливее меня? И кто может сказать,

Что есть что-то желаннее этой жизни? (лат.).

415

Фактически (лат.).

416

Юридически (лат.).

417

Жажде золота (лат.).

418

Жадный до чужого (лат.).

419

Той, что говорит тебе это (франц.).

420

Послушай! (франц.).

421

Позорно бросив щит (лат.).

422

Должным образом оставив щит (лат.).

423

Для тех, кто умеет ждать (франц.).

424

Она все равно возвратится! (лат.).

425

Промахе, оплошности (франц.).

426

Разумеется (франц.).

427

Взвесь Ганнибала (лат.).

428

О тебе (лат.).

429

Брань и героя (пою) (лат.).

430

Сильное волнение среди публики (франц.).

431

До свидания, мой друг, счастливого пути! (франц.).

432

Каменных мешков (франц.).

433

Аплодисментов в театре (лат.).

434

Памятником на все времена (лат.).

435

Острием своей шпаги (франц.).

436

Что говорить (франц.).

437

«Отважный», «Опасный», «Победитель» (франц.).

438

Внезапный удар (франц.).

439

Спасайся, кто может! (франц.).

440

Прекрасно! (франц.).

441

Трубку (франц.).

442

Роковой поход (франц.).

443

Не хочу (лат.).

444

Предпочитаю (лат.).

445

Добрая старушка (франц.).

446

Нарушит богини тайны святые (лат.).

447

Тем хуже (франц.).

448

А ну, а ну! (франц.).

449

Вечной дружбе (франц.).

450

Пью за здоровье шевалье де Флорака! (франц.).

451

Недостаток уважения (франц.).

452

Бледная смерть (лат.).

453

О, блаженные земледельцы! (лат.).

454

С размахом (франц.).

455

Нежно смеющийся, нежно беседующий (лат.).

456

Я сам (франц.).

457

На русский лад (франц.).

458

Сегодня меня, завтра тебя (лат.).

459

Красной шеей (лат.).

460

Не так ли? (франц.).

461

С любезного разрешения моего уважаемого зятя (франц.).

462

Вашего уважаемого вздора, папенька (франц.).

463

Адъютанта (франц.).

464

Поводом к войне (лат.).

465

Некогда пел прелестную Лидию (лат.).

466

Неуместный смех (лат.).

467

То ли троянец, то ли тириец (лат.).

468

Здесь сделана приписка женским почерком: «Мой сын _не мот, не сердцеед_, в отличие от некоторых других джентльменов, но что он был как две капли воды похож на E. К. В., когда они оба были младенцами, это бесспорно, и даже сама герцогиня Анкастерская обратила на Майлза внимание, повстречав его в Сент-Джеймском парке, куда Гамбо и моя бедняжка Молли часто водили его на прогулку. Т. У.»

469

Благодарение богу (лат.).

470

Я сам (лат.).

471

Всякий будет умен (франц.).

472

Светским (франц.).

473

Влюблены (франц.).

474

К своей красоте оскорбленной презренье (лат.).

475

Благородное происхождение обязывает (франц.).

476

Не уставала расхваливать (франц.).

477

Мы ей придадим лоск, этой малютке (франц.).

478

О, какие же трусы эти мужчины! (франц.).

479

Девицам и юношам (лат.).

480

Затруднение (лат.).

481

Славной смертью (греч.).

482

Здесь на полях приписка крупным девичьим почерком: «Я и не собираюсь вас покидать». Теодозия. «И я тоже». Эстер. Судя по записям в семейной библии, обе они вышли замуж: мисс Теодозия Уорингтон – за Джозефа Клинтона, сына его преподобия Джозефа Блейка, впоследствии – директора классической школы, а мисс Эстер Мэри в 1804 году – за капитана военно-морского флота Ф. Хэндимена. – Примечание издателя.

483

Большого моря (лат.).

484

Возрожденной любви (лат.).

485

Итак, мы слушаем, слово за вами, шевалье! (франц.).

486

Ну вот, вечно вопросы! (франц.).

487

Ах, дитя мое! (франц.).

488

Так я хочу, так велю (лат.).

489

Хлебнув лиха (лат.).

490

В объятиях отца (лат.).

491

Тревожащего страха (лат.).

492

О, горе (греч.).

493

На веки вечные (лат.).

494

Наслаждаться сегодняшним днем (лат.).

495

Остроумием (франц.).

496

Насмешливо-ироническая манера (франц.).

497

Выходцев из низов (франц.).

498

Сравните с письмами Уолпола, вышедшими в роскошном новом издании мистера Каннингема. Ознакомьтесь с описанием ужина в доме N, наглядно показывающим, на что способны большие вельможи ради любовницы короля, а также – с весьма забавной оценкой ожидания выхода принца Уэльского из Холланд-Хауса. – Примечание издателя.

499

Рукопись мистера Уорингтона датирована 1793 годом.

500

Лишь любовью (греч.).

501

Во всей рукописи мистера Уорингтона не содержится ни единого указания на то, что подразумевает автор под «обычным местом».

502

Приемом (франц.).

503

Из светского круга (франц.).

504

Убор (франц.).

505

Это молва о тебе (лат.).

506

Обо мне (лат.).

507

Мой милый (франц.).

508

Немножко похожа на меня (франц.).

509

Желаю удачи (франц.).

510

Западню (франц.).

511

До тошноты (лат.).

512

Верный Ахат (лат.).

513

Здесь автор явно впадает в противоречие, поскольку он только что хвастался своей уравновешенностью. Возможно, он несколько ошибался в оценке самого себя, что случалось не только с ним одним. – Примечание издателя.

514

Трудности домашней жизни (лат.).

515

Моя вина! (лат.).

516

Издатель перелистал книги регистрации тайных браков, но не нашел в них имен Мартина Ламберта и Мэри Бенсон.

517

Без приданого (лат.).

518

Если сейчас плохо (лат.).

519

В виде нищего (лат.).

520

«Цепи рабства» (франц.).

521

По общему утверждению – вылитый портрет самого сквайра на тридцатом году его жизни. – М. У. – Заметка на полях рукописи.

522

Манера себя держать (франц.).

523

Ваши проповеди утомляют меня, понимаете?.. Дорогу моему королевскому высочеству… Сударыни, вы меня не знаете? Я… (франц.).

524

Да, Генри (франц.).

525

Он поклялся жениться на мне, а принцы умеют держать слово, не так ли? О да, они держат слово. А если нет, ты убьешь его, кузен… ты его… Ах, я теряю рассудок… (франц.).

526

Я отомщу, о да, я отомщу! (франц.).

527

Ах, сжальтесь, сжальтесь! О, мой отец! (франц.).

528

С распростертыми объятиями (франц.).

529

Множеству других (лат.).

530

У тихой пристани (лат.).

531

О, боже! (франц.).

532

Черная забота (лат.).

533

Всадников (лат.).

534

Желанным гостем (франц.).

535

Предводителем мужей (греч.).

536

О да! (франц.).

537

Водрузи знамя, знаменосец! (лат.).

538

Такого содействия (лат.).

539

Таких соратников (лат.).

540

Тупик (франц.).

541

Где ты найдешь равного? (лат.).

542

И я льщу себя надеждой, что в этом беспристрастном изложении моего о нем мнения мне удалось показать, что и я умею великодушно отдавать должное тем, кто не удостоил меня своим расположением. Ибо, когда мой брат Хел, всегда стремившийся установить добрые взаимоотношения между мной и своим обожаемым генералом, как-то раз, находясь в гостях в Маунт-Верноне, показал ему несколько начальных страниц моей «Истории», генерал Вашингтон (редко читавший книги и не притязавший на литературный вкус), заметил: «Если хотите знать мое мнение, дорогой генерал, то я полагаю, судя по тем немногим образчикам, с коими я мог ознакомиться, что это задуманное сэром Джорджем исследование покажется оскорбительным для обеих враждовавших сторон». – Дж. Э.-У.

543

Герольдами (франц.).

544

Победить или умереть (лат.).

545

По следу (франц.).

546

При всем народе (лат.).

547

(Сменил) небо, но не душу (лат.).

548

Ни один из этих трудов сэра Джорджа Уорингтона не был, по-видимому, завершен.

549

Довольно битв (лат.).

550

Но боги судили иначе (лат.).

551

Интимные ужины (франц.).

552

И мы меняемся вместе с ними (лат.).

553

Бретер (франц.).

554

Смерть за отечество отрадна и почетна (лат.).

555

Таких безумств никто не совершает (франц.).

556

Это же был скандал, друг мой, да, хорошенький был скандальчик! (франц.).

557

Он стал вторым священником в часовне леди Уиттлси в Мэйфэре и вступил в брак с Элизабет, вдовой Германа Фолькера, эсквайра, известного пивовара.

558

Победа, победа! (лат.).

559

Знаю, знаю (франц.).

560

Английская золотая монета.

561

У. Шекспир (1964–1616), «Генрих IV».

562

Регентом в монархическом государстве называют временного правителя страны.

563

Имеется в виду хроника Шекспира «Король Джон», в которой рассказывается, как король Джон захватил престол, по праву принадлежавший его племяннику, принцу Артуру, и подослал к нему убийцу.

564

Здесь можно затеять веселую игру, ко время которой каждый из детей назовет свое любимое кушанье. (Прим. автора.)

565

Королева (лат.)

566

О, небо! (франц.)

567

Первая строка английского национального гимна.

568

Сарай, где держали медведей для травли их собаками.

569

Сапожная вакса производства известной лондонской фирмы Уоррена, в которой Диккенс работал мальчиком.

570

Имеется в виду английский университетский город Оксфорд.

571

Замок в Лондоне, некогда королевская резиденция, затем политическая тюрьма; в настоящее время исторический музей.

572

Рожденный царскими предками (лат.). – первая строка первой оды римского поэта Горация (65-8 гг. до н. э.).

573

Гамлет – главный герой одноименной трагедии Шекспира.

574

Речь идет о Елизавете Тюдор – английской королеве, правившей во времена Шекспира.

Content

Теккерей Уильям Мейкпис Сочинения

Уильям Мейкпис Теккерей Сочинения

Записки Барри Линдона, эсквайра, писанные им самим

Глава I. Мое родословие и моя фамильная хроника. Я одурманен нежной страстью

Глава II, в которой я выказываю незаурядную отвагу

Глава III. Я неудачно начинаю знакомство с высшим светом

Глава IV, в которой Барри близко знакомится с военной славой

Глава V, в которой Барри пытается как можно дальше бежать от военной славы

Глава VI. Фургон вербовщиков. Эпизоды солдатской жизни

Глава VII. Барри ведет гарнизонную жизнь и обзаводится друзьями

Глава VIII. Барри покидает военное поприще

Глава IX. Я появляюсь в новом качестве, более приличном моему имени и происхождению

Глава X. В полосе удачи

Глава XI, в которой счастье изменяет Редмонду Барри

Глава XII, повествующая о трагической судьбе принцессы X

Глава XIII. Я продолжаю вести жизнь светского щеголя

Глава XIV. Я возвращаюсь в Ирландию и удивляю жителей королевства своим великолепием и щедростью

Глава XV. Я ухаживаю за леди Линдон

Глава XVI. Я отечески забочусь о родных и достигаю высшей точки своего (мнимого) благополучия

Глава XVII. Я становлюсь украшением английского общества

Глава XVIII, из которой читатель увидит, что счастье мое заколебалось

Глава XIX. Заключение

Комментарии

Ярмарка тщеславия

Перед занавесом

ГЛАВА I. Чизикская аллея

ГЛАВА II, в которой мисс Шарп и мисс Седли готовятся к открытию кампании

ГЛАВА III. Ребекка перед лицом неприятеля

ГЛАВА IV. Зеленый шелковый кошелек

ГЛАВА V. Наш Доббин

ГЛАВА VI. Воксхолл

ГЛАВА VII. Кроули из Королевского Кроули

ГЛАВА VIII, приватная и конфиденциальная

ГЛАВА IX. Семейные портреты

ГЛАВА X. Мисс Шарп приобретает друзей

ГЛАВА XI. Счастливая Аркадия

ГЛАВА XII, весьма чувствительная

ГЛАВА XIII, чувствительная, но богатая и другим содержанием

ГЛАВА XIV. Мисс Кроули у себя дома

ГЛАВА XV, в которой на короткое время появляется супруг Ребекки

ГЛАВА XVI. Письмо на подушечке дли булавок

ГЛАВА XVII, о том, при каких обстоятельствах капитан Доббин приобрел фортепьяно

ГЛАВА XVIII. Кто играл на фортепьяно, которое приобрел Доббин

ГЛАВА XIX. Мисс Кроули на попечении сиделки

ГЛАВА XX, в которой капитан Доббин берет на себя роль вестника Гименея

ГЛАВА XXI. Ссора из-за наследницы

ГЛАВА XXII. Свадьба и начало медового месяца

ГЛАВА XXIII. Капитан Доббин вербует союзников

ГЛАВА XXIV, в которой мистер Осборн снимает с полки семейную Библию

ГЛАВА XXV, в которой все главные действующие лица считают своевременным покинуть Брайтон

ГЛАВА XXVI. Между Лондоном и Чатемом

ГЛАВА XXVII, в которой Эмилия прибывает в свой полк

ГЛАВА XXVIII, в которой Эмилия вторгается в Нидерланды

ГЛАВА XXIX. Брюссель

ГЛАВА XXX. «Я милую покинул…»

ГЛАВА XXXI, в которой Джоз Седли заботится о своей сестре

ГЛАВА XXXII, в которой Джоз обращается в бегство, а война подходит к концу

ГЛАВА XXXIII, в которой родственники мисс Кроули весьма озабочены ее судьбой

ГЛАВА XXXIV. Трубка Джеймса Кроули вышвырнута в окно

ГЛАВА XXXV. Вдова и мать

ГЛАВА XXXVI. Как можно жить – и жить припеваючи – неизвестно на что

ГЛАВА XXXVII. Продолжение предыдущей

ГЛАВА XXXVIII. Семья в крайне стесненных обстоятельствах

ГЛАВА XXXIX. Глава циническая

ГЛАВА XL, в которой Бекки признана членом семьи

ГЛАВА XLI, в которой Бекки вновь посещает замок предков

ГЛАВА XLII, в которой речь идет о семье Осборнов

ГЛАВА XLIII, в которой читателя просят обогнуть мыс Доброй Надежды

ГЛАВА XLIV. Между Лондоном и Хэмпширом

ГЛАВА XLV. Между Хэмпширом и Лондоном

ГЛАВА XLVI. Невзгоды и испытания

ГЛАВА XLVII. Гонт-Хаус

ГЛАВА XLVIII, в которой читателя вводят в высшее общество

ГЛАВА XLIX, в которой мы наслаждаемся тремя переменами блюд и десертом

ГЛАВА L, которая содержит рассказ об одном тривиальном происшествии

ГЛАВА LI, где разыгрывается шарада, которая, быть может, поставит, а быть может, и не поставит читателя в тупик

ГЛАВА LII, в которой лорд Стайн показывает себя с самой привлекательной стороны

ГЛАВА LIII. Спасение и катастрофа

ГЛАВА LIV. Воскресенье после битвы

ГЛАВА LV, в которой развивается та же тема

ГЛАВА LVI. Из Джорджи делают джентльмена

ГЛАВА LVII. Эотен

ГЛАВА LVIII. Наш друг майор

ГЛАВА LIX. Старое фортепьяно

ГЛАВА LX. Возвращение в благородное общество

ГЛАВА LXI, в которой гаснут два светильника

ГЛАВА LXII. Am Rhein

ГЛАВА LXIII, в которой мы встречаемся со старой знакомой

ГЛАВА LXIV. Неприкаянная глава

ГЛАВА LXV, полная дел и забав

ГЛАВА LXVI. Amantiuin irae

ГЛАВА LXVII, трактующая о рождениях, браках и смертях

КОММЕНТАРИИ

Виргинцы

Книга 1

Книга 2

Кольцо и роза, или История принца Обалду и принца Перекориля

ПРОЛОГ

ГЛАВА ПЕРВАЯ, в которой королевская семья усаживается завтракать

ГЛАВА ВТОРАЯ, рассказывающая о том, как Храбус получил корону, а Перекориль ее потерял

ГЛАВА ТРЕТЬЯ, из которой вы узнаете, кто такая Черная Палочка и еще многие другие влиятельные особы

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ, про то, как Черную Палочку не позвали на крестины принцессы Анжелики

ГЛАВА ПЯТАЯ, из которой вы узнаете, как у прицессы Анжелики появилась маленькая служанка

ГЛАВА ШЕСТАЯ, о том, что поделывал принц Перекориль

ГЛАВА СЕДЬМАЯ, в которой Перекориль ссорится с Анжеликой

ГЛАВА ВОСЬМАЯ, повествующая о том, как Спускунет подобрала волшебное колечко, а во дворец пожаловал принц Обалду

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ, в которой Бетсинда подает грелку

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ, повествующая о том, как Храбус не на шутку разгневался

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ, как Спускунет разлучила Бетсинду и Перекориля

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ, о том, что было дальше с Бетсиндой

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ, в которой королева Розальба попадает в замок графа Окаяна Удалого

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ, о том, что было с Перекорилем

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ, в которой мы снова возвращаемся к Розальбе

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ, повествующая о том, как Атаккуй вернулся и ставку своего государя

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ, в которой описывается жестокая битва и сообщается, кто одержал в ней победу

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ, в которой все прибывают в Бломбодингу

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ, в которой разыгрывается последние действие нашего спектакля