Дойл Артур Конан

Владыка темной стороны

Артур Конан Дойл

Владыка темной стороны

Рисунки Дм. Лебедихина

Перевод с английского Ал. Ал. Щербакова

Те, кто читал журнал «Стрэнд» зимой 1927–1928 гг., припомнят, что для исследования жизни в морских пучинах была образована экспедиция, которую возглавил профессор Маракот. Опускаемая на тросе герметическая кабина, в которой находились сам профессор, его ассистент Сайрес Хэдли и механик-американец Билл Сканлэн, потеряла связь с кораблем-маткой и погрузилась на морское дно, где экипаж был спасен подводным племенем людей, атлантами, которые благополучно передвигались по дну в прозрачных колпаках, снабженных запасом кислорода и закрепляемых на голове. Ниже мы продолжаем рассказ о приключениях невольных первооткрывателей в изложении Сайреса Хэдли.

I. В грозной бездне

Мы, то есть я, Сайрес Хэдли, стипендиат Родса в Оксфорде, а также профессор Маракот и даже Билл Сканлэн, пережившие замечательное приключение на дне Атлантики, где в двухстах милях к юго-западу от Канарских островов состоялся наш удачный спуск под воду, который привел не только к пересмотру наших взглядов по вопросам жизни и давлений на больших глубинах, но и к открытию древней цивилизации, выжившей в невероятно трудных условиях,— получили множество писем от самых разных людей. В этих письмах нас постоянно просят более подробно рассказать о пережитом. Понятно, моя первоначальная рукопись была весьма поверхностна, хотя в ней и нашла отражение большая часть фактов. Однако о некоторых там не упоминается, и прежде всего — о выдающемся эпизоде, касающемся Владыки Темной Стороны. При описании этого случая речь неминуемо зашла бы о фактах и выводах столь исключительного свойства, что мы вначале решили вообще не предавать его гласности. Однако теперь, когда наука одобрительно отнеслась к нашим выводам (а общество, смею добавить, одобрительно отнеслось к моей невесте), наша неизменная правдивость не вызывает сомнений, и мы можем, наверное, позволить себе рассказ, который в первый момент, возможно, и отвратил бы от нас симпатии общественности. Но прежде чем обратиться к этому из ряда вон выходящему происшествию, я хотел бы сначала вспомнить кое о каких минутах нашего удивительного многомесячного житья-бытья в погребенном доме атлантов, которые с помощью стеклоподобных колпаков с запасом кислорода способны расхаживать по дну океана с той же легкостью, с какой лондонцы, которых я сейчас вижу из своих окон в отеле «Гайд-парка», бродят среди цветочных клумб.

Долгое время после того, как этот народ приютил нас, переживших смертный страх падения в бездну, мы считались скорее пленниками, нежели желанными гостями. И вот я хотел бы представить отчет о том, почему отношение к нам полностью изменилось и как благодаря славному подвигу доктора Маракота мы оставили там о себе память, достойную занесения в тамошние анналы как о некоем сошествии с небес. Атланты остались в неведении о способе и моменте нашего отбытия, которому они по возможности воспрепятствовали бы; так что, несомненно, среди них уже бытует легенда о том, что мы вознеслись в некие горние сферы, унеся с собой прекраснейшую избранницу, лучший цветок их подводного племени.

Теперь пора перечислить по порядку некоторые чудеса этого поразительного мира и, прежде чем перейти к описанию приключения приключений — пришествию Владыки Темной Стороны, навсегда оставившему след в каждом из нас, также рассказать и о некоторых случившихся с нами происшествиях. Мне некоторым образом представляется, что стоило бы подольше побыть в Маракотовой бездне, так много там таинственного, загадочного, до конца не понятного. А ведь мы быстро овладевали началами языка атлантов, так что еще немного, и в нашем распоряжении оказались бы куда более обширные сведения.

На собственном опыте это племя было научено, чего надо бояться, а чего — нет. Помнится, однажды поднялась внезапная тревога, и мы все в наших кислородных колпаках высыпали на дно океана, хотя причина тревоги и цель выхода были нам совершенно неизвестны. Однако на лицах окружающих читались страх и растерянность, тут ошибки быть не могло. Когда мы выбрались на равнину, навстречу нам стали попадаться греки-углекопы, врассыпную стремящиеся к дверям поселения. Они так спешили и при том потратили столько сил, что с ног валились в донный ил, и стало ясно, что мы — это самый настоящий спасательный отряд, идущий на выручку тем, кто пострадал, и подгоняющий отставших. Не видно было ни оружия, ни приготовлений к отражению надвигающейся опасности. Вскоре углекопов выстроили вереницей, и, когда последнего из них протолкнули в дверь, мы посмотрели туда, откуда они добирались. Там играло зеленоватое свечение, исходящее из недр двух клубящихся облаков с растрепанными краями, облака скорее плыли по течению, чем намеренно двигались к нам. Хотя они были почти в полумиле, наших спутников при этом зрелище охватил панический страх, они сбились у двери, стараясь поскорее укрыться за нею. Впрямь делалось не по себе от самого зрелища приближения этих таинственных образований, вызвавших такое смятение, но насосы работали быстро, и вскоре мы оказались в безопасности. Над притолокой двери была вделана в стену громадная прозрачная хрустальная плита футов десяти в длину и двух в ширину, оборудованная светильниками так, чтобы наружу бил поток яркого света. Взобравшись по специальным ступенькам, несколько человек, в том числе и я, прильнули к этому грубо сделанному окну. Я увидел, как до двери докатились и замерли странные, мерцающие зеленым светом круги. При этом зрелище атланты по обе стороны от меня залопотали от страха. Одна из туманоподобных тварей, переливаясь и мерцая в воде, потянулась к окну. Мгновенно мои соседи заставили меня пригнуться, но, видимо, по моей небрежности часть моей шевелюры так или иначе не избегла вредного воздействия, которое, возможно, распространяли эти причудливые твари. Посекшаяся, обесцвеченная прядь волос по сей день портит мою прическу.

Через недолгое время атланты набрались духу отворить дверь и, когда, наконец, отправили наружу лазутчика, то провожали его рукопожатиями и шлепками по спине, словно идущего на подвиг. Лазутчик доложил, что окрестности очистились, сообщество сразу повеселело, неведомый набег как бы позабылся. По тому, как часто звучало вокруг слово «пракса», повторяемое с разными оттенками страха, мы заключили, что так именуются эти твари. Один профессор Маракот был в восторге от происшествия, его с трудом удержали от вылазки с бреднем и стеклянным горшком. «Ранее неизвестная живая форма, частично органическая, частично газообразная, но явно обладающая интеллектом»,— таково было его обобщенное заключение. «Блямство сучее»,— менее научно выразился Сканлэн.

Двумя днями позже, когда мы «пошли по раки», как это у нас называлось, то, прочесывая глубоководные травы сачками на мелкую живность, мы внезапно наткнулись на тело одного из углекопов, без сомнения, застигнутого этими причудливыми тварями во время бегства. Его прозрачный колпак был разбит вдребезги, а для этого требуется огромная сила, стеклоподобное вещество обладает исключительной прочностью, вы сами убедились в том, не вдруг добравшись до моих записок, заключенных в шар, сначала показавшийся вам стеклянным. Глазницы трупа были пусты, в прочих отношениях он остался неповрежденным.

— Типичное поведение лакомки,— сказал по возвращении профессор.— В Новой Зеландии водится ястреб-попугай, он способен убить ягненка, чтобы отщипнуть всего-навсего клочок почечного сала. И эта тварь точно так же охотится на человека ради его глазных яблок. В высотах неба и в пучинах вод Природа знает лишь один закон, и это, увы, безогляднейшая жестокость.

Там, на дне океана, было много тому примеров. Вот один из них. Мы неоднократно наблюдали загадочную борозду в донном детрите, похожую на след прокатившейся бочки. Мы указали на нее нашим спутникам-атлантам, а когда научились задавать вопросы, попытались выяснить, что за существо могло оставить подобный след. Сообщая название, наши друзья произнесли те особые щелкающие звуки, которые обычны для речи атлантов, но не воспроизводимы ни европейским речевым аппаратом, ни европейской письменностью. Приближенно их можно передать буквосочетанием «криксчок». Что касаемо внешнего облика, в таких случаях в нашем распоряжении всегда был мыслеотобразитель атлантов, посредством которого наши друзья были способны воспроизвести нагляднейший образ всего запечатленного в их умах, Этим способом они изобразили нам весьма причудливую морскую тварь, которую профессор приблизительно определил как исполинского морского слизня. Он был похож на невероятных размеров гусеницу с толстым и жестким то ли волосяным, то ли щетинистым покровом, с торчащими на рожках глазами. Завершив портрет, наши друзья жестами выразили величайший страх и отвращение.

Но как мог бы предсказать любой, кто знает Маракота, это только послужило к разжиганию его ученой страсти во что бы то ни стало определить вид и подвид неведомого чудища. И я ничуть не удивился, когда во время следующей же экскурсии он остановился там, где на дне ясно различался отпечаток туши, и явно с обдуманным намерением повернул к зарослям морской травы и базальтовым нагромождениям, куда, как казалось, вела эта колея. Как только мы покинули равнину, след, разумеется, прервался, но там уже имелся естественный промежуток между скал, который, надо думать, вел к логову чудища. Мы все трое были вооружены острогами, которые обычно носят с собой атланты, но вряд ли их можно было счесть надежным оружием при встрече с неведомой опасностью. Однако профессор шагал впереди, и нам оставалось лишь следовать за ним.

Ущелье в скалах шло на подъем, его стены были образованы грандиозными завалами вулканических débris, заросших изобилием длинных красных и черных lamellaria различных форм, характерных для абиссальных глубин. Тысячи красивых ascidia и иглокожих всевозможных радующих глаз расцветок и самых фантастических очертаний проглядывали сквозь растительность, кишевшую причудливыми членистоногими и кишечнополостными. Продвижение было медленным, ходить на глубине вообще не так легко, и, вдобавок, подъем был довольно крут. Внезапно тварь, за которой мы охотились, явилась нашим глазам, и это оказалось малоприглядное зрелище.

Чудище торчало наполовину из логова, представлявшего собой углубление в груде базальта. Футов на пять над глыбами возвышалось волосатое туловище, видны были желтые, отсвечивающие, как агаты, глаза размером с блюдце, они заворочались на длинных рожках при отзвуках нашего приближения. Но вот чудище стало как бы вывинчиваться из своей норы, его грузное тело заходило волнами, как у гусеницы. На миг оно приостановилось, подняв голову фута на четыре над глыбами, словно поподробней рассматривая нас, и, пока оно оставалось неподвижным, я разглядел, что у него по обе стороны шеи имеются пятна, похожие на рубчатые подошвы теннисных туфель, с такими же полосами, именно такого же размера и цвета. У меня не было ни малейшего представления, что это такое, но вскоре мы получили на этот счет исчерпывающий наглядный урок.

Профессор с решительным видом подался вперед и выставил острогу. Было ясно, что надежда на редкостный экземпляр заставила его позабыть всякий страх. Сканлэн и я были куда менее уверены в себе, но не покидать же старика, и мы соответственно заняли позиции по флангам. А тварь, вдоволь натаращась, принялась медленно и неуклюже пролагать путь под уклон, извиваясь червем меж глыб и время от времени выставляя глаза на рожках и оценивая, достаточно ли мы близко. Это происходило так медленно, что мы полагали себя в полной безопасности, поскольку в любой момент могли отступить на приличное расстояние. Если бы знали, как близко стоим от смерти!

Воистину само Провидение остерегало нас. Зверюга все еще влачилась навстречу и находилась примерно в шестидесяти ярдах от нас, когда крупная рыбина, глубоководная ищейка, выскользнула из чащи водорослей по нашу сторону ущелья и пустилась наискосок. Она уже достигла середины ущелья на пол-пути между нами и этой тварью, как вдруг судорожно дернулась, перевернулась брюхом вверх и безжизненно опустилась на дно. В тот же миг каждый из нас ощутил необычайную, в высшей степени неприятную дрожь, пронизавшую тело, сами собой подогнулись колени. К счастью, Маракот был не только отважен, но и столь же проницателен, он в один миг оценил положение и понял, что шутки плохи. Перед нами была одна из тех тварей, что убивают добычу, испуская электрические волны, и наши остроги против нее были столь же уместны, как против пулемета. Просто счастье, что угодила под удар та рыбина, иначе мы наверняка дождались бы, пока тварь подберется поближе, громыхнет во всю мощь своего заряда и уложит нас на месте. Мы со всей возможной быстротой исправили свой промах, твердо решив на будущее избавить исполинского электрического червя от нашего присутствия.

Эти обитатели пучин имели, по крайней мере, вид страшилищ. Совершенно иначе выглядела мелкая черная Hydrops ferox, как назвал ее профессор. Эта рыбка из окуневых размером с сельдь, с большой пастью и грозным рядом зубов, в обычных обстоятельствах безобидна, но малейшей примеси крови в воде достаточно, чтобы откуда ни возьмись появились голодные стаи, и нет надежды на спасение у жертвы, гут же раздираемой в клочья. Однажды мы были свидетелями ужасного зрелища в угольной копи, где какой-то раб имел несчастье порезать руку. В один миг на него со всех сторон накинулись тысячи рыб. Напрасно он бросился наземь и отбивался; напрасно его устрашенные сотоварищи пустили в ход свои кирки и заступы. Он на наших глазах растаял в живом мятущемся облаке, окутавшем его со всех сторон. Лишь миг мы видели несчастного. Он сразу же превратился в кровавое месиво с белыми торчащими костями. А минутой позже остались одни кости, и на дно моря опустился начисто обглоданный скелет. Зрелище было настолько ужасающим, что всем нам стало дурно, а видавший виды Сканлэн попросту упал в обморок, и нам пришлось потрудиться, доставляя его домой.

Но не все тамошние необыкновенные зрелища были устрашающими. Приведу, например, такой забавный и памятный случай. Это произошло во время одной из экскурсий, которые мы с таким удовольствием совершали иногда с проводником-атлантом, а иногда и сами, с тех пор как хозяева убедились, что мы не нуждаемся в постоянном сопровождении и опеке. Мы как раз пересекали очень хорошо знакомую часть равнины и вдруг, к своему удивлению, обнаружили, что со времени нашего прошлого визита там то ли осел сверху, то ли обнажился светло-желтый песок на участке размером около полуакра. Мы приостановились, гадая, что за подводный ток или сейсмическая подвижка могли послужить тому причиной, и тут, к нашему безграничному изумлению, весь участок взмыл и, колыхаясь, поплыл прямо над нашими головами. Этот сверхбалдахин был так огромен, что прошло значительное время, минута или две, пока он проследовал над нами. Это была исполинская плоская рыба, насколько успел оценить профессор, ничем не отличающаяся от нашей родимой мелкой камбалы, но выросшая до беспредельных размеров на питательной пище, которой изобилуют залежи донного детрита. Этот мерцающий, переливающийся желтым и белым небосвод над нами растаял во тьме, только мы его и видели.

В пучине имеет место еще одно весьма неожиданное явление. Это частые смерчи-водовороты. По-видимому, они порождаются малопредсказуемыми периодическими пертурбациями в мощных подводных течениях, их шествие грозно и причиняет такие же большие разрушения и смуту, как и сильнейшие торнадо на суше. Вне сомнения, не будь их, на дне царили бы гниль и застой, к которым неизбежно приводит полная неподвижность, так что, как и во всех природных процессах, в них есть и позитивная сторона; но тем не менее лучше не оказываться у них на пути.

Впервые я угодил в такой водяной вихрь вместе с госпожой моего сердца Моной, дочерью Манда, о ней уже была речь. Примерно в миле от поселения находился очень красивый пригорок, в изобилии заросший водорослями тысячи разных цветов. Это был как бы сад, принадлежащий одной только Моне, ее любимый сад— чаща розовых серпулларий, пурпурных офиурид и красных голотурий. В тот день она повела меня полюбоваться на них, и как раз когда мы добрались до цели, налетел вихрь. Внезапно обрушившийся водоворот был такой силы, что, только прижавшись друг к другу и укрывшись за скалой, мы кое-как удерживались, чтобы нас не смыло. Оказалось, что этот бушующий вихрь горяч, почти невыносимо горяч, а это указывает на возможность вулканической природы подобных возмущений, проистекающих от подвижек в неких сторонних областях океанского дна. Весь ил на обширной равнине был подхвачен ударом вихря и превратился в густое облако взвеси, в котором померк свет. Найти обратный путь стало невозможно, мы сбились бы с пути и в любом случае вряд ли смогли бы передвигаться против напора стихии. И в довершение всего медленно нарастающая тяжесть в груди и затрудненное дыхание ясно показали мне, что с кислородом у нас неладно.

Именно в такие минуты, когда мы предстаем перед лицом близкой смерти, великие первозданные чувства всплывают на поверхность и подавляют все более слабые наши душевные движения. И вот именно только тогда я понял, что люблю свою нежную спутницу, люблю всем сердцем и душой, люблю любовью, коренящейся так глубоко, что она есть часть моего сокровеннейшего «я». Как необычайна подобная любовь! Как непостижима! Это выбор не по лицу и не по облику, которые и сами по себе достойны любви. И не по голосу, певучей которого я не знаю, и не по духовной общности, возникшей, как только я смог научиться читать ее мысли по чуткому переменчивому лицу. Нет, что-то такое по ту сторону ее темных мечтательных глаз, что-то таящееся в самых глубинах ее и моей душ сделало нас нерасторжимой парой. Я протянул руку и сжал ее ладонь, читая на ее лице, что нет во мне мысли и ощущения, которые тут же не затопили бы ее восприимчивый ум и не вспыхнули бы румянцем на милых щеках. Ни ей, ни мне не страшна стоящая рядом смерть,— мое сердце содрогнулось от этого озарения.

Невероятно! Следовало думать, что наши стеклянные покровы не пропускают звуков, но в действительности биения некоторых колебаний воздуха то ли легко пронизают сквозь них, то ли своим действием вызывают подобные же колебания под стеклом. Раздался густой удар, протяжный звон, словно прозвучал далекий гонг. Мне в голову не пришло, что он может означать, но моя спутница не испытывала сомнений. Не выпуская моей руки, она поднялась из нашего укрытия, внимательно прислушалась, пригнулась и пустилась в путь, борясь с бушующим водоворотом, Это было состязание со смертью, потому что с каждым шагом ужасная тяжесть в груди становилась все невыносимей. Я видел милое лицо, тревожно вглядывающееся в мое, я, шатаясь, брел туда, куда она вела меня. Ее вид и движения свидетельствовали о меньшем, чем у меня, истощении запаса кислорода. Я держался, пока позволяла Природа, но вдруг все поплыло перед глазами, я простер руки и рухнул без чувств на мягкое дно океана.

Когда я пришел в себя, я лежал на своем ложе во дворце атлантов. Рядом стоял старик-жрец в желтой хламиде, в руках у него была чаша с чем-то возбуждающим. Маракот и Сканлэн со взволнованными лицами склонялись надо мной, а Мона сжалась на коленях в изножье, ее черты выражали нежную тревогу. Оказалось, что девушка, не потеряв присутствия духа, поспешила к двери поселения, откуда в таких случаях, как велит обычай, бьют в большой гонг, указывающий цель могущим заблудиться путникам. Там она объяснила, в каком я нахожусь положении, и повела спасательный отряд, к которому присоединились оба мои товарища, они-то и несли меня на руках. Что бы я ни совершил еще в жизни, я буду обязан этим Моне, ибо вся моя предстоящая жизнь не что иное, как дар из ее рук.

Теперь, когда, избрав меня для вечного союза, она чудом пришла в наш верхний мир, в человеческий поднебесный мир, делается не по себе при мысли, что в противном случае я готов был бы навек остаться в пучине, лишь бы соединиться с Моной, настолько овладела мною любовь. Долго я не мог постичь, что за глубочайшая внутренняя связь устремляет нас друг к другу и почему она столь очевидным образом так сильна и в ней, и во мне. И только Манд, ее отец, объяснил мне это столь же неожиданным, сколь и исчерпывающим образом.

Манд кротко улыбался, видя, как растет и крепнет наше чувство, улыбался со сдержанным удовлетворением человека, приемлющего то, что он давно предвидел. И вот однажды он призвал меня отдельно от других в свой личный покой, где уже был установлен серебряный экран, способный отображать его мысли и представления. Вовеки, покуда теплится во мне дыхание жизни, не забыть мне того, что он открыл нам обоим. Сидя бок о бок, сплетя наши руки, мы, как зачарованные, следили за картинами, переливающимися перед нашими глазами.

Вот скалистый полуостров, он далеко вдается в восхитительную синеву океана. Кажется, я не упомянул раньше, что этот мыслекинематограф, если дозволительно употребить такое выражение, воспроизводит цвет так же хорошо, как и объем. На высоком мысу стоит причудливой постройки дом, очень красивый, обширный, с красной кровлей и белыми стенами. Дом окружен пальмовой рощей. По-видимому, в роще раскинут военный лагерь, поскольку виднеются ослепительно-белые шатры и то тут, то там посверкивает оружие, словно некая стража несет караул. И вот из этой рощи выходит мужчина в расцвете лет, облаченный в кольчугу, с легким круглым щитом на руке. В другой руке он что-то держит, но меч или дротик, мне не разглядеть. Его лицо нечаянно обращается к нам, и я вижу, что он той же крови, что и окружающие нас атланты. Более того, его можно принять за брата-близнеца Манда, разве что черты его грознее, свирепей — это дикарь, но дикарь не от невежества, а по склонности натуры. Такое дикарство в сочетании с разумом — это поистине опаснейшее из всех сочетаний. Этот высокий лоб и жесткая черта прячущегося в бороде рта несут на себе печать оголтелого зла. Если то действительно некое первоначальное воплощение Манда (а по жестам Манда представляется, что он хочет нам внушить именно это), то теперешний Манд по свойствам души, а может быть, и ума, намного превосходит того.

Вот он приближается к дому, и мы видим, что встретить его выходит девушка. На ней одеяние, принятое у древних греков, длинный складчатый белый хитон, простейший и все же прекраснейший и достойнейший наряд, когда-либо сшитый женскими руками. Приближаясь к мужчине, она всем своим видом выражает послушание и уважение — как всякая почтительная дочь к отцу. А тот гневно отталкивает ее, замахнувшись, словно для удара. Она отшатывается, солнце освещает ее прекрасное, огорченное до слез лицо, и я вижу, что это моя Мона.

Серебряный экран мутится, и мигом позже на нем проступает другая картина. Окруженный утесами заливчик, который я воспринимаю как прилегающий к тому самому ранее виденному полуострову. На переднем плане непривычного вида лодка с высоко поднятыми, заостренными носом и кормой. Ночь, но по воде разливается яркий лунный свет. В небесах сверкают знакомые звезды, они над Атлантидой те же, что и над нами. Лодка плывет медленно, словно притаясь. В ней два гребца и на корме еще кто-то, завернувшийся в темный плащ. Лодка пристает к берегу, человек на корме встает и пытливым взглядом окидывает окрестности. Я вижу его бледное сосредоточенное лицо, озаренное лунным светом. Нет надобности ни в судорожном пожатии пальцев Моны, ни в излияниях Манда, чтобы постичь странную внутреннюю дрожь, пронизавшую меня при этом виде. Этот человек — я.

Да, я, Сайрес Хэдли, уроженец Нью-Йорка и житель Оксфорда, свежайший плод современной культуры собственной персоной, некогда был частью великой цивилизации прошлого. И становится ясно, почему многие знаки и иероглифы, которыми я окружен, смутно представляются мне знакомыми. Вот почему моя память напрягается раз за разом, словно в предчувствии откровения, которое где-то рядом, но неизменно ускользает, казалось бы, из самых рук. Теперь я понимаю, что за глубокое душевное волнение испытываю, когда мои глаза встречаются с глазами Моны. Оно рождается в недрах моего подсознания, где все еще гнездится память о том, что было двенадцать тысяч лет тому назад.

Тем временем лодка касается берега, и из нависшего над ним кустарника появляется яркая белая фигурка. Я спешу подхватить ее. Торопливое объятие, и вот я поднимаю, я переношу ее в лодку. И тут тревога, тревога! Неистовыми жестами я велю гребцам отчаливать. Но поздно. Из-за кустов выбегают люди. Скорые руки хватаются за борт лодки. Я борюсь, я сбрасываю их, но напрасно. Сверкает занесенная секира, обрушивается мне на голову. И я мертвым падаю, сбив с ног свою госпожу, орошая кровью ее белый наряд. Я вижу, как она кричит, как раскрыт ее рот, какой у нее дикий взгляд, а отец извлекает ее за длинные черные косы из-под моего недвижного тела. И падает занавес.

И новая картина мерцает на серебряном экране. Зал дома беглецов, построенного мудрым атлантом убежища судного дня, того самого дама, где мы теперь находимся. Вижу устрашенную, теснящуюся толпу в самый миг катастрофы. В толпе Мона, она одна, потому что ее отец все еще на стороне сил зла. Огромный зал качается, как попавший в бурю корабль, объятые ужасом беглецы припадают к колоннам или барахтаются на полу. Все кренится и проваливается, опускаясь в волны. Картина меркнет, и Манд, повернувшись к нам, улыбкой дает понять, что на том конец.

Да, мы жили когда-то прежде, все трое, возможно, и впредь будем жить, неизменно встречаясь в длинной цепи наших существований. В верхнем мире я уже мертв, но мое воплощение существует в этом, нижнем. Манд и Мона умерли под покровом вод, и их вселенские судьбы теперь плетутся здесь. На миг перед нашими глазами приподнялся уголок великой темной завесы Природы, мелькнул мимолетный лучик света среди окружающих нас тайн.

А мои заново обретенные, дорогие сердцу избранница навек и ее отец, пожалуй, что спасли нам жизнь чуть позже, во время единственной серьезной стычки, разразившейся между нами и общиной, в которой мы обитали. Само по себе дело могло плохо кончиться, если бы гораздо более важные события не отвлекли потом всеобщего внимания, подняв нас в глазах атлантов на недосягаемую высоту. А произошло это так.

Однажды утром, если можно воспользоваться этими словами там, где о времени дня можно судить только по занятиям, профессор и я сидели в нашей общей комнате. Профессор приспособил один из углов под лабораторию и деловито занимался там потрошением попавшихся накануне в сеть гастростомусов. На столе в беспорядке были разбросаны амфиподы, копеподы, экземпляры Valella, Ianthina, Physalia и всякой прочей живности, одинаково непривлекательной на запах и на вид. Я устроился по соседству и занялся атлантской грамматикой, поскольку у наших друзей было множество книг, любопытным образом отпечатанных справа налево на чем-то, что я принял за пергамент, но что на поверку оказалось прессованными и выделанными рыбьими пузырями. Я твердо решил обрести ключ к познаниям атлантов и поэтому большую часть времени уделял письменности и началам языка.

Внезапно наши мирные занятия были беспардонно прерваны вторгшейся в помещение необычайной процессией. Возглавлял ее побагровевший, возбужденный Билл Сканлэн, одной рукой он размахивал, а под мышкой другой, на великую нам потеху, держал пухлого раскричавшегося младенца. За ним следовал Бербрикс, атлантский умелец, тот, что помог Сканлэну соорудить радиоприемник. Это был крупный, дородный и неизменно веселый человек, но теперь у него было лицо дрожащего от горя толстяка. А за ним появилась женщина; соломенного цвета волосы и голубизна глаз свидетельствовали, что она не атлантка, а принадлежит к покоренной расе, предками которой, вероятно, были древнейшие из греков.

— Слышь, начальник! — закричал возбужденный Сканлэн.— Эт’ Бербрикс, свой в доску и, ясно, олух, и его мур-мур, гля, зуб дам, парочка самое то. Она тут за вроде ниггер на югах, но что там, как там, эт’ его личное дело, не суйся.

— Разумеется, его личное дело,— сказал я.— Но бога ради, вас-то это чем касается, Сканлэн?

— То-то, начальник. Заделали пацана. Грят, он выродок, положено ему хана перед статуем с печкой. Ихний главный дерьмо на палочке цапе пацана и ходу, а Бербрикс цапе взад, а я кой-кому в ухо, и те’рь вся гопа рвет следом и...

Продолжить объяснения Сканлэн не успел, в коридоре раздались крики, топот, наша дверь распахнулась, и в комнату ворвались несколько храмовых служек в желтых хламидах. За ними, рассвирепевший и мрачный, явился величавого вида носатый жрец. Жрец дал знак рукой, и служки устремились вперед, чтобы схватить младенца. Но затоптались на месте, завидя, что Сканлэн, положив ребенка на стол с морской живностью, преградил дорогу с острогой в руках. Служки обнажили ножи, и тогда я тоже схватил острогу и бросился на помощь Сканлэну; к нам присоединился и Бербрикс. Вид у нас был такой грозный, что служки попятились, но решительной схватки было не миновать.

— Мистер Хэдли, сэр, вы мал-мал рубите на ихнем ля-ля,— крикнул Сканлэн.— Скажите им, номер не пройдет. Скажите, наше вам, но фирма закрыла выдачу пацанят. Скажите: или они в темпе вамос{Вамос (исп.) — идем.} с ранчо, или тут будет тот еще бенц, хрен они такое видели. Вот! Просил — словил, и еще словишь, до упора, и с приветом.

Заключительную фразу Сканлэна следовало отнести к тому, что доктор Маракот полоснул своим рабочим скальпелем по руке одного из служек, который, зайдя сбоку, замахнулся ножом на Сканлэна. Служка взвыл и заплясал от боли и страха, но его сотоварищи, понукаемые окриками жреца, изготовились к бою. Одному небу известно, чем бы все это кончилось, если бы в комнату не вошли Манд и Мона. Манд замер на месте от изумления при виде происходящего, окликнул первосвященника и горячо пустился в расспросы. Мона кинулась ко мне; по счастливому вдохновению, я схватил со стола младенца и передал ей на руки; тот мигом устроился там и довольно загугукал.

Лицо Манда омрачилось, ясно было, что он озадачен вконец. Он отослал жреца и его приспешников в храм и затем пустился в долгие объяснения, из которых я понял и смог перевести своему товарищу далеко не все.

— Госпоже велено позаботиться о матери и ребенке,— сказал я Сканлэну.

— Эт’ иначее дело. Если мисс Мона ручается, я за. Но если эти жрецовы...

— Нет-нет, им запрещено вмешиваться. Дело будет передано Совету. Дело очень серьезное, насколько я понял Манда, жрец был в своем праве, установленном древним народным обычаем. Манд говорит, не разобраться будет, какая порода высшая, какая низшая, если допустить промежуточные. Таких детей умерщвляют, едва они родятся. Таков закон.

— Закон, закон. А вот этот пацан не умрет.

— Надеюсь. Манд говорит, он на Совете сделает все, что можно. Но до созыва еще неделя или две. На этот срок малютка в безопасности, а кто знает, что тем временем может еще случиться.

Да, кто знал, что может случиться? Кто мог вообразить себе то, что в действительности случилось? Об этом и пойдет речь в следующей главе.

II. В решающий час

Я уже упоминал, что неподалеку от подземной обители атлантов, заблаговременно подготовленной, чтобы устоять во время катастрофы, лежали развалины огромного города, частью которого некогда была и эта обитель. Я также рассказывал, как нас туда водили, и пытался описать то глубокое душевное волнение, которое мы при этом испытали. Никакими словами не передать ужасного впечатления, которое производили эти колоссальные руины, исполинские резные колонны и огромные здания, мертво и безмолвно распростертые на сумеречном фосфоресцирующем свету абиссального детрита, где шевелятся только бесконечные водоросли, колеблемые медленными глубоководными течениями, или мерцающие тени разросшихся морских животных, протискивающихся сквозь дверные проемы и селящихся в опустошенных покоях. Это было излюбленное место наших прогулок, и там, ведомые нашим верным другом Мандом, мы провели много часов, изучая причудливую архитектуру и прочие остатки исчезнувшей цивилизации, которая по признакам, учитываемым наукой о материальной культуре, намного опережала нашу.

Подчеркиваю, наукой о материальной культуре. Вскоре нам предстояло убедиться, что в области духовной культуры нас от них отделяет пропасть. История их расцвета и гибели учит нас, что государство обречено, если его умственные возможности опережают развитие душевных качеств. Именно это погубило древнюю цивилизацию, и то же самое может привести к гибели и нашу.

Мы обратили внимание на то, что в одной из частей древнего города имеется обширное здание, которое прежде не иначе как стояло на холме, поскольку и сейчас располагалось заметно выше общего уровня. К нему вела длинная широкая лестница черного мрамора, из того же материала, в основном, сооружено было и все здание, но теперь мрамора было и не разглядеть под омерзительными желтыми грибовидными полипами, торчащими, словно распухшие обрубки рук прокаженного, с каждого карниза и выступа. Над главным входом на черном мраморе была вырезана устрашающая маска с ощерившимися змеями вместо волос, похожая на голову Медузы Горгоны, этот символ то там, то тут повторялся и на стенах. Несколько раз мы выражали желание обследовать это угрюмое здание, но при каждом случае наш проводник Манд выказывал величайшее волнение и, неистово жестикулируя, упрашивал нас отступить прочь. Было ясно, что, покуда он будет сопровождать нас, нам своего намерения не осуществить, а неуемнейшее любопытство подстрекало нас проникнуть в тайну этого зловещего места. И однажды утром мы, Сканлэн и я, устроили по этому поводу совет.

— Слышь, начальник,— сказал он.— Там штучки, которых эт’ мудрила ни за что не хо показывать, он темнит, а мне аж кортит шмыг туда по-умному. Нам, вам и мне, те’рь няньки ни к чему. По-мойму, мы каждый сам имеет право — надел свойную маковку и шагай за дверь. Так пошлимте и посмотримте.

— А почему нет? — сказал я, мучимый любопытством не меньше Сканлэна.— Есть у вас возражения, сэр? — спросил я у как раз вошедшего в комнату доктора Маракота.— Или все же изволите пойти с нами и потеребить эту черную магию.

— Черную магию, сказал бы я почти с той же уверенностью,— ответил он.— Вы когда-нибудь слышали легенду о Владыке Темной Стороны?

Я признался, что не доводилось. Забыл, упоминал ли я прежде, что профессор — виднейший в мире специалист по сравнительной теологии и древним первобытным верованиям. Даже далекая Атлантида не осталась вне круга его познаний.

— Сведения по этому поводу дошли до нас главным образом через Египет,—- пояснил он.— Из того, что жрецы Саисского храма рассказали Солону, образовалось слитное ядро, а вокруг уже напластовалось остальное, отчасти правдивое, отчасти выдуманное.

— И что за умности натрёкали эти самые жрецы?— спросил Сканлэн.

— Довольно много. Но среди прочего пущена в обращение легенда о Владыке Темной Стороны. И у меня не идет из головы мысль, что этот персонаж вполне мог быть хозяином Черномраморного дворца. Кое-кто утверждает, что таких Владык существовало несколько, но сведения сохранились только об одном.

— И что эт’ за гусь был? — спросил Сканлэн.

— По рассказам, его власть и злокозненность превышали человеческие. Из-за них-то и из-за полного растления народа, чему герой легенды весьма содействовал, страна и была уничтожена.

— Как Содом и Гоморра.

— Совершенно верно. Видимо, существует некий предел допустимого. Терпение Природы иссякает, ей приходится зачеркивать все и начинать сначала. Эта одушевленная тварь, человеком можно назвать ее с трудом, продвинулась в нечестивом мастерстве, снискала труднодостижимейшую колдовскую власть и обратила все это на дурные дела. Такова легенда о Владыке Темной Стороны. Надо думать, этим и объясняется, почему его дом — все еще пугало для этого несчастного народа и почему атланты так страшатся, что мы к нему приблизимся.

— Что заставляет меня еще сильней туда стремиться,— воскликнул я.

— Начальник, аналогический случай,— присоеди-ся Билл.

— Признаюсь, и мне интересно обследовать это здание,— сказал профессор.— Не думаю, что наши добрые друзья рассердятся, если мы предпримем небольшую самостоятельную экспедицию, раз уж предрассудки мешают им присоединиться. Улучим удобный момент, и за дело.

Удобный момент представился не сразу, потому что в нашем маленьком сообществе все были у всех на глазах, так что какая уж там скрытность! Но в одно прекрасное утро (уж насколько по нашему приблизительному распорядку утро можно было отличить от ночи) возможность сыскалась: началась какая-то божественная церемония, все внимание было приковано к ней, все устремились туда. Лучшей возможности для вылазки ждать не приходилось, и, уверив двух свирепых стражей при больших насосах во входной камере, что все обстоит как должно, мы быстренько оказались одни на океанском дне и отправились в старый город. В плотной соленой воде не разгонишься,— утомляет и недальный путь, но примерно через час мы стояли перед входом в громадное черное здание, так разжигавшее наше любопытство. По-дружески удержать нас было некому, зримой опасности не наблюдалось, мы поднялись по мраморной лестнице и сквозь громадный резной портал вступили в этот Дворец Зла.

Он сохранился гораздо лучше, чем прочие здания старого города, настолько хорошо, что каменная оболочка и впрямь осталась, как была, только мебель и тканые завесы давно сгнили и исчезли без следа. Однако Природа соткала свои завесы, от взгляда на которые мороз шел по коже. Место и так-то было угрюмое и мрачное, но в этом давящем сумраке еще и таились непотребного вида уродливые полипы и невиданная живность, похожая на порождения дурного сна. Особо упомяну чудовищных пурпурных слизней, в немалом числе ползавших повсюду, и огромную черную плоскую рыбу, ковром раскинувшуюся по полу, у нее были длинные колышущиеся вибриссы, над их кончиками в воде мерцали огоньки. Ступать приходилось осторожно, все здание кишело всякой пакостью, которая выглядела ядовитой и на поверку могла таковой и оказаться.

По периметру шли богато изукрашенные коридоры с ответвляющимися небольшими помещениями, а середина здания была отведена под великолепный зал, который в дни своего величия по праву мог бы называться самой удивительной палатой, когда-либо возведенной руками человека. При недостаточном освещении мы не могли рассмотреть ни потолка, ни стен целиком, но, обойдя зал по кругу и высвечивая лампами перед собой световые туннели, оценили его исполинские размеры и сказочные украшения на стенах. Это были мозаики и барельефы, исполненные с высочайшим совершенством, но тошнотворно отталкивающего содержания. Все, что изощренно жестокого и по-скотски похотливого способен изобрести самый растленный человеческий ум, было перенесено на эти стены. Куда ни глянь, вокруг нас во мраке брезжили одни мерзости, одни непристойности. Если когда-либо в честь сатаны возводили храм, то это был именно он. И сам сатана присутствовал здесь: в одном конце зала, под балдахином из потускневшего металла, может быть, даже и золотым, на высоком 7роне красного мрамора восседало устрашающее божество, воистину само воплощение зла, свирепое, угрюмое, безжалостное, изваянное по тому же образцу, что и Ваал, которого мы видели в поселении атлантов, но бесконечно более зловещее и отталкивающее. Глаз было не отвесть от этого гадкого лика, такая в нем была колдовская мощь, и мы стояли, посвечивая на него лампами, погруженные в размышления, как вдруг это созерцание было прервано самым поразительным, самым невероятным образом. Откуда-то сзади прозвучал отчетливый глумливый человеческий смех.

Как я уже объяснял, наши головы были заключены в стеклянные колпаки, равно не пропускающие звука наружу и не позволяющие расслышать звук извне.

И все же этот глумливый смех звучал в ушах каждого из нас. Мы резко обернулись и замерли от изумления.

Привалясь спиной к одной из колонн зала, скрестив руки на груди и устремив на нас кровь леденящий взгляд злобных глаз, перед нами стоял человек.

Я пишу «человек», но никого подобного ему я в жизни не видел, а то, что он дышал и говорил там, где человек не способен дышать и говорить, что голос его был слышен там, где человеческий голос неслышим,— все это означало, что он не принадлежит к таким, как мы. Во всех прочих отношениях это было великолепное создание Природы ростом футов семи и прекрасного атлетического телосложения, еще более подчеркнутого одеждой, плотно облегающей фигуру и изготовленной как бы из блестящей черной кожи.

У него было лицо бронзовой статуи — статуи, изваянной неким всесильным художником, задавшимся целью изобразить всю мощь и все зло, которые вместимы в человеческие черты. В этом лице не было ни чванства, ни сластолюбия, ибо эти свойства могли бы говорить и о слабостях, а тут и речи быть не могло ни о чем подобном. Наоборот, это было четко вырезанное лицо хищной птицы, с орлиным носом, и открытым сумрачным лбом и темными глазами, горящими негасимым внутренним огнем. В этих зловещих беспощадных глазах, в красивой, но жестокой, прямо и твердо прочерченной линии губ жил сам рок, именно это придавало всему лицу такое леденящее кровь выражение. При взгляде на этого человека чувствовалось, что во всем своем величии он — зло до мозга костей, его взгляд — гибель, его улыбка — коварство, его смех — глумление.

— Так что же, джентльмены,— сказал он на прекрасном английском языке, и голос его звучал гак ясно, словно мы чудом вернулись на сушу,— в прошлом у вас приключение, достойное упоминания, а в будущем, кажется, еще более занимательное, хотя, предвижу, моим приятным долгом будет увенчать его быстрым концом. Боюсь, наша беседа получится несколько односторонней, но, поскольку я прекрасно прочел ваши мысли и знаю всю вашу подноготную, не опасайтесь, что вас не так поймут. А вот вам предстоит уразуметь кое-какие вещи, причем первостепенной для вас важности.

Изумленные, мы растерянно переглянулись. И впрямь трудно было без обмена замечаниями, без сопоставления мнений по поводу хода событий, и мы снова услышали глумливый смех.

— Да, это и впрямь трудно. Но вы успеете наговориться по возвращении, поскольку мне желательно, чтобы вы вернулись и вручили там мое послание. Если бы не это, полагаю, визит в мой дом означал бы для вас немедленный конец. Но прежде дела мне угодно запросто поговорить с вами. Это я к вам обращаюсь, доктор Маракот, как к самому старшему и, вероятно, мудрейшему из вас, хотя никак не назовешь особой мудростью устроительство подобных прогулок. Вы меня ясно слышите или нет? Вот и хорошо, утвердительное или отрицательное движение головой — это все, о чем я вас просил бы.

Разумеется, вы знаете, кто я. Мне было приятно, когда вы не так давно устроили беседу обо мне. Обо мне нельзя ни говорить, ни даже думать так, чтобы я об этом не узнал. И нельзя войти в этот мой старинный дом — мой заветный, мой укромный приют — так, чтобы не призвать меня. Вот почему те убогонькие избегают появляться здесь и вас склоняли к тому же. Разумнее было бы последовать их совету. Вы сами накликали меня, а уж если я пришел на зов, я так просто не удаляюсь.

Ваш умишко, отягощенный крохоткой земной науки, сейчас изводится над проблемой, которую я для вас представляю. Мол, как это я могу жить здесь без кислорода? А я здесь не живу, я живу в великом мире людей под лучами солнца. Я только заглядываю сюда, когда меня зовут, как это сделали вы. Я тварь эфиродышащая. А эфира здесь столько же, сколько и на вершинах гор. Некоторые из ваших соотечественников, доктор, могут жить без воздуха. Войдя в каталепсию, они месяцами лежат бездыханны. Я-— почти как они, но, как видите, в полном сознании и способен действовать.

Вам не терпится узнать, как это вы слышите меня. Не в том ли самая суть беспроволочной передачи, что она может быть обращена из эфирной среды в воздушную? И я тоже способен преобразить свои произнесенные в эфире слова и довести их до ваших ушей, используя воздух, которым наполнены эти ваши несуразные колпаки.

Ах, вам не дают покоя мои познания в английском языке? Да, надеюсь, они безукоризненны. Я прожил на земле некоторое время, можно сказать, увы, весьма и весьма затянувшееся. Сколько именно? Да уже пошел то ли одиннадцатитысячный, то ли двенадцатитысячный год. Полагаю, двенадцатитысячный. Хватило и на то, чтобы изучить все человеческие наречия. В том числе и ваше, английское, не хуже, чем остальные.

Рассеял ли я ваше недоумение? Вот и хорошо. Не на слух — так, по крайней мере, на вид понимаю, что рассеял. Тогда поговорим о более серьезных вещах.

Я — Ваал-Сийп, Владыка Темной Стороны. Тот самый, так далеко проникший в заветные тайны Природы, что оказался в силах бросить вызов самой смерти. Уж так я распорядился, что не могу умереть, даже если пожелаю. Чтобы все-таки умереть, придется изобрести кое-что посильнее, чем мое искусство. Ах, смертные, никогда не молитесь об избавлении от смерти. Смерть страшна, но бессмертие бесконечно страшнее. Тебе все тысячу раз надоело, а мимо течет нескончаемый поток человечества. Сидишь на берегу истории и видишь, как она движется все вперед и вперед, оставляя нас позади себя. Что ж дивиться, если мое сердце исходит черной горечью, если я проклинаю это стадо? При первой же возможности я действую ему во вред. Мне не следовало бы? Почему?

Вас интересует, как я этого добиваюсь. У меня есть сила, и немалая. Я могу повелевать умами. Я властвую над скопищем черни. Я всюду, где затевают злое дело. Я был с гуннами, когда они превратили в развалины пол-Европы. Я был с сарацинами, когда они именем веры подняли на клинки всех непокорных. Я вышел из дому в Варфоломеевскую ночь. Я поощрял работорговлю. Это мой шепоток обернулся кострами для десятков тысяч сморщенных старух, которых дурачье именовало ведьмами. Это я в образе закопченного верзилы вел парижскую чернь по залитым кровью улицам. Славные были времена, но не сравнишь с недавними в России. Вот оттуда я сейчас и явился. И я подзабыл об этом гнезде морских крыс, возящихся в грязи и берегущих жалкие остатки искусств и легенд той великой страны, где жизнь цвела как нигде и никогда. Это вы напомнили мне о них, ибо мой старинный дом соединен колебательной связью, о которой ваша наука ничего не знает, с человеком, который его построил и любит. Я узнал, что сюда вошли чужие; мною интересуются, и вот я здесь. А раз я здесь, впервые за тысячу лет здесь, то вспомнилось и о том народце. Хватит ему тут прозябать. Пора и честь знать. Они тут засели по воле человека, который всю свою жизнь бросал мне вызов и построил это убежище от катастрофы, поглотившей все, кроме этого народца и меня. Его мудрость спасла их так же, как моя меня. Но нынче моя сила сокрушит тех, кого он спас,— и конец всей этой истории.

Он пошарил рукой на груди и извлек оттуда исписанный лист.

— Вручите это вожаку водяных крыс,— сказал он.— Сожалею, джентльмены, что вам придется разделить их судьбу, но, поскольку вы и есть первопричина их злосчастия, это, в конце концов, справедливо и не более того. Вскоре увидимся. Тем временем настоятельно рекомендую подробно осмотреть эти картины и изваяния, вы получите некоторое представление о том, на какую высоту я поднял Атлантиду в дни своего правления. Здесь вы найдете запечатленными нравы и обычаи, которые я внушил ее народу. Жизнь очень разнообразна, очень многоцветна, в высшей степени многогранна. В нынешние серенькие денечки это назвали бы разнузданностью. Ну, что ж, зовите, как угодно, я ее поощрял, я участвовал в ней и не испытываю сожалений. Приди вновь мое время, я совершил бы то же самое и даже большее, но только не посягнул бы на дар бессмертия. Вард, которого я проклинаю, которого мне следовало убить до того, как он усилился настолько, что восстановил народ против меня, в этом оказался умнее. Он все еще посещает землю, но как дух—не как человек. А теперь разрешите удалиться, друзья мои. Вы явились сюда из любопытства. Могу надеяться, оно полностью удовлетворено.

А затем мы увидели, как он исчезает. Да, он пропал прямо на наших глазах. Но не сразу. Он подался вперед от колонны, о которую опирался. Очертания его великолепной, нависающей над нами фигуры как бы затуманились. Глаза пригасли, черты стали смутны. И вдруг он обратился в темный вихрь, взметнувшийся сквозь недвижную воду к сводам этого леденящего кровь зала. Его уже не было, а мы все еще не могли двинуться с места, взирая друг на друга и дивясь неисповедимости путей, пролагаемых жизнью.

Мы не задержались в этом ужасном дворце. Мешкать там было небезопасно. И впрямь — я сковырнул с плеча Билла Сканлэна одного из этих ядовитых пурпурных слизней, а меня самого коварно подстерег и больно ужалил в руку крупный желтый пластинчатожаберный. На ходу я бросил последний взгляд на леденящие кровь барельефы на стенах, дело рук самого сатаны, и мы беглым шагом вышли в сумрачный коридор, проклиная день, когда возымели глупость войти сюда. Впрямь облегчением было вновь оказаться на фосфоресцирующем свету детритной равнины, в полупрозрачной для взора среде. Не прошло и часа, как мы снова оказались дома. Сняв шлемы, мы собралась на совещание у себя в комнате. Профессор и я были слишком ошеломлены случившимся, мы тщетно искали слова, способные выразить обуревавшие нас мысли. И только неуемная жизнестойкость Билла Сканлэна не знала преград.

— Как бог свят, гадство! — заявил он.— В натуре, бенц. Тоже мне, строит из себя, собака. Ему бы-—дырку пять восьмых в заборе просадил, и клей фраеров на свою мазню, лепню, халтуру. Вопрос, как ему хвост прижать.

Доктор Маракот погрузился в думы. Затем он вызвал звонком служку в желтой хламиде.

— Манд,— произнес он.

Не прошло и минуты, как наш друг оказался в комнате. Маракот вручил ему роковое послание.

В жизни мне не приходилось сталкиваться с поступком, более достойным восхищения, чем поведение Манда в эти минуты. Своим непростительным любопытством мы навлекли смертельную угрозу на его племя и на него самого,— мы, чужестранцы, которых он спас из совершенно безнадежного положения. И все же, хотя он побледнел, как смерть, читая послание, и тени упрека не было в его скорбных карих глазах, обратившихся к нам. «Ваал-Сийп, Ваал-Сийп!» — воскликнул он и судорожным жестом прижал пальцы к векам, словно изгоняя из-под них ужасное виденье. И выбежал вон, как человек, сраженный горем, по всей видимости, спеша прочесть роковое послание всему сообществу. Через несколько минут раздался удар в большой гонг, созывающий всех на сходку в центральный зал.

— Нам идти? — спросил я.

Доктор Маракот отрицательно покачал головой.

— А что мы можем сделать? Что мы реально можем сделать? Что мы можем противопоставить тому, кто обладает мощью демона?

— Что те кролики хорьку,— сказал Сканлэн.— Но, ей-бо, эт’ наша заморочка, не ихняя. Зубастого дразнить— так эт’ мы, а отдуваться — так эт’ вы, дяденьки, вы нас уже разок спасли,— не-е, по мне, нам так не личит.

— Что вы предлагаете? — живо спросил я; жаргон жаргоном, легкомыслие легкомыслием, но за всем этим я чувствовал в Сканлэне практическую одаренность современного человека, который сам себе пробивает дорогу.

— Ни бум-бум,— сказал он.— Только, лопнуть, он зря решил, что к нему не подступись. Года силенку жрут, а он тот еще перечник, если треп шел без понта.

— Вы думаете, мы могли бы вступить в схватку с ним?

— Витанье в облаках! — резко вмешался доктор.

Сканлэн полез в свой рундучок. И обернулся к нам с шестизарядным револьвером в руке.

— А эт’ на что? — сказал он.— Надыбал, когда потопшую лайбу шмонали. Еще подумал: вдруг, как найду. И дюжина орешков в заначке. Просадить ему дюжину дыр — из его прилично колдовства тю-тю. Босподи! Что эт’?

Револьвер с лязгом упал на пол, а Сканлэн, скорчившись от боли, схватился левой рукой за правый локоть. Острая судорога свела ему правое предплечье, мы попытались помочь ему, но мускулы вздуло узлами, как корни дерева. Бедняга облился смертным потом. Вконец перепуганного и обессилевшего, мы уложили его в постель.

— Кранты,— сказал он.— Вырубило меня. Спасибо, так чуток полегчей. Вильям Сканлэн — нокаут. Проучен. С пушкой на него, на собаку, не ходи, не гоношись. И не заступай дороги.

— Да, вас проучили,— сказал Маракот.— И жестоко проучили.

— Думаете, нам швах?

— А что делать, если он, судя по всему, заранее предвидит каждое слово и поступок? И все же не будем отчаиваться.

Доктор посидел, подумал.

— По-моему, вам, Сканлэн, некоторое время лучше бы полежать,— сказал он.— У вас шоковое состояние, это пройдет, но не так вдруг.

— Дойдет до дела, так рассчитывайте на меня, ставлю, мы его уделаем,— храбро сказал наш товарищ, но по его бледному лицу и дрожащим членам видно было, каково ему приходится.

— В том смысле, в каком вы думаете, до дела не дойдет. Но мы теперь, по крайней мере, знаем, с какого конца не следует подступаться. Всякое насилие бесполезно. Надо браться на ином уровне — на духовном. Останьтесь здесь, Хэдли. Я пойду к себе, в свою келью, так сказать. У меня такое чувство, что в одиночестве несколько легче будет представить себе, что нам делать.

Как Сканлэн, так и я уже научились безоговорочно доверяться Маракоту. Если есть на свете ум, способный разрешить Наши затруднения, то это, безусловно, его ум. И все же мы чувствовали себя в положении, где все человеческие возможности исчерпаны. Мы были беспомощны, как дети, перед лицом сил, которых не понять и не укротить. Сканлэн, постанывая, прикорнул. А я, сидя рядом с ним, помышлял не столько о способах избавления, сколько о том, какой вид примет вражеское вторжение и когда оно последует. И мне представлялось, как расседается над нами прочная кровля, стены вдавливает внутрь и непроглядные воды пучины обрушиваются на тех, кто так долго бросал им вызов.

И вдруг снова ударил большой гонг. От резких звуков содрогнулся каждый нерв. Нет, это не был обычный призыв, оглашавший старинный дворец. Тревожный, беспорядочный, сбивчивый звон звучал, как набат. Все и немедля должны явиться. Звон грозил, звон настаивал. «Сюда! Скорее сюда! Бросьте все, скорее сюда!» — взывал гонг.

— Слышь, начальник, нам надо к им,— сказал Сканлэн.— В натуре, бенц пошел.

— Да мы-то что поделаем?

— Может, глядя на нас, им легчей. Пусть не думают, что мы их подставили, а сами отсиживаемся. Где док?

— У себя. Вы правы, Сканлэн. Нам надо быть вместе со всеми,— пусть видят, что мы готовы разделить их судьбу.

— А и жмутся к нам зайчики-то. Может, они знают больше, но мы пожестче на излом. По-мойму, они — лапки кверху, осталось только нас взять за эти самые. Раз так, раз потоп, пускай и я потопну.

Но первое же наше движение к двери было остановлено самым непредвиденным образом. Перед нами предстал доктор Маракот. Но впрямь ли это был тот самый, известный нам доктор Маракот — этот уверенный в себе муж, каждая черточка лица которого дышала силой и решимостью? Мирный ученый исчез без следа — перед нами был сверхчеловек, великий вождь, всемогущий дух, способный по своему желанию придать человечеству новый вид.

— Да, друзья, наш час настал. Все может кончиться хорошо. Но поспешим, чтобы не оказалось слишком поздно. Я все объясню вам потом, если «потом» существует для нас. Да-да, мы идем.

Последние слова с соответствующей жестикуляцией были обращены к перепуганным атлантам, которые явились у двери и как раз горячо подавали нам знаки следовать за ними. Сканлэн был прав, мы действительно уже несколько раз оказывались тверже духом и решительней в действиях, чем это обреченное на затворничество племя, даже в миг величайшей опасности как бы стремившееся сплотиться вокруг нас. От моего слуха не ускользнул сдержанный шумок удовлетворения и облегчения, который пронесся по переполненному залу при нашем появлении на заранее отведенных местах в первом ряду.

Если от нас и впрямь ждали помощи, то мы пришли как нельзя вовремя. Ужасное существо уже воздвиглось на подмостках и, поджав губы, с жестокой усмешкой демона взирало на сжавшееся перед ним племя. При взгляде на них мне припомнились слова Сканлэна о кроликах перед хорьком. Люди в страхе теснились, искали друг у друга поддержки, таращились на могучую высящуюся перед ними статую и безжалостный, словно вырубленный из гранита, лик, взирающий на них сверху вниз. Вовек не забыть мне этого амфитеатра, этих рядов помертвевших лиц, широко открытых, остановившихся глаз, устремленных к подмосткам. По-видимому, злой гений уже произнес свой приговор, смерть простерлась над людьми, она должна была вот-вот свершиться. Манд стоял с униженным и покорным видом, он, заикаясь, взывал к своему племени, но видно было, что его слова только в высшей степени тешат чудовище, ухмыляющееся поверх головы своей отчаявшейся жертвы. Оно прервало сбивчивую речь Манда несколькими скрежещущими словами и подняло вверх правую руку — крик отчаяния прокатился по залу.

В ту минуту на подмостки вспрыгнул доктор Маракот. Вид его был изумителен. Некое чудо преобразило его. У него были поступь и жесты юноши, а лицо дышало силой, вовек я не видел такого лица у человека. Он уверенным шагом подступил к смуглому гиганту— тот с изумлением воззрился на него.

— Ну, человечек, ты что-то хочешь сказать! — спросил демон.

— Я вот что хочу сказать,— произнес Маракот.— Миновало твое время. Ты подзагостился в миру сверх срока. Изыди! Изыди в ад, где тебя заждались. Ты князь тьмы. Изыди же во тьму!

Очи демона полыхнули мрачным огнем, он ответил:

— Когда мой час настанет, если только он настанет, не из уст жалкого смертного возвещено мне будет о том. Разве есть в тебе сила, способная хоть миг противостоять тому, кто пребывает в тайниках Природы? Я разражу тебя на месте.

Маракот в упор смотрел в ужасные глаза гиганта. И мне показалось, что у того дрогнул взгляд.

— Несчастный,— сказал Маракот.— Это мне даны сила и воля разразить тебя на месте. Слишком долго ты осквернял мир своим присутствием. Ты был очаг чумы, отравляющий все доброе и прекрасное. Когда тебя не станет, с людских сердец спадет тягота и солнце засияет ярче.

— Что это? Кто ты? Что за слово ты произносишь?— растерянно выговорила адская тварь.

— Ты поминал о тайном знании. Сказать тебе, что составляет самую его основу? Она в том, что на каждой грани живого присущая ей сила добра всегда способна восторжествовать над силой зла. Божий вестник всегда одолеет сатану. Ныне и здесь я на той же грани, что так долго занимал ты, и сила моя подчиняет твою. И я говорю: «Изыди!» Изыди в ад, которому ты принадлежишь! Изыди, сударь! Изыди, сказано тебе! Изыди!

И я увидел, как сотворяется чудо. Минуту или больше — кто в силах измерить длительность таких мгновений? — два существа — смертный и демон — стояли лицом к лицу, застывшие, как статуи, глядя друг другу в глаза, с неукротимым выражением на лицах, светлом и темном. И вдруг гигант дрогнул. Его черты исказились от ярости, скрюченные, как когти, пальцы взметнулись в воздух.

— Это ты, Вард, это ты, проклятый! Твоих рук дело. Будь же ты проклят! Будь проклят! Будь проклят!

Голос демона ослабел и затих, очертания высокой темной фигуры расплылись, голова упала на грудь, колени подогнулись, он съеживался на глазах, и вид его при том менялся. Вначале это был согбенный человек, затем — темная бесформенная масса, и та вдруг разом стянулась в полужидкую кучку отвратительной черной гнили, опоганившей подмостки и отравившей воздух. А Сканлэн и я метнулась к возвышению, потому что доктор Маракот с глубоким стоном, обессилев, рухнул ничком. «Мы победили! Мы победили!» — прошептал он, еще миг — чувства оставили его, и, полумертвый, он распростерся на полу.

Вот так поселение атлантов было спасено от самой страшной беды изо всех, что могли ему грозить, а воплощение зла было навсегда изгнано из нашего мира. Только через несколько дней доктор Маракот смог рассказать, как было дело, и его рассказ был таков, что, не будь мы свидетелями его завершения, мы, по совести, должны были бы отнестись к этим словам, как к горячечному бреду. Я могу заверить, что чудотворческая сила доктора, единожды проявившись, исчезла без следа и теперь он все тот же мирный рыцарь науки, каким мы знали его прежде.

— И ведь надо же, чтобы это случилось именно со мной! — воскликнул он.— Со мной, с материалистом, с человеком, настолько ушедшим в материализм, что всему незримому не было места в моем мироощущении. Теории, которым я посвятил всю жизнь, разлетелись в пух и прах, я сказал бы, с оглушительным треском.

— Да всех нас по-новой вышколило,— сказал Сканлэн.— Подгреби я, скажем, в родимый городишко, было б что порассказать ребятам.

— Чем меньше рассказов, тем лучше, если не хотите прослыть величайшим вралем за всю историю Америки, — сказал я.— Вы или я поверили бы, расскажи нам кто-нибудь что-нибудь подобное?

— Да вряд ли. Вам, док, ту еще накачку дали, не скажите. Эт’ громила черкая огреб свои восемь, девять, десять, аут — чисто, аж залюбуешься. Взад не припрется. Вы его с карты мира бенц, и кранты. К какой другой он прилепился, знать не знаю, но Билл Сканлэн там не водится, эт’ точно.

— Я подробнейшим образом помню все, что случилось,-— сказал доктор.-— Припомните: я оставил вас и ушел к себе. В глубине сердца почти уже не осталось никакой надежды, но я в свое время прочел многое и о черной магии, и о практическом оккультизме. Заранее известно, что белое всегда в силах восторжествовать над черным, но только в том случае, если имеется соответствие грани. Он был на более сильной грани — не скажу, что на более высокой. С этим было ничего не поделать.

Я не видел пути преодоления. Бросился ничком на диванчик и стал молиться — да, я, закоренелый материалист, стал молиться и воззвал о помощи. Когда исчерпаны до конца все человеческие возможности, что еще остается делать? Остается воздеть взывающие руки в сомкнутую вокруг нас мглу. Я молился — и моя молитва была чудесным образом услышана.

Внезапно у меня возникло чувство, что в комнате я не один. Передо мной обрисовалась высокая фигура, столь же могучая, как воплощение зла, с которым мы боролись, но ее доброе, в окладистой бороде лицо дышало любовью и благодатью. Ощущение исходящей от него силы было ничуть не слабее, но то была сила добра, сила, перед которой зло улетучивается, как мгла с восходом солнца. На меня взирали добрые глаза, я привстал, онемевший от изумления, не сводя глаз с видения. Что-то внутри, то ли вдохновение, то ли интуиция, подсказало мне, что это призрак того великого и мудрого атланта, который всю свою жизнь сражался со злом и который, не сумев воспрепятствовать катастрофе страны, принял меры, чтобы достойные уцелели, пусть и погрузясь на дно морское. Это чудесное существо теперь вступается, чтобы предотвратить гибель своих трудов и уничтожение своих детей. Со внезапно нахлынувшей надеждой я осознал это так же ясно, словно это было сказано словами. И тут, по-прежнему улыбаясь, видение приблизилось и возложило руки мне на темя. Несомненно, оно сообщило мне свою добродетельную силу. Я чувствовал, как она огнем разливается по жилам. Я понял, что для меня в этом мире нет невозможного. Мне даны были воля и сила творить чудеса. И з тот же миг прозвучал гонг, и я понял, что настал решительный час. Я вскочил, видение с ободряющей улыбкой растаяло передо мной. Я присоединился к вам, и дальнейшее вам известно.

— Ну, что же, сэр,— сказал я.— По-моему, репутацию себе вы обеспечили, Если вам желательно объявить себя здешним божеством, не предвижу никаких затруднений.

— Вы выступили мощнецки, док, не то, что я,— удрученно сказал Сканлэн.— Но как же эт’ оголец не расчухал, что у вас там подзарядка идет? Я вот хвать за пушку, так он меня вмиг уделал. Как же он вас-то зеванул?

— Полагаю, вы действовали на грани материи, а мы —- на грани духовной,— задумчиво сказал доктор.— Такие вещи учат скромности. Только прикоснувшись к высшему, представляешь себе, на какой скромной ступени мы, вероятно, стоим среди осуществимых созданий. Меня тоже проучили. Будущее покажет, извлек ли я из этого урок.

Так завершилось наше совершенно невероятное приключение. В очень скором времени у нас созрел замысел сообщить о себе на поверхность, еще чуть позже, пользуясь стеклоподобными шарами, наполненными левигеном, мы поднялись наверх и сами, а о том, как нас встретили, было рассказано в моем предыдущем отчете. Доктор Маракот и впрямь поговаривает насчет возвращения в пучину. Имеется, видите ли, ряд ихтиологических вопросов, по которым он хотел бы получить более точные сведения. А вот Билл Сканлэн, как я слышал, женился на своей филадельфийской певунье-птичке, выдвинулся у Меррибэнкса в начальники производства, так что ему теперь не до новых приключений; ну, а я — сказать по чести, морская пучина оделила меня драгоценной жемчужиной, и ничего-то мне больше не надо.

От переводчика

Любителям фантастики хорошо известен роман А. Конан Дойла «Маракотова бездна». Но только те из них, у кого душа радуется над ветхими журналами, когда их удается достать, смутно чувствуют, что с этим романом у нас что-то не так.

Таким знатокам известно, что в журнале «Всемирный следопыт», в двух номерах за 1929 год, имелась публикация «А. Конан Дойл. Маракотова бездна. Часть вторая». И все. И дальше начинаются загадки. С тех пор роман много раз издавали у нас, но почему-то без этой «второй части». Почему? Почему не обозначали, что печатается только первая часть? Или эта «вторая часть» — просто мистификация, уж бог весть кого ловили на удочку: простака-редактора или простака-читателя?

Те, кто судит не по библиографии, а все-таки добрался до старых подшивок, недоумевают еще больше. Странная какая-то эта «вторая часть». Такое впечатление, что текст сгородили из отрывков разного достоинства, связи между ними и общей линии нет, обещанный в первых абзацах персонаж — «Владыка Темного Лица» — по ходу изложения переименовывается во «Владыку Черного Лица» и обратно и, несмотря на заманчивые посулы, так и не появляется на страницах. Может быть, Конан Дойл тут ни при чем? Может быть, кто-то без его ведома не в склад, не в лад использовал забракованные ходы из авторских черновиков? И у нас этот текст не переиздают, почтительно оберегая доброе имя общелюбимого автора?

В извещении к окончанию «второй части» редакция «ВС» пишет, что «вынуждена была прибегнуть к сокращению отдельных кусков... этой части романа, совершенно неуместных на страницах журнала и нелепых с точки зрения нашего читателя», досадует «за талантливого писателя, который... докатился до мракобесия». Порицать автора от имени читателя, который не читал,— прием дурного тона. Под эти песни в худые времена уродовали «ошибочные» произведения. Так что за «ошибки» такие совершил Конан Дойл? И не заботами ли более мудрых, чем он, цензоров «вторая часть» приведена в жалкое состояние?

В течение долгих лет вопросы знатоков оставались без ответов. А подавляющая часть читателей вообще ничего на сей счет не знала и помнит «Маракотову бездну» такой, как она, например, представлена в «Собрании сочинений» 1966 года: пять глав, письма Сайреса Хэдли некоему другу, радиограммы и записи в судовых журналах, репортаж Кэя Осборна с места событий.

Как же обстояло дело в действительности?

Роман «Маракотова бездна» увидел свет в лондонском журнале «Стрэнд» осенью-зимой 1927 года и был тут же переведен и напечатан у нас журналами «Вокруг света», «Мир приключений» и «Всемирный следопыт», причем последний отстал от собратьев на два месяца (зато именно перевод, опубликованный «Следопытом» и принадлежащий перу Е. Толкачева, с тех пор у нас перепечатывается практически без изменений).

В апреле 1929 года «Стрэнд» начал публикацию нового произведения А. Конан Дойла «The Lord of the Dark Face» («Владыка Темной Стороны»). В своем извещении редакция связала это произведение с «Маракотовой бездной», предупредив читателя, что перед ним рассказ все того же Сайреса Хэдли «о приключениях невольных первооткрывателей». То есть сам А. Конан Дойл нигде не называл «Владыку» «второй частью романа». Лишь при чтении убеждаешься, что в отличие, скажем, от многих рассказов и повестей о Шерлоке Холмсе «Владыка» самостоятельно существовать не может — столькими нитями он связан с «Бездной» и настолько завершает ее логически. Но редакция «Следопыта» все решила за читателя и преподнесла ему свое мнение автор скую волю.

Получив апрельский номер «Стрэнда», «ВС» приступил к публикации немедленно и уже в своем майском номере напечатал начало «Владыки», сведя задержку до минимума (видимо, беря реванш за опоздание с публикацией «Бездны»). Но напечатал с сокращениями. Исключены были все абзацы, где Хэдли говорит о своих чувствах к атлантской девушке. Именно ори связывают текст первой главы «Владыки» в единое целое. Без них текст рассыпался на нестыкуемые обломки-эпизоды чисто приключенческого свойства. Редакция «ВС» этим пренебрегла.

Но вот получен майский номер «Стрэнда» с окончанием «Владыки», под перевод которого уже отведено место в июньском номере «ВС». И выясняется, что этот текст «не годится». То ли в соответствии с воззрениями той поры он и вправду показался перегруженным «чертовщиной и черной магией» (нам, обильно потчуемым достижениями в жанре «фэнтэзи», он таким не кажется), то ли ужаснули политические высказывания Владыки, в то время да и много позже недозволительные на страницах наших журналов (за куда более безобидные речи люди без вести гасли в черной тени ОГПУ). Возможно, и то, и другое сказалось, и «первенство», которое автор этих строк отводит «политике»,— эго просто аберрация от наших нынешних умонастроений.

И как же поступила редакция «ВС»? Она выбросила «не годящиеся» страницы (а это более трети текста подряд), известила читателей об ампутации и (вот уж об этом никого не извещая) заменила ампутированное куцей вставкой-«протезом» неизвестно чьего сочинения. Об уровне «протезирования» можно судить по фразе «Мы решили взять в работу профессора и поставить вопрос ребром», немыслимой в устах Хэдли, питомца Оксфорда, да, пожалуй, и в устах кого-либо за пределами нашего отечества.

Столь жестокая «перестройка» повлекла за собой полную гибель «Владыки» в его русском варианте, объявленном «второй частью». «Владыка» принял вид скандально убогой поделки, недостойной прочтения, а уж тем более — запоминания. Особенно со стороны неискушенного читателя той поры, с предупредительным учетом «точки зрения» которого кромсали текст: то ли по указке цензуры, то ли и не дожидаясь таковой, сейчас поди, дознайся.

Вероятно, на протяжении последних сорока лет многим составителям различных изданий хотелось дополнить «Маракотову бездну» «второй частью». Тем более, что речь идет фактически о последних страницах беллетристики, написанных А. Конал Дойлом. Но стоило им прочесть разысканный на страницах «ВС»-1929 «шедевр», как у них опускались руки. И немудрено.

Между тем поиск подлинного текста «Владыки», например, в Ленинграде все эти годы не представлял особых трудностей: комплект «Стрэнда» за 1929 год лежал в запасниках Публичной библиотеки, ни в какие «спецхраны» его не прятали.

Автора этих строк известил о существовании «второй части» председатель ленинградского КЛФ «МИФ-ХХ» А. Сидорович. Возможный (и оказавшийся точным) адрес «второй части» через писателя А. Д. Балабуху подсказала редакция «Уральского следопыта». Большое всем спасибо! Дальнейший поиск переводчик вел сам. От отчаяния и веры в то, что Артур Конан Дойл просто неспособен был произвести на свет такое убожество, как эта самая «вторая часть».

Сейчас в Ленинграде готовится к выходу издание, в котором «Владыка Темной Стороны» займет свое законное место неразлучного спутника «Маракотовой бездны». Но «Уральскому следопыту», журналу, почитаемому наследником «Всемирного», чьей прочной доброй славы отнюдь не затмевает огорчительный конфуз с Конан Дойлом, право на экстренную публикацию «Владыки» принадлежит несомненно и безраздельно.

Нет необходимости предварять текст критическими оценками или разборами. Их время наступит позже. Хотелось бы только отметить, что текст от слов «Мы резко обернулись и замерли от изумления» и до слов «Так завершилось наше совершенно невероятное приключение» (включительно) никогда и ни в каком виде не публиковался на русском языке. Читатели «Уральского следопыта» прочтут его первыми в нашей стране.

Ал. Ал. Щербаков

Content

Дойл Артур Конан Владыка темной стороны

Артур Конан Дойл Владыка темной стороны

I. В грозной бездне

II. В решающий час

От переводчика