Шемас Маканны

МОЙ РЫЖИЙ ДРОЗД

Начало конца

Эннискиллен, 28.VII.1982 г.

8 ч. 30 м.

Ночь кончилась внезапно. Он вспомнил о том, что ждет его сегодня, и понял, что больше уже не заснуть. В начале восьмого, когда он еще спал, приходил почтальон и отдал Сапожнику письмо. Письмо, заказное письмо, адресованное ему, Шемасу, ему и только ему. Письмо, которого он ждал столько времени: степень бакалавра искусств. Он представлял себе это по-другому: свернутый в трубку пергамент, красные буквы, ленты, тяжелые печати… А тут… Просто листок бумаги… В обычном конверте…

9 ч. 50 м.

Он встал в половине девятого, медленно натянул новое трикотажное белье с маркой «Гленэбби», коричневые брюки, замшевые ботинки — подарок дяди, майку с надписью «Нет атомному кошмару!». За окном тянулись облака, в которых, как клубника в мороженом, изредка мелькало солнце. Будет дождь? Подумав, надел тяжелый аранский свитер. Пожалуй, уже давно следовало бы постирать его. На завтрак — чашка изюма. А вчера вообще он за весь день съел только немного моркови. Сапожник говорил: никогда не поверит, что увидит его имя на дипломе. Отца звали так же: Шемас Кэвин Михал Маканна. Когда уходили вдвоем, брат, Блондин, еще спал. Дошли до «Приюта молодежи». Оба вписали там свои имена. Вчера в мире было десять миллионов безработных, а сегодня число их увеличилось еще на одного. Старушки в сквере смотрели вслед, и, наверное, никому из них и в голову не пришло, что он только что совершил подвиг. Победить себя самого — это победа или поражение? Зато теперь можно было идти получать водительские права. Снова ждать, пока откроют, снова заполнять анкеты, расписываться в десятках мест. Формальности, вечные и необходимые «небольшие формальности». Деваться уже некуда. Диплом — вот он. А что теперь? Где они, веселые летние дни на этом тихом островке Инис Гал? Тогда он знал, что делает и зачем: он работал, преподавал, учил юных патриотов родному языку. А впрочем, разве в этом действительно был смысл? Солнце, музыка, разговоры. Там он нашел эти красные водоросли, которые можно есть. Нет, тогда он не ошибался. Это потом он вернулся в этот город, чтобы начать ошибаться во всем, в себе самом — по большей части. И вот сейчас: купил газету, которую будто бы надо прочесть, заварил чай, который будто бы надо выпить. А Сапожник остался на улице играть в гольф. Впрочем, газеты он тоже любит читать.

Звонок из Дублина. Мать, как всегда, в истерике. У ее брата опять случился припадок, а тут как раз в «Гаэль-Линн»{1} нужен преподаватель на летние курсы. И, конечно, стали звонить ей, а что она теперь им скажет?! Он поставил на стерео Чайковского, Первый концерт, но лучше на душе все равно не стало.

Он снял свитер. Дождя не было и, наверное, не будет. Солнце в небе набирало высоту.

Юноши направо, девушки налево. Медленно расходимся, поворот, потом — обратно… Раз, два, три, раз, два, три… Плавно, вперед, поворот и встали. И опять, направо, налево, медленно, плавно… Начало конца.

Глаза мои видят. Наплевать на все. Мои голубые глаза устали смотреть. Вот и все. Красные прожилки в глазах все растут, как травинки. В середине — окно зрачка. А туда ты можешь заглянуть? Может, там и есть свет, а вокруг одна тьма. Видимым же всем и невидимым, Света истина от света Истинна, рожденна, несотворенна, единосущна… и как там дальше? Разве легко заглянуть себе самому в глаза?

Наплевать на все.

Я сожму губы и не скажу ни слова. Я вообще не люблю говорить, ты знаешь. Слова, слова, к чему они? Или попробовать все записать, пустить свои мысли гулять по бумаге… Пусть, будет свет! Да будет свет!

От песка поднимался жар. Президент стоял, возвышаясь над всеми, в неизменной военной форме. Над его головой шесть реактивных самолетов совершали свой торжественно-триумфальный полет и струились, сверкали, блестели на солнце. В его честь. На сухом лице президента мелькнуло подобие улыбки. Солдаты стояли ровными рядами, тоже — в его честь, в честь государства и его самого, живого воплощения этого государства. Рядом стояли члены правительства, представители духовенства. Рядом, но ниже, бесконечно ниже. Поднимая вокруг себя облака пыли, медленно проезжали бронетранспортеры. Власть. Порядок. Стабильность. Четкость.

Президент нагнулся и сказал что-то своему секретарю. Вдруг головной бронетранспортер свернул в сторону и остановился. Из него стали выпрыгивать солдаты. Раздалось несколько взрывов гранат и автоматные очереди.

Президент упал.

Власть. Порядок.

Вчера вечером был убит Анвар Садат.

Наплевать на все.

Глаза мои видят. Будем друзьями!

Жар поднимается от песка на дороге. Дальний Утнапишти, старый воин, сидит возле скал, и вдаль он смотрит, далеко он видит орлиным взглядом. Видит, человек приближается к скалам, шкурой одетый, покрытый пылью, плоть богов таится в его теле, тоска в утробе его обитает, идущему дальним путем он лицом подобен. Утнапишти Дальний ему вещает:

— Почему идешь ты путем далеким, какой дорогой меня достиг ты, переплыл моря, где трудна переправа? Зачем ты пришел, как твое имя, куда путь твой лежит, хочу узнать я.

Вещает тот Дальнему Утнапишти:

— Я Гильгамеш, таково мое имя, пришел из Урука, дома Ану.

Утнапишти вещает Гильгамешу:

— Почему твои щеки впали, голова поникла, печально сердце, лицо увяло, тоска в утробе твоей обитает, идущему дальним путем ты лицом подобен, жара и стужа чело опалили, и ветра ты ищешь, бежишь по пустыне?

Гильгамеш ему вещает, Дальнему Утнапишти:

— Как не быть впалыми моим щекам, голове не поникнуть, не быть сердцу печальным, лицу не увянуть, тоске в утробу мою не проникнуть, идущему дальним путем мне не быть подобным, жаре и стуже не опалить чело мое, не искать мне ветра, не бежать по пустыне? Младший мой брат, гонитель онагров горных, с кем мы всех побеждали, поднявшись в горы, и быка убили, схватившись вместе, погубили Хумбабу, жившего в лесу кедровом, друг мой, которого так любил я, с которым мы все труды делили, Энкиду, друг мой, которого так любил я, его постигла судьба человека! Дни и ночи над ним я плакал, не предавая его могиле — не встанет ли друг мой в ответ на мой голос? Шесть дней миновало, семь ночей миновало, пока в его нос не проникли черви. Устрашился я смерти, не найти мне жизни, словно разбойник, брожу по пустыне: как же смолчу я, как успокоюсь, друг мой любимый стал землею, Энкиду, друг мой стал землею, так же, как он, и я не лягу ль, чтобы не встать во веки веков?

Утнапишти вещает:

— Ты, Гильгамеш, исполнен тоскою, плоть богов и людей в твоем теле таится: как отец и мать тебя создали, такова твоя доля.

Гильгамеш ему возвещает:

— Чтобы дойти до Дальнего Утнапишти, чтобы увидеть того, о ком ходит преданье, я скитался долго, обошел все страны, сладким сном не утолял свои очи, плоть свою я наполнил тоскою, не дойдя до хозяйки богов, сносил я одежду, убивал я медведей, гиен, львов, барсов и тигров, оленей и серн, скот и зверье степное, ел их мясо, их шкурой ублажал свое тело. Что же делать, Утнапишти, куда пойду я? Плотью моей овладел похититель, в моих покоях смерть обитает, и, куда я взор ни брошу, — смерть повсюду.

Утнапишти ответствует Гильгамешу:

— Разве навеки мы строим домы? Разве навеки мы ставим печати? Разве навеки ненависть в людях? Спящий и мертвый схожи друг с другом, не смерти ли образ они являют? Человек ли владыка? Когда близок он к смерти, Ануннаки собираются, великие боги, Мамет, создавшая судьбы, с ними купно судит, они определяют смерть и жизнь, смерти дня они ведать не дали.

Гильгамеш вещает:

— Гляжу на тебя я, Утнапишти, не чуден ты ростом — таков, как и я, ты. И сам ты не чуден — таков, как и я, ты. Отдыхая, и ты на спину ложишься. Скажи, как ты, выжив, был принят в собранье богов и жизнь обрел в нем?

Утнапишти ответствует:

— Я открою, Гильгамеш, сокровенное слово и тайну богов тебе расскажу я.

Наплевать на все. Глаза мои видят.

Шамаш.

В этом имени звучало солнце, и поэтому он решил перевести его на ирландский. Узнав, что в одной из больниц Дублина появилась вакансия нейрохирурга, он нашел в Филадельфии Гэльский центр и попросил сделать там перевод. Он твердо решил поехать и был уверен, что это место получит именно он. А эти ирландские костоправы — пусть еще пососут лапу. Так и вышло.

Через две недели доктор Шамаш Макгрене, Сын Солнца, спускался по трапу в дублинском аэропорту. Такси уже ждало его. Невысокий брюнет средних лет, он мало выделялся в толпе. Ступив на землю знаменитого «зеленого острова», он вдруг понял, что настал конец странствиям, скитаниям в поисках ветра. Годами переезжал он из города в город, из страны в страну, ничему и никому не подчиняясь, ничему не веря и надеясь только на себя самого. Он искал какую-то высшую истину, имени которой он, наверное, и сам не знал, но твердо верил, что она там, где жива еще древняя культура, где сохранилась память о старинных образах. Ирландия. Он много слышал о ней. Это было именно то место, которое он пытался найти, страна, в которой пыль времен еще проглядывала сквозь глянец цивилизации.

Шел дождь, но доктора это мало волновало: городские достопримечательности он осматривать не собирался. После долгого перелета до сих пор было как-то не по себе. В самолете его здорово мутило, и теперь даже мысль о еде была неприятна. А так, судя по всему, прокормить себя этот человек мог с легкостью, да, наверное, и не только себя одного. Следом за ним носильщики везли целую гору чемоданов, сам же он нес только один старый портфель, потертую ручку которого не выпускал с тех пор, как сел в самолет в Филадельфии. Его пальто было тяжелым и длинным, видно, в свое время, в Александрии, где он купил его, оно стоило немало. Шляпу он не носил принципиально. Он объехал весь мир, прошел из конца в конец сухую пустыню, лицо увяло, сердце стало печально. Что вынес он оттуда, что нажил? Все это нес он сейчас в своем старом портфеле: бумаги, ценные бумаги. Одни из них были ценными в общепринятом смысле этого слова, другие — ценными, или даже — бесценными лишь для него самого: его записки, его мысли, результат многолетнего труда.

Жена его умерла. Заражение крови. Тогда он сделал все, что мог и как врач, и как муж, но спасти ее не удалось. Детей у них не было. Он остался совсем один, без родных, без друзей и даже — без родины. Своей рукой он бросил горсть песка на могилу жены и отправился в путь. Всегда один. Северная Африка, именно ей суждено было стать его второй родиной. Он переезжал из деревни в деревню и лечил людей, а вернее — сам учился там этому, ибо разве мог он научить чему-то народ, веками передававший из поколения в поколение тайны врачевания? Он встречался с местными колдунами и знахарями, и постепенно бумаг в его портфеле становилось все больше, а мысли — все смелее. Как сохранить, сберечь это неуловимое дыхание человеческой жизни? Ответ на этот вопрос он искал в Мекке и в Британском музее, в Каире и в Куме, а потом уже сам, на своем собственном опыте, обобщая результаты сотен сделанных им операций. В последние годы, когда он работал в клинике в Филадельфии, он специализировался исключительно в области нейрохирургии, видя именно в ней лучшее поле для своих смелых опытов.

И вот — Ирландия. Ему был предоставлен личный кабинет, и первое, что он сделал, это переложил там в сейф содержимое портфеля. Потом повесил на дверь личную эмблему, символ, немало удививший коллег: изображение пилы. Это была пила Шамаша, знак бога Солнца, которого древний шумеры считали дарителем жизни и высшим судьей. Шамаш помнил это, он считал также, что этот знак олицетворяет профессию хирурга, которой он посвятил свою жизнь. Сначала другие врачи сторонились его, потом начали завидовать его успехам, потом привыкли к ним и как бы в шутку стали называть его «чудотворцем». Действительно, у него практически не было летальных исходов, он поднимал на ноги самых безнадежных больных. Этим и, конечно, только этим он заслужил уважение коллег. Уважение, но, увы, не любовь. Человек молчаливый, друзей как будто он и не стремился иметь.

Постепенно он стал интересоваться теми, кого лечил, кому вернул жизнь. Время от времени поднимался в палаты, разговаривал с теми, кого оперировал, расспрашивал о жизни. Одна старуха рассказала ему, что все никак не может заснуть, потому что вспоминает, как в 1923 году украла у своей матери шиллинг из сумочки. Один старик все расстраивался, что не занимался как следует ирландским языком в молодости. «Стоило ли возвращать их к жизни?» — жестоко подумал Шамаш, входя в свой кабинет.

Где скрывалось то, ради чего он приехал в Дублин? Где искать ее, высшую и незримую жизненную силу предков? Однажды, когда он был не очень занят, он отправился в туристическое бюро Борд Фольте. За столом восседала довольно юная девица и подпиливала ногти.

— Знаете… — он замялся, — я хотел бы побывать в чем-то, ну, в чем-то древнем…

— Где?! В деревне?

— В каком-то древнем месте…

— Сходите к собору Христа.

С плохо скрываемой унылостью на лице она протянула ему листок бумаги с адресом. Он взял листок и молча вышел.

— С вас пять пенсов! — крикнула она вслед, но он уже не слышал. Шел по улице быстро, не оглядываясь, будто спасаясь от незримого преследователя. Темная стена собора возникла перед ним внезапно, и он сразу понял, что зданию не более тысячи лет. Он вошел внутрь. Нет, конечно, его послали не туда. Грустные останки лихого Стронгбоу,{2} уютно покоившиеся теперь под пышным надгробием, вряд ли могли поведать ему тайны вечной жизни. Он подошел к автобусной остановке и поехал назад в больницу, ругая себя за то, что потратил впустую три часа. Войдя в свой кабинет, сел за стол и вынул драгоценную рукопись. Чего же все-таки не хватает? Выпив кофе, взглянул на рекламный проспект, который ему дали сегодня в Борд Фольте. Вот! Новая Усадьба! Захоронения дохристианского периода! Вот куда надо было ехать!

Ну, что же, может быть, он туда еще съездит…

К тому времени он пробыл в Ирландии уже три месяца, но мало понимал эту страну. Впрочем, она его особенно и не интересовала. Все говорили о политике, вокруг непрестанно что-то происходило, но Шамашу казалось муравьиной возней, не стоившей внимания. С государственной властью он старался сталкиваться минимально. Его интересовало только прошлое этого острова, а его будущее… Да было ли оно у этого вялого государства, у этой страны-кастрата? Что же, и евнухи тоже для чего-то нужны. В Филадельфии ему говорили, что в Ирландии его ждет спокойная размеренная жизнь, но в это верилось с трудом: слишком много бурь и волнений он уже успел увидеть вокруг себя. Ему случалось говорить и с этими фашистами из Белфаста, «людьми, защищающими древнюю национальную культуру», как они сами себя называли. Обычно в таких случаях он не мог удержаться от улыбки: когда на этом каменистом островке появились первые поселения, культура его родины уже насчитывала более двух тысячелетий. Он как-то посоветовал одному из них пойти к нему в больницу и поработать с раковыми больными, но его слова были восприняты как шутка.

Иногда на него накатывали воспоминания. В такие минуты он чувствовал себя одиноким и несчастным и все мыл и мыл руки, стараясь смыть песок, который, казалось, навеки въелся в его кожу. Песок пустыни. Он чувствовал его в волосах, в ушах, между пальцами. Начинала болеть голова. Он ложился на кожаный диван в своем кабинете и думал о лекарстве, которое могло бы облегчить его страдания: о тайне жизни, поиску которой он служил.

Однажды к ним привезли совсем еще молодого парня, в черепе которого застряла пуля. Он все время бредил и говорил о каком-то пакете, который он обязательно должен успеть куда-то отнести, «пока ребята не узнали». Присутствовавшая при этом медсестра казалась почему-то смущенной и явно пыталась что-то скрыть от Шамаша, то, что все знали и понимали, что-то бывшее неотъемлемой частью их, незнакомой Шамашу жизни.

— Получил, чего искал, — сказала она мрачно и надолго замолчала, глядя в сторону. Тогда Шамаш очень старался, потому что рассчитывал поговорить потом с этим парнем. Та девица из Борд Фольте все не шла у него из головы, и он решил отомстить им всем: дать вот такому типу бомбу, чтобы подложил ее к собору Христа, опыта-то, видно, ему в этом не занимать, вот и некуда было бы этой девице посылать приезжих.

К сожалению, парень умер, и Шамаш здорово расстроился. Что же, значит, суждено собору стоять на месте на потеху глупым туристам. А то бы вот смеху-то было…

В Новую Усадьбу он поехал через несколько дней на такси. Шофер чем-то напоминал американца, что вызвало у Шамаша непреодолимое инстинктивное отвращение. Заплатил он точно по счетчику. Утром светило яркое солнце, но, когда они подъезжали к Новой Усадьбе, небо затянули тучи и начал накрапывать мелкий дождь. Серый холм, воздвигнутый над останками королей Древней Ирландии, казалось, тянулся вверх к такому же серому небу. На его вершине чернели мокрые от дождя огромные валуны. Шамаш стал медленно подниматься. Земля, а точнее — песок и мелкие камешки под его ногами, струились вниз, мешая идти. Он остановился и посмотрел вверх. Тусклое, тяжелое солнце, просвечивающее за облаками, казалось набрякшим от воды. Он расстегнул верхнюю пуговицу на пальто и пошел дальше. Мягкие слезы дождя потекли по его морщинистому лицу. Дойдя до самой вершины, Шамаш остановился и распахнул пальто навстречу ветру, тот, будто поняв его молчаливый знак, принялся играть тяжелыми полами, то опуская их вниз, то подбрасывая почти до плеч, что делало издали фигуру Шамаша похожей на большого черного ворона. Он задыхался, в висках стучало. Но постепенно, стоя неподвижно на вершине этого серого холма в окружении черных валунов, он начал понимать, что задыхается не от быстрого подъема и не его, Шамаша, кровь стучит в голове его. Это было что-то совсем другое, что-то, чего он никогда еще не чувствовал. Какая-то неведомая сила входила в него. Но где ее источник?

Шамаш быстро подошел к одному из валунов и обхватил его руками. Ноги скользили по мокрой траве. В этот миг потемневшее небо раскололось надвое от резкой вспышки, и почти сразу хлынул грохочущий ливень. Раскинув руки, Шамаш прижимался лицом и грудью к шершавой поверхности камня и чувствовал, как между пальцами текут струйки воды. Вода текла непрестанно, проникая всюду — под одежду, в ботинки, а потом, казалось, влилась в глаза его и уши и постепенно пропитала мозг. Именно в эту минуту Шамаш ощутил неожиданное облегчение: головная боль, не отпускавшая его вот уже несколько дней, вдруг прошла под очищающим потоком небесной влаги. Жизнь и смерть слились воедино.

Спящий и мертвый друг с другом схожи, не жизни ли образ они являют?

Внезапно дождь кончился. На мокрой траве заблестели солнечные блики. Шамаш выпрямился и взмахнул руками. Теперь он знал. Щеки его впали, жара и стужа лицо опалили. Шикарное пальто выглядело ужасно, и он действительно своим видом был подобен идущему дальним путем или, — иными словами, напоминал бродягу. Но он был счастлив. Счастлив, как может быть счастлив юноша, впервые познавший женское тело или вдруг понявший, что он сильнее своего старшего брата. Торжество и сила клокотали в нем, он знал, что теперь сможет все.

Камни. Глаза. Холмы. Слезы. Заячья капуста.

В среду по утрам на улицах не было почти никого. Так что особенно некому было смотреть, как Шемас Маканна, бакалавр искусств, бродит из одной конторы в другую, встречая всюду вежливый, но твердый отказ. От асфальта поднимался жар, и ноги стали потными. Возле одной двери белела бутылка молока, рядом росли яркие одуванчики. Когда он был мальчиком, у них дома в саду росла только заячья капуста, ни травы, ни цветов. С раннего детства он полюбил ее кисловатый вкус, вкус родины. Конечно, сейчас он все делает не так, сам понимая это. Кто, правда, захочет взять пришедшего с улицы первого встречного? Ну, подумаешь там, диплом. Кому он сейчас нужен? Это Сапожник погнал его гулять по пеклу, а сам небось сейчас лежит на травке и загорает. Шемас опять был в Бюро и заполнил еще одну анкету. После этого на его фотографию хлопнули еще одну жирную печать, так что лица, практически не стало видно. Да и кому оно нужно, его лицо?

На прошлой неделе он ездил опять на Инис Гал, захотелось вдруг вспомнить веселое прошлое лето. Там опять, конечно, все по вечерам танцевали народные танцы, и он не смог удержаться. Тогда, год назад, он помнил, у него все время болело горло: днем он орал на учеников, а вечером усердно распевал хором народные гэльские песни. А еще они тогда ходили по ночам на озеро и ловили рыбу. Там же ему удалось найти эти красные водоросли, целая сумка до сих пор висит у них в коридоре. Ребятам он сказал, что это сырая «травка», и они поверили. А скажи он все как есть, они бы небось подумали, что он шутит, с чего бы действительно вдруг человеку начать есть водоросли?

А в этот раз на танцах все казалось ему какой-то игрой, любительским спектаклем, в котором он сам зачем-то решил принять участие. Он вдруг потерял сознание, и девушка, которая вместе с ним выделывала очередное заковыристое па, громко закричала. На лацкане его пиджака поблескивало маленькое золотое колечко — знак того, что он говорит по-ирландски. Потом ему стало стыдно, и он поспешил уехать домой.

Наплевать на все.

Доктор сидел один на верху грязного автобуса цвета сливочного мороженого. Под ногами воняли окурки, а на стекле снаружи застыли серые струйки прошедшего вечером дождя. Он смотрел на улицу и ни о чем не думал.

Вечером он вырезал раковую опухоль из мозга старика и сделал это вдруг с таким даже для него самого неожиданным совершенством и каким-то изяществом, что почувствовал прилив бодрости и гордости самим собой. Спать не хотелось, и он даже решил было пойти пройтись, однако перспектива стать жертвой одного из ночных «искателей легкой наживы» заставила остаться в больнице. Доктор спустился в свой кабинет и почти до самого утра просматривал свои записи, бесшумно напевая. Только перед рассветом ненадолго прилег на кожаный диван. Спал совсем недолго, но проснулся по-прежнему бодрым. Он вышел на улицу, сел в один из первых автобусов и начал кружить по улицам, совершая своего рода психологический моцион. Такое случалось проделывать и раньше: ему нравился пустынный город раннего утра, когда на улицах нет почти никого. Пустынный город… Может быть, это напоминало ему пустыню… Но вскоре начинали открываться магазины и улицы постепенно наполнялись людьми.

В небе заурчало, как в животе, и на теплый асфальт закапали тяжелые слезы. В эту минуту он как раз выходил из автобуса, так что ему не оставалось ничего другого, как искать временного укрытия у какой-нибудь двери. Он ненавидел дождь. Тогда, в Новой Усадьбе, он, конечно, сильно простудился и до сих пор еще до конца не пришел в норму. Прижимаясь спиной к двери какой-то лавки, еще закрытой, доктор брезгливо всматривался в облака, пытаясь понять, надолго ли зарядило на этот раз. Прямо у него над головой поблескивал латунный шар, вид которого в первый момент удивил. Потом доктор догадался: другие два шара, видимо, отломаны, а все вместе должно было символизировать вход в лавку ростовщика и торговца подержанным платьем.

Прямо под ногами вертелась щепочка, как маленький кораблик в бурном море.

У него за спиной вдруг послышался звук отпираемого замка, и дверь открылась. На пороге появился мужчина небольшого роста, довольно пожилой и очень худой. Увидев Макгрене, он вздрогнул, пальцы невольно потянулись к длинной желтой бороде. Молча кивнув доктору, он жестом пригласил войти. В лавке было темновато, но доктор сразу понял: торгуют здесь далеко не каким-нибудь барахлом, тут все, наверное, стоит, недешево. Они разговорились. Ур-Зенаби, как представился хозяин лавки, приехал в Ирландию из Ирана уже много лет назад. Сначала обосновался в Англии, работая на пароходике в одном из парков. Целыми днями возил по озеру скучающих туристов. Можно подумать, от этого катания по грязной, зацветшей воде им становилось веселее. Но когда к власти пришел Хомейни, на Ур-Зенаби стали почему-то посматривать косо, а то и просто враждебно. Короче говоря, он решил переехать в Ирландию.

Макгрене слушал молча, но без особого интереса. Впрочем, под конец он сказал Ур-Зенаби, что, наверное, скоро понадобится его помощь: мол, приедут родные «оттуда» и им нужна будет одежда и все прочее.

Дождь превратился в мелкую водяную пыль, блестевшую на солнце, и доктор собрался продолжать свой путь. Дублин просыпался. Солнце в небе тоже проснулось, и под взглядами его заспанных глаз испарялись ручейки на асфальте. На улицу высыпали стайки мальчишек — продавцов газет, как мухи, прятавшихся от дождя среди листвы. Один из них, мальчик лет четырнадцати, пробежал совсем рядом, держа под мышкой толстую влажную пачку.

— Эй, мальчик, а на мою долю у тебя новости найдутся?

Мальчик остановился и резко повернулся. Он взглянул на этих двух, наверное, смешных иностранцев и улыбнулся:

— Вам «Новости»?

— Да, пожалуй.

— Дай мне тоже, — неожиданно для себя сказал Шамаш. Обычно он не интересовался событиями окружающей жизни. Ему просто вдруг как-то стало жалко этого мальчишку с мокрыми, прилипшими волосами. Будь у Шамаша сын, тому не пришлось бы бегать по улицам с пачками газет.

— Вот, опять скоро выборы, — задумчиво сказал Ур-Зенаби, медленно перебирая свою желтую бороду. Шамаш пожал плечами.

— А что это изменит? — сказал он нарочито безразличным тоном.

— Ну, да, конечно. Одни, потом другие, потом опять какие-то еще новые… А на деле все они одинаковые, такие все респектабельные, благополучные что те, что эти…

— Вот потому про них все так быстро и забывают, — усмехнулся доктор. — А я, вообще, признаться, в этих голосованиях особого смысла не вижу.

— А пули — лучше?

— А пули лучше…

Мимо них бесконечным потоком шли машины, проезжали автобусы, шоферы громко перекрикивались о чем-то, как всегда, шумно доказывая свою правоту, мальчишки перепрыгивали через еще не высохшие после дождя ручейки. Макгрене задумался. «Пули», как вдруг легко он произнес это слово… Нет, сам бы он никогда не решился взять в руки автомат, но вот, если надо было б руководить кем-то, и он бы знал, что лично ему ничего не угрожает… Нет, он не против насилия как идеи, но просто был ли тут смысл… Да, кабы видел ясно какую-то свою цель, что ж, тогда не отказался бы и от пуль.

Его размышления прервал резкий женский крик, полный ужаса и отчаяния. Оба они повернулись, как по команде, и Макгрене увидел ярко-желтый спортивный автомобиль, за рулем которого сидела молодая девушка, почти девочка. Рядом, скорчившись, будто упираясь ногами в переднее колесо, лежал мальчик лет четырнадцати. Толстая пачка газет валялась в нескольких метрах от него. Не успев даже как следует подумать ни о чем, Шамаш подбежал к мальчику и, оттеснив прохожих, которые уже начали собираться вокруг, твердо заявил: «Я врач». Пусть каждый выполнит свой долг. Девушка вышла из машины и прислонилась к полуоткрытой дверце.

— О господи, о господи, я же не виновата, — повторяла она. — Это тут автобус как раз выехал, а он побежал… А я его даже не увидела… Боже мой, я же ни в чем не виновата… А что же будет-то теперь?.. А со мной-то что же теперь будет?.. Ведь мне же надо скорее… Я ведь еду-то…

Доктор вдруг неожиданно для себя самого ударил ее по лицу, и она молча заплакала. Он усадил ее назад в машину, а сам опустился на колени перед неподвижным телом. Мальчик был мертв, это было видно сразу. Доктор осторожно ощупал его голову: череп разбился на мелкие кусочки, как яичная скорлупа. Из-под волос медленно сочилась кровь и постепенно заливала лицо. Подъехала «скорая помощь», но особой нужды в «скорости» уже не было. Тело положили на носилки. Шамаш безучастно стоял рядом.

— Простите, это ваш родственник? — спросил его какой-то мужчина в черном костюме. Шамаш не ответил.

— Вы так не расстраивайтесь, — продолжал, — его сейчас увезут, там они сделают все, что нужно. Вот увидите, он еще встанет на ноги.

— Слушайте, оставьте меня в покое! — грубо огрызнулся Шамаш. — Что там делать-то теперь?! Не поняли, что он умер? Это же сразу видно!

— Но, господин, не волнуйтесь. Знаете, иногда можно и ошибиться. — Мужчина в черном участливо положил руку ему на локоть.

— Это я-то ошибаюсь! Да я в таких делах понимаю получше, чем все вместе взятые! Вы соображаете, что говорите? — Макгрене резко отдернул руку.

Все замолчали.

Мужчина в черном костюме понял, что увидел внезапную смерть, и ему стало не по себе. Доктор Шамаш Макгрене тоже понял вдруг, что эта, именно эта смерть может дать начало новой жизни, и ему тоже стало как-то не по себе. Мимо шли люди, живые люди, и только этот мальчик был мертв. Разве это справедливо?

Шамаш вдруг почувствовал себя таким безнадежно одиноким, даже защемило сердце. Он вспомнил о Гильгамаше, который тоже шел один, совсем один дорогой пустыни, и лицо его увяло, и щеки впали. Он искал бессмертия, и Дальний Утнапишти дал ему чудесную траву, сохраняющую жизнь навеки. Но сберечь ее Гильгамешу не было суждено. Не ее ли нашел теперь Шамаш?

Тело увезли в ту больницу, где работал Макгрене, и ему самому пришлось писать заключение о смерти. Потом он перенес тело в пустую в этот час операционную, и сам, без помощников, начал вскрытие. Мальчик оказался на редкость здоровым. Сердце, почки, легкие, желудок — все было в идеальном состоянии, просто как на выставке. Тем более обидно, конечно… Вот бы ему, Шамашу, такого сына… Но второй раз он уже не женится. Поздно, да и как-то не с руки. А усыновлять ребенка — это еще больший риск, мало ли какие там тебе гены подсунут. Шамаш взял маленькую электрическую пилку и стал медленно отделять лицевую часть. Отложив ее в сторону, внимательно осмотрел мозг. Да, повреждений было очень много, сделать, конечно, ничего уже было нельзя. Мальчик умер, видимо, мгновенно. Острые обломки черепной кости проникли глубоко в ткани мозга. Шамаш осторожно вытер кровь с лица мальчика и увидел, что оно практически не повреждено. Да, он с годами, наверное, стал бы просто красавцем. И тут надо же…

— Вдруг он замер: вот оно. Как тогда, в Новой Усадьбе, в его висках застучала кровь. Вот оно, это именно то, что ему надо…

Через несколько дней, когда Деглана хоронили, на голову его был надет черный кожаный мешок, а рядом, как символ его гибели, лежало колесо от автомобиля. Родным сказали, что его голова превратилась в кровавую лепешку, а у Макгрене в больнице, там, где никто не мог найти, лежало замороженное лицо и ждало часа возрождения.

Начало конца.

Глаза мои видят, и пальцы мои чувствуют. Всему есть конец и есть начало. 3 сентября 1981 года был убит Анвар Садат. И пошли, поползли, начали просачиваться слухи, домыслы, рассказы. Ветер разносил молву. Да, «чистота важнее всего», как сказала старуха, вынимая из тарелки с супом кошачий хвост. Да и нужны ли покойнику поминальные пироги? А теперь: раз получил, что причитается, ходи в синяках!

Убежище

Ну вот! Это я! Смотрите! Меня зовут Патрик. Я родился в 1900 году. Я был влюблен один раз в жизни, но с любимой мне пришлось расстаться. Я не мог поступить иначе. Может, тогда просто храбрости не хватило. Салли Хоулм. А теперь я так считаю: в моей жизни смысла не было вообще. Год за годом сидел в своей конторе. Обычно все бумаги в архивах хранят двадцать пять лет. А мне-то самому уже сколько? Так что пора меня — на помойку, сам понимаю. Я же только всем обуза. Мне даже и рассказать-то нечего родне, жизнь была скучная, серая. Ну, конечно, сам виноват, но только эта мысль — утешение слабое. Иногда кажется, я просто вообще ни разу ничего не сделал сам, все словно как-то катилось по рельсам. Разве только, когда уехал от Салли. Да и то тогда, мне казалось, иначе и быть не может. Не знаю, а теперь смог бы я плюнуть на то, что она протестантка? Не знаю. Да, еще помню: как-то камнем разбил молочные бутылки, стоявшие у чьей-то двери. Думал, у меня просто сердце разорвется от страха. А зачем я это сделал? Не знаю.

Человека я в своей жизни вообще ни, разу не тронул пальцем. Всегда все делал как надо, учился в школе неплохо, но, конечно, и неблестяще. Потом работал — тоже старался, но достиг немногого. Я как-то никогда не был нужен никому, не только теперь, когда я старик, но и раньше. А нынче им вовсе на меня наплевать, я же вижу по глазам. Да и смотрят-то на меня мало, правда, небось вид у меня не очень-то приятный, вот еще руки стали трястись.

В прошлом году я разбил чашку. Мойра взяла веник и медленно собрала все осколки, не говоря ни слова. А ведь обычно она просто рта не закрывает. Вообще тут вины моей не было. Чашка сама слетела со стола, я задел ее локтем, когда она уже падала. А так я ничего не разбиваю, никогда. Вот в кухне на шкафчике всегда стоит большая ваза с цветами, я ее обычно беру и пью из нее воду, а потом аккуратно ставлю на то же место. Мойра даже ничего не замечает.

На прошлой неделе я вдруг упал в саду на дорожке. Сильно ударил руку, но даже не вскрикнул. Я теперь стал такой легкий, что какой-то мальчишка меня поднял, проходя мимо, и даже сигареты изо рта не вынул. А я помню, как упал с велосипеда в 33 году. Я тогда долго лежал в траве и все никак не решался встать: вдруг что-то себе сломал? Но все оказалось целым, лишь весь день как-то знобило.

Да, и еще случай был. Увидев, как столкнулись две машины, подумал, может, там кто-нибудь ранен, побежал туда. Оказалось, только я один при том и пострадал: когда бежал, упал и вывихнул лодыжку. А с теми все было в порядке, только машины помяли. Я тогда лежал на земле и чуть не плакал от обиды, мимо прошел, помню, полицейский и посмотрел на меня, но ничего не сказал. Подумал, наверно, что пьяный. Может, я и правда тогда выпил. Но вообще я очень мало пил.

А как я те бутылки разбил, хорошо помню. Вышел из дома, а ключ забыл внутри. И все окна были закрыты. Стою как дурак и ничего не могу сделать. Вдруг вижу, камни лежат. Я так разозлился, что схватил один и бросил в этот чертов дом, хорошо еще, в окно не попал. А потом увидел эти бутылки и уже нарочно стал целиться и по ним! Молоко брызнуло, будто белая кровь. А потом смотрю, мне уже на ботинки натекло. Повернулся, побежал и сразу наткнулся на полицейского. Я ему рассказал, мол, из окна увидел, как какой-то мальчишка швыряет камни в бутылки, выскочил из дома и побежал за ним, тут дверь вдруг захлопнулась, а ключа у меня нет. Он мне почему-то сразу поверил, чем-то там в замке поковырял, и дверь открылась.

Нет, ведь я же еще раз себе вывихнул лодыжку! Как же, в 32 году. Мы все стояли тогда прямо на улице, в парке и слушали Шона Маккормака.{3} Он пел «Панис ангеликус», Я сам не заметил, что нога у меня попала в какую-то дырку в земле. Дев{4} тоже был там. Ему тогда было пятьдесят. И Дженни с ним стояла. Она была его старше на несколько лет, но умерли они в один год. Так, говорят, часто бывает, если муж с женой очень любят друг друга. Если очень любят… Эту вещь написал кто? Да, конечно, Цезар Франк. А исполнял Маккормак. Я потом это еще раз слушал по радио, он тогда это пел на концерте в Белфасте. А музыкальному критику из «Телеграфа» он тогда почему-то не понравился. А мне очень понравилось. Какой же это был год? Не помню. Я вообще музыку очень хорошо чувствую. Конечно, я ей никогда не учился, но у меня какое-то музыкальное чутье что ли. Может, после смерти я там у них буду музыкантом. Да, а Шон Маккормак уже там, так что, может, я буду ему аккомпанировать, и мы опять исполним «Панне ангеликус». Мне мальчик говорил, что, когда Дев умер, все в церкви за него по очереди молились вслух. Я, конечно, там не был, остался слушать похороны по радио. Помню, как сидел в кресле, так и заснул. Мойра потом говорила, что, когда меня увидела, решила, что я умер. У меня, мол, руки были холодные, и я почти не дышал. Да они у меня всегда холодные.

Я вот читал тут очерк Сэма Макатри про евхаристические конгрессы и про тот, в 32 году, когда был Маккормак. Макатри пишет, что католики и протестанты друг друга тогда не смогли просто понять. Тогда, значит, не смогли понять! Можно подумать, сейчас они друг друга поняли! Нет, ну просто смешно! Но написано, конечно, здорово. А ведь ему было уже за пятьдесят, когда он стал журналистом, он до этого просто работал на заводе. Может, и мне попробовать писать? Конечно, знаменитостью уже не стать. Но так просто, записал бы свои мысли, впечатления. Все-таки девятый десяток идет, это ведь не шутка. На лице у меня будто иней. Дев умер. И Маккормак — тоже. И Дженни умерла. И я тоже, наверное, скоро умру и перейду в иной мир. Там меня уже ждут. Там всех ждут. Но когда? В общем, я еще ничего, так что, может быть, не очень скоро. Пока еще тут побуду.

Но надо спешить.

Жизнь моя выливается, как молоко из разбитой бутылки. Надо спешить. Надо все успеть. И с завещанием лучше не тянуть. Пусть парень все получит, а не этот его папаша, мой дорогой племянничек. Это сейчас ему тринадцать (или четырнадцать?), а скоро, глядишь, и жениться надумает. Вот и помянет меня добром. Да, надо спешить.

Он спешил.

Старик медленно шел по вечерним городским улицам, постоянно останавливаясь и тяжело дыша. Эти улицы, дома — все было знакомо ему, все узнавало его таким, каким он приехал в этот город, молодой, двадцатилетний Патрик О’Хултаны. Он приехал сюда, чтобы жить и быть счастливым. Призраки юности, они подстерегали его на каждом углу. Тени. Да и сам он казался тенью. Вот тут живет один его знакомый. Да, впрочем, живет ли? Или тоже умер? А сам он почему-то все живет.

Он спешил.

От мокрого асфальта как-то неприятно пахло. Он увидел вдруг, что вокруг много народу. Люди шли, разговаривая друг с другом о чем-то, совершенно ему непонятном и бесконечно чуждом. Жизнь стала просто привычкой, за 80 лет он настолько привык к неизменным утренним вставаниям, отправлению естественных нужд, приему пищи, мытью и всему прочему, что обычно зовется жизнью, что уже не мог представить себе иной формы существования. Разумеется, исправно верил в иной мир, но и это, пожалуй, тоже было лишь привычкой. Он жил долго, давно уже был стариком и поэтому понимал, что конец рано или поздно настанет и надо быть готовым к нему. Готовым не только в высшем смысле, но и чисто практически.

Поэтому он чувствовал себя удовлетворенным, выходя из конторы нотариуса. Явно начинающий и не имеющий опыта в разговоре с клиентами, по мнению Патрика — совсем еще мальчишка, нотариус держался с неуместной развязностью и неприятно посмеивался в тех случаях, когда следовало бы хранить на лице печать торжественной скорби. Речь ведь как-никак шла о смерти, и не чьей-то там смерти или смерти вообще, а о его, Патрика, личной и индивидуальной смерти, неизбежность которой, казалось, подтвердило составленное завещание. Да, теперь уж деваться некуда. Патрик, конечно, был доволен собой, уже один тот факт, что он так запросто сумел совершить один это длинное путешествие по городу, заставлял испытывать некую гордость. Приятно было думать и о том, как он покажет завещание мальчику: пусть знает, что дед его всегда любил, и пусть уже сейчас это поймет, а не после его смерти. Да и на лицо дорогого племянничка тоже будет приятно взглянуть… Но все-таки… Почему-то ему было грустно…

Встреча с Ангелом Небесным ждала его на улице Гарднер. Он ступил на мостовую, и, осторожно осмотревшись, сделал несколько шагов. Вдруг он услышал резкий рев мотора, одновременно почувствовал сильный удар в бок и — больше ничего не помнил… Парень в кожаной куртке даже не остановился.

На следующий день в газете появилась маленькая заметка, в которой говорилось, что переходивший улицу старик был мертвецки пьян.

Тяжелые капли воды падали с яблоневых листьев на дорожки, заросшие травой. Огромный сад, некогда заботливо возделываемый, был оставлен на произвол судьбы и постепенно возвращался в свое естественно-природное состояние. Теперь там никто уже не бывал. Рядом с массивными воротами, всегда закрытыми, рос одинокий куст боярышника. Над кирпичной стеной возвышались острые металлические прутья, и местная молодежь даже не пыталась проникнуть внутрь. И машины редко проезжали по заброшенной дороге мимо сада. Утром прошел дождь, и теперь над мокрой травой поднимался пар, такой густой, что воздух внутри сада казался тяжелым и плотным.

В деревне на главной улице пробили часы, и двери школы наконец открылись. Учителя с облегчением закурили, благодаря Бога за то, что рабочий день окончен. На заднем дворе школьники тоже закурили, думая примерно то же самое. Трое из них решили пройтись по заброшенной дороге к владениям семьи Хоулм. Раньше этой семье принадлежала практически вся земля в округе, но постепенно ее распродали, чтобы заплатить долги. Большой дом был снесен во время войны, да и некому сейчас было бы там жить: из всей семьи в живых оставалась лишь Салли Хоулм, старая дева, которой было уже под восемьдесят. Маленький домик, пара акров земли да огромный фруктовый сад —: вот все, чем она теперь владела. Но, наверное, и этого было для нее слишком много. В деревню она выбиралась так редко, что никогда точно не было известно, жива хозяйка или нет.

Трое школьников шли по пыльной дороге вдоль старой ржавой ограды. Вдруг один из них остановился и тряхнул светлыми волосами в сторону сада:

— Давайте слазим!

— Да ну, а вдруг эта — там? И мы ведь хотели…

— Нет, давайте прямо сейчас! Я полезу, а вы меня страхуйте.

Мальчик отбросил в сторону сумку, подпрыгнул и ухватился руками за решетку. Подтянувшись, он уселся верхом на кирпичной стене между железными прутьями.

— Эй, не упади!

— Спокуха! — Он осмотрелся. — Да тут яблок полно! Такие большие. Я сейчас спущусь, а вы идите к воротам, я вам изнутри открою.

Мальчик схватился за ветку у себя над головой, подтянулся к стволу большой старой яблони и скользнул по нему на землю. Его куртка сразу намокла и порвалась на плече. А, плевать! Этого часа он ждал, как ему казалось сейчас, всю жизнь. Вот он: волшебный, запретный сад, в котором растут чудесные яблоки, сад, в который он так долго мечтал попасть. Медленно двинулся он по заросшей тропинке, высматривая себе яблоко получше. Про своих товарищей, которые ждали его сейчас у ворот, он забыл сразу же, едва коснулся ногой земли. Когда он был маленьким, то представлял себе, будто в этом вечно закрытом саду стоит замок и там спит своим фольклорным сном Спящая Красавица. Теперь, конечно, он не верил в сказки, но детские мечты, казалось, словно обступили его, замелькали за корявыми стволами старых яблонь. Перед одной из них он остановился: дерево все заросло мхом, на котором сейчас сверкали капли дождя, как серебряный плащ.

Рядом с этим удивительным видением мечты он и решил остановиться, чтобы наконец вкусить от запретного плода, который нес в руке. Он был один в этом саду, один — во всем мире, принадлежал только себе самому и весь мир принадлежал ему.

Черт, ведь как он раньше не додумался ходить сюда! А все ведь так просто!

— Эй, ты что там, заснул?! — донеслись голоса из-за стены. Мальчик даже не обернулся. Улыбнувшись, он откусил большой кусок яблока и блаженно растянулся на траве. Теперь это его сад. Только его! Он почувствовал, что штаны намокли от травы, встал, достал из кармана целлофановый пакет, расстелил на земле, снял куртку и положил ее рядом, снова улегся на импровизированное ложе. Откусив от яблока последний кусок, он бросил огрызок в сторону и закрыл глаза.

Мальчик не чувствовал пристального взгляда, устремленного на него из-за куста боярышника.

Он открыл глаза. Где-то в вышине, среди веток и листьев, мелькало голубое небо. На лицо ему упала тяжелая капля. Он вытер лоб и снова посмотрел вверх.

— Эй, ты открывай давай, — кричали за воротами. Мальчики били по решетке сумками, бросали камни, но он даже не повернул головы в их сторону.

— Ну, и сиди там один, сволочь ты!

Вдруг женщина за кустом боярышника вздрогнула: она поняла, что знает этого мальчика, знает уже очень давно, всю жизнь…

— Эй, мы сейчас уйдем! Мы тебя ждать не будем! — Но уйти они почему-то не решались.

Тот день был очень солнечным, на Британских островах редко выпадают такие дни. Юная Салли Хоулм стояла за кустом боярышника. Как теперь. Какой же молодой она была тогда! Какой красивой в том новом платье, узком и коротком по моде послевоенного времени. Она ждала. Ждала уже почти час, время от времени зябко поводя плечами от вечернего холода. Он что-то хотел сказать ей, просил прийти на «их место». Послышался шум шагов, и знакомая фигура появилась из-за деревьев. В руке он держал светлый плащ. Он оглянулся вокруг себя, потом позвал ее: «Салли!» Она тихо засмеялась в своем укрытии. Он позвал ее еще раз, потом сел на поваленное дерево. Салли стояла затаив дыхание и как бы впитывала в себя его облик, скользя взглядом по его, такому любимому лицу, шее, рукам, плечам… Но сегодня что-то было чужим, что-то в его лице тревожило, заставило погаснуть улыбку. Салли тихо вышла из-за куста и подошла к нему. Он сидел спиной, оттого и не слышал ее шагов, пока она не опустила руки ему на плечи, резко повернулся:

— Это ты!

Она хотела улыбнуться, но лицо его вдруг показалось ей таким страшным, что губы ее искривились и задрожали.

— Знаешь… мне надо уехать… Я поеду в Дублин… Ты, в общем, я хотел сказать… Ты не жди меня!

Он сказал все это так медленно, так вроде бы спокойно, будто отмерил, отвесил, завернул в бумагу и преподнес ей эти слова вместо подарка. Он шутил? Салли хотела обнять его, но он её отстранил рукой:

— Я серьезно.

В эту минуту Салли охватила безудержная ярость, подступившая откуда-то из горла. Она схватила с земли палку и начала бить его по голове, по плечам, по рукам, которыми он пытался прикрыться, по дрожащим ногам.

— Уходи! Уходи! Ну, уходи! — кричала она, толкая его к воротам. — Уходи и никогда не возвращайся! Слышишь? Никогда!

Потом она захлопнула за ним створку ворот и двумя руками потянула ржавый засов. Вот! Все! Пусть никто теперь не посмеет переступить через границы ее сада, пусть она будет одна, совсем одна, всю жизнь, всегда… Отбросив в сторону палку, Салли снова подбежала к поваленному дереву, на котором только что сидел Патрик. Сад был пуст.

— Патрик… — прошептала она и закрыла лицо руками. Но заплакать не удавалось.

Прошло всего несколько дней после похорон отца, на которых она старательно проливала слезы, может быть, стыдясь недостойной мысли о том, что теперь, уже в восемнадцать лет, станет полновластной хозяйкой всех владений Хоулм и яблоневый сад станет теперь ее садом. Стоя у гроба, она плакала так обильно и громко, что даже вызывала удивление соседей: все знали, каким мрачным и тяжелым человеком был ее отец, да еще пил последние годы без просыху, особенно после смерти жены и старшего сына.

— Конечно, невеста она теперь самая богатая, — шептались у нее за спиной, — да только странная какая-то. И, говорят, дед-то ее не сам умер, а руки на себя наложил. Нет, вправду говорят: у всех Хоулмов безумие в крови.

Сейчас она сидела на поваленном дереве, закрывая ладонями сухие глаза и повторяла:

— За что?! За что?!

И откуда-то изнутри слышала она тихий голос, верить которому не хотела:

— Как «за что?»? А твой дом, самый большой в округе? А твоя английская кровь? А дорогие платья из Лондона? А твой брат? А твоя религия?

— Да не надо мне ничего этого! — закричала Салли, почувствовав наконец едкий вкус слез в носу.

Бедная девочка! Бедная маленькая Салли!

Она понимала, что бессильна изменить что-либо в этом мире, который оказался таким жестоким, и поэтому решила навсегда остаться запертой в своем яблоневом саду, куда будет закрыт вход беспощадной Истории.

С тех пор прошло много лет. Огромный, вечно запертый яблоневый сад стал чем-то вроде местной достопримечательности, о которой даже рассказывали приезжим. Мальчик еще в детстве наслушался историй про чудесный сад, в котором растут самые вкусные яблоки на свете, но войти в который нельзя. Брат деда рассказывал ему, что в юности часто бывал там и ел яблоки, вкус которых помнит до сих пор. Наверное, тогда мальчик и задумал пробраться в этот таинственный сад и посмотреть: что же там такое. А потом, думал он, сорву самое красивое яблоко и принесу деду, а откуда оно — не скажу. Интересно, догадается он или нет? Ведь уже целых шестьдесят лет прошло. Из-за куста боярышника вышла женщина. Глаза ее вздрагивали и сверкали, как роса на солнце, в руке крепко была зажата длинная палка. Бесшумно скользнув по траве, она встала у ног лежащего на земле мальчика и стала всматриваться в его спокойное, подернутое сном лицо. Оно почему-то казалось ей знакомым, это нежное, прекрасное, чистое лицо.

— А ведь он совсем не изменился, — подумала она и улыбнулась. — Да, сколько уже лет прошло, а он все такой же… Патрик, милый мой… Конечно, я тебя сразу узнала… Вот ты и вернулся. Я ведь знала, что ты обязательно вернешься ко мне.

Она смотрела на него и улыбалась, чувствуя, как постепенно возвращается в ее сердце любовь. По морщинистой щеке покатилась слеза. Шестьдесят лет прожила она в добровольном заточении, каждый день вспоминая горькие слова, которые когда-то сказал ей этот человек. Но вот он снова тут, она снова видит его прекрасное юное лицо и не чувствует больше ничего, кроме любви.

— Патрик! — позвала она. Он услышал. Резким движением откинул со лба светлые волосы и открыл глаза.

Голубыми они были. Голубыми.

Увидев стоящую рядом с собой незнакомую старуху, Патрик вскочил на ноги и попятился, не решаясь даже нагнуться за оставленной на земле курткой.

— Патрик, милый, иди ко мне! — Она протянула к нему руки.

Тут он испугался всерьез и осторожно стал продвигаться к воротам, стараясь при этом не выдать своих намерений и продолжая смотреть прямо в глаза старухе. Она сразу разгадала его маневр. «Сейчас он опять уйдет от меня», — пронеслась в ее голове внезапная мысль, и руки сами собой подняли вверх палку. Гнев накатывал откуда-то изнутри темной волной. Патрик подбежал к высокой раскидистой яблоне и стал быстро лезть по ее стволу, но конец палки все же успел задеть его по ногам. Подтянувшись на руках, он вскарабкался на длинную ветку, тянувшуюся до самой ограды, и стал осторожно продвигаться по ней, стараясь поскорее добраться до железных прутьев. Старуха подбежала к дереву и, стоя внизу, начала неловко тыкать в мальчика своим длинным «копьем». Когда он был уже почти у самой ограды, ей удалось попасть палкой ему по ногам, от чего он потерял равновесие и упал вниз.

Скользнув затылком по верхушкам железных прутьев, — он упал на спину у подножия кирпичной стены. Он лежал тихо, смотрел в небо и, как ей показалось, улыбался.

— Патрик, милый! — Она кинулась к нему. — Я испугалась, что ты снова уйдешь от меня!

Она опустилась рядом с ним на колени и начала целовать его лицо, гладить волосы, плечи, руки, и снова впивалась губами в его губы, нос, щеки, шею, машинально вытирая о траву руки, испачканные в чем-то теплом и липком. Что это было? Она посмотрела на свои пальцы и в первый момент удивилась: откуда на них кровь? Патрик! Вскрикнув, она вскочила и побежала к воротам. С какой-то звериной силой она дернула ржавый засов, потом еще и еще, пока он не заскользил нехотя в петлях. Она распахнула ворота и закричала прямо в спины двух убегавших мальчишек:

— Эй, вернитесь, скорее, помогите ему!

Они остановились, потом нерешительно подошли к ней и заглянули за ограду в сад. Увидев лежащее на земле тело своего товарища, подбежали, стали неловко поднимать, стараясь не дотрагиваться до рассеченной головы. Кое-как пристроив его посредине, они повели, а точнее — потащили его из сада.

Старуха смотрела им вслед. Ну все, больше она никогда его не увидит. Вот он уходит, чтобы никогда не вернуться. И рубашка у него сзади вся испачкана чем-то красным…

Постояв в воротах, она повернулась и вышла в сад. Куртка! Он оставил куртку! Она подняла ее, встряхнула и выбежала на дорогу. Надо отдать ему! Но на дороге уже не было никого. Вздохнув, старуха вернулась в сад и подошла к тому месту, где только что лежал Патрик. На решетке, на кирпичах, на траве — всюду темнели пятна крови. Она макнула в кровь палец и нарисовала на шершавом стволе дерева сердце. Потом макнула еще раз и поставила под ним буквы С и П: Салли и Патрик. Прямо под буквами она старательно вывела дату их последней встречи: 1922. Потом подумала и поставила еще одну — 1982. «Какой же он всегда был глупый!» — вдруг подумала она и засмеялась. Он всегда что-то придумывал, всегда что-то рассказывал, сам увлекаясь. Салли вспомнила сейчас почему-то его рассказ про ирландского короля Конхобара. Ему тоже потом чем-то пробили голову, бедному, и он, кажется, от этого умер. Салли нагнулась и подняла с земли яблоко. Оно оказалось на удивление жестким и таким горьким, что она заплакала.

А через три дня в деревне были похороны. Их положили в одну могилу: старика, которого сбил в Дублине мотоцикл, и мальчика тринадцати лет, его двоюродного внука, упавшего с яблони. Обоих звали Патрик О’Хултаны. Странно, правда? Но в жизни и не такие совпадения бывают.

А для Салли Хоулм это была как бы смерть одного человека. Смерть породила смерть. «Значит, такая у него была судьба», — сказала она себе и, навсегда оставив яблоневый сад, переехала в Дублин.

«И там настанет день воскресения моего…»{5}

Жив он или нет? На земле находится или в мире ином?

Больной, если уместно здесь это слово, не чувствовал ничего. Слух, зрение, обоняние, осязание, вкус — все было отключено, и жизнь лишь теплилась в нем, а точнее — в его голове, которая горела, а временами — просто пылала, создавая для него иллюзию существования. Со временем к ощущению жара в голове прибавилась боль в ключице. Больше с окружающим миром его не связывало ничего. Он ни о чем не думал, не замечал течения времени и даже не пытался понять, где он и что с ним произошло. Казалось, он погружен в бесконечный, непрекращающийся сон, который и сном-то как таковым не был. Ему ничего не снилось. Неделя за неделей проходили мимо его койки, и по-прежнему единственными ощущениями были боль в ключице и биение пульса в пылающих висках.

Но однажды язык, повернулся в его высохшем рту и не ясные ощущения вдруг облеклись в слова. Тогда он сам сравнил себя с кораблем, плывущим по морю вечности, а мозг свой, с таким трудом помогавший подыскать нужные образы, сравнил с мешком сухого песка. Впрочем, сначала слов было слишком мало. Потом вдруг возникло неприятное ощущение собственного лица, лежащего на нем мокрой и тяжелой лепешкой. А еще через несколько дней в его мир проникли звуки, они врывались в уши, наполняя таким ужасом, что хотелось закричать. Настал день, когда он попытался сделать и это, правда, пока безуспешно. Реальность предстала перед ним в виде какой-то странной кровати, на которой, как он ясно почувствовал однажды, он лежит. В эту минуту он ясно понял, что жив.

Но вместе с ощущением жизни к нему пришло чувство тревоги: с ним совершенно определенно происходило что-то странное, что-то, чему он не мог дать никакого объяснения: изо рта у него тянулась какая-то трубка, к рукам, ногам, шее, голове были примотаны проводки, другая трубка уходила куда-то вверх, казалось, прямо из его локтя. Да, новая жизнь была мало похожа на прежнюю. Прошло еще несколько дней, прежде чем окрепнувший мозг сумел пролепетать некое правдоподобное объяснение всей этой облепившей тело проволочной паутине: «Я, наверное, был тяжело болен, — сказал он себе, — а сейчас я в больнице».

Пойдем, красавица моя,

На берег погулять, хо-хо,

Туман и ветер будут там;

А больше — никого, хо-хо!

Сестра Бонавентура тихо напевала, тщательно вытирая пробирки. «Небось псалмы какие-нибудь бормочет», — мрачно подумал Шамаш, глядя в ее широкую спину. Ох уж эти монашки! Тихие, какие-то торжественные, с вечным выражением скорби, абсолютно неуместным с его точки зрения в хирургическом отделении. Поступая сюда, Шамаш совершенно не был подготовлен к медсестрам подобного сорта. Да, в Америке иначе… При воспоминании о персонале в больницах Филадельфии он даже закашлялся… А эти… Такую не то что… в общем, лишний раз спустить мочу катетером не попросишь. Монашки, можно сказать, с господом на дружеской ноге, а далеко им до него, Шамаша. Он, только он знает тайну жизни и смерти и так вот просто никому ее не отдаст. Гильгамеш, идиот, хотел Цветок Бессмертия подарить всему своему народу. Впрочем, может, это он просто так говорил… Теперь уже никто не узнает, чего он хотел на самом деле. Шамаш Макгрене подошел к койке и склонился над распростертым на ней телом. Вот он, старик, лежит себе и посапывает, будто никто его с ног не сбивал. И кому он этим обязан? Ему, Шамашу, и только ему. А что он, Шамаш, за это получит? Он резко выпрямился и замер, такой смелой, страшной и сладостной была мысль, внезапно пришедшая в голову.

Монахиня молча вышла из палаты, потом вернулась, что-то взяла, опять вышла, но Шамаш почему-то не слышал ее шагов. Стоит за дверью? Подслушивает! Шамаш медленно открыл дверь палаты: в коридоре никого не было. Он облегченно вздохнул и закрыл глаза, но тут же в испуге открыл их снова: он ясно вспомнил, что в тот день именно она ассистировала ему. Он увидел ее лицо под зеленой шапочкой, вспомнил, как она вошла в его кабинет…

— Все готово, доктор. Мальчик уже в операционной… Но мне кажется… Я думаю… Нам вряд ли удастся… Мозг очень сильно поврежден…

— Предоставьте это мне, сестра, — сказал он, улыбнувшись. — Dum spiro, spero [1]. — Говоря с монахинями, он часто вставлял латинские изречения, потому что считал, что им это будет приятно.

Что же, не первый раз ему приходилось браться за абсолютно бесперспективную с точки зрения других врачей операцию. К его «чудесам» все уже привыкли. Кроме сестры Бонавентуры, в операционной присутствовало двое студентов, которые тихо перешептывались, стоя недалеко от Шамаша. Но уловив слова: «…и тут он ему как вмазал, и прямо при ней…», он понял, что они, к счастью, обсуждают отнюдь не происходящую операцию.

Время от времени он посылал сестру узнать, как состояние старика.

— Доктор, ему хуже… Ему совсем плохо…

— Немедленно сюда! Его надо оперировать немедленно! Подготовьте его, только быстро!

— Но, доктор, ведь вы сейчас заняты…

В ответ он лишь взглянул на нее…

Через семь часов он вышел из операционной бледный и мрачный. Старик умер. Он сделал все что мог. Мальчик тоже был в тяжелом состоянии, но тут еще хоть оставалась надежда… Пока дышу — надеюсь… Шамаш закрыл на ключ дверь своего кабинета, лег на диван и вдруг захохотал.

Мысленно Шамаш называл сестру Бонавентуру «Лейкемия», так как длинные латинские имена почему-то плохо запоминались. Ей уже явно перевалило за шестьдесят. Это была полная женщина с мягкими и добрыми чертами лица, рыхлость и бледность которого выдавали ее невинную страсть к сладкому. Говорили, что в молодости она была даже красива, но сейчас в это трудно поверить. Ей всегда хотелось кого-то опекать, о ком-то заботиться, она мечтала о детях, но при этом испытывала какой-то непонятный страх перед представителями противоположного пола. Именно это противоречивое чувство и заставило ее стать монахиней. В больнице ее материнский инстинкт был удовлетворен полностью, даже с избытком. Она была достаточно религиозна, но как-то мало набожна, слишком мало ценила внешнюю сторону жизни, чтобы сделать хоть какую-то карьеру. Ведь просто искренней веры мало, чтобы стать аббатисой.

Больной был помещен в бокс интенсивной терапии, и никому, кроме Шамаша, нельзя было подходить к нему. Никто не видел, как постепенно возвращается в мертвое тело жизнь, как начинается флюктуация воздуха в легких, как сердце напоминает о себе редкими всплесками на бледных клеточках серой ленты. Он оживал, вновь умирал и снова оживал или — рождался, к радости его создателя Макгрене.

Сам он в те дни, бледный, измученный, с постоянными синяками под глазами, производил впечатление тяжелого больного. Работой, похоже, не интересовался. Проводя основное время в боксе, он почти не брался за другие операции, по крайней мере, сложные. Впрочем, в те-дни никто и не доверил бы ему ничего серьезного, такой странный, отсутствующий был у него вид.

Он опять ездил в Новую Усадьбу. Зачем? Принести жертву? Возложить дары? Опять получить заряд жизненной энергии? Он и сам толком не знал этого. Шамаш стоял возле высокого камня, слегка касаясь его рукой, и капли дождя (или слезы?) текли по его лицу. Он сделал все, что мог, все, что должен был сделать.

10.30

Да, работа предстояла нелегкая. Он медленно расчесывал густую и жесткую собачью шерсть, ловил блох и бросал их в миску с горячей водой. Давить их пальцами ему почему-то было противно. Потом — белый порошок с едким запахом, который, как уверял вчера аптекарь, должен моментально вылечить «песика». Да, опять братец постарался: гулял с собакой неизвестно где, вот и нахватал всякой дряни. Шемас передернул плечами: мерзкая работа, как раз по нему. Наконец все как будто кончено. Он вымыл руки и взялся за газеты. Как всегда — ничего интересного. «А что почувствует Сапожник, если вдруг увидит в газете мое лицо?» — внезапно подумал он, схватил газету и быстро стал просматривать фотографии: вот какие-то двое улыбаются прямо в объектив, нет, это не про него, вот кто-то выходит из машины, вот какая-то женщина на лошади, нет, все это не имеет к нему никакого отношения. А, уже ближе: какой-то мужчина бежит, пригнувшись, на него испуганно смотрит кошка. Нет, снято просто ужасно! Какая-то нелепая поза, лица вообще не видно, кто это — и не догадаешься. Ладно, ерунда все это. Никто не будет его снимать для газеты, кому он нужен.

Выйдя на улицу, Шемас решительно направился к зданию ратуши, не совсем понимая, зачем. На площади, как раз перед входом, на новеньком блестящем мотоцикле сидел Габи О’Грахойн. Они были едва знакомы, вместе проходили стажировку в колледже. А теперь вроде бы его уже туда взяли на постоянную работу. Значит, он должен знать Михала! Интересно, какого он о нем мнения? Шемас подошел к Габи и поздоровался, но разговор как-то не заладился. Наконец Шемас прямо спросил о Михале, на что тот пожал плечами. Да, кажется, был такой тогда, на островах, в летней школе. Нет, потом он его не видел. Шемас замолчал. А может быть, он тоже сейчас без работы? Спросить прямо он стеснялся, может быть, не хотелось самому отвечать на аналогичный вопрос.

— Слушай, давай как-нибудь тут сходим куда-нибудь, посидим, вспомним летние денечки, — Габи засмеялся натянутым смехом.

— Ну, давай как-нибудь. — Шемас кивнул ему и пошел дальше, стараясь изобразить походку занятого делового человека.

На бульваре он сел на скамейку и вытянул ноги. Достал из кармана кусочек сушеных водорослей и медленно положил в рот. Привычный соленый вкус. Будто навечно прилип к губам. Вчерашний день не принес ничего нового. А сегодня… Сегодня время тянется медленно и торжественно, сегодня — день встречи, день, которому суждено, может быть, расколоть его жизнь пополам. Почему он все время думает об этом Михале? Он-то тут при чем? Ему в глаз попала соринка, неприятно напоминавшая о себе при каждом моргании. Так и Михал, как соринка, попал в голову и никак оттуда выходить не хочет. И зачем он ему нужен?……

Велик Гильгамеш, властитель Урука, велик он более всех человеков. На две трети бог, на одну — человек он, образ его тела на вид несравненен. Его оружье в бою не имеет равных, днем и ночью он буйствует плотью……. — чем больше он слушал, тем страшнее становилось ему. Что это? Чей это голос? О чем ему рассказывают? Чувствуется нечто фольклорное, но откуда это? Или он все-таки умер, и это — одна из адских мук? А может, страдает чья-нибудь бедная душа, как и он, попавшая в ад? Какой-нибудь деятель Гэльской Лиги, собиратель национального наследия… Все никак не может, бедный, остановиться… Он сделал неимоверное усилие и открыл глаза.

— Ты слышал меня, сынок? Ведь, правда, сегодня ты слышал меня?

Чей это голос? «Сынок»? Это его отец? Или всеобщий Отец? Вдруг он почувствовал, что туман, постоянно висевший перед глазами, постепенно начинает рассеиваться и сквозь него проступают неясные очертания какой-то белой фигуры, темной бороды. Вот сверкнули чьи-то глаза, голова склонилась, и он ясно увидел, впервые — увидел небольшую лысину, обрамленную черными вьющимися волосами.

Потом, когда зрение стало действительно зрением, а слух — слухом, он спросил сам себя: кто же этот странный человек? Почему он говорит с таким странным акцентом? Почему у него такая смуглая кожа? Внешне он чем-то напоминал ему Анвара Садата, которого он как-то видел на фотографии в журнале. А может быть, он все-таки умер и его приговорили лежать на этой кровати и слушать, как Садат рассказывает ему свои истории? Впрочем, мысль о смерти с каждым днем приходила к нему все реже.

— Ты можешь шевельнуть рукой? — требовательно спросил все тот же странный голос.

— И чего он ко мне привязался, — сказал он сам себе, но послушно напряг левую руку и пошевелил сначала указательным пальцем, потом — большим, а потом ими обоими одновременно.

— Хорошо! Молодец! Молодец, сынок. А теперь — попробуй еще раз.

Он попытался еще раз, шевельнул указательным пальцем, приподнял большой, но вдруг почувствовал себя неимоверно усталым.

— Ну, ничего, ничего. Ты молодец. Да не ослабнет рука твоя! Вечером я еще зайду к тебе. — Неясная белая фигура наклонилась к нему и вдруг исчезла из поля зрения. Он закрыл глаза и стал почему-то думать о слове «вечером». «Вечером» — что это значит? Это, кажется, когда еще не наступила ночь. Он вдруг представил себе дорогу, идущую через поле, запах трав, сумерки… Вечер… «Пора вечерня-я-я…»

Доктор быстро вышел из комнаты. Он победил! Он и сам еще не мог до конца поверить в то, что все это не сон. Но как рассказать об этом… Ведь тут не все чисто… Да ладно: он сделал то, что не смог до него сделать никто! По сравнению с подвигом, который он совершил, трансплантация сердца — всего лишь рядовое упражнение для практикантов. Он зашел в буфет, взял большую чашку кофе и прошел с ней в свой кабинет. Усевшись за стол, пододвинул к себе большую папку, в которую тщательно складывал все записи и заметки, связанные с этой операцией. Достав из стола лист чистой бумаги, поставил на нем число и собрался сделать очередную запись, но вдруг опустил голову прямо на стол и заснул. Во сне он увидел Гильгамеша. Тот судорожно совал ему в руки какую-то мокрую тряпку и говорил: здесь трава бессмертия, это водоросли, надо принимать каждый день в сушеном виде.

Внезапно сердце его резко сжалось и острая боль судорогой прошла по телу. Он сполз со стула и мешком повалился на пол около стола. Остатки остывшего кофе вылились из опрокинувшейся чашки, бурый ручеек весело побежал по блестящей поверхности стола и, остановясь на мгновение у края, низвергнулся вниз маленькой Ниагарой.

Еще в коридоре сестру Бонавентуру охватило предчувствие чего-то недоброго. Возле двери в кабинет доктора Макгрене она остановилась и прислушалась: тихо. Она заглянула в щель, и, вскрикнув, отпрянула: доктор лежал на боку около стола, а рядом расплылась бурая лужица крови!

— Я первая увидела его мертвым, — воскликнула она торжественно и побежала за больничным священником, вспоминая по дороге, как вот так же или почти так же, скромная монахиня, никому до этого не известная, обнаружила тело внезапно умершего папы Иоанна-Павла I, который всего какой-то месяц и пробыл папой.

К священнику она вбежала, запыхавшись, и выдохнула:

— Скорее! Доктор Макгрене умер! — потом, вспомнив его позу и лужу возле его головы, добавила: — Наверное, самоубийство!

Священник побледнел.

— Реанимационную бригаду вы вызвали?

Сестра Бонавентура отрицательно покачала головой.

— Я подумала… я подумала, что уже нет смысла…

— Она «подумала»! — Священник выбежал из комнаты, и скоро по топоту ног и голосам в коридоре она поняла, что отлаженный механизм срочной помощи заработал и она, сестра Бонавентура, возможно, ошиблась или, грубо говоря, села в лужу. Больше всего в эту минуту ей захотелось уйти куда-нибудь, скрыться, «чтобы не мешать врачам» — как сказала она сама себе.

Наилучшим местом для уединения ей показался бокс интенсивной терапии, где, как она знала, никого, кроме самого доктора, не встретить. К тому же ей было просто интересно.

Этот, больной был окружен такой тайной, что она невольно почувствовала страх, входя к нему. Ведь должна же быть какая-то причина для такой строгой изоляции. На кровати лежал мальчик лет четырнадцати, весь опутанный датчиками. Лицо его показалось ей незнакомым, что очень ее удивило: ведь она должна была видеть всех, кого оперировал Макгрене, но это лицо, определенно, она видела впервые. Лица она запоминала очень хорошо, вот имена — другое дело.

Сестра Бонавентура осторожно, стараясь не потревожить сон больного, склонилась над ним, всматриваясь в его черты. Встревоженный веянием чужого тепла и запахом чужого тела, он вздрогнул и приоткрыл глаза. Видеть он учился постепенно, не всегда сразу собирая блеклые пятна перед глазами в единую картину. Перед глазами еще часто висела какая-то кисея, заслонявшая мир. Больной осторожно помотал головой из стороны в сторону, и кисейная занавеска тоже качнулась. Он попытался заговорить, но ему мешала трубка во рту, и из горла вырвался лишь слабый стон-мычание. Сестра поняла его затруднения, но вынуть трубку не решилась. Желая как-то выразить свое расположение, она протянула к нему руку и осторожно поправила его волосы. Надо лбом резкой белой полосой проходил шрам. Длинные влажные волосы были разметаны по подушке спутанными прядями. Сестра Бонавентура зачем-то приподняла одну прядь и показала ее мальчику:

— Смотри, как у тебя волосы отросли, значит, долго тебе здесь лежать пришлось!

Он вздрогнул от звука ее голоса и сам удивился, что так легко понял, о чем говорила эта незнакомая женщина. Действительно, очень длинные, значит, отметил он с удовлетворением, он жив, ведь у трупа волосы не растут.

Сестра осторожно положила волосы мальчика на подушку, боясь задеть один из многочисленных проводков, и вытерла руку о край халата: а вдруг у него еще и какая-нибудь заразная болезнь, ведь не случайно он здесь изолирован. Свое желание немедленно выйти из бокса она сочла недостойным и осталась стоять возле кровати. Но ведь сейчас, когда с доктором Макгрене несчастье, некому будет заботиться об этом мальчике… Надо прислать кого-нибудь, пусть его посмотрит… Она улыбнулась от приятного ощущения заботливой нежности.

Через несколько часов пациент был подвергнут тщательному осмотру двух опытных хирургов. Они пришли к заключению, что на теле заметных повреждений не обнаружено, голова же, видимо, подвергалась какой-то травме, последствия которой сейчас благодаря усилиям доктора Макгрене практически уже ликвидированы. Впрочем, возможность рецидива шокового состояния ими не исключалась. Причина такой строгой изоляции больного осталась им непонятной. Может, какой-нибудь эксперимент, результаты которого Макгрене по каким-то причинам предпочитал пока держать в тайне.

На следующий день мальчика снова осмотрели, его состояние было признано удовлетворительным. Врач даже отдал распоряжение вынуть у него изо рта зонд искусственного питания и начать давать ему легкое питье. После этого организм больного стал быстро восстанавливаться, особенно после того, как в дело включились массажист и логопед. Уже через два дня он заговорил, а вскоре начал пытаться садиться. Его можно было бы назвать здоровым, если бы не сильная слабость, сковывавшая все тело.

Через неделю доктор Макгрене встал на ноги и сам опять занял пост возле кровати необычного больного. Его первой заботой было изгнать из палаты сестру Бонавентуру, которая, как он считал, с азартом охотничьей собаки делала стойку на все то, о чем ей знать не следовало. Конечно, он не мог не чувствовать по отношению к ней и своего рода благодарности: ведь не сунь она свой любопытный нос в этот бокс, мальчик вообще мог концы отдать, пока сам он валялся с приступом. Но благодарность эту он не только не высказывал ей открыто, но и запрещал себе чувствовать. Возможно, он был не прав, но слишком велика была опасность, что эта прилипала с ее длинным латинским именем, сама того не желая, нарушит все его планы. Он категорически запретил ей входить в бокс и вступать в разговоры с больным (разговоры! При одной мысли о них он весь покрылся холодным потом!), по крайней мере — в его отсутствие.

Вскоре больного перевели в отдельную палату с телевизором и душем. Однажды его навестила там сестра Бонавентура, удостоверившись предварительно, что Макгрене занят в операционной. Мальчик лежал, откинувшись на подушках, и смотрел по телевизору какую-то английскую комедию типа «Так держать, медсестра». Сестра Бонавентура протянула руку и решительно выключила телевизор.

— Тебе еще рано смотреть такие вещи!

Больной удивленно посмотрел на нее. «Рано»? Но ведь он давно уже смотрит телевизор, ему сам доктор разрешил, а что смотреть — не все ли равно… Почему «рано»? И что тогда ему тут делать, если ему пока еще вставать не разрешают.

— Почему это мне рано смотреть телевизор?

— Молод ты еще для таких фильмов!

Он поднял брови. «Молод»? Она что, издевается над ним?!

— Да кто вы такая, чтобы говорить мне подобные вещи?! — Он нервно глотнул воздух.

— Меня зовут сестра Бонавентура, — с достоинством ответила она. — А теперь, скажи мне, как тебя зовут.

Мальчик замялся… Его имя всегда казалось ему таким скучным. Он подумал вдруг, что давно уже никто не спрашивал, как его зовут. Много лет в этом как-то не было необходимости.

— Меня зовут Патрик О’Хултаны, — наконец сказал он.

Патрик О’Хултаны… Она была уверена, что слышала это имя. Но когда, где… Она не могла вспомнить. У сестры Бонавентуры была удивительно плохая память на имена, вот на лица — другое дело…

Нервно отодвигая от лица мешавшие ему пряди волос, мальчик продолжал:

— Ну, что еще вы хотите знать? Я сейчас уже, конечно, на пенсии. Проработал всю жизнь в разных конторах. Между прочим, одно время работал в одной конторе с Мартином О’Диройном,{6} если, конечно, вам знакомо это имя.

— Мартин О’Диройн… — Она посмотрела на него широко открытыми глазами.

Он усмехнулся.

— Конечно, я так и думал. Зачем вам знать всяких там ирландских поэтов… Он, между прочим, если хотите знать, считается очень известным, а я его, представьте себе, лично знал. Ну, конечно, не стану делать вид, что мы были друзьями…

Сестра Бонавентура ахнула и села на край его кровати.

— Ой, нога, нога, вы мне на ногу сели!

Она подвинулась и сдержанно произнесла:

— Извини меня, Патрик. — Она помолчала. — Скажи, тебе разве никогда не говорили, что лгать — это грех? И особенно — духовному лицу.

— Ну да, конечно. Я вообще не люблю вранье. Ну, кому там можно лгать, а кому — нет, это я не так точно помню.

— Да уж, видно.

— Нет, вы не должны осуждать меня! Я понимаю, вы сейчас намекаете на то, что я подделал ту справку, чтобы раньше получать пенсию! — Он начал волноваться. — Но поймите, представьте себе, шестьдесят лет — это тоже немало, а тут еще давление замучило.

На щеках сестры Бонавентуры вспыхнул пунцовый румянец:

— Ты что же, хочешь уверить меня, что тебе шестьдесят лет?

— Да нет, конечно, — он вздохнул, — какие там шестьдесят… Видно же, что мне гораздо больше… Это все уже давно было…

— Да ты просто дерзкий мальчишка! — воскликнула она со всей силой гнева, на какую была способна.

— Ну, сейчас я понимаю, что мальчишкой я совсем не был дерзким. Да что там, всех боялся и всего. А какие люди были тогда! И в шестнадцатом году, и потом, в Гражданскую войну… Вот с кого надо брать пример.

— Ты что, хочешь сказать, что принимал участие в Пасхальном восстании 1916 года и в Гражданской войне?

— Не смейтесь вы над стариком… Да разве я мог…

— Вот и я в этом сомневаюсь.

— Конечно, — продолжал он, — в шестнадцатом году я еще в школу ходил, а потом сразу пошел работать. Конечно, я потом мог бы иначе свою жизнь устроить. Я думаю иногда, если бы можно было все вернуть обратно, с кем бы я тогда был? Не знаю… Вот вы возьмите Конституцию 37-го года. Что она нам дала?

Сестра Бонавентура была не слишком сильна в политике и решила изменить тему разговора:

— Ладно, скажи, где ты сейчас живешь?

— В пригороде живу, теперь это считай что Дублин. Живу с женой моего племянника Мойрой и ее сыном, его тоже Патрик зовут.

— А родителей твоих, что, нет в живых?

Он удивленно посмотрел на нее:

— Ну, конечно. Моя мать умерла в 1916-м, а отец — в 1928-м. Успокой, господи, их души.

— Аминь! — отозвалась она машинально и растерянно замолчала. Да, доктор Макгрене предупреждал ее, что с этим больным не все в порядке. Вот, оказывается, в чем дело. А с виду и не скажешь. Она вспомнила, что к ним как-то привезли больного, который считал себя дьяволом. И тоже это в глаза не бросалось, на вид он был вполне нормальным, никто ни о чем бы и не догадался, если бы тот не решил довериться соседу по палате. А пока решали, что с ним делать, он где-то нашел скальпель и всадил в себя. Одно утешение, что, говорят, умер мгновенно, совсем не мучился. Но этот мальчик совсем не производил впечатление сумасшедшего. Что-то тут не так…

— Ты знаешь, какой сейчас год?

— Знаю, конечно. Вопрос не сложный даже для этой идиотской больницы.

— А вот теперь посчитай: сколько лет прошло от года твоего рождения.

Поняв, что она имеет в виду, он смутился:

— Вы что, стесняетесь прямо спросить меня, сколько мне лет? Что же, мне скрывать нечего. Если сейчас у нас 1981 год, а родился я в 1900-м, то, выходит, мне сейчас восемьдесят один год.

— Но у нас сейчас уже 1982-й, а тебе на вид — не больше четырнадцати.

— Ну, если даже сейчас уже 1982-й, все равно мне за восемьдесят, если вы хорошо считаете.

Она густо покраснела и медленно встала. Нет, он не притворяется! Он действительно считает себя стариком! Надо рассказать об этом доктору.

Сестра Бонавентура решительно направилась к двери палаты и столкнулась с Шамашем, который в эту минуту не менее решительно входил внутрь.

— Доктор, — прошелестела она чуть слышно, — доктор, я должна вам сказать, знаете ли, с этим бедным мальчиком, мне кажется, что-то не совсем в порядке…

— Я знаю! Я, — он резко выделил это слово, — это знаю. И я понимаю, в чем тут дело. Делаю все, чтобы вернуть его в норму, и не хочу, чтобы мне мешали! Вы поняли меня? — Он замолчал, смутившись, потом заговорил более спокойным тоном: — Вы сами видели, какие у него бывают навязчивые идеи. То считает себя стариком, то — женщиной, а то, — он перешел на шепот, — начинает вдруг уверять, что состоит членом какой-то организации и должен кого-то взорвать. Газет начитался, радио, там, сами понимаете. Но что важно, вы догадываетесь?

Сестра Бонавентура испуганно покачала головой.

— Не догадываетесь? — продолжал Шамаш. — Главное — что все эти бредовые идеи возникают у него только в момент общения с другими людьми! Именно поэтому я так настоятельно просил вас не входить к нему и не вызывать его на разговоры. Чем больше он будет один, тем скорее все это пройдет. И труд, конечно, работа! Ведь возьмите, например, ложноложство. Оно же без наличия собеседника просто невозможно! Вы согласны?

Сестра Бонавентура не совсем поняла смысл его последних слов, но уловив в них какой-то не совсем приличный и даже обидный для нее намек, густо покраснела. Напоминая лицом вошь после сытного обеда, она медленно выплыла из палаты, не произнеся ни слова.

Патрик все слышал. Бредовые идеи?! Какие?! Он попытался собраться с мыслями: вот он в больнице, лежит на кровати, сейчас ему лучше. Но почему эта монахиня так странно говорила с ним? Что в его словах могло ее удивить? Он ведь все рассказывал, как было. Ему сказали, что он попал в аварию, его сбил мотоцикл. Пришлось делать какую-то операцию, у него на голове до сих пор после нее шрам, доктор сказал, что, наверное, останется навсегда. Он поднял руку и осторожно прикоснулся ко лбу: вот он, шрам, узкая полоска вдоль лба. Он уходит и дальше, но там уже растут волосы. Жалко, что у него нет зеркала. Патрик как-то попросил доктора принести зеркало, но тот сказал, что ему это рано. Почему рано? Он пытался увидеть свое лицо в экране телевизора, но ничего не получилось. Темные окна. В голове у него все перепуталось. Почему он не должен ни с кем разговаривать? «Бредовые идеи возникают у него в момент общения с другими людьми». Какие глупости! Люди же всегда разговаривают друг с другом. Он внезапно почувствовал ненависть к доктору Макгрене за то, что тот запретил ему общаться с этой монахиней. От нее он мог бы узнать правду. «Бредовые идеи», это слово испугало его. Тогда в деревне так говорили про Салли из-за того, что она живет одна в сторожке посреди сада. Он-то знал, что никаких бредовых идей у нее нет и не было никогда, просто живет как хочет и где хочет. Каждый на это имеет право. Да, но раз ему она казалась совершенно нормальной, может, и он тоже был не совсем такой, как все? Но сам он всегда панически боялся сумасшедших. Быть свободным в своих поступках и мыслях, понимать, чего ты хочешь, что тут может быть противоестественного?

Но что же случилось? Что с ним? Сейчас он чувствовал себя неплохо, только иногда вдруг одолевала какая-то страшная слабость. Однако ему как-никак уже за восемьдесят, и лицо его покрыто инеем. Старость — это зима наших дней…

Он осторожно начал ощупывать свое лицо. Кожа была удивительно мягкой и нежной, морщин не было совсем. Патрик вспомнил, что совсем не брился в больнице, почему же у него нет бороды? Может, ему давали какие-нибудь гормоны? И промывание желудка почему-то все время делают… По коже у него побежал мерзкий холодок страха. Он поднес к лицу руки и стал их внимательно разглядывать. Сомнений быть не могло: у восьмидесятилетнего старика таких рук быть не может! Да что там, таких рук не может быть и у сорокалетнего мужчины. Пальцы… Это не его пальцы! Да, возле локтя у него должен быть шрам… Он быстро засучил рукав пижамы: шрама не было! Вдруг он ошибся, и шрам на другой руке? На другой руке тоже нет… Что же это за гормоны? Или это что-то другое?

Или — пересадка мозга?

Но ведь это невозможно! Этого никто не может сделать!

Об этом только пишут во всяких там фантастических романах. Нет! Сестра эта, как ее звали… Надо обязательно увидеть ее и прямо спросить обо всем. Патрик почему-то был уверен, что она скажет ему правду.

— Я — Патрик О’Хултаны, — прошептал он, — я родился в 1900 году. Я живу вместе с Мойрой. Она вдова сына моего брата, у нее есть сын, его зовут Патрик… Патрик, — вдруг подумал он с какой-то нежностью, — где же он сейчас? Почему он меня не навещает здесь? Или этого тоже мне еще нельзя? Патрик… Скучает без меня, наверное… Небось пластинки мои берет и слушает. Ему ведь тоже нравится Маккормак. «О, Кэтли-и-и-и-н…»

Ему стало муторно от всех этих мыслей. Незаметно для себя он начал молиться шепотом, ничего уже не вкладывая в эти привычные слова. Он произносил их просто чтобы успокоиться, прийти в себя, как раньше, в молодости, читал мысленно наизусть монологи из «Короля Лира».

Дверь открылась, и в палату вошел доктор Макгрене.

— Я хочу вас спросить… — Патрик взволнованно приподнялся на кровати.

— Не сейчас. Завтра, Патрик, завтра, — спокойно, но твердо сказал доктор, — сейчас ты очень устал. Тебе пора лечь, заснуть. Успокойся.

— Но мне совсем не хочется спать.

— Неважно. Закрой глаза, подумай о чем-нибудь приятном, постарайся успокоиться, заснуть. Ты сегодня и так слишком волновался. Тебе еще рано волноваться. Скоро ты все поймешь…

Продолжая говорить, доктор протянул Патрику какую-то таблетку (которую тот послушно положил в рот), потом взял со стола стакан с водой и поднес к его рту. Патрик выпил — воду и медленно опустился на подушки. Вскоре он уже спал.

Шамаш тихо вышел из палаты, но, постояв несколько мгновений в коридоре, вернулся и подошел к кровати. Смотрел на спящего молча, серьезно, и смуглое лицо его вдруг осветилось мягкой отеческой улыбкой.

Человек — животное социальное

Как это было давно… В тот теплый весенний вечер они сидели вместе под большим яблоневым деревом. Как это было давно… Салли рассказывала ему про очередной запой отца, а он не знал, что и сказать ей. Жизнь в поселке, отец Салли — это казалось ему таким далеким, таким чужим, ведь почти все время он проводил в колледже в Дублине, а домой приезжал только на каникулы. Да и сама Салли училась теперь в какой-то привилегированной закрытой школе в Англии и приехала сейчас на пасхальные каникулы. Так что это была их первая встреча с Рождества, да и тогда им как следует не удалось пообщаться. Будь они старше, наверное, писали бы друг другу письма, но Салли всего одиннадцать, и каждое письмо она воспринимала как очередное мучительное задание по грамматике и чистописанию. Правда, домой она иногда писала, но в этом состоял ее дочерний долг. А написать Патрику ей просто не приходило в голову, да и о чем писать? О школе? Ему это не было бы интересно. Об их отношениях? Для этого они слишком молоды, не умеют облекать словами то, что только начинали чувствовать.

В свои одиннадцать лет Салли Хоулм была довольно высокой, худой и очень живой девочкой. Забавно торчали ее тоненькие короткие косички, особенно смешные на фоне нового белого кисейного платья с оборками, совсем взрослого нарядного платья, которое ей разрешили надеть в честь праздника. А для нее главным праздником была встреча с ним. Таким счастьем было сидеть в этом залитом солнцем саду, в тишине, вдвоем…

Сам Патрик говорил мало. Он уже чувствовал себя взрослым и не понимал, как он должен держать себя с девчонкой. Временами ему становилось стыдно перед самим собой, что ему с ней так весело. Поэтому он предпочитал молчать, с удовольствием слушая ее щебет. Вчера он приехал из Дублина, взволнованного, тревожного, живущего ожиданием предстоящих событий. Но ему почему-то это совсем не было интересно. В свои шестнадцать лет он уже был каким-то унылым, усталым и постоянно чего-то боялся. Борьба, восстание — все это как-то не затрагивало душу.

Слушая рассказы Салли о ее школе, он встал с поваленного дерева, на котором они сидели, и растянулся во весь рост на молодой ярко-зеленой траве. Салли посмотрела на него с завистью. Но платье, ее новое платье, его же нельзя испачкать… Она вскочила:

— Подожди! Сейчас я сниму платье и лягу рядом с тобой!

— Нет, нет, ты что… Это нельзя! — испуганно пробормотал он и быстро встал на ноги. Она толкнула его, и он, не успев еще выпрямиться, снова повалился в траву. Салли, зарычав, прыгнула на него, и оба расхохотались.

— Знаешь, Патрик, — сказала она, — ты похож на Джорджа. Мне с ним тоже всегда было весело. Он сейчас во Франции, я забыла, где точно. Он очень смелый, очень, он ничего не боится! Папа говорит, что такие люди, как он, спасут страну. А ты, ты тоже пойдешь на войну, когда совсем вырастешь?

— Да, наверное… — Патрик покраснел. Он знал, что сказал ей неправду. Знал, что сделает все, лишь бы не идти на фронт. В свои шестнадцать он уже понял, что родился трусом, и находил достаточно мужества в этом себе признаться.

Прошло два года, и все изменилось. Буря опрокинула их корабль, предоставив каждому в одиночку сражаться с волнами. Мир раскололся надвое, сделав людей союзниками или врагами, часто — без их собственного желания. Салли и Патрик начали стесняться друг друга, они встречались теперь реже, а если и встречались — не знали, о чем говорить друг с другом. Жизнь вбила между ними клин, война убила их дружбу. А храбрый Джордж так и не вернулся из Франции, он остался лежать где-то посреди ячменного поля, а где точно — Салли забыла. Но смерть порождает жизнь, и убитой дружбе суждено было возродиться Любовью.

Он проснулся рано. Глаза были полны засохшего гноя, он начал протирать их и почувствовал резкий и неприятный запах собственного пота. Он сел в постели и посмотрел в окно: день серый и ветреный, первое февраля. День святой Бригиты, первый день весны.

Скоро принесли завтрак: как обычно, холодная овсянка, размоченные в молоке кукурузные хлопья, тепловатые сливки, от которых его уже начинало тошнить. Есть не хотелось совершенно, но рядом с кроватью уже стоял доктор Макгрене, и Патрик не посмел отказаться от завтрака. Давясь, он заставлял себя проглатывать холодные скользкие куски.

Дверь распахнулась, и в палату, энергично улыбаясь, вошла сестра Бонавентура:

— Доброе утро! Как дела? Как настроение?

— Ничего, так… — Патрик мрачно посмотрел на ее улыбающееся лицо. Внезапно его осенила неожиданная мысль:

— Сестра, почему меня никто не помоет? — сказал он плаксивым голосом. — Я ведь тоже человек…

Она ничего не ответила и вопросительно посмотрела на Шамаша. Тот почему-то рассердился:

— Не понимаю, почему это ты вдруг так заторопился! Тебе еще рано думать о том, как ты выглядишь. К тому же сейчас тут как раз меняют трубы, так что в твоей палате вода все равно отключена. Придется тебе подождать пару деньков.

Сестра Бонавентура мрачно засопела, но ничего не сказала. Шамаш повернулся и вышел из палаты.

— Подождать! А запах он не чувствует? А вы, вы, сестра, разве не чувствуете, какой от меня запах идет! Мне же самому противно.

Она замялась:

— Послушай… Только никому не говори… Когда он уйдет на операцию или пойдет в свой кабинет, я дам тебе знать. И тогда ты потихоньку перейди коридор и помойся в общей душевой, там днем обычно никого не бывает. А если он узнает, я скажу, это ты сам вышел, а я не заметила.

— Ну да, и тогда он сразу пропишет мне еще какие-нибудь дополнительные таблетки. Господи! Мне уже дурно от них! Вы все тут собрались, чтобы меня изничтожить!

— Ну, ну, не волнуйся. — Она подошла к кровати, чтобы взять поднос с остатками завтрака. Внезапно у нее задрожала рука, стакан с молоком соскользнул с подноса и опрокинулся прямо ему на грудь.

— Вы что! Вы не видите, что вы со мной сделали! Я же весь мокрый!

Она внимательно посмотрела на него и улыбнулась:

— Теперь уж без ванны тебе не обойтись, сам понимаешь. Он сразу понял и благодарно улыбнулся ей. И что она его так любит? Может быть, он ей кого-нибудь напоминает? Отца, там, или деда? Да, он вполне мог бы быть ей отцом. Приятная все-таки женщина, хоть и странная немного…

Доктор Макгрене резко захлопнул дверь своего кабинета и закрыл ее изнутри на ключ. Он знал, что никто не посмеет теперь беспокоить его. Он достал папку и начал писать. Вообще-то писать особенно было нечего, все основные этапы гениального эксперимента описаны и тщательно проанализированы. Он уже знал, что вышел победителем в бою со смертью, знал, что Патрик будет жить. Все дальнейшее — уже не область медицины. Он просто машинально описывал каждый день своего пациента, отмечал какие-то новые штрихи в его поведении, как любящая мать, записывающая даты первых шагов, первые слова, яркие события в жизни ребенка.

Да, этот ребенок провел уже четыре месяца в больнице и явно созрел для выписки. А раз так — надо определить его в какую-нибудь школу. Конечно, на это уйдут деньги, а доктор был не так уж богат, впрочем, и не особенно нуждался. Да разве стоит думать о каких-то там расходах, если теперь живет, дышит, ест, ходит по земле живое доказательство его могущества, этот юных наглец, который считает, что все ему чем-то обязаны, который смеет спорить с ним самим, не понимая, что он обязан ему жизнью, создан им, сконструирован. Шамаш был ему гораздо больше, чем отец, который остается лишь тупым орудием в руках высшей силы, Творца, провидения, судьбы, случая — чего-то, что создает жизнь. Нет, он был не отцом, он сам был этим творцом, создателем, судьбой. И Патрик не был его сыном, он был его созданием, его собственностью. Шамаш даже зажмурил глаза от сознания собственного величия. «Эй, ты, Гильгамеш, ты потерял цветок жизни, который дал тебе Утнапишти, а я, Шамаш Макгрене, нашел его».

Шамаш встал из-за стола и подошел к окну. Теперь предстояло продумать формальности, купить мальчику все что нужно. Он решил обратиться за помощью к ростовщику Ур-Зенаби, по дешевке накупить разной подходящей по размеру одежды. Последнее время они общалась довольно много, хотя Шамаш не разделял интересов старика. Политика, взрывы, провокации, переговоры — все это мало его интересовало. Лишь события на Ближнем Востоке вызывали в нем какое-то подобие волнения, и он неизменно соглашался с Ур-Зенаби в его оценке встречи в Кэмп-Дэвиде, израильской агрессии в Ливане, преступлений в Бейруте. Бегина они оба дружно ненавидели.

Когда настало время выбрать для мальчика школу (конечно — закрытую), Шамаш вспомнил о своем давнем пациенте, тщедушном старичке священнике со смуглым сморщенным лицом, которого Шамаш в шутку окрестил «Хумбаба». Теперь он был директором небольшой школы-интерната. Шамаш позвонил ему, и тот довольно быстро согласился принять мальчика до конца года. Шамаш был даже несколько разочарован столь легкой победой, которая вызвала у него сомнения в преуспеянии школы. Но пусть уж так все и будет, ведь пристроить мальчика куда-нибудь в середине года очень трудно.

Как только сестра вышла из душевой, Патрик начал раздеваться. Осторожно переступив босыми ногами через край низенькой ванны, он повернул кран, и тут же сверху на него хлынул водопад ледяной воды. Он вскрикнул и, зажмурив глаза, на ощупь стал быстро вертеть краны, пока вода не потеплела. Постояв какое-то время под теплыми струями, он взял мыло и стал медленно втирать его в волосы, потом намылил все тело. Вскоре он был весь покрыт обильной пеной, которая приятно скользила по его спине, по ногам, собираясь сугробами на дне ванны. Он опять сделал воду чуть холоднее и почувствовал, как вместе с застарелой грязью его покидает усталость, тело наполнилось бодростью, ощущением силы, свежести. Нежный запах мыла окружал его и успокаивал. Он поднял голову и подставил лицо струям воды. Это было прекрасно! Он давно не чувствовал себя так хорошо.

Минут через пять он выключил воду и осторожно стал вылезать из ванны. После того, как один из его знакомых упал, вылезая из ванны и умер, Патрик стал бояться. В старости ведь головокружение может начаться неожиданно, поэтому надо избегать резких движений. Он встал на коврик и вытряхнул попавшую в уши воду.

Вдруг он увидел, что он не один. Из такой же низкой ванны напротив только что вылез какой-то мальчик и, стоя на коврике, тоже прочищал себе уши. «Тоже больной, наверное, — подумал Патрик, — а ведь еще мальчишка совсем». Мальчик внимательно смотрел на него.

Патрик смутился. Что это он так его разглядывает? Внезапно почувствовав свою наготу, он потянулся за полотенцем. Мальчик тоже взял полотенце и стал медленно вытираться. Они оба смущенно, улыбнулись.

— Эй, сынок, как дела? — Патрик встряхнул волосами и, не дожидаясь ответа, повернулся, чтобы взять чистую пижаму.

Одевшись, он опять повернулся и увидел, что мальчик тоже уже надел пижаму, причем — точно такую же.

— Ну что, ходим все в одном, как в тюрьме? — засмеялся Патрик. Мальчик тоже что-то сказал и засмеялся. Патрик сделал шаг вперед и замер. Не может быть! Это невозможно!

— Как же тебя зовут?

— Патрик, Патрик О’ Хултаны.

Он разговаривал с зеркалом. Патрик сделал несколько шагов вперед и протянул руку. Не может быть! Он понимал, что его тут как-то изменили, но не думал, что настолько. Нет! Это не он! Это же совсем мальчишка, как это могло случиться? Или он все-таки умер? Тогда это он сам в детстве? Патрик всмотрелся в незнакомые черты лица, нет, таким он, кажется, не был. Он отступил, взял табурет и поставил напротив зеркала.

— Значит, утверждаешь, что ты — Патрик?

— Да, — ответило зеркало.

— Да как ты смеешь! — Они оба сделали рукой одинаковый возмущенный жест, от которого упало на пол лежавшее на краю ванны полотенце. Точнее — два полотенца.

— Ну а если ты Патрик, скажи, ты знаком с доктором Макгрене?

— Еще бы! А еще я знаю доктора Ниала О’Глакана и доктора О’Кассиди, и еще я знаком с разными сестрами.

— А как тебе нравится эта сестра Ротунда, или как там ее зовут?

— Макгрене называет ее Лейкемия. А ее зовут Бонавентура, но особенного счастья я от нее не видел.

— Ну что же, будем учиться жить по-новому. Вот первый урок: ты — это я, а я — это ты. Понятно? Глаза мои видят, то есть — твои глаза.

— Подожди, мне трудно так быстро. Я уже слишком стар, чтобы быть таким молодым, а ты еще слишком молод, чтобы быть таким старым. Но, знаешь, мне нравятся твои глаза, такие голубые. — Он подошел к зеркалу вплотную и открыл рот.

— И зубы у тебя хорошие.

— Ты хотел сказать: у меня.

— Ну да. Значит, здравствую?

— Здравствуешь!

— Как мои дела? Как я себя чувствую?

— Спасибо, хорошо, а мои как дела?

Они внимательно смотрели друг на друга.

— Так сколько же мне теперь лет?

— Мне-то, я точно знаю, уже за восемьдесят, а вот тебе, я думаю, лет тринадцать.

— Тебе не надоело со мной разговаривать?

— Да нет, но я как-то устал передо мной стоять. И я еще как-то меня стесняюсь. Я так нагло меня разглядываю…

— Ну, тогда пошли назад в палату?

— Пойдем. Подожди, я пойду с тобой.

В палате уже сидел мрачный доктор Макгрене и молча ждал их.

— Где ты был, сынок?

— Мы ходили мыться. Потом мы друг с другом немножко поговорили. Там такое большое зеркало, очень, знаете, приятный собеседник, — холодно сказал Патрик.

Доктор открыл рот.

— Да, да. — продолжал Патрик, — мы с ним так мило побеседовали, такое в жизни нечасто случается. Скажите еще спасибо, — он перешел на крик, — что у меня сердце не остановилось, когда я все понял! Вы издеваетесь надо мной, да? Вам бы самому такое перенести! Вот я бы на вас посмотрел! Ведь я старик, старик, вы не хотите это понять…

Он закрыл лицо руками и зарыдал.

— Забудьте об этом, — твердо сказал доктор. — Запомните: теперь вам четырнадцать лет. Только четырнадцать.

— Как — четырнадцать? Как это может быть? Значит, сейчас должна начаться первая мировая война? И Гражданской войны еще не было, и образования Ирландской республики? И все это нам еще предстоит, или все теперь будет иначе?

— Да нет, ты меня не понял. Все это в прошлом. Тебя тогда еще не было. Понимаешь? Не было. Ты родился четырнадцать лет назад. Ну, не совсем — родился. Скорее — ты сейчас получил новое рождение, новую жизнь. Считай, выиграл шестьдесят лет.

— Эй, как вас там зовут на самом деле, вы мне не придумывайте всякую чушь про второе рождение, там, возрождение. Возвращайтесь к себе и занимайтесь там этой ерундой, а у нас тут Европа, понятно? Нам этого не надо. И если я жив, мне сейчас восемьдесят два. Все!

Терпение доктора, видимо, иссякло. Он встал перед Патриком и захрипел:

— Да ты видел себя?! Видел? Тот, в зеркале в душевой, ау, сколько ему, по-твоему, лет? Или, может, то мертвец? Двигался он или нет? Ты же видел! Ему на вид восемьдесят? Да? Неужели ты понять не можешь, что на коленях должен благодарить меня за то, что я для тебя сделал!

— Сколько ему лет, вы спрашиваете… Вы же сами говорили, что ему четырнадцать…

— Тебе! Тебе, а не «ему»! Запомни это! — Макгрене положил руку Патрику на плечо.

— Уберите вашу руку! Не смейте ко мне прикасаться! — взвизгнул Патрик.

Доктор удивленно опустил руку:

— Ишь какие мы нежные. Ну что же, больше я никогда не посмею к тебе прикоснуться, будь спокоен.

Дверь распахнулась, и в палату вбежала сестра Бонавентура.

— Что здесь происходит? Я слышала крики. Патрик, мальчик мой, что он от тебя хотел? — Она обняла мальчика, словно пытаясь оградить его от жизни, и от доктора Макгрене в том числе, своими пухлыми руками. Патрик оттолкнул ее.

— Да оставьте вы меня все в покое! — закричал он, сам пугаясь своего крика. — Я же сейчас с ума сойду! Неужели вы все этого понять не можете?!

— Послушай, — сказал Шамаш спокойно, — сейчас ты слишком разволновался, успокойся, если хочешь — поспи, могу дать снотворное. А потом я тебе все объясню.

Патрик молчал. Потом повернул к доктору бледное, измученное ужасом лицо и тихо прошептал еле слушающимися губами:

— Нет, сейчас. Я хочу все знать сейчас.

Шамаш вздохнул, подошел к кровати Патрика и присел на край.

— Ну, если ты так просишь… Может быть, действительно лучше уж все сразу. Ты откинься, ложись поудобнее. — Он стал заботливо поправлять одеяло, подтягивать сползшие подушки.

Сестра Бонавентура тихо подошла к кровати и молча стала рядом. Взглянув на нее, доктор понял, что нет такой силы, которая заставила бы ее сейчас уйти. Ну что же, она заслужила это. Пусть узнает все, возможно, она даже окажется в чем-то полезной.

— Я знаю, — сказал он торжественно, — вам можно доверять. — Сестра церемонно наклонила голову. — Да, на таких, как вы, можно положиться, поэтому я буду откровенен и с вами. Но, я надеюсь, вернее — настаиваю, все должно остаться между нами.

— Да, конечно, доктор. — Сестра Бонавентура дрожала от предвкушения тайны.

— Ну, слушайте, оба слушайте. Потом, я думаю, обо всем этом узнает весь мир, но пока… пока еще рано, пока должны знать вы двое. Итак, — голос доктора стал хриплым, — третьего сентября прошлого года утром у меня на глазах был сбит мальчик, продавец газет. Насмерть. Он погиб тут же. Ну, то есть, Патрик, это был ты. Тело доставили к нам в больницу для вскрытия, оно было в жутком состоянии, переломы, желудочное кровотечение, череп сломан и мозг поврежден, но вот лицо — оно совсем не пострадало. И я, я попробовал, сам еще не зная толком зачем, но я сохранил его. А потом, буквально в тот же день за городом погиб другой мальчик, тоже Патрик. Ты его должен был знать, он, кажется, был твоим внучатым племянником…

— Патрик! Что с ним? Он умер? — тонкие пальцы мальчика нервно сжали край простыни.

— Нет, нет, он не умер, он жив. Он упал на железную ограду, и его мозг… очень пострадал, но сам он остался жив, мне удалось его спасти… Это… Ты не понимаешь? Ведь как раз тогда же тебя сбил мотоцикл, ты помнишь это? Но ты тоже не погиб, просто сердце у тебя тогда отказало, но мозг мне спасти удалось. Так все совпало тогда, что вас обоих доставили в эту больницу. Я вас обоих, их обоих, в общем — я обоих оперировал одновременно, ну и вот… Родителям мальчика я сделал подобие тела, лицо-то ведь осталось, все равно им только так, взглянуть… Ну, теперь ты все понял? Ведь это гениально! Правда? И ты теперь проживешь полторы сотни лет. Я очень волновался, конечно, но теперь уже ясно, что все получилось как надо.

— А тот, первый мальчик?

— От него у тебя только лицо. А все тело — от второго мальчика, твоего родственника, я вложил в него твой мозг.

— Но почему вы так сделали? Почему вы не положили мой мозг в голову Патрика прямо как есть? Я ведь тогда мог бы вернуться домой, Мойра меня бы считала своим сыном. А так, ведь это для нее такое горе. Я и сам все никак в себя не приду, ведь я его очень любил, я завещание на него составил. Как раз тогда.

— Тебе бы все равно никто не поверил. И как бы ты там жил? Нет, тебе надо начинать теперь все заново. Да я и не был уверен, что все получится. — Даже самому себе доктор Макгрене не хотел признаться в истинных мотивах своего поступка. — Получилось так как есть. И теперь это наша тайна, никто этого не знает, кроме нас троих.

— И нас троих, — мрачно добавил Патрик.

— Ну, привыкай, — сказал доктор, улыбаясь, — вас уже не трое, ты один. И, кстати, официально ты — мой сын, и зовут тебя Гильгамеш Макгрене.

Сестра Бонавентура быстро взглянула на него.

— Если вы теперь его отец, я — его мать! — сказала она твердо.

Патрик удивленно посмотрел на обоих: его-то никто ни о чем не опрашивает. Шамаш презрительно пожал плечами:

— Сестра, простите меня, но я сам, как вы могли понять, сделал его, он принадлежит мне.

— Ну что же, — он поджала губы, — если не хотите принять меня в долю, — она усмехнулась, — еще до вечера о ваших экспериментах узнает вся больница.

Патрик с искренним удовольствием смотрел на этот поединок воль и характеров, не думая о том, что наградой победителю должен стать он сам. Как ни странно, узнав правду, он почти не ужаснулся, а остался даже скорее довольным.

Доктор помолчал, потом мрачно процедил:

— Ну что же, будем работать вместе, будем все втроем помогать друг другу.

— Я сам теперь «втроем», — засмеялся Патрик.

— Только физически, сынок, — повернулся к нему Шамаш. — Запомни, ты теперь самый обычный человек, один, в одном экземпляре. Если бы тебе приделали деревянную ногу, ты ведь не считал бы себя сосной, правда?

— Сколько же мне теперь лет?

— Ну, если ты так на этом настаиваешь, можешь считать, что тебе восемьдесят два. Правда же, жизненный опыт, взгляды, интересы — все это осталось как было. Пока. Но на вид, запомни это твердо, тебе только четырнадцать. Все, кто тебя увидит, будут считать тебя мальчиком.

— Ну а дальнейший сценарий вы уже продумали? Что я теперь буду делать?

— Запомни главное: тебе никто никогда не поверит. Тебя, если ты захочешь про это кому-нибудь рассказать, просто сочтут сумасшедшим. Ты ведь не захочешь, чтобы над тобой все смеялись? В школе, например. Но зато, представь, ты историю будешь знать лучше всех в классе, даже лучше вашего учителя. Конечно, сначала тебе будет трудно, но ты втянешься быстро.

— А что, я опять должен буду ходить в школу? Почему это, кто это решил?

— Это решило ваше правительство. Хочешь вступить в конфликт с министерством просвещения? Ты же еще мальчик. Я обо всем уж договорился.

— И имя вы мне какое-то дикое дали — Гильгамеш. Пусть будет Гилла, как-то лучше звучит, это же ирландское слово.

— Ты что, шутишь?

— Нет, правда, Гильгамеш — это идиотское имя.

— Патрик, милый, конечно! — радостно воскликнула сестра Бонавентура.

— А вас я не просил вмешиваться, — резко повернулся к ней Патрик.

Она вздохнула:

— Да пребудет с тобой господь!

— Спасибо, я с ним, видно, уже встречался, да не по вкусу ему пришелся, раз он меня обратно сюда откинул. И чем я ему не угодил? Я на Красное озеро три раза ездил, на гору святого Патрика ходил. И еще я ездил поклоняться мощам Оливера Планкета, мученика. Что еще? Да, я ведь даже в Лурд ездил еще перед войной. Но не дал мне господь умереть спокойно. — Патрик опять начал волноваться, чувствуя, что во всей этой истории есть какой-то непорядок с точки зрения религии.

— Патрик, милый, ты можешь быть совершенно спокойным. — Сестра Бонавентура нежно улыбнулась. — Господь наш не оставил тебя, он лишь продлил твой путь. Подумай, ведь новая жизнь открылась перед тобой. Ты можешь теперь все обдумать, вспомни свои прежние ошибки, чтобы больше не повторить их. Твоя жизнь ведь только начинается.

— Да что это за жизнь! Я и так уже все передумал, когда сидел часами у камина и слушал радио или старые пластинки. Что могу я сделать?

— О, очень много! Весь мир перед тобой.

— Но разве я уже не умер? Где же моя душа?

— Она с тобой, умерло только твое тело. У тебя теперь просто новые родители, вот и все.

— Ничего себе «вот и все». Я же человек! Опять все это переживать. Да и родители, конечно, тоже, не подарок. Оба ненормальные.

— Патрик, ты должен почитать своих родителей. Всегда. Ты разве забыл десять заповедей?

— Да нет, помню я их, хотя, признаюсь, точный порядок уже как-то подзабыл, придется мне их еще подработать. Так что не волнуйтесь, сестра. И вообще, что это вы обижаетесь на мертвого?

Шамаш усмехнулся:

— А ты, я вижу, не такой уж дурак. Короче: скоро тебя выпишут и отправишься учиться. Надеюсь, ты в школе быстро освоишься.

— А куда? Ведь сейчас уже середина учебного года, где же меня примут?

— Ну, не волнуйся, куда-нибудь примут.

— Что значит «куда-нибудь»?! Я надеюсь, не в какое-нибудь паршивое протестантское заведение? Сестра Бонавентура, не позволяйте ему.

Шамаш с интересом взглянул на Патрика:

— А тебе что, действительно не все равно, в протестантской школе учиться или в католической?

Тот смутился и пожал плечами.

— Я не знаю, мне всегда казалось, это очень важно. Учиться у протестантов — это же ужас! Я понимаю, вы у нас человек посторонний, но ведь не настолько же, чтобы совсем не знать наших проблем.

— Ваши проблемы! — Шамаш вспыхнул. — Да разве это проблемы! Неужели вся эта игра для вас — всерьез? Ты подумай лучше о моей стране!

— Простите, но вы не должны так говорить. Мы родились в этой стране и все это — наше наследство. Я понимаю, теперь оно может выглядеть как-то странно, глупо даже, а иногда — и страшно, ну, там, на Севере… Да и у нас тоже бывает… Нет, — голос Патрика дрогнул, — не думайте, доктор, что я на стороне террористов, им, я думаю, просто часто заняться нечем, вот они и играют в свои игры… Но… Есть вещи, которые я не могу переступить. Я уже пытался, давно, в молодости. И не смог.

Сестра Бонавентура молча сопела, раздувая ноздри и поджав губы.

— Не волнуйся, — Шамаш улыбнулся, — я не собираюсь отдавать тебя в протестантское логово. Я договорился с одним моим знакомым, он священник…

— Неужели — мусульманин?!

— Ты опять шутишь! Нет, он католик, он — директор небольшой школы для мальчиков в Дублине.

— Ну что же, папочка, если ты и школу сумел для меня сделать, придется мне туда идти. Но, признаюсь честно, я как-то не могу представить себе, что за стенами этой больницы есть что-нибудь еще. Я все никак не могу проснуться, что ли. Я ведь ни разу еще не мог хотя бы просто выглянуть в окно, увидеть небо. Может, вы все это сочинили, а я все-таки умер тогда, и вот адские мне муки за то, что так бессмысленно прожил свою жизнь.

— Перестань, Гильгамеш, — резко сказал Макгрене, — на, прими эту таблетку, а завтра, если у тебя настроение не изменится, твоя мать, которая так любезно вызвалась стать ею, возьмет тебя с собой в город, вы погуляете, походите по магазинам, кстати, купите все, что тебе нужно. Хочешь?

— Ну, конечно, очень хочу. Прямо не верится… — Патрик взял со столика стакан с водой и медленно запил протянутую таблетку.

— Доктор, вы меня простите, я до сих пор еще не все понял. К этому ведь так трудно привыкнуть. Если вам грублю, то ведь я так волнуюсь, ведь это, наверное, очень трудно — опять вдруг стать молодым. Сейчас жизнь-то совсем другая. — Он зевнул. — А вы для меня, не сердитесь только, все равно еще мальчишка. Но я привыкну. Я научусь…

— Да, да, мальчик мой, — в голосе Шамаша звенело торжество, — конечно, ты научишься, ты все скоро поймешь. Только подумай: ты опять стал молодым, все пути перед тобой открыты, но твой жизненный опыт, твои знания — все это тоже никуда не делось. Представь себе, насколько ты сейчас выше других!

На лице сестры Бонавентуры появилось выражение беспокойства. Да, не зря она оказалась здесь так вовремя, ее долг — оградить этого бедного мальчика от дурного влияния.

— Доктор! Вы не должны так говорить! Особенно при Патрике.

Но сам Патрик уже не слышал их. Таблетка начала действовать, и он медленно проваливался куда-то, плыл, парил. «Эй, старина Рип, эй, Ойсин, я теперь не хуже вас, я тоже сохранил свою юность… Или ж вам тоже делали такие операции?.. А что, в Стране Вечной Юности все может быть… И все это дело рук пришельцев, да…» — Полностью погрузившись в мир древних легенд, Гильгамеш-Патрик мирно заснул.

Доктор Макгрене поманил монахиню рукой, и оба они вышли в коридор.

— Пойдемте ко мне, нам надо поговорить. — Он ввел сестру Бонавентуру в свой кабинет. Она осторожно присела на край дивана. Шамаш подошел к окну, какое-то время постоял, потом повернулся к ней:

— Он меняется на глазах! Завтра он будет уже другим! Вы не замечаете, он ведь уже совсем не старик! Речь меняется, ну и, конечно, психология. Да, теперь мы с вами отвечаем за него. Вы готовы к этому? — Она молча кивнула. — Тогда будет у вас другое имя — Нинсун.

— Как, простите?! — она вздрогнула.

— Нинсун, это мать Гильгамеша. Ну, это из эпоса, — добавил он раздраженно. — Я, признаться, не предполагал, что вы должны занять какое-то место во всей этой истории, но, может быть, даже лучше, что так получилось. А то мне одному со всем и не справиться. Да, я очень рассчитываю на вашу помощь. И на помощь вашего бога, ведь Гильгамешу, к сожалению, жить придется в Ирландии.

— Мне жаль вас, доктор…

— Вам жаль меня? Я не о жалости прошу вас, а о помощи. Завтра я дам вам денег, пойдете к одному ростовщику, его зовут Ур-Зенаби. Он торгует старой одеждой. Я уже договорился с ним, купите у него все, что надо.

— Я, кажется, завтра занята.

— Постарайтесь освободиться. Ладно? — Она кивнула и молча поднялась.

— Я пойду?

— Да, да, конечно, идите… Спасибо вам.

Она вышла в коридор, сама не зная, куда ей идти. Дверь бокса интенсивной терапии была приоткрыта, и, заглянув туда, сестра Бонавентура увидела, что сейчас там никого не было. Она вошла и села на голый матрац. В углах ее глаз дрожали слезы…

О влага слез, она, как дождь,

Что освежает лик природы…

Настала ночь… —

или нет, как там, —

— Спустилась ночь… —

Сестра Бонавентура не могла вспомнить, чьи это стихи. Впрочем, сейчас она почти ничего не могла бы вспомнить, настолько была потрясена и взволнована. Что-то случилось и с ней самой, что-то, чего она смутно ждала всю жизнь и чего всю жизнь страшилась. Решимость, желание действовать постепенно просыпались в ней, пугая и завораживая. Она посмела спорить с доктором, а раньше никогда бы не решилась на такое. Но все это ради Патрика. «Боже, — прошептала она, — благодарю тебя за то, что ты дал его мне. Сохрани же его и… и меня для него».

Первым, что увидел, проснувшись утром, Гильгамеш Макгрене, были лежащие на стуле рядом с его кроватью детские штаны. Рядом радостно улыбалась сестра Бонавентура.

— Ну, одевайся!

— Это что, для меня?

— Конечно, все это для тебя. Смотри, вот еще рубашка, свитер… Давай, вставай, я пока выйду и буду ждать тебя в коридоре.

Гильгамеш встал и растерянно взял в руки рубашку. Да они, что, смеются, что ли, над ним? Разве сможет он все это на себя натянуть? А эти джинсы? Даже если молнию застегнуть удастся, он ведь и шагу сделать в них не сможет. Однако его опасения не оправдались. Одежда, которая показалась ему на первый взгляд такой смехотворной и тесной, неожиданно пришлась ему впору. В этом маскарадном костюме он осторожно вышел в коридор и смущенно посмотрел на сестру Бонавентуру.

— Ну, как я?

— Замечательно!

— Вы извините, если сейчас мы выйдем на улицу, то мне ведь надо еще шляпу. Я не нашел ее.

Она улыбнулась:

— Мальчики не носят шляп. Сейчас не холодно. Пошли.

Они медленно прошли через весь коридор, спустились на первый этаж, пересекли холл и оказались перед большой стеклянной дверью. Гильгамеш замер на какое-то мгновение, потом решительно толкнул ее и вышел.

— Что же, неплохо! — Прямо перед ним, наверху, вокруг него — всюду было небо. Удивительно небесное, неожиданное, голубое небо, встречи с которым он ждал так долго. А чуть пониже, специально для него, конечно, кто-то поставил дома, воткнул в землю деревья, нагнал людей, приказав им сновать туда-сюда, делая вид, что они и не замечают Гильгамеша. Да, все было почти как настоящее, но всюду тем не менее чувствовалась какая-то ненатуральность. Да, несомненно, мир был иным, когда он видел его в предыдущий раз. Гильгамешу стало холодно, и он зябко повел плечами.

— Ну, пойдем? — Сестра Бонавентура взяла его за руку и повела по скользкой дорожке.

Только в автобусе, как и раньше, переполненном и грязном, он немного пришел в себя и поверил в реальность происходящего. У него закружилась голова, и он оперся лбом о стекло…

— Боже, боже всемогущий, — шептали ее губы, — направь меня, не дай мне ошибиться. Сохрани этого мальчика, которого ты послал мне, чтобы наполнить мою жизнь смыслом. Благодарю тебя, господи!

Она жадно вглядывалась в еще так мало знакомые ей, но уже такие дорогие черты его лица, одновременно страшась того, что произошло, и радуясь этому. Жизнь полна опасностей, особенно теперь. Значит, выпало ей охранять это юное существо, заботиться о нем… Кто знает, может, радость эта обернется горем, может, суждено этому мальчику разбить ее сердце… Ну да будь что будет…

«Привет тебе, сладостный глас…»{7}

— Эй, тише! Тише, я сказал! Все — тихо. Мы уже начинаем. Все помнят «Отче наш» наизусть, я надеюсь?

Всеобщее разочарование.

— Ну, ну, не гудите. Хорошо, тогда сейчас немного для начала споем… «Дева Мария, будь милостива ко мне».

— Ссссссеосс…

— Ну, ну, прекратите, прекратите же, наконец! Должен же я придерживаться программы, черт возьми! Тихо! Или я всех здесь запру до ночи!

Все вздрогнули. Не ждали такой суровости от этого молодого и явно неопытного преподавателя, который должен учить их ирландской народной музыке и пению, сопровождая свои занятия, как было обозначено в методических разработках, «обязательными отступлениями религиозного и общекультурного содержания, как-то: духовная поэзия, история ирландской литературы, история страны и проч.».

Класс замолк, ожидая дальнейшего развития событий.

— Ну хорошо, ребята, если вы не хотите петь, тогда почитаем очень миленький рассказик, его еще Пирс{8} включил в свою хрестоматию. «Кэтти и ее муж». Кто-нибудь его уже читал?

— Это как у него в чашке с молоком была мышь?

— Да, да, про это. Кто читал — повторит, а кто не читал — узнает.

Шемас сам понимал, что можно было бы выбрать рассказик и поприятнее, особенно перед обедом. Но этот антисанитарный опус был рекомендован в программе по внеклассному чтению, к тому же он чем-то очень нравился ему самому еще с детства, наверное — трагической безысходностью своего финала: «Не пойму я этих мужчин! Молоко с мышью он пить не хочет, а без мыши — ему тоже не нравится».

Ребята сидели тихо, потом в классе начал нарастать шумок. Шемас понимал, что основной причиной было желание привлечь к себе его внимание, и поэтому не обижался. На первой парте толстяк Даффи усердно делал вид, что не может сдержать икоту, на задних партах — группа мальчиков из Дублина не менее усердно делала вид, что не понимает его донегольского выговора (как будто он учил язык не по тем же учебникам и пленкам, что и они!). Михал (ох уже этот Михал!) громко выкрикивал что-то по-английски, демонстративно не желая подчиняться «правилу Гэлтахта» — говорить только по-ирландски. Но Михалу, видно, никакой закон был не писан, самый младший в богатой семье, он привык, не стесняясь, обращаться к старшим с любыми вопросами.

— Шемус…[2]

— «Шемас», Михал!

— Шемус, а вы, правда, делали такое питье из коки?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Нет, правда, я же слышал. Вы туда клали аспирин, да? В обычную коку? Вы много еще такого умеете?

— Да нет, не делал я ничего такого, не нужно мне это. Знаешь, кто я? Я дрозд!

— Шемас, если вы — дрозд, тогда я буду синица, — засмеялся обычно тихий и застенчивый Шон.

Шемас улыбнулся:

Ах, если был бы я дроздом,

Я б не свистал, как дрозд,

А полетел за кораблем,

Что милую увез!

Кто-нибудь помнит, чьи это стихи?

Молчание.

Шемас и сам этого не помнил, кажется, их написала одна девушка, с которой он вместе учился в университете. Впрочем, неважно.

— Шемус, а вам кто-нибудь говорил, что вы ненормальный?

— Михал, я окончил школу с тремя грамотами, учился еще в музыкальной школе и, наконец, кончил университет.

— А Кэвин говорил, что вы делали какое-то особое питье из коки.

— Михал, в моем мизинце больше ума, чем в твоей голове.

— Нет, Шемус, вы правда ненормальный. Когда меня родители сюда запихивали, они мне не говорили, что я должен буду жить в одной комнате с ненормальными.

— Дурак дурака видит издалека.

— Ой, а что это вы сейчас сказали, я не понял.

— Вырастешь, узнаешь.

Михал повернулся и побежал вниз на берег.

Сейчас, вспоминая все это, Шемас понимал, что был не прав. Он не должен был подчинять себе волю этого мальчика, причем таким дешевым способом. Он окружал себя таинственностью, что делало его опасно привлекательным в глазах этого юного наглеца, который привык или к слюнявому обожанию, или к занудной морали взрослых. Как бабочка к свече, летел он к тому, чего не понимал.

— Шемус, я таких, как вы, еще не видел. А вы правда играли в группе «Горячая блевотина»? Ой, Шемус, а почему вы, когда причесываетесь, смотрите на эту стену? Зеркало же висит сзади.

— Я знаю, но в прошлом году оно было на этой стене.

— Ну, ну вы даете! Нет, вы прямо совсем ненормальный!

— Не волнуйся, Михал, во всяком случае, я не являюсь социально опасным. Ах, тебе еще только тринадцать. Учись! Вот выучишь ирландский как следует, и я тебе дам почитать мою книгу, тогда ты все поймешь.

— А вы пишете книги? По-ирландски?

— Да, и на языке англов — тоже. А потом, может быть, перейду на латынь.

— Латынь — это же мертвый язык.

— Все языки в чем-то мертвы, Михал. Слово — это смерть мысли. Ты понимаешь, что я имею в виду? Возрождаясь в звуке, мысль перестает быть мыслью и разлетается по миру в сотнях воплощений или в разных языках. Надо лишь найти точное слово.

— Что-то я не очень просек. Это вы имеете в виду, что учили в университете разные языки, да?

— Parle-vous français?

— Je ne parle pas français.[3]

— Ой, ну опять нам это дают! Не буду есть эти помои.

— Помолчи, Михал.

— Но это же помои!

— Хотите мой горох, Шемас?

— Нет, Шон, спасибо.

— Ты грязный подлиза, вот ты кто!

— Михал, помолчи! И не плюй овощи на пол. Если они тебе не нравятся, осторожно отодвинь их на край тарелки.

— А что мы будем делать после ужина?

— Ом, а когда же у нас будет свободное время?

— Ну, может быть, после восьми.

— Вот, вот, только, смотрите, не затягивайте вашу музыку.

— Михал, если ты сейчас же не замолчишь, я тебе дам в ухо!

— А что такого?

— Ты разве не видишь, что я разговариваю с нашей хозяйкой?

— А что она вам сказала?

— Она сказала, что после ужина надо будет мыть полы на втором этаже.

— Но вы же сказали, что после восьми мы будем свободны.

— У Михала тут девочка рядом, тоже на курсах, Шемас.

— Шон, тебя кто просил? Ну и что?! А у вас, Шемус, есть девушка? Небось нету!

— А ты видел, с кем я танцевал вчера вечером на народных танцах?

— Нет, я вас вообще не видел.

— Да уж, конечно, где тебе было на меня смотреть, если ты все время прятался в кустах и курил.

— Шемус, я вообще не курю. Честное слово.

— А чью же это зажигалку я вчера нашел у нас на полу?

— Отдайте ее, это моего отца. Я ее специально взял, чтобы светить в темноте, если надо будет выйти.

— Хорошо, я ее тебе отдам, когда будем уезжать.

— Ладно, только не рассказывайте никому, пожалуйста.

— Ну, кончили, все уже поели! Все встали! Эй, не забудьте, что еще надо мыть полы! И не бегите по лестнице, осторожнее…

Глаза мои видят.

Сейчас, думая о тех днях, я не могу не вспомнить о тебе, Михал. Сомневаюсь, что ты когда-нибудь прочтешь эту книгу, но все же если она вдруг попадется тебе на глаза, знай, что в ней есть абзац, специально для тебя написанный по-английски. Может быть, хоть он привлечет твое внимание?

Так что можешь отложить в сторону свой потрепанный словарь, пусть он немного отдохнет. Я уже предвижу возмущение истинных ревнителей национальной культуры… Плевать мне на них!

Итак:

Когда господин Хумбаба, сухонький старичок, в течение многих лет занимающий пост директора закрытой школы для мальчиков, увидел юного Гильгамеша Макгрене, сердце его наполнилось ненавистью. Посвященный в тайну мальчика, он, уже стоящий на краю могилы, назвал свое чувство завистью, однако вряд ли он был прав. Боясь смерти, Хумбаба тем не менее никогда не согласился бы вновь стать мальчиком, сама мысль об этом была бы для него ужасна: за много лет работы он научился профессионально ненавидеть всех своих воспитанников, всех вместе и каждого в отдельности (исключение составляли лишь те, кто пользовался заслуженной нелюбовью юношеского коллектива). Но работа есть работа, особенно — высокооплачиваемая, и скоро Хумбабе удалось завоевать полное доверие мальчика. Весь педагогический коллектив был надлежащим образом информирован и подготовлен к тому, что вскоре в их обитель мудрости будет принят скромный и милый мальчик смешанного происхождения, который провел несколько месяцев в больнице после черепно-мозговой травмы, явившейся результатом дорожного происшествия.

Ну все, Михал, отдых окончен. И вы, фашисты, можете успокоиться, заблудшая овца возвращается в лоно родной культуры. Итак, однажды утром Патрик вновь оказался в школе. Его чемоданы отнесли в спальню, а сам он был проведен в кабинет директора. Сев на предложенный ему низенький стул, он оказался прямо под пристальным взглядом Хумбабы, который немедленно начал высматривать на его лице следы трепанации черепа. В углу комнаты на маленьком столике располагался добротный японский стереопроигрыватель, тихо и ненавязчиво напоминающий о совершенстве мастерства знаменитой фирмы. Прислушавшись, Патрик узнал Мендельсона. Это была мелодия, которую передавали по радио в ту минуту, когда он разбил чашку. На новеньких металлических стеллажах были аккуратно расставлены книги, в названия которых Патрик всматриваться не стал. Рядом со стеллажом была нарочито небрежно брошена сумка с клюшками для гольфа. Намек? Попытка напомнить о его юношеских увлечениях (Патрик однажды оказался победителем на каком-то любительском чемпионате)? Неужели этот старик мог играть в гольф?

— Итак, запомни, Макгрене, здесь будет сделано, все, чтобы ты почувствовал себя счастливым. Я надеюсь, ты не будешь одинок. Учись, это главное, я уверен, что вскоре ты сможешь порадовать нас всех своими успехами. И запомни: если будут какие-нибудь затруднения, вопросы, проблемы, постучись в эту дверь, и она гостеприимно откроется перед тобой, мой мальчик, как открывается она перед другими нашими воспитанниками.

— А что, у них обычно бывает много затруднений?

Не услышав вопроса, Хумбаба продолжал:

— Тебе еще много предстоит узнать и постичь. Поступая к нам мальчиком, ты выйдешь из наших стен взрослым мужчиной…

Ерунда какая-то! Да разве был он взрослым мужчиной, когда кончал прежде школу? Да и Салли не очень-то склонна была видеть в нем «взрослого мужчину», она столько говорила о своем брате-герое, особенно после того, как его убили во Франции, что Патрик на его фоне казался особенно юным и неопытным. Ну что же, вот и он теперь погиб смертью храбрых, но в отличие от Джорджа воскрес и теперь всем покажет! И если тут где-нибудь в округе найдется пара-тройка девочек, они увидят, что с ним шутки плохи.

Потом его долго вели по каким-то коридорам мимо высоких закрытых дверей, за которыми раздавались неясные голоса. В какой-то момент Патрик ясно услышал выскользнувшее в коридор из-за одной из дверей, слово «Галлия», произнесенное низким мальчишеским голосом.

Галлия, Галлия — это что-то античное, это из истории Рима, конечно, Галлия — это то место, где гниют кости героического Джорджа…

Вдруг одна из высоких дверей распахнулась, и Патрику ничего не оставалось, как войти. Судя по всему, шел урок математики. Его посадили с краю на свободную парту, и весь класс немедленно повернулся к нему и начал откровенно разглядывать. Патрик почувствовал, что ему тоже безумно хочется посмотреть, как выглядит этот новенький, хочется услышать, что он будет говорить, как будет держать себя…

Худенький, небольшого роста, одетый в подозрительно новую одежду, со светлыми и слишком длинными, по мнению администрации, волосами, он молча встал, когда учитель подошел к его парте.

— Как же тебя зовут? — учитель встряхнул черными кудрями.

— Гильгамеш Макгрене.

Сзади раздались смешки.

— Тихо! Макгрене. Сын Солнца? Это что, какой-то псевдоним твоего отца?

— Нет! — Патрик испугался, что его ответ прозвучал слишком резко. — Извините. Это перевод, по-нашему это имя звучит иначе.

— Понимаю, — учитель мрачно засопел. — Ну а имя Пифагора тебе, я надеюсь, знакомо?

— Это, кажется, что-то древнегреческое?

Класс замер. Все они настолько привыкли к сумме квадратов катетов, что не задумывались о национальной принадлежности человека, который первым эти катеты измерил и описал. С задних парт опять раздались неуверенные смешки.

— Ну а теорему его ты знаешь?

— Да, конечно, это про треугольники. «Сумма квадратов катетов равна квадрату гипотенузы».

— А как ее доказывают? Сможешь нарисовать?

— Ну, надо нарисовать треугольник, потом, потом еще пририсовать что-то… — Патрик вдруг понял, что начисто забыл это чертово доказательство.

— «Что-то…»; Математика — наука точная, изволь, Макгрене, это запомнить, или… — в черных глазах учителя сверкнул злобный огонек, — или можешь убираться назад к себе на Ближний Восток.

Прозвучавшая в голосе учителя ненависть удивила Гильгамеша, но потом даже обрадовала его: по крайней мере, это был первый в его новой жизни человек, который не знает его тайны и принимает его всерьез.

— Поуэр, к доске! Надеюсь, ты меня не подведешь. А ты, Макгрене, слушай и постарайся запомнить, если сможешь.

— Я постараюсь, учитель. Я просто болел долго, многое забыл.

К доске вышел высокий темноволосый мальчик с умным и добрым лицом. Скоро на темной поверхности доски возникли белые фигуры, доказывающие гениальность греческого философа. Доказательство было таким простым, что Гильгамеш удивился, как он мог его забыть.

Резкие переливы звонка известили класс о том, что урок наконец завершен и они свободны. Все быстро вскочили с мест и, толкаясь в дверях, поспешили в коридор. Патрику стало не по себе, когда он понял, что должен сейчас начать знакомиться со своими одноклассниками. Он был уверен, что непременно скажет что-то не то, и поэтому старался максимально оттянуть эту минуту. Только когда учитель молча остановился рядом с его партой и выразительно посмотрел на него, Патрик встал и покорно побрел к двери.

В коридоре его уже ждали двое:

— Ну что, будем знакомы? Тебя как зовут, Гильгамеш, да? А меня, как ты мог понять, зовут Поуэр, Джон Поуэр, но меня все зовут Бродяга, сам не знаю почему. Может, потому, что я раньше все время старался отсюда сбежать.

— А ты откуда? — спросил его другой мальчик, небольшого роста, с широкими плечами. — У тебя совсем нет восточного акцента.

— А откуда ему взяться? — Он вспомнил «легенду», которую твердо заучил, покидая больницу. — Это мой отец оттуда приехал, а сам я родился в Ирландии. Моя мать ведь ирландка.

— А она тоже врач?

— Нет, она монахиня… (О, кто меня за язык тянул!)

— Монахиня?! — сказали они в один голос. — Но как это? Ты что, шутишь?

— Моя мать — это не объект для шуток. Теперь она стала монахиней, понятно? Ее зовут сестра Бонавентура.

Мальчики смущенно переглянулись.

— А у тебя откуда такое имя?

— Гильгамеш. Так звали царя города Урука, в Месопотамии.

— Если ты не против, мы тебя будем звать просто Гилли, ладно?

— Ладно, мне все равно.

— Договорились, — сказал Бродяга, — а теперь смотри: вот этого типа зовут Лиам, он у нас просто энциклопедия, знает все на свете, включая всякую ерунду из древней истории и географии Австралии. А этот рыжий верзила, смотри, — он показал пальцем на стоящего у окна мальчика со светло-русыми волосами, — его зовут Эдан. Тоже — ума палата.

Все захихикали. Гильгамеш (простите, Гилли) не совсем понял, что тут смешного и почему Бродяга назвал этого Эдана рыжим, но засмеялся вместе со всеми.

— А ты какую музыку любишь? — «Рыжий» Эдан медленно подошел к ним.

Гилли пожал плечами.

— У нас там в нашей комнате есть хорошие диски. Мы эту комнату, знаешь, прямо с боем отбили. Устроили забастовку, пришлось им идти на попятный, И теперь это наша комната, только наша, учителя в нее просто не имеют права входить. Слушай, а ты вообще на Востоке этом был, да? Ну, ездил туда к родственникам? А то, говорят, там эта травка просто под ногами растет, рви сколько хочешь, да? А на базарах, говорят, ее тоже совершенно свободно продают, там это вообще считается нормально, да, скажи?

— Нет, не совсем так, — в первый момент Гилли не понял, о чем его спрашивают, — но у отца она иногда бывает. Сам-то он это дело не слишком любит…

— А что твоя мать про это говорит? Небось трепыхается по этому поводу?

— Ну, она… — Гилли замялся, — она человек вполне современный…

— Здорово! Надо же, и монахиня… А ты для нас прихватишь, если еще будет?

— Конечно.

— Пошли послушаем пленки — Эдан принес. Он у нас вообще по этой части ненормальный, его даже забрали в полицию в Слэне, на Роллингах. Слышал про это?

— Да, я читал про это в газетах.

Эдан смущенно улыбнулся и пожал плечами с небрежностью профессиональной кинозвезды.

— На, бери, кури, это, конечно, простые… Увы! А ты Дилана любишь?

— Дилана? Боюсь, я не слишком понимаю его стихи.

— Стихи? Ты что, это же музыкант! Ты что, не слышал о нем? Где ты провел последние десять лет, дитя?!

У Гилли не было ни малейшего желания отвечать на этот вопрос, и он ограничился презрительным смешком в адрес неизвестного ему Дилана. Да, надо быть осторожнее, это тебе не теорема Пифагора. Мысленно Гилли молился, чтобы перемена скорее кончилась.

— Ну а «Мит Лоф» тебе нравится? — настаивал Эдан.

— Не перевариваю! — Гилли надеялся, что эта тема будет наконец исчерпана.

— Да ты что?! Ты что?! Слушай!

Комната неожиданно наполнилась ревом мотоциклов, визгом и еще какими-то странными трубно-гитарными звуками Гилли инстинктивно закрыл уши руками и немедленно увидел написанное на лицах его новых друзей разочарование. Впрочем, неожиданно для себя самого он почувствовал, что в этой странной музыке что-то все-таки есть. Ведь не восемьдесят же ему лет, в конце концов!

— Ладно, порядок, Я просто не ожидал, — он опустил руки, — давай, сделай погромче!

— Психованный ты какой-то.

Гилли молча сел на пол, вытянул ноги и стал вслушиваться, мерно покачиваясь в такт. Курить ему не хотелось, но он не решился признаться в этом и теперь с отвращением втягивал в себя дым, стараясь, чтобы не проникал глубоко в легкие. Хорошо еще, что травки у них сейчас не было! Ведь небось и до этого дойдет. Неужели придется привыкать? А начни он сейчас объяснять им, что курить вообще вредно, а травку — тем более, его бы и слушать не стали. Слушать не стали… Гилли засмеялся, сейчас слушать не станут, а потом… Потом — кто знает, не зря же ему дали имя царя. Только вот куда он поведет их, этого он и сам пока еще не знал. Время, на все нужно время… Пока же, как сформулировал для себя Гилли первоочередную задачу, пока надо ко всему присматриваться и прислушиваться, а то он пока только и делал, что садился в лужу. Слушая разговоры мальчиков, понимал едва ли половину, ясно было лишь, что речь у них шла о музыке. Сам он не решался открыть рот, боясь закрепить за собой репутацию «психованного». Но, как ни странно, Бродяге, Лиаму и Эдану этот ненормальный новенький чем-то понравился, и они решили принять его четвертым в свою компанию.

И полетели дни, недели… Гилли быстро освоился в новом для себя амплуа и даже начал делать определенные успехи. Он быстро наверстал необходимый минимум как в современной музыке, так и в математике, но при этом не упускал случая поразить как своих приятелей, так и учителей редкими познаниями, Его коронным номером была история, особенно — период между войнами. Он даже сделал специальный доклад о евхаристических конгрессах, которых и в программе-то не было. Гилли объяснил, что ему в детстве все это рассказывала мать. Учитель истории относился к этим рассказам матери-монахини с понятным недоверием, которое, однако, тщательно скрывал, боясь попасть впросак. На уроках он держал себя с Гилли подчеркнуто вежливо.

Курс современной ирландской литературы тоже давал Гилли возможность отличиться, а точнее — подбавить фимиама к славе его матери. Это она, конечно, была знакома с Мартином О’Диройном, она разговаривала с вдовой Джона Макбрайда, она видела Дугласа Хайда.{9} Чего только ей не выпало! Ах, бедная сестра Бонавентура, если бы она могла представить себе, какие подвиги приписывало ей бурное воображение одноклассников Гилли! Что там О’Диройн… Она, как передавали они друг другу шепотом в спальнях и кафельных туалетах, подложила бомбу к памятнику Нельсона, она, сестра Бонавентура, лично видела чудовище в озере Лох-Несс. А убийство Садата, это не ее ли рук дело? Мать Гилли сделалась вскоре одним из главных персонажей ночных рассказов и завоевала всеобщую симпатию, часть которой досталась и на долю самого Гилли.

Отца своего Гилли тоже решил не оставлять без дела. На его чужеземность он списывал собственное незнание многих вещей, близких и хорошо понятных мальчику его возраста. Отдельные просчеты в этой области он старался восполнять на переменах, а во время уроков блистал редкими знаниями и необычным взглядом на вещи. О нет, его вовсе не считали «психованным», его начали уважать, даже бояться.

Как это просто — добиться авторитета, выделиться в толпе. Надо лишь быть не таким, как все. Не казаться, а быть.

Наплевать на все.

Глаза мои видят… А что они видят? Так… Почему дрожит рука мол? Чего мне бояться?

Окна смотрят на мир своими темными глазницами. Металл во рту. Кусочки водорослей прилипли к пальцам. Так будем же друзьями.

Но пуще грущу, что без друга гощу

Под песню кукушки в весеннем лесу…[4]{10}

Жалобы людей услыхали боги, на Гильгамеша жалобы услыхали боги, что слишком он буен, голова его, как у травы, подъята, днем и ночью он буйствует плотью, отцам Гильгамеш сыновей не оставит! Жалобу эту услышал Ану, решил создать он ему подобье, да соревнует его буйному сердцу, да состязаются, Урук да отдыхает. Жалобу эту услышали боги, взяли глины, слепили героя. Обликом он Гильгамешу подобен, но шерстью покрыто все его тело, подобно женщине он волосы носит, пряди волос его, как хлеба густые. Вместе с газелями ест он травы, вместе со зверьми к водопою теснится. Ойсин, сын Финна, его увидел, славный охотник, в лице изменился, светлый лик тьмою затмился, тоска в утробу проникла. Страшную весть он отцу поведал.

Финн, отец его, уста открыл и так ему вещает:

— Горе случилось, большая ошибка, герой чужеземный проник в наш эпос, что ему делать в ирландских сагах? Царь Гильгамеш правит Уруком, нет никого сильнее: во всей стране велика его сила! К нему идти, к царю Урука, ему расскажи о силе человека. Даст тебе он колдунью, приведи ее с собою, когда у водопоя зверье он поит, на него она наложит заклятье, покинут его дикие звери, удачной будет твоя, охота!

Сел Ойсин на белую лошадь, на белую лошадь, что дала ему Ниав, доехал он до города Урука, пред лицом Гильгамеша промолвил слово:

— Горе случилось, большая ошибка, герой чужеземный проник в наш эпос! Боюсь я его, приближаться не смею, не дает он мне счастливой охоты, зверье от меня он в леса уводит! И речь моя ни на что не похожа, каким-то странным говорю я размером, куда подевался мой стих семисложный?! О, Гильгамеш, царь Урука, прошу тебя, оставь нас в покое, зачем тебе наш ирландский эпос? Дикого человека к себе уведи ты, дай мне колдунью, пусть наложит заклятье!

Гильгамеш Ойсину так вещает:

— Иди, охотник, блудницу возьми с собою, когда у водопоя зверье он поит, пусть сорвет одежду, красы свои откроет, ее увидев, к ней пойдет он, покинут его звери, что росли в лесу с ним. Дикого человека ко мне приведи ты, да не забудь вернуть мне блудницу.

Ойсин, сын Финна, так ему вещает:

— Спасибо тебе, царь Урука, если хочешь, нас навести, ты, король наш Финн рад тебе будет, увидишь ты много прекрасных женщин, белы лицом они, волосом рыжи, сини их глаза, как влага речная. Не волнуйся, вернем мы твою блудницу!

Тут славный Ойсин на землю плюнул, вместе с блудницей в дальний путь собрался…

Ну, чтобы быть короче и все это не рассусоливать, скажу, что вся затея у них удалась, эту блудницу увидел дикий человек Энкиду, как положено, шесть дней миновало, шесть ночей миновало, неустанно познавал он блудницу. А потом они оба прибыли в город Урук. Гильгамеш же тем временем видел какой-то странный сон и, естественно, поведал о нем своей матери Нинсун. Мудрая Нинсун не дала маху, сон его ему объяснила. Это сильный товарищ, спаситель друга, словно к жене, к нему прильнешь ты, во всей стране велика его сила!

Когда Энкиду прибыл в Урук, конечно, с блудницей, у них с Гильгамешем немедленно возник какой-то спор, который затем перешел в вооруженное столкновение. Гильгамеш и Энкиду схватились, как быки сцепились, косяк сокрушили, стена содрогнулась, преклонил Гильгамеш на землю колено, успокоил он гнев, унялося сердце. Семь дней и ночей длилась их битва, даже по радио о ней передавали, фотографий много поместили в газетах, но унялося сердце буйного Гильгамеша, они поцеловались, заключили дружбу.

Спящий и мертвый схожи друг с другом — не смерти ли образ они являют? Жизнь и смерть определяют боги, жизнь и смерть лишь им подвластна, смерти дня они ведать не дали.

Где теперь Гильгамеш, царь Урука, никому ничего уж он не вещает.

Наплевать на все…

Будем друзьями. Пусть каждый делает, что захочет.

Кэвин…

Шемас познакомился с ним на островах, и они сразу как-то полюбили друг друга. Им было весело вместе, они смеялись каким-то общим, им одним понятным шуткам, говорили на каком-то им одним понятном жаргоне. Шемас был рад опять встретить его на летних курсах, хотя старался на этот раз не выделять его особенно среди других мальчиков. Михал немедленно возненавидел Кэвина и постоянно старался очернить его в глазах Шемаса.

— Вам с нами небось скучно, да? Вам, конечно, с Кэвином было веселее. А он, между прочим, говорит, что вы его в прошлом году отослали домой. Это правда, да? А что он такое сделал? Надо же, даже вас он ухитрился довести! А вы прошлой ночью куда-то ходили, я слышал. В туалет, да?

— Да нет, это я возвращался домой, гулял, на лестнице в темноте споткнулся и поэтому тебя разбудил.

— А чего вы не смотрели, куда претесь?

— Ой, Шемас, прямо как он с вами разговаривает!

— Ничего, Колум, ты за меня не волнуйся. Я ученый, последнее слово все равно останется за мной.

— Да вы ему лучше вмажьте как следует. Ему не привыкать, его и в школе все время бьют. Нет, правда.

— Не мели чепуху.

Но они все равно ее мололи. Такие милые мальчики из Дублина (удивляетесь, белфашисты? Просто я сам там провел много лет и знаю, что они ничем вас не хуже. Надеюсь, за эти слова мне не подбросят бомбу в почтовый ящик?). Шемасу тогда было почему-то жалко их всех, и он старался держать себя с ними как можно проще. Да и для ирландского языка лучше быть подемократичнее. Пусть уроки будут не такими занудными, как в школе.

— А вы вправду сами себе стрижете волосы, Шемус? А Кэвин говорил, что в прошлом году у вас была борода, но она вся сгорела в один миг, правда? А Кэвин говорил, что вы его прямо в одежде бросали в ручей.

— А ты знаешь, Михал, как называется этот ручей? Ревущий Ручей. В него прилетают купаться белые гуси.

— Но он же совсем не ревет.

— Язык у тебя длинный, Михал, да мозгов маловато.

— А тут один местный носитель языка говорил, что этой ночью вы были в пабе.

— В пабе! Я побывал во всех трех пабах!

— Теперь понятно, почему вы чуть не упали на лестнице.

— Ну что ты, в пабах по ночам теперь подают только кофе с помидорами.

— Чего-чего?

Милые шутки, милые беседы, милые прошедшие дни…

Иногда Шемасу начинало казаться, что все это мальчикам и тому же Михалу как-то постепенно приедается. Тогда он придумывал еще какую-нибудь легенду, чтобы не терять позиций. Однажды ночью он нарочно вернулся домой довольно рано, чтобы застать мальчиков врасплох. Каково же было его удивление, когда он увидел, что в половине двенадцатого все уже лежат в кроватях и в комнате потушен свет. Уверенный, что Михал еще не спит, он подсел к нему на кровать и щелкнул зажигалкой. Потом слегка потряс Михала за плечо.

— Кто?..

— Тсс… Михал, я только хотел сказать тебе. — Он осветил зажигалкой свое лицо: — Дрозды всех стран, соединяйтесь!

Михал вскочил и дико заорал. От его крика все проснулись.

— Тсс… Спокойно. Михалу просто приснился какой-то страшный сон. Ложитесь, все нормально.

Они все-таки успели заметить, что Шемас как-то не в себе, пьян, наверное.

Конечно, Шемас не думал, что Михал так испугается. Нехорошо как-то получилось… И зря он тогда перебрал… Да, теперь им будет о чем поговорить за завтраком. И эта идиотская фраза: «Дрозды всех стран, соединяйтесь!» Как это могло прийти ему в голову? Почему вообще он вдруг заговорил о дроздах? Его так называла в детстве мать за то, что он, по ее мнению, был слишком шумным и беспокойным. Потом он и сам начал так называть себя в шутку, учил стихи про дроздов… Но все это было так давно… Возможно, в детстве он и вправду походил на веселого дрозда, но с годами помрачнел, замкнулся в себе. Какой он теперь дрозд? Разве что рыжий дрозд, над которым все смеются?

На следующее утро Михал мог наконец взять реванш. Куда было Кэвину с его россказнями о событиях годовой давности до животрепещущего описания того, что произошло этой ночью:

— Тут он ко мне как бросился, прямо среди ночи, было три часа, уже светало. Бросился, сорвал с меня одеяло и начал зажигалкой его поджигать. И все время повторял и меня заставлял повторять: «Дрозды всех стран, соединяйтесь!» Нет, ну он прямо совсем ненормальный.

Чтобы обернуть все в шутку, причем в шутку заранее подготовленную и, возможно, даже согласованную с начальством, Шемас начал урок словами:

— Итак, как вы могли догадаться, темой нашего сегодняшнего урока будут птицы вообще и дрозды — в частности, разумеется, в ирландском фольклоре и литературе. Итак, Шемаса Маккуарта по прозвищу Слепой, я думаю, знают все.

Привет тебе, сладостный глас, с древа славящий свет!

Увы, не увижу вовек певунью средь вечной листвы.

Кто видит крылатую, тот Ирландии видит простор…

Они читали «Ах, спасибо тебе, дрозд», «Птицы крик», «Желтая выпь»… Даже для внеклассного чтения Шемас выбрал из хрестоматии жалостливый рассказ о бедных детях короля Лира (хоть и не в дроздов их превратила злая мачеха, a всего лишь в лебедей, тоже для птичьей тематики подойдет). В общем, шутка удалась.

Как ни странно, в большинстве своем мальчики знали ирландский довольно сносно, по крайней мере, понимали практически все и даже могли объясниться. Правда, речь их была какой-то скованной, деревянной, книжной (но только, конечно, не такой, как в этой книжке!). Учителя же, напротив, старались щеголять друг перед другом оригинальными синтаксическими конструкциями, архаизмами, поэтизмами, диалектизмами и всем прочим, что, как они считали, должно было сделать их речь ярче и живее. В результате — все понимали друг друга очень плохо и, случалось, переспрашивали по-английски. Срам-то какой!

Один остров и другой остров. Много-много маленьких островков. На каждом живут люди. У каждого — своя история. Ах ты, Шемас, писателишка сопливый. Что-то ничего из тебя никак не выйдет. И какого черта занесло тебя в эту организацию? Так ведь хорошо было сначала, учил детей, старался. А потом… Хорошо, хоть никого не угробил. Или они ему тоже не слишком-то доверяют? Тогда, в январе, ведь он так и не знал, что было в том пакете, который он должен был оставить на площади. Они сказали ему, что это были плакаты, но почему тогда такая таинственность? Впрочем, плакаты тоже разные бывают. Во всяком случае, никаких взрывов в тот день в их городе не было, уж он бы об этом узнал. Ах, Шемас, Шемас, брось ты все это, пока не поздно, а то мне и писать-то про тебя нечего будет!

11.00

Он медленно шел по узеньким улочкам и разглядывал старые стены домов. Какой-то прохожий обратился к нему, но он даже не повернул головы. Ноги сами несли его к реке. По Западному мосту он перешел на другую сторону, повернул налево, миновал узкий проход и оказался прямо у озера. Перед ним сиротливо возвышались стены и башни замка Магиров, который одиноко стоял на маленьком островке. Он медленно ступил на Замковый мост. День был таким жарким, что бедная рыба сгрудилась под мостом, пытаясь укрыться от беспощадных лучей солнца. Жар поднимался от песка на дороге. Он снял свитер и вступил во владения могущественного клана Магиров. Невдалеке у берега шумно плескались в прозрачной воде три юные нимфы. Одна из них, облаченная в ярко-красный купальник и, на его взгляд, чересчур полная, внимательно посмотрела на него и засмеялась.

— Вы не знаете, сколько сейчас времени?

Девушки расхохотались.

— Не знаю и знать не хочу! — глупо ответил Шемас и пошел, в другую сторону. Подул ветер, и кусты орешника на холме приветственно замахали ему. На этом холме 17 сентября 1650 года в качестве одного из достижений блистательного кромвелевского рейда был повешен епископ Макматуна. Тело его позволили убрать только в апреле.

Что тогда могло спасти его? Где мог он укрыться? Клан Магиров потерял свой родовой замок 2 февраля 1594 года, а там и пошло, и пошло… В этом замке писал свои стихи знаменитый Эохайд О’Хогуса, он же и оплакал потом позорные дни, наступившие после бегства эрлов. Он умер, как официально считается, в 1612 году, но на самом деле жизнь его кончилась тогда, когда пал клан Магиров. Тогда поэтов все уважали, считали их чуть ли не выше священников. А потом… Потом все перевернулось… Эохайд, говорят, был каким-то родственником Гилле Бриде О’Хогуса, который в монашестве принял имя Бонавентура. Он тоже писал стихи:

О, посадивший древо, узришь ли, что созрело?

Плодов с ветвей прекрасных ждешь не напрасно ль красных? [6]

и так далее…

Ученым человеком, говорят, был этот Эйвар Макматуна. Солдат и епископ. Вроде бы стихи писал. Родился в 1600 году, учился в Лувейне. Там познакомился с О’Нилом. И чего занесло его в это восстание 1641 года?

На темном асфальте лежало белое перо. Он нагнулся и поднял его. Из ворот замка вышла группа подростков, громко переговаривавшихся неприятными резкими голосами. Конечно, по-английски. Протестанты.

— Эй, привет, ребята, вы откуда? Возьмите перышко на память. Может быть, оно принесет вам счастье. — Они прошли мимо, не обернувшись.

Он вспомнил, как впервые заговорил по-ирландски на улице. Это было на автобусной остановке около музея. Прямо из асфальта вылезло несколько одуванчиков. Он сорвал один из них и бережно поднес к лицу. Чахлое соцветие прямо на глазах теряло свою пышность и яркость.

— Эй, смотрите, — крикнул он двум проходившим мимо него юношам неопределенного возраста, — смотрите, он умирает.

Они переглянулись, но промолчали. Пьяный или сумасшедший?..

— Мой бедный одуванчик, ты умер!

— Вы хотите сказать, что он завял? — спросил тот, что был, видимо, посмелее. Шемас кивнул и улыбнулся: все-таки его поняли!

— Смотрите, он уже умер.

Он подбросил одуванчик и проследил за ним взглядом. Цветок раскинулся на дороге, своим видом удивительно напоминая сраженного в бою воина.

— Ну как? Вы не хотите говорить по-ирландски? Не можете или не хотите? Вы хоть понимаете меня?

Они смущенно молчали. Шемас тоже замолчал. Да, так им общего языка не найти, ну что же, он знает и этот, основное средство коммуникации. Внутренне презирая себя за компромисс. Шемас обратился к ним по-английски:

— Вы откуда? Из Дублина, да?

— Из Слайго. Но все здесь почему-то считают, что мы из Дублина.

— А вы что, совсем не понимаете по-ирландски?

— Нет, нет, понимаем немного, конечно.

— Это очень важно. Важно знать свой родной язык. Вы согласны со мной, я надеюсь? Но теперь, увы, мало кто говорит по-ирландски просто так. Я и сам редко на нем говорю. А вы, значит, совсем не говорите, да? — В его тоне зазвучали угрожающие нотки, и в глазах бедных уроженцев Слайго появилось выражение испуга. Правильно, бойтесь, джонни{11} паршивые, здесь вам не Париж. Здесь чуть что — пуля в живот и привет! Так небось они представляют себе нашу жизнь? А ведь и не думали, наверное, что так вот сразу попадут в лапы настоящему члену настоящей тайной организации… Шемас засмеялся своим мыслям. Один из них спросил:

— А сами-то вы свободно говорите?

— Свободно, ясное дело. Как же без свободы? Говорить всегда надо свободно, или лучше уж тогда помолчать, или умереть за свободу, как мой одуванчик. Жарко сегодня, правда?

— Мы пойдем, пожалуй, нам пора…

Так, противник отступает, не приняв вызова! Давайте, жмите отсюда, убирайтесь в свой Слайго. Здесь вам не Париж, здесь Северная Ирландия!

— Прощайте! Прощайте и не возвращайтесь в наш город! Никогда!

Но они уже не оборачивались, в их напряженных спинах был испуг и презрение. А, пусть рассказывают потом что хотят…

Шемас вернулся в город по Западному мосту и медленно пошел по Водяной улице. На углу он остановился: на стене трехэтажного серого дома увидел красные кирпичные цифры: 1731. Говорят, здесь с какой-то речью выступал Патрик Пирс. Или не в этом доме? Какая разница? Все свои речи, Шемас это точно знал, знаменитый Пирс говорил, между прочим, по-английски, а по-ирландски только стихи писал, ну и, конечно, на уроках им пользовался. Так что куда ему, Пирсу, до него, Шемаса… Наплевать на все…

Жар поднимался от песка на дороге. Он нагнулся, не удастся ли найти еще перо? Но улицы, как назло, были зачем-то чисто подметены Пойти домой? Но все равно до часу или даже до двух мать обедать ему не даст, так что волей-неволей придется искать себе какое-нибудь занятие. Авось тут еще кого-нибудь встретит…

Глаза мои видят.

С каждым днем Гилли все больше и больше втягивался в жизнь школьника, каждый шаг давался ему легче, чем предыдущий. Он по-прежнему писал старым шрифтом и никак не мог запомнить правила новой орфографии, да еще русский язык давался ему с трудом (в его молодые годы никому и в голову не могло прийти заставлять детей учить русский). В остальном же проблем у него практически уже не было, включая и математику, и музыкальные интересы его новых друзей.

Гораздо сложнее обстояло дело с новым ощущением собственного тела. Гилли по-прежнему ходил медленно и осторожно, никогда не бегал, сама мысль о возможности принять участие в дружеской драке-возне приводила его в ужас. Мальчики, казалось, чувствовали его паническую неуверенность в себе и с несвойственным детям милосердием никогда не задирали его.

У Гилли было, конечно, освобождение от уроков физкультуры, но Бродяга и другие мальчики постоянно уговаривали его сыграть в футбол или в баскетбол, или просто побегать с ними после уроков. Гилли неизменно отказывался. Стоя в одиночестве на краю футбольного поля, он остро ощущал свою неполноценность и молча страдал. Нет, дальше так продолжаться не может! Однажды он решил проверить себя, начал махать ногами, делать резкие приседания, подпрыгивать. К его удивлению, ни приступа тахикардии, ни головокружения все эти движения у него не вызвали. После этого он начал регулярно заниматься чем-то вроде гимнастики, обычно недалеко от футбольного поля, за кустами. Густые ветки, как считал Гилли, скрывали от глаз других мальчиков его жалкие попытки стать таким же, как они, а их веселые голоса придавали ему бодрости. Иногда к нему залетал мяч, тогда он руками выкидывал его назад на поле, но ударить по нему ногой почему-то не решался. Никак не мог почувствовать себя молодым.

Один раз, стоя на краю поля и наблюдая за игрой, он почувствовал в затылке сильную боль. Перед глазами поплыли черно-красные пятна, ноги вдруг сделались ватными, подогнулись, и Гилли, не успев даже вскрикнуть, повалился в заросли лопухов. Бродяга и Лиам подбежали к нему:

— Какого черта?! — мрачно сказал Гилли, когда они поставили его на ноги. Сердце билось по-прежнему ровно, с головой все было как будто в порядке.

— Ты вдруг повалился, мы подумали, ты умер.

— Конечно, умер, не видно разве? — Гилли усмехнулся. — Да, видать, не приняли меня на том свете и обратно вам вернули. — Все засмеялись, Лиам побежал на поле, а Бродяга остался с Гилли. Молча стоя рядом, он продолжал осторожно поддерживать его за локоть.

— Ну ты как сейчас, ничего?

— Нормально! — Гилли вырвал руку и сделал несколько осторожных шагов. Вроде бы все действительно было нормально, но где гарантия, что приступ не повторится? И что это было? Давление? Или что-нибудь посерьезнее? Ведь все его существование — смелый эксперимент, результат которого окончательно еще неизвестен. Да и разве имел он право на жизнь? Он умер, умер трижды и трижды воскрес по воле этого жестокого хирурга, который решил бросить вызов судьбе. У него было чужое тело, чужое имя, чужая душа. Невдалеке, на футбольном поле, раздавались веселые крики, слышался смех. Всех их создал бог, всех их зачинали отцы и вынашивали матери в утробе своей, и лишь его, Гилли, никто не зачинал и не рожал, он появился из разных отходов на хирургическом столе под скальпелем этого дьявола Макгрене. Выходит, у него и ангела-хранителя нет? От этих мыслей Патрику стало страшно и противно.

— Иди к ним, я хочу побыть один, — грубо сказал он Бродяге и, повернувшись к полю спиной, — углубился в кусты.

Найдя какой-то поваленный ствол, он сел на него и обхватил голову руками. Нет, так нельзя! Не смей раскисать! Как это говорил Макгрене: просто у него будто деревянная нога или железная рука, надо научиться ими пользоваться, вот и все. Патрик О’Хултаны, как считал он сам, прожил жизнь свою зря. Но ему был дан еще один шанс наверстать упущенное, так и надо считать.

Гилли вытер слезы, постыдно дрожавшие в уголках глаз, и решительно встал. Он жив. Он, Гильгамеш Макгрене, не пропустит жизнь между пальцами, если надо, он остановит ветер и море вычерпает ладонями.

Все теперь будет иначе. Игра только начинается. Настанет и его черед бить по воротам.

«Моя любимая бела, как лебедь на волне…»

12.44

Да, ровно столько показывали часы на здании ратуши. Так принято было называть это квадратное темно-серое здание, выдержанное в немецком стиле. Приезжие немцы, а раньше их в это время бывало очень много, чувствуя это, липли к нему, как мухи к меду. Здесь были немецкие кафе, немецкие магазинчики, в киосках продавали немецкие журналы и газеты. В этом году их почти не было. Шемас зашел в маленький книжный магазин и в полутьме полок сразу набрел на Эллери Квина и Мики Спилейна. Хотел купить, но вовремя одернул себя: он и так покупает слишком много книг, они лежат пачками на полу в его комнате; в большинстве своем даже не раскрытые ни разу.

Ратуша, да, вот как принято у них было называть этот дом. А почему, собственно говоря? Можно, конечно, сказать: дом городского совета, но так никто никогда не говорил. Ратуша, так ратуша. В их городе многие знали немецкий, особенно молодежь, ведь на лето многие ездили на заработки в Германию. Он посмотрел на вывеску магазина напротив: «Мясо и колбасы» было написано на ней, конечно же, по-немецки. На другой стене мелом было написано: Achtung.[7] Раньше он что-то этой надписи не замечал. Да, раньше все было иначе. А два года назад на этом самом месте был взорван грузовик с английскими солдатами, после столь досадного инцидента туристов у них заметно поубавилось.

За тем взрывом последовали другие: взрывная волна из Белфаста докатилась до мирного Эннискиллена, и скоро город привык к выстрелам. Впрочем, не так уж много и было-то их. И не ему, Шемасу, держать за них ответ. Сам лично он не убил ни одного англичанина и, как неуверенно сказал он сам себе, не убьет никогда.

Он все-таки решил идти домой. Скорее бы уж обед. Нет, есть ему не хотелось, просто он не любил утро, деловое предобеденное утро, когда все так безумно заняты, все что-то делают, куда-то спешат. Вот вечером — дело другое, вечером легче слиться с праздной толпой.

Хумбаба.

У директора школы были свои методы воспитания учащихся. «Знания, — любил он повторять, — это далеко не все! Мы обязаны научить их быть людьми, мы должны взрастить их души». Одним из элементов программы взращивания душ была забота о старых и немощных жителях близлежащих кварталов. Классы были разбиты на группы по три-четыре человека, за каждой из которых закрепляли двух одиноких стариков. Мальчики должны были навещать их, покупать продукты, мыть посуду, убирать, хотя бы минимально, выполнять разные мелкие поручения. Эта, казалось бы, скучная повинность, воспринималась ими как своего рода развлечение, что в конечном итоге шло на пользу делу. Души потихоньку взращивались, а бедные одинокие старики хоть изредка получали свежий хлеб и газеты.

Гилли, естественно, примкнул к группе, возглавляемой Бродягой, и в один прекрасный вечер отправился вместе с ними в очередной рейд милосердия. Когда Бродяга предложил ему пойти с ними, он сразу согласился, хотя в душе испытал известное смущение. Было как-то не по себе от мысли о предстоящей встрече со стариком, его ровесником, может быть. До этого из настоящих стариков он видел только Хумбабу, но то было совсем другое дело. Директор школы — как бы вывеска, олицетворение власти, но увидеть живого старика, оказаться в его одинокой квартире… Это уже совсем другой коленкор…

Первым, к кому они направились, был отставной школьный учитель восьмидесяти лет. Большую часть дня он проводил в неприбранной постели и смотрел телевизор, который ему подарили, когда он уходил на пенсию. Человек довольно обеспеченный, сейчас он жил совсем один, и помощь, хоть и эпизодическая, была ему просто необходима. Родился он где-то около Лимерика, но потом перебрался в Дублин и почти всю жизнь провел в одном из районов этого города. На лысой голове неизменно красовалась темная войлочная шапочка, голосом он говорил слабым и дребезжащим, время от времени прерывая свою речь грудным кашлем. Всю жизнь он учил маленьких детей, поэтому язык его постепенно стал каким-то примитивным, упрощенным, приспособившимся к пониманию младших школьников. Мальчики уже привыкли к этому и как раз объясняли все это Гилли по дороге, пока поднимались по темной лестнице на четвертый этаж. Расписывая со всех сторон «своего старикана», они забыли сказать, как его зовут. Впрочем, Гилли это не потребовалось: как только дверь открылась и в полумраке прихожей перед ними предстал сам хозяин квартиры, Гилли сразу узнал своего старого друга. В первую минуту он не мог вымолвить ни слова, волна ужаса и животного отвращения поднялась откуда-то из недр желудка и заставила Гилли инстинктивно попятиться к двери. Но отступать поздно. Ему вообще было некуда отступать в новой жизни, которая готовила ему еще и не такие сюрпризы.

Старик, похоже, ничего не заметил.

— Ну, здравствуй, сынок, — ласково проговорил он, глядя на Гилли, — ты как, в школе не шалишь, хорошие отметки получаешь?

— Да, я стараюсь, Матиас, — ответил он совсем тихо, но старик, видимо, не услышал своего имени. Или просто отвык уж от него?

— А ты конфеты любишь? Если будешь себя хорошо вести, я тебе дам конфету и дам посмотреть журналы с картинками.

— Благодарю вас.

— А сколько тебе лет? Как тебя зовут?

— Меня зовут Гилли. — На первый вопрос он предпочел не отвечать.

Тем временем мальчики деловито разошлись по комнатам, вскоре хлопнула входная дверь, это Эдан отправился в овощной. Бродяга и Лиам удалились на кухню, шепнув ему перед этим: «Ты тут его развлеки». Гилли и старый учитель остались вдвоем. Сначала Гилли решил поразить его какими-нибудь подробностями о веселых днях, проведенных ими в двадцатые годы на Аранских островах. Но, подумав, сдержался. В жизни и так слишком много всяких потрясений, по крайней мере, в его жизни. Жестоко будет подвергать этого жалкого старика такому сильному испытанию. Да и для самого Гилли все это могло выйти очень даже боком. Они поговорили о погоде, о фильме, который недавно показывали по телевизору, Гилли рассказывал о стихах, которые учил на уроках ирландской литературы. Время шло мучительно медленно, и Гилли облегченно вздохнул, когда в комнату вернулись Бродяга и Лиам, довольные собой и исполненные чувства радости от выполненного долга.

— Вот посуда, кухня — все в порядке! Можете взглянуть! — Лиам сделал широкий жест рукой в сторону коридора. Старик закивал, но остался сидеть в кресле.

— Спасибо, спасибо вам, вы у меня просто молодцы.

Дождавшись Эдана, придавленного тяжестью капусты и банок с овощными соками и пюре, шумно простились со старым учителем, и вся компания высыпала на лестницу.

— Погоди, это еще так, цветочки, — засмеялся Бродяга, когда они вышли из подъезда. — Вот увидишь нашу старушку, просто отпад. Она вообще ненормальная, Эдан ее даже боится. Правда?

— Ага, правда, боюсь, — неожиданно серьезно ответил Эдан. — Мне все кажется, она вот-вот подкрадется сзади и бросится. Странная какая-то… У неё мне как-то не по себе.

— А может, наш Эдан в нее влюбился? — сказал Лиам. — Это не с ней ты ходил в кино позавчера? — Как ни странно, Эдан густо покраснел.

— Ты его не слушай, — обратился он к Гилли. — Ведь я знаю, она, случайно, конечно, убила одного парня, говорят. Даже следствие вели, но ее оправдали. Не здесь это случилось, а где-то в пригороде. Раньше она там жила. А после, ясно, съехала, сюда перебралась. Совсем недавно.

— Врешь! — сказал Гилли.

— А чего мне врать… Так говорят… Сам я, ясное дело, ее про это не расспрашивал.

Загадочная старушка обитала на самом верхнем этаже высокого георгианского дома, и они порядком запыхались, пока добрались до ее двери.

— Это — мы! — гордо провозгласил Бродяга, когда она приоткрыла дверь.

— Входите, здравствуйте, господь да не ослабит руки ваши.

Пожелание было как нельзя кстати, потому что руки Гилли вдруг ослабели и начали дрожать. Приветливо улыбаясь, ему открывал дверь призрак его юности, та, которую он оставил там, в тени яблонь шестьдесят лет назад, она, его любовь, его отвергнутая мечта, память о которой не дала ему связать свою жизнь ни с одной другой женщиной. Она, Салли Хоулм. Он побледнел, сердце увяло, душа поникла.

Квартира оказалась очень маленькой, но довольно уютной. На полочках, по стенам, стояли горшки с цветами, рядом висели старинные гравюры и бледные коричневатые фотографии. Гилли заставил себя отлепиться от дверного косяка и шагнул в комнату. Неужели это Салли? Она даже, как ни странно, почти не изменилась. Только будто ослабела, устала.

— Вижу, с вами сегодня еще один мальчик, я его раньше как будто не видела. — Журчание ручья весной, пение жаворонка, звон колокольчика — куда это все исчезло? Ее голос стал хриплым и низким. Неужели она курит?

— Меня зовут Гилли Макгрене. — Он старался держаться уверенно, но его голос тоже вдруг оказался неестественно хриплым.

— Ах да, мне Эдан уже про тебя рассказывал. Ты ведь в этой школе недавно? Я тоже здесь птица залетная, — она улыбнулась, — так что мы с тобой, выходит, одного поля ягоды, может быть, сумеем найти общий язык? А?

Мальчики молча переглянулись.

— Твой отец нейрохирург, да? Надо мне ему как-нибудь показаться. А то, мало ли, вдруг раз — привет! Составишь мне протекцию?

Бродяга подмигнул Гилли, видал, мол, какая старушенция?

— Мы вам тут журналы принесли, какие вы любите. — Лиам протянул Салли яркий пластиковый пакет.

— Ага, спасибо, положи там. — Она опять повернулась к Гилли. — А мне еще Эдан протрепался, что мать у тебя монахиня. Разве это может быть у католиков, да еще в Ирландии?

Гилли пожал плечами.

— А почему нет? В Ирландии все теперь может быть.

— Понимаю, — но было видно, что она ничего не поняла. — Нет, ты мне все-таки объясни, они что, женаты, твои родители, разве у католиков так может быть?

Гилли молчал.

— Я, конечно, могу ошибаться, — продолжала она, — я ведь все это себе не очень-то представляю. Но как-то странно. Или тебе неприятно про это говорить? Ну, когда мы больше подружимся, ты мне все расскажешь, ладно?

— Да, конечно. — Гилли хотелось скорее кончить этот разговор, но он понимал, что разговор неизбежно возобновится, когда-нибудь в другой раз, когда они будут вдвоем, когда больше подружатся. А в том, что это произойдет, он не сомневался.

Когда они уходили, Салли слегка коснулась плеча Гилли.

— Дорогу ты теперь знаешь, приходи, когда захочешь.

Он молча кивнул.

— Ну, как она тебе? — Бродяга ткнул его локтем в бок. — А ты ей вроде понравился. Ишь, пригласила заходить. Но учти, от нее всего можно ждать. С ней один на один может остаться только герой.

— Я с ней один был, мы книги расставляли! — гордо и скромно вставил Эдан.

— Герой или дурак, — ехидно усмехнулся Лиам.

Гилли ничего не сказал. Да и что он мог сказать? Сегодня было столько событий, что ему просто необходимо побыть одному, чтобы как-то все их в голове переварить. «Закинь себе в котел и прокипяти хорошенько», — говорили мальчики в таких случаях. Да вот только котелок-то у него был уже здорово помятым, мог и протечь. Когда они уже уходили и Гилли мысленно благодарил бога за то, что он не дал ему потерять сознание, то заметил две фотографии, висевшие в коридоре. На одной был изображен стройный красавец в военной форме с самодовольным и наглым выражением лица. Как же, знаменитый Джордж, брат-герой. На второй… Лучше бы он ее не видел… Бледное худое лицо, но, в общем, довольно приятное, как отметил Гилли… Патрик О’Хултаны.

Неужели он был таким? Или это уже не он… Да и имеет ли он право теперь говорить о своем прошлом, даже думать о нем. Когда же началась его жизнь? Или она еще не началась вовсе, все еще впереди, а то, что переживает он сейчас, это так, «пренатальный период»?

Салли… Салли… Лежа в постели, Гилли снова и снова возвращался к мысли о ней. Он видел ее девочкой, девушкой в пышном белом платье… Он вспоминал ее лицо, ее губы, руки… Салли… Она была все такой же, его Салли… И он по-прежнему любил ее… Кто именно «он» и какую «ее» — этого он уже и сам как следует не понимал, но несомненным было биение любви в его висках, в замиравшем сердце, в дрожащих коленях. Гилли внезапно открыл глаза, потрясенный мыслью, которая раньше как-то вообще не приходила ему в голову: неужели ему предстоит еще раз лишаться невинности, становиться мужчиной? Неужели опять переживать всю эту гадость? Или теперь все это будет уже иначе и новое собственное тело принесет ему новые ощущения? Да, как много ступеней предстоит еще преодолеть, пока станешь просто человеком, таким, как все. Нет, он не живет во второй раз, как говорил ему доктор Макгрене, он, как шпион в тылу вражеской армии, напряженно существует, тщательно обдумывая каждый свой шаг, каждое слово. Да нет, того хуже. Да и осталась ли у него душа? От этой жуткой мысли Гилли буквально похолодел и усилием воли заставил себя подумать о чем-нибудь другом. Вспоминая события прошедшего дня, он опять, конечно, вызвал мысленным взором милый облик Салли, его Салли, по-прежнему юной и прекрасной. На этом уснул, и во сне они были вместе. Салли и Патрик. Они гуляли по саду, говорили о чем-то… Потом они лежали в траве, без имен, без мыслей, без одежд. Он прижимал к себе это нежное, мягкое, дрожащее тело и чувствовал, как какая-то сладкая волна захлестывает, овладевая всем существом.

Проснувшись утром, он увидел пятна на простыне и понял, что сон этот должен обернуться явью, он должен снова увидеть ее… Да, он воспользуется ее приглашением и обязательно придет к ней, чтобы опять видеть ее, говорить с ней, угадывая прекрасные черты под страшной маской старости. Может быть, она заговорит о нем… О нем — Патрике… Найдет ли в себе силы он, Гилли, сохранить свою тайну? Должен найти. И еще: тогда он понимал, что недостоин ее, теперь же должен стать другим, чтобы доказать ей, да и самому себе, что он ничем не хуже Джорджа. Он должен совершить что-нибудь необыкновенное и сложить свои подвиги к ее дряхлым ногам.

С этого дня Гилли стал другим. Нет, он по-прежнему учился, ходил в кино, слушал музыку, как все, но в нем появилось что-то новое, какая-то пружина, которая заставляла его голову держаться прямее, а взгляд делала увереннее. Мальчики сразу заметили эту перемену. Не поняв ее причины и смысла, они молча подчинились той силе, которая чувствовалась теперь в каждом жесте и каждом слове их нового товарища. Власть. Покой. Порядок. И — радость.

Ее звали Анна. Бродяга выкопал ее на каком-то концерте еще перед Рождеством и познакомил ее, как хороший товарищ, с Эданом и Лиамом. Это была довольно высокая и полная, но, безусловно, очень хорошенькая девочка, к тому же — довольно неглупая. Все трое были от нее просто без ума. Она встречалась то с одним из них, то с другим, то с третьим, никого не выделяя и никогда не переступая рамок чисто приятельских отношений. Проводили время они и вчетвером, присутствие Анны оживляло и грело их сердца, а ее приветливая холодность не оставляла места для разрушающего дружбу духа соперничества. Постепенно она стала основным предметом их вечерних бесед, в которые неизбежно вовлекался Гилли. Сначала его озадачивало, как беззастенчиво грубо обсуждают они девочку, которая, как он понимал, не давала никакого повода для подобных разговоров. Непристойные намеки, сопровождавшиеся неизменным тоненьким хихиканьем, совершенно явно выдуманные детали очередной встречи с Анной, которым никто и не думал верить, какие-то гнусные предложения и предположения, смысл которых порой ускользал от Гилли, — все это, вызывая в нем чувство недоумения и отвращения, совершенно не сочеталось с их неизменным уважением к реальной Анне, с каким-то даже рыцарским почтением, которое сквозило за россказнями.

Когда Лиам предложил ему пойти на дискотеку, он согласился. Почему бы и нет? Но что-то необычное, что-то романтически блудливое в лицах его товарищей заставило насторожиться. Еще по дороге Гилли догадался: сейчас его будут знакомить с Анной. Было любопытно взглянуть на нее, но одновременно он чувствовал какое-то неприятное волнение, которое обычно охватывает перед очередным жизненным экзаменом: он не был уверен, что сумеет правильно начать разговор с девочкой, боялся, что выдаст себя. В его пору с девочками, наверное, было принято разговаривать совсем иначе. Но опасения, к счастью, не оправдались, а ожидания, к сожалению, не подтвердились. В первые минуты знакомства Анна разочаровала, но говорить с ней оказалось совсем нетрудно.

Через полчаса он почувствовал, что она начинает нравиться ему, а еще через час к ним подошел Лиам и спросил Гилли, не считает ли он, что их беседа слишком затянулась. Как он выразился: «Сюда танцевать ходят, а не лекции читать». Анна довольно засмеялась.

— Мы говорили о Джойсе.

— А что он, этот ваш Джойс? Накрутил, накрутил. Ну, не все, конечно, раннее у него вполне ничего. А «Поминки» я так и не дочитал.

Гилли любил Джойса и знал его довольно хорошо, но почти все его книги прочел уже на пенсии, читал медленно, не всегда понимая мысль автора, а порой удивляясь его смелости. А эти мальчики и девочки рассуждали о Джойсе так спокойно и уверенно, будто про какие-нибудь детские сказки.

Да, мир не стоял на месте. Что там Джойс, в проповедях школьного священника бывали такие места, что Гилли густо заливался краской. А уж вид у того был — просто ужас, как Хумбаба терпел такого? Понятие греха, казалось Гилли, за эти годы вообще упразднилось, а добродетель свелась лишь к прилежному обучению и последующему прилежному труду. «Учись, старайся, и ты попадешь на хорошее место; работай, старайся, и ты заработаешь много денег» — ну при чем тут религия?! Мир теперь вертелся вокруг каждого конкретного человека, сам собой являясь ему наградой и утешением. А как же вечная жизнь?

Однажды вечером Гилли попробовал заговорить с мальчиками о смертных грехах. Оказалось, их в правильном порядке никто даже не может перечислить, за исключением одного мальчика, который тут же признался, естественно — с гордостью, что вот уже три года одержим гордыней, но ему на это глубоко наплевать. Мальчики вообще не очень-то поддержали этот разговор, он был им непонятен и поэтому не интересен…

Бедный Джойс, разве для них он писал?

— А я этого Джойса вообще не перевариваю, — к ним подошел Бродяга.

— Да что ты вообще его читал?

— Что надо, то и читал.

Лиам презрительно пожал плечами — он искренне любил ирландскую литературу (и на английском языке тоже, ужасно, да?) и не любил, когда ее начинали ругать, не читавши или не попытавшись понять смысл прочитанного.

Анна молчала. Гилли осторожно скосил глаза в ее сторону и увидел, что она тоже потихоньку наблюдает за ним. Заметив, что ее маневр разгадан, она отвернулась, потом открыто взглянула в его глаза и улыбнулась.

Глаза мои видят.

Будем друзьями?

«Дрозд в кустах зеленых песни распевает, а у меня, бедняжки, сердце день и ночь страдает»

Директор школы молча вышел вперед. Его фигурка, облаченная в строгую черную сутану, казалось, возвышалась над всеми. Похожий на маленькую черную птичку, он будто парил над рядами мальчиков, выстроившихся вдоль стен зала. Группа учителей скорбно и торжественно реяла у него за спиной. Порядок, Скука. Смерть…

— Я собрал вас здесь, чтобы… сообщить… вам… ужасную… новость… — медленно проговорил Хумбаба. За окном уныло шел дождь. — Наша… Наша экономка… Она внезапно покинула нас. Сегодня рано утром ее нашли возле лестницы. У нее было сломано основание черепа… Видимо, она поскользнулась в темноте и упала. Пусть же… Пусть же земля будет ей пухом и господь примет душу ее к себе.

Мальчики были потрясены. Некоторые заплакали. Всем стало страшно от мысли, что дом их посетила Смерть, такая неожиданная, нелепая, неправильная… К тому же, покойная экономка была человеком довольно приятным, спокойным и общительным. Она никогда не цеплялась к мальчикам из-за какой-нибудь ерунды вроде порванной наволочки или черных пятен от сигарет на светлом дереве тумбочки. Впрочем, горе их было недолгим, уже к вечеру утренние впечатления успели выветриться из юных голов, и мальчишки весело играли в убийство лорда Маунтбеттена, или в войну за Мальвинские острова, или еще в какие-нибудь популярные среди них игры.

Через два дня состоялись пышные похороны, на которых присутствовала вся школа. Гилли с удивлением обнаружил, что их бедная экономка оказалась личностью довольно известной, на похоронах было очень много народу, а служил сам архиепископ. В процессии оказалось и несколько знакомых ему людей, подойти к которым он, естественно, не решился.

Странно было все это. Странно и как-то грустно.

Наплевать на все.

У учителя русского языка была странная фамилия — Гоган. Он был еще довольно молод, но ходил в длинном черном пальто. Наверное, в чьем-нибудь. Мальчики один раз это пальто украли из учительской и натыкали внутрь булавок. Глупо, правда? Гилли это не очень-то понравилось, но он тоже принимал участие в затее. Гоган ничего им не сказал. Вот так. «У ме-ня кни-га. Я и-ду до-мой. Ме-ня зо-вут Ва-ня».

Конечно, Михал не поверил ему. Вся эта история вообще была довольно сомнительной. Михалу лет четырнадцать, не больше. Семья его была довольно состоятельная, если не сказать больше. Прошлым летом он был с родителями во Флориде, зимой — ездил в Канаду, а вот этим летом попал на маленький островок в Донеголе. Да, разительный контраст. Вся одежда у него исключительно «Адидас», причем лучшие образцы, на его ботинки Шемас вообще старался не смотреть, чтобы не расстраиваться, а часы… Таких часов он даже никогда еще не видел: они надевались на безымянный палец и были обильно уснащены разного рода кнопками и лампочками. Ровно в 7.15 они заливали комнату звуками «Желтой розы Техаса».

— Шемус, а правда, что это ботинки вашего дяди? А куртка — это куртка вашего отца, да? А это, правда, майка вашей матери? А девочки, они говорили, что у вас та же пижама, что была в прошлом году?

— Никогда не верь женщинам, Михал! (Откуда у них вообще могут быть такие сведения?)

— А Кэвин говорил, что у вас в прошлом году было зеленое мыло. То же самое? У вас, Шемус, вообще нет ничего своего?

— У меня есть моя душа и мой язык. И, знаешь, у меня как-то всегда есть все, что нужно. Ведь вокруг — люди. И вообще у студентов обычно мало денег.

— И, конечно, вы все ваши деньги сразу профукиваете. А ваш отец чем занимается?

— Ну, читает газеты, играет в гольф. Он хотел стать сапожником, но как-то не получилось.

— А мать?

— Ведет хозяйство, присматривает за всеми нами.

— А остальные, ну братья там?..

— Они еще в школе.

— А что вы будете делать, когда лето кончится?

— Не знаю еще. Может быть, устроюсь куда-нибудь по учительской части. Или буду романы писать. А, если честно, мне на это как-то наплевать.

— А вы говорили, что в семнадцать лет вы себе сами купили телевизор. Черно-белый, да?

— Ой, ну что ты пристал с глупостями?

— Ну, почему, это не глупости.

— Есть вещи и поважнее, чем обсуждение моего финансового положения.

— Какие это? Ой, а правда, что у вас больше трех тысяч книг на ирландском языке?

— Михал, подойди сюда. Твердо запомни: Дрозды всех стран, соединяйтесь!

— Ой, ну вы прямо совсем ненормальный! Отпустите меня!

— Мальчики, обед готов.

13.50

Обед. Наконец обед. Он ел его медленно и вдумчиво. Фасоль (холодная), жареная картошка с луком (горячая). Потом — йогурт и, наконец, яблоко.

Он лег на диван у себя в комнате, чтобы спокойно обдумать все, что он должен сделать. Дабы облегчить мыслительный и пищеварительный процессы, поставил «Севильского цирюльника». Россини помог обеду проскользнуть вниз и одновременно промыл голову для новых мыслей, успокоил, вдохновил перед «дорогой своей»… На столе лежала пачка старых фотографий. Острова. Наверное, еще перед войной. Какие глупые лица у этих рыбаков…

Обратился лицом

Я к дороге своей…[8]{12}

Они небось и фотоаппарат-то видели впервые. Еще бы, нигде не бывали, сидели годами на своих островках. Разве что какая-нибудь вдова отправится на соседний остров, чтобы помочь с похоронами. А так, куда им было ездить? Да, теперь там все уже иначе. То, что не под силу оказалось английским ружьям, сделает английское радио. Ну и телевизор, конечно, журналы, кино. Цивилизация!

И тогда я ступил

На дорогу свою…

Среда. Полдень. Пол-день, полу-день? Полдня уже прошло, а еще половина принадлежит ему, пока. Все магазины безнадежно закрыты.

За обедом Сапожник опять жаловался, что плохо играл. («Нет, не тот у меня теперь удар стал. Ты бы раньше на меня поглядел!») Он теперь все чаще и чаще заводит такие разговоры, но играть не перестает. А ведь ему уже скоро семьдесят. Сестра один раз с ним ходила, в воскресенье. Потом говорила, он еще ничего, нормально играет. Надо будет тоже как-нибудь сходить. Если жив останется. Ведь это уже сегодня… В три. Ровно в три. Он резко вскочил с дивана…

— Мальчики, после обеда я всех прошу подняться наверх, ко мне. Михал, к тебе это тоже относится, ты слышал?

Двумя пальцами он потянул Михала за ухо.

— Отстаньте от меня, Шемус!

Все это была просто игра. У них с Михалом сложились какие-то негласные правила этой странной игры во взаимные подковырки, причем один из них при этом оставался учителем, а другой — учеником. Остальных мальчиков все это забавляло, но и приструнивало немножко. Михал был для Шемаса чем-то вроде кольца, продетого в нос быка, за которое хозяин спокойно берется рукой, чтобы уверенно вести за собой свирепого зверя.

— Шемус, а что это она сейчас говорит? Что эта старая карга опять от нас хочет?

— Помолчи, Михал, я сам ее не сразу понимаю (ох уж эти диалекты), дай мне спокойно разобраться. Чем больше ты мне будешь сейчас мешать, тем дольше продлится мой разговор с хозяйкой. Ты понял?

Но он не хотел ничего понимать.

— Так, все здесь? Тихо! Я должен сказать вам две вещи. Первое: мне сейчас хозяйка жаловалась, что ночью кто-то выходил на улицу и потом не закрыл за собой дверь.

— Никто не выходил! Честное слово, Шемус, никто!

— Тихо! Я сам ничего не слышал, поэтому пока просто передаю, что мне хозяйка говорила. Но не советую портить тут с ними отношения. Вы должны понять, что дело касается не только вас, понятно? Поэтому я предупреждаю: если еще будут какие-нибудь на вас жалобы, я немедленно сообщу об этом начальству и… — он помялся, — и вашим родителям. Но я, собственно говоря, вас позвал не поэтому. Дело вот в чем. В конце курсов принято устраивать нечто вроде концерта. Естественно, силами учеников. Так что нам пора начинать готовиться. Кто-нибудь умеет петь?

— Даф умеет.

— Да не умею я, Джимми умеет, да. А Шон играет на аккордеоне.

— У меня же здесь его нет с собой.

— Ладно, это мы еще подумаем. А как насчет пьесы?

— Если только вы, Шемас, сами ее напишете. Вот и пригодится ваш писательский дар.

— Ладно, Шон, напишу. Только вы будете мне помогать.

— Но мы же не сможем выступать прямо по-ирландски.

— Да ну, Михал, неужели не сможете? Ты ведь по-английски ни слова не сказал, как мы сюда приехали, правда? Придется за это дать тебе главную роль.

— А если я вообще не хочу участвовать?

— Все должны участвовать.

— А вы сами, Шемус, тоже будете на сцене?

— Я — нет. Я буду петь вашими устами.

— А если вы на сцене петь не будете, я тоже не буду.

— Вы попросите Михала спеть, Шемас. У него же голос, как у козла.

— А ты вообще заткнись, Томас, сучок чертов, подлипала!

— Тихо! Тихо! Не надо так волноваться из-за этого концерта. Это все, считайте, будет просто игра.

— Не хочу я вообще никаких игр ваших. Если вы не будете, я тоже не буду.

— Михал! Ты когда-нибудь замолчишь? Ты все время мне мешаешь. Лучше вообще иди отсюда. Мы тут без тебя все решим, а тебе оставим самую маленькую роль, почти без слов, ладно?

— А если она мне не понравится?

— Сам тогда и будешь виноват.

— Ага, Шемус, какой вы, оказывается, вредный!

— Пошел вон!

Михал удалился.

— Ну все, теперь можно будет поговорить спокойно. Я знаю, что на самом деле многие из вас умеют петь. Только не надо стесняться. Поэтому лучше петь хором. Так? Вы все знаете песню «Бей меня», у нее мелодия такая простая. Можно будет немножко изменить слова, изобразить, что все происходит в парикмахерской. Я уже придумал. Хор будет петь:

Брей меня, парикмахер,

Брей меня, парикмахер,

Брей меня, парикмахер,

Надоела мне борода.

Джимми, Даф и Падди могут изобразить клиентов, а Шон и Михал будут парикмахерами…

— Шемас, лучше Михала совсем не включать. Он ведь все только испоганит.

— Ну нет, почему же, я ему постараюсь внушить, чтобы вел себя прилично.

Группа мальчиков из Дублина. Их терпение, наверное, иссякло.

— Шемас, нет, вы должны что-нибудь с ним сделать. Это так не может продолжаться. Он просто с ума сходит.

— Колум, успокойся, я сам все это вижу. Подождите, я его проучу: уже наметил План-А.

— Что-что, Шемас?

— Пока не скажу. Скоро вы сами будете иметь возможность видеть его посрамленным.

В эту минуту дверь открылась и в комнату торжественно вошел Михал. Его светлые волосы были начесаны так, что торчком стояли над головой, в руке была какая-то длинная палка, он был в темных очках и в пижаме. Но что это была за пижама! Вся она была в чернильных пятнах, а местами — неровно изрезана, изгрызена, изорвана.

— Ой, вы посмотрите на его пижаму.

— Шемус, я готов к этому спектаклю. Я буду изображать панка.

— О господи! Ну, если ты, Михал, согласен исполнять такую роль, придется мне специально для тебя написать текст. А тебе не жалко свою пижаму?

— Подумаешь, у меня их полно. Не то, что у вас!

— Нашел, чем хвастаться!

Шемас молча посмотрел на Михала, потом перевел взгляд на других. Все молчали, ожидая его реакции. Он подошел к Михалу и положил руку ему на плечо:

— Ну все, успокойся, поиграли, и хватит. — Он с силой усадил его на кровать и повернулся к другим мальчикам. — Пожалуй, настал час кое в чем признаться. Вы, может быть, думали, что я веду себя как-то странно, болтаю лишнее, об авторитете своем не забочусь. Теперь постараюсь все вам объяснить, мне хотелось бы, чтоб мы поняли друг друга. Дело в том, что основная моя специальность — это не музыка, не ирландский язык, а психология. Я приехал на этот остров не только, чтобы учить вас разным ирландским песенкам. У меня была своя цель. Я должен был следить за тем, как вы себя держите, о чем говорите. Вы ведь все оказались тут в искусственной изоляции от всего, что вам привычно. Так? Вы на время забыли о своих родителях, о спортивных новостях, о школе. И говорить вам пришлось на в общем-то непривычном для вас языке. И окружали вас чужие люди. Здесь есть люди и с Севера, и из Республики. Тоже дополнительный фактор. Понятно? И за всем этим я следил, наблюдал за вашими взаимоотношениями, за тем, как вы себя ведете со мной, как реагируете на неожиданное изменение ситуации и так далее. И, конечно, больше всего я благодарен за помощь в моей научной работе тем, кто жил со мной в одной комнате. Именно на них в первую очередь я ставил свои эксперименты, на них проверял методы Фрейда и Пиаже. Наверное, я не должен был признаваться во всем этом, но мне показалось, что некоторые из вас как-то слишком озадачены моим поведением и могут сделать неверные выводы. Но, не думайте, я уважаю личность в каждом из вас.

Все молчали. Потом Михал резко вскочил.

— Вы хотите сказать, Шемус, что вы специально по ночам разгуливали пьяный? И вам дадут ученую степень только за то, что вы вели себя как идиот и выкрикивали идиотские слова, вроде «Дрозды всех стран, соединяйтесь!»? Разве это не идиотизм?

— Знаешь, Михал, ты не забывай, что я все-таки тебя постарше и много чему успел научиться. Тебе всего этого просто не понять.

— А про меня вы что напишете в этой своей работе? Небось изобразите просто полным кретином?

— Нет, ну почему уж так. У тебя это просто защитная ирония.

— Да, защитная? А может, это я тоже специально для вас старался и дурака из себя корчил?

— Все продолжаешь паясничать?

Глаза мои видят.

Смешно смотреть на все это.

Так это и был План-A? Пора, значит, придумывать План-Б.

Я всегда любил читать книги по психологии. Особенно если в них описаны какие-нибудь конкретные ситуации. Очень бывает поучительно. Иногда читаешь и думаешь: ну это все прямо как про меня, я именно такой. А потом переворачиваешь страницу и узнаешь, что этот «психологический тип» кончил тем, что сиганул с Эйфелевой башни. Или вот это, тоже очень мило: «Тимми с детства рос тихим, вежливым мальчиком. В школе его часто обижали одноклассники, но он не мог постоять за себя. Долго продолжал мочиться в постель, особенно перед экзаменами. В тринадцать лет ударил бабушку молотком по голове и сам тут же вызвал „скорую помощь“. Когда они подъехали к дому, разбил этим же молотком окно и бросился вниз».

Спаси, господи, душу его!

Темные окна. Они-то все видят.

Будем друзьями.

Охоту окончив, к ручью они вышли, Гильгамеш и Энкиду. Оба сильны они, сила их ни с кем не сравнима. Гильгамеш уста открыл и вещает Энкиду:

— Живет в горах в лесу кедровом враг наш извечный свирепый Хумбаба. Уста его пламя, смерть — дыханье, живым никто от него не выйдет. Давай его вместе убьем мы с тобою и все, что есть злого, изгоним из мира. Нарублю я кедра — богаты им горы — вечное имя себе создам я!

Энкиду уста открыл, вещает Гильгамешу:

— Слыхал я, тяжек путь к тому лесу, кто же проникнет в середину леса? Кто входит в тот лес, того трепет объемлет. Друг мой, далеко горы Ливана.

Гильгамеш вещает:

— Кто, друг мой, вознесется на небо? Только боги с Солнцем пребудут вечно. А человек — сочтены его годы. Ты и сейчас боишься смерти, ты ли боишься дальней дороги? Где ж она, сила твоей отваги? Если паду я, оставлю имя: Гильгамеш пал в бою со свирепым Хумбабой!

Энкиду ему вещает:

— Если так, с тобой я отправлюсь, кричать тебе стану «иди, не бойся», быть нам вместе завещали боги.

В путь они пустились, в путь дальний, опасный, нехоженые тропы их ожидают. Преградил дорогу поток широкий, перевозчик перевез их за пятьдесят пенсов, переплыли они поток широкий в челне, на байдарке, в ладье или на яхте, или еще как-нибудь (в табличке в этом случае употреблено лишь общее слово «лодка»), Гильгамеш уста открыл и вещает Энкиду:

— Потоком бурным ручей обернулся, пусть зовется отныне Ревущим.

Через семь дней подошли они к лесу, остановились, дивятся лесу, кедров высоту они видят, пред горою кедры несут свою пышность, тень хороша их, полна отрады.

Боевой топор они наточили, Энкиду взял топор, стал рубить он кедры. Как только Хумбаба шум услышал, исполнился гневом:

— Кто это явился, кто бесчестит деревья, кто рубит здесь кедры? Что я отвечу совету графства?

Что делать теперь нам без бревен?!

Не стало лесов строевых…[9]{13}

И он заплакал…

Гильгамеш поднял глаза вверх и увидел лицо великана, похожее на часы, показывающие без двадцати четыре. На нем была высокая зеленая шапка, как крыша на нашей ратуше.

— Эй, ты, здание городского совета, ты чего ревешь?

Хумбаба услышал голос Гильгамеша и посмотрел себе под ноги.

— Это ты, Гильгамеш, совершил сей подвиг?

— Это он, — ответил Гильгамеш, показывая пальцем на стоящего рядом Энкиду.

— Нет, это он. — Энкиду, в свою очередь, показал на царя Урука.

— Да уж вижу, — мрачно сказал Хумбаба. — Придется мне, ребята, порешить вас обоих, чтобы ошибки не вышло. Не зря боги дали мне две руки.

— Но нас тут трое, — сказал Энкиду, имея в виду Хумбабу. Тот посмотрел на него с недоумением, и в эту минуту Гильгамеша осенило, что он должен делать. Да, правильно боги убеждали его взять с собой этого идиота Энкиду, поистине не знаешь, откуда может прийти помощь.

— Да, — подхватил он, — нас тут трое. С нами еще наш друг Суибне.{14} Он спрятался под этим большим деревом.

— Ой, ребята, сдается мне, что я это имя уже где-то слышал. Под этим деревом, говоришь? — Хумбаба нагнулся и выдернул могучий ствол с корнями. — Но его тут нет…

«Ну, назвался груздем — полезай в кузов, взялся за гуж — не говори, что не дюж, знай, сверчок, свой шесток, или как там еще», — мысленно сказал себе Гильгамеш, а вслух добавил:

— Он успел перебежать под то дерево.

Огромный кедр мгновенно оказался извлеченным из почвы. Великан отряхнул корни, и лицо его разочарованно вытянулось:

— Его и здесь нету.

— Он опять улизнул, этот наш Суибне. Он прошмыгнул у тебя между ног, а ты и не заметил. Теперь он вон там.

Великан вырвал из земли третье дерево и опять тщательно обследовал его корни. Опять безрезультатно.

— Он по веткам спрыгнул вниз, — крикнул Энкиду, до которого наконец дошло, в чем дело.

— Опять ушел! — взревел Хумбаба, до которого еще ничего не дошло. — Ну теперь ему не поздоровится!

Он начал вырывать один кедр за другим, и вскоре от могучего леса не осталось ничего. Стоя среди поваленных стволов, Хумбаба огляделся, понял, что он совершил своими руками, и, застонав, повалился мертвым. Его великанское сердце не выдержало потрясения.

— Ну, ты молодец! — восторженно сказал Энкиду.

— Если бы не ты, я бы не догадался. — Гильгамеш смущенно улыбнулся.

— Смотри, говорили, что это непроходимый лес, а оказалось-то всего четырнадцать деревьев.

— Не говори никому об этом, — прошептал Гильгамеш. — Раз уж считается, что мы совершили подвиг, пусть все будет как полагается.

— Да, небось уж пошли строчить на свои глиняные таблички. Я только одного никак не пойму.

— Ну, чего? — устало спросил Гильгамеш.

— А где на самом деле прятался этот Суибне?

Глаза мои видят…

После уроков Эдан отправился с Анной в кино. Все ждали его, но он явно не спешил, хотя именно в этот день его общество было просто необходимо друзьям. Они собирались обходить своих стариков, а Эдан обычно брал на себя наиболее трудоемкую часть работы. Может быть, поэтому Эдан и не спешил. Пошептавшись о чем-то между собой, Бродяга и Лиам подошли к Гилли.

— Послушай, нам уже надо идти, а Эдана все нет. Он обычно много делает. Без него нам не справиться. Так что лучше мы вдвоем к этому старику пойдем, а ты к той старушке иди один, раз уж она тебя приглашала. Ну, что успеем сделать, то сделаем.

— Ладно, — неуверенно протянул Гилли.

— Вы с ней общий язык быстро найдете. Ты тоже весь какой-то несовременный, — засмеялся Лиам.

— Ты на него не обижайся, — Бродяга, улыбаясь, смотрел Гилли прямо в глаза. — Это он просто ревнует: его-то она к себе одного не приглашала.

Они ушли. Гилли остался в спальне один и невольно опустился на край кровати. Может, не ходить? Сердце билось, как пойманный заяц. В его бедной голове пенилась любовь к трем женщинам одновременно: юной Салли его молодости, Салли-старухе и к Анне, прекрасному воплощению свежей силы и чистоты. Он был влюблен в нечто, чему сам уже не знал имени. Может, это просто была любовь как таковая, биение токов юного тела, которые постепенно проникали в его старый мозг. Радость жизни бушевала в нем, выплескиваясь на весь окружающий мир. Сейчас он увидит ее… Да, уже за одно это он должен благодарить доктора Макгрене. Но что он ей скажет? Или лучше ничего не говорить? Просто слушать ее рассказы, выспрашивать о ее молодости…

Итак, Гилли вышел из школьных ворот и медленно направился к дому Салли Хоулм. Он неожиданно понял, что впервые после своей гибели идет по улице один, и ему стало немного страшновато. Он опасливо озирался, переходя через улицу, долго стоял у переходов, выжидая наименее опасный момент, старался, идя по тротуару, держаться ближе к домам. Наверное, со стороны это выглядело смешно, но ведь Гилли уже дважды погибал под колесами, так что можно понять его страх.

По дороге он думал не о Салли, а о Бродяге и о новых друзьях вообще. С каждым днем он привыкал к ним все больше, и постепенно отеческие чувства в его сердце вытеснялись братскими. И все-таки он оставался им чужим, вернее — они оставались чужими ему. Он быстро успел освоиться в школе, перенял у одноклассников манеру говорить и держать себя, больше не попадал впросак из-за незнания современной музыки, но однако все это оставалось для него чужим. То была лишь маска, прикрывающая что-то, еще не сформировавшееся — его новую личность. И притом он привязывался к этим странным, чужим, далеким от него людям все больше, особенно к Бродяге. В его нескладной высокой фигуре, добрых больших глазах было какое-то обаяние. Он был человеком умным, тонким, но Гилли почему-то был уверен, что в жизни ему не повезет.

Учителей Гилли понимал гораздо лучше, чем мальчиков. Он ясно видел все их нехитрые педагогические приемы, при помощи которых им удавалось держать своих подопечных в узде, и удивлялся наивности мальчиков, которых так легко водить за нос. Впрочем, чего от них ждать, ведь живут они все лишь по первому разу, и все моложе его больше чем на шестьдесят лет.

Да, почти семьдесят лет прошло с тех пор, как Гилли был сам таким вот мальчиком, а что изменилось за эти годы? Сначала ему показалось, что изменилось практически все, но вскоре он понял, что это не так. По сути, жизнь осталась прежней, только старые грехи получили новые оправдания. Да еще вслух стали обсуждать такие вещи, которые в те годы обсуждать было неприлично. Или это он, Патрик, просто был далек от этих проблем? Вначале все эти ночные разговоры в спальне вызывали у него отвращение, и он даже подумывал о том, чтобы потребовать раз и навсегда прекратить их. Сам он в них, естественно, не участвовал. Но потом он пришел к выводу, что это тоже своего рода опыт, и стал помалу к ним прислушиваться и даже, в чем он однажды признался себе, испытывать при этом известный интерес.

Все эти «подвиги», о которых мальчики рассказывали друг другу с восторгом, были мало похожи на приключения героев книг или видеокассет, не было в них и циничного профессионализма соответствующих журналов. Это была жизнь, приукрашенная, но реальная. Гилли постепенно узнавал о «Марокканском золоте» и многих других способах «балды», о специальных вечеринках, которые устраивались по субботам, когда родители отбывали проветриться, о летних морях сидра, коварного и далеко не безобидного. Как-то вечером один из их класса вышел к морю, поскользнулся и упал вниз на камни. Говорили, что он был мертвецки пьян, и это придавало его трагической смерти налет героизма. Другого увезли в больницу после того, как он нанюхался клея. О нем тоже все говорили с неизменным уважением и даже завистью. Но все это, как постепенно понял Гилли, были в основном лишь разговоры. Смелые на словах, мальчики не особенно решались на эксперименты. Это же относилось, за небольшими исключениями, и к сексуальной стороне жизни.

Вызвал удивление у Гилли и интерес его друзей к газетам. Но скоро он понял, что интересует их не предвыборная борьба или сложные перипетии внешней политики, а разного рода нарушения закона. Статьи об ограблениях или очередных акциях террористов мальчики зачитывали буквально до дыр. Требования, выдвигаемые террористами, их мало интересовали, для них важнее было само описание взрывов, угона самолетов, захвата заложников… (Да, да, белфашисты, у вас гораздо больше сторонников, чем вы думаете.) Невинная юношеская тяга к героизму, но Гилли не был уверен, что все его одноклассники сумели бы побороть соблазн в той или иной форме принять участие в подготовке какого-нибудь взрыва. Им еще нечего было терять, а ценить жизнь как таковую они просто еще не научились.

И все же, как сказал однажды Гилли сам себе, это не так уж страшно. Всегда были дурные люди и дурные нравы, и судьба каждого человека в конечном итоге зависит от него самого. Пока он лишь жадно впитывал новые впечатления.

Вскоре Гилли уже стоял перед заветной дверью. Отдышавшись, нерешительно нажал кнопку звонка. Внутри квартиры раздались осторожные шаги, и дверь приоткрылась. Рука Салли была высохшей и потемневшей, щеки впали, голова поникла, лицо увяло… Она долго щурилась, прежде чем узнала, кто перед ней.

— Это я, Салли… Вы меня не узнаете? У Эдана разболелся живот, и он сейчас лежит. Остальные пошли к старому Матиасу, может, еще подойдут, если успеют.

Она широко открыла дверь и пристально посмотрела на него:

— Ну что же, входи, Гилли. Раз так, мы сможем спокойно поговорить. Ты не против?

Он молча шагнул в переднюю. Всюду царил полумрак. Эти вечные сумерки как-то завораживали, располагали к откровенности. Прошли в комнату и устроились в глубоких креслах по обе стороны от камина, в котором слабо тлели угли. «Как будто всю жизнь вместе прожили», — подумал Гилли. Он не знал, как ему держать себя, с чего начать разговор.

— Сегодня холодно, особенно когда ветер начинает дуть.

— Да, кажется, так. Но я, честно говоря, уже три дня не выходила из дому. Может, завтра, если только будет не очень сыро.

— Да, мне же надо вам по дому помочь. Может, купить что надо? — сказал Гилли, вставая.

— Садись! — резко прервала она его. — Ничего мне не надо. Поговорить с кем-нибудь — вот чего мне не хватает.

Гилли сел, и оба напряженно, замолчали.

— Я потом все вас вспоминал… — начал он нерешительно. — То ли мне вам что-нибудь рассказать о себе, а лучше! — вы мне что-нибудь расскажите. Я же вижу одних только ребят, а они мало что в жизни понимают…

— Подожди, — она дотронулась рукой до его колена, — не хочешь ли выпить чего-нибудь? Лимонаду или, может, чего покрепче?

Гилли заметил, что, глаза у нее блеснули.

— Что же, не откажусь, — спокойно ответил он. Он вспомнил тот день, когда нашел в себе силы отказаться от нее, уйти. Теперь она будто смеялась над ним, в ее голосе был вызов, в глазах, которые сейчас казались воплощением нежности, мелькали дьявольские огоньки.

— Ну, давай! — она вложила в его пальцы старинный высокий бокал с каким-то ликером, и в эту минуту он почувствовал сухое тепло ее руки. Тогда, когда оба они были молоды, им как-то не приходило в голову пить вместе (может быть, все сложилось бы по-другому?), да и позже он этим как-то мало увлекался. А она? Говорят, одинокие женщины иногда становятся настоящими алкоголичками. Салли налила себе немного ликера в такой же старинный бокал и блаженно откинулась на спинку кресла.

— Я вообще-то не отсюда, — сказала она, вздыхая. — Моя бы воля, из своей деревни никуда бы не уезжала. Я ведь там всю жизнь прожила. Но так уж вышло. Там случилась одна ужасная вещь, не хочу сейчас про это рассказывать, после этого я не могла там оставаться. Ужасно тяжело было расставаться с домиком своим, с садом… Но тебе этого, я думаю, не понять. Откуда тебе знать, что такое любовь к земле. У тебя ведь нет настоящей родины.

Гилли слушал ее с удивлением. Ведь она же не настоящая ирландка. Откуда ей знать, что такое «любовь к земле», это ведь ее предки эту землю завоевали и растоптали. Наверное, чувство родины и национальное чувство — это не совсем одно и то же.

— А яблоневый сад, — спросил он небрежно, — с ним все в порядке?

— Да, конечно, остался, как был. Но откуда ты вообще знаешь про этот сад?

Гилли покраснел.

— Мне про это мать рассказывала. Она раньше бывала в тех местах. Она мне говорила, что там был огромный яблоневый сад и особняк. Но потом решили проложить шоссе, оно должно было идти прямо через сад.

— Верно, да оно с одного только угла задело сад. Мне они тогда сами перенесли ограду. Так что от этого шоссе я мало пострадала, вот разве что шум. Но я жила с другой стороны, в сторожке. А дом наш опустел, брат мой на войне погиб, отец умер… Что я одна могла? Он и стоял пустой, чинить его надо было, а у меня ни денег, ни сил. Перебралась в сторожку, там мне вполне места хватало. А дом? Плевать мне на него было. Неприятно, конечно, было бы увидеть, как он разваливается у меня на глазах, но уж до этого дня я бы не дожила. А потом все это случилось, и мне вообще пришлось убираться оттуда. Так-то вот. — Она отхлебнула из своего бокала. — Тебе не жарко? Не хочешь снять свою куртку? Да и свитер этот тебе ни к чему.

Гилли медленно снял куртку и свитер и остался в одной рубашке.

— Грустно как-то все это. А вам не жалко было уезжать?

— Нет, не жалко. Все, что могла я потерять, я потеряла гораздо раньше. У меня был брат, которого я просто обожала, и он в восемнадцатом году погиб во Франции. Вы все теперь какие-то другие. Мне, знаешь, больше всех нравится Эдан. Вы все над ним смеетесь, а ему это больно. Особенно этот Лиам. Здесь ведь еще и социальные различия играют роль. Видно, Лиам из очень богатой семьи. А Эдан нет. Вот его и выставляет Лиам дураком. А Эдан от этого мучается. Ты никогда об этом не думал?

Гилли действительно не задумывался о социальном неравенстве, которое могло управлять взаимоотношениями между находящимися в одинаковых школьных условиях мальчиками.

— Ну, не думаю… — протянул он, — ведь и личные качества тоже играют тут роль… — Внезапно он почувствовал ревнивую неприязнь к этому «несчастному» Эдану. — Наверное, вы любили гулять по этому саду, когда солнце светит, весной или, наоборот, осенью, когда всюду запах яблок?

— Я как раз подумала об этом! Как ты догадался? Слушай, может быть, твой отец тебя научил читать мысли? У них ведь там на Востоке и не такое бывает. Да?

— Нет, что вы… Но я как-то иногда что-то чувствую… Порой кажется, что сумел бы…

— Ну, давай, вперед!

Он взял ее за руку.

— Мне кажется, в жизни вы не были слишком счастливы. У вас в юности было много разных бед, но особенно вас тяготила какая-то потеря… Это… Это… связано с любовью. Вот, я чувствую сейчас вашу нежность… но все обрывается. Между вами что-то произошло. Я так ясно вижу: солнце, яблоневый сад, день вашей последней встречи…

— Замолчи! Господом тебя заклинаю: замолчи! Это ужасно! Ты читал в моих старых мозгах, как в книге. Мне теперь будет просто страшно с тобой общаться.

— А чего вам бояться? — быстро и взволнованно спросил ее Гилли. — Все теперь слилось. Мы оба чувствуем один пульс, пульс любви. Не надо же его зажимать теперь.

— Можно подумать, ты уже испытывал нечто подобное. Нет, мой милый, что такое настоящая любовь, из книг не узнаешь, это надо испытать на собственной шкуре, и, прости меня, не в четырнадцать лет.

— Ну, может быть, наши души в чем-то близки друг другу.

— Может быть… — Она поднялась и медленно подошла к буфету. — Я себе еще хочу плеснуть. А ты как насчет этого?

— Да, спасибо… Вы тоже должны постараться понять меня… Знаете, в этом вашем кресле так уютна, что прямо в сон клонит… Можно, я лягу на диван?

Он блаженно растянулся на диване, а Салли села рядом и стала гладить его по голове. «Совсем как шестьдесят лет назад», — подумал он и неожиданно для себя заснул.

Кошелек на ниточке

Кто это выглядывает из твоего глаза? Кто это там смотрит? Неужели это дрозд? Конечно, у каждого поэта в глазу сидит дрозд. Как же иначе? Посмотри на меня, будем друзьями…

На мраморных часах было уже начало третьего. Эти часы кто-то подарил его бабушке, Алисе Ниуайр, по случаю ее бракосочетания в 1906 году. Она потом работала медсестрой. А мать ее, значит, его прабабка, хоть вообще-то и не работала, когда в графстве Тирон была эпидемия оспы, туда поехала и, как принято говорить, «пожертвовала собой». А отец Алисы, Шон Макуайр, тоже кончил неважно, вступил в какой-то конфликт с неким Монтгомери, местным полицейским инспектором, и сразу был задержан по обвинению в убийстве директора банка, тоже, ясное дело, англичанина. Кто знает, не он ли его действительно убил? Но только этот Монтгомери недолго радовался, в ночь на Петра и Павла его подстерегли как раз возле того банка и повесили. Говорят, тогда гроза разразилась жуткая, а было все это ровненько в 1871 году. Итак, героизм у него просто в крови.

Но времена-то были иные. Люди верили во что-то, на что-то надеялись. Погибали за свободу страны своей, ради счастья внуков и правнуков. И вот они, правнуки, а счастливы ли они? Тоже машинально погибают и убивают, только уже сами не знают толком ради чего.

Он медленно встал. Пора.

Конечно, сестра Бонавентура очень изменилась. Другие монахини косились на нее, неодобрительно покачивая головами. Ее сдержанность явно ей изменила, уступив неуместной оживленности и неоправданной задумчивости. Временами она начинала смеяться каким-то одной ей слышным мыслям, а то порой садилась где-нибудь в уголке за шкафом с перевязочным материалом и молча смотрела в пространство. После того, как она два раза подряд во время удаления язвы протягивала врачу зажим вместо ножниц (хорошо еще, что не наоборот!), ее перестали допускать к сложным операциям и вся ее работа в больнице сводилась теперь к ночным дежурствам. Но и тут она явно уже не была на высоте, игнорировала, случалось, просьбы больных, увлеченно слушая по радио последние известия. В конце концов, на кратком референдуме, посвященном проблеме несоответствия сестры Бонавентуры занимаемой ею должности, представителями больничной администрации при поддержке матери-настоятельницы было единодушно решено заблудшую овцу из больницы изгнать и предоставить ей какое-нибудь другое занятие. Тут мать-настоятельница задумалась: куда же ее девать? В самом монастыре, как она понимала, сестра Бонавентура закиснет и только всю картину испортит. Да и что там делать ей? Посуду мыть или стирать она не захочет, а вести переписку, работать в библиотеке или составлять картотеку — с этим она просто не справится. Да и от устава она небось уж отвыкла. Тяжело вздохнув, мать-настоятельница взяла пачку газёт и стала рассеянно просматривать объявления. Одно из них сразу привлекло ее внимание: закрытой школе-пансиону для мальчиков срочно требовалась экономка. То, что нужно! Она резко подвинула к себе телефон и позвонила Хумбабе. Судьба Нинсун-Бонавентуры решилась в течение трех минут.

На следующее утро ничего не подозревающая сестра Бонавентура получила письмо из монастыря. Зачем? Что они ей пишут? И к чему эта официальность, ведь она совсем недавно там была и через четыре дня опять туда собиралась. Стараясь отогнать от себя недобрые предчувствия, вскрыла конверт и поднесла к глазам ряды аккуратно напечатанных строчек. Не может быть! Она-то считала, что останется в этой больнице до самой смерти! За что?! Доктор Макгрене, надо срочно рассказать ему обо всем!

Шамаш был в буфете. Увидев приближающуюся к нему Нинсун, он мрачно заказал вторую чашку кофе и молча показал ей на пустой столик в углу.

— Ну, что-то случилось, не так ли?

Она кивнула.

— Что-нибудь с нашим сыном? — В его голосе звучала желчь.

— Нет, нет. С мальчиком все хорошо. — Она явно не почувствовала этой желчи. — Доктор, это просто ужасно, но мне придется уйти из больницы.

Он внимательно посмотрел на нее и поднес к губам чашку:

— И когда же произойдет эта катастрофа?

— Через неделю. — Ее голос дрожал. — Вы знаете, я просто в ужасе… Сейчас вот получаю письмо… а там… меня, в общем, направляют куда-то работать экономкой… мой долг заботиться о детях… Мальчики эти… они оторваны от материнской ласки… и… и… мой мягкий характер… — Она заплакала.

— Значит, церковные власти вынуждают нас с вами развестись?

Она вспыхнула, и у нее на подбородке выступили багровые пятна.

— Не говорите так! Я все равно остаюсь в этом городе и буду иметь достаточно свободного времени, чтобы заботиться о нашем мальчике. Я буду часто приходить к вам, и это тоже мой долг. Я тогда это сказала не просто так, не думайте!

«Говори, говори, так я тебе, старая дура, и дам общаться с Гильгамешем», — думал тем временем Шамаш и, улыбнувшись, сказал:

— На этой неделе он как раз должен зайти ко мне на анализ крови, так что вы сможете проститься.

— Но я не собираюсь прощаться с ним! Помните, я дала вам клятву, вам-то небось не понять, что значит дать слово. Но я, к счастью для Гилли, мало похожа на вас!

— Да не волнуйтесь вы так! — спокойно сказал Макгрене, — продолжайте считать его своим сыном, ладно. Мне же легче будет. Вы с ним будете регулярно встречаться здесь. — Столь быстрая капитуляция была вызвана тем, что Шамаш вдруг подумал, что, попав в эту закрытую школу, сестра быстро найдет себе другой одинокий объект материнской заботы и постепенно сама забудет о Гилли. — А в какой именно школе вы будете работать? Дайте мне адрес на всякий случай.

Она достала из кармана письмо и опять поднесла его к сощуренным глазам:

— Тут не написано. Директор этой школы, сказано, свяжется с главным врачом отделения, значит — вам он и будет звонить.

— Хорошо, поговорим, когда все решится. Пока!

Он допил свой кофе одним глотком, быстро встал и вышел из буфета. Закрыв за собой дверь кабинета, Шамаш блаженно растянулся на кожаном диване: все складывалось как нельзя лучше! Эта чертова прилипала, наконец ему удалось избавиться от нее! Пусть теперь попробует соваться к Гильгамешу! Все равно никто ей не поверит, она теперь тут человек посторонний, вышла из доверия, раз ее отсюда вытурили. Все, пусть там пестует юных онанистов, а ему до нее больше дела нет! Нечего было соваться, куда не звали. Да, удаление этой Бонавентуры — вот недостающая карта в пасьянсе, который он так тщательно и продуманно раскладывал. А теперь Гильгамеш сможет приходить сюда хоть каждый день, и Шамаш будет спокойно беседовать с ним, не боясь назойливого внимания этой шпионки. Он не видел мальчика уже довольно давно и в эту минуту ясно понял, что успел соскучиться без него.

Лишний раз подтверждая существование телепатических связей между людьми, на столе доктора зазвонил телефон. Услышав голос Хумбабы, Макгрене нисколько не удивился, но, поняв цель звонка, растерялся, а затем пришел в ярость. Судьба просто смеялась над ним!

Перед разговором с Нинсун, в ходе которого он чувствовал себя полным идиотом, вынужденным делать вид, что даже рад произошедшему, он принял целую горсть таблеток. Но помогло это мало: сердце билось, как кошка, которую мальчишки ради смеха посадили в целлофановый пакет.

В понедельник утром, сразу после завтрака отец Хумбаба вышел к мальчикам и торжественно объявил им о прибытии новой экономки. За его спиной, смущенно улыбаясь, стояла сестра Бонавентура.

Ее вид не вызвал у мальчиков особого энтузиазма.

— Гляди, — Лиам толкнул Гилли в бок, — их там в монастыре, видать, голодом не морили.

Гилли спокойно взглянул на него и ответил:

— Это моя мать.

Да, тогда за завтраком Гилли сумел держаться со спокойным достоинством, но, оставшись один, он всерьез задумался и не на шутку испугался. До этого в его жизни, несмотря на отдельные трудности, не было серьезных препятствий. Как шар, пущенный умелой рукой по бильярдному сукну, он легко катился вперед, набирая скорость для своего нового существования. Теперь Гилли ясно понял, что был практически бесконтролен. Да, был, но теперь… Он не сомневался в том, что Нинсун прислал сюда Шамаш, и даже начал подозревать, не его ли вездесущая рука столкнула с лестницы прежнюю экономку. Как считал Гилли, Нинсун начнет встревать во все, лезть в любую щель, и конец параду. Интересно, что именно в его поведении вызовет наибольшее осуждение доктора: курение, музыка, гэльский футбол или… (но об этом Нинсун вряд ли сможет узнать). Да, еще вино! Ведь он небось мусульманин, у них-то спиртное вообще запрещено. А вдруг он сам тоже устроится в школу, например, биологию преподавать. Хумбаба вроде бы у него весь в руках. Да, решил Гилли, теперь покоя не жди и золотым денечкам настал конец!

Узнав, что на место экономки к ним поступила знаменитая мать Гилли, мальчики были просто потрясены. Сестра Бонавентура, естественно, не могла понять, чем вызван столь бурный интерес к ее скромной персоне, и приписывала его зарождающемуся религиозному чувству. На многочисленные (и совершенно неожиданные для нее) просьбы рассказать что-нибудь «из ее прошлого» она обычно отвечала лишь рассеянной улыбкой, являвшейся в глазах мальчиков подтверждением достоверности ярких рассказов Гилли. Сам же он держался с Нинсун подчеркнуто сдержанно, считая, что этим ясно дает ей понять, что планы их разгадал и на поводу у них не пойдет. В том, что Хумбаба является одним из участников сговора, он тоже не сомневался. Втайне же, как в свое время и Шамаш, он надеялся, что сестра Бонавентура найдет себе какой-нибудь иной, более достойный объект любви.

Через неделю после появления сестры Бонавентуры в школе у пятерых мальчиков были обнаружены странные симптомы, напоминавшие дизентерию. На следующий день они проявились еще у троих, а еще через два дня больше сорока учеников и четверо учителей слегли с этим же антисанитарным недугом. Впрочем, вскоре все они уже были здоровы, и что же это было, так и осталось невыясненным. Конечно, обвиняли Нинсун. Точнее — не столько обвиняли, сколько с уважением подозревали. «Она, наверное, отравить кого-то хотела, наверное, кого-то из учителей», — шепотом передавали друг другу мальчики. Гилли держал себя загадочно, не опровергал ни одной из выдвигаемых версий.

Именно после этой истории Гилли еще больше сблизился с Бродягой. Часто, поздними вечерами, когда в спальне начиналась игра в карты или в кости, они уединялись где-нибудь на подоконнике и затевали долгие беседы о «смысле жизни». Бродяга принципиально не играл ни в какие азартные игры, считая, что ему все равно никогда не повезет ни в чем подобном. Гилли же, который раньше не отказывался от таких развлечений и даже находил в них известное удовольствие, после появления в школе Нинсун начал избегать всего, что могло вызвать осуждение доктора.

Сам Бродяга мало рассказывал Гилли о своей жизни, но от других мальчиков тот знал, что Бродяга единственный сын довольно обеспеченных родителей. Правда, назвать благополучной эту семью трудно: отец сильно пил, что вынудило жену с ним расстаться. Не надеясь оформить развод, она скиталась с маленьким сыном где-то по южным графствам, потом, говорят, уже отдав Бродягу в школу, жила с кем-то в Англии, лишь изредка приезжая в Дублин. Так что в последние годы Бродяга виделся с отцом чаще, чем с матерью, но встречи эти, как сам он однажды признался Гилли, для него мучительны: отец обычно заявляется уже под хмельком и с ходу начинает поливать грязью «эту шлюху». Вообще же Бродяга не слишком любил рассказывать о себе, он вообще был немногословен, что придавало его редким словам особый вес. В классе его уважали и просто любили за добрый и мягкий характер. Глядя на него, Гилли почему-то часто ловил себя на грустной мысли, что у него так и не было детей. «Вот был бы у меня такой сын, как бы я любил его, со мной ему было бы хорошо»; — думал он, разговаривая с Бродягой. Сам Бродяга, конечно, не мог и подозревать о той глубокой отеческой нежности, которую испытывал к нему этот щупленький светловолосый мальчик с грустными, задумчивыми глазами. Впрочем, со свойственной ему душевной тонкостью он быстро понял, что в жизни Гилли было что-то, о чем он не хочет рассказывать, что-то, заставившее повзрослеть раньше времени. Он не расспрашивал ни о чем, но непроизвольно тянулся к Гилли, надеясь услышать от него что-нибудь умное, Гилли всегда выглядел уверенным в себе и спокойным; если среди мальчиков вспыхивал спор из-за места у телевизора или куска торта с вишенкой, он неизменно пожимал плечами и говорил: «Мне все равно». Именно поэтому все лучшее доставалось обычно ему.

— Слушай, ты хотел бы стать священником? — спросил его однажды Бродяга.

Гилли внимательно посмотрел на него:

— Ты почему об этом спрашиваешь?

— Ну, ты такой спокойный. У тебя внутри будто стоит глушитель. Если бы мне этот Михал говорил такие вещи, я бы просто с ума сошел…

— Михал? Да разве на таких обижаются? Ему первому трудно приходится от собственных выкрутасов. Понимаешь, такие, как он, они ведь на самом деле больше всего мечтают стать как все, больше всего боятся одиночества. Вот и получается, что он просто любой ценой хочет привлечь к себе внимание. Ты понимаешь? Так что мне обычно его просто жалко становится. Тут и священником не надо быть, чтобы понять. А о том, кем стать, я как-то еще не думал. Это мне рано еще или, может, уже поздно… Знаешь, у меня сейчас так быстро все меняется в голове, думаю, не надо спешить пока строить планы. Но вообще-то, по-моему, профессия священника — это не для меня.

— Да, я тоже так думаю. Я тоже еще не решил, кем стану, я пока еще себя не понял. Мы с тобой вообще, мне кажется, душой очень похожи. Да?

Гилли кивнул, хотя понимал, что ни о каком внутреннем сходстве не могло быть и речи. Весь этот «откровенный» разговор вызывал у него лишь чувство неловкости и стыда перед этим действительно тонким и не по годам проницательным мальчиком. А может быть, признаться ему, ну хоть частично?

— Знаешь, я должен сказать тебе одну вещь. — Гилли замялся. — Она, в общем, мне не совсем мать. И он мне тоже не настоящий отец. Ну, они мне, как бы это сказать, ну, опекуны, что ли. Настоящие мои родители умерли несколько лет назад. И вообще, я на самом деле старше, чем выгляжу, а в этом классе мне приходится учиться, потому что из-за болезни я отстал по программе.

Видит бог, все сказанное нм было правдой!

— И ты, значит, родился в Ирландии?! Не на Востоке?!

— Нет, я здесь родился. Но я родителей своих почти и не знал.

Бродяга разочарованно вздохнул. Ореол, вызванный восточным происхождением Гилли, таял на глазах. Но зато он имел мужество признаться во всем и выбрал для этого именно его, Бродягу.

— Ты все равно какой-то не такой, как все. Нет, правда.

Гилли улыбнулся и смущенно покраснел:

— Просто у меня было время подумать, себя узнать, вдоль и поперек. Ну и жизнь вообще. Мне, знаешь, многое пришлось повидать, и поэтому чувствую себя я как-то очень спокойно. Даже, пожалуй, слишком спокойно. Окружающее кажется каким-то мелким, не стоящим волнения…

— И ты поэтому не хочешь думать, кем ты станешь?

— Да, возможно, поэтому. Я хочу стать кем-то очень значительным, но конкретно еще не понял, чего хочу. Ты только надо мной не смейся.

Но в четырнадцать лет над подобными вещами смеяться не принято.

— Да, я понял тебя, — серьезно сказал Бродяга. — Тебе важно быть с людьми и вести их за собой.

— Да, я думаю, я создан именно для этого.

— Ну а потом?

— А, все равно. Главное, ведь не что ты делаешь, а как.

Я сумел победить в своей душе страх. Это очень важно. Я теперь ничего не боюсь.

— Даже смерти?

— А смерти — особенно. Ведь представь: мы каждый день умираем, чтобы на следующий день проснуться в новой жизни. Ведь это тоже своего рода смерть. И каждый новый день — это как бы новая жизнь, новое рождение. Если думаешь, что у взрослых людей меньше проблем, чем у нас, ты очень даже ошибаешься. Можно до восьмидесяти лет дожить, так ничего и не поняв. Однако жизнь — штука занятная, какой бы маленькой ни была твоя роль. Так что живи и старайся радоваться.

— Тебя послушать, подумаешь, тебе лет пятьдесят, так ты рассуждаешь.

— При чем тут возраст! — Гилли усмехнулся. — Надо просто не бояться взглянуть на себя со стороны.

— О таком легко рассуждать, на реальную жизнь это мало влияет. Все равно не знаешь, что тебе делать, что думать, как держать себя. И не очень-то я верю, что ты способен так вот надо всем подняться. Ты разве святой?

— При чем тут святость? Смотри вокруг себя, учись находить радость в мелочах. Смотри на людей не как на будущих врагов, а как на союзников, которые сами готовы протянуть тебе руку помощи. Поверь, все они не так уж плохи. И не так уж скучны. И еще, громкая музыка, курево, вино — все это пена на волне. Чем больше у человека в душе, тем меньше ему надо этакого. Конечно, смешно тебя уговаривать вообще не пить ничего, я и сам не прочь выпить иногда. Но… но когда иначе невозможно…

Бродяга молчал. Все эти нравоучения не слишком правились ему.

— А ты-то сам откуда знаешь, что надо делать, а что — нет?

— Знаю. Но не имею права тебе рассказать. Я похож на лодочку, которую оторвало от пристани. Да, я много знаю, но от этого мне не легче. Сам не знаю, куда принесет меня течение, но понимаю, что руль мой — моя честь.

— Ты говоришь прямо загадками. Я ничего не понял.

— Ну… я попробую объяснить… Когда-то, очень давно, я полюбил одну девушку, и она тоже полюбила меня. Мы с ней обычно встречались в яблоневом саду, то был ее сад, там мы были счастливы… — Гилли смутился, увидев насмешливый взгляд Бродяги. — Дурак ты. Пойми, совсем оно не так было. В общем, у нее был брат. Она его прямо обожала, боготворила, я тоже, в общем, его уважал. И он отправился совершать подвиги. А она просто мечтала, чтобы и я тоже совершил какой-нибудь подвиг. Мне же было даже странно подумать о таком, я совсем не был похож на ее брата. И мы в конце концов расстались. Потом долго не виделись, а тут вдруг получилось, что опять встретились. И мне кажется, она все это время меня ждала. И я жду, что будет дальше. Ты хоть что-нибудь понял?

Бродяга слушал с удивлением. Он вообще не подозревал, что у Гилли уже были какие-то девочки. Немного подумав, он решил, что речь об Анне.

— Что за руль, о котором ты говорил, и при чем тут честь?

— Тебе лучше не знать некоторых вещей. Для тебя же лучше. Но именно сейчас я понял, что теперь смогу, как ее брат, тоже совершить что-нибудь. И к тому же я научился смотреть на все со стороны.

— Да уж, вижу, — мрачно сказал Бродяга. — И откуда в тебе столько разных мыслей?

— Ну, если честно, помогло то, что со мной случилось. Пока лежал в больнице, чего только не передумал. Но если даже в чем-то я и ошибаюсь, пусть это будут мои собственные ошибки.

— Научиться бы так смотреть на все… Мне стоит почувствовать, что я вдруг твердо знаю, вот что надо делать, а через день-другой сам смеюсь над этим. Даже начинаю себя бояться.

Гилли улыбнулся.

— Это нормально. Ты только не робей. И не думай, что все само к тебе придет, когда ты станешь взрослым. Стать человеком — большое дело. В свое время я этого не понял, так и не сумел понять. Поверь, очень хотелось бы рассказать тебе всю мою историю, но пока нельзя. Но ты как-то сумей понять меня. Я к тебе тут больше всех привязался, честно. — Гилли помолчал. — Скажи, ты веришь в переселение душ?

— Я всему поверю, что ты мне расскажешь.

— Да нет, это я так, вообще…

Дружба. Доверие. Любовь…

Глаза мои видят. Так будем же друзьями!

Да, по моему мнению, уже пора ему выходить из дома. И по его мнению, пора. Увертюра кончилась. Девушки направо, юноши налево, раз, два, три — и поворот! Все вперед левую ногу, мах в сторону, поворот! Ох уже эти наши народные танцы! Говорят, раньше некоторые фигуры кончались вывихами. Теперь, ясно, никто так не старается.

Он стоял у сарая и наблюдал, как вверенные ему юноши совместно с вверенными кому-то другому девушками пытаются изобразить нечто в роде рила.

— Во, смотрите, Шемус стоит, стену подпирает. Вы что с нами не танцуете? Боитесь питье разлить, которым себя опять накачали?

— Пойди лучше к девочкам, Михал, потанцуй с ними.

— А чего мне с ними танцевать? Дуры вонючие…

— Ох, смотри, Михал, дождешься ты у меня!

— Ой, да, вы никак собираетесь от стены отклеиться? И упасть не боитесь? А Кэвин почему не танцует?

— Ему можно, он свое оттанцевал, все эти танцы наизусть знает.

— Подлиза ваш Кэвин и больше никто. И чего это вы его так любите?

— Тебя спросить забыл. Ладно, Михал, давай иди к остальным. Эй, все теперь станьте по четыре, попробуем «Шум болот».

— Ой, не надо! Это же просто ужас! Все ноги переломать можно. Это вообще не танец, а сплошные выкрутасы!

— Прямо тебе на заказ, Михал.

— Кэвин, это он сейчас чего сказал?

— Ничего. Иди ты…

— Шемус, а Кэвин ругается!

— Тихо! Ладно, отдыхаем. Завтра еще раз попробуем.

— А если вы ругаетесь по-ирландски, я тоже могу и не такое закрутить…

— Уймись, Михал, прошу тебя, помолчи.

Глаза бы мои его не видели…

Уфф…

«Мы, герои Ирландии…»

— Знаешь, — сказал Бродяга Гилли как-то вечером в спальне, — я думаю, что Кухулин похож на рокера. Правда?

— Ты откуда это взял?

— Я это взял на уроке ирландской литературы.

— Чего-чего? Что за глупости?

— Совсем не глупости. Помнишь то место, где Кухулин говорит, что предпочел бы рано умереть, но прославиться на века? В «Похищении»{15} есть такой эпизод, где про его детские подвиги.

— Ну, положим, помню. Но при чем тут…

— Вот настоящие рок-певцы тоже считают, что лучше до старости не доживать.

— Имеешь в виду Хендрикса, о котором рассказывал Эдан?

— Да. Но он, по-моему, еще слишком зажился. Я имел в виду скорее Сида Вишеса. Вот это да! Мне бы хотелось быть таким, как он. Знаешь, жутко не хочется становиться старым. Лучше молодым умереть и все!

— Тебе слишком мало лет, чтоб судить об этом. — Гилли усмехнулся. — Быть молодым тоже иногда не слишком приятно. Впрочем, тебе этого пока не понять.

— Мне, между прочим, уже почти четырнадцать. Умею шевелить мозгами. А ты хотел бы быть таким, как наш учитель ирландского? Ему сколько, двадцать два года, так он только и говорит, что о работе. Ужас! Считаю, после двадцати вообще уж не жизнь. Мой отец, кстати, так говорил, что только в юности и бывает что-то хорошее.

— Ерунда какая! А по-моему, наоборот, быть молодым — самый тяжелый труд. Потом начинаешь работать, и работа тебя за собой ведет. А сейчас мне каждый шаг дается прямо с кровью. Ты вот помнишь Ойсина, как он вернулся из страны вечной юности? — Бродяга кивнул. — Представь, как ему было там трудно. Потому он и запросился обратно. А я вот все это сейчас переживаю. И ты так уверенно говоришь про этих певцов, которые умерли молодыми, будто точно знаешь, что они этого хотели. Думаешь, сейчас они так уж довольны?

— Ну, довольны, не знаю, но у них теперь, я думаю, есть чувство удовлетворения.

— От чего?! От того, что уже умерли?! Думаешь, у какого-нибудь Мика Джэггера, если ему уже столько лет, никакого, как ты говоришь, чувства удовлетворения нет? А ты еще и Хендрикса называл старой развалиной.

— Ну, он же на гитаре играл — там нужен опыт, мастерство, а быть хорошим певцом — тут только талант и молодость.

— А как же Джон Маккормак?

— Это кто?

— Эй вы, философы, — громким шепотом сказал Лиам, — спать не собираетесь? А то — всех их сюда пригласить и спросить, что сами об этом думают.

— Точно! — Бродяга вскочил с кровати. — Надо сейчас устроить сеанс!

Гилли замолчал. В пору его молодости такие сеансы были в моде, но он никогда не принимал в них участия, считая, что они запрещены церковью. Ему и сейчас стало страшно от одной мысли о встрече с представителями иного мира. Да и неизвестно, чем она может кончиться для него самого.

— Я думаю… — протянул он нерешительно, — могут быть неприятности. Ведь, по-моему, церковь это запрещает. А ведь как раз скоро нам идти на исповедь…

Эдан засмеялся:

— А ты что, считаешь, исповедь для того, чтобы про свои грехи рассказывать? Ты в каком году родился? Да если только Хумбаба сюда не припрется, все будет нормально.

— Ну, ладно, — сказал Гилли неуверенно, — но, если что случится, пеняйте на себя.

— …! — процедил Лиам сквозь зубы. — Да разве твоя святая мамочка не выгородит тебя из любой истории? При подобных настроениях бедные духи к нам просто не прорвутся!

— А я что? Я не спорю.

В спальне было десять кроватей, но трое мальчиков отказались принять участие в спиритическом сеансе: двое откровенно признались, что боятся, а третий заявил, что принципиально ни во что такое не верит и нарочно будет спать. Свет в комнате был уже потушен, но фонарь напротив окна создавал иллюзию яркой лунной ночи. Мальчики уселись в кружок на полу.

— Что же мы теперь должны делать?

— Вы должны снять с себя всю одежду, чтобы не испугать духов своими жуткими нарядами, — раздался с кровати насмешливый голос.

— Коли ты все это знаешь, чего сам с нами не садишься?

— Не хочу! Не верю я, что все это серьезно. И чем больше я этого видал, тем тверже считаю: ерунда это. Предпочитаю оставаться нейтральным наблюдателем.

— Дерьмо ты, а не нейтральный наблюдатель, — мрачно сказал Эдан.

— А ты влюбился в старуху!

Эдан начал подниматься.

— Да плюнь ты на него, — сказал Лиам.

— Подождите, — Гилли зябко повел плечами, — если долго сидеть голыми, мы перемерзнем. Надо хоть накрыться чем-нибудь. Давайте возьмем простыни.

— Мою простыню не смейте трогать!

— Тише ты, а то Хумбаба услышит!

Они разделись и, завернувшись в простыни, опять сели на пол.

— А теперь, — торжественно сказал Бродяга, — нам надо всем взяться за руки, чтобы образовать сомкнутую цепь.

С кровати раздался язвительный смех.

— Ох! Не терпится кому-то! Сейчас дождется! — мрачно покачал головой Эдан.

— Не обращай внимания, он же нарочно, — тихо сказал ему Лиам.

— Тсс… — прошептал Бродяга. — Тут нельзя смеяться.

Холодные потные пальцы одновременно сжались в семи рукопожатиях.

— А теперь что делать?

— Я не знаю.

Все головы повернулись к Гилли, и он понял, что опять незаметно оказался во главе затеи, в которой даже не желал принимать участия. Пожав плечами, он молча признал свое негласное лидерство и стал лихорадочно вспоминать то, что знал-только из рассказов.

— По-моему, требуется еще кое-что. Какая-нибудь железка, лучше — ключ, потом Библия, и еще — все четыре стихии: воздух, земля, огонь и вода.

— Ну, воздух у нас есть, — сказал Бродяга, — а остальное сейчас сообразим. У меня найдутся свечи, вот вам и огонь. Сколько надо зажечь?

— Три! — твердо сказал Гилли. — А подсвечник у тебя есть?

— Да мы их просто к полу прилепим. Библия, кажется, у Эдана была… А ты, Лиам, сходи, принеси из уборной стакан воды. А вот земля…

— Пусть кто-нибудь сбегает в соседний сквер и притащит побольше! — с кровати раздался смех.

— Да не обращай ты на него внимания. — Лиам сжал плечо Эдана.

— А вот, — Гилли приподнялся, — тут в цветочных горшках есть земля.

— Не смей, — Эдан схватил его за руку, — тут травка растет специально для сэйшена.

— Что? — переспросил Гилли. — Трава для сэйшена? А зачем она?

— Травка, а не трава, идиот!

— А, понимаю. — Гилли вспомнил, что часто сам поливал эти горшки, не подозревая об их содержимом.

После краткого обсуждения решили, что ложки две земли с краев взять можно, а если в этой земле что и будет, то тем интересней.

Бродяга начертил мелом на полу круг и укрепил в середине горящие свечи. Рядом была насыпана земля, стоял стакан с водой, лежала Библия, на зеленом переплете которой поблескивал английский ключ.

— Ну, теперь все готово! — произнес Бродяга замогильным голосом.

— А воздух? Вы что, думаете, ваши духи согласятся прийти в такую духотищу?

Бродяга встал и открыл окно. Свечи вздрогнули и в испуге погасли. Кто-то вскрикнул.

— Да закрой ты окно, нашел кого слушать! — спокойно сказал Лиам.

Бродяга закрыл окно, опять зажег свечи и сел в круг.

Все снова взялись за руки и начали пристально смотреть на дрожащие желтые язычки.

— Теперь, наверное, надо бы нам хором прочесть молитву.

— Начинай ты, — прошептал кто-то.

— «Pater noster…» [10] — тихо, но ясно начал Гилли, мальчики неуверенным шепотом повторяли за ним эти знакомые им с детства слова, глубокий смысл которых вряд ли был им когда-нибудь понятен. — …sed libera nos a malo… — …Но и избави нас от лукавого…

— АМИНЫ — выдохнули все хором, после чего в комнате воцарилось долгое молчание. Наконец Бродяга, нервно поеживаясь под своей простыней (от холода или от страха?), нерешительно предложил:

— Ну что, давайте вызывать Сида Вишеса, раз уж с него все это началось…

Это предложение вызвало вздохи облегчения, нервное покашливание.

— Итак, сосредоточиться, — продолжал Бродяга уже более уверенным тоном. — Все думаем о Сиде Вишесе и только о нем. Вспоминайте, как он выглядел, как он двигался, как он говорил, пусть в голове у каждого зазвучит его голос.

Гилли не решался признаться вслух, что не способен выполнить все условия, ибо крайне смутно представляет себе Сида Вишеса. Ну, был певцом и рано умер. А еще что? Само это имя он впервые услыхал лишь вчера вечером. Да и не верил в нынешнюю затею. Считая себя человеком религиозным, с большим трудом мог представить себе, что в ответ на призыв каких-то мальчишек послушный дух поспешит предстать перед ними и начнет выбалтывать потусторонние тайны. Говорят, на таких сеансах что-то удается увидеть или услышать, но это скорее коллективный гипноз. Сделав сосредоточенное лицо, Гилли постарался думать о чем-то нейтральном, не способном помешать затее товарищей. В воображении предстал берег реки, холм, потом красные куртки солдат, бой барабанов…

— Смотрите, смотрите в тот угол… — еле слышно пролепетал Эдан.

В углу, опустив голову, стоял какой-то бородатый старик.

— Это ты, Сид… — начал Бродяга, но осекся, увидев длинную бороду и странное грязное волочившееся по полу одеяние. Старик поднял голову, и тут все с ужасом увидели, что тело его заляпано кровью, голова же не на плечах, а покачивается где-то возле груди.

— Вы, которые вызвали меня сюда, не есть ли вы англичане, чтобы продолжать мучения мои?

— О, светлейший епископ, — тихо произнес Гилли, кланяясь, не слишком уверенный в правильности обращения, — не волнуйтесь, это честные молодые ирландцы посмели нарушить твой спокойный сон.

— Нет, не суть вы ирландцы, ибо речь ваша выдает вас. Вы говорите на этом языке, как английские собаки, и не верю я вашим словам. Губы мои сомкнуты печатью клятвы.

— В гробу мы видали твои клятвы! — раздался насмешливый голос с кровати. Услышав такие слова, да еще сказанные по-английски, дух вздрогнул и растаял в воздухе.

— Михал! — воскликнул Гилли. — Это же был епископ Макматуна. Его казнили англичане в 1650 году. Как ты мог?!

«Мы ведь вчера это проходили по истории… — испуганно пронеслось у него в голове, — я как раз вспоминал про то восстание, собирался рассказать, что я был в замке Магиров и видел то место, где повесили епископа. Надо быть осторожнее, но не правила же грамматики действительно вспоминать…»

Тем временем в углу комнаты стали вырисовываться очертания низенькой фигуры в длинном темном одеянии. Священник, с бледным сосредоточенным лицом, сжимал в руках исписанные листки.

— Я уж было подумал, это Хумбаба нас накрыл, — шепнул Эдан Лиаму.

Не дожидаясь вопросов, священник заговорил по-английски, но чувствовался сильный ирландский акцент.

— В том же, что касается заимствований, мне этот вопрос пришлось решать особо. Некоторые слова уже настолько укрепились в языке, что бороться с ними представлялось бессмысленным. К тому же, как мне кажется, они лишь обогащали ирландский язык, привнося дополнительные смысловые нюансы…

— Мы рады приветствовать вас, отец Диннин,{16} — сказал Бродяга, радуясь, что ему удалось узнать их нового гостя.

— И мне приятно видеть вас и слышать ирландскую речь. Только вот выговор у вас какой-то странный…

— Извините, — смутился Бродяга, — мы вообще-то не всегда говорим по-ирландски, у нас в стране сейчас билингвизм…

— «Билингвизм»! Надо говорить «двуязычие»!

Бродяга не знал, как исправить свою бестактность:

— Конечно, конечно, вы правы… Но, понимаете, сейчас в ирландской лингвистике…

— Что?! — опять возмутился дух. — Откуда эта «лингвистика»? Ведь еще в 1911 году Гэльской Лигой было принято слово «языкознание».

Все смущенно молчали. Наконец Лиам, желая сменить тему, вежливо обратился к духу:

— Нам всем очень приятно видеть вас. Ведь вашим словарем и сейчас все пользуются, вы знаете? Его каждые пять лет переиздают, вы могли бы, — он засмеялся, — сейчас делать большие деньги…

Лицо духа исказила гримаса отвращения:

— «Делать деньги», какой ужас! Неужели это выражение все-таки привилось? И этот донегольский акцент! Извините, но я больше не могу здесь оставаться.

— Подождите! — воскликнул Гилли вскакивая. — Только один вопрос! Это правда, что вы никогда не носили нижнего белья?

— Да, это правда, — сухо ответил дух и исчез.

— Ну дела… — задумчиво протянул Бродяга. — Ну, навидались мы тут… Тут и казни, и словари, и Гэльская Лига…

— Вы говорите о Гэльской Лиге? — В углу комнаты появился невысокий молодой человек в черном костюме. — Я сам выступал на одном из ее заседаний. Но, признаюсь вам, аполитичность Хайда всегда была мне не особенно по душе. Я предпочитал действовать иначе. Просто, по-моему, это был мой долг. — Он вздохнул. — Помните?

И тогда я ступил

На дорогу свою:

Дело жизни творя,

Встречу смерти иду

— Да, да, помним, еще бы, — вежливо ответил Бродяга, хотя на самом деле никак не мог узнать их очередного гостя. — Ты понял, кто это? — тихо спросил он Гилли.

— Конечно, — ответил Гилли шепотом. — Он борец, поэт и учитель.

— А еще он писал памфлеты, — добавил Лиам, который тоже быстро догадался, кто перед ними. — Ты «Смертоносную машину» неужели не читал?

— Так это Пирс! — воскликнул Бродяга. — А я его себе представлял таким высоким, крепким…

Он опять посмотрел в угол комнаты, но там уже не было никрго.

Именно в эту минуту, как потом вспоминал Гилли, его охватило какое-то дурное предчувствие. Он ясно понял, что вся эта затея не кончится добром.

— Ну, — слабо начал он, — на сегодня хватит? Ведь столько мы тут сидим… Я уже замерзаю…

— То есть как это — хватит? — возмутился Бродяга. — Мы же еще ничего толком не узнали. Ни Сида Вишеса не видели, никого вообще из певцов.

— Да не появится этот Сид Вишес, — вздохнул Гилли. К этому времени он уже ясно понимал, что появляющиеся в углу комнаты фигуры не что иное, как плоды его собственного воображения, которым придавала ощущение реальности крепко вбитая в головы товарищей школьная программа. История, грамматика, литература… Ну, что еще? Химия, физика?

В углу комнаты блеснули какие-то светящиеся шары с налепленными на них черными блямбами, смутно напоминающие увеличенные в десятки раз модели углеводородов.

— Ой, — воскликнул Лиам, — что это было?!

— Ничего, — ответил Гилли, — ничто и никто. Я понял теперь, никакие это не духи, а просто наше воображение. У кого-нибудь в голове мелькнет какой-то образ и сразу всем передается. А нам кажется, будто это на самом деле. Понятно? Ой, что это?!

Образ, представший перед ними на этот раз, был более чем реален: щурясь от внезапно вспыхнувшего света, они увидели в дверях спальни разъяренного Хумбабу.

— Я так и знал! Я давно тут слушаю. Так и знал, вы здесь занимаетесь чем-то безобразным.

Хумбаба протянул руку и схватил за ухо Гилли, сидящего ближе всех к двери.

— Ну, отвечай ты, что вы здесь делали? — Он наклонился к самому лицу Гилли. Воспользовавшись этим, мальчики быстро убрали «следы преступления» и юркнули под одеяла. Один Гилли, как пленник, оставался сидеть на полу. — что же ты молчишь? Боишься признаться? Вы играли в карты, да? — слабые пальцы Хумбабы впивались в его ухо. — А если твой отец узнает, как ты себя ведешь?

— Да плевать мне на отца этого! — неожиданно для себя спокойно сказал Гилли. У Хумбабы от гнева перехватило дыхание.

— Как ты смеешь! Ублюдок поганый! — Он выпустил, наконец, ухо Гилли и, видимо, не находя больше достаточно резких слов, сильно ударил его кулаком по лбу. Не издав ни единого звука, Гилли потерял сознание и повалился мешком. Растерянно посмотрев на распростертое на полу тело, Хумбаба повернулся к другим мальчикам:

— Ну, кто еще принимал в этом участие?

— Я! — тут же отозвался Бродяга, садясь в кровати. По удивленному лицу директора было ясно, что он не ждал немедленных признаний. Чувство товарищеской чести явно не входило в его расчеты.

— В этом я не сомневался. А еще кто?

— Я тоже, господин директор, — раздался спокойный голос Лиама.

— И я! — добавил за ним Эдан, как всегда старающийся подражать своему другу.

— И я… Я тоже… — Трое оставшихся мальчиков поняли, что запираться уже бессмысленно.

Задыхаясь от гнева, Хумбаба переводил взгляд с одного на другого. Вдруг он заметил лежащего под одеялом Михала, который усиленно делал вид, будто только что проснулся.

— А ты, сынок, неужели и ты тоже?

— Да, и он, — громко сказал Бродяга.

— Я не тебя спрашиваю! Ну, Михал, я жду.

— Нет, нет, господин директор, я спал, я даже ничего не видел.

Хумбаба вздохнул.

— Ну смотри… Если ты солгал… Ладно, поговорим обо всем этом после завтрака. Это касается всех вас и тебя, сынок, — он опять повернулся к Михалу, — тоже. Разговор будет серьезный. — Внезапно он вспомнил про Гилли: Макгрене, а ты что молчишь? Твои товарищи имели мужество признаться.

Гилли молчал. Растянувшись на полу под простыней, он производил впечатление мертвого.

— Ладно. — В голосе Хумбабы ясно звучала смесь брезгливости и страха. — Ты, Поуэр, пойди, приведи сюда нашу экономку. А вы пока осторожно поднимите его и положите на кровать. — Он повернулся и вышел из комнаты.

Как только за директором захлопнулась дверь, Гилли вскочил с пола. На лице сияла улыбка.

— Ну что? Испугались? Молодцы, особенно ты, Михал!

Все начали смеяться.

— Шемус, а в позапрошлом году у вас тоже была эта же пижама?

— Опять девочки рассказывали? А где остальные мальчики?

— Там, внизу, у обрыва.

— У обрыва? Но ведь им категорически запрещено ходить туда!

— Да не психуйте вы, Шемус, что там может случиться?

— Слушай, Михал, немедленно спустись к ним и скажи, чтобы сейчас же оттуда ушли. Я пойду и проверю, и если хоть одного человека там увижу…

— Ладно, если вы просите…

— Давай, давай, быстрее!

Через несколько минут Шемас спустился на берег. Ну, так и есть! Вся компания расселась на валунах, нависавших над озером на высоте нескольких метров. Сваленные в кучу на берегу словно каким-то сказочным великаном, огромные гладкие камни угрожающе подрагивали на ветру, грозя в любую секунду рухнуть в воду. Посланный в качестве спасательной экспедиции Михал теперь сидел на одном из валунов и болтал ногами. У Шемаса замерло сердце, почти каждый год кто-нибудь из мальчиков падал с этих, как называло их местное население, «чертовых камней» в воду, что порой кончалось трагически.

— Эй, ребята, уходите оттуда! Я ведь предупреждал, туда ходить опасно!

— А вы нас достаньте! Ну-ка, попробуйте подойти! Боитесь небось, что мы вас в воду столкнем?

— Слушайте, я серьезно. Я за вас отвечать не намерен. Если вы немедленно оттуда не уйдете, расскажу инспектору, куда вы ходили прошлой ночью.

— А как вы это докажете?

— Не волнуйся, Михал, мне он поверит без всяких доказательств.

Несколько мальчиков постарше нехотя сползли с камней.

— Правда, Шемас, не надо про это рассказывать.

— Если все немедленно не спустятся с камней, я просто вынужден буду это сделать.

— Ладно, ребята, черт с ним, пошли лучше!

Теперь на валунах оставались только Даффи и Михал. Толстый и флегматичный, сын владельца большой кондитерской Даффи сидел на корточках в относительно безопасном месте и показывал пальцем на Михала:

— Видали, чего он выделывает?

Михал усиленно размахивал ногами, сидя на краю большого валуна.

— Немедленно сюда! Последний раз предупреждаю. Завтра собрание учителей, хотите попасть в черный список? Это и к тебе относится, Даффи.

— А у него нога застряла между камнями.

— Господи! Сейчас я проберусь к тебе.

— Да нет, Шемас, это он шутит. Ладно, иду.

— Давай, давай, Даффи, осторожнее, вот так, молодец. Михал! Долго тебя ждать? Слезай немедленно!

— А чего это я должен вас слушаться?

— Ну погоди, останемся с тобой ночью в комнате, от тебя мокрого места не останется. А на твою койку я потом помещу Даффи.

— Жирняга чертов! И не подумаю слезать!

— Сейчас же спускайся и иди в дом, А то хуже будет.

— Что, посмеете меня ударить?

— Ну, я об этом не думал… Но если ты сам настаиваешь…

— Не посмеете, не имеете права.

— Михал, тут никаких гарантий.

Михал перескочил на другой валун и встал на нем во весь рост, сжимая в кулаке большой камень.

— Шемус, если вы хоть шаг сделаете ко мне, я этим камнем вам голову пробью.

— Совсем обалдел! А ну брось!

Михал замахнулся, но в этот момент одна его нога подвернулась, и он с размаху шлепнулся на скользкий валун. Шемас бросился туда и схватил его за плечи. Пальцы Михала разжались, и тяжелый булыжник, весело проскакав по камням, гулко нырнул в озеро.

— Что, и ты за ним хочешь?

— Ладно, все, кончили. Пустите меня!

— Михал, ты совсем идиот? Не понимаешь, что тут действительно погибнуть можно? И еще: ты должен меня слушаться. Не понятно? С первого до последнего дня слушаться во всем! — Он тряс его за плечи.

Поодаль стайка ребят наблюдала за этой сценой:

— Да что с ним разговаривать, двиньте ему лучше.

— Эй, Михал, сопротивление бесполезно! Сдавайся!

Михал мрачно засопел и, поняв, что Шемас сильнее его, поднял к нему свое покрасневшее лицо, на котором сверкали ненавидяще сощуренные глазки, и плюнул. Шемас, не совсем понимая, что делает, изо всех сил ударил Михала в ухо. Тот упал на камни и заплакал. Гадость! Шемас стер плевок рукавом свитера и слегка подтолкнул мальчика ногой:

— Ладно, вставай…

Михал не двигался. Сжимая ладонями лицо, он старался вдавить обратно в глаза слезы, которые просачивались между пальцами.

— Ну, не обижайся. Прости, если хочешь. Мне тоже очень неприятно, что так получилось. Но ты сам во всем виноват. Уйти бы тебе вместе со всеми, и никаких проблем.

— Колум, — выдавил из себя Михал, — уведи отсюда этого шизика, чего он ко мне пристал!

— А чего сам его доводишь?

Михал сел и злобно взглянул на Шемаса:

— Что вам еще от меня надо?

— Послушай… — Чувство собственной вины, которое он пытался скрыть, заставляло испытывать к Михалу еще большее омерзение. — Послушай, не надоело быть шутом? И меня ты все время провоцируешь. Я уже третий год работаю тут на курсах и, честное слово, никого хуже тебя не встречал.

— Прекрасно! — Михал язвительно улыбнулся и встал. — Обещаю немедленно исправиться! Отныне я образец примерного поведения! — Он сделал реверанс. — Буду теперь ничем не хуже Кэвина, только уж и вы извольте полюбить меня не меньше.

— До конца всего шесть дней, для любви времени мало. Но буду очень благодарен, если ты эти дни действительно будешь хоть немножко поспокойнее.

— А вы сами ко мне не цепляйтесь.

— Хорошо, иди, еще в комнате надо убрать.

— После того, как вы меня избили? Да я ни рукой, ни ногой шевельнуть не смогу.

— Нечего придуриваться.

Михал побрел к дому, усиленно хромая.

— Шемас, — к нему нерешительно подошло несколько мальчиков, — вы не думайте, мы все считаем, что это он сам вас довел.

Он махнул рукой и отвернулся.

— Нет, нет, правда. Ему давно уже пора было дать как следует.

— А куда он вам плюнул?

— А камень он не успел бросить?

— Да нет. — Шемас вздохнул. — Я должен был сдержаться. Колум, ты все видел, да? — Тот кивнул. — Я не имею права скрыть эту историю от начальства. Так что скажи Михалу, что мне придется сегодня же вечером на совете обо всем рассказать. А как с ним поступить, пусть уж они решают.

Шемас повернулся и медленно пошел к озеру. Как он устал! Еще целых шесть дней…

На вечернем совете он, как и обещал, заявил, что в его группе есть учащийся, который систематически мешает проводить занятия, постоянно находится в состоянии конфликта как с преподавателем, так и с другими мальчиками, последовательно отказывается говорить по-ирландски и вообще его поведение выходит за всякие рамки. Он так и сказал: «выходит за всякие рамки». Шемас не назвал лишь имя этого преступника, которого ему вдруг стало почему-то жалко.

Ну что, опять переел? Или на солнце перегрелся? Часы показывали ровно 14.18. И ни минутой больше.

Глаза мои видят.

Нет, пусть пока отдохнут. Музыка кончилась, но пластинка еще вертится, тихо шурша. Покой. Усталость. Лень.

Гильгамеш в Урук возвратился со славной победой. На солнце сверкает его оружье. Накинул он плащ и стан подпоясал, нет в Уруке его прекрасней. На красоту Гильгамеша подняла очи богиня Иштар, так царю Урука она вещает:

— Давай, Гильгамеш, стань мне супругом. Зрелость тела в дар подари мне.

Гильгамеш уста отверз и так ей вещает, богине Иштар.

— Зачем ты хочешь, чтоб я взял тебя в жены? Разве не горе мужам ты приносишь? Какого супруга ты любила вечно? Давай перечислю, с кем ты блудила.

Как услышала Иштар эти речи, гневом наполнились ее очи. Гильгамешу так она вещает:

— Ах ты, дурень несчастный, импотент безмозглый, как посмел ты, безумный, меня отвергнуть? Подожди же, жалобу обращу к богам я, суждена вам гибель, тебе и Энкиду!

Иштар разъярилась, поднялась на небо, пред отцом своим Ану стоит и плачет:

— Отец, поношенье Гильгамеш учинил мне, Гильгамеш перечислил мои прегрешенья, все мои прегрешенья, все мои скверны. Отец, быка создай мне, пусть убьет Гильгамеша. За обиду Гильгамеш поплатиться должен! Если же ты быка не дашь мне — ударю я в дверь страны без возврата, открою я врата преисподней, подниму я мертвых, чтоб живых пожрали, станет меньше тогда живых, чем мертвых.

Как услышал Ану эти речи, ее он уважил, быка он создал. В Урук с небес погнала его Иштар. Семь дней и ночей гнала его Иштар, на восьмой день пришел он к Евфрату. Велика его сила, сильна его ярость.

Энкиду так вещает Гильгамешу:

— Мой друг, гордимся мы нашей отвагой, что же теперь мы делать станем?

Гильгамеш уста открыл и молвит, так он вещает другу своему Энкиду:

— Друг мой, видал я быка деянья, но силы его для нас не опасны. Вырву его сердце, пред Шамашем положу я, убьем быка мы с тобою вместе.

И тут Гильгамеш сделал то, чего боги никак не могли ожидать от него: выкатив из подвала дворца полученную им в подарок от заокеанских союзников небольшую боеголовку, он направил ее на небесного быка и нажал пуск.

Взобралась Иштар на стену огражденного Урука, на зубец вскочила, бросила проклятье:

— Горе Гильгамешу, горе Энкиду, меня унизили, быка сразивши!

Услыхал Энкиду эти речи Иштар, вырвал корень быка, в лицо ей бросил:

— А с тобой — лишь достать бы, кишки его на тебя намотал бы!

Созвала Иштар жриц, блудниц и девок, корень быка они оплакивать стали.

Собрались на совет великие боги, совещаются вместе, что дальше им делать. Ану Эллилю так вещает:

— Зачем они сразили быка и Хумбабу? Всегда они вместе, велика их сила, у наших гор они похитили кедры.

Эллиль промолвил:

— Пусть умрет Энкиду, но Гильгамеш умереть не должен!

Сошел недуг на тело Энкиду, и день, и другой лежит он на ложе, пятый, шестой, и седьмой, и десятый. Тело Энкиду недуг пожирает. Гильгамеш уста открыл и так со слезами вещает:

— Я об Энкиду, моем друге, плачу, словно плакальщица, горько рыдаю: мощный оплот мой, сильный топор мой, верный кинжал мой, надежный щит Мой, праздничный плащ мой, пышный убор мой — демон злой у меня его отнял. Младший брат мой, гонитель онагров горных, с кем мы побеждали, поднимались на скалы, быка схвативши вместе, убили, погубили Хумбабу, что жил в лесу кедровом! Что за сон теперь овладел тобою? Стал ты темен, меня ты не слышишь!

А тот головы поднять не может. Тронул он сердце — оно не бьется.

Вот и все!

Прямо детектив!

14.27

Да, пора уже выходить. На эту встречу лучше не опаздывать. Так, теперь надо продумать, как он будет выглядеть. Из глубины зеркала смотрели испуганные глаза. И волосы какие-то грязные. Когда он их мыл? Всего-то два дня назад. Он запустил пальцы в свои жидкие пряди и попытался придать им иллюзию пышности. На столе лежало белое перо. А там, в зеркале — еще одно. Два пера из одного лебединого крыла. Как далекий привет, как знак… Да, ботинки на вид уже не очень-то (Это что, Шемус, в этих ботах ваша мать, наверно, картошку копает?), зато брюки — еще вполне. Темно-серые (асфальт после дождя!), с элегантными складочками! Он получил их бесплатно всего три года назад, когда по договору вел курс ирландской литературы в одном колледже в Республике, там такая форма. А рубашку брат подарил: черная с оранжевыми полосками, их выдавали на каком-то чемпионате по регби. Сочетание цветов, правда, сомнительное, ну да пусть будет как бы маскировка. Кому надо, и так его узнают. Зато носки совершенно новые, просто замечательные носочки кремового цвета, специально ждали этого дня в своем пакетике. Он посмотрелся в зеркало: чего-то явно не хватало. Да, конечно, перо! Он взял со стола белое перо и, подумав, скотчем прикрепил его к груди.

Он подошел к каждому и тщательно простился. Никто! Никто ничего не заметил! И это называется, близкие люди. Сестра продолжала говорить по телефону, Сапожник лежал на диване и читал газету. Братья вообще уже успели куда-то смотаться. Только мать рассеянно улыбнулась ему, вытирая посуду. И никто не спросил, куда он идет, когда вернется. (Вот сюда бы какого-нибудь романиста, он бы эту сцену как следует расписал!) Вздохнув, он открыл дверь и вышел…

И тогда я ступил

На дорогу свою…

Черт! За ним увязалась собака. Или это знак: вернись, не ходи? Ерунда! Схватив за ошейник, он втащил ее в дом и быстро захлопнул дверь. Пора! У калитки толпились листики заячьей капусты. Он сорвал несколько этих ненавязчивых напоминаний о божественной сущности{17} и отправил их в рот. Кислятина!

И все-таки в доме что-то почувствовали! Мать спросила, почему он так быстро ест. Он ответил тогда, что просто есть хочет, но в душе был благодарен за ее чуткость. Она тогда явно что-то заподозрила. Да, у нее были все основания для тревоги: ее сын, Шемас Кэвин Михал Маканна ровно в три часа должен встретиться кое с кем на главной площади. Обернувшись, он увидел, что она смотрит ему вслед из окна кухни. Помахал ей рукой, но она не ответила.

Он вышел проулком на улицу Большого Зуба, как он сам называл ее еще в детстве, потому что на ней помещалось целых шесть зубных кабинетов (официально она носила название «улица Большого Устья»), перешел ее и другим проулком вышел к острову. Зал ордена Оранжистов мрачно взглянул на него своими длинными окнами. Вокруг было пусто, как всегда в это время. Ворота полицейского участка гостеприимно открыты, но во дворе тоже никого. Что ж это они так утратили бдительность? Он быстро прошел по набережной, подошел к новому кинотеатру, в котором сбоку разместился небольшой бар. Раньше они любили сидеть там. Он надеялся, что увидит кого-нибудь из старых знакомых, Шемми Федлера, Шона Руа или Эдана Вали, приятно было бы перекинуться с ними парой слов, а потом, если что, они могли бы подтвердить: в такое-то время они сидели с ними в баре. Но, как назло, никого из них там не было. Постояв немного у двери, он вышел на улицу. Да, обидно. На другой стороне улицы стоял мужчина и пристально смотрел на него.

Ну все, его заметили. Или кто-то из своих специально вышел, навстречу? Он резким движением поднес к плечу сжатый кулак и тут же опустил руку вниз. Мужчина напротив сунул руку в карман куртки, Шемас тут же схватился за ручку входной двери бара. Щелкнув зажигалкой, наблюдатель медленно пошел в сторону моста. Может, правда, ждал кого-нибудь? Но почему так сразу ушел, увидев Шемаса?

Он пошел в другую сторону и повернул на Ратушную улицу, Ратхаузштрассе, как называли ее в городе. Может, кто-то будет в кафе? Никого. А впрочем, оно и к лучшему, незачем вовлекать посторонних людей.

На углу стоял полицейский и делал вид, что не смотрит на Шемаса.

Часы на протестантском соборе показывали 14.39. Можно ли им доверять? Неужели еще так рано? Он-то думал, что будет опаздывать. А теперь получились лишние двадцать минут. Вспомнил одно из первых правил, которым его учили; никогда не приходить раньше времени, чтобы не толочься на одном месте и не привлекать к себе лишнее внимание. Он быстро пошел по улице и резко остановился у витрины большого обувного магазина. А если войти и купить себе новые ботинки? Организация должна предусматривать расходы на создание алиби для ее членов, особенно — в такие ответственные моменты. За стеклом мелькали чьи-то длинные ноги. Он присмотрелся, девушка лет семнадцати сосредоточенно примеряла перед зеркалом ярко-голубые теннисные туфли. (Если туфли меряешь — зачем так платье задирать?) В соседнем доме был маленький магазинчик, в котором продавали пластинки. Тоже можно зайти. Правда, в последнее время здесь редко встретишь что-нибудь стоящее. Все больше разные кантри и прочий ширпотреб. А раньше он тут часто бывал, сидели, говорили о музыке, ну, покупали тоже, конечно, но не много. А потом иногда шли к кому-нибудь домой слушать записи. Теперь из тех его знакомых никого и не встретишь.

В тот день, когда убили Садата, он тоже был здесь. Всех тогда здорово встряхнуло. Чего только не напридумывали в тот день, сейчас и вспомнить смешно, конечно, сравнивать глупо. Там ведь все было иначе. А потом что было? Кинкора{18} и Мальвинские острова. Одна грязь… Это как в кости: бросаешь кубик, то шестерка тебе выпадет, то двойка, а кубик один и тот же, какой стороной ни поверни. А что случилось в его собственной жизни? Все, что и должно было случиться: окончил университет, остался без работы, набрел на ту компанию, теперь работает с ними… Как запрограммированный! А будь меньше свободного времени, как бы он тогда себя повел? Все едино, нищета и убийства, смерть и злоба, это уже в крови.

«Дешево — выгодно!» — было написано над входом в маленький универмаг на другой стороне улицы. Прямо под этим лозунгом стояли двое полицейских и нервно оглядывались по сторонам. Из универмага вышел какой-то человек, явно переодетый легавый, и начал что-то говорить им, показывая рукой внутрь магазина. Неужели там кого-нибудь засекли? Стало не по себе. Эх, теперь из-за всяких никчемных идиотов честный человек и шагу ступить не может спокойно по улицам родного города! Шемас улыбнулся, но автоматически посмотрел сначала налево, потом — направо: нет ли где-нибудь угрожающе пустой машины. Вроде бы ничего такого не было. Все вокруг было чужим и дышало враждой. А ведь он родился здесь, это его город. И он готов на все, чтобы его город стал свободным. А нужен ли он сам этому городу? Не думать!

Он перешел улицу. Надо спешить, пора уже. Все равно, пока сегодня все не решится, его мысли бессмысленны. Обез-мысленный, он свернул на улицу Эдин и быстро зашагал опять к реке.

Глаза его видят, не закрывать же их, правда?

Когда сестра Бонавентура в странном одеянии, состоящем из фланелевой ночной рубашки в крупный синий горошек и большой малиновой шали, появилась в спальне, нужды в ней уже не было.

— Это сам директор хотел с вами поговорить, понимаете? — оправдывался Бродяга. — Он меня послал, чтобы я вас сюда привел, потому что он хотел с вами поговорить о чем-то.

— В такой час?

— Ну, — Бродяга пожал плечами, — может, у него вдруг появилась какая-нибудь срочная мысль…

— Но почему он меня позвал именно сюда?

— Наверное, хотел, чтобы мы все вместе обсудили. Мы еще не спали.

— Но почему вы не спали?

— Не спалось, — спокойно сказал Лиам. — Вы его простите, он, наверное, не совсем понял, что имел в виду господин Хумбаба, простите нас. Уверяю, у нас полный порядок.

Обведя взглядом спальню, сестра Бонавентура молча вышла.

Оставшись одни, мальчики обступили кровать Гилли, предвкушая продолжение ночных событий: после случившегося необходимо было выработать какую-то тактику, договориться, что они завтра скажут Хумбабе, и так далее. Но Гилли неожиданно и резко прервал их, сказав, что уже поздно и лично он хочет спать. Разочарованные, мальчики стали расходиться по своим кроватям. Им было не только жалко, что «военный совет» так и не состоялся (все обсудить можно было и утром), но и страшно после всего, что они увидели, так вот сразу оставаться наедине со своими мыслями. Научиться думать в одиночку — это ведь совсем непросто.

Гилли было легче. Но думать и ему как-то не хотелось. Вправду хотелось спать. Он закрыл глаза и сразу увидел Анну. Она улыбалась ему и что-то говорила. Как тогда. Неужели он тоже нравится ей? А как же Салли? Глупости какие, какие глупости… Он засыпал, уходя куда-то далеко, где все совсем по-другому. И во сне они опять были вместе. Яблоки манили их своими блестящими боками с красными прожилками. И она смеялась… Анна? Или Салли?

Последние дни Гилли испытывал какое-то зудящее беспокойство. Он чувствовал, что Анна нравится ему все больше и больше, но не был уверен, имеет ли право в свои восемьдесят лет так позволять себе увлекаться четырнадцатилетней девочкой. К тому же, маскируясь под ее ровесника, он неизбежно обманывал ее, а любовь и ложь, как считал Гилли, точнее, как привык он считать долгие десятилетия, несовместимы. Другой причиной для беспокойства была Салли. Гилли постоянно тянуло к ней, но это влечение казалось ему самому противоестественным: какой интерес старуха может представлять для четырнадцатилетнего мальчика? Чисто исторический? Но, как ясно понимал сам Гилли, влекла не только возможность поговорить о поре его (ее? их) юности. Тогда что же? Одни проблемы накладывались на другие, и обоим, восьмидесятилетнему старику и мальчику четырнадцати лет, ничего не оставалось, как молча страдать в психологической ловушке, в которую попали они из-за этого вивисектора Макгрене.

Бродяга тоже страдал. Он, как и остальные, был влюблен в Анну и, как и остальные, не терял надежды. К тому же, он успел очень привязаться к Гилли. Ясно видя то, чего сам Гилли старался не замечать и не понимать, он жалел, что одновременно лишается и друга и надежды на взаимную любовь.

Покинув мальчиков, сестра Бонавентура, теряясь в догадках и опасениях, направилась к Хумбабе. Она застала его лежащим на диване в директорском кабинете.

— Вы меня звали?

— Ужасно… Все это так мерзко… Я… Мне сейчас так плохо…

— Что с вами? Сердце?

Он удивленно повернул к ней голову:

— Вы тут? Да, наверное, с сердцем плохо. Давит, как тисками.

«Ах, вот почему он послал за мной!» — мелькнуло в ее голове.

— Я сейчас, вы только не шевелитесь. Я ведь работала в больнице. — Она привычно захлопотала возле кровати больного, опять ощущая себя на своем месте. «Как хорошо, что он догадался послать за мной», — нежно думала она. И просидела с ним до пяти утра, пока ему не стало немного лучше.

Сразу после завтрака у двери директорского кабинета появились все восемь героев прошлой ночи, точнее — семь и один: в последнюю минуту Михал идти отказался, сказав, что он якобы вообще ни при чем. Бродяга, не надеясь на силу доводов, просто дал ему коленом под зад и толкнул в сторону ожидающего их судилища. Месть товарищей, видимо, решил для себя Михал, пострашнее директорского гнева, и он послушно побрел вместе со всеми к кабинету Хумбабы.

Гилли первым подошел к двери и решительно постучал:

— Да, да, войдите, я жду вас, — голос директора был слабым, но показался мальчикам более страшным, чем его вчерашний крик. Смущенно переглядываясь, они вошли в кабинет. Там все было точно, как в день поступления Гилли в школу, даже сумка с клюшками для гольфа, небрежно брошенная у стены. Вот только проигрыватель молчал.

Хумбаба с малиновым от злости лицом сидел в кресле. Им он сесть не предложил, впрочем, в кабинете было всего лишь два стула. Мальчикам ничего не оставалось, как обступить его кресло и, склонив головы к сухонькой фигурке директора, ждать вопросов.

Хумбаба взял со стола блокнот, открыл его, вынул из кармана ручку и, вздохнув, начал:

— Итак, в первую очередь, — он говорил медленно, будто с трудом, — я хотел бы узнать, чем вы занимались в вашей спальне, когда я вошел.

Гилли открыл рот и собрался ответить что-то очень дерзкое, но Хумбаба прервал его.

— Я тут ночью думал о том, что вчера увидел, — спокойно заговорил он, — и понял, что это было: вы решили устроить спиритический сеанс и вызвать какого-нибудь духа. Ну не так? — По растерянным лицам мальчиков он понял, что его догадки верны. — Не думайте, я успел заметить гораздо больше, чем вы предполагали. И позвольте теперь спросить вас: не приходилось ли вам когда-нибудь слышать, что тревожить покой души усопшего — это грех? Не бойтесь, в полицию я об этом сообщать не буду. — Он вздохнул. — Наказание за этот поступок назначит вам высшее правосудие. И самой страшной будет кара тому, кто был зачинщиком этого грязного занятия. Все, больше к этой теме я возвращаться не хочу. Надеюсь, эта история послужит вам уроком. Идите!

Мальчики поспешили к двери.

— Макгрене! Подожди. Я хочу поговорить с тобой. Мне кажется, ты во всей этой истории играл какую-то особую роль. Садись.

Когда прочие вышли в коридор, Гилли молча сел на предложенный ему низенький стул перед письменным столом, а Хумбаба занял кресло напротив.

— Ну, что же ты мне скажешь?

Гилли пожал плечами:

— А что я могу вам сказать?

— Пойми, дело не только в этой истории. Я давно заметил, у тебя взгляды, вкусы… слишком современные, что ли, для нашей школы. Подозреваю, ты оказываешь на других мальчиков не самое лучшее влияние. Я признаюсь тебе, не сразу вошел к вам в спальню. Многое успел услышать еще в коридоре. Вы сначала слушали Шона Маккормака. Я узнал его голос: я слышал, как он пел прямо в парке в 1932 году…

— Во время евхаристического конгресса он пел «Панис ангеликус», так, значит, вы тоже были там?

— Да, был. А ты откуда об этом знаешь?

— Мне отец рассказывал.

— Отец?

— Ну, мать, точнее. Но после всего, что вы вчера устроили, после того, как вы меня чуть не убили, я думаю, она не долго здесь задержится.

— Ты плохо, как я вижу, знаешь характер своей матери. Тут ты очень ошибаешься.

— Допустим, а вы зато ошибаетесь в другом: никакой это был не спиритический сеанс. Просто мы репетировали одну небольшую пьесу, которую потихоньку готовим, чтобы показать на Пасху.

— Что за пьеса?

Гилли смущенно потупился:

— Я сочинил. Скандал вы устроили совершенно зря. И если думаете, что ребята вам это забудут, то тут вы тоже ошибаетесь. И своему отцу про то, как вы себя ведете с учениками, я тоже обязательно расскажу. И он меня отсюда возьмет и всем вокруг расскажет, какие тут нравы среди учителей, и никто больше не захочет в эту вашу дрянную школу отдавать своих детей. И моя мать тоже уйдет от вас. Все, я кончил.

Гилли хлопнул дверью прежде, чем Хумбаба обрел дар речи.

Жидкое весеннее солнце освещало двор. Мальчики сидели на сваленных в кучу ящиках и ждали Гилли. Выйдя, он приветственно помахал им с крыльца рукой и побежал к ящикам, весело улыбаясь.

— Ну, опять тебя бил?

— Нет, все нормально. Я ему сказал, что мы будто репетировали пьесу.

— Думаешь, он поверил?

— Не знаю, против этого у него же нет никаких доказательств.

Он встал с ящика и молча пошел в сторону маленькой сосновой рощи, которая росла рядом со школой. Остальные последовали за ним.

— Знаете, — вдруг сказал он, останавливаясь, — мы должны объявить забастовку!

— Давайте! — воскликнул Бродяга, предвкушая новые приключения. — Будем сидеть в этой роще, пока не удовлетворят наши требования.

— А какие требования, политические? — спросил Лиам скептически.

— Да. И экономические тоже, — мысль о забастовке все больше воодушевляла Бродягу, — кормят нас одной тухлятиной. Все! На уроки мы не пойдем!

Сразу после этих слов до них донеслись громкие трели звонка.

— Ирландский сейчас, — вздохнул Михал. — Шемас нас искать будет.

— Что-то ты вдруг так заинтересовался этим предметом? — посмотрел на него Лиам. — Раньше в тебе особого усердия не было видно.

— Но ведь он еще не знает, что мы бастуем, и подумает, с нами что случилось. Надо сделать что-нибудь в знак протеста, чтобы все поняли, что это не просто прогул. — Слова Бродяги заставили всех задуматься.

— Ой, — Эдан даже замахал руками от радости, что и ему в голову пришла какая-то мысль, — надо срубить верхушку у самой высокой сосны, будет издали заметно.

— Ладно, — неуверенно согласился Бродяга, — можно и так.

— Но ведь у вас пилы нет? — Михалу план явно не пришелся по душе.

Гилли строго посмотрел на него:

— Значит, пил у нас нет? А ты видишь этот сарай? А? Знаешь, что в нем? И знаешь, что ты сейчас сделаешь? Пойдешь туда и прихватишь несколько пил. Только не пытайся сказать, что их там не нашел.

— Но… но…

— Так вот, пойди и принеси. Слышал? — Голос Гилли звучал металлически твердо, хотя на самом деле он не был уверен, что им действительно так уж необходимо в знак протеста пилить беззащитные сосны. Уж они-то ни в чем не виноваты, честно несут свою службу. Без них здесь был бы просто грязный пустырь, каких в городе сотни.

Хумбаба тоже любил эту сосновую рощу. Иногда, если у него было плохое настроение или он чувствовал усталость, то пододвигал кресло к окну и подолгу смотрел, вздыхая, на стройные розоватые стволы. Выстроившись за стеклом, этот безмолвный взвод охранял его от тоски.

В тот день его мысли были заняты в основном Гилли. Что на самом деле происходило ночью в той спальне и что случилось с ним — Хумбабой? Почему он вдруг так набросился на этого мальчика, который, по правде говоря, был не более виноват, чем остальные? Гилли вызывал у него какую-то особенную антипатию, причины которой Хумбаба сейчас безуспешно пытался объяснить себе. И эта сестра Бонавентура… Сколько всего она успела вчера наговорить ему, а ведь добрая, казалось бы, женщина. Ее послушать, так он просто не имеет права работать с детьми, причем не только по состоянию здоровья, но и по складу характера. «Детей надо любить!» Да что она вообще понимает в воспитании? Сердце, сердце его подводит. Так вдруг пугаешься, что сейчас начнется приступ, что готов выместить злость на ком угодно. Надо бы в клинику лечь на недельку. Но эти мальчики… Всего от них можно ожидать, вчерашнее еще ничего, могло бы быть и похуже. Вот ему недавно рассказывали… Что же он тогда так расстроился? Может, пение Маккормака подействовало? Ужасно неприятно было услышать его чистый сильный голос после перешептывания и хихиканья этих подонков.

Хумбаба достал из шкафа пластинку и поставил ее на свой замечательный проигрыватель. Кабинет наполнился музыкой Рахманинова, и скоро неповторимый голос Шона Маккормака начал тихий рассказ о том, как грустно, что дети вырастают и уходят, и их маленькие кроватки остаются пустыми…

Хумбаба медленно подошел к окну. Сначала он не понял, что случилось, потом вздрогнул и протер глаза. За окном явно чего-то не хватало. Почему вдруг так выросли те дома напротив, раньше их ведь почти не было видно? Тут он понял: деревья! Их стало меньше! Вот одно из них покачнулось от ветра, но не выпрямилось обратно, а, наоборот, стало падать и, глухо вскрикнув, повалилось куда-то за угольный сарай. Задыхаясь, он начал нервно дергать задвижку на раме, но она почему-то никак не хотела открываться. Наконец ему удалось справиться с ней, и он резко распахнул окно. Внизу среди деревьев мелькали какие-то фигурки. Он закричал, но никто даже не повернул головы в его сторону. Хумбаба почувствовал, что у него закружилась голова и глаза налились свинцовой болью, левое плечо, а потом и вся левая рука тупо заныли. Лицо стало красным и горячим.

Схватив клюшку для гольфа, директор выбежал в коридор и бросился вниз по мраморной белой лестнице. Выбежал на улицу, на мгновение остановился, сообразил, что надо было выходить с другой стороны, и, махнув рукой, кинулся в обход. Когда Хумбаба, запыхавшись, добежал наконец до школьного двора, еще один розоватый ствол, взмахнув ветками, рухнул навстречу. Директор закричал, но его словно никто не слышал. Мальчики подошли к следующему стволу и, деловито примерившись, начали пилить. Хумбаба заплакал. Откуда-то сбоку к нему подошел Гилли и, ядовито улыбаясь, сказал:

— Как видите, спиритических сеансов мы больше не устраиваем. — Потом он повернулся к мальчикам и крикнул: — Эй, хватит.

Повернувшись опять к Хумбабе, он открыл рот, но тельце директора школы уже лежало на асфальте.

Гилли холодно взглянул на него.

Жертвы

Пока Хумбаба лежал в больнице, мальчики не теряли времени даром. Пользуясь временной бесконтрольностью, устраивали спиритические сеансы почти каждую ночь, так что духи успели им порядком поднадоесть. Однако Вишес так и не удостоил их своим посещением.

Бродяга ходил мрачный. Он был уже не рад, что все это затеял. К тому же его одолели бессонница и головные боли, он начал бояться чего-то, вскрикивал, если к нему кто-нибудь неожиданно обращался. Гилли, видя это, не знал, как помочь. Пытался пару раз поговорить с Бродягой, советовал ему обратиться к врачу, пугал, что это может перейти в серьезное нервное расстройство и даже в шизофрению, но Бродяга молча слушал, даже не думая следовать этим «стариковским», как он говорил, советам. Он все меньше общался с другими мальчиками, Анну стал подчеркнуто избегать и время проводил в основном неизвестно где. Вечерами вдруг одевался и куда-то уходил. Возвращался обычно под утро. Как-то он признался Гилли, что ходит на вокзал и пьет там сидр с грузчиками или бывает на канале, где в это время обычно много народу и можно за так выпить пива или даже чего покрепче в какой-нибудь компании. Один раз он вернулся с подбитым глазом и на робкие вопросы Гилли ответил молчанием.

Внешне Бродяга тоже теперь выглядел иначе. Отрастил длинные волосы и тщательно следил за их чистотой, что раньше находил просто смешным. В одном ухе у него поблескивала маленькая серебряная сережка. Он продолжал носить серый форменный костюм, но дополнил его теперь ярко-красными ботинками, узким кожаным галстуком и массивным поясом с множеством металлических заклепок и пряжек. Он непрерывно курил и время от времени заливался резким лающим кашлем.

Учителя, конечно, не могли не заметить таких перемен, но занятиям он не мешал, сам тоже продолжал учиться довольно сносно, так что ни вопросов, ни замечаний с их стороны можно было не опасаться. Они только посмеялись, когда после традиционного обследования, которое министерство проводило в их колледже в конце каждого полугодия, обследования, впрочем, довольно поверхностного, инспектор написал напротив фамилии Поуэр: «Мальчик нуждается в срочной консультации психиатра». Никакого психиатра звать не стали, ведь Поуэр был явно безвреден для окружающих.

Гилли тоже ходил мрачный. Он видел, с Бродягой что-то происходит, но не знал, как помочь ему. Да и стоило ли помогать? Во время их долгих разговоров Бродяга часто говорил очень разумные вещи, на которые Гилли не знал что и отвечать, они говорили одновременно обо всем и ни о чем, обсуждали какую-то ерунду, за которой, как оба понимали, стоит что-то очень важное. Иногда, прямо в середине какой-нибудь длинной фразы Гилли, Бродяга вдруг вставал и, бросив на ходу «Мне в туалет надо», выходил из комнаты. И, как правило, не возвращался. Домой приходил лишь под утро, бледный, измученный, порой — не совсем трезвый. Гилли никогда не расспрашивал, где он был, но из каких-то отдельных реплик, оброненных днем, можно было догадаться, куда на этот раз занесла его ночная тяга к приключениям.

Бродяга не просил у Гилли советов и не очень-то прислушивался к его мнению. Это и понятно: в его глазах Гилли был лишь четырнадцатилетним мальчиком, а мы привыкли верить своим глазам. Часто Гилли думал, не стоит ли открыть Бродяге свою тайну. Это, безусловно, произвело бы сильное впечатление и, кто знает, могло удержать от бессмысленной игры с огнем, которым тот постепенно сжигал себя. Но решиться на это было трудно. К тому же Бродяга, просто не поверив, мог рассказать все другим мальчикам. Тогда Гилли мгновенно превратился бы в общее посмешище. В четырнадцать лет авторитеты обычно не очень стойки, как, впрочем, и позже. Чем доказать, что это не выдумки? Доктор Макгрене? Да он первым скажет, что Гилли врет. Был лишь один человек, знавший его по его прежней жизни — Салли Хоулм, но ведь тогда и ей придется открыться. Она поверит. Она уже, пожалуй, подозревает что-то. Во всяком случае, доказать Салли, что он говорит правду, будет легко. Но стоит ли такое затевать? Когда он был у нее, в глазах ее светилась любовь, он не мог ошибиться… Но… Внезапная мысль, мелькнувшая в голове Гилли (и в мозгу Патрика, если вы еще не забыли о нем), заставила его зло задвигать челюстями: если она так нежно смотрит на какого-то Гилли Макгрене, грош цена, значит, ее любви к нему, Патрику О’Хултаны. Да, «кричащее противоречие», как сказал бы Михал.

Однажды вечером, когда туман над футбольным полем из белого стал голубым и удары игроков уже начали терять свою точность, Гилли молча встал со скамейки, где сидел с Бродягой, сосредоточенно сдиравшим кору с какой-то веточки, и решительно направился к ней. Вот он, высокий Георгианский дом.

— А, это ты. — Она улыбнулась. — Ну заходи.

Гилли смутился. Опять смутился. Усевшись в кресло, он начал рассказывать о школе, о том, что Хумбаба попал в больницу («у него что-то с сердцем, вдруг почему-то случился какой-то приступ, мы все так волнуемся о нем»), но ее явно не волновало состояние здоровья почтенного господина директора. Она слушала Гилли как-то рассеянно, а потом вдруг встала и подошла к буфету. Он замолчал.

— Знаешь, — она повернулась к нему, — у меня тут есть бутылка хорошего французского вина. Мы такое пили раньше, когда я была молодая. Тогда было принято устраивать вечера прямо в саду, ну, летом, конечно. Я их ужасно любила. Ты такого, наверное, и представить не можешь. И, главное, любой мог подойти, так у нас было заведено. Отец тоже любил такие вечера, он обязательно сидел со всеми, пел, смеялся, танцевал и пил очень мало. Но мы тогда выставляли только сухое вино или сидр. Виски никогда.

— Сидром тоже можно напиться, — мрачно сказал Гилли.

— Сидром? Ты что?! Это же вода почти. Нет, ничего такого не бывало. И отец всегда веселился, а ведь вообще-то был человек очень мрачный, уж поверь. Я эти вечера в саду до сих пор иногда вспоминаю. Мы с братом в Англии учились, домой приезжали только на каникулы, но этих встреч ужасно ждали. И вот в нашу честь такие вечера отец и устраивал. Я тогда еще маленькая была, но Джордж все равно охотно со мной разговаривал, танцевал со мной. Мы очень любили друг друга и были как-то очень близки… Упокой, господи, душу его!

— Но, я думаю, — Гилли нервно глотнул, — я думаю, у вас, кроме брата, были и собственные друзья.

— Да, конечно, были. — Она вздохнула. — Но не всегда эти друзья тебя, оказывается, понимают.

Она протянула ему полный стакан и села рядом с ним, сжимая бледными пальцами малиновое стекло.

— Я думаю, и у тебя самого есть друзья. И будут еще…

— Ну, — Гилли осторожно сделал глоток из своего, слишком полного стакана и торжественно поднял его, — ну, давайте, за вас и за меня, и чтобы не в последний раз!

— Я знала человека, который всегда так говорил.

— В яблоневом саду, наверное?

— Да… Ты что, опять собираешься читать мои мысли?

— Нет, нет. Простите. Это я так сказал. Я просто много думаю о вас. Вчера вы даже снились мне.

— Да? И что же я делала в твоем сне?

Гилли покраснел:

— Точно не помню.

— Надеюсь, ничего плохого?

— Нет, конечно. А у вас так не бывало ни с кем, что вдруг совершенно одновременно думаешь одно и то же? Ну, вы понимаете меня? Это бывает, если с кем-то долго живешь вместе или если у людей одинаковый склад мышления. Ох, я плохо объясняю. Мне очень запомнился ваш сад, как вы о нем рассказывали. И я решил вам принести маленький подарок. Только не обижайтесь. Я думал, вам будет приятно.

Гилли понимал, что говорит очень нескладно, и от этого смущался еще больше. Впрочем, она поймет, в этом он был уверен. Сунул руку в карман куртки и медленно вытащил маленькое яблочко.

— Вот, может быть, это напомнит вам о вашей молодости.

Он положил яблоко на стеклянную поверхность журнального столика.

— Спасибо. — Она посмотрела на Гилли. — Нет, правда, спасибо. Я до сих пор все так хорошо помню. Мне кажется иногда, я только вчера была там, молодая, счастливая.

— Вы и сейчас там. Ведь вы вспоминаете, а это главное. Человек живет своими ощущениями, только они и есть правда. Простите, мне все хочется вас спросить, но я как-то не решаюсь… С этим садом ведь связано еще что-то?.. Да? Тут есть еще некто, о ком вы тоже вспоминаете. Правда?

— Да, ты прав. Тут и рассказывать, собственно говоря, нечего. Именно поэтому мне и хотелось тебе о нем рассказать. Я думала сделать это, когда мы будем знакомы получше, Гильгамеш. Но раз уж ты такой ясновидец…

— А хотите, я опять попробую?

— Посмотрим, что у тебя получится на этот раз. Давай, если не боишься.

— Я не боюсь, — испуганно сказал Гилли, понимая, что именно сейчас должно произойти что-то очень серьезное. — Пожалуйста, дайте мне две фотографии, которые висят у вас в коридоре. Мне надо прикоснуться к ним рукой.

Она вышла из комнаты и вернулась, бережно прижимая к груди фотографии. Гилли осторожно взял их и положил себе на колени.

— Да, вот они. Они оба любили вас, но по-разному. И сами они очень разные. Один из них умер молодым, а другой дожил до глубокой старости. Но разве это была жизнь! С одним из них вы хотели связать свою судьбу, но что-то помешало.

— Религия! Он был католик.

— Только это? — Гилли был потрясен. — Вы, правда, так думаете?! Нет, нет, дело было просто в его характере.

— Ах, милый мой, — она вздохнула, — не берись судить о том, чего еще не можешь понять. Ты думаешь, если тогда не было террористов, — она явно смотрела со своей точки зрения, — то и не было никакой вражды между католиками и протестантами? Да те всегда считали себя выше нас, не знаю уж на каких основаниях. А мне тогда и в голову не приходило думать о том, что у нас с ним разные религии. Ведь Христос у всех один.

— И сейчас не думайте. Это он. — Гилли коснулся пальцем своего (теперь — чужого) лица на фотографии. — Я угадал?

— Да. Но, я сейчас думаю, может быть, тебе кто-нибудь из мальчиков рассказывал уже. Помню, я, кажется, рассказывала Эдану про Джорджа. Вот он. — Она дотронулась до фотографии, лежащей на левом колене Гилли. — Он был убит во Франции во время первой мировой войны.

Он осторожно положил фотографию Джорджа на стеклянный столик, рядом с яблоком, и, взяв вторую фотографию двумя руками, поднес ее к глазам. Бледное лицо смотрело на него недоверчиво и как-то испуганно. Салли, волнуясь, ждала, что он скажет. Нет, этот человек определенно ему нравился. Какой глубокий взгляд больших темных глаз, какие правильные линии носа и лба! Неужели он был таким? Да, Салли, пожалуй, можно было понять. Вот бы посмотреть сейчас на ее фотографии того времени! Гилли незаметно скосил глаза на сидящую рядом с ним старуху. Нет, лучше не смотреть. Он опустил фотографию на колени, чтобы Салли не заметила, как дрожат у него ноги.

— Сейчас этого человека уже нет в живых, — неожиданно для себя сказал он. — И он не жил, а существовал, прозябал, влачился по этой земле. Вы понимаете меня? У него были и друзья, и родные, но все это не то. И работы интересной у него не было. А погиб он, потому что его сбил мотоцикл. — Она невольно вскрикнула. — Нет, не бойтесь, он не успел даже ничего почувствовать. И, я думаю, лучше ему было бы попасть под этот мотоцикл лет пятьдесят назад. Я сказал, что он умер, но это не совсем так. Он как бы продолжает жить в другой жизни, в другом теле. Вы еще встретитесь с ним, я уверен.

Салли вдруг засмеялась.

— Ты говоришь загадками, но я, кажется, все понимаю. Ты очень верно его описал. Знаешь, я ведь потом потихоньку собирала о нем сведения, — Гилли замер, — мне известно, что он так и не женился. Но потом я подумала, зачем это? Ты сказал, он продолжает жить в другом теле. То есть таких людей становится все больше и больше? Я и сама так думаю. Иногда говорю с каким-нибудь мальчиком и мне кажется: это он.

— И со мной?

— Ну, ты человек совсем другой, — сказала она, и Гилли не знал, радоваться ему этим словам или огорчаться.

— Послушайте меня, — серьезно сказал он. — Они оба сейчас уже умерли, но с этим человеком вам предстоит встретиться еще раз и совсем не в том смысле, как вы себе это представили. Это будет не кто-то, похожий на него, но именно он, а не его призрак. Видите это яблоко? Это — символ жизни. Теперь откусите кусок.

Она молча взяла яблоко, медленно поднесла ко рту и, не сводя с Гилли испуганного взгляда, откусила большой кусок яблочной плоти, жесткой и кислой.

— А теперь дайте его мне. — Гилли протянул руку и взял яблоко из ее слабых пальцев. — Я тоже откушу кусок, и он вложит мне в рот те слова, которые тот человек говорил вам.

Гилли откусил кусок яблока, тщательно прожевал и с усилием проглотил. Посмотрев ей прямо в глаза, он нежно : прошептал:

— Салли, радость моя…

Гилли опять протянул ей яблоко, и она снова вонзила зубы в это кисло-зеленое причастие, утратив, казалось, способность говорить. Гилли улыбнулся:

— Теперь все мы едины в одном, приобщены к одному чувству. Я, Гильгамеш Макгрене, и я, Патрик О’Хултаны… — Она молчала. — Налей мне еще вина, если тебе не трудно.

Она молча проглотила кусок яблока, который все еще продолжала держать во рту, и молча посмотрела на него. Потом встала, подошла к буфету, взяла бутылку и, не произнося ни слова, наполнила до краев его стакан. Гилли подошел к ней.

— Ну, вспомни, вспомни росу на траве, вспомни, как гуляли мы по этому саду, когда все яблони цвели, или, наоборот, осенью. Помнишь, ветки висели низко, мы рвали яблоки и ели. Помнишь? А помнишь то поваленное дерево? Мы часто сидели на нем.

— Патрик, — еле слышно прошептала она, — Патрик, это все какой-то бред. Ты же умер. Это час моей смерти? Я сейчас должна буду пойти за тобой туда, откуда уже не возвращаются? Я готова!

Он взял ее за руку.

— Салли, милая, мы оба живы. Все только начинается. Не спрашивай сейчас меня ни о чем, обещаю, расскажу все тебе потом. Это просто невероятная история! Я — единственный человек на земле, который не рожден женщиной, а сделан искусственно из разных отходов. Я как будто получил в подарок еще одну жизнь, понимаешь?

Она улыбнулась:

— Видать, суждена тебе какая-то необычайная судьба, ты просто обязан стать великим человеком.

Гилли покраснел:

— Ты опять, опять начинаешь смеяться надо мной! Как тогда… — Он поднес к губам стакан вина и выпил его большими нервными глотками. Салли задумчиво посмотрела на него:

— Раньше ты столько не пил… И вообще, в твоем возрасте лучше пить поменьше.

— В каком именно возрасте? — Они оба засмеялись. — Я теперь стал совсем другим. Я теперь ничего не боюсь.

Она кивнула.

— Конечно, ты был совсем не таким… Знаешь, надо было тебе шестьдесят лет назад пить побольше.

— Да, верно, чтобы тебе напоминать твоего отца!

— Ну, до него тебе все равно было бы далеко. Но, знаешь, я тогда тоже была дура.

— Ты не могла вести себя иначе. Я бы просто не стал тебя слушать. Как ты могла удержать меня? Может, тебе надо было попытаться разыскать меня позже…

— Ну вот еще, — она по-детски задорно пожала плечом, — стану я за тобой бегать! Я просто ждала тебя и знала, что ты вернешься.

— И я вернулся…

Они были вместе. Как шестьдесят лет назад.

Потом они сидели в креслах у камина, и он рассказывал ей, как умел, обо всем, что случилось с ним, о своей прежней жизни, о новом существовании. Она слушала, переспрашивала, кивала, смеялась, ужасалась. Они были вместе. За окном сумерки постепенно спрессовались в плотный лиловый мрак. Гилли понял, что ему уже давно пора быть у себя в кровати, и встал.

— Ой, уже так поздно. Мне пора.

— Ты уходишь?

— Я не могу у тебя остаться. — Они оба смутились. — Нет, я не в том смысле. Я… Это еще рано… Салли, я сам не знаю, что я несу, но думаю, мне лучше уйти. Мне ведь только четырнадцать…

— Да и мне не двадцать, — она горько усмехнулась.

— Я приду завтра, как только смогу.

— Иди, уже поздно, будь осторожен. — Она мягко подтолкнула его к двери. — Иди!

Он поцеловал ее в угол глаза и быстро вышел.

Салли вернулась в комнату. На блестящей поверхности столика — огрызок яблока. Она медленно взяла его и стала жадно впиваться в него зубами, пытаясь вновь почувствовать этот кислый вкус юности и любви. Но яблоко стало горьким и вялым. Оно оказалось таким горьким, что она заплакала.

Вытерев слезы, она села в кресло и закрыла лицо руками.

Теперь надо все продумать, на этот раз она не позволит ему идти на поводу у его бредовых идей. Что бы он там ни говорил, а это все тот же ее Патрик, и доверять ему одному их общую судьбу она просто не имеет права. «Тут надо что-то придумать», — сказала сама себе Салли Хоулм и сосредоточенно зажмурилась. Когда она открыла глаза, в ее голове мерцал тщательно продуманный, но все-таки еще не очень реальный план действий. Итак, она идет к доктору Макгрене, уговаривает его сделать ей такую же операцию, встречается с Гилли уже в новом облике, а дальше все ясно, они, когда подойдет время, поженятся, у них будут дети в неимоверном количестве, и яблоневый сад гостеприимно откроет им всем свои ветви, он ведь по-прежнему принадлежит ей. И дом… Надо, конечно, его как следует подремонтировать…

Проскользнув в спальню, Гилли быстро разделся и юркнул под одеяло. Ему хотелось скорее окунуться в свои мысли, попытаться разобраться в том, что произошло сегодня, подумать, что им делать дальше. Ведь должен же он, черт возьми, на этот раз оказаться мужчиной и не идти на поводу у собственных бредовых идей. Надо что-то придумать… Он услышал, как в ногах его кровати тихо вырос Бродяга, но разговаривать с ним не хотелось. Постояв какое-то время, Бродяга повернулся и пошел к своей кровати.

— А что-то мы давно ни с кем интересным не общались, — раздался в темноте голос Михала, — я бы не отказался посмотреть на Мерилин Монро, причем лучше в голом виде. А, Бродяга, ты как на это?

Бродяга вскочил, кинулся к Михалу и выдернул его из-под одеяла. Тот продолжал улыбаться. Издав короткий стон, Бродяга ударил его кулаком в живот, Михал согнулся и, пискнув, повалился на пол. Подняв голову к потолку и шепча что-то губами, Бродяга пытался взять себя в руки, и Михал, понимая это, замер у его ног как кошка. Наконец, Бродяга повернулся к Гилли:

— Я пойду в туалет. Я ненадолго.

Он вышел, и сразу Михал начал отвратительно хихикать, все еще не решаясь встать с пола. Гилли сел на своей кровати, еле сдерживая желание вломить ему как следует. Удерживал лишь предрассудок, что бить поверженного — грех. Бродяга опять вошел в спальню.

— Поход продлился недолго, — насмешливо сказал Михал.

— Я ботинки забыл, — кротко ответил Бродяга и наклонился возле своей кровати. Гилли увидел, что в глазах его блестят слезы.

— Эй ты, гуляка, смотри, башку свою не забудь где-нибудь!

Бродяга выпрямился и быстро вышел. Гилли выбежал за ним, выскочил во двор, и сразу окунулся в холодный мрак. Сердце сжалось под ледяной ладонью страха. Свет далекого фонаря белел сквозь туман. Вдали у ворот Гилли увидел огонек. Бродяга! Гилли побежал к воротам, но огонек, выскользнув со двора на улицу, исчез. Пустота. Вдруг в электрическом круге мокрой мостовой он ясно увидел мальчишескую тень. Гилли побежал, скользя по асфальту. Только бы не упасть!

— Бродяга! Подожди меня!

Тот остановился, вздрогнув, и резко обернулся.

— А, это ты… — Мокрые пряди облепили лицо Бродяги, блестевшее от дождя.

Гилли подошел, тяжело дыша, и молча стал рядом с ним. Пожав плечами, Бродяга опять повернулся и хотел идти дальше, но Гилли схватил его за руку.

— Подожди!

Вырвав руку и процедив что-то сквозь зубы, Бродяга быстро пошел вперед, но Гилли опять догнал его и стал прямо перед ним.

— Дождь идет, ты намокнешь. — Он не знал, что сказать.

— Я вижу. — Голос Бродяги дрожал, и Гилли понял, что лицо его блестело не только от дождя.

— Ты не вернешься разве?

— Нет, я же только вышел.

— Но уже два часа. — Гилли все-таки было уже восемьдесят два года.

— Мне некуда спешить.

— Ну, я бы не сказал. — Гилли понял, что тут надо быть очень осторожным. — Куда же ты направляешься?

— Так, поразвлечься. Не хочешь пойти со мной?

— Ну, можно, — протянул Гилли нерешительно. — Почему бы мне тоже не пойти с тобой? — Явно ему очень не хотелось этого.

— Здорово! Ну, пошли тогда.

— Веди меня, — покорно сказал Гилли, и они зашагали рядом под бледным светом уличных фонарей.

Бродяга быстро шел. Гилли тащился за ним, уверяя себя, что в этом его долг. Дождь, похоже, утих, но было холодно, ноги постоянно попадали в лужи, которые Бродяга и не думал обходить. Наконец, Гилли начал догадываться, что Бродяга не идет в какое-то определенное место, где будет сомнительная публика, но зато можно согреться и обсохнуть, а просто гуляет без какой-то конкретной цели. Они сделали круг по парку и увидели на скамейке двух парней примерно их возраста. Лица их были наклонены над яркими пластиковыми пакетами, время от времени оба вскидывали головы к небу и тяжело дышали. Один помахал Бродяге рукой, тот ответил кивком, но не остановился.

— Слушай, а что они делают?

— Нюхают! — небрежно бросил Бродяга. — Идиоты!

Двинулись дальше. Вдруг прямо под ноги им кто-то бросил пустую бутылку. Она оглушительно разбилась, сверкнув разноцветными брызгами. Бродяга вздрогнул и быстро побежал. Откуда-то сверху раздались громкий смех и крики. «Не оборачивайся!» — шепнул он Гилли, и они молча пробежали до следующего угла. Там Бродяга резко остановился и, засмеявшись, хлопнул Гилли по плечу.

— Видал? Хорошо, я вовремя заметил.

Гилли испуганно молчал.

Из-за ближайшего угла показалась женщина и медленно, но решительно направилась к ним. Подойдя, остановилась и улыбнулась.

— Ну что, — она обращалась почему-то исключительно к Гилли, — гуляем?

Гилли кивнул. Он пытался определить, сколько же ей может быть, лет тридцать, наверное. Женщина была довольно сильно накрашена, но одета вполне прилично: темные брюки, белый свитер, туфли без каблуков. Что она делала здесь одна, так поздно?

— А не скучно одним гулять?

Гилли нерешительно взглянул на Бродягу, но тот старательно смотрел в сторону, оставляя Гилли один на один с этой неизвестно откуда взявшейся проблемой. Но проблема разрешилась очень скоро:

— Ты что на приятеля оглядываешься? — быстро сказала женщина. — Боишься, как бы ему обидно не стало? А ты не бойся, на вас-то меня и на двоих хватит. — Она издала какой-то неприятный причмокивающий звук языком и протянула к Гилли руку.

— Да отстаньте вы от нас! — Он отшатнулся. — Пошли! — Он потянул Бродягу за рукав, и они быстро зашагали вперед.

— Ах ты, сучонок чертов! Еще разговаривать лезет, туда же! Да пусть у тебя язык отсохнет, пусть у тебя никогда в жизни вообще не встанет ни на кого, щенок проклятый. Вот вспомнишь мои слова, когда нужно будет! — Женщина, стоя на месте, кричала им вслед. Оба инстинктивно ускорили шаги, но ее крики еще долго неслись им в спину. Бродягу этот эпизод явно развлек, но Гилли стало как-то неприятно. Мало ли что, а вдруг и правда…

— У тебя сигарет нет? — на ходу спросил он Бродягу.

— Нет, последняя была. Ничего, сейчас стрельнем где-нибудь, я и сам хочу.

Возле небольшого двухэтажного дома на другой стороне улицы вдруг остановилась машина, и из нее вышел какой-то мужчина с небольшим чемоданчиком в руке. Врач. Он позвонил, и массивная резная дверь сразу открылась, наверное, его ждали с нетерпением. Бродяга и Гилли молча посмотрели друг на друга и, не говоря ни слова, быстро перебежали через улицу. Ключи были внутри. Бродяга прыгнул на водительское сиденье, а Гилли устроился сзади.

— Вот это будет развлечение! — Бродяга повернулся к нему. — Ты что такой скучный? Все вспоминал, что она тебе сказала? Да наплюй ты на нее сто раз. — Он сунул ключ и медленно стал поворачивать его.

Машина недовольно заворчала, но не тронулась с места. Бродяга начал нажимать ногами какие-то педали, и машина дернулась вперед, но сразу замерла, наверное, почувствовав чужую руку.

— А ты вообще-то ездил? — неуверенно спросил Гилли.

— Ездил, ездил, сто раз ездил, успокойся, — небрежно сказал Брод га, и, услышав его слова, машина вдруг медленно тронулась с места и плавно покатила по мокрой мостовой. Бродяга ткнул пальцем какую-то кнопку перед собой, и сразу же зазвучала негромкая приятная музыка.

— Во кайф! Скажи, да? — Бродяга был в полном восторге.

Гилли огляделся. Впереди под лобовым стеклом была закреплена маленькая фигурка святого Христофора. Через все заднее стекло, снизу, шла надпись: «Водители грузовиков делают это лучше», видимо, на случай обгона. Рядом с Гилли на сиденье лежало пальто врача: обшарив его карманы, Гилли нашел пачку дорогих сигарет, что заставило Бродягу лишний раз бурно выразить свой восторг. Они закурили. Машина медленно скользила по пустым улицам в манящую неизвестность.

— А знаешь, я вообще-то рад, что ты со мной пошел. — Бродяга быстро повернул к нему улыбающееся лицо. — Я никого бы другого с собой не взял. А теперь получается, ты мне ну как бы вдвойне друг. И в школьной жизни, и в этой. Я знал, что ты когда-нибудь пойдешь со мной. Хотя бы для того, чтоб охранять меня. Я ведь вижу, самому тебе все это не очень-то по душе. И, кстати, не делай вид, будто тебя этот Михал не раздражает. Просто ты, видите ли, не считаешь возможным ударить человека. Да?

— Ну, да…

— Господи, какие мы гуманные! Нет, надо что-то такое с ним сделать, чтобы он этот урок на всю жизнь запомнил.

— Давай его убьем, уж это он не забудет.

— Вот и нет, — Бродяга засмеялся, — столько добра зря пропадет. Надо его как-то использовать. Чтобы всем была выгода. Может, продадим его русским… Пусть они ему мозги вправляют.

— Нет, — Гилли хлопнул его по спине, — слушай, лучше каким-нибудь террористам, они его будут куда-нибудь забрасывать, а потом этим людям угрожать, что обратно не возьмут. — Они оба расхохотались.

— Мы дадим в газете объявление: Спешите! Продается! Михал! В количестве одна штука. Злобный, болтливый, вредный. К тому же имеет богатых родителей. Надоедливость экстра-класса, качество гарантируем! А что, если попробовать такое объявление напечатать? Можно…

Машина вдруг наткнулась на что-то, и Бродяга резко вывернул руль. Гилли вскрикнул.

— Не волнуйся, спокойно! — Машина опять плавно катила по пустым улицам. — Помни, за рулем сидит водитель экстра-класса, победитель многих гонок. Понятно? А это был всего лишь какой-то знак на островке безопасности. Мы теперь только едем куда-то не в ту сторону, куда я сначала хотел. Здесь вообще, кажется, одностороннее движение, ну да ладно, сейчас ведь ночь. Путешествие продолжается!

— Здорово! Жми! — Гилли постепенно отходил, и чувство страха, которое не отпускало его с той минуты, как он вышел на улицу, начало уступать место любопытству и какому-то детскому восхищению Бродягой.

Вдали показалась машина. Она ехала навстречу, и водитель возмущенно засигналил. Бродяга вильнул рулем направо и резко нажал на клаксон несколько раз. Получилось, что их машина, увидев противника, отбежала в сторону и отрывисто залаяла. Расхохотались. Мимо проплыло улыбающееся лицо водителя встречной машины, сидящая рядом с ним девушка шутливо погрозила им пальцем.

Бродяга нажал на газ, и они понеслись по пустой улице.

— Ну что, не жалеешь, что пошел со мной? Жаль, что этот Михал не привязан у нас сзади на тросе. Вот бы ему досталось! Подожди, — Бродяга резко затормозил, — видишь ту машину в конце улицы? Такая шикарная. Хочу у нее вынуть зеркало.

— Ты что, не надо! — Гилли опять стало не по себе.

— А, ладно тебе, у этих взрослых все равно куча денег, у этого типа особенно.

— Откуда ты его знаешь?

— Я его не знаю. Я просто так думаю, раз он такую машину спроста бросает на улице. Он себе другое зеркало купит завтра же, уж поверь.

Бродяга подъехал к одиноко стоящей длинной светлой машине, быстро вышел и уже через несколько минут сидел на прежнем месте. Зеркало заднего обзора, «дворники» и какая-то куртка лежали на сиденье рядом с ним.

— Зачем тебе все это? — В голосе Гилли звучало неодобрение.

— Пусть это будет подарком нашему бедному доктору. Хотя он, конечно, тоже растяпа. О, смотри, вон еще машина стоит, под тем фонарем.

— Там, кажется, кто-то есть.

— Тем хуже для них. Сейчас устроим гонки! Давай, Не робей, — сказал он скорее самому себе, чем замершему на заднем сиденье Гилли, и, почти не снижая скорости, ткнулся в зад стоящей перед ним машины. Массивный автомобиль даже не сдвинулся с места, но зато их «собственная» машина остановилась, мотор взвизгнул и замолк. Мальчики быстро соскочили вниз и спрятались под сиденьями. Из стоящего впереди них автомобиля выскочили двое мужчин, как показалось Гилли, в полицейской форме, и побежали к ним. Но именно в эту минуту Бродяга вскочил, резко дал задний ход, потом обогнул возмущенных и одураченных противников и с криком восторга помчался вперед.

— Вот это здорово! Пусть они теперь за нами погоняются!

Неслись вперед, не замечая дорожных знаков, не сворачивая, не снижая скорости. Другая машина не отставала, время от времени угрожающе мигая фарами.

— Ну, что делать будем? У них, видно, двигатель жутко мощный, по виду и не скажешь, — крикнул Бродяга, не оборачиваясь.

Вдруг невдалеке блеснули огни, стал слышен шум приближающегося поезда.

— Ого, до окружной доскакали.

Бродяга свернул налево и выскочил на рельсы. Перемахнув прямо через пути, остановился и повернул к Гилли красное, блестящее лицо. Сзади них, пронзительно свистя, промчался поезд.

— Ну… — Бродяга тяжело дышал. — Сюда они не сунутся. Да, здорово тряхнуло.

— А чего ты полез на полицейскую машину?

— Дурак. Другие, может, и не стали бы так за нами гоняться, так что спасибо мне скажи.

— Спасибо! — холодно сказал Гилли. — Спасибо тебе за это замечательное приключение. Я никогда еще не испытывал ничего подобного.

Бродяга побледнел.

— Ты надо мной смеешься?

— Нет, что ты, нет. — Гилли вздохнул. — Знаешь, я вечером был у Салли Хоулм. Я ей все рассказал. Я тебе тоже должен все рассказать. Это очень важно…

Но Бродяга не слушал его. Он опять повернулся вперед, и машина плавно тронулась с места. Гилли замолчал. Где-то вдалеке блеснул желтый край ночи, вскоре темные силуэты деревьев посветлели и приблизились к ним. Они молча ехали по какой-то сельской дороге. Вдруг Бродяга затормозил и сказал, не оборачиваясь:

— Знаешь, я вдруг понял, что устал жутко. Уже светает. Давай эту машину бросим здесь и как-нибудь вернемся. Мне что-то не хочется на машине сейчас ехать по городу. И вообще надо ноги размять.

— Я тоже устал. Ладно… Хотя мне-то вылезать сейчас не хочется. Я это место узнал. Тут совсем рядом должно быть одно старинное кладбище, а рядом с ним, наверное, есть какая-нибудь остановка автобусов.

— Кладбище? Никогда там не был. — Бродяга оживился. — Я хочу туда. Хочу посмотреть рассвет среди могил. Прямо туда и покатим.

Машина опять рванулась вперед, и скоро они оказались у тяжелых чугунных ворот. Увидев, что те не заперты, Бродяга резко нажал на газ, и под металлический лязг они влетели на главную аллею. Колеса зашуршали по гравию, и мимо быстро понеслись белые мраморные кресты. «Как призраки», — подумал Гилли.

Бродяга свернул на боковую дорожку, уходящую куда-то в бесконечную даль, и они помчались среди крестов, которые, казалось, порозовели от смущения и возмущения. Внезапно откуда-то сбоку выскочило солнце и ворвалось в машину. Мнр просветлел, а ряды крестов и надгробий покорно побледнели.

Вдруг машина резко остановилась, налетев на какую-то преграду. Гилли соскользнул на пол, он услышал вскрик Бродяги, звон разбитого стекла.

И воцарилась тишина. Запели птицы.

Через несколько минут Гилли понял, что с ним все в порядке. Он осторожно ощупал свою голову и нерешительно начал вылезать из-под сиденья. Бродяги в машине не было. Переднее стекло разбилось вдребезги, осыпав все вокруг светлыми брызгами. Гилли попытался открыть дверцу, и с четвертого раза это ему удалось. Он медленно вышел и сразу увидел Бродягу. Тот полустоял, полусидел, прислонившись к белоснежному мраморному кресту, сильно наклонив вперед голову, будто хотел рассмотреть что-то на земле. Гилли, прихрамывая, обежал вокруг, чтобы увидеть его лицо. Лоб Бродяги был расколот, темно-красная кровь медленно капала на белый мрамор надгробия. Гилли стало дурно.

Вдруг он услышал шелест гравия и увидел, как вдали показалась все та же полицейская машина. Все-таки нашли, но, как всегда, полиция явилась слишком поздно. Первым желанием Гилли было броситься к ним в надежде на какое-то чудо, но вместо этого он метнулся за ближайший памятник и замер там, присев на корточки. Он услышал, что машина остановилась, хлопнула дверца, по гравию зашуршали шаги. Низкий мужской голос вскрикнул и начал быстро говорить что-то. Прижимаясь всем телом к холодному камню, Гилли попытался осторожно высунуть голову и посмотреть, что там происходит. В эту минуту он заметил маленькую дверцу, которая вела в некое подобие башенки. Дверца была приоткрыта, и Гилли скользнул в холод и мрак какого-то склепа. Когда глаза его немного привыкли к темноте, он увидел пустые ведра, метлы, лопаты, теснившиеся у стены. Ну, пока еще раннее утро, сюда вряд ли сейчас придет кто-нибудь. Приоткрыв дверцу, он прислушался. Голоса раздавались уже в нескольких шагах от него, но Гилли удавалось разобрать лишь отдельные слова. Впрочем, и этого было достаточно, чтобы понять, что Бродяга мертв. Поверить в это было почти невозможно. Ведь только что были вместе, разговаривали, смеялись. Гилли сел на холодный каменный пол и вздохнул. Плакать он не мог. В каморке стоял тяжелый запах сырой земли, плесени и еще какой-то неприятный запах, который Гилли определил сначала как «запах трупов». Но вскоре он понял, что так пахло его собственное пропотевшее тело. Это был холодный пот страха, выступающий в минуты резких потрясений и пахнущий совсем не так, как пот от быстрого бега или от жары. Скоро Гилли привык к этому запаху и, склонив голову на плечо, стал думать о том, какие вообще запахи ему известны и какие из них кажутся ему наиболее омерзительными. Чужой пот — это очень неприятно, но если человека любишь, как ни странно, этот запах может даже нравиться. Вот блевотина — другое дело, это всегда жуткая вещь, даже если это твоя. Скоро он провалился в сон, и жизнь его обманула смерть. Он спал, и ему было все равно, жив Шон Поуэр или мертв. Спящий и мертвый схожи друг с другом, не смерти ли облик они являют?

Сколько он спал? Гилли проснулся, мокрый от пота и от росы, осторожно приоткрыл дверцу и выглянул наружу. Солнце висело уже высоко и старательно нагревало белый мрамор. Гилли вылез и огляделся. Ни машины, ни тела Бродяги уже не было, но на массивном белом надгробии еще блестели красные пятна. Гилли медленно подошел к могиле. На мраморе свежими золотыми буквами было написано имя и стояли даты: 1943–1980. Гилли сразу вспомнил: он читал об этом в газетах, здесь похоронен какой-то священник, который погиб довольно молодым, его убили бандиты, которых он хотел перевоспитывать. На его могиле был на средства прихожан установлен большой крест из какого-то особенного мрамора. Надо коснуться его рукой и загадать желание…

Гилли заметил пятна крови у себя на рубашке и стал яростно стирать их пучком травы. На белый мрамор садились мухи и нерешительно семенили к красным лужицам. Вокруг росли васильки и клевер, маленькие ромашки тянули вверх свои головки. Гилли сел на теплый камень и закрыл глаза. Сон подстерегал его, страшный сон о смерти и радостной свободе безумной юности.

Услышав голоса, он открыл глаза. К памятнику медленно приближались два старика в сатиновых куртках, с ведрами и тряпками в руках. Гилли опять скользнул в свое убежище и увидел, как они начали деловито смывать кровь с мрамора, работали так спокойно и методично, что можно было подумать, на этом кладбище каждую ночь кто-нибудь разбивает себе голову. Как две огромные черные мухи, они медленно слизывали кровь с блестящей мраморной поверхности, и разговор их тихо жужжал, вызывая у Гилли чувство омерзения. Он выскочил наружу, встал во весь рост, поднял вверх руки и громко крикнул:

— К чему все это?! Его уже нет здесь! Он умер и поднялся на небо!

Они обернулись. Прямо позади них стоял худенький мальчик со взъерошенными волосами. Его худые руки были в крови, а глаза злобно сверкали. Один из стариков начал быстро креститься, а другой медленно опустился на колени. Мальчик сделал шаг вперед. Его щеки впали, голова поникла, идущему дальним путем подобен лицом он, жара и стужа лицо опалили, изорвана его одежда, ноги истерты.

— Я славный Гильгамеш, царь города Урука! Это в Шумере, на территории современного Ирака, — добавил он, не уверенный в глубине их познаний. — Можно ли мертвому видеть сияние солнца? Разве не жизнь смерть порождает? Погубил я Хумбабу, что жил в лесу кедровом. Небесного быка силой сразил я. Открыл мне Утнапишти сокровенное слово, тайну жизни и смерти он мне поведал. Бог я отныне в теле человека! А теперь ступайте отсюда! Вперед идите, храните тайну. Никто не должен знать, что я вам явился. Ну, быстро!

Старики смущенно переминались с ноги на ногу, но оставались на месте.

— Ну! Что же вы?! Быстро уходите, а не то я превращу вас в дроздов, и вы всю жизнь будете распевать свои песни, сидя на ветках.

Он опять поднял руки и угрожающе потряс маленькими кулачками. Рабочие попятились от него, потом повернулись и затрусили к выходу. Выйдя из ворот кладбища, оба, не сговариваясь, молча устремились в ближайший паб, чтобы как-то прийти в себя и осмыслить пережитое. О сохранении тайны, конечно, не могло быть и речи. Правда, народу в это время в пабе почти не было…

На следующий день в газетах разных направлений появились разные версии этого происшествия:

ДЬЯВОЛ НА СТАРОМ КЛАДБИЩЕ!

СВЯТОЙ ФРАНЦИСК ПРИЗЫВАЕТ ПТИЦ.

НОВЫЕ ВЫХОДКИ ТЕРРОРИСТОВ!

АЛКОГОЛЬ — ЭТО БЕЗУМИЕ.

И даже: РУССКИЕ НАСТУПАЮТ.

Через неделю туда прибыла съемочная группа с телевидения. Исполнительница главной роли, молодая актриса из Голливуда, заломила бешеный гонорар за то, что ее платье оказалось, на ее взгляд, чересчур изорванным спереди. Впрочем, даже несмотря на это, фильм особенного успеха не имел. Один из старых рабочих на следующий же день уволился, сославшись на больные ноги. Все дни он проводил теперь, сидя на скамейке у кладбищенских ворот и рассказывая за пятьдесят шиллингов о том, как ему явился ангел и благословил его. За фунт он дотрагивался рукой до лба больных, а детей благословлял почему-то бесплатно. Завещание он составил на имя своего младшего брата, из вредности не желая ничего оставлять сыну, который, как он говорил, «ни слова не сказав, драпанул в эту Америку».

На средства паломников рядом с кладбищем была поставлена часовня, а рядом — уже на чьи-то другие средства — был построен роскошный отель с бассейном и ночным варьете. Несколько гостиниц поскромнее успешно соперничали с ним. В газетах стали появляться возмущенные статьи о том, что одно из наиболее популярных в стране святых мест до сих пор не нанесено на карту и до сих пор имеет лишь автобусное сообщение с другими городами. Ватикан, как всегда, протестовал, но на него, как всегда, никто не обращал внимания.

И только у Гилли было тяжело на душе. Он не хотел видеть ни людей, ни животных, не разговаривал ни с кем, лежа лицом вниз на своей кровати.

Взгляд глаз… Лица свет… Горя горечь, тоски тиски…

— Это ты, Михал?

— Ты узнал меня! Он меня узнал!

— Ах, Михал, я что-то очень волнуюсь, как он?

— Да уж, видно, вы действительно волнуетесь, раз заговорили по-английски.

— Будем, Лесбия, жить любя друг друга… Как там дальше? Друг друга… Салли!.. Дай же тысячу сто мне поцелуев… Это Катулл?

— Нет, Гилли, это не он, это я, Михал, ты не узнал меня?

— Ars longa, vita brevis. Homo homini Slupus est.[11]

— Шемус, это он по-латыни говорит. Переведи мне. Это он бредит, да?

— Sapienti sat.

— Да ну вас, я ничего не понял.

— Создается впечатление, что с латынью у тебя так же плохо, как с ирландским, Михал.

Мысли разлетались…

Гильгамеш, царь Урука, сын мудрой Нинсун.

Закрыл он другу лицо, как невесте, сам, как орел, над ним кружит он, точно львица, чьи львята в ловушке, мечется грозно взад и вперед он, словно скверну, срывает одежды. Гильгамеш об Энкиду, своем друге, горько плачет и бежит в пустыню:

— И сам я не так ли умру, как Энкиду? Тоска в утробу мою проникла, смерти страшусь и бегу в пустыню.

Он скитался долго, обошел все страны, он взбирался на трудные горы, через все моря он переправлялся, сладким сном не утолял свои очи, мучил себя непрерывным бденьем, плоть свою он наполнил тоскою. Царскую износил одежду, убивал он медведей, гиен, львов, барсов и тигров, оленей и серн, скот и зверье степное, ел их мясо, шкурой их ублажал свое тело. Путь держал он к Дальнему Утнапишти, знавшему тайну жизни и смерти.

Утнапишти уста открыл и так ему вещает, Гильгамешу:

— Ты, Гильгамеш, исполнен тоскою, плоть богов и людей в твоем теле таится: как отец и мать тебя создали, такова твоя доля. Ярая смерть не щадит человека: разве навеки мы строим домы? Разве навеки мы ставим печати? Разве навеки ненависть в людях? Взора, что вынес бы взоры Солнца, с давних времен еще не бывало: спящий и мертвый схожи друг с другом — не смерти ли облик они являют? Когда человек близок смерти, на совет собираются великие боги, они определяют смерть и жизнь, смерти дня они ведать не дали.

Услышав эти слова, Гильгамеш решил, что настал конец его царствованию.

— «Конец». Запомни это слово, Михал. Выучи по-ирландски хоть его, очень важное слово. Потому что конец — это ведь и начало чего-то. Ты меня понимаешь? Мы теперь после всего, что было, стали друг друга как-то лучше понимать, правда?

Михал молчал. Но он знал, что они поняли друг друга.

Гэлтахт. И чего только тут не бывало, сколько научных экспедиций только тут не работало. Дураки, кто считает, что тут место для полевых работ диалектологов и фольклористов. Да для психолога здесь просто золотые прииски!

Вот позавчера была опять вечеринка. Он опять перебрал, влез на стол, начал размахивать какой-то тряпкой и петь. Ребята были просто в восторге. Топали ногами, хлопали и дружно скандировали: Шемас! Шемас! Прямо как на той пластинке АС/ДС, где в конце кричат: Энгус! Энгус! Редкий учитель может добиться такого взаимопонимания со своими учениками. Был он притом немного пьян? Может, оно и к лучшему.

— Ой, вы только посмотрите на Шемуса! Совсем с ума спятил. Ну дает! Прямо умора.

Утром ему не хотелось никого видеть, и он отменил занятия. Ему вообще уж казалось, что все занятия окончены, а вдруг все приходят, оказывается — по программе еще два урока народной музыки. А он и ноты все убрал. Вот и отпустил всех купаться.

Последний день. Завтра утром разъезд по домам. И чего они радуются? Он бы на их месте не торопился домой. Да, он же обещал написать родителям открытку. Правда, завтра он их уже увидит, но пусть они не говорят, что сын не выполняет обещаний. Шемас достал из ящика стола открытку и задумался. Чего они так радуются? Или ждут Большого Праздника? Чего хорошего? Просто такие же танцы, как всегда, сначала — народные песни, потом — не народные. Потом, когда инспектор огласит результаты конкурса сочинений и уйдет к себе, врубят «чужеземную культуру». В зале повиснет тяжелый рок. А потом… Потом все разойдутся спать. И все.

Глаза мои видят.

Да, открытка! В дверь тихо постучали.

— Войдите! — Шемас встал с кровати (или я эти эпизоды пишу от первого лица? Совсем забыл. Тут в предыдущих главах столько всего накручено). Я встал с кровати, думая, что это хозяйка опять пришла на что-нибудь жаловаться. Но это была не хозяйка. Дверь открылась, и в комнату нерешительно вошел худенький, тихий мальчик. Кажется, его зовут Томас. Он сел на стул около моей кровати и начал сбивчиво говорить что-то, я сначала даже не понял, чего он хочет. Мы с ним почти не общались весь этот месяц, хотя он мне скорее нравился, тихий, испуганный, но по-ирландски говорит довольно свободно. Может быть, у него родители дома говорят по-ирландски. Я спросил его об этом, он смутился и пролепетал, что родители его разошлись, потому что у матери нашли параноидальную шизофрению, она в больнице. А живет он у тетки, сестры отца. Отец тоже с ними, но чаще — где-то в Уэльсе, где помещается отделение их фирмы. Разная сельскохозяйственная техника. Нет, фирма не ирландская, это американская фирма, отец там тоже часто бывает. Я спросил его, что же он сейчас все-таки хочет от меня, и он, помявшись, признался, что пришел поговорить о Михале.

О Михале? Да, тот издевался над ним весь месяц, говорил, что он ненормальный, как его мать. Тут Томас заплакал. Размазывая слезы, он твердил, что это неправда, что он каждые полгода проходит в школе обследования и его никто ненормальным не признал. В наше время, подумал я, ничего такого не было. И, честное слово, для здоровья души так было полезнее. Пришлось признаться, что мне самому этот Михал не особенно нравится, но теперь, когда занятия уже практически окончены, его поведение меня волнует мало. Томас, казалось, был разочарован моими словами. Он жаждал мести. Он стал рассказывать, что Михал распространяет за моей спиной разные сплетни, смеется надо мной, изображает, как я говорю. Оказывается, Михал, если верить этому Томасу, пытался настроить против меня даже сына хозяйки! Слушать все это было не очень приятно, но я тем не менее повторил ему, что сейчас, когда занятия кончаются, все это надо просто забыть. Томас молчал. Наконец он спросил меня, не должен ли я заботиться и о нравственном воспитании вверенных мне учеников. Я ответил утвердительно. Но тогда, начал убеждать меня Томас, я просто должен проучить Михала для его же блага. Я заколебался, он продолжал настаивать. План-Б ведь уже готов. Наконец я сдался и обещал ему устроить Михалу хорошую встряску прямо на Большом Празднике. Он вскочил и, радостно улыбаясь, предложил свою помощь, от которой я отказался. Я лишь попросил его, если будет нужно, рассказать мальчикам об этом разговоре. Он обещал мне это и, поблагодарив, вышел. Я подошел к окну и долго смотрел ему вслед.

Оставшись один в комнате, я тихо запел и начал выплясывать какие-то вариации на тему ирландских народных танцев. К вечеру надо быть в форме… «Рыжекудрая красотка, ты куда идешь?..»

Рыжекудрая красотка,

Ты куда спешишь, хо-хо!

(Нет, конечно, всю сцену надо было писать от третьего лица! И чего это меня так занесло? Ну, не переделывать же…)

14.40. Улица Эдин

Туристический центр. Станция. Автобусы из Ольстера. (— А Эннискиллен, это уже в Северной Ирландии? Это в каком графстве?) Острова. Деревья. А Бекетт писал по-французски. Именно поэтому Шемас решил писать исключительно по-ирландски. Так, еще водоросли. Он тщательно прожевал соленую прядь и медленно проглотил ее. Интересно, можно ли водоросли назвать полезной для желудка грубой пищей, которую сейчас все так пропагандируют? Вряд ли. Попадая на язык, они становятся мягкими и нежными, отдавая тебе весь свой вкус. Впрочем, слишком соленый. Водоросли — это та же трава, только растет на дне реки. Ведь все — наша земля. И люди — тоже трава. Да, замечательная мысль. Надо будет об этом написать в местную газету, там такие рассуждения очень любят. Может, заплатят хоть немного. А потом предложат постоянную ставку. Он станет журналистом. И потом его убьют в перестрелке. Жара какая, хорошо, он еще майку не поддел.

Навстречу ему медленно шли два священника. Бедные! Как им, наверное, жарко! Шемас остановился и долго провожал их сочувственным взглядом. Один из них испуганно обернулся и сказал что-то другому, они ускорили шаги и скрылись за углом. Да, милые все-таки нравы у нас в стране, правда?

Озеро. Озеро Эрн. Ради одного этого стоило жить. Отсюда открывался такой прекрасный вид, что у Шемаса в который раз замерло сердце. По небесной глади плыли лебеди. Возле самого берега покачивалось белое перо. Он пошел вдоль берега к холму Эмер. Там, в изумрудной зелени травы, виднелись обнаженные тела павших воинов. Они пали за свободу своей родины, и кровь их до сих пор алыми пятнами сверкала на солнце. Наверное, потому на этом холме росла такая густая трава, что он весь был пропитан кровью. Говорят, это хорошее удобрение. А трупы — еще лучше. Шемас слышал, что под корнями яблони, чтобы урожай был хорошим, надо закопать труп какого-нибудь животного. А почему именно животного?

О! посадивший древо,

узришь ли, что созрело?

Плодов с ветвей прекрасных

ждешь не напрасно ль красных? [12]

Наш остров весь пропитан кровью, вот только хороших урожаев что-то не видно. Сейчас все обвиняют англичан. А стоит почитать те же хроники или саги — там же прямо труп на трупе!

Англичан тогда вообще не было на свете. Да, убийство — это наш национальный спорт, не война — именно убийство. Чем прославил себя Кухулин? Поединками, то есть теми же убийствами. И начинал он как? Убил бедного пса. Кому они нужны, эти потоки крови? Может быть, траве? Красное на зеленом… Теперь людям нечем занять себя, и они берутся за бомбы и винтовки. Вот и дело нашлось! Привычное, традиционное, убей — и станешь героем. Зеленое и оранжевое…

Один из поверженных воинов поднялся ему навстречу. Конор. Шемас помахал ему рукой. Вот они, вся компания здесь: Ронан, Скотти, Карен, Уна, Кьяран, Марк. С некоторыми он не был знаком.

— Жара сегодня жуткая. Будешь купаться? — Конор хлопнул его по плечу.

— Нет, я так, на минутку подошел.

— Да ну тебя, можно подумать, у тебя прямо бог весть какие важные дела. Давай, раздевайся.

Шемас отрицательно покачал головой. Конор и Марк переглянулись и, схватив его под руки, потащили к обрыву. Шемас закричал и, сделав резкое движение локтями, сумел вырваться. Все смеялись.

— Делать вам нечего… — обиженно сказал он. А им и действительно нечего было делать. Как и ему. Дела не нашлось пока ни для кого из них, даже для Кахала. Они учились в одном классе, и Кахалу уже тогда прочили большое будущее: он очень здорово рисовал. Потом он, кажется, кончил что-то, но работу так и не смог найти. Кьяран и Марк были помоложе, они познакомились с Шемасом, когда еще учились в школе. Но теперь и у них на лицах появилось то же выражение наглого испуга. Все безработные почему-то становятся похожими друг на друга. А Скотти вообще еще, кажется, ходит в школу. С Ронаном Шемас знаком не был, он казался здесь самым молодым и, увидев Шемаса, почему-то смутился. Шемас подошел к нему и, протянув руку, сказал:

— Привет! Я дрозд. Дрозды всех стран, соединяйтесь!

Ронан пожал его руку и тихо выдохнул:

— Ро…

Марк засмеялся.

— Да ты его не бойся. Его Шемас зовут. Он вообще со странностями. Впрочем, как мы все.

Ронан растерянно моргал, он еще совсем не умел быть безработным, да, опыт приобретается годами. Привыкнуть к мысли, что ты никому не нужен, не так-то просто. Но зато потом становится легко. И свободно. В голове появляются мысли, глубокие, интересные мысли. Ты начинаешь чувствовать себя как-то значительно, кажешься себе возвышенным и достойным уважения.

Конор сел на землю, достал из кармана куртки дудочку и заиграл. Чистые звуки простой народной мелодии одиноко повисали в воздухе и таяли под солнечными лучами.

— А ты знаешь мелодию «Озеро Эрн»? — Шемас взял дудочку и заиграл. Он взял не ту тональность и в двух местах вообще ошибся, но все зааплодировали. Наверное, они не слушали пластинку Хорслипса. А у Шемаса их было несколько, он очень любил ставить их по утрам и принимать душ под нехитрые переливы волынок.

Теперь они говорили о политике. Без этого не обходится.

— Ну и что, я знакома с несколькими протестантами…

— Соглашательница!

— А что ты думаешь о Дэвиде Стиле?

— Тори…

— Нет, вы меня послушайте…

— А Оскар Уайльд…

— Я в объединение не верю, слишком уже…

— А они там на юге…

Они не слушали друг друга.

— А известно ли вам, — неожиданно сказал Шемас, — что на этом холме был повешен епископ Макматуна?

— Ты спрашиваешь будто на уроке.

— Разве у меня вид учителя?

— Ну, пока нет…

Да сохранит их всех бог!

Постояв с ними еще немного, он повернулся и пошел вниз. Пора!

И мы простились

С землей и с пляжем,

И древо одиночества

Пало на нас.[13]{19}

Да, пора. Он уже опаздывает. Шемас побежал через парк. Вот. Туристический центр. Станция. Автобусы из Ольстера. Тишина. Зззззз… Это мухи? Или автобус?

Хумбабу выписали из больницы за день до похорон Джона Поуэра. Мальчики весело пели гимн, было жарко. Мальчики переминались с ноги на ногу, и с каменного пола взлетали облачка пыли. Старенький священник все время кашлял. Казалось, ударь по нему палкой, пыль так и полетит во все стороны. Пыль времени…

Сам Хумбаба стоял в стороне. Не дождавшись конца службы, он незаметно вышел и поднялся в свой кабинет. Ему опять было нехорошо. От духоты, наверное.

Директор не подозревал, что Гилли был свидетелем гибели Бродяги. Этого вообще никто не знал. Он рассказал, что, выбежав на улицу за Бродягой, не сумел догнать его, а вместо этого попал в какую-то странную компанию. Они привели его куда-то, в странный дом, там все сидели на полу и пили вино из одной огромной чаши, которую по очереди передавали друг другу. Еще они курили удивительно вкусные коричневые сигареты с какими-то травами. Гилли рассказывал, что его даже пытались подвергнуть их особому обряду, но он испугался и убежал. Этот рассказ пользовался большим успехом у мальчиков, и Гилли неоднократно выступал с ним, украшая свое повествование все новыми и новыми эротическими подробностями. Его бегство было, напротив, выдержано в стиле американского супербоевика с выстрелами, погонями и прыжками из окон. Гилли и не подозревал, что в нем дремлет такая буйная фантазия. «Я ведь писателем мог стать», — думал он с досадой. Но все было у него еще впереди.

Хумбаба вышел из больницы, однако здоровым себя не чувствовал. Часами сидел один в своем кабинете, слушал старые пластинки и старался не смотреть в окно. Каждый раз, когда его взгляд натыкался на беспощадную пустоту за стеклом, сердце начинало ныть, а руки возмущенно сжимались в кулаки. Но не могли же деревья вырасти за эти несколько дней… Он распорядился посадить там группу молоденьких сосенок, специально заказанных в питомнике, но вид у них был какой-то хилый. Но ничего, думал он, вот пройдут годы, десятки лет…

О неразумный человек, древо пестуя весь век, не получишь ты с него ничего и ничего.

Иногда он подходил к окну и смотрел вниз на мальчиков. Точнее — на одного из них. Этот Гильгамеш Макгрене всегда был ему чем-то подозрителен, а тут Хумбаба просто не мог заставить себя оторвать от него взгляд.

Обычно на перемене Гильгамеш шел на задний двор и садился на маленький холмик у стены сарая. И был отлично виден из окна. Иногда он сидел там один, закрыв лицо руками или уставившись в одну точку. О чем он мог думать?

Иногда, напротив, его обступали другие мальчики, и он, улыбаясь и размахивая руками, рассказывал что-то. О чем он мог рассказывать? Наверное, о чем-то интересном, судя по тому, с каким вниманием его слушали. Да, этот Гильгамеш был популярен среди одноклассников, и это доставляло Хумбабе дополнительные мучения. Он пронзал Гилли взглядом, словно пытался сверху воздействовать на него силой своей ненависти. Но экстрасенсорных способностей у Хумбабы, видимо, не было, и от этих гипнотических опытов у него лишь начинала болеть голова. Гилли даже ни разу не взглянул в его сторону. Но Гилли вызывал у старого директора не только ненависть, но и жгучий интерес. Дело в том, что, когда мальчика принимали в школу, его приемный отец рассказал Хумбабе удивительную историю, историю, которой он, признаться, не поверил. Из уважения к доктору он кивал головой и делал вид, что потрясен и восхищен всем, что тот рассказал ему, но в душе счел все это выдумками, которые доктор зачем-то считает нужным преподнести ему. Зачем? Может быть, думал потом Хумбаба, это на самом деле его сын, только незаконный? Или настоящие родители не в ладах с законом? Но теперь он постоянно возвращался в мыслях к этому невероятному рассказу. Гилли действительно был не таким, как все. А опыт у Хумбабы был, что ни говори, огромный. Неужели Макгрене тогда сказал правду?

Весь последний месяц Шамаш чувствовал себя плохо. Утром он просыпался с тяжелой головой, после кофе у него начинали дрожать руки, сердце тоже давало о себе знать. Если операция длилась больше двух часов, начинали ныть колени. К вечеру поднималось давление. Со свойственной сильному полу мнительностью он прислушивался к своему телу, постоянно отмечая все новые и новые признаки приближающегося конца. Смирившись с этой мыслью, он привел в порядок свои записи и дал прочесть их другому хирургу, которому, надеялся, можно доверять. Сначала тот подумал, что Шамаш разыгрывает его. Потом попросил повторить рассказ. Много часов провели они на кожаном диване в кабинете Макгрене, споря друг с другом. Потом Шамаш сам купил двух обезьян… Живы остались обе! Только после этого между двумя хирургами был заключен договор, согласно которому мозг Макгрене должен был быть своевременно пересажен в новое тело. Если операция пройдет удачно, в чем они не сомневались, Шамаш № 2 должен будет проделать то же со своим учеником и помощником. И жизнь победит смерть.

Сейчас Шамаш жалел, что проболтался Хумбабе. Он надеялся, что старик священник просто не поверил ему и уже забыл обо всем.

Ко всем мучениям Хумбабы теперь прибавилась бессонница. Он кашлял, ворочался с боку на бок, несколько раз зачем-то вставал. К утру кашель усилился, и, поднеся ко рту носовой платок, Хумбаба заметил на нем розоватую слизь. Этого не хватало! После завтрака он решил позвать к себе Гилли и поговорить с ним. Гилли вошел и молча стал у стены.

— Садись. — Хумбаба показал рукой на низенький стульчик у стола. Гилли сел и выжидающе посмотрел.

Хумбаба протянул ему яблоко.

— На, хочешь? (Во время допроса следователь обычно предлагает закурить.)

— Нет, спасибо. (Я не курю!)

Они помолчали. Директор не знал, как начать разговор. Спросить что-нибудь о школе, об уроках? Или прямо приступить к делу? Хумбаба нервно потянулся, огласив комнату ревматическим хрустом суставов.

— Вчера я говорил с твоим отцом. Он просил меня посмотреть, как у тебя тот шрам. Ну, все ли зажило. Он сказал, что сейчас уже почти ничего не должно быть видно. Если, конечно, все идет как надо. А? У тебя ничего там не болит?

Гилли недоверчиво посмотрел на него:

— О чем это вы? Может, как в тот раз, поговорим о музыке? — Он попытался засмеяться.

— Ты понимаешь, о чем я говорю. — Хумбаба упивался его растерянностью. — Пожалуйста, будь любезен, приподними свои роскошные волосы надо лбом.

Гилли молчал. Хумбаба встал и, подойдя к нему сзади, положил руки на светлую мальчишескую голову.

— Эй, вы, — Гилли вздрогнул. — Уберите руки с моей головы. Вы еще, слава богу, не епископ.

— Да, но я директор школы. И ты обязан меня слушаться. Понятно? Ты срубил мои сосны, и тебе до сих пор ничего за это не было. Так? Я решил за это обрить тебя наголо.

— Я вам не Самсон, — сказал Гилли хриплым голосом.

Хумбаба, улыбаясь, перебирал его волосы.

— Как часто наш авторитет, — задумчиво сказал он, — зависит от такой, казалось бы, ерунды. Тебе обреют волосы, и ты сразу станешь изгоем. Никто не захочет дружить с тобой. Уж поверь, мальчики в этом возрасте, как ни странно, придают внешности очень большое значение. А лысая голова, сам понимаешь, никого не красит. Да еще этот шрам. Так что, маленький актер, все твои старания пропадут даром.

— Господин директор, прошу вас, оставьте меня в покое. Я искренне сожалею, что так получилось с этими соснами. Поверьте, я не думал, что это вас так расстроит. — Его голос дрожал.

— Да ну, Макгрене? Да, кстати, а как тебя зовут на самом деле?

Гилли почувствовал холод в желудке. Неужели старик все знает?!

— Ну, раз вы все знаете, — нервно сказал он, — придется признаться вам, что на самом деле я — Сенхан Торпейст, верховный поэт Ирландии, пророк и друид.

— Он не был друидом, — машинально поправил его Хумбаба. — Послушай, сынок, давай поговорим серьезно. Только выслушай меня, не перебивай, ладно? Твой отец, когда устраивал тебя сюда, все мне рассказал. Ты понимаешь, о чем я говорю? Он должен был поступить так, ведь моя основная задача — воспитать душу, а не только дать разные знания. И, хотя ты и старше меня почти на десять лет, я и тебя тоже должен был воспитывать. Подожди, не перебивай, мы ведь договорились, что ты будешь меня слушать.

Гилли молчал. Какой-то липкий страх засел у него между лопатками, лицо пылало, в горле застрял холодный комок. Он чувствовал, как кровь стучит в висках, язык нервно облизывал сухие губы.

— Послушай, — продолжал Хумбаба, — ты сам, я думаю, понимаешь, что я могу рассказать об этом всем вокруг. И что тогда? Тебе медики шагу не дадут ступить спокойно, тебя будут описывать, измерять, взвешивать и все прочее. А старики? Да за твоим телом будет просто охота.

— И вы будете одним из охотников?

— Ну нет уж, уволь. — Директор наконец отпустил голову Гилли. — Мне предоставь идти моим путем.

— Хорошо, а что вы от меня хотите?

— Ничего особенного. Веди себя тихо и почтительно по отношению ко мне. Это все, чего я требую. К тому же здоровье мое по твоей милости подорвано, и, думаю, я недолго пробуду на этом посту. Да и вообще… Обещай мне вести себя пристойно, и твоя тайна уйдет вместе со мной в могилу. Ты согласен?

Гилли вздохнул.

— В могилу… Бродяга… Поуэр уже там. Как это ужасно, смотреть, как человек сам губит себя, и понимать, что ничего не можешь сделать! А вы могли, вы могли ему помочь, но ничего не сделали для этого.

— Но меня тогда не было.

— Да, последний месяц вас не было. А раньше? — Он повернулся и гневно посмотрел на директора. — И потом, разве не вы приучили всех учителей презирать нас? Не обращать внимания на то, что творится у нас в душе?

— Ну что ты говоришь?! Разве я не говорил тебе, что эта дверь всегда открыта для любого из учеников, для всех, кто хочет поговорить со мной? Мне себя не в чем обвинить.

— Вам просто наплевать на всех! Бродяга! Да вы над ним только смеялись. Вспомните, он ведь приходил к вам, хотел поговорить с вами. Он сказал, что вы…

— Конечно, я это помню. Он ворвался ко мне не постучав и начал с ходу что-то бормотать себе под нос. Я так и не понял, что он хотел сказать мне.

— И вы ничего не нашли лучше, как сделать ему замечание, что он без галстука?!

— Я спросил, что ему надо. У меня не было времени на пустые разговоры. Да, возможно, я сделал ему какое-то замечание по поводу его костюма. Что тут ужасного?

— А еще вы демонстративно повернулись к нему спиной и поставили диск.

— Какой диск?

— Какие-то народные танцы… Посмотрели бы вы на его лицо, когда он мне рассказывал обо всем этом!

— Что тут такого? Очень приятная мелодия…

— Приятная мелодия? — Гилли встал. — Приятная мелодия! А человек ушел от вас оплеванным! Вы даже не захотели его выслушать. Может, именно в эту минуту он решил покончить с собой.

— Я думал, — растерянно сказал Хумбаба, — ему тоже понравится… Это обработка Хорслипса… Я думал успокоить его.

— Успокоить? А записи Дублинской оперы вы не пробовали включать на стадионе? Когда наши играют с англичанами?

— Я не хожу на футбол… Нет, ты меня не понял…

— Не стоит послать пару дисков в Бейрут?

— Хватит об этом! — Хумбаба рассердился. — Поуэр уже умер, и ничего изменить нельзя.

— Вы тут делаете вид, что воспитываете, как говорите, «наши души», а не хотите даже слышать, что вокруг вас действительно происходит. Волосы у меня хотите сбрить! Да я больше делаю для мальчиков, чем вы все вместе взятые. Вы же ни о чем не подозреваете, просто не желаете ничего видеть. Что из вашего гаража клей выносят, что на подоконниках вместо цветов выращивают травку, что в спальнях смотрят разную порнографию, это вы знаете? А что все курят и пьют, про то я уж не упоминаю.

— Не говори глупости. Я много лет директор этой школы, понимаю, что отдельные нежелательные явления иногда, конечно, имеют место. Мы не застрахованы от того, что к нам могут попасть испорченные мальчики. Но их единицы! Нечего изображать школу колонией малолетних преступников.

— Ну, если я все это придумал, то я сам себе обрею волосы. Ничего, в больнице я ведь тоже сначала был бритым, а потом вон как отросло. Сегодня же вечером пойду к парикмахеру. Договорились?

— Договорились, — сказал Хумбаба, не поняв смысла их спора. Он уловил только то, что Гилли согласился побрить себе волосы.

— Ну, смотрите. — Гилли вышел из комнаты.

Хумбаба растерянно сел в кресло. Непонятный какой-то разговор получился. Он собирался угрожать, хотел испугать Гильгамеша, заставить подчиниться, а тот накинулся с какими-то обвинениями. И чего ему надо? Странный мальчик. Хотя да, он же не мальчик… Вот и не боится ничего. Неужели все это было правдой? Во всяком случае, от него лучше держаться подальше.

Гилли тоже было не по себе после их разговора. Неужто он все знает? И дернул черт «отца» сознаваться директору школы!

Гилли, подумав, отправился к Нинсун, тем более что как раз подходило время получить ежемесячное «пособие», которое она ему аккуратно выдавала. Взяв деньги, он помялся и рассказал ей о своем разговоре с Хумбабой. Нинсун ахнула и села на кровать.

— Но как он мог?! Как доктор мог предать тебя?!

Гилли смотрел на нее глазами, полными страдания. Этот человек неясной национальности, от него можно ждать любого коварства…

— Ты знаешь, — она перешла на шепот, — я должна тебя предупредить. Вчера ко мне приходил какой-то тип, сказал, что он из магазина, в котором мы берем мясо и колбасу. Он сказал, что хочет проверить счета, а сам все меня выспрашивал. Сколько человек у нас, все ли остаются на выходные дни, все ли из Дублина и прочее. Я думаю, это тайный агент, и прислал его доктор!

— Да, наверное. — Гилли не хотелось ее разочаровывать. — Ну, я пойду…

Он повернулся и вышел, оставив Нинсун наедине с ее мрачными подозрениями. Она встала на колени и долго молилась о бедном мальчике.

«Я родился у озера Эрн…»

Радость. Покой.

Счастье и власть.

План-Б.

Жизнь, она дана нам для счастья.

Кэвин.

Лицо. Об-лик. Об-личье. Лич-ина. Лич-ность.

Глаза мои видят.

Кэвин, ты помнишь те дни? Ты помнишь острова? Ты помнишь, как мы говорили по-ирландски? Ты ведь говорил очень неплохо. И вообще, ты мне очень нравился, Кэвин. Честно!

В то лето Кэвину было уже пятнадцать, но он казался как-то одновременно и старше, и моложе. На вид — скорее моложе, но рассуждал иногда совсем как взрослый. И говорил по-ирландски тоже по-взрослому, длинными фразами, с яркими выражениями. Видно было, говорит он по-ирландски не для того, чтобы показать, как хорошо выучил язык, а просто потому, что для него это естественно. Может быть, именно поэтому Шемас так привязался к нему. Они с Кэвином проводили вместе много времени, обсуждали других мальчиков, рассказывали друг другу разные истории. У Кэвина всегда существовало обо всем свое мнение, но при этом он почему-то считал себя глупым и никогда не высказывал его при всех. Только Шемасу иногда удавалось узнать, что он думает на самом деле. Потом Шемас понял: за подчеркнутым, утрированным самоуничижением стоит упоенное любование собственным внутренним превосходством над другими. Но все равно с Кэвином интересно. А может, именно поэтому. Когда ему самому было пятнадцать, он был совсем другим. Очень нерешительный и робкий, постоянно стремился показать, что он умнее всех. Не от этого ли все его последующие беды?

Михал…

Он надеялся занять место Кэвина. Но он на этом острове был впервые, по-ирландски не говорил, во время занятий только всем мешал. Куда ему до Кэвина… К тому же, Михал будто не слушал никого вокруг себя, не хотел слушать, что ли? Казалось, знакомства с самим собой ему вполне достаточно, и он даже не пытался заглянуть в душу кого-нибудь другого. О чем он думает, когда начинает так паясничать, часто спрашивал себя Шемас, но не находил ответа.

Ради Большого Праздника открыли зал. Все ждали чего-то необычайного и готовы были вообще не ложиться до утра.

— Эй, Шемас, неужели и сейчас вы будете заставлять нас говорить только по-ирландски?

— А зачем же я вас учил?

— Ой, хочется отдохнуть!

— Да, Шемус, сколько можно, правда, прямо язык уже не ворочается.

— Особенно у тебя, Михал.

Ну что же, отдыхать, так отдыхать. Эй вы, защитники родной культуры, опять пора браться за оружие. Итак, Большой Праздник.

Последний вечер. Все так ждали его. В центре большого зала возвышался ударник, специально приехавший ради такого случая из города. Он сидел где-то на недосягаемой высоте, весь переливающийся под искрами разноцветных лампочек, полулегально заимствованных из местной дискотеки. Да, чужеземная культура, что ни говори, крепко держит в своих тисках нашу молодежь. Ужасно, правда? (Заранее снимаю с себя ответственность за безвременную кончину тех защитников родной культуры, которые, прочтя эти строки, кинутся в воды Лиффи.) А что буйет, когда они вернутся домой?.. Заранее предупреждаю: я не являюсь тайным агентом Рональда Рейгана, который платит мне за то, чтоб я на страницах своего грязного пасквиля очернял нашу прекрасную молодежь. Да и не такие уж они плохие на самом-то деле. Разве мы были чем-то лучше? Вот разве что Михал…

А где же Кэвин? Пора, наверное, приводить в действие План-Б.

Салли Хоулм.

Надо же, все опять упирается в нее. Мало того, что этот размазня Патрик всю жизнь вспоминал о ней, так и Гильгамеша угораздило опять на нее наткнуться и, мало того, влюбиться в нее! В старуху! Значит, есть в ней что-то. Я, когда начинал писать, и не думал, что придется уделять ей столько внимания. Но раз уж она так всюду лезет, придется поручить ей какое-нибудь важное дело.

У Салли кружилась голова. Вся жизнь ее превратилась в нервное ожидание неких событий, которые все изменят и вернут ей прожитые впустую годы. Как-то Лиам привел к ней свою подружку, кажется, ее звали Анна. Та показалась Салли просто смазливой дурочкой, и она мягко дала Лиаму понять, что больше ее приводить не стоит. Теперь же Салли сама искала встречи с этой Анной, надеясь почерпнуть в разговорах с ней зерна житейского опыта, которого сама была лишена. Она внимательно смотрела, как держится девочка, как говорит, что ей нравится, а что нет. Ведь ей самой предстояло стать четырнадцатилетней, а быть молодой, как решила Салли Хоулм, пообщавшись со своей новой подружкой, тяжелый труд.

В один прекрасный день Салли решилась. Оставив на двери записку «Скоро вернусь», она отправилась в больницу к доктору Макгрене. Очень долго не могла поймать такси, потом наконец села в какую-то машину, которая ехала ужасно медленно, доктора тоже искала очень долго. Когда Салли предстала перед Шамашем, у нее был такой измученный вид, что он принял ее за больную, прибывшую на госпитализацию.

— Я назначил вам сегодня прийти? — спросил он, пытаясь вспомнить, где мог видеть это сморщенное лицо. — «И с печенью, конечно, у нее не все в порядке», — добавил он мысленно.

— Нет. Я хочу поговорить с вами.

— О чем? Простите, но я очень занят, — надменно вскинул он брови.

— О Гильгамеше…

Он побледнел и молча показал ей рукой на стул. Она села и, вздохнув, начала сбивчиво говорить. После первых же ее слов Шамаш пришел в ужас: этот мальчишка посмел рассказать ей обо всем! Да как у него язык повернулся?! Ладно, сам он, Шамаш, тоже был вынужден посвятить в эту тайну нескольких человек. Но ведь, в конце концов, это его тайна, он все придумал, все исполнил. А она? Шантажировать пришла?

— Я не понимаю, чего вы хотите от меня? — спросил он, еле сдерживая подступающий к горлу крик.

— Но ведь я уже вам сказала… — Она говорила тихо, опустив голову и перебирая пальцами край жакета. Да… Она хотела совсем немногого…

— Поймите, — Салли подняла голову, — так все получилось. Вы просто должны это сделать. Я сохраню все свои чувства и в новом облике, ведь он же их сохранил. Это необходимо нам обоим.

До Шамаша наконец дошло. Потрясенный, смотрел он на Салли, не зная, что ответить. Испугался, что не сумеет повторить свою операцию на женском организме, который, как он знал, устроен гораздо сложнее. Но, с другой стороны, ему было интересно еще раз проверить собственные выводы. Он покраснел и начал тяжело дышать.

— Ну, сейчас, — выдавил, — еще не время говорить об этом. У меня ведь нет второго тела. Да и не всякое тут подойдет. И еще многое надо.

— Скажите, что именно нужно? — Она говорила так решительно, что он понял, робкая эта старушка не остановится ни перед чем.

— Ну… Как бы объяснить… Тут дело и во мне самом… Должен быть какой-то внутренний импульс, ощущение жизни в пальцах… И, конечно, второе тело. Тело девочки лет четырнадцати, не старше и не младше, чтобы череп уже был достаточно большой. И, как понимаете, не должно быть никаких телесных повреждений. Она должна умереть внезапно, но каким-то естественным способом… Притом не хотелось бы вступать в конфликт с вашими законами. Так что, если все эти условия будут соблюдены, и мне привезут какую-нибудь еще тепленькую хорошенькую девочку с мозговой травмой, — он хитро улыбнулся, — я вас непременно извещу.

— Что же, спасибо и на этом. Буду ждать. Я совсем не боюсь. Вам та операция так чудесно удалась, что я твердо уверена в успехе ваших последующих опытов.

— Ну, когда будете убивать подходящую девочку, смотрите, особенно ее не повредите, а то трудно будет работать.

Она побледнела.

— Вы просто негодяй! — Она задыхалась. — Я никого не собираюсь убивать. Зачем я только пришла к вам?! Но, обещаю, больше вы меня не увидите. И… — ее голос дрожал, — и Гилли вы тоже никогда больше не увидите!

— Извините, я просто неудачно пошутил.

— Если у вас там на Востоке принято так шутить, то я не удивляюсь, когда все там только и знают, что резать друг друга. А у нас тут жизнь строится на уважении к душе и телу ближнего.

— И у вас, разумеется, никто никого не убивает?

Салли возмущенно молчала.

— А если честно, — Шамаш встал и подошел к окну, — я ведь ничего такого не сказал. Почему вас так ужаснула сама мысль об убийстве? Я не раз убивал людей на операционном столе, ничего страшного в этом не вижу. И на вашем месте не делал бы оскорбленное лицо, а подыскал подходящую девочку и привел ее ко мне. Если уж вы не решитесь или не сможете проломить ей череп, я это готов проделать сам. А сейчас идите и подумайте о том, что я сказал вам. Подумайте о Гилли, о вашем будущем, взвесьте все. За жизнь, моя милая, надо бороться, а за вторую — особенно.

Салли Хоулм быстро вышла, хлопнув дверью. Шамаш зло рассмеялся ей вслед.

Когда Гилли наконец смог вернуться в класс, урок ирландского уже подходил к концу. Все пыхтя переписывали с доски какие-то длинные фразы, а Шемас стоял у окна и ковырял в носу.

— Вот! Смотрите! — Вынув из носа палец, он ткнул им в сторону Гилли, который бочком пробирался на свое место. Все подняли головы. — Вот! Именно такие прически мы все носили, когда играли в панк-группе «Горячая блевотина». Эх, молодость! — И он быстро вышел из класса. Через несколько секунд зазвенел звонок.

Приглаживая на ходу растрепанные Хумбабой волосы, Гилли вышел в коридор.

— Он тебя за волосы драл, да? И бил? — радостно спросил Лиам.

— Пусть только попробует!

— Слышали, Шемас в панк-группе играл? — Эдан был взволнован. — А мы что же? Давайте все втроем…

— И Анну возьмем, она будет петь, — подхватил Лиам.

— Ее зачем? — Эдан, казалось, обиделся. — Я сам могу петь.

— Ну, будет как бы сексуальный символ.

— Только символ? — ехидно посмотрел на него Гилли. После занятий отправились на задний двор, чтобы все как следует обсудить. Самое главное, как они решили, придумать группе подходящее название.

— А может «Новая горячая блевотина»? — нерешительно предложил Эдан.

— Это никто не поймет, — спокойно сказал Лиам. — Нет, тут бы не промахнуться.

— Название должно вызывать дрожь и недоумение. В этом секрет успеха, — добавил Гилли.

— «Анна и негодяи».

— Нет, нет. Сейчас… — Гилли вскочил. — Тут должно быть что-то неправильное, парадоксальное. «Черное молоко», «Рыжий дрозд»… Или не так прямо. И должно быть что-то про нас, чтобы сразу видели направление.

— «Лекарство на погибель»? — предложил Лиам.

— Ну… что-то близкое… Ой, я знаю. «Алтерд бойз», «Иные парни», ну, в смысле, которые возродились к новой жизни. Мол, наша музыка возрождает.

Эдан пожал плечами. Название ему не очень понравилось, по Лиама оно привело в восторг, и Эдану пришлось сделать вид, что он тоже находит его очень удачным.

— Ну, — сказал Гилли, опять садясь, — а кто из вас умеет на чем-нибудь играть?

Большой Праздник. Зал полон. Шемас долго продирался сквозь толпу, скачущую и размахивающую руками, пока наконец не нашел Михала. Тот сидел у стены рядом с какой-то девочкой, залихватски обнимая ее за талию. Шемас сел рядом.

— Ты не забыл, Михал, что мне надо тебе кое-что рассказать? — Он загадочно улыбнулся.

— Давайте, валяйте, рассказывайте.

— Правда, приятная мелодия?

— Что?

— Нет, ты меня должен слушать внимательно. Но что-то я Кэвина не вижу, а без него не смогу рассказать.

— Он тут при чем? Меня от этого вашего Кэвина просто тошнит.

— Во всяком случае, я должен сначала поговорить с ним. Так что до скорой встречи! — Шемас встал и скрылся в толпе танцующих. Михал растерянно проводил его глазами, но вскоре мысли переключил на сидящую рядом девочку и быстро забыл о странном поведении столь ненормального учителя. Уткнувшись носом в ее шею, он начал поглаживать свободной рукой (другой рукой, как вы помните, он обнимал ее за талию) обтянутое джинсами бедро, яростно сопя при этом от гордости. Что ему было теперь до всего этого ирландского языка и всяких там дроздов?

В зале было душно. Шемас вышел на улицу и медленно зашагал к озеру. А может, зря он все это затеял? Над поверхностью воды еще догорала пунцовая полоса. К берегу подплыли две лодки, и рыбаки, тихо переговариваясь, стали быстро доставать тяжелые мешки. Ах, официально ловля лосося уже запрещена. Одна из рыб вырвалась из своего дерюжного плена и, шумно хлопая хвостом, устремилась к воде. Чертыхнувшись, рыбак схватил весло и профессиональным четким ударом размозжил ей голову. Шемас, вздрогнув, отвернулся.

Отвращение. Именно это испытывала она вечером, сидя у камина и вспоминая разговор с доктором. И зачем она пошла к нему? Как он мог говорить такие вещи? Лучше бы уж сказал, что у нее рак легких. Кстати, подумала она, с раком легких ей легче было бы решиться. Нет, она потрясла головой, сейчас главное — спасти мальчика от влияния этого ужасного человека. Но как? Салли закрыла лицо руками и заплакала. Ей было страшно. Внезапно перед ее глазами ясно предстало лицо отца, малиновое, раздувшееся, с выпученными глазами и высунувшимся языком. Салли увидела его тогда еще издали, подъезжая к дому на велосипеде. Он мерно покачивался на ветру, свисая с балкона второго этажа. Салли быстро вошла в дом, поднялась наверх и перерезала веревку. Тело упало с трехметровой высоты. Потом, подавив в себе брезгливость, она осторожно сняла веревку с его шеи. Врач тогда даже не стал осматривать его. Все знали, что он пил, никто не удивился, что он, пьяный, упал с балкона. Но пьян-то он тогда не был… А вот опять отец. Держит ее на руках, маленькую, розовую, она смеется и машет рукой кому-то, кто подъезжает к ним на высокой серой лошади. Это дед. Лошадь скачет, дед скачет, и Салли скачет у отца на руках, хоп-хоп, хоп-хоп! Отец подбрасывает ее и ловит. Смеющееся лицо, крепкие, надежные руки… И Патрик… Он вернулся к ней…

Но разве это ее Патрик? Салли улыбнулась. Нет, это какой-то совсем другой человек, смелый и решительный. И, задумав быть вместе с ним, она тоже должна стать не менее решительной и храброй. Вспомнив теперь о том ужасном случае в ее саду, Салли ясно поняла; того бедного мальчика убила она. Но мысль эта, как ни странно, вызвала у нее не ужас, а скорее гордость: вот и я, мол, смогла совершить убийство, и если бы не оно, лежал бы сейчас мой Патрик в могиле. Конечно, это произошло случайно, она не виновата, что он упал головой прямо на те прутья… Но ведь произошло… Она просто хотела удержать его, потому что он вдруг напомнил ей Патрика. Но это и был он. Патрик, когда покинул ее, не объяснил ничего, не подумал, каково ей будет без него. А она, она продолжала ждать его, и в этом была ее месть и ее сила.

И только пройдя через Смерть, он очистился от своего греха и смог вновь предстать перед ней. Но не значит ли это, что и она должна идти ныне тем же путем? Не об этом ли говорил доктор? Он, он знал, о чем говорить с ней. Нашел слова, которые как раковая опухоль, стали прорастать в ее сознании. Полная решимости и любви, Салли Хоулм была готова к действию.

Она встала. Да, она готова. Ее долг вырвать ее милого мальчика из рук этой дуры Анны, еще смеющей рассказывать ей о нем, и взяв его за руку, повести по широкой дороге жизни, в поисках вечности. (Как все-таки в этих ирландцах много романтики, ужас просто!)

Не надо думать, что Салли Хоулм так легко решилась на это убийство. Конечно, она колебалась, сомневалась, пугалась временами. Конечно, ей жаль было девочку, красивую, здоровую, ловкую, не подозревающую, какая жестокая и страшная участь ей предназначена. Но, взвесив все и поняв, что другого выхода просто не существует, она была вынуждена признать, что доктор прав.

Проблема выбора подходящей кандидатуры была решена Салли очень быстро: Анна! Девочка могла бы, наверное, гордиться этой честью, если бы о ней узнала. Внешне Анна вполне привлекательная, легко и уверенно двигается, хорошо танцует. Многие мальчики влюблены в нее. И, что заставило Салли принять окончательное решение, она нравилась Гилли.

После гибели Бродяги забросили спиритизм. Мальчики боялись, что первым, кто посетит их, будет он сам, получивший наконец ответ на свой вопрос: когда надо умирать. Теперь их занимало другое: репертуар. Лиам, Эдан и Гилли, вызывая понятное возмущение соседей по комнате, часами слушали записи рок-ансамблей, пытались найти свое направление. Постепенно намечалась программа: ее гвоздем должна стать песня «Отвращенье чрез наслажденье», отражающая наконец-то найденное направление нового ансамбля; главным блюзом будет полученная от дружественной рок-группы «Сын дерьма» песня «Разве это тепло?» философского содержания; «Маленькая лодочка» — бодрый танцевальный ритм, пусть его запоминают и напевают потом слушатели после концертов, но коронным номером должны пойти песни «Тарантул» и «Дикий козел», гремящие, полные темперамента и сексапила, вызывающие наркотический эффект, одним словом, сочетающие в себе все то, что привлекает современную ирландскую молодежь. Если, конечно, она не ударяется в политику.

Когда Шемас учился в школе, у него уже была борода. Он даже никаких усилий к этому не прилагал, росла и росла. Жиденькая, конечно. Но все ему завидовали. Его тогда называли «Распутин» и слушались как оракула. Он говорил по-английски почти без этого жуткого ирландского акцента, и над ним смеялись. А потом перестали смеяться, или он стал говорить как все? Лучше уж просто говорить по-ирландски, и чем лучше, тем лучше. Тогда, впрочем, было много парней, которые говорили вполне прилично. Может, он встретит их сегодня вечером? А может, и нет. Лучше бы нет, к чему ворошить прошлое? И похвастаться особенно нечем.

Наконец Шемас увидел Кэвина: он танцевал, высоко подняв руки и вертя головой. Эти телодвижения он, видимо, считал танцем. Какая-то девица, вся в черном, напоминающая английского полицейского в Белфасте, мерно покачивалась рядом с ним, игриво заглядывая ему в лицо и непрерывно жуя резинку. Да, Кэвину сейчас не до Плана-Б. Шемас стал пробираться к выходу, машинально отцепляя от своего свитера худые кулачки какой-то девчонки, которой захотелось потанцевать с учителем, чтобы было о чем рассказать потом в школе. Выйдя, он сел на маленький холмик недалеко от входа. Подошел какой-то парень из местных и молча сел рядом. Кажется, они были знакомы еще с прошлого года.

— Ты чего, Шемас, не заболел? — спросил парень, желая завязать разговор.

— Да нет вроде бы.

— А чего дрожишь?

Шемас смутился.

— Не знаю. Наверное, в зале очень душно, а тут ветер с озера дует.

— Вы завтра утром поедете?

— Да, завтра утром.

— На следующее лето приедешь?

— Не знаю. Это еще так не скоро. Я бы хотел, но мало ли что может случиться. Ты внутрь заходил?

В ответ парень как-то неопределенно пожал плечами.

— А по-моему, неплохо он играет, — продолжал Шемас.

— Кто?

— Который наверху сидит, специально приглашенный.

— Да я как-то не посмотрел…

Открылась дверь, и во двор вышел Михал со своей «возлюбленной». Оба растерянно озирались, пытаясь выбрать место для романтического уединения на свежем воздухе. В тумане резко зазвучала английская речь.

— Эй, Шемас, гляди, они по-английски говорят.

— А я так старался. — Он вздохнул. — Впрочем, девчонка и без ирландского его понимает. Эй, Михал!

— Это вы меня зовете?

— Нет, это не я. Но раз ты вышел сюда хвастаться своим шекспировским языком, расскажи уж нам, что тебе здесь надо.

— Ой, Шемус, ну сегодня же последний вечер, что вы прямо все время ко мне пристаете…

— Все вечера одинаковые, и каждый из них может оказаться последним. А я здесь, между прочим, на работе. В любое время суток. Понятно?

— А вы, кажется, мне хотели еще что-то рассказать.

— Без Кэвина не могу.

— Я пойду, найду его.

— Не стоит, он сейчас, кажется, занят.

— Не больше, чем я.

— Ладно, тогда идите назад в зал. Я тоже сейчас туда пойду.

Михал повернулся и вошел в дом. Девочка мелко семенила за ним.

— Видишь, — вздохнул Шемас, — еще хоть слушаются. На них управу найти, это прямо ужас. А в прошлом году, помнишь, приехала компания бритоголовых? Тоже, сказали, хотят языком заниматься. Я их прямо боялся. А под конец они мне стали угрожать, что бороду насильно сбреют. Я тогда от страха сам сбрил. Хотя, думаю, они бы не решились. Но я на всякий случай и в этом году без бороды приехал. Ладно, пойду в зал. Пока!

Михал сидел прямо у входа рядом со своей девочкой, а Кэвин извивался в танце. Шемас махнул рукой, и Кэвин медленно подошел к нему.

— Ну что, Кэвин, не забыл наш план?

— А что я должен делать?

— Пора проучить того типа. Тебе надо будет просто молча кивать на все, что я буду говорить. Ну, можешь тоже вставлять отдельные реплики, но особенно не старайся, а то вдруг он, может, догадается, что все это розыгрыш. Я тут придумал кое-что…

Он наклонился к самому уху Кэвина и зашептал. Кэвин испуганно отшатнулся:

— Да я ни за что на это не пойду!

— План просто замечательный. Я прямо вскрикнул, когда меня осенило. Вреда ему никакого не будет, но он на всю жизнь запомнит, как всем надоедать. Ты лишь подтверди мои слова.

— Кто этот тип?

— Ты разве не понял, что речь идет о Михале? О ком же еще? Давай, тащи его сюда!

— Ну, этого гада мне не жалко. Тут я готов. Он про вас вообще такие пакости говорил!

— Ну договорились?

— Да хоть сейчас!

— Подожди. Его надо увести одного в какое-нибудь глухое место, потемней. Слушай, сейчас эта музыка кончится, а потом, я знаю, будет блюз «Море наслаждения», очень длинный, у нас будет много времени.

— Готов идти, готов идти, готов идти я… — пропел Кэвин на мотив танго.

Салли Хоулм решилась. Вся ее жизнь, как она теперь считала, была лишь ожиданием той минуты, когда судьба постучится в дверь и спросит: «Вызывали?» И вот минута настала. Тщательно просмотрев все свои ценные бумаги, она присовокупила к ним золотое колечко, которое подарили ей в день совершеннолетия, и большую брошь с изумрудом, оставшуюся от матери. Все это предназначалось доктору Макгрене. Впрочем, сколько он может запросить за операцию, она не представляла.

Надев выходную шляпку, Салли отправилась в больницу. Увидев ее в конце коридора, Шамаш сделал несколько ракообразных движений, но сбежать не решился. Поджав губы, она вплыла в его кабинет и, не дожидаясь приглашения, опустилась в кресло. Шамаш тщательно закрыл дверь и молча встал перед ней. Да, теперь она выглядела еще хуже, под глазами, как он отметил, появились синяки, на щеках резке обозначились сосуды.

— Собрались умирать? А как же ваши планы?

Грубость его слов смутила Салли, и она не сразу нашлась, что ответить.

— Вот, — нерешительно заговорила она наконец, — я и хочу дать вам возможность все поправить, если сможете.

— Ага, так вы, значит, все обдумали?

— Да, и я поняла, что вы были правы. Я готова лечь под нож.

— Но проблема, как я помню, была не только в вас. Вы нашли другое тело?

— Да… Я тут присмотрела… — облекать мысли словесной плотью оказалось гораздо труднее, чем она полагала. — Ей четырнадцать лет. Довольно хорошенькая, неглупая… Ах, да, это же неважно… Ну, фигура. И мне кажется, Гилли уже влюблен в нее.

Услышав последние слова Салли, Шамаш вздрогнул. Сердце его почему-то сжалось и выбило нервную дробь. Он осторожно посмотрел на нее: может быть, старуха заговорила об этом нарочно и теперь ликует в душе, видя его волнение?

— И вы, значит, готовы всадить железный прут в голову этой красотки? — Он попытался взять реванш, намекая Салли на уже совершенное ею убийство, но она, кажется, не поняла намека.

— Железный прут? По-моему, лучше будет ее застрелить. Я, между прочим, неплохо умею стрелять. Сама научилась, когда осталась одна, мало ли что… И револьвер у меня есть.

— Но это ж будет квалифицировано как намеренное убийство, а мне бы не хотелось на суде фигурировать соучастником.

— Нет, нет, — она торжествующе улыбнулась, — слушайте, я все продумала. Когда она будет у меня, я выстрелю в нее, потом открою дверь, разбросав быстро какие-нибудь вещи, и потом выстрелю себе в ноги. Или еще куда-нибудь. Будто вооруженное ограбление, понимаете? Нас привезут к вам в больницу, вы будете настаивать на немедленной операции, девочка официально даже не будет считаться умершей, а мне вот придется умереть. Сердце, например, может не выдержать, ведь такое потрясение… Ну, что скажете?

— Да вам только банки грабить! — Салли улыбнулась, польщенная. — Но, — строго продолжал он, — вы понимаете, стрелять надо очень точно, чтобы был поражен только мозг. Я вам покажу, куда именно лучше всего. Мне ведь предстоит потом буквально ювелирная работа… И стоить все это будет недешево.

— Сколько?

— Мне нужны не только деньги.

— Я смогу дать вам тысяч пять.

— Этого мало.

— Если хотите, составлю завещание в вашу пользу. Я, правда, хотела оставить все Анне…

— Спасибо. Но, повторяю, мне нужны не только деньги. Деньги — это не главное. Вы должны обещать мне кое-что другое, дороже денег.

— Я вас не понимаю. Скажите же прямо.

— Слушайте, — Шамаш помялся, — если все пройдет хорошо и если потом вы с Гилли поженитесь и у вас будут дети, или даже если вы выйдете замуж не за него, а за кого-нибудь другого, — он махнул рукой в ответ на ее возмущенное восклицание, — ну так вот, если у вас родится сын, неважно от кого, вы должны будете отдать его мне.

Она растерялась.

— Прямо как в той сказке. Он ей обещает свою помощь, если она согласится отдать ему своего сына, который еще не родился. Но ведь в сказке надо было угадать имя того карлика. — Салли нервно улыбнулась, — мне тоже придется угадывать ваше настоящее имя? Это, в общем-то, думаю, можно будет как-нибудь узнать. И я, как та королева, сохраню своего сына себе.

— Какая королева, при чем тут мое имя? — Доктор Макгрене, видимо, был плохо знаком с европейским фольклором. — Вы должны будете отдать мне своего сына, ясно?

— Вы хотите его усыновить, как Гилли?

— Нет, совсем не то. Я открыл тайну сохранения жизни, благодаря мне люди смогут жить по двести, триста, пятьсот лет, причем — не влачить существование дряхлых стариков, а жить полной жизнью, накопляя опыт и мудрость. Вы представить себе не можете, как много в нашем мозгу неиспользованных ресурсов, а я их все постепенно от раза к разу буду подключать. Понимаете? Да ничего вы не поймете.

— Вот почему он стал совсем другим… — прошептала она.

Он, казалось, не расслышал.

— А теперь, — возбужденно продолжал он, — представьте себе, что я сам вдруг умру. Кто тогда продолжит дело? Я просто не имею права умирать. Мне нужно постоянно продолжать свое существование, обновлять свой опыт, я буду работать для всего человечества.

— Значит, — сказала она грустно, — вы хотите убить моего ребенка.

— Но почему «убить»? Разве тот мальчик умер? Это вы хотели его убить, а я его воскресил. Вот Патрик действительно умер. Я не убью ребенка, а просто займу его место, как и вы займете место этой Анны, но она тоже будет продолжать жить. Так и скажите себе. А вы сразу «убить». До чего же вы все, ирландцы, смешные, прямо как дети.

— Я не ирл… Послушайте, мне надо опять подумать. Я к этому всему не была готова. Извините.

— Да что тут думать! — Он начал сердиться. — Вы от меня получите лишних шестьдесят лет жизни, можно сказать, бесплатно, а потом, — он улыбнулся, — как постоянная клиентка, допустим, еще столько же. И эту операцию сделает уже как бы ваш сын. Поняли? Вы ведь так замечательно придумали все с этой девочкой, а теперь почему-то застряли на таких простых вещах. Вспомните, вы и во время первого нашего разговора чего-то боялись. А потом сообразили, что я прав.

— Странно все это как-то…

— Конечно, вам странно. — Макгрене вздохнул. — Мы привыкли уничтожать жизнь, а уничтожить смерть нам пока кажется непостижимым. Так?

— Да, наверное.

— Вот что, — он встал со стула и подошел к двери, — идите домой и спокойно все обдумайте. Я понимаю, разговор у нас очень серьезный. Для меня тоже очень важный. — Он открыл дверь, и Салли медленно вышла в коридор. — До свидания. Не спешите, поразмыслите, я буду ждать вас. — Она молча кивнула и побрела к выходу. Он долго смотрел ей вслед.

Гилли.

Гильгамеш Макгрене.

Как много значил он теперь в жизни Салли Хоулм. Но много значил он и для Нинсун-Бонавентуры, для доктора, для Хумбабы, для своих одноклассников. Много значил он теперь и для Анны. Сама того не замечая, она постепенно начинала мерить им свою жизнь, оценивала себя его взглядом, мысленно говорила с ним все чаще и все откровеннее. Когда он пригласил ее войти в группу «Алтерд бойз», она была просто счастлива. С непривычным для нее пылом начала учить песни, отрабатывала с помощью Гилли свою мимику и пластику и даже соорудила себе сногсшибательное платье для выступлений, которое Гилли милостиво похвалил.

Оставалось одно: подходящие инструменты. Все вместе они сумели наскрести лишь фунтов двадцать, но конструктивный ум Гилли и тут сумел найти выход из положения. Он вспомнил про того старьевщика по имени Ур-Зенаби, который продал ему тогда одежду, обувь и все остальное. Уж ему-то тот уступит по дешевке. Но денег все равно не хватало, и, подумав, Гилли решил пойти к Нинсун.

Помявшись какое-то время-, он заговорил о том, что просто не знает, что ему делать, денег нет, а они необходимы, причем не только ему. Он вздохнул и признался наконец, что решил пойти к ростовщику и взять большую сумму в долг под проценты.

Как же ты отдашь? Никак. Я его потом просто убью. Что?! — Сестра Бонавентура прижала руки к груди. Так часто делают. — Гилли надменно приподнял плечи. — Мы про это читали. Он, там, ее убил, деньги взял и где-то спрятал. Он даже нарочно хотел ее убить, понимаете, не только из-за денег. Но потом слабину дал, связался с одной проституткой, в общем, его замели. Понимаете?

Но сестра Бонавентура, видимо, не читала Достоевского. Дрожащими руками она достала из шкафа старый саквояж, на дне которого хранила деньги и ценные бумаги…

Лэди Брэкнелл: В саквояже?!

Да, в обычном саквояже.

…и спокойно спросила:

Сколько? Сто фунтов, — невозмутимо ответил Гилли.

Он взял деньги, кивнул ей и вышел, даже не сказал спасибо. Это ведь ей и не требовалось, она, как считал Гилли, ждала благодарности за свой благородный поступок из каких-то иных, высших сфер. Что для нее его жалкое «благодарю вас». Милый сыночек будет спасен от страшного греха, и спасение — ее заслуга. Да она сама должна была сказать Гилли спасибо за предоставленную возможность совершить доброе дело.

Все, ребята, порядок! — весело крикнул Гилли, выходя из комнаты экономки, и в ответ на вопросительные взгляды торжественно поднял над головой стофунтовую бумажку. Ну, куда теперь? — Эдан заметно волновался. Теперь мы пойдем в центр, в одну лавочку, я в ней был. Там, я думаю, можно кое-чего раздобыть.

Ур-Зенаби встретил их, радостно улыбаясь. Конечно, он помнил Гилли, да и как забыть его после того, как Макгрене рассказал эту удивительную историю о чудесном возрождении из мертвых. Гилли тут же наклонился к его уху и, показывая на Лиама и Эдана, прошептал, что оба — тоже пациенты доктора.

Как, и они?.. — восхищенно воскликнул старый ростовщик.

Гилли поджал губы и значительно кивнул. Ур-Зенаби мгновенно понял его намек, и глаза его заблестели. Да, может, если быть с этим доктором в хороших отношениях… Он суетливо начал вытаскивать из шкафов все, хоть как-то связанное с музыкой.

Глаза мои видят. Наплевать на все.

Стал я что-то таким нервным, просто самому противно. И голова все время болит. И постоянно чувствуешь неприятный запах пота, мойся не мойся. Говорят, это один из признаков начинающейся шизофрении. И глаза мои пусты, как церковь в будний день. И темны…

А ты знаешь, Михал, что Толстой в «Войне и мире» упоминает Джона Филда?{20} Ты хоть знаешь, кто это?

Помню, как-то вечером мы с Кэвином играли в шахматы. Я выиграл, хотя вообще играю совсем плохо. Наверное, мне в тот вечер просто везло. Да и не в самой игре дело, а в беседе, сопровождавшей ее. Оскар Уайльд писал по-французски. Да. Саломея. (Салли Хоулм.) Он приехал в Дублин с одной женщиной, но она вышла потом замуж за Брэма Стокера.{21} Хотя, если я ничего не путаю, зачем Оскару Уайльду женщина? Или все это просто слухи? Ага, не зря я тогда о нем вспомнил. Но потом, конечно, заговорили об Ольстере, без этого никогда не обходится.

Они там вообще готовы на все.

Михал, мы, кажется, не с тобой разговариваем. Ваш ход, Шемас.

Их обслужили по высшему разряду. Когда все трое вернулись в школу после посещения пиццерии, в спальне их уже ждали две гитары, три микрофона, две трубы, саксофон, синтезатор и еще какая-то мелкая техника, назначение которой было им не совсем понятно. Все расходы по транспортировке Ур-Зенаби взял на себя. Вернувшись вечером после кино, Михал застал всю компанию за репетицией.

— Боже, я так и знал, у вас все кончится психушкой.

— Нечего завидовать, — спокойно сказал Лиам. — Сам небось тоже хотел бы.

— Да нужны вы мне! — огрызнулся Михал и демонстративно достал какой-то учебник.

— Ладно, — крикнул Гилли, — не отвлекайтесь, давайте еще раз!

Ночью он долго не мог заснуть. Он думал о Салли. Вернее, хотел думать о ней, но привычный образ юной и прекрасной Салли почему-то ускользал. И ее дом, сад становились теперь чем-то неясным, смутным, далеким. Воспоминания юности с каждым днем уходили от него все дальше и дальше, вытесняемые новыми впечатлениями, но он каждый вечер упорно пытался вызвать их в себе, украшая, дополняя, меняя. А потом эта пестрая картина начинала уже без его помощи крутиться перед ним в каком-то безумном калейдоскопе, пока сон не завешивал ее своим мягким бархатным плащом. Он засыпал, чувствуя лишь биение крови в висках, как тогда в больнице, и жизнь, казалось, была готова вот-вот угаснуть в его расслабленном теле. Но он не умирал. Будь проклят этот доктор! Кто его просил?! Гилли шел по какому-то саду, один, вдруг из-за дерева вышла девушка. Салли! — крикнул он. Девушка подняла к нему свое лицо, обрамленное длинными и почему-то мокрыми волосами: это была Анна. Гилли бросился к ней с каким-то ужасом и восторгом. Она протянула к нему руки, и губы их настороженно встретились. «Дай же тысячу сто мне поцелуев, снова тысячу дай, и снова сотню…»

Глаза мои видят. Так будем же друзьями!

Увидеть взгляд истории, посмотреть ей прямо в глаза, вам это когда-нибудь удавалось? Старая рукопись, или копье времен скандинавского завоевания — это все просто. Но История на самом деле вокруг нас, мы ходим по ней, давя ее ногами. А под землей — каналы и невидимые пути. Как-то на улице Анны должны были снести какое-то старое громоздкое здание. Ухнул взрыв, но оно лишь немного покосилось, зато несколько домов через квартал от него повалились как игрушечные. Потом оказалось, что там был какой-то подземный ход и по нему пошла взрывная волна.

А еще, помню, на улице стояла машина. В ней сидел человек и читал газету, долго сидел, наверное, очень внимательно читал. Никому и в голову не могло прийти, что это бомба. Только когда раздался взрыв, стало понятно, что это был манекен. Да, в изобретательности нам не откажешь!

И нечего выставлять ирландцев идиотами из анекдотов. Глаза наши полны скорби, они научились лгать. Не стоит смеяться над этим…

Буря воет, ревет за волною волна,

мозг иссох, голова этим ревом полна —

то Ирландия помощи просит, она

воет, стонет, ревет, как израненный зверь…[14]{22}

Ну чего тебе, Михал?

«Я родился у озера Эрн…»

Шутка

Эй, муженек, ты не жди меня скоро,

Больно ты нужен мне, старый да хворый!

Эй, муженек, ты мне не пара,

Больно ты нужен мне, хворый да старый!

Время идет. И ничего тут не изменишь. Глаза мои видят. Наплевать на все. Машина «Скорой помощи» едет через мост. Машина болезни. Машина смерти. Ну что тут поэтического?

Темные окна. Загляни в их глаза, ты увидишь там свое лицо, каким оно было раньше, каким оно будет, каким ты никогда не увидишь его.

Смерть. Жизнь. Они лежат на одном ложе.

Почему бы мне следующую книгу не написать по-латыни? Или по-итальянски. Ведь все равно слова наши — ложь, так не все ли равно, на каком языке будут они написаны? Конечно, защитники национальной культуры из Белфаста на меня набросятся и закидают кирпичами и бетонными плитами, так как хороших камней сейчас в городе не увидишь. Наплевать на все. Пусть хоть кто-нибудь из них задумается, не слишком ли дорогой ценой платим мы за… А за что, действительно? За наш язык? За нашу историю? За чувство национальной гордости? Конечно, взорвать грузовик — куда как почетно! Нет, запасись слюной и плюй на все вокруг, если не хочешь сойти с ума.

А я спокоен, мне надо идти дальше…

Утнапишти ему вещает, Гильгамешу:

— Я открою, Гильгамеш, сокровенное слово и тайну богов тебе расскажу я. Шуриппак, город, который ты знаешь, что лежит на бреге Евфрата, этот город древен, близки к нему боги, но запятнал он себя бесчестьем, богов великих потоп устроить сердца склонил он. (Вот вам, защитники национальной культуры, пример волюнтаризма правящей верхушки. А для вас небось увольнение мелкого служащего — уже повод для забастовки.) Гонец их Нинурта ко мне он прибыл, так мне вещал он: снеси жилище, построй корабль, покинь изобилье, заботься о жизни, богатство презри, спасай свою душу! В пятеро суток заложил я кузов, заложил я обводы, чертеж начертил я: шесть в корабле положил я палуб, на семь частей его разделивши. Нагрузил его всем, что тогда имел я, серебром, златом, живою тварью, поднял на корабль всю семью и род мой, скот и зверье степное, всех мастеров я поднял. Я взошел на корабль, засмолил его двери, взглянув напоследок на лицо погоды — страшно глядеть на погоду было. Едва занялось сияние утра, с основанья небес встала черная туча, молнии сверкали в ее середине. Вся земля раскололась, как чаша, что было светлым — во тьму обратилось. Над землей бушевал южный ветер, быстро налетал, затопляя горы, людей настигая, словно войною. Не видит один другого, и с небес не видно людей. Семь дней и ночей бушевала буря, на седьмой день потоп прекратился. Я открыл отдушину — свет упал на лицо мне, я взглянул на море — тишь настала, и все человечество сделалось глиной. Я пал на колени, пал и плачу, по лицу моему побежали слезы. Вынес голубя и отпустил я. Отправившись, голубь назад вернулся. Вынес ласточку и отпустил я. Отправившись, ласточка назад вернулась. Вынес дрозда и отпустил я. Хвала богу, дрозд не вернулся, страшно беспокойным тот дрозд оказался, всем на корабле успел надоесть он. Через семь дней мы берег узрили, на берег вышли, по траве зашагали, радость большая наполнила сердце.

Так ему вещает Утнапишти:

— Увидели боги, что спастись сумел я, увидели это, меня благословили. Поднялся Эллиль, и так вещал он: «Доселе Утнапишти был человеком, отныне ж Утнапишти нам, богам, подобен, пусть живет Утнапишти при устье рек, в отдаленье!» Увели меня вдаль, при устье рек поселили. Счастлив я был и весел сердцем, пока тот дрозд ко мне не вернулся, покоя от него мне ни днем, ни ночью.

Гильгамеш, царь Урука, так ему вещает, дальнему Утнапишти:

— Ты просто здорово рассказываешь. Советую не терять времени и представить все это на конкурс. На ежегоднем летнем фестивале народных сказителей ты будешь выглядеть просто великолепно!

Откуда этот кислый запах? Гадость какая-то. Чем это пахнет? Кажется, похоже на кошачью мочу. Вон он, лежит себе на кровати, будто ни в чем и не виноват. Но куда же он наделал? Коврик сухой… Да, утром машинка стояла на полу у батареи, я, конечно, поленился ее закрыть. Неужели он посмел… прямо в машинку?! Какой цинизм! Да, конечно, и на бумаге остается этот запах… Теперь критики будут упрекать меня за избыток желчи. А я, честное слово, не виноват. Это все он, будут правы критики, рукопись пропиталась желчью, ничего не поделаешь.

Ну, Шемус, я готов, что это у вас за секреты?

— Подожди, Михал, не здесь. Надо найти какое-нибудь тихое место, чтобы нас никто не услышал.

— А какая разница?

— Разница, милый Михал, просто огромная.

Они медленно шли вдоль берега. Наконец, увидев несколько лежащих рядом больших валунов, Шемас сел на один из них и жестом предложил Михалу занять место напротив. Кэвин прислонился к большому камню рядом с Шемасом. Он заметно волновался. Шемас держался гораздо спокойнее, но, когда начал говорить, голос его неестественно вибрировал. Михал был удивлен.

— Давайте выкладывайте, что там у вас. А то я, признаюсь, еще надеюсь вернуться в зал. Я там кое-что оставил, если вы заметили. — Он захихикал.

— Вот что, Михал, — Шемас говорил медленно, тщательно пережевывая слова, — я не собирался рассказывать тебе обо всем, думал, будет лучше. Для тебя же. Но, поверь, ты сам своим поведением меня вынуждаешь. Кэвину тоже не хотелось ничего тебе говорить, он боялся. — Шемас быстро взглянул на Кэвина. Тот опустил голову. — Но я его убедил: лучше все рассказать тебе, ни мне, ни ему от этого вреда не будет, а тебе полезно знать. Просто мы тебя уважаем, не хотим, чтобы ты пребывал в глупом положении.

— Премного благодарен.

— Вот. Я человек искренний, прямой, честный. Мне не хочется, чтобы ты свой жизненный путь начинал со лжи. Вот поэтому и решил я открыть тебе всю правду, чтобы ты знал, что в жизни все не так просто, иногда кажется, что все понимаешь, а на самом деле главного-то и не видишь.

Михал ничего не понимал. Эта торжественная речь заинтриговала и испугала его. Он не думал, что речь идет о чем-то важном. Солнце село, вокруг было совсем темно и очень тихо. Музыка сюда не долетала, и аккомпанементом словам Шемаса был лишь шелест прибоя. Михал украдкой посматривал на Кэвина, надеясь увидеть на его лице привычную усмешку, но тот упорно опускал голову вниз, шурша концом ботинка по мелким камешкам. Между валунами пробивались темные островки заячьей капусты.

— Ты пытался занять место Кэвина. Не спорь, тебе очень хотелось этого. И ты постоянно пытался выяснить, почему мы с ним так подружились в прошлом году. Тебе даже иногда начинало казаться, что ты понял, в чем секрет. Ну если ты действительно понял это, сейчас нам и говорить не о чем. Но, по-моему, на самом деле ты ничего не понял, и поэтому надо тебе раз и навсегда объяснить…

Михал впервые в жизни не знал, что сказать. Открыл рот и молча переводил взгляд с одного на другого, надеясь услышать смех или хотя бы увидеть улыбку. Неужели все это серьезно? Шемас нагнулся и поднял с земли камешек, который Кэвин молча пододвинул ему ногой. Подбросив камешек несколько раз, он начал:

— Да, я должен сказать тебе это. — Он посмотрел на Кэвина. — Понимаю, Кэвин, тебе тяжело. Но мы ведь с тобой решили, что лучше все ему открыть? — Кэвин кивнул. — Итак, Михал, как бы тебе это сказать, мы с Кэвином были очень дружны. Очень близко дружны, ты понимаешь, что я имею в виду? Именно поэтому он надо мной смеялся, просто он хотел свою любовь ну, задушить, что ли. Хотел стать таким же свободным, как я теперь. Я сумел победить это чувство. Но не дай тебе бог пережить такие же страдания. Тут обычно бывает гораздо тяжелей, болезненней, чем с женщиной.

— Кэвин, это правда? — прошептал Михал еле слышно.

Тот поднял голову, посмотрел на Михала, вздохнул и опять уронил голову на грудь. Вздохнув еще раз, заговорил, тяжело роняя слова, будто долго бежал и теперь не может справиться со своим дыханием:

— Да. Все это правда. Шемас честный человек. Все, что он говорит, правда. Можешь быть уверен.

Михал побледнел.

— Вы что? Да вы что? Зачем мне про это рассказываете? — плаксиво протянул он. — Я сейчас в обморок упаду…

— Постарайся не делать этого. Здесь ведь всюду камни, — мягко и участливо сказал Шемас. Он был доволен эффектом своих слов. Теперь надо было просто продолжать в том же духе.

— Я не хочу пугать тебя. Ты со мной под одной крышей провел целый месяц, и я ни разу тебя пальцем не коснулся. Кроме той ночи, когда я немного перебрал. Помнишь? Ты тогда вовремя проснулся, считай, тебе повезло. Я вообще-то стараюсь меньше пить, чтобы держать себя в руках. Кэвин может рассказать тебе, каким я был в прошлом году, когда больше пил. Со мной прямо удержу не было. Но, кроме него — ни с кем! Честное слово! Я тебе это говорю, чтобы мы могли честно друг другу смотреть в глаза и друг друга ува, — жать.

— Уважать? Да на какое уважение вы теперь можете рассчитывать?

— А почему бы и нет?

— А кто первым начал? Кэвин, наверное?

Кэвин, вздохнув, кивнул.

— Да, Михал, я сам Шемаса к этому склонил. Но он был уже готов, я был у него…

— Гады вонючие вы оба! Ну погодите, — он злобно посмотрел на Шемаса. — Вы очень зря мне признались, Я молчать не стану. Сегодня же расскажу все…

— Он знает, — спокойно проговорил Шемас.

— Как знает?!

— Он, в общем, тоже… Не зря же он меня сюда пригласил работать.

— Но… но… — Михал задыхался, — но что же тогда получается? Тут прямо…

— Двадцать процентов мужчин этим занимаются, Михал. Ничего ужасного. Мы никогда насильно не принуждаем, Просто стараемся помогать друг другу, чтобы никаких неприятностей не было. Так что не надейся, тот человек, которому ты или твои родители будут жаловаться, скорее всего может оказаться одним из наших.

— Чертово логово!

— Называй как хочешь. Но в этом «чертовом логове» тебе предстоит провести еще одну ночь. Всего одну ночь.

— Я в дом не пойду!

— Останешься тут ночевать? Смотри, увидит тебя кто-нибудь, лучше уж в доме сидеть.

— А что тут может со мной быть?

— Не знаю. Тут про местных всякое рассказывают. А ты еще по-ирландски как следует не говоришь. Они ведь только и ждут…

— Я спущусь к воде и спрячусь среди камней.

— Чтобы попасть в те подземные пещеры, про которые нам рассказывали? В темноте это проще простого.

— Кэвин! — взмолился Михал. — Спаси меня! Я его боюсь. Я всего тут боюсь. Но его я больше всего боюсь. Мне даже смотреть на него противно и страшно. Я с ним в одной комнате спать не смогу. Я его ночью зарежу, честное слово.

— А что ты от меня хочешь? Ты ведь слышал, мы с ним тут заодно.

— Но ты ведь еще совсем молодой… Как ты можешь…

— Я уже третий год так.

— Никогда больше сюда не возвращайся. Я больше никогда не приеду. И других буду отговаривать.

— Подожди, ты еще отсюда не уехал, — тихо сказал Шемас.

Михал повернулся и испуганно взглянул на него.

— Ой, вы посмотрите. У него глаза прямо кровью налились. Он прямо ненормальный! Сумасшедший! Я сейчас же домой уеду! Сейчас же!

— Подожди, Михал. У меня для тебя еще кое-что есть. — Он сунул руку в карман, и Михал в ужасе отшатнулся. — Смотри, не узнаешь?

Шемас достал из кармана зажигалку. Повертев в руках, он бросил ее на землю перед Михалом. Тот машинально дернулся вперед, но не успел, и маленький блестящий предмет, звякнув, упал к ногам.

— Михал. Не волнуйся. Успокойся и подумай: не виноват ли и ты в чем-то, пусть хоть в мыслях. Ты понимаешь, что я имею в виду? Ты так хотел занять место Кэвина, так хотел быть на него похожим, а почему? Не случайно же. Почему-то тебя ко мне тянуло. Так не удивляйся, если сегодня ночью… ты ведь сам этого хочешь… Не спорь со мной. Вот. Ладно?

Михал долго молчал. Потом нагнулся, поднял с земли большой камень и, крепко сжав его в кулаке, поднял над головой.

— Если вы хоть шаг ко мне сделаете, я вас убью.

Шемас медленно поднялся.

— Брось-ка свое оружие, Михал. Обещаю, я пальцем тебя не трону… без твоего согласия. Потом, может быть, скажу тебе еще кое-что. А сейчас иди, возвращайся в зал, если хочешь. И помни: никому ни слова! Рано или поздно, мы станем друзьями. Ну, пока, Михал, моя любовь!

— Черт бы тебя побрал!

Михал, спотыкаясь, пошел в сторону дома, ноги скользили на камнях.

Когда он скрылся из виду, из горла Кэвина выплеснулся клокотавший там смех.

— Ну, Шемас, у меня в животе заныло от смеха. Как вы его, а?! Но не боитесь, что он теперь всем порасскажет, и вас, и меня тоже, возьмут на заметку. Может, не стоило это затевать?

— Не бойся. Ты видел только первое действие. Второе начнется, когда Михал придет в зал и начнет там рассказывать про это. Я уже подготовил почву, его просто поднимут на смех, ведь я успел нескольких человек предупредить. Так что он просто сядет в лужу. Пошли, посмотрим на его лицо!

Вообще-то, он понял, шутка получилась довольно глупой и неприятной какой-то. Конечно, он верно рассчитал реакции Михала: в тринадцать лет на такие вещи именно так и реагируют, сам-то он, услышав что-нибудь подобное, просто усмехнулся бы и пожал плечами. Не прореагируют ли другие мальчики так же, как Михал? Глупость, в общем, вышла. Надо было придумать что-нибудь другое, да как-то ничего в голову не пришло.

Конечно, не пришло. Что еще может прийти в голову, если от машинки так и несет кошачьей мочой? Но надо торопиться. Время идет, спешит. Оно всегда куда-то спешит — все это теперь понимают. Даже начали понимать в министерстве просвещения. Время…

14.57

Ольстер. Ольстерцы. Вот опять парень, который тогда пялился. За машинами прячется. Неужели действительно слежка? А вот и они, или это какие-то другие? Тоже четверо, видно, что издалека приехали. Шемас бросился за ними через площадь.

Четверо молодых людей, двое — брюнеты, двое — блондины, медленно удалялись от него в сторону ратуши. Сейчас они были как раз посреди площади. Той площади, на которой он должен был встретить, как ему объяснили, четырех юных гостей их города, приехавших из Дублина. Посреди площади, где летом играл духовой оркестр, где устраивали спектакли мимы и фокусники, где борцы за мир угрожающе размахивали кулаками и лозунгами, а члены милитаристской группы «Милитант» тихо раздавали прохожим свои листовки, где активисты службы здоровья призывали безвозмездно сдавать кровь, а группы наркоманов сидели на траве серыми тенями; их площади, в середине которой в декабре неизменно вырастало неизвестно откуда вечное, общее для всех, вечнозеленое рождественское древо. И митинги, митинги, митинги, сколько их видели эти камни.

Он принципиально не принимал участия в них. Раньше, в юности, приходил иногда послушать, а потом отворачивался и быстро уходил, если случайно попадал на площадь в такие минуты. Шемас вынашивал идею создания собственной партии, «Партии реальности», как он ее называл, но пока об этом не должен был знать никто. Пока он присматривал себе будущих единомышленников и заодно помогал тем, кто уже начал воплощать свои идеи в реальные поступки. А если все это чужое — с него за все это и спроса нет.

Эти четверо, казалось, не спешили. Он обошел их с тыла, причем — с некоторым запасом, так что их встреча выглядела случайной. Как лучше заговорить? Или спросить прямо?

— Простите, ребята, вы случайно не из Дублина? — Они остановились и удивленно посмотрели на него. Один из них слабо улыбнулся и кивнул.

— А вы не из (он назвал школу, в которой работали его друзья) случайно?

— Нет, мы из (какая-то незнакомая школа, небось протестантская).

Они испуганно переглянулись, видимо, принимая его вопрос за какой-то пароль. Дураки!

— Эй, дрозды всех стран, соединяйтесь! — Он широко улыбнулся.

Это еще больше было похоже на пароль, и они медленно двинулись в сторону. Шемас поднял вверх руку.

— Не бойтесь меня! Я призван сообщить вам нечто важное! — Опять он что-то не то говорит. — Подождите. Здесь все — ваши друзья. Не бойтесь. Здесь все — дрозды. Мы… Мы… мы едим водоросли и… и говорим по-ирландски. И мы раздаем людям свои перья. Просто, на счастье. Это как бы приветствие. Понимаете? — Он торопился. — Вот, у меня как раз есть два перышка. Возьмите. Это — вам, а это — вам. — Они попятились. — Берите, берите, они не кусаются. Вот теперь вы тоже дрозды. Я верю во всеобщее равенство и братство, долой войну и взаимную ненависть! Человечество должно жить в мире и согласии… и… и…

Он захлебнулся на середине фразы.

— Вы что, кришнаит или что-то в этом роде?

— Нет, нет, вы меня не поняли. — Ну, сейчас он скажет им самое главное, то, ради чего и затеял разговор. — Сейчас я вам все объясню. Вот вы приехали из Дублина в наш город, тут ничего не знаете, а вас, глядь, уже ждут. Это мы вас ждем. Мы этот город весь как бы курируем. И никто не знает… Мы храним нашу историю, но можем вам ее показать, понимаете, вы можете увидеть с нами то, чего вы иначе никогда не увидите. Мы всем этим городом владеем, он наш, мы, кому хотим, даем на него взглянуть. На его историю. Ясно?

Они молча смотрели на него.

— Я имею в виду, если вам нравится наше озеро, и эти горы, то ведь вся культура тоже нераздельна со всем этим. У вас разве не захватывает дух от одной мысли, что по этим самым камням ступали столько знаменитых людей? Вот на этом холме, — все повернули головы, — был повешен епископ Макматуна. А тут, в этом доме, — неуверенно, но восторженно продолжал Шемас, — выступал с речью Патрик Пирс. Все они и сейчас вокруг нас. Вы не видите их? А мы, дрозды, должны помочь вам их увидеть.

Его глаза сверкали, он размахивал руками, как ветряная мельница.

—. Вы уверены, что с вами все в порядке?

— Как могу я хоть в чем-то быть уверенным? И о каком порядке сейчас может идти речь? Этот день, встреча с вами, я ждал этого, может быть, всю жизнь.

— Ну вот, теперь он перешел на ирландский.

— Что-что? Ирландский? Я прекрасно говорю по-ирландски. Я самый лучший писатель в Северной Ирландии на сегодняшний день. Я сейчас пишу роман, просто замечательный роман. Хотите, я про вас тоже там напишу? И еще много, много книг я напишу, вот увидите. Мне, если хотите знать, пару лет назад предлагали место инспектора по ирландскому языку в министерстве. Но я отказался. Я сказал им: «Нет, дрозд должен быть свободным». Они летают по ночам, как летучие мыши. А у вас в Дублине есть летучие мыши? Они летают, знаете где? Около светофоров. И тихонько попискивают. Вы никогда не слышали? Ну, конечно, разве вы станете на это тратить время. Я часами стоял и слушал, слушал. Зато теперь мне ведом язык летучих мышей.

— Он — сумасшедший, — прошептал один из дублинцев.

— Летучие мыши всех стран, соединяйтесь! — Они повернулись и медленно направились в сторону автобусной остановки. — Ой, постойте, не уходите. Я ведь еще не все сказал. Я, если вы не остановитесь, превращу вас всех в червей. И вас съедят птицы. Эй, черви, кому свежие черви, черви на любой вкус! Подождите, остановитесь. Переговоры не завершены, вы слышите? Как вы смеете отворачиваться от меня?! Ну и проваливайте ко всем чертям!

Ей все-таки удалось потанцевать с ним. Худенькие кулачки вцепились в его плечи, зеленые глазки радостно блестели. Шемас машинально двигал ногами под музыку, думая о том, где сейчас Михал. Вдруг музыка оборвалась, и по залу пошел нарастающий гул: «Шемас, давай спой, Шемас». Он улыбнулся и пошел к сцене. Свет прожекторов на мгновение ослепил его, тряхнув головой, он снял микрофон с подставки и шагнул к самому краю. Тссс…

— Вы готовы?

— ДА! — выдохнул зал. Опять заиграла музыка, и он поднес микрофон к губам. «Погоди, сынок, ты еще слишком молод». Между прочим, народная песня из программного курса. — Все захлопали в такт и дружно подхватили припев. Вот что значит уметь преподнести материал! Когда он кончил, все затопали ногами и закричали: «Еще! Еще, еще-е-е!» Но петь ему не хотелось, может быть, впервые в жизни. Он услышал Михала, который гневно кричал, стараясь перекрыть другие голоса: «Обманщик! Дрянь!»

— Дамы и господа! В ответ на ваши многочисленные просьбы я спою еще одну песню, и песню эту я посвящаю моему юному другу по имени Михал. Вот он здесь, с нами. — Все захлопали. — Конечно, как вы могли уже догадаться, речь идет о песне «Бешеный козел».

Зал отозвался хохотом.

— Чего, чего он про меня сказал? — но никто не ответил ему.

Шемас молча посмотрел вниз. Оттуда на него восхищенно сияли сотни глаз, сотни зубастых ртов растянулись в улыбке, вызванной его словами. Да, победа за ним. Он махнул рукой музыкантам и начал. «Вот он, бешеныыыыый кооозееееел!» Последние слова песни он прокричал, высоко подпрыгивая. И зал кричал и подпрыгивал вместе с ним.

Кивком головы он поблагодарил музыкантов, поставил микрофон на место и легко спрыгнул вниз. Его сразу окружила стайка девочек. Слабо отбиваясь от их пылких объятий, он улыбался и пытался взглядом найти в этой толпе Кэвина. Наконец увидел: тот сидел на полу у стены и смеялся.

Шемас подошел к нему:

— Как дела? Как наш герой?

— Он времени даром не теряет. До сих пор не может поверить, что мы его разыграли, продолжает выяснять у других парней.

— Но они же понимают, все это — только шутка. Я ведь успел их предупредить, ну, некоторых.

— Да, — Кэвин помялся, — но шутка получилась слишком удачной. Так ведь всем интереснее. Они, во всяком случае, делают вид, что верят ему. Не все, конечно. Так что он уже сам не понимает, что правда, а что нет.

— Где он сейчас?

— Вон. — Кэвин махнул рукой в угол зала.

— Дрянь он все-таки.

Шемас пошел в тот угол, вдыхая на ходу тяжелый запах пыли и пота.

— Уберите его от меня!

— Что, Михал, тебе еще не надоело? Все рассказываешь про меня разные выдумки, которым никто не верит? Кругом смеются над тобой. Ведь это просто розыгрыш, мы такие устраиваем каждый год. Я ведь большой шутник, помнишь, я тебе это говорил еще в начале курсов?

— Я знаю теперь, кто вы такой, и постараюсь, чтобы все про это узнали.

— Не стоит трудиться, Михал. Никто тебя не станет слушать.

— Ага, Шемус, вы испугались!

— Не забывай, тебе предстоит провести со мной под одной крышей еще одну ночь. Целую ночь…

— Я вас убью, Шемус, честное слово, я вас убью.

— Ладно, убивай. Только я все равно на третий день воскресну. Пойми, то была обычная шутка.

Михал смотрел на него, тяжело дыша.

— Вы негодяй, Шемус, и еще ненормальный. Как только детей доверяют таким грязным подонкам? Куда смотрят в этом комитете по делам Гэлтахта?

— Послушай, милый мой, ты, по-моему, забываешься. Я подобных оскорблений ничем не заслужил. Я тебя тут встретил случайно и, надеюсь, больше никогда не увижу. Сам не понимаю, почему таких, как ты, пускают в Гэлтахт. Вот Роза, ей действительно есть что тут делать. Она третий год сюда ездит и уже владеет языком не хуже меня. Она меня давно знает. Ну, разве я похож на гомика?

Отличница Роза улыбнулась улыбкой американской кинозвезды и взяла Шемаса под руку.

— Пойдемте лучше потанцуем, охота вам, Шемас, с этим чураком разговаривать.

Она мягко потянула его, и он послушно пошел за ней в середину зала. Музыканты заиграли медленный и плавный танец, похожий на вальс. Шемас покачивался в душистых объятиях этой красивой девушки и старался думать лишь о Михале. Сколько же ей лет? Лет шестнадцать, наверное. Он сомкнул руки у нее на талии и закрыл глаза. Все, завтра утром придут автобусы, молодежь разъедется по всей стране. Уже через неделю-другую они благополучно забудут все, чему он учил их, и лишь изредка всплывет в памяти та или другая фраза. И на том спасибо.

Он вдруг поймал себя на мысли, что успел за три года полюбить все это: летние вечера, народные танцы, уроки, общество мальчиков… Неужели теперь из-за какого-то Михала он должен будет всего этого лишиться? Да и не только этого… Через год, если все пойдет нормально, у него уже будет диплом, можно будет еще срок поработать на курсах, а потом просить рекомендацию в какую-нибудь школу. А теперь… Даже думать смешно, что об этом не узнает никто из начальства. Вот и выходит, что разыграл-то он себя самого… Шемас вздохнул и закрыл глаза. Может, обойдется как-нибудь…

Родители Лиама О’Руарка были людьми довольно обеспеченными, если не сказать больше. У них был большой двухэтажный особняк, в котором мальчики любили собираться по субботам, когда взрослые разъезжались на уик-энд. Отец и мать Лиама, еще довольно молодые, просто обожали всякие экзотические поездки и часто отдавали им предпочтение в ущерб обществу своего единственного сына, которому в качестве моральной компенсации предоставляли на эти дни весь особняк с его огромной гостиной. Лучшего места для репетиций трудно было придумать.

Незадолго до дня рождения Лиама они отправились в двухнедельную экскурсию по Западной Германии, отложить которую было никак нельзя, так как одним из пунктов программы было посещение международной книжной ярмарки. Лиам не мог понять, почему это так важно, но протестовать не стал, тем более что ему на этот раз было оставлено довольно много денег «на маленькую вечеринку».

— Позови кого-нибудь из мальчиков, с которыми ты дружишь, — сказала мама, целуя его на прощанье. — Тут рядом есть хороший ресторан, где можно заказать бутерброды, пирожные и всякое такое к чаю. Ну, не скучай!

О нет, скучать Лиам не собирался. Подготовкой к «офигенному сэйшену» занялся весь класс: в тумбочках складывались пучки высушенной на батареях травки, блестящие браслеты и пояса, погремушки и хлопушки. Количество приглашенных росло с каждым днем. Эдан все стремился потихоньку от Лиама раздобыть чего-нибудь покрепче, чем простая травка, но Гилли сделал вид, что не понимает его намеков.

— А еще, — решил как-то Эдан, — надо, чтобы мальчики были одеты как девочки, а девочки, наоборот, как мальчики.

— Зачем это? — удивился Гилли. — И потом, они, по-моему, и так все одеты, как мы. Те же джинсы, майки, они ведь юбок совсем теперь не носят.

— Нет, это совсем не одно и то же. Мы как раз наденем юбки и платья. А они пусть наденут наши штаны. Понимаешь, надо будет меняться. Все должно быть шиворот-навыворот. И, самое главное, «Алтерд бойз» тоже должны себя показать, исполним что-нибудь.

— Будет ли это уместно? И потом, я к нашей музыке отношусь вполне всерьез, как-то не хочется выступать на вечере, где все «шиворот-навыворот».

— Да что ты, самое оно будет! Ведь у нас и направление такое, чтобы не так, как в жизни, а наоборот. — Эдан все больше воспламенялся мыслью о предстоящем выступлении.

— Небось и деньги будете брать за выход? — язвительно спросил Михал.

— А тебе-то что? — спокойно сказал Лиам, — тебя, кажется, никто звать не собирается.

— Да я бы и сам ни за что не пошел!

Что видели тогда его глаза?

Большой Праздник был уже на последнем издыхании. В углу зала тихо звучал магнитофон, цветные лампочки были потушены. Наступал час прощания. Шемас с удивлением обнаружил, что некоторые мальчики плачут совершенно искренними, настоящими слезами. Все-таки они еще дети. Час прощания, час грусти. Михал сидел на стуле в самом углу зала. На коленях у него сидела его девочка, крепко обнимая его за шею. Оба плакали. Михал наконец понял, что его просто разыграли, и теперь обида затопляла сердце. Но лучше уж пусть над тобой смеются, чем прожить целый месяц под одной крышей с грязным педиком, который в любую минуту может сделать с тобой что хочет. Не хотелось встречаться ни с кем из мальчиков, которые только что смеялись над ним. Именно поэтому он не уходил из зала. Шемас подошел к ним.

— Ну, Михал, пора прощаться? Знаешь, я тебя хочу поблагодарить за все, чему научился у тебя за этот месяц. А я, правда, многому научился, наблюдал за тобой со стороны. Прости, я, наверное, не должен был тебя разыгрывать, но мне хотелось, чтобы и ты чему-нибудь научился. Ну, пока, у меня тут еще есть дела, так что можешь быть спокоен: мы до утра не увидимся и этой ночью тебя никто не тронет.

Михал мрачно посмотрел на него:

— Шемус, что вы все время пристаете ко мне? Дайте нам, наконец, побыть вдвоем. Вам мало того, что вы мне устроили?

— Прости, если тебя это задело. Я не хотел.

— Да ладно талдычить одно и то же. Я про это уже забыл, если хотите знать. У меня тоже есть другие дела. А за это я с вами еще рассчитаюсь. Пройдет много лет, я буду взрослый, сильный, я буду богатый, не то, что вы, все выучу что надо, и вот как-то ночью, когда вы будете идти, бормоча себе под нос разную ирландскую ерунду, вы услышите шаги. Это буду я! И я за все отомщу.

— Хорошо, Михал, буду ждать этого. И смотри, сегодня не возвращайся слишком поздно. Сегодня все учителя дежурят. Пока!

Шемас растворился в темноте.

Он медленно шел по берегу. Глупо получилось. Ладно, курсы кончились, на второй срок он не останется, не выдержит. Приедет ли на следующий год? Хотелось бы, пожалуй, но могут больше не пригласить. Зря он эту историю затеял. До начальства все, конечно, дойдет. Ну, не пригласят, и черт с ним. За год жизнь его изменится, не может не измениться. Она идет, течет, меняется, как эта вода. Шемас остановился. К чему возвращаться в свое прошлое? Он и сам ни за что сюда больше не приедет. Пьеса сыграна. Он еще стоит на сцене, но зал уже пуст. Наплевать на все!

Шемас вздохнул и направился к деревне. На этом голом острове и правда, должно быть, голая. Ненавидел ли его Михал на самом деле? Вряд ли он умеет ненавидеть…

Дальний Утнапишти уста открыл и так ему вещает, Гильгамешу:

— Тайну богов я тебе поведал, поведал тебе, как жизнь сохранить.

Не услышал его Гильгамеш, царь Урука. Только сел он, раскинув ноги, сон дохнул на него, как мгла пустыни.

Утнапишти ей вещает, своей супруге:

— Посмотри на героя, что хочет жизни. Сон дохнул на него, как мгла пустыни.

Супруга ему вещает, Дальнему Утнапишти:

— Прикоснись к нему, человек да проснется! Тем же путем да вернется спокойно, чрез те же ворота да вернется в свою он землю.

Утнапишти Дальний перо взял, пощекотал Гильгамеша, вздрогнул Гильгамеш и вмиг пробудился. Так он вещает Дальнему Утнапишти:

— Одолел меня сон на одно мгновенье — ты меня коснулся, пробудил сейчас же.

— Спящий и мертвый схожи друг с другом, не смерти ли облик они являют?

Гильгамеш вещает Дальнему Утнапишти:

— Что же делать мне, Утнапишти, куда я пойду? Плотью моей овладел Похититель, в моих покоях смерть обитает, куда взор ни брошу — смерть повсюду! Открой же мне тайну богов, открой тайну жизни!

Утнапишти глаза закрыл, чтоб не проник в них цвет тумана, вещает:

— Вдали, в Ирландии, на озере Эрн есть цветок чудесный — заячья капуста. Молодость старцам она возвращает, тот, кто ест ее, никогда не угаснет.

Гильгамеш уста открыл:

— Ну, наконец!

Добела вымыл он свое платье, сбросил шкуры — унесло их море, — новой повязкой голову повязал он, облаченье надел, наготу прикрыл он, пока идти к озеру будет, пока не дойдет по своей дороге, облаченье не сносится, пребудет новым.

Долго странствовал Гильгамеш, царь Урука. В Дублине пересел он на экскурсионный автобус. По всей Ирландии он проехал, пока не очутился у озера Эрн. Щеки его впали (и так далее, вы уже должны помнить)…

На берегу встретил он человека, Хранителем озера человек назвался. Уста он открыл и вещал Гильгамешу:

— Кто ты, скажи мне, зачем ты прибыл, покой вековой ты тревожить не станешь?

— Гильгамеш мое имя, прибыл я из Урука, прислал меня сюда Дальний Утнапишти. Говорил он, растет тут заячья капуста, вечную жизнь обретает ее вкусивший.

Хранитель рассердился.

— Этот ваш Утнапишти присылает ко мне уже третьего человека за последние двести лет! Так скоро на островах и травинки не останется. Ладно уж, сорви несколько стебельков скорее.

— Не сердись на меня, — вещал ему Гильгамеш, — главное, чтобы сюда не проникли эти фашисты из Белфаста, а за меня ты можешь быть спокоен.

Гильгамеш сорвал несколько листков заячьей капусты там, где, показал ему Хранитель, и, утомленный, прилег отдохнуть. Когда он проснулся, листики исчезли. Говорят, их похитила какая-то подводная змея, но я лично думаю, что их унесла самка дрозда, пролетавшая мимо. Недаром на этих островах всегда так много дроздов.

Между тем Гильгамеш сидит и плачет, по щекам его побежали слезы. Плачет он горько и так себе вещает:

— Для кого же трудились эти руки и ноги? Для кого же кровью, истекает сердце? Себе самому не принес я блага, то, что нашел я, дрозд у меня похитил!

Эдан мрачно пил. Мысль о том, что он должен будет выйти и петь перед публикой, приводила его в уныние. Лиам казался на вид веселее, он сидел в самом углу, рядом со стереоустановкой с высоким бокалом в руке. Не менее высокая девочка изящно прижималась к его левому боку. Они курили. Сквозь бело-голубой туман цвета в комнате виднелись смутно, напоминанием о цвете, существующем в прочем мире. Белое — автобус, зеленое — трава позади школы, голубое — небо, оранжевое — вечерние фонарики, красный — губы сестры Бонавентуры, розовый — прыщи Михала, желтый — крошки яйца на подбородке у Хумбабы, когда он говорит проповедь.

Анна, красавица Анна, конечно, тоже была здесь. Она сидела на диване рядом с Гилли (а с кем же еще?), и рука его уверенно лежала на ее талии. Опустив голову на её мягкое плечо, он, казалось, дремал в блаженной истоме, но мысли его в ту минуту улетали далеко: он был в яблоневом саду с Салли. И кого он обнимал? Не ее ли?

У противоположной стены стоял большой стол с бутылками, рядом с ними высилась гора бутербродов, сделанных руками приглашенных девочек. Впрочем, особенным успехом они не пользовались (бутерброды, ясное дело, а не девочки). Под этим столом, как индеец в своем вигваме, сидел Михал, озлобленный и одинокий. Пожалуй, никогда еще не было ему так муторно. Он предпочел уединиться в этом укрытии, потому что боялся запутаться, танцуя, в пышном ковре. К тому же он был единственным, кто остался в мужском костюме: ни одна из девочек не захотела поменяться с ним одеждой. Это было не только обидно, но и опасно: он постоянно боялся, что в дымном полумраке его примут за девочку со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Анна молчала. В этот вечер она наконец дождалась от Гилли того, на что, как считала, давно имела право. Он тоже молчал, но его страстные вздохи были для нее красноречивей всех возвышенных фраз. Мимо них медленно проплывали тесно сплетенные пары, полумрак скрывал волосатые ноги под юбкой и слишком широкие пояса джинсов, все сливалось в едином ритме танца и блуждающего по комнате желания. Распухшие от поцелуев губы краснели одинаковой губной помадой.

Кто-то оживленно разговаривал, кто-то молчал, кто-то смеялся, кто-то дремал, нежно склонившись друг к другу.

Оторвавшись от своей удлиненной подружки, Лиам обвел комнату придирчивым хозяйским взглядом:

— Эдан, …, обязательно надо было ходить ногами по дискам?!

— А нечего было их на полу раскладывать.

— На столе они лежали, понятно?!

— А как ты сервант открыл? Где ключ взял?

— Я ножом открыл. Хотел себе розовый стакан достать.

— Поставь на место. Это из родительского сервиза. Они все это из Венеции привезли.

— Я его вообще-то уже разбил…

— А почему на ковре черное пятно?

— Пепельницу, наверное, кто-нибудь уронил.

— А там что за возня? Кто там?

Девочка, улыбнувшись, погладила его по голове.

— Да не обращай ты на все это внимания. Эдан стал одну девочку валить на пол, а ее парень отбивал ее, и тогда все трое упали под стол прямо на Михала, и он стал их для смеха щипать.

— Он-то как тут оказался? Я его не звал.

— Он подошел к черному ходу и стал мяукать. И тогда Анна сказала, что очень любит кошек и хочет эту кошку покормить. И она открыла дверь, а он на четвереньках вбежал.

Лиам засмеялся.

— Любит кошек, говоришь? А что, Гилли тоже похож на котика-кота? Как тебе кажется? Почему это он, интересно, так ей нравится?

— Трудно сказать. Он вообще немножко странный. Когда я его в первый раз увидела, мне он вообще ненормальным показался. А сейчас привыкла, но все равно его не понимаю. Он у вас теперь самый главный, правда?

— Никакой он не главный. А меня ты понимаешь?

— Иногда.

— А сейчас?

— Поцелуй меня…

Фарфоровые часы-тарелка, висевшие над камином, вздрогнули и упали вниз, и никто теперь не мог сказать, сколько времени. Перед своей гибелью часы успели показать половину первого.

Вернувшись из уборной, Михал испуганно озирался, стоя посреди темной и почему-то опустевшей комнаты.

— Эй! — Ему никто не ответил.

Осторожно пробираясь в темноте к столу, он налетел на что-то, со звоном посыпались пустые бутылки и стаканы. Комната наполнилась возмущенными голосами. Михал упал, поскользнувшись на чем-то липком, и быстро ретировался в свое укрытие. Почувствовав себя уверенней, весело свистнул и заговорил в привычной манере:

— Понаставили тут всякой дряни, сидят, обжимаются, а где же ваши хваленые «Алтерд бойз»? Небось и не умеете ничего, только зря нам спать не давали по ночам с этой вашей хваленой музыкой.

Лиам вскочил и выключил проигрыватель.

— Эй, тихо! Этот Михал, между прочим, прав. Пора уже: сейчас вы увидите первое выступление замечательного ансамбля, всемирно известного. Итак, через несколько минут выступят «Альтерд бойз».

— Валяйте, что напридумывали.

Анна сжала руку Гилли, оба вяло встали с дивана. В другом конце комнаты мрачный Эдан, отхлебнув напоследок из стоявшей на полу бутылки, тоскливо поднялся и нерешительно шагнул вперед. К осиротевшей девочке немедленно кинулся Михал, она оттолкнула его, но он успел схватить ее за плечо, и они повалились на ковер.

— Эй, музыку давайте, чтобы было поромантичнее!

— Сейчас ты у меня получишь музыку! — Эдан, сжав зубы, кинулся на него.

— Да не связывайся ты с ним, — спокойно сказал Лиам, — не до них сейчас.

Эдан мрачно взглянул на него, но послушно отошел в сторону.

— Итак, — торжественно начал Лиам, — этот ночной концерт мы открываем песней, специально написанной для этого дня. Она посвящена нам самим, вам, всем, кто видит нас сейчас, кто нас слушает. Она называется «Отвращенье чрез наслажденье». Или наоборот «Наслажденье чрез отвращенье», впрочем, сами увидите, что это неважно.

Музыка зазвучала ясно, четко, слаженно, они сами даже не ожидали. Вдруг кто-то запел измененным голосом. Слова они писали вместе, сейчас уже трудно было сказать, кому именно принадлежала идея:

Если ты молод,

если силы есть у тебя,

рви цветы наслажденья,

рви яблоки с веток,

собери горсть орехов и садись на коня…

И отвращенье чрез наслажденье

и наслажденье чрез отвращенье

для тебя и меня, для меня и тебя.

Лиам, спокойный и романтически благородный, глуповатый Эдан, красавица Анна, ни на кого не похожий Гилли — все они слились в один пестрый яркий букет, непрерывно движущийся и дрожащий в мерцающем свете мигалки, специально купленной к их выступлению.

— Да идите вы с вашей музыкой. Коты на крыше и то лучше орут.

— Очень жаль, Михал, что тебе она не понравилась. Мне было бы приятнее услышать, что ты от нее в восторге. — Лиам усмехнулся.

Лиам снова провел рукой по струнам своей гитары, оглянулся на товарищей. Ведь это день его рождения… И они снова заиграли…

Покой и сон от нас уплыли,

и ветер гонит нас куда-то,

и маленькая лодочка мечты

в реке любви плывет куда-то вдаль…

Что ждет нас впереди… А-а-а-а…

В единстве — сила

Расскажи мне. Расскажи обо мне.

Над озером летят птицы. Лебеди. Белые лебеди.

Черные стволы деревьев. Поле. Руки. Острова.

Глаза мои видят все.

Мать говорит, покупать все надо исключительно в «Лилии», там дешевле. Не знаю. Может быть. Иногда там продают книги, так что попробую предложить им несколько экземпляров этого шедевра, когда он выйдет. Авось хоть их продать удастся. Немного, конечно, штук двадцать, не больше. А если книга пойдет, отнесу еще пачку в большой магазин на улице Эдин.

Экскурсионный автобус из Дублина (экскурсионным он только называется, на самом деле, конечно, ни о каких экскурсиях и речи нет) по идее должен стоять на углу ровно пятнадцать минут. Но обычно он стоит там гораздо дольше, так как именно в это время осоловевшие от пива дорожные рабочие возвращаются с обеденного перерыва и начинают лениво ковырять асфальт прямо перед автобусом. Все к этому уже привыкли. Впрочем, если кто очень спешит, может двинуться в объезд.

Вот и сейчас шофер заранее свернул на Западное шоссе, понимая, что через центр в это время не проехать. Слева блеснула вода, показался остров, на волнах мерно покачивался родовой замок Магиров.

— Смотрите! — Гилли прильнул к окну автобуса. Он, конечно, когда-то был уже здесь, еще в прежней жизни. Но тогда все было иначе, была зима, или поздняя осень, или ранняя весна, впрочем, он не помнит точно. Во всяком случае, вода не была такой голубой, и замок не казался таким стройным и легким, а нависал тяжелой сургучной печатью над серым пергаментом неба.

Чудесное видение осталось позади, и автобус тяжело въехал в город. На площади он остановился, и мальчики нерешительно спрыгнули на горячую мостовую. В ноги немедленно впились сотни игл. Гилли потер затекшую ногу и осторожно огляделся. Конечно, все теперь уже не так. Появилось много новых домов, а старые, если и уцелели, выглядят совсем по-другому.

— Ссссссс… — сссссказал автобуссссссс и, чихнув, скрылся за углом. Гилли сразу стало как-то одиноко и неуютно.

— Ну вот и прибыли! — весело сказал он, оглядываясь по сторонам.

— Есть хочу! — мрачно отозвался Лиам.

— Пошли. — Гилли уверенно направился в сторону какого-то высокого здания, которое мысленно квалифицировал как пункт средоточения даров цивилизации. На стене туристического центра висела яркая афиша: «Сегодня! Впервые в нашем городе! „Алтерд бойз“ из Дублина!» Они растерянно переглянулись и вспомнили, что должны уже начинать волноваться.

Возле ратушной башни, торжественно вытянувшись, стоял часовой в ярко-красном мундире.

— Это кто? — спросила Анна.

— Часовой, не видишь разве? — пожал плечами Лиам.

— А чего он так одет?

— Англичанин, а они так нарочно одеваются, в Лондоне тоже такие ходят, я видел. Это, они считают, для красоты.

— Во дураки, скажи, да? — возбужденно заговорил Эдан. — Давай, я сейчас подойду и двину ему как следует?

— Тогда будет два дурака! — Анна засмеялась и посмотрела на Гилли. Тот, казалось, не слышал их.

— Ага, я знаю, это Водяная улица, она идет вниз до самого озера. А мы пойдем лучше налево, вот сюда.

Остальные лениво двинулись за ним. Проходя мимо лотка с фруктами, Эдан небрежно прихватил большой пакет с яблоками. Гилли быстро глянул на него, но промолчал.

Эдан громко засмеялся и запел:

Выпить виски хочется нам,

Мяса тоже хочется нам,

Песня наша вдали слышна,

Это мы, сыновья дерьма!

Метрах в четырех от них, как из-под земли, выросли двое парней лет восемнадцати. Белые рубашки, черные галстуки, серые брюки. Они оглядывали презрительными взглядами всю компанию, потом один из них процедил что-то сквозь зубы, явно по-английски, и оба, повернувшись на каблуках, строевым шагом удалились.

Лиам проводил их глазами и повернулся к Гилли:

— Это кто же такие? Мы им явно не понравились.

Гилли пожал плечами.

— Протестанты, по рубашкам видно.

Из-за ближайшего угла медленно выплыл толстый немолодой полицейский. Засунув большие пальцы за широкий черный кожаный пояс, он стал неподалеку от ребят и начал разглядывать их своими маленькими светлыми глазками.

— Знаешь, — Лиам вдруг заговорил странным вибрирующим шепотом, — пошли отсюда. Не нравится мне тут. Пошли опять на площадь.

Гилли огляделся по сторонам.

— Ладно. Мне все равно…

Наплевать на все.

Один остров, другой, третий.

Утро, туман, поскрипывают весла, плещется вода. Как запомнить все это, как сохранить на всю жизнь в глазах своих? Лодки качаются на волнах, девочки плачут, мальчики мрачно сопят, прижимая к себе яркие спортивные сумки. Из голубого тумана выплывает белый бок автобуса, который ждет их на набережной. Солнце отражается в стеклах. Вот и все. Сейчас они рассядутся по местам и автобусы повезут их по дорогам Ирландии, одних — на Север, других — на Юг.

Михал стоял на набережной и смотрел в воду, сонный, бледный от перенесенных страданий. К тому же его укачало в лодке. Шемас специально прошел мимо него совсем близко, но тот даже не повернул головы в его сторону.

Сам Шемас тоже спал мало. Рано утром, зайдя в местный паб выпить кофе и соку, он услышал много неприятных слов в свой адрес. Хозяин даже говорил, что все жители решили с курсов больше никого не принимать. А что уж такого было? Ну, за год их возмущение поутихнет. Им к тому же столько за это платят, что могли бы и потерпеть. В том состоит языковая политика правительства. Но он, во всяком случае, сюда больше не поедет ни за какие деньги.

Автобус мерно катил на Север среди пологих холмов. Изредка приходилось останавливаться, потому что то одного, то другого мальчика начинало тошнить. Автобус притормаживал у дороги, все ждали…

— Эй, вы только посмотрите, как его здорово рвет, — кричал Михал, — прямо всего выворачивает! — Девочки смущались и хихикали, краснея. Самого Михала вырвало еще в лодке.

К искреннему удивлению Шемаса, все продолжали говорить по-ирландски. Кто-то включил магнитофон, и утреннее шоссе огласилось музыкой группы АС/ДС, «Аси-даси», как называли ее мальчики.

Шемас обернулся назад, и сразу же несколько голосов выкрикнули его имя. Он встал и подошел к кабине водителя.

Вздохнув, взял в руки магнитофон. «Погоди, сынок, ты еще слишком молод». Потом, подумав, он запел шуточную песенку, которую любил петь еще мальчиком. «Моя собачка».

«Ага! — закричали бы белфашисты. — Вот мы его и засекли! Как он смеет протаскивать под видом невинного пения чужеземную культуру! Позор ему, он же поет по-английски!»

Бедные дети, они даже не заметили, какой чудовищной циничной провокации пытался подвергнуть их человек, называющий себя преподавателем ирландского языка. Словно желая загладить свою вину, он затянул песню «Бешеный козел», и дети незаметно для самих себя вернулись в лоно родной культуры. Они старательно выводили припев, когда автобус въехал в город. Шофер резко затормозил у светофора, и песня оборвалась. Внезапно Шемас сказал шоферу что-то, быстро взял свою сумку, лежавшую на переднем сиденье, и шагнул к дверце, открывшейся перед ним. Махнув рукой, он приготовился спрыгнуть с подножки. Они разглядели его быстрый маневр, и сразу десятки рук потянулись ему вслед. Прощальное рукопожатие.

Коснувшись наскоро этих трепещущих рук, он уже приготовился спрыгнуть вниз, как вдруг услышал за спиной взволнованный голос:

— А мне вы не хотите руку пожать?

На лице Михала застыла насмешливая улыбка. Ну, что там он еще придумал? Автобус нетерпеливо загудел. Сейчас! Он протянул Михалу руку, и тот осторожно пожал ее, задержав на секунду в своей.

— Счастливо вам, Шемус, и, как это: до свидания!

Шемас бросил свою сумку на дорогу и прыгнул за ней вслед, по-парашютистски подогнув ноги. Когда он выпрямился, автобус был уже далеко. Резким движением он перекинул сумку за спину.

И тогда я ступил на дорогу свою…

Не спрашивайте меня, где Салли раздобыла свой пистолет. Какая разница? Такие вопросы, по-моему, вообще задавать бестактно. Будем считать, что это был старый револьвер начала века, доставшийся ей еще от Джорджа. Во всяком случае, она была готова. Доктор Макгрене постоянно торопил ее, боясь каких-нибудь непредсказуемых событий, и, надо признать, он был прав. Салли совсем было уже подготовилась к своему «вооруженному ограблению», но вдруг заболела. Да, представьте себе, с убийцами это тоже случается иногда. Ангина, насморк, подскочившее давление, стенокардия, какие-то странные боли в спине и расстройство желудка — все это навалилось на нее одно за другим, так что она приготовилась, как сама говорила, «отдавать концы».

— Дурно мне, дурно! — плаксиво жаловалась она ухаживающей за ней Анне.

Салли с каждым днем все больше привязывалась к этой приятной, красивой, не по годам развитой девочке. Теперь они часто бывали вместе, и из откровенных рассказов Анны она узнавала о ее отношениях с Гилли, с каждым днем все более близких. Ну что же, пусть, решила она для себя раз и навсегда, все это мне только на руку. Может, Гилли даже не заметит подмены.

Шамаш ждал «вооруженного ограбления» с не меньшим нетерпением. Для него это был еще один шаг на пути к вечной жизни. Ведь если жить очень долго, как он думал, на родине его воцарятся мир и покой, и он сможет вернуться туда.

Время шло. Настало лето, зазеленела трава в городских скверах, и Гилли был отправлен на курсы в Гэлтахт. Анна жила в соседней деревне, в двадцати минутах быстрой ходьбы. Вернувшийся из Греции Лиам навестил их там и сообщил, что группа «Алтерд бойз» получила приглашение выступить где-то в Северной Ирландии на фестивале молодежных ансамблей. Взволнованные, они вернулись домой и начали готовиться к выступлению.

Салли Хоулм тоже готовилась. Вернувшись в свои владения, она наняла рабочих, которые за довольно скромную сумму согласились отремонтировать левый флигель большого дома, где, как она решила, они уединятся с Гилли после ее выхода из больницы. Сама же она проводила почти все время в яблоневом саду, упражняясь в стрельбе. Привязав к веткам деревьев бутылки, она дожидалась порыва летнего ветра, полного прохладных ароматов, и стреляла по «движущимся мишеням», с каждым днем все больше совершенствуя свое мастерство. Скоро она попадала в молочную бутылку с пятидесяти шагов.

О предстоящем выступлении Гилли решил доктору ничего не говорить, но тот все равно откуда-то узнал. Незадолго до этого в газетах как раз писали, что во время концерта где-то в Северной Ирландии группа террористов стала стрелять в танцующих (наверное — в протестантов), прибыла полиция, завязалась перестрелка, раненых увезли в больницу, а все музыканты были убиты (их вероисповедание указано не было). С газетой в руках он помчался к Салли, которая уже знала от Анны о готовящейся поездке.

— Ну, что вы скажете, может, мне просто запретить ему ехать? — Доктор был заметно взволнован.

В ответ Салли стала говорить что-то о чувстве долга, о живущей в крови каждого уроженца Ирландии (это она так тонко обошла проблему своего английского происхождения) готовности к подвигу и в заключение почему-то посоветовала доктору Макгрене вспомнить ее брата Джорджа, с которым тот даже не имел чести быть знакомым.

Не встретив у Салли должного понимания, Шамаш отправился к сестре Бонавентуре. Узнав от него о страшной опасности, которой готов подвергнуть себя Гилли, она заплакала, запричитала что-то о «бедном храбром мальчике» и отправилась в Лурд поклониться богоматери. Вернувшись, она вызвала Гилли в свою комнату, долго пугала его ужасами тревожных будней Северной Ирландии и в заключение благословила на подвиг. Гилли принял благословение вполне достойно, в глубине души уверенный, что все, о чем пишут в газетах, — сплошные выдумки и что ни о какой реальной опасности нет и речи.

— Да если бы они там вправду стреляли из-за каждого угла, нас, наверное, не позвали бы выступать, — сказал Лиам, когда они между собой обсуждали эту проблему. Эдан молчал, тайно надеясь, что им повезет и они смогут увидеть хоть какой захудаленький взрывчик.

15.07

Сволочи! Они все-таки ушли. Просто взяли и ушли, даже недослушав его. Но этого мало, из-за них он потерял время и теперь опаздывал. Опаздывал, как школьник. Если бы в день убийства Садата та машина тоже так вот опоздала, может быть, все пошло бы по-другому, подумал он, мрачно усмехаясь. Он выбежал на площадь и оглянулся. Никого. На всякий случай он поднял вверх руки и приветственно помахал ими. Никто даже не повернул головы в его сторону. Редкие прохожие усердно делали вид, что спешат по неотложным делам. Вынырнувшее из-за ратуши солнце ударило ему прямо в глаза, и он сощурился. Раскинув руки в стороны, Шемас начал медленно кружиться, но внезапно остановился, услышав усиленный рупором голос полицейского:

— Водитель машины номер 2Ф-2608! Немедленно пройдите к автомобилю! Водитель машины 2Ф-2608! Займите свое место в кабине!

Все понятно! Опять какой-то идиот с Юга припарковался около «Контролируемой зоны». Да, у нас тут так, подумал Шемас с гордостью, у нас тут жизнь серьезная, могли бы знать, куда едете.

Откуда-то со стороны Водяной улицы показался растерянный немолодой священник с багровым лицом.

— Простите, сэр, что-то не так с моей машиной? Что я должен сделать?

— Немедленно уберите отсюда вашу машину, святой отец, — голос полицейского постепенно смягчился. — Разве не знаете, что парковаться можно только на специальной стоянке?

Священник презрительно пожал худыми плечами, но подчинился.

Шемас опять раскинул руки в стороны и начал вращаться. Когда четыре угла площади слились в его глазах в одну пеструю полосу, он резко остановился и поднял голову вверх. Мостовая качнулась вправо, и он упал. Так он и лежал, откинув в сторону руку, запрокинув голову, как пьяный. И никому не было до него никакого дела. Так он и лежал. Вся жизнь его была ложью. Так он и лежал, он был слаб, пуст и никому не нужен.

— Да ну, Шемус, неужели это вы?!

Он поднял голову и увидел, что к нему медленно подходит мальчишка в яркой майке. Шемас прищурился.

— А что ты здесь делаешь, Михал?

— Ой, Шемус, мы же не в Гэлтахте сейчас, могли бы говорить и по-английски.

Шемас сел, и Михал стал рядом с ним, широко улыбаясь.

— Вы совсем не изменились, правда. Я так и думал, что вас тут встречу. Знаю, вы где-то тут живете. Но я, конечно, не думал, что увижу, как вы лежите прямо на мостовой. Пригласите меня к себе выпить чаю в честь нашей старинной дружбы?

Шемас пожал плечами.

— Ну, можно, если ты хочешь. Но ты здесь, наверное, не один…

— Да вы, правда, подумали, что я к вам пойду домой?! Небось живете с каким-нибудь таким же вонючим педиком, как вы сами? Я все помню, что вы мне тогда рассказывали. А я здесь с родителями. Они сейчас за обедом здорово поддали, и их совсем развезло от жары. Они сейчас там отдыхают. — Он неопределенно махнул рукой куда-то в сторону. — А я пил один томатный сок и решил пока пройтись. Вдруг, вижу — вы лежите. Неужели, думаю, от сока тоже бывают галлюцинации. А потом понял, что это не я пьян, а вы. И вы все такая же дрянь, каким были в Гэлтахте.

Шемас поднялся с земли и начал тщательно отряхиваться. Михал молча наблюдал за ним, прищурив глаза.

— Ты здесь долго пробудешь? — спросил наконец Шемас.

— Не знаю. Я сегодня вечером хочу пойти на этот концерт. А там видно будет…

— Я знаю тех, кто его устраивает. Могу познакомить.

— Тоже небось какие-нибудь вонючие педики?

— Сколько сейчас времени?

Михал вынул из кармана какой-то роскошный прибор и нажал на блестящую кнопку.

— Сейчас одиннадцать минут четырнадцать секунд четвертого, среда, двадцать восьмое июля одна тысяча девятьсот восемьдесят второго года.

— А ты знаешь, что эту дату можно читать с обеих сторон: 28.7.82. Ну, пока, увидимся на вечере!

— Только вас мне там не хватало!

Шемас молча пошел в сторону Водяной улицы, но неожиданно вернулся на площадь. Никого. Пусто, как всегда бывает в это время по средам. Он сел на скамейку и опустил голову. Ему двадцать один год, он кончил университет, он сейчас не работает. И еще, вот то, об этом тоже нельзя забывать. Но все равно, он всюду чужой. Может быть, сегодня, на этом вечере, он встретит замечательную девушку. Они пойдут гулять, и он покажет ей старые улочки, расскажет обо всем, что знает, они будут вдвоем, вместе. И никто не будет им мешать. Он достал из кармана кусочек водорослей и проглотил его. Да разве имеет он право на счастье?

Вдруг невдалеке от него раздался веселый мальчишеский смех. Нет. Не может быть. Даже смотреть нечего. Он еще крепче зажмурил глаза. Тех, кого он должен был встретить, он упустил, не выполнил задания, а это просто какие-то чужие ребята. Может, это мать послала за ним братьев. И сейчас они все вместе пойдут домой. Дома, наверное, готов чай, а в его комнате в крышке от пишущей машинки спит кот, и собака ждет у двери. Отец, наверное, лежит на диване в одних носках и читает газету, а мать сидит у стола рядом с ним и терпеливо слушает, как он рассказывает ей о том, что она уже слышала на кухне по радио. Он похлопает собаку по спине и нальет коту молока. А потом ляжет на диван с какой-нибудь хорошей книгой, а сам писать сегодня ничего не будет. Что он может сказать хорошего и кому? Да и зачем? А может быть, стоит всерьез заняться пением? Или в этом тоже нет смысла?

Глаза мои видят.

Нет, это не братья. Но кто? Он открыл глаза.

В двух метрах от него стояли четверо в одинаковых красных майках и светло-голубых джинсах… Или… Да, конечно, среди них особа, несомненно, женского пола. Это они!

Шемас судорожно глотнул воздух и шагнул к ним.

— О, достопочтенные юноши, — сказал он, сгибаясь в изящном поклоне, — я счастлив приветствовать вас в нашем городе.

Они смущенно замолчали и удивленно посмотрели на него. Да, его тон не очень-то соответствовал его потрепанному виду. Плюс еще он испачкался, пока валялся тут на мостовой.

— Вы, видать, из Дублина? — бросил он нарочито небрежным тоном.

— Да, из Дублина, — спокойно ответил один из них.

Остальные посмотрели друг на друга и начали глупо хихикать.

— А вы случайно не в школе господина Хумбабы учитесь?

— Да… — Мальчик был явно удивлен.

Шемас улыбнулся.

— Вижу, вас удивляет моя осведомленность. Я знаю все на свете. Кто я? Я — дрозд.

Все засмеялись. Шемас тоже засмеялся.

— Вы мне не верите? Я, правда, знаю все на свете. Сколько лет вашему Хумбабе? Ему шестьдесят шесть лет.

— Да врет он все! Он же вам уши натягивает, а вы слушаете. — Шемас мрачно взглянул на говорившего: им оказался довольно высокий мальчик со странно блуждающим взглядом. Если бы не его юный возраст, Шемас подумал бы, что тот пьян.

— Нет, ему действительно всего шестьдесят шесть, просто он выглядит старше, потому что у него сердце больное. Он недавно вообще чуть не умер.

— Откуда вы все это знаете? — спокойно спросила его девочка.

— Я с ним недавно по телефону говорил.

— Ага, а говорите, что вообще все на свете знаете! — Мальчик шагнул к нему, и по резкому запаху Шемас понял, что его подозрения были верны.

— Еще что про нас знаете? — спокойно спросил его мальчик, с которым он говорил вначале.

— Знаю, что ваш Хумбаба чуть не умер из-за тех деревьев, и еще я знаю, что тебе, Лиам, сейчас стыдно об этом вспоминать. Правда?

— Ему просто Хумбаба все рассказал! — закричал Эдан.

— Да?! — Шемас строго посмотрел на него. — А если я скажу, когда у тебя день рождения? Или хочешь, я сейчас скажу, где ты взял деньги на бутылку?

— Ну, — неуверенно протянул смутившийся Эдан, — у меня тут должен жить какой-то двоюродный дядя, может, это вы и есть?

Шемас не обратил никакого внимания на его слова и опять повернулся к тому, кого считал Лиамом.

— А теперь, раз я знаю все на свете, я скажу, что тебя зовут Лиам О’Руарк. У вас в Дублине большой особняк и ты любишь устраивать там вечеринки, когда твои родители куда-нибудь уезжают.

— Ага! — торжествующе закричал Эдан. — Совсем это не Лиам. Попробуйте назвать его имя. Мы ждем.

— Ну, тогда… — Шемас взглянул в голубые глаза, смотревшие на него с каким-то страдальческим ожиданием. — Тогда это — Патрик О’Хултаны.

— Ага, неправильно! Неправильно! — Эдан ликовал.

Голубые глаза расширились от ужаса. Шемас вдруг понял, что произошло.

— Прости меня, — тихо шепнул он. — Конечно, я ошибся, это Гильгамеш Макгрене, сын доктора Макгрене из Дублина.

— А вы, наверное, — Гилли пытался унять охватившую его дрожь, — один из устроителей этого концерта. Вы нас встречаете, да?

— Выходит, так. — Шемас смущенно улыбнулся.

— А раз так, скажите, сколько времени мы будем на сцене? Еще много групп выступает сегодня? — настоящий Лиам наконец принял участие в разговоре.

— Вы одни и будете. Можете играть сколько хотите. У вас на сколько времени подготовлено?

— Минут на сорок… — Лиам побледнел, и глаза его расширились от ужаса.

— Можно будет и на бис. Вы ведь исполняете этот замечательный блюз, как он называется, «Что это за свет?», а?

— «Разве это тепло?» — поправил его Лиам.

Шемас встал со скамейки и предложил всем четверым сесть перед ним.

— А теперь давайте обо всем договоримся. Наметим, так сказать, сценарий. Я ведь не только один из устроителей. Я — хозяин этого города, понимаете? Я всемогущ! Вечером я представлю вам моих друзей, а с Михалом я уже говорил…

— А откуда здесь Михал? — спросил Лиам.

— Я его специально пригласил, знаю ведь, как вы все его любите.

— Любим! Ничего себе! — Лиам мрачно засопел.

— От этого подонка вам самому в первую очередь и достанется, можете быть уверены, я уж его знаю, — сказал Эдан, усмехаясь.

— Шучу. Я ведь тоже его хорошо знаю. Он просто приехал сюда со своими родителями, я здесь ни при чем. Ладно, черт с ним. Слушайте: если вы сейчас пойдете направо, то выйдете на набережную. Там очень мило, я бы сам туда с удовольствием прогулялся, но сейчас идти с вами направо я не имею права. — Они молчали, явно не оценив его каламбура.

Лиам встал.

— Нам пора! Надо еще где-нибудь перекусить перед выступлением.

— Прошу ко мне! — Шемас сделал рукой приглашающий жест. — Я готов предоставить вам пищу и кров.

— Да не хочется мешать никому, — сказал Гилли. — Мы уж лучше как-нибудь сами.

— Ну что же, не смею задерживать. Вон там, на улице Большого Устья, много разных кафе. И, кстати, обратите внимание на тот серый дом на углу. Там в свое время скрывался Де Валера, он там провел две недели.

— Плевать мне на него! — неожиданно возразил Эдан. — Я есть хочу.

Шемас осуждающе покачал головой и молча повернулся к ним спиной. Поднял руки.

— Смотрите все! Я светофор! Все смотрите на меня! Вот сейчас горит красный свет, переключаю, все могут ехать! Я — даритель жизни, я — всемогущий и всезнающий! Жизнь прекрасна! Боже, сохрани наш Ольстер!

— Он ненормальный, — громко сказал Лиам. Они медленно побрели в сторону улицы Большого Устья с ее многочисленными кафе.

Гилли молчал. Откуда этот ненормальный тип может знать его тайну? Неужели он знаком с Шамашем? Он говорил, Михал здесь, это он нарочно придумал? Рядом с ним шла Анна, но ему даже не хотелось смотреть в ее сторону. Он мрачно разглядывал свои ноги.

— Смотри, вон твоя мать, — сказала Анна, показывая рукой на высокую женщину в монашеском одеянии, стоявшую в воротах какого-то дома.

— Просто какая-то монахиня! — неуверенно буркнул Гилли.

Они купили пакет жареной картошки и сели на камни возле подземного перехода. — Надо нам поскорее сматываться из этого жуткого места, — вдруг сказал Гилли. — А то плохо кончится. — При этих словах ему в глаз попала соринка, и он тут же счел это дурным знаком. — Только не говори, что боишься, — сказала Анна насмешливо.

— Я не боюсь… Но мне как-то не по себе: озноб, холодно все время… — Заметила ли она, что у него дрожат руки?

— Холодно?! — Она засмеялась. — Но ведь сейчас жара жуткая!

— Подождите. — Гилли встал и, подойдя к лотку, купил две бутылки кока-колы.

— Смотри не лопни, — мирно сказал Эдан. — Я перед выступлениями обычно стараюсь пить поменьше.

Гилли ничего не ответил, сделал несколько глотков. Он понимал, что с Анной у них теперь все кончено. Ну и пусть! Холодно!

Наплевать на все!

Он стоял на площади, подняв руки. И ничего в этом Гилли нет интересного. Очень заурядный тип. Анна гораздо интереснее его. И не только потому, что красавица. Видна в ней значительность, какая-то лисья хитрость. Надо будет пригласить ее погулять после концерта. И незачем этой Салли дырявить ей мозги. Тоже мне, англичанка, а из-за жалкого ирландца готова голову потерять. И правильно он тогда от нее ушел, нечего им делать вместе. Конечно, они не виноваты, но зачем же бросать вызов обществу?

Он открыл глаза: перед ним стоял Кэвин. Шемас нисколько не удивился. Опустив руки, он приветливо кивнул ему.

— И ты, значит, тоже здесь? Тоже приехал на этот концерт?

— Да, случайно вышло. Я был в графстве Клэр на музыкальном празднике, там мне один человек рассказал про все.

И что сюда Михал едет, подумал, надо вам будет помочь, от него ведь всего можно ждать.

— Да, спасибо. А сейчас этот человек где?

— Его здесь не будет. Его задержали. На границе.

— А сам ты как через границу перешел? Нормально?

— Пешком шел. — Со мной вместе был какой-то странный тип, смуглый такой. Сказал, он хирург. Но его тоже задержали в одном месте.

— Шамаш Макгрене?

— Да, похоже, солдат читал его документы вслух. Но его вроде бы потом отпустили. Вы его знаете?

— Ну, можно сказать. У меня последнее время вообще что-то слишком много странных знакомых. Я и сам начинаю их бояться. Но тебя я, правда, очень рад видеть. Ты как-то постепенно вошел в мою жизнь, я тебя, можно сказать, даже полюбил.

— Конечно, — Кэвин засмеялся, — ведь мы с вами были «очень близки».

— Ладно тебе! Айда пока ко мне, чаю попьем.

Они пошли в сторону улицы Большого Устья. Монахиня, все так же неподвижно стоявшая в подворотне, проводила их глазами.

— Эй, смотрите, вон он. Ведет кого-то! — Эдан махнул в их сторону пакетом с жареной картошкой. Но Шемас с Кэвином уже переходили дорогу и не слышали его слов.

— А что за концерт будет сегодня вечером?

— Да ничего особенного. Мальчики из Дублина. Они сами себя называют «Алтерд бойз». Играют неплохо, хоть и самоучки. А потом там еще будут танцы, кажется.

— Интересно, зачем на эти танцы идет тот старый хирург?

Шемас пристально посмотрел на него.

— Не знаю. Может быть, он интересуется кем-то из мальчиков?

— А Михал зачем сюда приехал?

— Не знаю. Если он опять всем будет мешать, придется опять его как следует проучить.

— Моя помощь нужна?

— Там видно будет.

— Я тут бывал раньше, по-моему, ничего не изменилось.

— Такие города обычно мало меняются. Он уже извлек из самого себя все, на что был способен. Вот смотри, я три года провел в университете. Когда я уезжал, у нас были собака и кот. А когда вернулся, они все так же у нас были. И даже не постарели почти. Для меня, может быть, целая жизнь прошла, а здесь ничего не изменилось. Здесь время течет медленнее. Мне бы только вот хоть какую-нибудь работу себе найти, — неожиданно закончил он.

— А сейчас вы чем занимаетесь?

— Неважно. — Шемас помолчал. — Просто пытаюсь найти себе занятие, чтоб была видимость, что ты кому-то нужен. Тебе этого не понять. Пока тут много таких. Знаешь, пули — это тоже как наркотик. Даже страшнее. Ведь некоторые считают себя настоящими героями. Я-то до такого не дошел. Ладно, хватит об этом! Понимаешь, мы все ждем. Постоянно ждем. Сегодняшний день сменится завтрашним днем, и именно он ведь может оказаться твоим днем. Понимаешь?

Кэвин неуверенно кивнул.

Они как раз успели к чаю. Через два часа Кэвину уже казалось, что он родился в этом гостеприимном доме, который он отныне никогда не покинет. Разве что на этот вечер сходит. Во всяком случае, ночевать он решил вернуться сюда же, тем более что в комнате Шемаса стояла лишняя кровать.

— Там обычно спит собака, — бестактно добавил Шемас, но Кэвин не обиделся. Они хорошо понимали друг друга.

Темно-серые брюки. Светло-серый пиджак, желтый галстук. Шемас даже почистил ботинки, что несказанно удивило Сапожника. Кэвин переодеваться не стал. Увлеченный собственными яркими рассказами о жизни на островах, он только слабо махнул Шемасу, когда тот собрался уходить, — ему, как одному из устроителей, надо было прийти пораньше.

На площади было пусто. Шемас не удержался и сел на еще теплую после дневной жары скамейку. Вот у стариков, говорят, в сквере есть у каждого свое место. И никто не имеет права его занять. Хорошо бы ему тоже найти такое место. Сидел бы там день за днем, обсуждал новости. Да нет, они его не примут. Никому он не нужен…

Внезапно на площади показалась одинокая фигура в черных брюках и длинном темно-красном свитере. Присмотревшись, Шемас понял, что это пожилая дама. Она испуганно озиралась по сторонам. Хоть раз совершу доброе дело!

— Простите, я не могу помочь вам чем-нибудь?

Она испуганно посмотрела на него. Естественное недоверие к человеку, который первым обращается к тебе на улице. Но потом лицо ее смягчилось, и она неуверенно заговорила:

— Я, знаете ли, ищу тут одного человека. — У нее были худые нервные руки и сморщенное, обветренное лицо. — Это священник. — Ее выговор сразу выдавал в ней уроженку южных графств.

— Священника? И где же он? — На площади, кроме них, не было ни одного человека.

— Я приехала, — она перешла на шепот. — из Дублина. — Как будто кто-то, посмотрев на нее, мог сомневаться в этом. — Я знаю, что он оставил здесь свою машину, а куда потом делся, не знаю. Мне надо его найти, или хотя бы точно разузнать, где он.

— Об этом вы завтра узнаете из газет. Такой старик, да, с красноватым лицом? Так вот, его схватили двое полицейских и увели, я сам это видел. Его подозревают в шпионаже. И еще его обвиняют в том, что он пытался взорвать здание ратуши, специально поставил возле машину с динамитом.

— Он?! Никогда не думала…

— Я не сказал, что он хочет сделать это. Я сказал, кажется, его в этом обвиняют.

— Никогда не поверю, что такое возможно в цивилизованной стране!

Он пристально посмотрел на нее:

— О, женщина, тот, кто идет на подвиг, должен быть ко всему готов. Вы меня понимаете?

Она вздрогнула и побледнела.

«Я никогда не придавал деньгам большого значения»

(Джон 3. Де Лоран, Б. Б. С. Радио Ольстера, 27. IV. 82.)

Вершина. Небо. Все это подарено людям. Мне и тебе. Нам и вам.

Наплевать на все. Веками мы плевали на все это.

Пойдем, пойдем посмотрим, как плещется вода в озере Эрн. Как оно прекрасно, наше озеро! Сколько поэтов воспевало красоту его волн, а теперь все говорят по-английски. В летний зной от него веет прохладой… Приятно, наверное, плавать в этих волнах, не думая о том, что ты потерял. Даже орел в небе клохчет теперь по-английски.

Он шагнул вперед и снял с подставки микрофон. Тяжелый, оказывается, просто рука дрожит. Вздохнув, Шемас поднес микрофон к губам и прокричал:

— Итак! Наконец! СЕГОДНЯ У НАС — «АЛТЕРД БОЙЗ».

Зал взорвался криками, топотом ног, свистом. Сцена вспыхнула розоватым светом. Он аккуратно поставил микрофон на место и медленно отступил в тень. Из левой кулисы выбежали мальчики, приветственно размахивая поднятыми вверх гитарами. Зал ревел. Они заняли свои места и, робко переглянувшись, взяли первые аккорды…

Музыка взлетала куда-то вверх и падала вниз, звуки, как искрящиеся мыльные пузыри, реяли в спертом воздухе. Зал дрожал. Несмолкаемые крики чаек над пенящимися волнами. Душно. Как нестерпимо светят эти прожектора! Лучше я потихоньку спущусь вниз, чтобы они потом не говорили, что я пытался примазаться к их успеху. Внизу тоже душно. Плен впереди, плен позади, и ты посреди…

— Ну, как тебе?

— Вроде ничего. На, кури.

— Слишком лирику наводят, по-моему.

— А удар четкий…

— Эй, Шемус, что это за пьяные рожи? Легавые переодетые или кто?

— Это молодые психологи, неужели ты не догадался? Они здесь изучают психологию массовых молодежных действ. Ну, приходится иногда, в интересах науки, немного катализировать реакцию публики.

— Ну, я им выдам такую реакцию, что они обалдеют. А это еще кто, сюда что, и шлюхи приходят?

— Что ты, это тоже психолог.

— Подожди!

Оставив Михала, он подскочил к девушке и склонился перед ней в изящном поклоне:

— Я счастлив видеть вас, о женщина моей мечты! Разрешите спросить, услаждают ли ваш слух эти звуки? Или вы предпочли бы в моем обществе послушать мерный плеск волн, озаренных лунным сиянием?

Удивленно посмотрев на него, девушка пожала плечами и отошла к толпе танцующих. Вообще-то Михал прав: вид у нее не очень-то приличный. Шемас обернулся, ища глазами Михала. Тот старательно подпрыгивал в обществе каких-то девчонок.

— Эй, девочки, — весело крикнул Шемас, — вы остерегайтесь этого козлика, он очень даже опасный.

— Уж вы бы молчали. Впрочем, как я понимаю, вы друг для друга интереса не представляете.

Шемас решил не обижаться.

— И все же, Михал, признайся, что ты все еще меня боишься.

— Вас?! Еще чего!

— Да ты прямо умнеешь на глазах. Ну, развлекайся. Никогда ведь не знаешь, что будет завтра.

Но Михал уже не слушал его.

Шемас повернулся и увидел Кэвина, одиноко стоящего у стены с пивной кружкой в руке.

— Нормально?

— Знаете, я на таких вечерах мало бывал.

— Я сейчас говорил с Михалом. Он там скачет с девчонками. Мне кажется, он нас простил.

— Да ну его…

— Хочешь, я тебя с кем-нибудь познакомлю? У меня тут разные знакомые есть. Я же в этом городе родился. Некоторые из них довольно занятные люди… Вот, например… Это еще кто?!

Прямо перед ним появился сухонький краснощекий старичок.

— Простите, — раздраженно сказал он, — мне нужен тут один мальчик. А вы, я слышал, один из устроителей этого концерта.

— Ну, допустим… Ой, постойте. Я ведь вас уже сегодня видел. Вы священник из Дублина, да? Вас уже отпустили? А машину вам вернули?

— Меня допрашивали… Ужасно! Ладно, не будем об этом. Мне нужен мальчик по имени Гильгамеш Макгрене.

— Вот же он, прямо на сцене, разве не видите?

— Он там?! Должен вам заявить, что я решительно против подобной эксплуатации детского труда, вы слышите? Я сообщу обо всем этом отцу мальчика.

— Он, кажется, тоже где-то здесь.

— Тем более! — Старик резко повернулся и скрылся в толпе.

— Да, Шемас, странные у вас какие-то друзья… — протянул Кэвин.

Он медленно обвел глазами зал. Михал все так же усердно отплясывал в середине плотного хоровода, стремительно летящего вокруг.

Салли Хоулм стояла на улице и усиленно вдыхала свежий прохладный воздух. Дым, шум, вонь, духота, там вообще больше десяти минут находиться невозможно. Как они выдерживают?! Сейчас она передохнет, и все, пора! Она решила не устраивать сложного спектакля с «вооруженным ограблением», сочтя, что в Северной Ирландии выстрелы все равно раздаются так часто, что никто и не станет расследовать, откуда прозвучали они на сей раз. Ах, что за репутация у нас, ужас просто!

Руки предательски дрожали. Надо успокоиться, она не имеет права промахнуться. Шесть пуль. Одна — для Анны, другая — для ее собственного бедра, остается еще четыре. Может быть, парочку всадить в этого Шемаса, очень уж он ее раздражает. Лезет всюду, как бы не помешал. Ну, она напоследок глотнула воздуха и решительно направилась к двери. Час пробил! В спине застряла какая-то дрожащая игла. И руки дрожали, потому что на улице холодно. Она ведь совсем не волнуется. Она полна мужества и не боится ничего. Как Джордж.

В зале на освещенной красным светом сцене прыгали, метались из стороны в сторону, приседали, раскачивались маленькие фигурки. Впереди извивалось в четком ритме молодое и стройное тело, ее тело. Как оно нравилось ей! У нее самой, между прочим, в молодости была неплохая фигура и голос был очень приятный. Но кому все это надо? Нет, теперь все будет иначе. Она пристально посмотрела на курносый носик, полные губы, четкие брови, распахнутые глаза. Один выстрел, и все это будет принадлежать ей! Сжав пистолет двумя руками, она медленно подняла его перед собой.

Вдруг музыка оборвалась. Салли испуганно опустила оружие и оглянулась по сторонам. Лиам вышел вперед.

— Друзья! — Он заметно волновался. — Спасибо вам! Спасибо вам всем! А теперь в заключение мы без перерыва споем для вас две песни: блюз «Разве это тепло?» и нашу программную песню «Отвращенье чрез наслажденье». Еще раз: большое вам всем спасибо!

Гилли лихо присел и заиграл первые такты какой-то народной песни, которую он слышал в тридцатые годы в Дублине на фестивале деревенских ансамблей. Правда, тогда слова были совсем другими:

Пошел я на ярмарку,

продал коров,

за звонкое золото

и серебро… Хо-хо!

Салли снова прицелилась. А может, лучше в висок? На лбу ведь останется шрам. Ну и что? Можно будет носить на этом месте какой-нибудь драгоценный камень, как это делают женщины в Индии. А потом они с Гилли будут венчаться где-нибудь в маленькой деревенской церкви. Пусть все будет очень скромно, так лучше.

Разве это тепло?

Что тебе доставить могло?

Она стояла теперь совсем близко от сцены. Анна прыгала и вертелась прямо перед ней. Как все-таки она угловато двигается. Надо быть гораздо грациознее.

Разве это тепло?

Что тебе доставить могло

Только холод и зло…

О-оо-о-о-о-о-о-о-о…

Кэвин опять посмотрел на Михала. Тот по-прежнему усиленно прыгал из стороны в сторону, но по его покрасневшим глазам и тяжелому дыханию было видно, что силы его на исходе. Компания каких-то взрослых парней довольно неприятного вида кружилась вокруг бедного Михала в каком-то страшном импровизированном хороводе. Он несколько раз пытался выйти из этого скачущего круга, но они со смехом опять толкали его в середину. Да, нашли себе забаву. Теперь Михалу не поздоровится. Может быть, помочь ему вырваться? Кэвин подошел и, разомкнув руки танцующих, закружился вместе с ними. В центре круга устало дергалось лицо Михала с налитыми кровью глазами.

Салли подняла пистолет. Она не промахнется. Пусть эта Анна скачет, как коза, бутылки на ветках раскачивались не меньше. Она нажала на курок…

Кэвин вдруг рванулся вперед и резким движением вытолкнул Михала из круга. Тот упал, увлекая за собой какую-то старуху, неизвестно откуда оказавшуюся рядом.

Лиам услышал выстрел и гневно посмотрел на Эдана, восседавшего за ударной установкой: нашел время для шумовых эффектов, это же блюз. Гилли и Анна даже не заметили ничего.

Разве это тепло…

Михал поднялся первым и галантно предложил руку поверженной им даме.

— Извините меня, сударыня, — пролепетал он, увидев, сколько ей лет.

Она растерянно оглядывалась по сторонам, не понимая, что произошло.

Продолжая извиняться, Михал попятился и опять, незаметно для себя, оказался в середине того страшного хоровода. Его появление было встречено радостными криками, смехом, свистом.

— А мы уж подумали, ты от нас мотанул, — сказал один из них, приземистый, с длинными волосами, в кожаном пиджаке, надетом прямо на голое тело. «Неандерталец» — как мысленно назвал его стоящий в стороне Кэвин.

— Что вам от меня надо?!

Английский вопль жертвы был встречен злобным смехом.

— А может, нам нравится смотреть, как ты пляшешь? — «Неандерталец» подошел к Михалу и ткнул его пальцем под ребра. — Танцуй, давай, сука английская!

Михал выпрямился и обвел зал затравленным тупым взглядом. Зал был полон глаз, злых, издевающихся, насмешливых, готовых на все. Они не шутят. Он поднял ногу, топнул ею о пыльный пол, взмахнул руками…

— Во, во, веселей давай!

Кэвин отвернулся.

Старая карга, как мысленно назвал ее Михал, потерла ушибленную поясницу и вновь начала готовиться к подвигу. Каково же было ее удивление, когда она обнаружила, что пистолет исчез. Она испуганно огляделась по сторонам. Вот, вот здесь она стояла. Внезапно Салли почувствовала, как кто-то крепко сжал ее локоть, и тихо вскрикнула. Это был Шамаш Макгрене.

— Почему вы еще не выстрелили? Шемас мне сказал, что остается только одна песня.

— Понимаете, доктор, — она смутилась, — я, кажется, потеряла пистолет.

— Что?! — прошипел он сквозь желтые крепкие зубы. — Куда вы его дели?

— Я уже приготовилась стрелять, но тут из толпы на меня упал какой-то юноша, он меня толкнул… И вот, когда я встала, пистолета у меня в руках уже не было.

— Думаете, этот парень его свистнул? Дура! Где точно вы были, когда это случилось?

— Как раз там, где вы сейчас стоите.

Он присел на корточки и начал шарить по полу руками. Она наблюдала за ним с чувством какого-то отвращения. Зачем она связалась с этим типом? Она подняла глаза и увидела Гилли. Он стоял у самого края сцены с гитарой в руках и пел что-то. Гилли… «Гилли», — прошептала она, но вдруг почувствовала, что его вид не вызывает в ней никакой любви. К чему все? Ей вдруг совсем не захотелось снова впрягаться в тяжелую телегу жизни.

Отвращенье чрез наслажденье

всегда и везде…

Их голоса вибрировали, красно-белые одеяния мелькали перед глазами… Вдруг она увидела прямо на сцене доктора Макгрене. Торжествующе помахав ей пистолетом, он спрыгнул в зал и побежал к ней.

— Берите! Вон его куда отбросило, еле нашел.

Тяжелый металл неприятно оттягивал ей руку.

И отвращенье чрез наслажденье…

Михал танцевал. Опустив голову и тяжело дыша, топтался на месте и думал только об одном: скорей бы кончилась эта музыка, скорее! Ведь не танцуют же без музыки. А когда все остановятся, надо будет резко прыгнуть в сторону и бросаться к выходу. Если он еще будет в силах проделать это… Ноги налились свинцом, спина болела, кровь гудела в ушах. Он несколько раз останавливался, но сильные удары в зад заставляли его продолжать этот жуткий танец. А они смеялись… Иногда кто-то из них подскакивал к нему совсем близко и отрывисто выкрикивал что-то.

— Эй, голову выше держи, чего нос повесил! — В его щеку ткнулся чей-то кулак. Все засмеялись.

— Я умру, — вдруг тихо сказал себе Михал. — Я сейчас умру, или они потом найдут меня и убьют.

Вдруг хоровод распался, и он увидел прямо перед собой доктора Макгрене. На смуглом лице спасительно сияли темные глаза. Михал бросился к нему, протягивая вперед руки. Он поскользнулся, упал, подвернул ногу и до крови разбил себе нос. Кто-то из них ударил его ногой, но ему уже было все равно, он понял, что спасен.

И наслажденье чрез отвращенье

везде и всегда…

Гилли видел, в зале что-то происходит, но не особенно старался понять, что именно. Наверное, какая-нибудь драка. Это часто бывает на таких концертах. Салли он тоже не видел. Он пел… «Отвращенье чрез наслажденье…» Ему почему-то нравилась эта песня, он сам не мог понять чем. «Везде и всегда…» Какой теперь жизнью он жил… Никогда бы раньше не мог подумать… Две жизни в нем соединились в одну…

— Смотри! — Шемас толкнул локтем Кэвина, показывая ему на окровавленного Михала, который полз по полу в сторону двери. — Пошли за ним!

В прохладном воздухе было разлито лунное серебро. На маленьком холмике сидел Михал, закрывая лицо руками. Он весь дрожал, одежда на нем была разорвана, на правой скуле темнел синяк.

— Гляди-ка, Кэвин, — весело крикнул Шемас, — кто это тут сидит!

Михал вздрогнул и громко застонал, но вокруг царило такое прочное безмолвие, что даже эхо не сочло нужным отвечать ему. Рядом в своем серебряном плаще тихо плескалась река. Шемас подошел к нему.

— Чего еще вам от меня надо?

— Всего! — ответил Шемас и засмеялся.

— Какой у вас страшный смех…

— Я просто шучу. Я ведь шутник, ты помнишь?

— Оставьте меня в покое!

— Ты хочешь остаться с этими в зале? Пойми, нам надо объединиться и сматываться отсюда поскорее.

— Я не понимаю, — простонал Михал.

— Ну, объясни ты ему, Кэвин. Мне сейчас что-то совсем не хочется говорить по-английски.

— Михал. Если хочешь уйти отсюда живым, ты должен объединиться с нами, и мы все вместе пробьем себе путь к спасению.

Михал недоверчиво посмотрел на него, подозревая, что это очередной розыгрыш.

— Ну… ладно… Лучше уж с вами быть, чем там.

— Молодец!

И отвращенье чрез наслажденье

для меня и тебя…

Салли стояла перед низкой сценой. Она была готова. Подняв пистолет, она медленно навела его на Анну. Шамаш взглядом следил за ней и чувствовал, что его сердце готово выпрыгнуть из груди и упасть на грязный пол танцевального зала. Он сунул руки в карманы, потом вынул их, опять сунул.

— Ну, смелее! — крикнул он, услышав, что музыка начинает постепенно затухать.

Она кивнула, не повернув к нему головы, и в который раз вспомнила о Джордже. Да, он не боялся ни жизни, ни смерти. Она подняла глаза на сцену. Гилли. Патрик. Яблоневый сад… Как он боялся жизни… И смерти он тоже боялся, так боялся, что добился себе еще одной жизни… Но достоин ли он ее? Гилли даже не смотрел в ее сторону. И что эта Анна могла найти в нем?

— Стыда у тебя нет, — процедила она сквозь зубы. — Ты никогда не жил, ты и сейчас не живешь.

А сама она? Разве она не боялась жизни?

— Ну, стреляйте! — крикнул Шамаш.

— Сейчас, — прошептала она. Салли резко нажала на курок, и Гилли пошатнулся. Так ему и надо, — подумала она грустно.

От…вращенье… чрез… насла…

Она опять подняла руку с пистолетом и выстрелила. Пуля пробила его гитару, и он упал на колени. Изо рта хлынула кровь. Микрофон упал вместе с ним, и зал огласился странными хрипами:

— Я жив… Я воскресну… Начало конца…

Он упал, и душа его, медленно отделившись от распростертого тела, бесшумно вылетела из зала. «Алтерд бойз» доиграли последние такты, так и не поняв, что случилось. Поведение Гилли показалось им лишь экстравагантной выходкой.

Доктор Макгрене подбежал к Салли и с размаху ударил ее кулаком в висок. Охнув, она упала. Шамаш встал рядом, с ненавистью глядя на нее.

— Ты змея, которая похитила цветок жизни. Ты убила моего единственного сына. Проклинаю тебя, старуха! — Он плюнул в нее. — Но больше я тебя пальцем не трону, не бойся. Зачем? Ты и так скоро подохнешь, а я, я просто повторю мой эксперимент. Если надо будет, еще не раз. — Он мрачно засмеялся.

Она молча подняла пистолет и выстрелила. Шамаш пошатнулся и рухнул. Салли медленно осела. Боже, как она устала. Она убила Гилли, и еще — этого доктора… Кошмар. Но почему ее никто не хватает? Оглядевшись вокруг, она увидела пеструю толпу, которая орала, бесновалась, визжала, прыгала и не обращала на нее никакого внимания. «Какой ужас», — грустно подумала Салли Хоулм и, вздохнув, приставила дуло к виску.

К этому времени музыка умолкла, и последний выстрел прозвучал в ночной тишине особенно резко.

В зале было темно, только сцена продолжала светиться слабым розоватым блеском.

— Ладно, — шепотом сказал Лиам, — теперь давайте гимн.

— Не стоит, я думаю, — тихо сказала Анна, — мы ведь на территории Великобритании, нас могут понять неправильно. Еще начнут выделывать чего-нибудь, уже беснуются.

— Я об этом как-то не подумал. — Лиам помолчал. — Знаешь, спроси Гилли, что он про это думает.

Анна медленно подошла к краю сцены, где все еще лежал, сжимая в руках гитару, маленький светловолосый мальчик.

— Гилли… — в эту минуту она поняла, что он мертв. Все-таки они хорошо понимали друг друга… Мертв…

Лужица ярко-красной крови поблескивала на полу рядом с ним.

Анна вернулась к Лиаму.

— Что с ним?

— Он… — она прижала руки к груди и закричала.

Лиам молча смотрел на нее расширенными от ужаса глазами. Он понял. Что же теперь делать? Над залом нависло звенящее безмолвие.

Анна повернулась, соскочила со сцены и выбежала на улицу.

— Эй, идите к нам, — окликнул ее сидящий на холмике Шемас.

Анна медленно подошла к ним и подняла на Шемаса полные ужаса глаза.

— Что там у вас случилось?

— Гилли… — прошептала Анна, — он умер. Кровь…

— Как, она, что же, попала в него? — растерянно прошептал Шемас.

В нескольких шагах от них мерно плескались серебристые волны. В прохладном воздухе была разлита тягучая тишина, прерываемая лишь тоненькими всхлипываниями Анны.

— А давайте бросим Михала в реку, — задумчиво сказал Кэвин.

— Идите вы все к черту! — Он вскочил и быстро побежал в темноту.

Они бросились за ним, и через мгновение все четверо весело плескались в мелкой теплой воде. Выйдя на берег, в молчании остановились. Куда же теперь идти? И что будет теперь? Память о случившемся соленым осадком лежала во рту.

— Нельзя оставаться в мокрой одежде, — Шемас заговорил первым. — Мы все простудиться можем. Пошли ко мне домой, выпьем по чашке кофе. Я вам дам, во что переодеться.

— Ладно, — сказала Анна усталым голосом. — Скоро уже светать начнет.

— А ты, Михал?

— Идти к вам домой?! Хотя… если дадите кофе… Не оставаться же здесь одному…

— Мой любимый рыжий дрозд… — победно пропел Шемас.

— Знаете, Шемус, я часто не понимаю, что вы имеете в виду.

— А может быть, это и к лучшему? — весело спросил Кэвин.

04.38. 29.7.82

Ну, думаю, пора уже кончать. Все спят, кроме меня, и мне, наверное, уже ничего не остается, как лечь. Ибо — спящий и мертвый схожи друг с другом…

Когда он проснулся, было уже светло. Шемас встал с кровати. Кэвин раздергивал занавески, Михал мрачно натягивал на себя одежду, Анна чистила зубы. Все четверо спустились вниз в столовую. Они пили кофе, смакуя каждый глоток.

Глаза мои видят.

Наплевать на все.

Голубые глаза мои, голубые и усталые. Время проросло в них красными ростками. А в середине — черная дыра. Загляни внутрь, если сумеешь. Темные окна… Что они видят?

Мы молчали. Я ведь человек молчаливый, ты знаешь. Я обычно говорю мало.

Жаворонок поет в небе или дрозд?

«Мой любимый рыжий дрозд…»

Куль Рахин 3.10.81

Эннискиллен 28.07.82

Эннискиллен 28.8.82–28.10.82

Энах-вик-йерг 10.1.83–31.1.83 С божьей помощью.

Начало.

От переводчика

Роман «Мой рыжий дрозд» — первая книга молодого автора Шемаса Маканны (р. 1961), до этого опубликовавшего лишь несколько небольших рассказов в периодических изданиях. Он родился в Северной Ирландии в городе Эннискиллене, учился в Новом университете Ольстера, жил какое-то время в Дублине, стажируясь в колледже Троицы. Сейчас он вернулся в родной город, работает в местной библиотеке. И продолжает писать. После «Моего рыжего дрозда» выпустил в свет еще одну книгу, роман «Два моих Мика», который сам он называет второй книгой трилогии. Как и предыдущий, этот роман был очень тепло встречен критикой и получил широкую известность не только в самой Ирландии, но и в Англии и США, где до сих пор существуют своего рода содружества ирландцев, сохраняющих свой родной язык.

Свой первый роман Маканны начал писать, когда ему было всего двадцать лет, почти не имея ни жизненного, ни литературного опыта. В чем же секрет его успеха? Наверное, в том, что автор сумел талантливо передать царящую в стране атмосферу тотальной дегероизации общества и утраты молодым поколением надежд и идеалов. Отсюда — постоянная ирония, которой роман буквально пропитан. Не мягкий юмор, не резкая сатира, а именно ирония или, если пользоваться, как иногда это делает сам автор, терминами психиатрии, — «защитная ирония», которой герои пытаются оградить себя от мира. Описывая вполне серьезные, а порой даже трагические события, Маканны намеренно резко меняет стиль повествования, вставляет то строчки хрестоматийных стихов, то эпизоды из шумеро-аккадского эпоса. Всем этим он как бы стремится оградить читателя от серьезных переживаний, напоминает ему о том, что, пользуясь словами Бернарда Шоу, «жизнь не перестает быть комичной оттого, что человек смертен». Но, если вспомнить слова Шоу до конца: «Она не перестает быть трагичной оттого, что человек смеется». Этот вывод Шемас Маканны предлагает сделать самому читателю, уже отложив его книгу.

Особую проблему для переводчика составила передача отдельных слов и реплик героев, в оригинале написанных по-английски. Современная Ирландия — страна взвешенного билингвизма. Это значит, что каждый ирландец, говорящий на национальном языке, хорошо понимает и по-английски. Именно поэтому мы пришли к выводу, что наиболее адекватным в данном случае будет переводить английские фразы прямо на русский язык, но непременно выделяя их при этом другим шрифтом. Иначе читатель потерял бы немало сюжетных эффектов, возникающих от взаимосталкивания двух языков.

В современной Ирландии писатель, пишущий по-ирландски, это всегда больше чем просто писатель. Каждая написанная по-ирландски книга, независимо от ее содержания, — это еще и декларация уверенности автора в том, что ирландский язык продолжает жить и имеет будущее. Как писал Маканны одному из своих американских корреспондентов, его родным языком был английский, но писать он начал именно по-ирландски, на языке, «на котором сейчас у нас думают и говорят». Но писать по-ирландски для Шемаса Маканны — совсем не значит встать в один строй с «истинными хранителями национальной культуры», над которыми он так зло смеется в своем романе, и упоенно рассусоливать «региональную» тематику. Молодой автор, несомненно, ориентируется на лучшие образцы современной англоязычной прозы и в первую очередь — на творчество Дж. Джойса. Особенно сильно чувствуется в «Моем рыжем дрозде» влияние «Улисса».

Но, создавая свой особый язык, уделяя большое внимание стилю и интонации повествования, Маканны не всегда, на наш взгляд, достаточно «вытягивает» сюжет своего романа. Наметив с самого начала две основные сюжетные линии, объединенные одним второстепенным персонажем, Михалом, он пытается к концу романа свести их вместе, но делает это довольно натянуто и неловко. Надуманной выглядит и вся сцена с розыгрышем Михала в конце курсов. В заключительных главах книги, видимо, желая придать повествованию большую остроту, автор неожиданно и поспешно вводит в роман слой новых персонажей. В общем, повествование заметно рыхлеет, при всем таланте недостает писательской техники. Поэтому эпизоды, явно деформирующие композиционное единство и стиль романа, при переводе мы позволили себе несколько подредактировать, хотя в общем роман «Мой рыжий дрозд» публикуется с наивозможным уважением к самобытному литературному явлению, к самобытному литератору. Согласитесь, в нынешнем писательском мире рождение сильного прозаика в столь молодые годы — предмет удивления.

Примечания

1

Пока дышу, надеюсь (лат.).

2

Здесь и далее выделенные курсивом слова в оригинале написаны по-английски.

3

Говорите ли вы по-французски? — Я не говорю по-французски (фр.)

4

Перевод В. Тихомирова.

5

Перевод В. Тихомирова.

6

Перевод В. Тихомирова.

7

Внимание (нем.).

8

Перевод В. Тихомирова.

9

Перевод А. Резина.

10

«Отче наш…» (лат.).

11

Искусство долго, жизнь коротка. Человек человеку — волк (лат.).

12

Перевод В. Тихомирова.

13

Перевод В. Тихомирова.

14

Перевод В. Тихомирова.

Комментарии

1

«Гаэль-линн» (букв.: Ирландский с нами) — одна из многочисленных общественных организаций по сохранению и распространению ирландского языка и культуры.

2

Стронгбоу — граф Пемброк по прозвищу Стронгбоу («Крепкий лук»), возглавивший отряд англичан, который в мае 1169 г. высадился в Ирландии, что положило начало завоеванию страны. Впоследствии посредством династического брака получил титул риага Лейнстера и был затем похоронен в кафедральном соборе Дублина.

3

Шон Маккормак — известный ирландский оперный певец первой половины XX века.

4

Дэв — прозвище Имона Де Валера, лидера партии Фианна Фойл, премьер-министра Ирландской республики.

5

«И там настанет день воскресения моего» — слова, приписываемые св. Колуму Килле (VI в.), завещавшему похоронить себя на о. Иона, где он, находясь в изгнании, основал монастырь.

6

с Мартином О’Диройном — Мартин О’Диройн (р. 1910), известный поэт и публицист, пишет на ирландском языке.

7

«Привет тебе, сладостный глас…» — первая строка известного стихотворения ирландского поэта Шемаса Маккуарта (1647–1733).

8

Пирс — Патрик Пирс (1879–1916), ирландский поэт и революционер, один из участников движения за возрождение национального языка. Как один из лидеров, был расстрелян после поражения Пасхального восстания в апреле 1916 г.

9

…с вдовой Джона Макбрайда… — Джон (Шон) Макбрайд, один из участников Пасхального восстания, расстрелян в 1916 г. Был женат на знаменитой красавице актрисе Мод Гонн, в которую был безнадежно влюблен У. Б. Йитс.

Дуглас Хайд — основатель Гэльской лиги (1893), один из лидеров борьбы за возрождение ирландского языка.

10

«Но пуще грущу…» — заключительные строки стихотворения «Привет тебе, сладостный глас».

11

Джонни — презрительное прозвище ирландцев, не знающих ирландского языка.

12

«Обратился лицом…» — строки из известного стихотворения П. Пирса «Видение».

13

«Что делать теперь нам без бревен…» — начало ирландской народной баллады «Кил Хаш».

14

Суибне — Суибне Безумный, герой ирландской средневековой легенды.

15

«Похищение» — «Похищение быка из Куальнге», ирландская средневековая эпопея.

16

…отец Диннин — Патрик Диннин, один из деятелей возрождения ирландского языка, составитель большого ирландско-английского словаря (1927 г.).

17

«несколько напоминаний о божественной сущности» — в ирландской традиции листок заячьей капусты (шамрок) олицетворяет Троицу. По преданию, св. Патрик, желая объяснить одному из ирландских королей триединую сущность бога, сорвал с земли и показал ему листок заячьей капусты.

18

Кинкора… — имеется в виду скандально известная история, произошедшая в одной из закрытых протестантских мужских школ, учителя которой, как выяснилось на следствии, систематически занимались половым растлением учеников.

19

«И мы простились…» — строки из поэмы М. О'Диройна.

20

Джон Филд — ирландский композитор XIX в., много лет прожил в России.

21

Брэм Стокер — зачинатель так называемой «литературы ужасов», автор известного романа «Граф Дракула» (1897).

22

«Буря воет…» — строки стихотворения известного ирландского поэта Эгана О’Рахилли (1675–1729).

Content

Шемас Маканны
МОЙ РЫЖИЙ ДРОЗД

Начало конца

Убежище

«И там настанет день воскресения моего…»

Человек — животное социальное

«Привет тебе, сладостный глас…»

«Моя любимая бела, как лебедь на волне…»

«Дрозд в кустах зеленых песни распевает, а у меня, бедняжки, сердце день и ночь страдает»

Кошелек на ниточке

«Мы, герои Ирландии…»

Жертвы

«Я родился у озера Эрн…»

Шутка

В единстве — сила

«Я никогда не придавал деньгам большого значения» (Джон 3. Де Лоран, Б. Б. С. Радио Ольстера, 27. IV. 82.)

От переводчика

Примечания

Комментарии