Эрнст Питаваль

Голова королевы. Том 2

Дворцовые страсти

Глава тринадцатая

ДАВИД РИЧЧИО

I

Несколько месяцев спустя Мария Стюарт отдала свою руку лорду Дарнлею. Накануне свадебного торжества перед эдинбургским замком трое коронных герольдов провозгласили лорда Дарнлея принцем-супругом; брачную церемонию совершил епископ Дэмбленский. Королева оделась для нее в черное бархатное платье и белую траурную вуаль, которую возложила на себя при смерти Франциска II. В капелле Голируда новобрачные обменялись кольцами, после чего Мария сняла свои вдовьи одежды и появилась в роскошном туалете на свадебном пиру, где первые лорды королевства подавали царственной чете золотые блюда и пенящиеся кубки. В народ бросали деньги, и вскоре веселая бальная музыка огласила залы Голируда.

Мария приказала начать следствие для раскрытия преступного заговора, затеянного лордами Мюрреем и Эрджилом с целью умертвить Дарнлея. Однако вместо того, чтобы предстать на суд, Мюррей снарядил войско и, возбуждая против королевы страну, обратился к народу с манифестом. В нем население призывалось к восстанию из-за того, что королева якобы нарушает законы государства, попирает свободу Шотландии, навязав ей короля без совета и созыва государственных чинов. Далее Мюррей обратился с воззванием к гражданам о помощи для защиты последователей евангелистского вероисповедания, против которых «сатана ополчил все силы мира сего».

По поручению королевы Елизаветы лорд Рандольф интриговал в Шотландии в пользу восставших. Королева Англии натравливала войско мятежных лордов и фанатизм ревнителей веры на Марию Стюарт в отместку за то, что она отвергла жениха, выбранного ею.

Печальнее всего для Марии было то, что она не только не находила опоры в Дарнлее, но даже научилась презирать его за то, что, достигнув своей цели, он сбросил с себя маску и предавался всевозможным удовольствиям и пьянству более, чем это нравилось его супруге. Между ним и королевой возникла ссора на пиру у одного купца в Эдинбурге. Королева увещевала мужа, чтобы он не пил больше сам и не подзадоривал к тому других. Однако Дарнлей не только продолжал поступать наперекор ей, но даже позволил себе оскорбить ее такими словами, что она в слезах покинула пир. Впрочем, это случалось теперь с нею нередко. Несогласия между супругами возникали и по иным поводам, главным из которых был тот, что Дарнлей как супруг королевы требовал и себе корону, на что Мария Стюарт не соглашалась. Вообще Дарнлей стал в тягость королеве, которой он надоел, и ее отвращение к нему все возрастало.

Мятежники овладели Эдинбургом; они думали, что этот город, бывший средоточием протестантства, тотчас восстанет, чтобы оказать им поддержку, однако горожане их приняли холодно. Ни один не примкнул к мятежникам, а из Голируда непрошеных гостей «приветствовали» выстрелами из осадных орудий. Изумленные общественным неприятием и оробевшие ввиду собственной слабости, мятежные лорды обратились за неотложной помощью к Англии, они ходатайствовали о присылке трехтысячного корпуса и нескольких военных судов, которые должны были появиться в Фортском заливе. Однако Мария, энергичной деятельности которой благоприятствовала вдобавок обычная медлительность Елизаветы, не дала им дождаться подкрепления. Во главе армии из своих вассалов, представлявшей грозную силу в десять тысяч человек, Мария решительно выступила против Мюррея и его сообщников, предварительно объявив их мятежниками. Враги бежали. Мария очистила от них графство Файф, наказала лорда Грэнджа и баронов, которые отнеслись благосклонно к мятежникам, взяла контрибуцию с городов Дэнди и Сент-Эндрю и овладела замком Кэмпбелл. Все эти походы она предпринимала верхом на коне, с пистолетами в седельных кобурах. Разбитый Мюррей снова, собрав остатки своего разбежавшегося войска, пошел в наступление от английской границы. Но разгоряченная королева говорила, что скорее рискнет своей короной, чем откажется от мщения.

Лорд Дуглас находился неотлучно при ней, равно как и Сэррей, приехавший с этой целью из Англии, как только Мюррей кликнул клич, призывая граждан к оружию. Сэйтоны и католические лорды с охотой примкнули к ополчению королевы, и, когда она издала манифест, в котором объявляла народу, что знатное дворянство воспользовалось религией только под предлогом свергнуть ее с престола, победа этой смелой женщины казалась несомненной.

Мятежники еще раз обратились к королеве Елизавете, однако эта осторожная государыня опасалась выступить в качестве явной противницы Марии Стюарт именно теперь, когда шотландская королева могла назвать себя победительницей. Победа придала мужества воинственной королеве, и, в пылком нетерпении уничтожить своих противников и отомстить Мюррею, она назначила заклятого его врага, графа Босвела, генерал-адмиралом Шотландии, католического графа Этола поставила во главе Тайного совета и поручила Риччио начать переговоры с папой и с Испанией, чтобы снова обратить Шотландию в католичество. Соглашение о перемирии, предложенное ей Мюрреем, Мария Стюарт отвергла с гордостью.

В третий раз выступила королева в поход, рассеяла отряды Мюррея и прогнала его за английскую границу.

Эта жизнь, полная подвижности, предприимчивости и борьбы, опьяняла ее. Победа для Марии Стюарт была началом мщения. Она только и думала о том, чтобы раздавить мятежных лордов, и с этой целью приказала судить их, как изменников, отняла у них имущество и государственные должности; ее планы в то время были гораздо обширнее и смелее. Все королевство преклонялось перед ней. В состав шотландского дворянства входили двадцать один граф и двадцать восемь лордов; из этого числа только пять графов и три лорда шли ей наперекор, да и те находились в бегах. Мария Стюарт надеялась довести Елизавету до раскаяния в том, что та не признала ее наследницей. Когда Марии Стюарт доказывали, что она утомляется через меру своей походной жизнью, сопровождая армию даже в суровое зимнее время, она отвечала, что готова переносить всякие тяготы, пока не приведет своих верных воинов в Лондон.

Королева Елизавета скрежетала зубами от ярости, когда до нее доносились угрозы противницы, но ей приходилось очень туго, потому что Франция и Испания приняли сторону Марии, а в самой Англии грозною силою являлась для Елизаветы католическая партия. Поэтому она была принуждена лицемерить, и у нее хватило наглости попрекнуть бежавшего Мюррея за мятеж, уговаривать его подчиниться Марии и просить у нее пощады.

Мария Стюарт никогда еще не занимала столь важного положения, как в то время. Внутри королевства ей повиновались, а вне его пределов ее уважали. От ее ловкости зависело утвердить могущество, завоеванное ее мужеством. Если бы она выказала себя милостивой правительницей и простила Мюррея и прочих изгнанников, то заслужила бы тем их признательность и верность. После унижений, только что вынесенных ими в Англии, они сочли бы за счастье возможность вернуться назад в Шотландию, и так как им нечего было рассчитывать более на лукавую Елизавету, то эти люди снова примкнули бы к великодушной Марии. Таким способом королева расстроила бы английскую партию у себя в государстве, укрепив заодно шотландскую — в Англии. Но Мария Стюарт не сделала этого.

II

Когда гремели военные трубы, Мария появлялась во главе войска, когда раздавалась бальная музыка — она становилась королевой праздника.

При дворе Марии Стюарт все переменилось. Вместо мрачного стража, нашептывавшего королеве свои подозрения, в ее аванзале толпились французские кавалеры, посланники кардинала Лотарингского, чтобы окружать своим поклонением победоносную государыню. Вместо выслушивания угроз Мюррея Мария диктовала теперь свои приказы секретарю Давиду Риччио, который смотрел на высокую повелительницу с безграничным обожанием и был готов отдать жизнь в угоду ее малейшей прихоти. При королеве неотлучно находился ее старинный друг и советник лорд Мелвил. Он внушал Марии, что государственная мудрость требует милосердия к мятежным лордам, но французские послы склоняли ее к строгости.

Мария прошла в своей кабинет, чтобы посоветоваться с Риччио.

— Вы преданы мне, — сказала она, — вы понимаете мое сердце, вы видели, что я выстрадала, какой подадите вы мне совет?

Секретарь бросился к ее ногам, его лицо горело, это доверие наполняло его блаженством. Вместо ответа он подал ей письмо, вынутое им из нагрудного кармана, и приложенное к нему золотое кольцо с бриллиантами.

Королева взяла письмо, но прежде, чем его распечатать, рассмотрела перстень.

— Это — вещь лорда Мюррея! — узнала она, и ее лоб мрачно нахмурился, а во взгляде, устремленном на итальянца, мелькнула подозрительность. — Что это значит?

— Соизвольте прочесть письмо, Ваше величество!

Королева поспешно прочла эти строки послания, и в ее чертах отразились триумф и злорадство. Письмо содержало в себе просьбу Мюррея к итальянцу расположить королеву к примирению. Джэмс Стюарт обещал ему за это свою дружбу и покровительство, когда снова войдет в силу при дворе, что должно было непременно случиться, так как Мария вскоре возненавидит Дарнлея больше, чем его, и тогда раскается, что пожертвовала братом ради этого болвана и не послушалась братского совета.

«Ей понадобится опора, — говорилось в конце послания, — а я могу послужить ей теперь поддержкой в чем угодно, потому что успехи, достигнутые ею, убедили меня, что я судил о ней до сих пор неправильно. Почему не обнаружила она раньше своей твердой решимости, смелой отваги, энергичной воли? Тогда я служил бы ей мечом и носил бы ее знамя!»

— Зачем вы долго скрывали от меня это письмо? — строго спросила королева. — Вы хотели заручиться дружбой Мюррея на тот случай, если бы я помиловала его?

— Ваше величество, — ответил Риччио, — у меня нет друзей, мне не нужны покровители, однако я ищу их, ищу доверия ваших приближенных, чтобы иметь возможность защитить вас от измены. О вас одной думаю я. Для меня нет ничего священного, кроме вашего благополучия.

— И тем не менее вы таили от меня это послание мятежника?

— Ваше величество, если бы вы не потребовали моего совета, то я никогда не показал бы вам это письмо, оно не имело бы значения, если бы вы осудили лорда Мюррея, но если бы он попал к вам в милость, то это послание сделало бы меня его поверенным, и я оставил бы его в том заблуждении, что он обязан именно мне своим помилованием! Я сделал бы это, чтобы приобрести его доверие и дознаться, искренне ли он раскаивается, или же замышляет новую измену.

— Ну а зачем тогда вы сейчас дали мне это письмо?

— Затем, что я не мог подать совет, не показав вам, какие пути избирает лорд Мюррей, чтобы добиться помилования.

— Я доверяю вам, Риччио, но не люблю, когда кто-нибудь подвергает опасному испытанию мое доверие. Будь это письмо найдено при вас другими, кто поверил бы вам, что вы не имели намерения принять сделанное вам предложение?

— Вы, вы! — пылко воскликнул Риччио. — Ведь вы должны чувствовать, что я, человек, поднятый вами из праха, осыпанный вашими милостями и щедротами, не могу изменить вам. А если бы вы усомнились, то я сказал бы вам одно слово, которое привело бы меня, пожалуй, на эшафот, не доказало бы вам мою невиновность.

— Вы возбуждаете мое любопытство. Хотелось бы мне знать, что это за слово!

— Не требуйте этого!… Или, впрочем, требуйте! Терзание, переживаемое мною, — та же пытка.

— Я приказываю вам говорить… Или нет, я прошу! — ласково улыбнулась Мария. — Я хотела бы, Риччио, видеть вас насквозь. Я питала бы к вам безусловное доверие, если бы заглянула в ваше сердце и узнала тот смертный грех, который, по вашим словам, способен довести вас до эшафота.

— Вы приказываете мне говорить — и я повинуюсь. Я был поверенным Кастеляра, знал о его пламенной любви и, пожалуй, был единственным человеком, не осуждавшим его… кроме вас!

— Кроме меня! — прошептала Мария с нескрываемой скорбью, но явно озадаченная. — Вот эта рука подписала его смертный приговор!

— Это сделала королева, но ее сердце было тут ни при чем. Вы как королева, должны были карать там, где ваше сердце женщины чувствовало сожаление и прощало, Боскозель любил со всем пылом мужчины, нашедшего в вас идеал женщины, но забыл, что вы — королева; мало того, он забыл, что мужчине, который любит государыню, не дозволено питать никаких надежд. Между тем Боскозель требовал вашей благосклонной улыбки и вообразил, что солнце принадлежит ему, потому что оно светило ему! Ваше величество! Идя на смерть, он сказал мне, что вы — женщина, которая может любить и требовать любви, и что тот будет счастлив, кто победит вас и у кого хватит мужества отважиться на все. Ваше величество, я обожал вас, как мое солнце. Принцы и короли домогались вашей руки, а я, я, жалкий Давид Риччио, расстраивал все их интриги. Прикажите обезглавить меня, как Кастеляра! Я также был изменником. Я решил, что вы не должны быть несчастной из-за того, что вы — королева, и не должны быть проданы каким-то там Мюрреем. Но когда я увидел, что лорд Дарнлей покорил ваше сердце, я протянул ему руку, сделался его поверенным и блаженствовал с растерзанным, окровавленным сердцем. Потому что вам предстояло сделаться счастливой, ваше величество, а ради этого я вытерпел бы все муки ада. Мне удалось провести Сэррея и лорда Лейстера, я обманул Мюррея, я бодрствовал над лордом Дарнлеем, я был секретарем вашего сердца и знал, что делал, когда вел вашу переписку с католическими лордами. Теперь вы знаете все, так же как и то, что часть вины лежит на мне, если вы сделались несчастной. Я догадываюсь, что Дарнлей не составил вашего счастья, и сужу об этом единственно по тому, что он не смеет больше смотреть мне прямо в глаза. Теперь же я узнаю это от вас самих: если вы призовете обратно Мюррея, значит, Дарнлей виновен, если же вы осудите вашего брата, тогда велите казнить и меня за то, что я осмелился обвинять человека, любимого вами!

Сначала Мария слушала Риччио с возрастающим любопытством, и ее душу обуревали различные чувства. С ужасом видела она безумную любовь в сердце Риччио, но потом была растрогана до слез его самоотверженной преданностью и, погрузившись в тихую мечтательность, долго сидела неподвижно, не замечая, что итальянец умолк.

— Риччио, — внезапно произнесла она и протянула руку стоявшему на коленях секретарю, — вы — истинный друг, настоящий поверенный моего сердца. Да, я надеялась, что снова могу сделаться счастливой, я нарушила верность умершему супругу и жестоко расплачиваюсь за это. Но я заслужила свою кару и хочу терпеливо нести ее. Мятежник не должен торжествовать, парламент будет судить его.

— А если Мюррей согласится подчиниться, если вам, путем милосердия и великодушия, удастся примирить все партии, чтобы и ваш супруг не нашел ни одной, на которую он мог бы опереться, если бы вздумал пойти против вас?

Оторопевшая Мария воскликнула:

— Ах, ваша подозрительность заходит так далеко… я не думала.

— Она идет еще дальше, потому что я беспокоюсь за вас. Дарнлей домогается короны.

— Но никогда не получит ее от меня! Однако я не хочу сомневаться в нем… Горе ему, если это когда-нибудь произойдет, если он оскорбит королеву, как осмеливается оскорблять женщину. Будьте бдительны, Риччио, наблюдайте за всеми и не бойтесь говорить мне все. Если Дарнлей коротко сблизился с вами еще до брака со мною, то пусть остерегается этого теперь, чтобы вы не сделались его обвинителем после того, как я узнала, что он лицемерил. Горе Дарнлею, если он забудется перед мной как королевой!

— Да направит все это Господь к вашему благополучию! — прошептал Риччио, прижимая к губам руку Марии.

И королева не противилась тому, она с улыбкой смотрела на стоявшего на коленях итальянца, и, пожалуй, на нее нахлынуло то чувство блаженства, которое заставляет женщину сознавать, что она любима ради нее самой, без надежды, без смелости страстного влечения.

III

Прошло несколько недель. Дарнлей пригласил лордов Рутвена, Линдсея и графа Дугласа на пир. Дуглас не особенно охотно принял это приглашение, так как высокомерие Дарнлея и упорные слухи о том, что он оскорбляет королеву по всякому поводу, заставляли графа ненавидеть его.

— Милорды, — воскликнул Дарнлей, — знаете ли вы, что ответила мне моя супруга, когда я снова напомнил ей о ее обещании передать мне половину верховной королевской власти, которую некогда разделял с нею Франциск Второй? Она полагает, что у меня нет способностей управлять государством. Можно ли придумать более горькую насмешку над шотландцами? Значит, только женщина может обладать умением господствовать над нами?

— Ваше высочество, королева доказала это умение, — возразил Дуглас, — и если она отказывает вам в том, что некогда обещала, то, по-моему, это означает, что теперь она любит вас меньше прежнего.

Лицо Дарнлея побагровело.

— А кому приписываете вы в том вину, лорд Дуглас? — спросил он. — Мне или ей?

— Вам, ваше высочество. Счастливый муж редко разыгрывает из себя любовника.

— Милорд, я спросил бы вас, не лучше ли сумели бы вы сами разыграть эту роль, если бы не знал, что Мария Стюарт имеет счастье внушать благоговейное почтение тем, которые стоят от нее далеко, и что это почтение улетучивается при ближайшем знакомстве с нею.

Дуглас встал и, схватившись за меч, воскликнул:

— Ваше высочество, неужели я должен защищать честь королевы против ее супруга?

— Хорошо было бы, если бы вы могли сделать это с помощью доказательств, а не меча. Будь она просто леди Дарнлей, я не стал бы делиться с вами ее бесчестьем, но она — королева, и я не желаю лечь под топор из-за того, что не могу перенести свой позор. Подлый итальянец разделяет со мною ложе шотландской королевы, и кто поможет мне в моем мщении, тот спасет честь Шотландии.

Дуглас побледнел, обвинение было чересчур смело и высказано слишком уверенным тоном, так что трудно было усомниться, тем более, что Дарнлей выставлял напоказ собственное бесчестье.

— Да, — продолжал Дарнлей, — я не хотел верить старым россказням про Кастеляра, не доверял предостережениям Мюррея и смеялся над ними, потому что твердо верил в чистоту Марии. Но Мюррей был прав, ее ненасытное тщеславие ищет все новых побед, она быстро пресыщается своими любовниками и отказывает мне в королевской власти по той причине, что я должен быть соломенным чучелом, которое играет роль супруга для прикрытия плодов беспутной любви. Не королева, а Давид Риччио отказывает мне в короне, и скоро вы доживете до того, что она наградит его званием лорда. Вы хотите доказательств? Вот взгляните, это — письмо английского посланника лорда Рандольфа к графу Лейстеру, скопированное для меня. Англичане могут торжествовать: шотландский лорд попал в ловушку, чтобы называться отцом ублюдков.

Лорд Дуглас стал читать вслух письмо.

«Мне известно из вполне достоверных источников, — говорилось в нем, — что королева раскаивается в своем замужестве, что она ненавидит лорда Дарнлея со всей его родней; я знаю, что и ему самому небезызвестна благосклонность королевы к другому лицу, знаю, что ведутся интриги под руководством отца и сына, направленные к тому, чтобы наперекор Марии Стюарт овладеть короной».

При этих словах Дуглас угрюмо посмотрел на Дарнлея и сказал:

— Ваше высочество, этому не бывать, пока я жив. Я отдаю в ваше распоряжение свою руку, чтобы убить виновного в случае, если он действительно найдется; но никто не смеет отнять у Марии Стюарт корону или умалить ее власть, пока я в состоянии вскочить на коня и владеть мечом.

— Лорд Дуглас еще сомневается, — с легкой насмешкой заметил Линдсей. — Ведь и Боскозеля де Кастеляра нашли в спальне королевы!

— Разве она виновата, что ее красота сводит мужчин с ума? — пытался защитить Марию лорд Дуглас. — Только ненависть способна обвинять ее, ведь королева сама позвала на помощь и приказала арестовать виновного.

— Пожалуй, из-за того, что Кастеляр ей наскучил, как теперь я! — пробормотал Дарнлей.

— Ваше высочество, — возразил Дуглас, — если вы так мало уважаете королеву как женщину, то я не понимаю, каким образом честолюбивое желание сделаться королем-супругом могло бы восторжествовать в вас над чувством чести дворянина. Право, я начинаю думать, что вы слишком усердно отстаиваете слух, пятнающий вашу честь, чтобы выставить приближенного королевы, мешающего вашим планам, любовником вашей супруги. Но я не позволю шутить с собою, я не сделаюсь слепым орудием вашего честолюбия, а потребую доказательств, прежде чем примусь помогать очистить корону от пятна, наведенного на нее, пожалуй, только вашим воображением и ненавистью к вашей супруге.

— Милорд, — возразил Дарнлей, — я представлю вам, доказательства, если вы поручитесь своею честью не выдавать нашего замысла и помочь нам в наказании виновного, когда его вина будет вполне обнаружена.

— Вот вам в том моя рука! — ответил Дуглас, — Но едва он удалился, как Дарнлей и прочие заговорщики разразились хохотом.

— Берегитесь! — воскликнул Линдсей. — Дуглас обещает свою помощь из-за того, что завидует итальянцу. Право, если бы не существовало на свете ревности, Мария могла бы выступить в поход с целым войском обожателей.

Однако Дарнлей был озадачен, потому что при словах Дугласа Рутвен сочувственно кивнул тому головой, и он понял, что эти двое поставят ему преграду на дороге, если он не заручится своевременно помощью еще и других лордов. Смерть Риччио избавляла его только от человека, который отсоветовал Марии предоставить ему королевскую власть, но эта кровавая расправа должна была ожесточить ее, и, пожалуй, он, ненавистный муж, более потерял бы, чем выиграл, от смерти итальянца.

Из такого замешательства вывел его граф Мортон. Протестант, близкий родственник Мюррея, он, естественно, боялся лишиться занимаемых им должностей и своих ленных владений, если бы господство католицизма в стране чересчур усилилось. По этой причине он уговорился с Дарнлеем завязать тайные сношения с наиболее гонимыми мятежниками и с Англией. Их целью было заручиться содействием самых влиятельных баронов для осуществления своего плана, состоявшего в том, чтобы убить приближенного королевы, распустить парламент, которому предстояло осудить бежавших лордов, предоставить Дарнлею верховную власть и поставить Мюррея во главе правительства.

Были составлены две так называемые «конвенции» для обоюдного торжественного обязательства между королем и его сторонниками. В первой из них, подписанной Дарнлеем вместе с Рутвеном, Дугласом, Линдсеем и Мортоном, король заявлял, что так как королева окружена безнравственными людьми, которые обманывают ее, то Дарнлей с помощью дворянства захватит этих людей и в случае сопротивления предаст их смерти. Он обязывался, со своей стороны, доставить доказательства того, что королева нарушила супружескую верность, и обещал оказать внутри замка помощь своим сообщникам в защите от королевы. Во второй конвенции Мюррей и его единомышленники обязывались содействовать Дарнлею защищать реформатскую религию, уничтожать ее врагов и предоставить Дарнлею верховную власть, за что тот должен был помиловать Мюррея с прочими мятежными лордами и восстановить их в правах владения поместьями и в почетных званиях.

Эти письменные договоры были представлены Рандольфу с тем, чтобы он ходатайствовал о помощи перед Елизаветой, и английский посланник написал по этому поводу лорду Бэрлею следующее:

«Вам известны несогласия и ссоры, возникшие между королевой и ее супругом, потому что, с одной стороны, она отказывает ему в матримониальной короне, а с другой стороны, до него дошли слухи, что его супруга ведет себя так, как невозможно допустить, и чему мы не поверили бы, если бы это не получило слишком широкой огласки. Ради устранения предмета этого скандала король решил присутствовать при аресте и наказании по закону того, кто виновен в преступлении и нанес ему величайшее бесчестье, какому только может подвергнуться человек, в особенности лицо его звания. Если шотландская королева воспротивится тому, чего от нее потребуют, и найдет средство заручиться какою-либо силой внутри страны, то ей будет оказано сопротивление и ей придется удовольствоваться помощью лишь той части дворянства, которая, к сожалению, осталась верна ей. Если же она станет искать поддержки за пределами Шотландии, то ее величество королеву Елизавету будут просить милостиво соизволить принять под свою защиту шотландского короля и лордов».

Такие мрачные тучи скопились над головой Марии в то время, когда она собиралась торжествовать победу.

IV

Риччио, после своей исповеди, стал человеком, чрезвычайно близким сердцу Марии. Она чувствовала благородную чистоту его мечтательной любви, и чем почтительнее относился он к ней, тем теплее обращалась она с ним, считая себя вправе поступать таким образом. Она считала, что Риччио — человек с благородным умом и верным сердцем, что защищать его и сохранить его для себя повелевают ей как долг, так и сердце. Южная пылкость горела в его темных глазах. Он слагал нежные и задушевные песни, но вместе с тем придумывал смелые планы и был хорошим работником. Короче говоря, после того как Мария взглянула на него однажды глазами женщины, этот человек сделался опасен для ее сердца, а его почтительная сдержанность еще сильнее располагала ее к интимности. Теперь они оба стали влюбленными, не выдавая еще сладостной тайны своего обоюдного счастья. Мария не подозревала, что у нее в груди зарождается глубокая страсть, а Риччио видел в ее благоволении лишь сердечную доброту монархини и женщины, которой он посвятил свою жизнь.

Один астролог, по имени Дамио, предостерегал Риччио опасаться незаконнорожденного и указал ему на Георга Дугласа, сына графа Ангуса, как на его врага. Со смехом сообщил о том итальянец королеве. Ведь Георг Дуглас был ей предан и не мог посягнуть на ее поверенного.

— Я знаю, — возразила Мария, — на какого незаконнорожденного указывают звезды как на вашего врага; Дамио только боялся поискать его под пурпуром трона. Это — граф Мюррей, побочный сын моего отца. Но я завтра же открою парламент, который должен судить его по закону и произнести приговор над преступными вассалами. Держите наготове представления, которые должны возвратить нашей церкви ее прежнее влияние, Этим шагом я покажу Шотландии волю ее королевы и достигну победы!

— О, вы победите, потому что с вами Бог, Но если бы вы согласились послушаться моего совета, то обождали бы еще несколько недель с теми представлениями. У реформаторов начинается Великая неделя поста, когда наиболее ревностные пуритане имеют обыкновение собираться в Эдинбург, и Нокс сумеет выбрать такой текст для своей проповеди, что найдется опять какой-нибудь предлог смешать политическое недовольство с религиозным вопросом.

Мария посмотрела на Риччио с нежностью и, ласково положив руку на его плечо, чуть слышно промолвила:

— Вы всегда думаете обо мне и желаете избавить меня от всякой неприятности. Было время, когда ненавистная клевета оскорбляла меня, теперь же я слишком презираю людей, чтобы какой-нибудь сочиненный вами романс не разогнал у меня всякого печального настроения, навеянного злобой моих врагов. Не нашли ли вы опять чего-нибудь новенького для нашего развлечения?

— Ваше величество, когда я проходил вчера по галереям замка, вдруг услышал игру на лютне. То были удивительно приятные звуки, какие я слышал только на моей родине. Нежный, мелодичный голос пел под эту музыку, но то была не страстная песня юга, а задумчивая, глубокая печаль севера, в ней чудился свежий воздух дремучих сосновых лесов горной страны, что-то светлое и прекрасное, возвышенное и вместе с тем теплое.

— Однако вы совсем воодушевились? Но кто же это пел?

— Ваша новая фрейлина, леди Джэн Сэйтон.

— Ах, красавица с печальными глазами, кроткая сестра нашего отчаянного Георга Сэйтона? Мне, кажется, рассказывали, что она затмила перед одним из наших друзей веселые глаза своей сестры?

— Это я доверил вам тайну, ваше величество, когда вы обвиняли в непостоянстве лорда Роберта Сэррея. Я заподозрил, что тут что-то кроется, когда узнал, что он жил в Сэйтон-Наузе, и мне было нетрудно угадать имя той, которую лорд Роберт описывал красками пламенного чувства, тем более что он сообщил мне о своей безнадежной, несчастной любви.

— Так оно и есть, ему никогда не поладить с Георгом Сэйтоном. Когда они оба выступили с нами в поход против мятежников, то один шел в арьергарде, тогда как другому был поручен авангард. Гордость Сэррея не уступит ни в чем высокомерию Сэйтона. Сэйтон отвез свою сестру в Голируд, зная, что Сэррей избегает ее близости. Но где же находится теперь он? Мне не помнится, чтобы он просил отпуск.

— Он с необъяснимой поспешностью отбыл в Англию, говорят, до него дошли недобрые вести, и толкуют, будто дело идет о похищении одной девушки, близкой ему.

— Филли!… Значит, он напал на ее след?

— Рассказывают всякую всячину; по-видимому, лорд Лейстер обманул вас, когда уверял, что ничего не знает о похищении Филли. Однажды — мы стояли тогда как раз против мятежников — пришло известие о том, что в Лондоне распространился слух, будто королева Елизавета согласна отдать свою руку лорду Лейстеру. Тут граф Сэррей вскочил как ужаленный, и это могло подать повод к всевозможным подозрениям.

— Уж не думаете ли вы, что и Сэррей обожает нашу рыжеволосую сестрицу?

— Нет, она — дочь того, кто казнил его брата.

— Риччио, — воскликнула королева, и ее лицо внезапно озарилось благородным пылом, — я еще не обязана благодарностью этому человеку и желала бы видеть его счастливым, Наверное, и вам известно, что он любит Джэн Сэйтон?

— Произнесешь его имя, и леди Джэн тотчас вспыхнет румянцем, а леди Мария побледнеет.

— Как несчастливо поставлена женщина в любви! Ей приходится ждать, пока ее найдет тот, по ком томится ее сердце, и как часто ее чувство бывает непонято, или даже отвергнуто! Как часто увядает оскорбленное сердце в затаенной скорби.

— Ваше величество, — чуть слышно молвил Риччио, — женщина читает во взгляде мужчины томление его сердца, но его не осчастливит ни одна сладостная улыбка, если требования высокого происхождения запрещают ей выказать благосклонность ничтожному смертному.

— Нет, Риччио, — с жаром возразила королева, — если женщина и не решается выдать это словами, то мужчина все-таки должен почувствовать, дорог он ей или нет, не ропщет ли она на судьбу, поставившую сословные разграничения между ним и ею, и не говорят ли ему ее глаза: «Не требуй более того, что я могу тебе предложить!»

Риччио опустился на колени и покрыл руку Марии Стюарт поцелуями.

Глава четырнадцатая

УБИЙСТВО РИЧЧИО

I

Парламент был открыт. Десятого марта 1566 года в него должны были поступить представления королевы, однако заговорщики решили опередить ее.

Накануне королева собрала в своей столовой круг приближенных. Она любила интимные вечеринки, ще и не вспоминали о королевском блеске и о стеснительном этикете. На них присутствовал обыкновенно только женщины, но в последнее время допускался и Риччио, размещавший приглашенных дам своими разнообразными талантами.

В покоях королевы раздавалось мелодичное пение Джэн Сэйтон под звуки лютни, когда Генрих Дарнлей под прикрытием темноты прокрался по усыпанному гравием двору к наружным воротам, приказал караульным отворить ворота, и отряд в полтораста человек солдат, приведенный Мюрреем и спрятанный им поблизости замка, проник в Голируд. Дарнлей сам провел этих людей в темный двор, куда выходили окна королевских покоев, и спрятал их в обширном сарае, после чего вернулся обратно в свои комнаты, где тем временем собрались заговорщики.

Для них не было тайной, что королева принимала Риччио в своем интимном кружке, что он был единственным мужчиной в обществе женщин, безусловно преданным ей, и теперь даже Дуглас не сомневался в том, что итальянец в своей роли был счастливее Кастеляра. Лорд Мортон потребовал, чтобы Риччио был арестован на глазах королевы и вздернут на виселицу после суда над ним. Но прочие единогласно решили умертвить его в присутствии государыни, хотя она готовилась в скором времени сделаться матерью.

В восемь часов вечера Дарнлей повел вооруженных с головы до ног заговорщиков по винтовой лестнице в спальню королевы, откуда было слышно каждое слово, сказанное в столовой. Дарнлей условился со своими друзьями, что сначала он один войдет в столовую, и лишь на его зов: «Ко мне, Дуглас!» — они должны прийти к нему на помощь.

В комнате королевы царило веселье. Глаза Риччио сияли, счастьем, он был безоружен, потому что ношение оружия составляло привилегию лишь дворянства. Но мог ли он стремиться к внешним почестям, когда все его сердце было переполнено блаженством от сознания, что он любим взаимно? Кажется, никогда еще между сердцами монархини и ее подданного не существовало такое чистое, но вместе с тем такое искреннее и близкое общение, как здесь.

Джэн Сэйтон пела песню о любви, ее сестра мечтательно уставилась взглядом в пространство. Мария Стюарт посмотрела в глаза Риччио и прошептала:

— Тоска о любимом существе приятнее самого упоительного счастья. Она не проходит, а остается вечно юной и таит в самой своей скорби величайшее наслаждение.

Вдруг двери королевской спальни отворились, и Дарнлей, вооруженный мечом, приблизился к креслу супруги.

Пораженная, Мария Стюарт вскочила с места и вдруг услыхала в спальне тяжелые шаги, приближавшиеся к портьере, она медленно отошла от нее — и на пороге показался лорд Рутвен, в латах и полном вооружении, бледный как призрак, с обнаженным мечом в руке.

— Что вам угодно, милорд? — дрожащим голосом воскликнула королева, трепеща от страха и тревоги. — Не с ума ли вы сошли, что осмеливаетесь входить ко мне в покои без доклада и в боевых доспехах?

— Вот кто мне нужен! — глухо ответил Рутвен и, подняв закованную в железо руку, протянул ее в сторону итальянца. — Я ищу этого Давида Риччио, который засиделся слишком долго в личных покоях шотландской королевы, соизвольте его удалить.

— А какое преступление совершил он? — бледнея, воскликнула Мария.

— Величайший и самый отвратительный грех против вашего величества, против принца, вашего супруга, против дворянства и всего народа.

— Ко мне, Дуглас! — сказал Дарнлей.

Риччио спрятался за королеву, которая выпрямилась, как разъяренная львица.

— Если Риччио совершил преступление, — гневно продолжала она, — то пусть его судит парламент, а вас, лорд Дарнлей, я спрашиваю, не вы ли устроили это дерзкое нападение?

— Нет, — мрачно ответил Дарнлей.

— Тогда убирайтесь вон под страхом смертной казни за государственную измену! — грозно крикнула Мария на лорда Рутвена.

Однако остальные заговорщики уже успели проникнуть в комнату, они опрокинули стол и схватили Риччио, который с отчаянными воплями: «Правосудия! Правосудия!» — старался увернуться от направленных на него обнаженных шпаг, Он судорожно вцепился в складки платья королевы, но Дарнлей оттащил его от Марии. На ее приближенных дам были направлены пистолеты, чтобы никто из них не посмел вступиться за несчастного. Андрей Кэрью приставил кинжал даже к груди королевы.

— Сжальтесь над ним! — умоляла она.

Но Дуглас выхватил у короля кинжал из ножен и всадил его в грудь Риччио. Тот издал хриплый вопль и рухнул на пол. Убийцы оттащили его за ноги от королевы, и заговорщики бесчеловечно доконали раненого, нанеся ему пятьдесят шесть ударов кинжалами и шпагами.

Бледная и дрожащая стояла Мария во время этой жестокой расправы. Железная рука Дарнлея крепко держала ее. Появился лорд Рутвен, обессиленный опустился на стул и, показав окровавленный кинжал, пробормотал Дарнлею упавшим голосом:

— Он лежит, весь разбитый, на мостовой двора, мы выкинули из окошка труп негодяя, чтобы псы лизали его кровь.

— Перед королевой не сидят! — воскликнула Мария, до того возмущенная дерзостью убийцы, что пылкое негодование заглушило в ней на один миг ужас, вызванный кровавым злодейством. — Вон отсюда!

— Ваше величество, я сижу только потому, что изнемог от болезни. Ради вашей чести и чести вашего супруга я встал с постели и притащился сюда, чтобы уничтожить негодяя.

С этими словами лорд Рутвен налил себе вина и осушил его.

— Так это вы нанесли мне такое бесчестье? — дрожа от гнева, обратилась Мария к своему супругу. — Вы, которого я возвысила из опальных до королевского трона? Ах вы, изменник! — воскликнула она с лихорадочной дрожью. — Возможно, что мне никогда не удастся отомстить вам, потому что я — лишь женщина, но тот ребенок, которого я ношу под сердцем, не должен называться моим сыном, если он не сумеет отплатить за мать!

— Вы не принимали меня, вашего супруга, когда при вас находился Риччио. Вы не хотели знать меня по целым месяцам, тогда как он был вашим поверенным. Ваша и моя честь требовали того, чтобы я допустил убийство этого мерзавца.

— Ваше величество, — вмешался Рутвен, — принц отомстил за свою поруганную честь, мы же освободили страну от предателя, на вашу пагубу вкравшегося в ваше доверие. Он склонял вас к тому, чтобы тиранить дворянство, обречь на изгнание бежавших лордов, угрожать господствующей религии и затеять позорную измену посредством союза с католическими государями. Он внушил вам избрать опальных графов Босвела и Гэнтли в свой Тайный совет, Давид Риччио был изменником по отношению к вам, ваше величество, и к Шотландии.

Мария поняла, что попала во власть своих врагов из-за своей легкомысленной беззаботности и этим промахом зачеркнула все одержанные победы.

— Эта кровь должна быть отмщена, клянусь моей жизнью! — промолвила она, плача от горя и ярости. — Я скорее соглашусь умереть, чем перенести такое поругание!

— Сохрани вас Бог от этого, ваше величество! — возразил Рутвен. — Чем более выкажете вы себя оскорбленной, тем строже осудит народ вашу вину.

II

В Эдинбурге ударили в набат, придворные дамы королевы подняли тревогу в замке своими криками о помощи; весть о том, что в королевском дворце происходит резня, достигла города, и пока лорды, державшие сторону королевы, а именно: Этол, Босвел, Флемминг и прочие — спасались из окон Голируда с помощью длинных веревок, Мелвил приказал ударить в набат и под зловещее гудение колоколов подступил к воротам дворца с вооруженными гражданами.

— Вот явились мои верные защитники! — радостно воскликнула королева, заслышав глухие удары в ворота замка.

Однако Дарнлей, схватив ее за руку, воскликнул:

— Я приму их, я защищу вашу честь!

— И раньше, чем они увидят вас, ваше величество, — проворчал Рутвен, — мы скорее сбросим вас с зубцов башни, из-за убитого пса не должна вспыхнуть междоусобная война! Подчинитесь! Клянусь Богом, если вы равнодушны к чести и благополучию Шотландии, то во избежание худшего придется пожертвовать вашей жизнью.

Дарнлей подвел к креслу близкую к обмороку королеву, после чего запер ее на ключ и вышел с Рутвеном во двор, чтобы успокоить Мелвила с горожанами. Он не велел отворять ворота, но приказал возвестить со стен, что принц ручается своим словом в добром здравии и невредимости королевы, что умерщвлен только итальянский писец, который вступил в заговор с римским папою и испанским королем с целью призвать в страну чужеземные войска ради восстановления католичества. Этого было достаточно для того, чтобы успокоить сторонников королевы.

Мария Стюарт заперта в столовой, где всего несколько минут назад царили радость и веселье. Напрасно ломилась она в двери, напрасно звала на помощь и умоляла из окна допустить к ней по крайней мере ее приближенных дам, несчастная королева превратилась в узницу в своем дворце.

Что замышляли против нее, зачем заперли ее? Грозило ли ей также убийство или заточение? Если кто-то осмелился лишить королеву свободы, то разве не мог он посягнуть и на ее жизнь?

Холодный пот выступил на лбу Марии Стюарт, ее приводили в ужас эти убийцы, ей мерещилось, что она уже чувствует холодную сталь, вонзавшуюся в ее грудь.

Медленно тянулись минуты, часы, эта ужасная ночь казалась вечностью для истерзанного сердца. И сам Дарнлей был потрясен, когда вошел в столовую наутро и увидал бледную женщину с расстроенным лицом, которая уставилась на него глазами, полными ужаса и тревоги. Ведь эта женщина была недавно предметом его любви. Он пытался успокоить ее, утешить. И дьявольская мысль озарила ее голову: не прикинуться ли ей покорной, чтобы тем вернее осуществить свое мщение? Ненависть победила отвращение к злодею, королева принялась умолять его о пощаде и обещала сделать все, что ему угодно, лишь бы он избавил ее от этого ужаса.

Дарнлей чувствовал, как трепещет в его объятиях ее нежный стан, ему стало жаль ее, дрожавшую от страха и смертельного томления. Он приказал позвать придворных дам и клялся королеве, что невиновен в убийстве, которое было допущено им. Тогда она обняла его за шею и, заливаясь слезами, воскликнула:

— Так накажи убийц, оскорбивших меня, и я прощу тебе все! Верховную власть я уступлю тебе, но не кровожадным злодеям. Разделайся с ними, призови Мюррея; моему супругу и моему брату я согласна довериться и подчиниться, но ты опозорил бы себя, если бы вздумал остаться другом тех, кто покрыл меня стыдом.

Дарнлей уже распорядился распустить парламент, а готовность Марии примириться с Мюрреем убедила его в том, что ее гордость сломлена. Большего он не домогался: ему также казалось соблазнительнее сделаться королем Шотландии по воле своей царственной супруги, чем зависеть от сообщников своего преступления. Ни одной еще женщине не удавалось более ловко провести ненавистного мужа, как провела Мария Стюарт Дарнлея, он ушел из ее апартаментов с намерением избавиться от соучастников заговора и отправил гонца за лордом Мюрреем.

Можно представить себе те чувства, с какими униженная королева приняла своего брата, и ту жестокую душевную борьбу, которую пережила она, прежде чем броситься в объятия того, кого не далее, как вчера, собиралась представить на суд парламента в качестве мятежника.

— Ах, брат мой, если бы вы были при мне, то я не подверглась бы такому поруганию! — воскликнула Мария при этой встрече.

Однако Мюррей не поддался обману Он обсудил с заговорщиками меры, которые следовало принять для блага королевства, и они решили между собою временно заточить Марию в замок Стирлинг, пока будут приведены в порядок государственные дела.

Дарнлей выдал их план королеве. Он уже видел в ней опору против лордов, которые почти не обращали на него внимания. Она представила ему, в какое унизительное положение попал бы он, если бы уступил лордам присвоенную ими власть. Его было нетрудно расположить к себе, потому что он отличался тщеславием, бесхарактерностью и честолюбием и не мог похвастаться особой храбростью. Поэтому, несмотря на горькие и оскорбительные объяснения между супругами, они решили предать забвению случившееся и обсудили сообща план бегства из Голируда.

Королевская чета казалась примирившейся. Дарнлей сам обманул своих сообщников, уверив их, будто его супруга заболела от испуга и ей грозит опасность раньше времени разрешиться от бремени. Ввиду этого он советовал им изложить в особой грамоте все, что хотели потребовать от королевы, и ручался за то, что Мария подпишет этот документ, если удалят из дворца оскорбляющую ее достоинство стражу. Заговорщики согласились на это и покинули Голируд, чтобы подписание грамоты королевой не считалось вынужденным. В ту же ночь Мария бежала с Дарнлеем и с капитаном своих гвардейцев Артуром Эрскином из Голируда, появилась в Дэнбаре и вместо того, чтобы подписать грамоту, составленную лордами, стала призывать к оружию дворянство в графствах.

Пролитая кровь ее любимца Риччио и жестокое унижение, которому она подверглась в ту ужасную ночь, сделали ее лицемеркой. Теперь в ее жилах бродил яд и побуждал ее рисковать короной и жизнью, чтобы отомстить за гнусное убийство, а потом раздавить изменника, который обманул ее сердце, смертельно уязвил ее и все-таки еще тешил себя мыслью, будто глубоко оскорбленная женщина способна его простить.

Глава пятнадцатая

НЕПОСТОЯНСТВО

I

Лорд Лейстер покинул замок Кэнмор, чтобы отправиться в Лондон и представить королеве отчет о своем неудачном сватовстве в Шотландии. Он так наслаждался в объятиях Филли, что горел нетерпением опять вернуться домой. Дэдлей сдержал слово. Без всякой пышности, в глуши уединения, состоялась его свадьба. Кэнморский священник в присутствии Ламберта и его дочери вложил руку Филли в руку лорда, и счастье назвать нераздельно своим прелестное существо, которое, казалось, жило и дышало только им, опьянило его.

Филли не возражала, когда муж предложил ей держать пока в тайне их брак. Горячие поцелуи были ее единственным ответом: ведь Дэдлей был ее миром, ее гордостью; все сосредоточивалось для нее в нем одном.

Лейстер был бы самым бесчувственным негодяем, если бы у него явилась хотя бы отдаленная мысль обмануть Филли, чувство стояло у него на первом плане, оно вспыхивало в нем, как солома, и он не сомневался, что огонь страсти в нем вечен.

По дороге в Лондон он болтал с Кингтоном о своем счастье и рисовал яркими красками свои идиллические мечты, не замечая улыбки хитрого слуги, который совершенно не догадывался о том, что его господин успел уже дать свое имя похищенной им девушке.

Пельдрама послали вперед заказать помещение. Лейстер объявил, что намерен провести в Лондоне никак не больше трех дней, но Кингтон шепнул конюшему:

— Пусть кастелян Лейстер-Хауза приготовится, мы проведем в Лондоне всю зиму.

Чем ближе подъезжал Дэдлей к резиденции Елизаветы, тем сильнее ныло у него сердце. Он боялся, как бы королева не задержала его при своем дворе на более продолжительный срок.

Елизавета, узнав о прибытии Лейстера, назначила час приема. Для этого она выбрала не большой аудиенц-зал, а менее обширную, хотя не менее роскошную комнату.

Елизавете было тридцать лет. Не будучи безусловно красивой, она имела в себе что-то ослепительное и умела усилить это свойство своими туалетами. Однако, умная, страстная и полная величия, королева была подвержена слабости тщеславия и слишком уверена в своей обольстительности. Поэтому она часто соединяла самые непринужденные проявления своей прихоти с внушительным величием, гордое достоинство с бесцеремонностью, неприступность в своем высоком звании с женским кокетством.

В день приема Лейстера на Елизавете была великолепная, вышитая золотом бархатная юбка, а опушенный мехом корсаж облегал грациозный бюст; в золотисто-белокурые волосы были вплетены шнуры, унизанные блестящими драгоценными камнями, под высоким стоячим воротником сверкали бриллианты.

Для своего первого появления перед Елизаветой Лейстер выбрал дорогой, но неприхотливый костюм. Он явился не победителем, его отвергли, и, когда он с потупленным видом преклонил колено перед королевой, которой прежде так смело смотрел в лицо, Елизавета почувствовала, что должна дать ему удовлетворение как государыня и как женщина.

— Встаньте, милорд Лейстер! — сказала она, благосклонно глядя на него. — Мы уведомлены лордом Рандольфом о результате вашего посольства и не ставим вам в вину того, что наши надежды не осуществились. Мы не вправе порицать шотландскую королеву за то что она отвергла искательства иностранных государей, так как и нам самим политика и наша личная склонность предписывали отклонить сватовство тех же самых коронованных особ. Но мы надеялись, что наша сестра, нуждавшаяся как женщина и королева в опоре, придаст некоторую цену нашей рекомендации. Мы ошиблись в своих предположениях и должны, к сожалению, признать, что именно наши доброжелательные советы были единственной причиной того, что вас приняли подозрительно. Тем горячее благодарим мы вас за ваше усердие и готовность исполнять наши желания и в знак нашего королевского благоволения назначаем вас старшим шталмейстером нашего двора.

Дэдлей был так озадачен этим милостивым приемом, решительно не согласовывавшимся со всеми его ожиданиями, что позабыл поблагодарить королеву за дарованное ему отличие и не сразу нашелся, что ответить.

— Милорд, — спросила пораженная государыня, — наша милость пришлась вам не по душе?

Дэдлей, вторично преклонив колено, ответил:

— Ваше величество, я был готов к немилостивому приему, потому что заслужил его, а вы осыпаете меня своими щедротами. Я показал себя недостойным оказанного мне доверия и сделал уже необходимые распоряжения, чтобы в тихом уединении своих поместий сожалеть о том, что мне не посчастливилось исполнить ваши желания. Первая услуга, которой потребовала от меня благосклонность вашего величества, окончилась неудачей, а незаслуженная новая милость может только пристыдить меня вместо того, чтобы придать мне бодрости. Поэтому прошу вас, ваше величество, уволить меня, недостойного слугу, от занимаемых мною должностей.

Для Елизаветы существовало только два объяснения такой странной подавленности Лейстера: или отказ Марии разбил у него заветные надежды, и тогда, следовательно, он забыл ее ради шотландской королевы; или же этот самолюбивый человек рассердился на нее за то, что она навязывала ему супругу, и в таком случае гордость не дозволяла ему оставаться у нее на службе.

— Милорд, — возразила она, — вы смелы! Вы позволяете себе опровергать мое решение, вы называете себя недостойным, когда я намерена вас наградить. Не совершили ли вы какого-нибудь безрассудства, которое скрыл от меня лорд Рандольф? Или вы полагаете, что тот, кто домогался руки Марии Стюарт, не может быть слугою английской королевы? Говорю серьезно, обдумайте свой ответ. Нам интересно послушать, воздух Шотландии или вид нашей венценосной сестры произвел в вас такую перемену, что вы пренебрегаете тем, что в былое время сочли бы для себя за высокую честь.

— Ваше величество, — ответил. Дэдлей, — ни воздух Шотландии, ни вид королевы Марии Стюарт не изменили меня, а еще того менее осмеливаюсь я опровергать ваше решение. Я только прошу позволения не принимать вашей милости, потому что чувствую себя недостойным ее и полагаю, что не заслуживаю нового доверия. С той минуты, как я покинул Лондон, я смотрел на себя, как на изгнанника, на которого возложили известную задачу. Если бы она удалась, мною остались бы довольны, но не вернули бы меня из печального изгнания, а в случае неудачи милость королевы могла бы даровать мне прощение.

Елизавета угадала упрек, скрытый в этих словах, и он дал ей понять, что Лейстер отвергает благоволение королевы только из-за того, что ему пришлось отказаться от благосклонности, которую она дарила ему как женщина. Она самодовольно улыбнулась, ее тщеславие одержало победу и было польщено тем, что Дэдлей не забыл ее в Голируде. И все чувства, охватившие ее при первой встрече с этим красавцем, опять ожили в ней.

— Милорд, — заключила она, — я не увольняю вас от ваших должностей: мне нужно прежде убедиться, насколько основательна была ваша скромность. Но прежде всего я ожидаю от вас отчета в вашей миссии. Государственные дела в Шотландии мне непонятны; надеюсь, что вы достаточно наблюдательны, чтобы вывести верные заключения хотя бы о странном выборе, сделанном моей сестрой. Двор я отпускаю. Милорд Лейстер, следуйте за мной в мой кабинет.

II

Лорды низко кланялись, когда Елизавета проходила мимо них, Лейстер же следовал за ней с невольной робостью в душе. Ее слова о том, что она может возвысить того, кто принижен, для его честолюбия были соблазнительной приманкой, уже начавшей оказывать на него опьяняющее действие. Уж не помышляла ли Елизавета выбрать его себе в супруги? Не ради ли одного испытания отправляла она его в Голируд? Ее милость, которою она щедро осыпала его, отказ дать ему увольнение — все говорило за то, что королева хотела вознаградить его за удар по его самолюбию и готова позволить ему высказать ей это в глаза. Но что он скажет ей? Мыслимо ли сознаться королеве, что его мужское тщеславие забавлялось ею? Мог ли он сказать гордой дочери Генриха VIII: мужчина, осмелившийся признаться ей в любви, утешился служанкой Марии Стюарт? Он чувствовал, что ответом на такое признание послужили бы, пожалуй, плаха и топор палача. Но как осмелиться скрыть от нее его женитьбу? В чем ином было спасение, как не во лжи? Дэдлей проклинал час, когда подал Филли руку, и в то же время был готов пожертвовать своим графством и очутиться с нею за морем вместо того, чтобы следовать за Елизаветой в ее кабинет.

Кабинетом Елизаветы служила прелестная, уютная комната, При входе стояли две статуи вооруженных негров, в левой руке у каждого был щит полированного серебра, а в правой эти фигуры держали канделябр со свечами таким образом, что огни отражались в щите. Синие бархатные занавеси были оторочены ярко-красной шелковой бахромой, пушистые ковры устилали пол, справа стоял рабочий стол старинного английского дуба с драгоценной художественной резьбой, слева — цветочный столик, мягкий диван был обит синим бархатом и отделан алой бахромой, возле него помещались маленькие столики, на которых лежали книги в роскошных переплетах с серебряными застежками, свитки пергамента и прочие вещи, указывавшие на то, что королева посвящала часы досуга серьезным занятиям.

Елизавета остановилась посреди комнаты и заговорила тихим, но твердым голосом:

— Теперь мы одни, милорд Лейстер, скажите же мне, почему хотели вы покинуть мой двор. Только избавьте меня от упрека, который я уже сделала себе сама. Мне не следовало посылать вас в Голируд после того, что было сказано между нами. Было бы лучше, если бы я избрала другую цель и дала вам поручение иного рода. Однако сделанного не воротишь, и я сожалею о том. Ну, оставим теперь это! Так объясните же мне, почему именно теперь, когда я еще больше нуждаюсь в вашем совете, потому что вы лучше осведомлены о государственных делах в Шотландии, чем Рандольф, вам вздумалось пренебречь моею дружбой? Неужели я столь глубоко оскорбила вас, что вы все еще сердитесь?

— Ваше величество, одно ваше слово, один благосклонный взгляд — и моя скорбь, причиненная вашим неудовольствием, будет вполне исцелена. И здесь, как и в Голируде, я чувствую, что не гожусь для государственной службы, а еще менее того — для придворной. Я узнал жизнь с ее веселой стороны, никогда не находился в зависимости, не имел над собою никакого начала и привык говорить все, что подсказывало мне сердце. Таким простодушным приехал я сюда, увидел в вас прекрасную Елизавету Тюдор и мне дела не было до короны, украшавшей вашу голову. Если бы я видел только королевский венец, то приближался бы к вам лишь с благоговейным почтением. Вы напомнили мне о том, что я стою не перед женщиной, а перед коронованной особой. И вот в своем жестоком огорчении я поклялся возненавидеть вас…

— И полюбить другую! — перебила его Елизавета с большой запальчивостью, ее лицо пылало, глаза сверкали зловещим блеском. — Вы вздумали отомстить за себя и предать меня Марии Стюарт, но она разгадала вас. Довольно, милорд Лейстер! — гневно воскликнула государыня, когда Дэдлей попытался возразить. — Я, королева Англии, уже слишком много терпела от вас! У вас хватило бесстыдства сознаться, что мы недостойны больше высокой чести пользоваться вашим расположением? Ваше желание исполнилось: вы уволены от занимаемых вами должностей. Берегитесь, однако, милорд, чтобы ваш язык не подвел вас, иначе ваша голова как изменника, может скатиться на плаху в том самом месте, где падали головы Варвиков. Вы свободны. Ступайте!

Королева гордо выпрямилась и стояла в пылу страсти перед Лейстером, дрожа от гнева и волнения. Она была прекрасна в своем раздражении повелительницы.

Дэдлей почувствовал, что только любовь могла так гневаться. И, увлеченный страстным желанием поймать благоприятную минуту, забыв все, что его связывало и чем он рисковал, он дерзнул не подчиниться ее приказу.

— Ваше величество, — сказал он, — теперь я не уйду, пока вы не выслушаете меня и пока не получу от вас прощения или не буду уведен вашими слугами в Тауэр. Вы желали узнать всю правду? Извольте! Вы, Елизавета Тюдор, могли презреть любовь своего вассала, могли раздавить безумца, но не в вашей власти принудить его сердце к измене. Это я говорил уже вам раньше, и вы позволили мне поцеловать вашу руку и произнесли слова, которые зажгли во мне надежду. Я повиновался вашей воле, как в чаду, а опомнился лишь тогда, когда увидел, какую задачу поставили вы мне. Я был бы презренным существом, если бы в тот час не почувствовал глубокого огорчения и не поклялся самому себе возненавидеть вас. Но почему вы думаете, что мне удалось сдержать клятву, что я подло предал вас Марии Стюарт?! Ваше величество, подобный ответ подсказало вам не сердце. Если вы мыслите благородно, то никогда не сможете простить самой себе это подозрение.

Елизавета протянула ему руку и сказала мягким тоном, который делал ее неотразимой:

— Вы правы, Дэдлей, подобное подозрение недостойно меня. Боже мой, неужели я похожа на всех женщин, что забылась вторично и опять-таки перед вами, Дэдлей?

Было что-то нежное в тоне, которым она произнесла эти слова, и это ободрило Дэдлея. Он бросился на колени перед Елизаветой и страстно стал признаваться ей в своих чувствах:

— Мог ли я обожать вас, как прекраснейшую и божественнейшую из женщин, если бы вы оставались всегда только королевой? Ваша женская слабость придает вам больше очарования, чем королевская диадема. Неужели вы хотите отречься от дарованной Богом природы, которая так прекрасно проявляется в вас, и быть только королевой, а не женщиной, которая благоухает любовью и находится в расцвете красоты? О, если у вас нет ничего для меня, кроме почетных мест, то я охотнее соглашусь горевать вдали, чем поклоняться этому холодному королевскому величию. Я не завидую вашим министрам, все, что может дать королева, не стоит одной улыбки Елизаветы. Неужели я должен терпеть муки Тантала и, томясь жаждой, смотреть на серебряный источник, который не может дать ни капли воды? Нет, если не все еще в вас превратилось в недосягаемое величие и гордое достоинство возвышенного существа не от мира сего, если вы еще способны представить себе жестокие пытки несчастного, тогда из сожаления ко мне вы навсегда прогоните меня прочь.

Елизавета села на диван, оперлась головой на руку и, слушая его, погрузилась в сладкие мечты.

— Дэдлей, — прошептала она, — а если бы я показала вам на деле, что может совершить воля женщины над собственным сердцем, и потребовала от вас одинаковой нравственной силы? Может быть, я увидела предопределение судьбы в неудачном исходе вашего сватовства и захотела поразмыслить теперь о том, не буду ли я счастливее, избрав себе супруга…

Озадаченный, Лейстер затаил дыхание. Голова пошла у него кругом от ее слов. Елизавета распахнула перед ним все храмы блаженства, а он уже сковал себя с другой женщиной.

Королева, не подозревая причин его смятения, наслаждалась его растерянностью.

— Я ничего не обещаю, Дэдлей, — еле слышно произнесла она. — Я только указываю на то, что поколебалась в своем решении и что виновником этого колебания являетесь вы. Если я высказываю вслух то, на что другая женщина намекнула бы только краскою стыда, то пусть это докажет вам, что я ощущаю свое женское сердце под королевским пурпуром. Но я никогда не пощажу своего сердца, если не сочту за лучшее потакать ему. Для того же, чтобы я могла испытать себя и взвесить свою слабость против всяких иных побуждений, вы должны остаться здесь. Я не боюсь борьбы, попытайте счастья и докажите, чего может добиться сила любви над женским сердцем.

Елизавета сказала это полувызывающим и полуободряющим тоном, и это ее заигрывание было настолько теплым и обворожительным, что Лейстер в пылу страсти открыл объятия, но достаточно было одного взгляда Елизаветы, чтобы его простертые руки быстро опустились, не успев еще коснуться ее.

— Вы слишком бурны, Дэдлей, — прошептала Елизавета, раскаиваясь, что охладила его порыв, — вы забываете, что я — королева. Оставьте меня, Дэдлей, я уже и так слишком долго занималась пустяками, как женщина, не думая о более серьезных обязанностях. Но воспоминание об этом часе я унесу с собою в зал совета, когда зайдет вопрос о выборе супруга для меня. И если я решусь сделать выбор, то вам должно быть отдано предпочтение перед прочими искателями моей руки.

С этими словами она протянула Лейстеру руку, он поднес ее к губам, и трепет пробежал по его телу, потому что эта царственная рука дрожала, — значит, он заставил ее волноваться.

III

Когда Лейстер, пылая от волнения и все еще упоенный своей победой, о которой он даже не мечтал, проходил гордый и радостный по аванзалам, то заметил, как все придворные низко кланялись ему. Его интимный разговор с глазу на глаз с королевой в ее кабинете продолжался слишком долго для того, чтобы в нем не увидели уже явного любимца, если не более того. Как раздувало это поклонение его гордость, как льстило оно его тщеславию, как высоко поднимались его самые смелые честолюбивые помыслы! Елизавета намекнула ему, что она не свободна от женских слабостей! И она почти созналась, что только долг перед короной мешает ей последовать влечению своего сердца. То была победа, которой Лейстер мог гордиться.

Но он был женат, и даже если бы этот союз можно было расторгнуть, то одна весть об этом браке превратит ее теплое чувство к нему в презрение и ненависть. Теперь ничто не могло спасти Дэдлея, кроме строжайшего молчания тех, кому была известна его тайна. Оставалась еще надежда на то, что Елизавета победит свою слабость. И если она отвергнет его теперь, тогда он останется близким другом ее сердца, будет первым лордом королевства, и в то же время сможет втайне наслаждаться в объятиях Филли, благо та не требовала никаких почестей, а только любви.

Кто мог обвинить его, кто мог доказать его вину? Старый священник, совершавший брачный обряд, был почти слеп, Ламберт зависел от него, Сэррея и Брая он, став любимцем Елизаветы, мог держать в отдалении по приговору королевы. Затеянная игра была смела, но отказаться от нее значило все потерять. Дэдлей рисковал своей головой, своим существованием, а также благополучием Филли, потому что мщение, которое постигло бы его, не пощадило бы также и ее. По этой причине всякая насильственная мера казалась ему справедливой, и, едва успев добраться до своего дома, он велел позвать к себе Кингтона.

Когда тот явился, Лейстер сказал:

— Кингтон, я знаю, что могу доверять тебе. Похищением той девушки я совершил большую глупость, которая может иметь непредвиденные последствия. Против ожидания, дела при здешнем дворе складываются для меня настолько благоприятно, что мне приходится бояться, как бы не узнали, насколько мало заслуживаю я оказанного мне доверия. Никто не должен знать, что в Кэнмор-Кастле скрывается дама.

— Милорд, о том известно только тем, кому вы доверили сами.

— Знаю и раскаиваюсь в своей опрометчивости. Королева помнит, что я поклонялся ей, и, кажется, не прочь принимать дальнейшее поклонение. Она сочтет смертельной обидой для себя, если узнает, что я поклялся в любви другой.

— Но кто же сможет доказать это, милорд, если вы будете отрицать?

— Кинггон, но ведь я женился на леди, старый священник из Кэнмора совершил церемонию, как полагается. Я не мог сдержать свою страсть и дал ей увлечь себя. Теперь это — совершившийся факт.

— Но при совершении брачной церемонии были упущены кое-какие формальности, необходимые для законности брака.

— Что за черт! Кинггон, это — дьявольская мысль! Молчи об этом! Я люблю жену, и мое слово священно, лучше пусть с меня снимут голову, чем мне стать негодяем.

Кинггон посмотрел на графа, словно ожидая объяснения, что же ему, собственно говоря, нужно. Но Дэдлей вместо того, чтобы дать это объяснение, беспомощно уставился в пространство, и слуга понял, что его позвали на помощь, что графу важнее заглушить свою совесть, чем думать о мерах, последствий которых он боялся.

— Милорд, — сказал Кинггон, — вам, стяжавшему милость и благоволение ее величества королевы, будет не так-то трудно охранить свой тайну. Но мне кажется, эта тайна с каждым днем будет становиться все опаснее и тягостнее для вас. Она превратится для вас в цепь, которая будет все теснее обвивать вас, если вы будете откладывать в долгий ящик окончательное решение.

— Ты прав, Кинггон. Но как быть? Я открою тебе свое сердце. Ты глубоко предан мне и, быть может, найдешь какой-нибудь выход. Побуждаемый честолюбием и очарованный милостивым приемом, я сделал королеве такие признания, которые женщина может выслушать только в том случае, если она отличает говорящего, как мужчину. Я был уверен, что неуспех моей миссии в Шотландии лишит меня милости королевы Елизаветы и решил предпочесть счастливую частную жизнь честолюбивой борьбе при дворе Елизаветы. Я встретил существо, которое любило меня, которое всей душой было предано мне, в моем воображении розовыми красками обрисовалось тихое счастье, мне показалось, что мое сердце навеки умерло для честолюбивых замыслов. Я намеревался заключить брачный союз с Филли только тогда, когда стану совершенно свободным, но ее настроили подозрительно против меня, и я увлекся до того, что дал ей свое имя, только чтобы доказать, насколько я не собираюсь нарушить ее доверие. Счастье, которое я вкусил, заставило меня беззаботно относиться ко всяким опасным последствиям. Да и никогда я не буду предателем той, которую люблю, никогда не обману ее доверия, она — моя жена и останется ею. Но сегодня я вдруг узнал, что королева Елизавета все еще помнит мои признания, и почувствовал, что не могу больше противостоять искушениям честолюбия. Я не вынесу замкнутой жизни, раз меня будет одолевать мысль, что стоило бы мне захотеть, и я бы стал первым лордом в Англии. Королева Елизавета нерешительна, я убежден, что ее гордость поможет ей преодолеть любую женскую слабость. А я мог бы добиться первенствующего положения, если бы поддерживал в королеве мысль о том, что я принадлежу ей безраздельно. И весьма возможно, что я сумею открыть путь для своих честолюбивых замыслов, не становясь изменником жене. Кому нужно знать, что граф Лейстер устроил себе тайное мирное счастье? Твоей задачей будет оберегать эту тайну, Кинггон. Найди средство избавить меня от мучений вечного беспокойства, и ты будешь осыпан золотом и станешь моим другом.

— Вы изволили сказать, что этой тайны не знает никто, кроме священника, Ламберта и его дочери?

— Да! Но я поручился Сэррею своей честью, что увез Филли только для того, чтобы сделать ее своей женой.

— В таком случае я вижу только один исход: брак не должен быть заключен!

— Да, но он уже заключен, Кингтон. Я не буду отказываться от этого!

— Вы не изволили меня понять. Правда то, что вы вступили в брак, чтобы оправдаться как в своих глазах, так и в глазах леди Лейстер. Но вы скрывали этот брак, следовательно, на самом деле он существует только для вас, но не для других. Не должно остаться доказательств этого. Я думаю, нужно удалить из книги метрик листок, на котором записан ваш брак, и принять меры, чтобы как священник, так и свидетели молчали.

— Ну а лорд Сэррей? — спросил Лейстер. — Если он потребует доказательств, что я сдержал свое слово? Это — такой человек, который способен довести свое преследование до трона королевы!

— Надо либо заставить его замолчать, либо помешать добраться до трона королевы.

— Да как же помешать этому? Быть может, он и будет молчать, если узнает правду, но этот меднолобый остолоп Брай не будет внимать голосу рассудка, он все поставит на карту, лишь бы добиться официального признания прав моей жены!

Кинггон, улыбнувшись, спросил:

— Неужели вы имеете основания щадить человека, который может быть вам до такой степени опасным?

— Я не хотел бы употреблять насилие против него, но если иначе нельзя…

— Быть может, окажется достаточно одной угрозы. Если я получу полномочие действовать в ваших интересах, то уверен, в самом скором времени буду иметь возможность всецело успокоить вас, ваше сиятельство!

— Кинггон, я не люблю крайних средств.

— Я пущу их в ход только в случае настоятельной необходимости. И во всяком случае будет гораздо лучше, если этим займетесь не вы лично, а я. Вы, ваше сиятельство, можете потом свалить всю вину на меня, и, конечно, простите мне, преданному слуге, если я проявлю излишнее рвение, а не недостаток усердия. Я уже знаю, что нужно делать в случае открытия вашей тайны.

— Что же?

— Пусть это будет моей тайной. Я буду ответственным перед вами во всех своих действиях, но если вы познакомитесь заранее с моим замыслом, вся ответственность падет на вас. Дайте мне только полномочия, достаточные для исполнения задуманного плана.

— Каких же полномочий хочешь ты?

Ваше письмо к леди Лейстер. В нем вы предложите следовать моим указаниям, если окажется необходимым внезапно изменить местожительство, затем вы уполномочите назначать и смещать служащих графства, призывать всадников и давать им приказания, в которых я обязан отчетом только вам, ваше сиятельство.

— Все это я охотно доверю тебе. Но когда же ты надеешься окончательно покончить со всем этим так, чтобы я мог не опасаться за свое будущее?

— В тот день, когда вы предложите королеве к подписи бумагу с декретом об изгнании всех, кто добровольно не согласится верить на слово вашей чести.

— Это было бы лучшим средством, но потребуются уважительные основания, иначе королева не подпишет указа. Наконец, кто знает, вдруг какой-либо удачный поворот дела избавит нас от всяких забот. Если, например, королева выйдет замуж…

— Или вдруг умрет ваша супруга…

— Кингтон! — вздрогнув вскрикнул Лейстер, и его лицо побледнело. — Горе тому, кто будет виноват в смерти моей жены! Даже если он станет искать защиты у самого трона Елизаветы, я убью его!

— Вот поэтому-то я и просил разрешения в случае необходимости отправить миледи из Кэнмор-Кастла.

Подозрение Лейстера улеглось, он подошел к письменному столу, чтобы написать письмо Филли и доверенность Кингтону.

Через два часа Кингтон был уже в седле и скакал, сопровождаемый одним только Томасом Пельдрамом по направлению к Кэнмор-Кастлу, а граф Лейстер выбрал самое изящное платье, чтобы предстать перед королевой Елизаветой.

Глава шестнадцатая

В БУДУАРЕ КОРОЛЕВЫ

I

Вскоре при дворе все стали считать графа Лейстера действительным фаворитом Елизаветы, и для его честолюбия не могло быть лестнее роли того человека, ради которого королева отвергла одного за другим царственных претендентов на ее руку.

Екатерина Медичи счастливо покончила с первой гражданской войной и теперь искала союза с Елизаветой, чтобы лишить гугенотов их покровительницы. Французскому послу де Фуа было поручено передать королеве послание, в котором Екатерина просила руки Елизаветы для своего сына, французского короля Карла IX. Елизавета несколько раз менялась в лице во время чтения этого письма. Видно было, что она и польщена, и смущена, наконец она ответила, что предложение такой чести переполняет ее любовью и уважением к вдовствующей французской королеве, но, очевидно, последняя плохо осведомлена относительно ее, Елизаветы, возраста. Она слишком стара для такого юного короля, как Карл IX, и он может пренебречь ею, как король испанский пренебрег ее покойной сестрой Марией.

Де Фуа пытался переубедить королеву и склонял ее советников в пользу этого брака, но против этого выступил испанский посланник де Сильва.

— Ваше величество, — спросил он однажды, — говорят, будто вы собираетесь выйти замуж за французского короля?

Елизавета рассмеялась и, опустив голову, ответила:

— Теперь как раз пост, поэтому я готова исповедаться вам. Относительно моего брака ведутся переговоры с королями Франции, Швеции и Дании. Из числа неженатых государей остается один только испанский инфант, который еще не удостоил меня чести просить моей руки.

— Ваше величество, мой повелитель уверен, что вы не желаете выходить замуж вообще, раз вы отклонили предложение его, величайшего государя христианского мира, хотя, как вы сами изволили уверять, вы и были лично расположены к нему.

— О, это не совсем так, — уклончиво возразила Елизавета. — В то время я менее думала о замужестве, чем теперь. Мне надоедают с этим, и я по временам почтя готова решиться на подобный шаг, чтобы избавиться от тех сплетен, которым подвергается женщина, не желающая выходить замуж. Уверяют, будто мое намерение не выходить замуж является следствием физического недостатка, а некоторые идут еще далее и приписывают мне очень плохие побуждения. Так, например, уверяют, будто я потому не хочу выходить замуж, что люблю графа Лейстера, а за него не хочу выйти потому, что он — мой подданный. Другие же считают, что я просто не уверена в крепости своего чувства. Всех языков не свяжешь, но истина когда-нибудь выплывет на свет, и вы, равно как и другие, узнаете, что именно руководит мной.

И с тех пор стало известно всем, что она хоть и шутя, но все-таки открыто призналась в своем расположении к графу Лейстеру. А французский посол, получив отрицательный ответ, стал поддерживать Лейстера, чтобы не допустить сближения Елизаветы с Испанией.

Прошли месяцы с тех пор, как Елизавета побудила Лейстера начать борьбу за ее руку и сердце, но ни разу еще она не давала ему случая быть с нею наедине. А между тем он был признанным фаворитом и занимал высшие придворные должности. Никто и не подозревал, что в часы кратких отлучек, когда Лейстер покидал Лондон под предлогом охоты или частных дел он наслаждался в объятиях любимой жены. Все ожидали, что рано или поздно королева объявит о том, что ее выбор пал на Лейстера, поэтому высшие чины и знатнейшие дворяне королевства окружали его лестью и почетом, хотя втайне и завидовали росту его влияния. А Дэдлей действительно становился тем более влиятельным, чем более старался делать вид, будто политические вопросы совершенно не интересуют его. Он понял, что несмотря на всю остроту и величие своего ума, Елизавета подозрительно относилась к тому, кто не умел давать ей советы так, чтобы ей казалось, будто бы она сама додумалась до этого, и, конечно, отлично использовал это для укрепления своей власти.

С каждым днем Лейстер чувствовал себя все тверже и тверже. Казалось, что его тайна соблюдается великолепно. Сэррей боролся в Шотландии против партии Мюррея, поддерживаемой Елизаветой, так что считался чуть ли не врагом Англии. Вальтер Брай отправился во Францию, и о нем не было ни слуху, ни духу. Священник, венчавший Лейстера, был отправлен в дальнюю провинцию и посажен на отличный приход, за что поклялся хранить молчание. На Ламберта же можно было смело положиться. Словом, Лейстеру пока нечего было бояться.

Королева Елизавета дала ему однажды какое-то маловажное поручение, он явился, чтобы доложить ей о результатах, и был уверен встретить у нее лорда Бэрлея. Даже и тогда, когда маршал сообщил ему, что королева одна, он был далек от мысли, что приближается решительный момент, — ведь в последнее время Елизавета с большой ясностью и определенностью указала ему на границы его поклонения.

В своем голубом будуаре королева сидела на диване и казалась настолько погруженной в чтение, что даже не заметила появления Дэдлея, хотя ей только что было доложено о нем. На ней было легкое платье, плотно облегавшее ее тело и прекрасно обрисовывавшее ее благородные, роскошные формы. Лицо ее чуть-чуть порозовело, прелестная шея изящно белела в облаках легкого газа, под бархатом одежды вздымалась девственная грудь, а нежная белая ручка шаловливо играла золотистыми локонами, тогда как локоть слегка опирался на поверхность стола. Маленькие ноги покоились на мягкой скамеечке, и из-под юбки, словно любопытствуя, выглядывали кончики атласных туфель. Прошло несколько минут, пока она подняла голову и взглянула на почтительно ждавшего у дверей графа. Однако Лейстер либо действительно замечтался в созерцании ее образа, либо был достаточно искусным царедворцем, чтобы притворно изобразить это, во всяком случае он не заметил взгляда королевы, как будто бы весь ушел в созерцание.

— Это — вы, лорд Дэдлей? — улыбаясь, спросила она. — Я заставила вас ждать!…

Он вздрогнул, словно просыпаясь от сладких грез, и ответил:

— Ваше величество, на момент я был далеко от земли…

— Что же вознесло вас на небо?

— Я представил себе, будто я — душа скамейки, на которую опирается ваша ножка, она поддерживает вас, хотя вы даже и не замечаете ее, а все-таки ее бархат осмеливается прикасаться к вам. Она служит вам, и, если бы вдруг ее не оказалось здесь, вы почувствовали бы ее отсутствие, ваша ножка невольно стала бы искать ее, притянула бы к себе и прижала бы, чтобы удержать.

— Вы умеете льстить! Вы, кажется, завидуете этой ничтожной вещи за то, что она оказывает мне услугу.

— Ваше величество, именно из-за этого она и достойна зависти! Возможность оказать вам услугу, будь она хоть самой малой, но непременно такой, какую не мог бы оказать вам никто другой, — была бы величайшим счастьем для меня. Поддерживать вас, сметь смотреть на вас, на вызывая в вас протеста, быть около вас не замеченным вами, тайно принадлежать вам, быть вашим — разве это не было бы слаще и отраднее, чем теперь утопать в благоволении и дрожать от страха потерять вас на следующий день, вечно витать между небом и адом, быть игрушкой прихоти?..

— Нет, не прихоти, Дэдлей, — с упреком возразила Елизавета. — Я надеюсь, что в ваших глазах я не являюсь пустой кокеткой, а моя милость — мимолетной улыбкой. Я никогда не обманывала вас! Я откровенно и честно открыла вам свою душу и призналась вам, что вы — единственный мужчина, который мог бы заставить меня уступить желаниям сердца и женской слабости, если бы обязанности, наложенные на меня короной, позволили мне это!

— Но ведь эти королевские обязанности требуют, чтобы вы избрали себе супруга. Ваши подданные умоляют вас об этом, ваши советники желают этого, и единственное, что сопротивляется этому во всей стране, что еще отказывает всем — это ваше сердце!

— Нет, Дэдлей, сердце уже сказало свое слово. Но, несмотря на настояния подданных и представления членов совета, я чувствую, что не смею уступить желаниям сердца. Только я одна могу заглянуть в свою душу и нарисовать картину будущего. Вам я открою свои мысли, чтобы вы не сомневались в моем сердце. Подойдите поближе, загляните в мои глаза, присядьте ко мне! Я, как женщина, считаю себя обязанной смягчить для вас мое жестокое «нет» королевы!

— В таком случае позвольте мне выслушать вас на коленях! — промолвил Лейстер, опускаясь на ковер. — Ведь это — мой приговор, когда же осужденному читают приговор, то он должен преклонить колена. А мне приходится выслушать решение более жестокое, чем смертный приговор: вы приговариваете меня жить с убитым сердцем!

— Нет, вовсе нет, Дэдлей! — шепнула ему королева, и ее лицо покраснело, да и у него при этих словах кровь быстрее хлынула по жилам. — Разве вы так низко цените сознание того, что вы любимы?

— Да, я любим, но все же и отвергнут! Видеть вас и быть для вас меньше, чем эта скамейка, это кресло, птица, которую вы кормите, — о, что может быть ужаснее этого! Ведь вы, как королева, недоступны, прикоснуться к вам — преступление!

— Разве вы не касались моей руки губами?

— Как и сотни других, которые далеки, чужды, безразличны, а иногда и лично противны вам. О, вы не можете понять, что любовь горячее всего сказывается именно в прикосновении. Но вы неприступны. Вы — не женщина, вы только королева…

— Нет, я — женщина, Дэдлей, даже слишком женщина! — шепнула Елизавета, покраснев от смущения и дрожа от страсти, так как он высказал то, что, как она подозревала, ставилось ей в вину. — Прикоснитесь ко мне, посмотрите, как я пламенею, и вы увидите, что и у меня в жилах течет тоже горячая кровь, что и я — женщина… Но вы должны как следует понять меня, вы не должны думать, что мне легко отказываться от счастья.

Лейстер схватил ее руку и почувствовал, как она горит, он видел, что Елизавета дрожит, объятая пламенем страсти, и хотел прижать к губам ее руку, но она сейчас же выдернула ее из его рук, словно боясь, что этот поцелуй заставит ее сдаться.

— Выслушайте меня, — зашептала она и улыбнулась, когда Дэдлей сел к ее ногам, а его рука обласкала ее ногу, опиравшуюся на скамейку. — Мы должны понять друг друга в этот момент. Я хочу облегчить себе борьбу, которая грозит превысить мои силы, потому что мне слишком больно, что ваш взгляд укоряет меня в жестокости, когда я жестока только по отношению к самой себе. И у меня бывают часы, когда я мечтаю о сладком счастье и завидую самой бедной женщине, имеющей возможность найти утешение от всех забот и печалей на груди возлюбленного и право всецело отдаться во власть своих сладких грез. Видите, Дэдлей, я серьезно испытала себя и взвесила все, что соблазняет и что удерживает меня ответить на запросы сердца. Мой отец был великим государем, и только одно пятно позорит его имя, одна слабость привела его к тому, что его достославное царствование превратилось в жестокую тиранию: он не мог сдержать свои вожделения. Чувственная любовь, страсть испить чашу блаженства с той, которая нравилась ему в данный момент, вынуждала его совершать кровавые деяния и жестоко преследовать тех, кто противился ему. Все его слабости всецело овладели им, и величие утонуло в пороке. В моих жилах его кровь, и хотя я — женщина, я все же надеюсь совершить великие дела. Неужели я должна допустить, чтобы мои слабые стороны взяли верх надо мной? Неужели мое правление должно стать для моей страны проклятием вместо благословения? Я буду истинной королевой, если преодолею женскую слабость, но стану только чувственной, колеблющейся женщиной, если последую велениям сердца. Если бы я отдала свою руку иностранному государю, то все дело было бы только в том, чтобы противодействовать чужеземному влиянию. Если же я последую выбору сердца, то потеряю все: я буду не что иное, как только женщина, которую ласками успокаивают в минуты раздражения и поцелуями заставляют молчать. Я уподоблюсь тогда шотландской королеве, забывающей все свои обязанности ради любовных забав. Да и то сказать: я пошла бы в этом дальше ее, и страсть сожгла бы меня уничтожающим пожаром. Этого я не могу допустить. Я хочу управлять Англией, а для этого должна уметь управлять собой. Нога, которой я придавливаю темя бунтовщиков, должна раздавить и того, кто осмелится заставить меня изменить самой себе. Так думаю я, Дэдлей, и если у вас достаточно великая душа, чтобы уважать во мне больше королеву, чем женщину, способную раздразнить мужскую чувственность, тогда вы должны признать, что я не могу протянуть вам руку, не отказавшись от всего, что возвышает меня над остальными женщинами моего двора. Именно потому, что люблю вас, я и опасаюсь за себя, и борюсь с этой любовью. Никто не должен овладеть моей волей, никто не должен отнимать у меня мою свободу!

— Так раздавите навсегда последнюю тень надежды и навсегда оттолкните меня от себя! О, зачем вы — королева, а не нищая? О, зачем наделило вас небо непреодолимейшими чарами женщины, раз вы растаптываете в себе все женские чувства? Я не смею противоречить, я могу только бежать. Что же мне сказать, если женщина, к которой я приближаюсь с обожанием, улыбаясь, кричит мне: «Назад, смертный! Здесь божество!»?

— Нет, вы не смеете бежать от меня, Дэдлей, вы должны облегчить мне борьбу, а не отягощать ее. Быть может, настанет время, когда я почувствую себя достаточно сильной, чтобы быть женщиной, не переставая быть королевой. Останьтесь, потому что иначе меня замучает тоска. Когда вы передо мной, то сознание вашей близости облегчает мне борьбу. Если же вы покинете меня, то во мне проснется ревность, и возможно, что я не найду в себе силы справиться с этой страстью. Останьтесь, Дэдлей! О, какое блаженство видеть возлюбленного и знать, что он твой, что достаточно одного слова — и он будет принадлежать тебе! А разве вам самому мало гордой радости постоянно видеть свою королеву, обращающуюся ко всем с приказаниями, и только к вам одному с просьбой не принадлежать никому, кроме нее? Разве для вас мало утешения по временам иметь право приближаться ко мне, или в тихие часы отдыха, когда я утомлена государственной работой, иметь возможность освежать мое сердце? Неужели вы, мужчины, не можете быть счастливыми без обладания и властвования? Неужели тайный триумф над женским сердцем значит для вас так мало? Неужели вы не способны к той благороднейшей любви, которая становится тем более гордой, чем более покоряет чувства?

— Нет, я способен, ваше величество! Но раз вы способны опьянять чувства, то должны поплатиться за это! — пламенно вымолвил Лейстер. — Пусть это стоит мне головы, но что такое смерть, если, умирая, дерзаешь сорвать цветок любви? Вы любите меня, вы моя, и я ваш! Королева отвергает вассала, но женщина прижимает к своей груди возлюбленного. Убей меня, Елизавета, но сначала я поцелую тебя!

Он обнял королеву и несмотря на ее сопротивление прижался горящими устами к ее губам. Словно опьянев от блаженства, он лежал на груди Елизаветы, и его страсть пронизывала ее кровь. Вдруг, словно проснувшись ото сна, королева вырвалась, гордо выпрямилась, и ее глаза метнули на него поток уничтожающих молний.

Дэдлею стоило жизни, если бы он сказал хоть слово, которое напомнило бы Елизавете о ее унижении. Но он сознавал, что оскорбил монархиню, а потому он упал ниц и прошептал:

— Теперь раздавите меня! Пусть вассал поплатится своей головой.

— Милорд, — пробормотала она, все еще дрожа от возмущения, хотя и смягченная его покорностью, — вы достойны смерти, или в Англии окажется человек, имеющий право называть меня, Елизавету Тюдор, потаскушкой!

— Да, я достоин смерти, если вы как королева не можете помиловать того, кого любите как женщина. Вы говорили, чтобы я стал вашей собственностью и утешал вас в том, что королевский сан не позволяет вам быть такой же женщиной, как другие. Я сорвал с ваших уст брачный поцелуй, так прикажите же как королева судить меня, если не хотите оставить себе игрушку!… Ведь больше, чем игрушкой, я не могу быть для вас!

— Так будьте же моей игрушкой! — покраснев, улыбнулась королева. — Однако не забывайте, что игрушку ищут только тогда, когда чувствуют расположение играть, и что хотя и ласкают и целуют куклу, но она не смеет оживать. Берегитесь, Дэдлей! Я дочь Генриха Восьмого и не всегда расположена прощать дерзость, даже если эта дерзость вызвана мною же самой! Берегитесь львицы, которая ласкает вас!

— Я буду целовать ее, пока она не разорвет меня.

Елизавета сделала ему знак рукой, и Дэдлей вышел из будуара с таким смирением, словно не приближался к королеве иначе, как с почтением, и никогда не чувствовал близко от себя дыхания ее уст.

Елизавета задумчиво посмотрела ему вслед, недовольство исчезло с ее чела, лицо засияло улыбкой нежного блаженства, и с улыбкой торжествующего удовлетворения она взглянула в зеркало.

II

Лейстер мог быть совершенно спокоен, что в ближайшие дни не понадобится королеве. Казалось, словно природа Елизаветы требовала от нее время от времени, чтобы она давала волю своему сердцу и отдавалась женской слабости, словно женское тщеславие хотело периодически убедиться в своем торжестве, чтобы опять на некоторое время отступить на задний план. Лейстер удовлетворил этот тщеславный порыв. Он достаточно знал Елизавету, чтобы быть уверенным, что теперь она в течение нескольких дней не будет обращать на него никакого внимания, всецело уйдя в свои занятия и работу, а потом, словно считая себя обязанной вознаградить его, отличит его каким-нибудь образом. Поэтому, вернувшись к себе, Дэдлей тотчас приказал оседлать коня и в сопровождении преданного оруженосца оставил Лондон, чтобы наведаться к жене.

Со дня замужества в жизни Филли существенно ничего не изменилось. Лейстер сообщил ей, что Елизавета навязала ему придворную должность, намекнул, что королева чувствует к нему большое влечение, но тотчас же и успокоил ее, сказав, что Елизавете никогда не придет в голову желать выйти за него замуж, что все это — простой каприз, который заставляет требовать, чтобы ее фаворит был свободен от всяких уз.

— Рано или поздно меня заменит другой, — заключил Дэдлей, — я надоем ей, как и другие, которых прежде отличал ее каприз, и тогда я уже не покину тебя. Но до той поры ты должна довольствоваться теми тайными часами, которые я могу уделить тебе.

Филли вздохнула, но в ее сердце не закралось и тени подозрения, потому что как ни редко появлялся ее муж, она читала в его глазах и чувствовала по трепету объятий, что разлука нисколько не уменьшила его любви. Так в чем же ей было сомневаться? Он доказал ей свою любовь и открыл причину своих отлучек, которую нечистая совесть постаралась бы скрыть. Кинггон уверил ее, что жизнь ее мужа будет поставлена на карту, если станет известным, что он тайно женат, а она была готова тысячу раз пожертвовать за него своей жизнью, лишь бы избавить его от опасности. Она была счастлива в тихом одиночестве Кэнмор-Кастла со своей подругой и старым Ламбертом, а если что-либо и омрачало ее жизнь, так только печальные думы, что Лейстер наделал себе из-за нее хлопот и поссорился с прежними друзьями.

За несколько дней до сцены, происшедшей между Елизаветой и Лейстером, Филли было доложено о приезде Кингтона. Доверенный ее мужа вызывал в Филли непреодолимую антипатию, и она должна была делать над собой усилие, чтобы любезно принимать его. Было ли это следствием его приниженной любезности, его почтительной и все-таки напрашивавшейся на интимность улыбки или чисто инстинктивного чувства, но она каждый раз старалась как можно быстрее покончить свои невольные разговоры с ним. В этот день она тоже приняла его в присутствии Тони.

Когда на этот раз он вошел и не передал ей, как обыкновенно, письма от ее мужа, она жестом выразила свое нетерпение, так как он тихо говорил что-то Тони, и та хотела выйти из комнаты. Поняв это, Филли удержала подругу за руку, но Кингтон объявил, что должен сказать ей нечто такое, что может услышать только она одна.

— Миледи, — начал он, когда Филли неохотно отпустила Тони. — Как мне кажется, вы питаете большое доверие к сэру Ламберту, но, к моему сожалению, не удостаиваете им меня. Ламберт — замкнутый, недовольный человек, и только угрозами я заставил его повиноваться. Он очень предан вам, но не лорду. И я обязан известить вас, что, быть может, в самом скором времени буду вынужден попросить вас следовать за мной в другое место, где вы будете в большей безопасности, чем здесь.

Филли решительным жестом выразила отказ. Но Кингтон, очевидно, ждал от нее именно этого, так как, улыбаясь, заявил:

— Миледи, у меня доверенность лорда, я поручился за вас своей головой, и вот это письмо заставит вас, хотя и неохотно, но все-таки последовать за мной.

Филли вырвала у Кингтона из рук письмо, с трудом прочитала его, но потом снова жестом показала отказ повиноваться Кингтону. Чтобы не оставлять его в сомнении относительно своего желания, она схватила грифельную доску и написала:

«Вы виноваты в том, что граф не доверяет Ламберту, поэтому я не послушаюсь вас и сообщу моему мужу причины, побудившие меня действовать так».

Кингтон презрительно улыбнулся.

— Миледи, — сказал он, — ваше решение увеличивает мои подозрения. Очевидно, Ламберт сумел ввести вас в заблуждение, так как я не могу допустить, чтобы вы сами завязали сношения с внешним миром против воли лорда.

Филли с обидой глянула на Кингтона.

— Миледи, — продолжал он, — доверие лорда возложило на меня известную ответственность, и прежде чем кто-нибудь огласит его тайну, я воспользуюсь предоставленной мне доверенностью против каждого человека! И против вас тоже! — добавил он, когда Филли сделала ему рукою знак, что считает разговор оконченным и просит его удалиться. — В тот момент, когда лорд Лейстер дал мне право овладеть документами о брачном таинстве, он сделал меня ответственным за все, что произойдет здесь. Лорд Лейстер в опасности. Слухи о расположении к нему королевы заставили вернуться сэра Брая из Франции и лорда Сэррея из Шотландии. Я слышал, что Ламберт завел какие-то тайные переговоры в Кэнморе, чего прежде никогда не делал. У меня имеются большие подозрения, и если вы любите лорда, если его безопасность имеет для вас какую- нибудь цену, то вы охотно окажете ему то повиновение, которого я вправе требовать от вас!

«Лорду я повинуюсь, но не Вам, — гласил ответ, написанный Филли, — я сама буду отвечать перед лордом за свои поступки».

— Миледи, вы, очевидно, не доверяете мне или боитесь меня! Но ведь именно я привез вас сюда, и в то время вы доверяли мне! Неужели вы не доверяете мне, рисковавшему ради вас жизнью, когда я еще не знал, мимолетный ли каприз или серьезная привязанность лорда была причиной похищения вас из надежного убежища? Неужели вы сомневаетесь в моей преданности, когда в моих руках единственный документ, удостоверяющий ваши права по отношению к лорду на тот случай, если благоволение королевы или смертельная опасность заставит его поколебаться в верности, в которой он клялся? Неужели вы думаете, что я предан вам менее, чем этот наемник Ламберт?

Во взгляде Кингтона Филли почувствовала вожделение и письменно ответила:

«Я верю, что Вы хотите повиноваться своему господину и хотите добра, но не уеду из этого замка».

— Хорошо! — ответил Кинггон после короткого раздумья, и Филли ясно чувствовала, что он готов скрежетать зубами от ярости. — Найдутся и другие средства защитить вас, но только те сопряжены с кровопролитием. Ну что же, я сделал все, что мог, чтобы отвратить это!

Он низко поклонился и вышел из комнаты с устрашающей улыбкой, сам вывел из конюшни лошадь и выехал из Кэнмор-Кастла, не сделав Ламберту никаких предупреждений, как графине.

III

В тот же вечер через несколько часов после того, как Кингтон уехал из Кэнмор-Кастла, какой-то человек в крестьянской одежде показался в густых зарослях у стены парка. Тихо открылась калитка, и вышел Ламберт. Крестьянин тихо свистнул ему из кустов, и оба, молчаливо поздоровавшись, нырнули в чащу.

— Я навел справки, — начал Ламберт, — и вижу, что вы говорили правду. Метрики нет в церковной книге. Узнали вы, куда делся священник?

— Все мои розыски не дали никаких результатов. Люди в деревне говорили, будто он получил приход в Бершире. Я был там. Там ничего не известно о нем, а местный священник уже двадцать лет сидит в одном и том ж приходе. Все это доказывает, что готовится какое- то преступление, если вообще не было сплошным обманом.

— Нет, обмана не было, — возразил Ламберт, — я сам и моя дочь были свидетелями, а моей присяги никому не купить!

— Это — лишнее основание для вас быть начеку. Если для священника нашли такое место, где его никто не найдет, то и для вас подыщут могилу. Вы спасете себя и дочь, если примите мою руку помощи, пока не навлекли на себя подозрения.

— Подозрения уже имеются.

— Так спасайте же свою дочь! Скажите мне, где Филли! Помогите мне освободить ее, и под защитой лорда Сэррея, которого я жду со дня на день, мы дойдем до трона.

Ламберт, отрицательно покачав головой, возразил:

— Нет, сэр, я остаюсь при том, что я уже сказал. Докажите мне, что лорд собирается пойти на преступление, и я всецело буду ваш и проведу вас к леди. Я поклялся, что не допущу, чтобы она была предана, но я не хочу делать ее несчастной из пустого подозрения, которое может основываться просто на каком-нибудь недоразумении. Слухи, будто королева хочет выйти замуж за лорда Лейстера, быть может, просто выдуманы, пропавший документ ровно ничего не доказывает, да и священника перевели в надежное место, очевидно, тоже только для того, чтобы он не болтал лишнего. Вы сегодня говорите иное, чем неделю тому назад. Но ведь мое терпение может лопнуть! Если я увижу, что вы просто хотите провести меня, то употреблю насилие против вас!

— И натолкнетесь на насилие!

— Так скажите мне по крайней мере, где Филли. Увез ли ее Дэдлей в Лондон или оставил здесь, в графстве, быть может, даже скрыв за этими стенами? Я буду кроток, как овечка, если буду иметь хоть малейшую надежду на ее безопасность. Я готов поклясться вам, что не подумаю добираться до нее, пока вы сами не позволите мне этого. Только скажите мне, где она, или я взломаю ворота и буду искать, пока не найду ее или пока чья-то услужливая рука не размозжит мне череп!

Ламберт, на момент задумавшись, сказал:

— Я не могу открыть, где леди Филли, но даю слово, что скорее поражу кинжалом предателя, чем допущу, чтобы она попала в ловушку. Ищите священника, он должен быть где-то в этом графстве. Потребуйте от королевы, чтобы лорд назвал вам ее местопребывание. И будьте уверены, что я храню ее как зеницу ока. Что вам нужно еще?

— Поклянитесь мне, что вы лучше убьете ее, чем допустите, чтобы ее, обесчещенную, сплавили на чужбину!

— Клянусь вам в этом головой своей единственной дочери!

Оба пожали друг другу руки.

Ламберт вернулся обратно в парк, а Вальтер Брай, мрачно посмотрев ему вслед, пробормотал:

— Болван, ты выдал себя. Филли в этом замке, и Дэдлей должен направляться по этой дороге, когда навещает ее. Я пойду за ним следом, как охотничья собака, я застигну его и заставлю ответить за нее.

Поодаль раздался осторожный хруст ветвей, словно в чаще пробирался какой-то человек.

«Неужели это — Дэдлей? Неужели Бог внял моим мольбам?» — подумал Брай и, тихонько обнажив меч, подкрался к воротам парка.

Он увидел в чаще чей-то белый камзол, напряг все свое зрение, вглядываясь в темноту, и совсем было собрался крикнуть лорду громовое «Стой!», как вдруг почувствовал, что его схватили сзади, быстро засунули ему в рот кляп, после чего опрокинули на землю и связали по рукам и ногам веревками.

— В темницу Лейстершира! — приказал Кингтон слугам, выступив из-за кустов. — Приставьте кинжал к его горлу и убейте его, если он попытается сопротивляться.

Брай хрипел в бессильной ярости, теперь он уже не мог сомневаться, что Филли предана, а он сам — пленник Лейстера.

Глава семнадцатая

РАСЧЕТЫ С ДРУЗЬЯМИ

I

В Англии, где в народной памяти было еще свежо правление кровавой Марии, в то время достаточно было одного слова «папист», чтобы заклейменного им человека сделать предметом презрения и негодования толпы.

На таком положении вещей Кингтон построил свой план. Он пустил в графстве слух, что помог одной юной девушке бежать от ее шотландских родственников-католиков и укрыл ее в одном из замков. Поэтому приказал следить за всеми новоприбывающими людьми в графстве, так как под предлогом поисков увезенной девушки они могли заниматься вербовкой приверженцев папистской партии в Шотландии. Ему донесли, что в окрестностях Кэнмор-Кастла появился какой-то подозрительный субъект, вступивший в переговоры с Ламбертом и уже пославший двух гонцов в Шотландию, и Кингтону удалось явиться вовремя и захватить Брая, пока тот еще не успел найти Филли. В то время войска Бэрлея стояли на шотландской границе, помогая войскам Мюррея и протестантских лордов. А многие английские католики тайно переправлялись через границу, чтобы примкнуть к войскам Марии Стюарт. Таким образом у Кингтона всегда имелся достаточно приличный повод арестовать любого, кто навлекал на себя подозрения в общении с шотландскими католиками, как называли партию Марии Стюарт.

Лейстерширская тюрьма представляла собой старую прочную башню. Железные полосы ограждали окна; цепи, укрепленные в стенах камер, делали невозможным бегство того, кто однажды попал сюда и был прикован к ним. И Брай понял, что ненависть к нему Лейстера и нечистая совесть заставят его подольше продержать его здесь. Когда он лежал на сырой соломе, закованный в цепи, на него нашло тупое отчаяние, заставившее его роптать на Бога, проклинать судьбу и призывать смерть как единственную избавительницу.

Однажды дверь тюрьмы открылась, и на пороге камеры показался какой-то незнакомец. Брай был готов увидеть Дэдлея, ожидал, что тот предложит ему выбор: или отказаться от всякой мести, или умереть, и уже ликовал, что перед смертью хоть плюнет лорду в лицо. Но теперь увидел, что тот выдал его слугам, не сделав попытки к примирению.

— Вы пришли убить меня? — спросил Брай с горькой усмешкой. — Так торопитесь! Ваш господин хорошо заплатит вам за это, потому что негодяи обыкновенно трусливы, и лорду придется дрожать за свою шкуру все время, пока я буду жив.

Кинггон сделал вид, что удивился.

— Не понимаю, о каком лорде вы говорите, — сказал он.

— Я приказал арестовать вас, потому что вы — шпион католиков. Или вы будете отрицать, что три дня тому назад послали гонца в лагерь шотландской королевы и шныряете здесь по окрестностям, чтобы вербовать приверженцев Стюартам?

— Я ничего не буду отрицать, так как это не стоило бы труда. Я вижу, что лорд Лейстер позаботился подыскать хорошенький предлог, на основании которого меня можно было бы засудить!

— Да милорд даже и не знает ничего о вашем аресте! Конечно, он будет очень рад узнать об этом, так как вы шныряли вблизи замка, в который он запрещает доступ решительно всем.

— Потому что скрывает там жертву своего сластолюбия?

Своего сластолюбия? — удивился опять Кингтон. — Сэр, вы сумасшедший! Или вы знаете какие-нибудь особые подробности, касающиеся супруги милорда?

— Супруги? Вы первый, кто называет так несчастную. Разве свою супругу скрывают от всего света? Разве ее запирают, словно узницу, если имеют честные намерения? И, наконец, разве не преступление выбиваться лорду изо всех сил, чтобы заслужить милость королевы Елизаветы, а обманутую женщину подло держать взаперти, чтобы она могла незаметно исчезнуть, когда станет неудобной?

— Как? — притворялся Кингтон. — Вы сомневаетесь, что леди — законная супруга графа? Говорите, что вы знаете об этом!… Вам ничего не будет грозить, если я увижу, что вы явились совсем с другими целями, чем мутить народ! Вы знаете леди? Вы — родственник этой дамы?

Кингтон так мастерски играл свою роль, что Брай был введен в заблуждение и уже почувствовал доверие к нему.

— Сэр, — воскликнул он, — я — второй отец леди и любил ее, как родную дочь. Лорд увез ее и обещал дать ей свое имя. Я искал только доказательств, сдержал ли он свое слово или обманул меня. Борьба партий в Шотландии нисколько не касается меня. Я не собираюсь вербовать здесь кого бы то ни было, а хочу только убедиться, счастлива ли моя девочка, обманута ли Филли или нет. А так как я имею основания предполагать самое худшее, так как лорд достаточно могуществен, чтобы погубить меня, то я пытался тайком добыть требуемые мне доказательства.

— И вы узнали, что лорд обманул всех, что он не венчан? Но говорят, что брачная церемония все-таки была произведена, хотя и тайно.

— Был совершен обман, и больше ничего! Священника удалили, а в церковной книге исчезла брачная метрика.

— Вы сами видели церковную книгу?

— Нет, но ее видел человек, которому я могу верить, потому что, как и вы, верил в порядочность лорда.

— Это — Томас Ламберт?

Брай утвердительно кивнул, и Кингтон знал теперь все, что хотел, а именно, что Ламберт предал графа.

— Странно! — пробормотал он вполголоса. — А я считал этого человека негодяем, который душой и телом предался графу. Но как же он выдал вам графскую тайну?

— Именно потому, что он — не негодяй, потому, что он сам — отец и знает, что значит видеть, как ребенок погибает в нищете, отчаянии и позоре. Если у вас есть сердце, если вы — порядочный человек, то вы должны помочь мне спасти несчастную жертву.

— Сэр, но что же дает вам уверенность предполагать, что леди, которую вы называете Филли, хочет быть спасенной и последует за вами? Да, наконец, и спасение явится несколько запоздалым. Если леди — не супруга графа, тогда она уже потеряла свою честь, и ей не на что рассчитывать больше, как на то, что лорд обеспечит ее изрядной суммой, способной соблазнить кого-либо на то, чтобы дать ей свое имя.

— Вы были бы правы, если бы Филли была бесчестной, но она скорее согласится умереть, чем быть отвергнутой, и лорд знает это. Потому-то я и боюсь самых страшных последствий. Я боюсь, что он не отступит даже перед убийством, если будет вынужден отделаться от нее, когда ему понадобится быть свободным, чтобы стать мужем королевы.

— То, что вы говорите, — сочувственно размышлял Кингтон, — приводит меня в трепет. Разумеется, лорду придется как-нибудь отделаться от леди, если королева согласится стать его женой: королева вспыльчива и ревнива, она прикажет обезглавить лорда, если узнает, что он изменил ей. Таким образом, тот, кто помог бы скрыть где-нибудь леди, оказал бы графу большую услугу. Но где можно было бы скрыть ее?

— Это уж моя забота! Всем, что свято вам, заклинаю вас, снимите с меня оковы и дайте мне возможность исполнить задуманное. Ведь Филли — мой ребенок!

Кинггон сделал вид, будто задумался в нерешительности.

— Если бы ее увезти в Шотландию, — пробормотал он тихо, — если бы ее можно было спрятать там, пока лорд женится, и сказать ему, что она умерла; если бы тогда такой человек, как я, протянул ей руку, то лорду пришлось бы пойти на все, лишь бы купить наше молчание…

Пытливый взгляд Кингтона прочел по выражению лица Брая, что он усилием воли подавляет в себе желание разразиться проклятиями. Хитрый лицемер понял, что Брая нельзя было склонить в пользу подобного плана, и потому он изменил тон.

— Или, — продолжал он, словно ему пришла в голову другая мысль, — если бы доказать лорду неверность супруги, чтобы он оттолкнул ее раньше, чем будет вынужден пойти на преступление? Это, собственно говоря, можно было бы подстроить…

Брай задрожал от ярости и негодования, он понял, что человек, которому он доверился, думает только о спасении лорда, что ему безразлична несчастная жертва.

Кингтон заметил его возбуждение и принял решение: так как Брай не будет действовать в интересах Кингтона, то незачем входить с ним в соглашение.

— Мы спорим из-за выеденного яйца, — сказал он. — Кто может вообще поручиться, что слухи справедливы, что леди увез сам лорд, а не кто-нибудь из его друзей? Очевидно, лорд не может быть женатым, раз в Лондоне является претендентом на руку королевы, и, следовательно, совершенно невиновен. Знаете что? Если я выпущу вас на свободу, то вам лучше всего скрыться за границу и позабыть о ребенке, который порвал всякие узы с вами и не хочет и слышать о вас!

— Никогда! Лучше я умру в этих цепях! — захрипел Брай, уже не сомневавшийся, что Кингтон выведал от него все, что хотел. — Вы думали обхитрить меня, предполагая, что я не остановлюсь в выборе между тюрьмой и позорным бесчестием, очень возможно, что вы даже хотели с моей помощью обмануть своего господина! Отлично придумано, помощник подлеца! Но он еще пожертвует тобой, чтобы сэкономить благодарность и отделаться от соучастника преступления. Ступай и продавай твоему господину свою совесть, но не торжествуй слишком рано. Более могущественные, чем ты, будут искать меня, и когда найдут, живым или мертвым, то твой господин выдаст им тебя. И когда ты, палач клятвопреступника, будешь проклинать его, то моя тень посмеется над тобой.

— Продолжайте, продолжайте и не щадите глотки, — насмешливо ответил Кингтон. — Через недельку я наведаюсь сюда и посмотрю, может быть, после строгого воздержания вы заговорите иначе!

С этими словами он вышел из камеры и с такой силой щелкнул замком, запирая его, что все зазвенело вокруг.

II

Как ни старался Кингтон быть невозмутимым, угрозы Брая все же навели его на кое-какие сомнения. Ведь он начал слишком большую игру и мог проиграть, если Лейстер не станет супругом королевы. Кингтон был убежден, что только любовь к Филли и боязнь нарушения брака удерживали Лейстера ухватить окончательно руку, которую боязливо протягивала ему Елизавета. Весь двор был уверен, что Лейстер должен восторжествовать, так как королева зашла уже слишком далеко, чтобы вернуться обратно, и что лорду нужно только суметь использовать сложившиеся обстоятельства. Говорили, будто королева втайне уже дала ему свое слово и только колебалась объявить во всеуслышание о своем решении. С другой стороны, из слов Лейстера Кингтон знал, что лорд не решился рискнуть на действия, которые заставили бы королеву сдаться. Поэтому Кингтону казалось самым важным удалить Филли или внушить Лейстеру уверенность, что с этой стороны ему нечего бояться. Если бы ему настоять на этом разрыве, то судьба Лейстера была бы в его руках. Граф не смел бы ни в чем отказать ему, и от него зависело бы устроиться так, чтобы эта тайна защищала его и от самого лорда, в случае если бы тот вздумал отделаться от него. С этой целью Кингтон выкрал из церковной книги метрику и спрятал ее в надежном месте. Что же касалось самого плана овладения Филли, то в данный момент было мало надежд на то, что можно было бы овладеть ею без насилия.

Раздумывая над тем, как бы возбудить у лорда подозрения против Филли — а это было лучшим средством вызвать Лейстера на открытый разрыв с нею, — Кингтон вдруг получил известие, что лорд без предупреждения прискакал в Кэнмор-Кастл. До сих пор каждый раз, когда граф думал навестить свою супругу, он заранее предупреждал Кингтона, чтобы тот мог следить за его безопасностью. Было странно, что именно на этот раз он оставил всякую предосторожность.

«Неужели я уже стал неудобен? — горько подумал он. — Неужели немая леди заключила союз с Ламбертом и объявила мне открытую войну? Клянусь Богом, ничто не могло бы до такой степени ускорить ее гибель, чем это. Ну да чем скорее придет час решения, тем лучше!»

Он приказал ранним утром приготовить лошадей, чтобы отправиться с Пельдрамом в Кэнмор-Кастл.

Лейстер отдыхал в объятиях Филли. Он мог быть веселым, так как слова Елизаветы, что она не желает выходить замуж, обеспечивали ему на некоторое время спокойствие и отдаляли кризис. Филли поделилась с ним своим беспокойством, навеянным на нее угрозами Кингтона, а он, забыв, что еще недавно был готов на крайние средства, решил, что Кингтон без нужды преувеличивает опасность. Почему было ему бояться Сэррея и Брая? Ведь он сдержал слово и сделал Филли графиней Лейстер? К чему Кингтон хотел переменить местопребывание Филли и удалить ее из того круга, который был ей мил и делал жизнь сносной? В душу Дэдлея закрадывалось подозрение, что Кингтон нарочно преувеличивает размеры опасности, чтобы казаться как можно более необходимым, и это подозрение еще больше увеличилось, когда Филли дала ему понять, что очень мало доверяет этому человеку.

Лейстер вышел в другую комнату и приказал позвать Ламберта, и при виде его замкнутого, серьезного лица, у него мелькнула мысль, что, пожалуй, этот человек мог бы заменить ему Кингтона во всем, что касалось соблюдения тайны его брака.

— Вы — старый слуга прежних владельцев Кэнмор-Кастла, — начал он в снисходительно-благосклонном тоне, чтобы ободрить Ламберта. — Кингтон хвалил мне вашу надежность, и у меня есть доказательства ее. Вы знаете, какие причины заставляют меня держать в тайне свой брак. Скажите, как по-вашему: в полной ли безопасности здесь моя жена, даже если произойдет самое худшее и по повелению королевы произведут обыск замка?

— Здесь она в полной безопасности.

— Значит, вы не разделяете мнения Кингтона, что лучше было бы переменить местопребывание графини?

— Если бы это случилось, то я подумал бы, что леди лишилась вашего расположения.

— Вы подозреваете, что кто-либо из слуг способен выдать мой тайну?

— Нет, но под врагами я подразумеваю тех, кто посоветовал вам удалить венчавшего вас священника, кто выкрал метрику о вашем браке из церковных книг и теперь хочет лишить вашу супругу моей защиты. Простите откровенную речь, но я позволю себе спросить вас, ваше сиятельство: может ли быть враг более опасный для вашей тайны, чем человек, делающий все, чтобы лишить вашу супругу доверия к честности ваших намерений? Я не говорю, что это случилось или может случиться, — уточнил Ламберт, заметив, что лорд покраснел и резко вскочил с места, — но попытка сделана, и, как ваш верный слуга, я не смею умолчать об этом.

— Кто осмелился на это?

— Сэр Кингтон сказал леди, что доказательства законности вашего брака имеются у него одного и что в его власти заставить исчезнуть их!

Лейстеру было неприятно, что Кингтон зашел так далеко, но в тоне Ламберта было что-то такое, что привело его в еще большее раздражение.

— Я не потерплю, чтобы мои слуги подозревали друг друга без достаточных оснований! — повысил он голос. — Откуда вы знаете, что Кингтон позволил себе подобную наглость? Неужели моя супруга унизилась до того, что сделала вас своим поверенным?

— Нет, но ввиду того, что я должен оберегать ее, я не закрываю ни глаз, ни ушей, если к ней приближается кто-нибудь иной, кроме вас. Я подслушал все это.

— Ваше рвение заслуживает благодарности, но в будущем я посоветую Кингтону держать вас подальше. Я доверяю ему так же, как и вам, и если захочу, чтобы мои поручения передавали моей супруге вы, то сообщу их вам. Поэтому успокойтесь! Кингтон действовал согласно моему желанию, хотя форма, в которой он передал мое решение, видимо, неподходящая. Я люблю слуг, которые повинуются слепо и размышляют только в тех случаях, когда я того требую от них.

Лейстер сказал последнюю фразу особенно решительным тоном, чтобы твердо объявить Ламберту свою волю. Казалось, тот усилием воли подавлял в себе желание дать полную угроз отповедь, и Лейстер инстинктивно почувствовал, что, быть может, Кингтон был прав, настаивая, чтобы Филли покинула Кэнмор-Кастл. Поэтому он решил продлить испытание до крайних пределов, ожидая, что Ламберт недолго будет в силах владеть собою и выдаст то, что происходило у него в душе.

— Допустим даже, сэр Ламберт, — продолжал он, — что я буду поставлен в необходимость совершенно отрицать, будто брачная церемония действительно состоялась, и доказывать, что вы были введены в заблуждение. Быть может, моя жизнь будет зависеть от того, чтобы этот брак превратился в несуществующий, и я заставлю леди совершенно исчезнуть на некоторое время. Но в таком случае от человека, счета которого по управлению Кэнмор-Кастлом никогда еще не проверялись мной, я потребую слепого повиновения мне и полного молчания. Могу я рассчитывать на это?

Лейстер ждал каждый момент, что Ламберт даст простор раздражению, так как видел, как дергались его губы и судорожно вздрагивали мускулы лица. Но он ошибся. Ламберт сдержался, и его лицо снова приняло выражение прежней мрачной решимости. Он низко поклонился и сказал слегка дрожавшим голосом:

— Я и не подозревал, что вы можете решиться на нечто подобное. Я полюбил леди, как родную дочь, но я пожертвовал бы и родной дочерью для вашего блага, и скорее убил бы вашу супругу, чем повредил бы вам.

Все это было сказано с выражением глубокой преданности, но в глазах Ламберта сверкнул такой неприятный огонек, что Дэдлей невольно почувствовал ужас. Он отпустил Ламберта, сказав ему несколько ласковых слов и уверив, что только испытывал его, так как скорее согласился бы презреть любую опасность, чем поступить недостойно. Но едва Ламберт успел уйти, как граф резко зашагал из угла в угол. Ему было не по себе в этом замке, где любой разговор мог быть подслушан посторонним, ему казалось, что в лице Ламберта для него явился новый враг и мститель, занесший над его головой меч, чтобы отрубить ее, если он изменит Филли. Уж не вступила ли она в соглашение с этим человеком, не просила ли сама у него защиты? Очевидно, именно так, потому что иначе Ламберт не осмелился бы говорить так смело. И он решил, что Филли должна уехать. Как ни далек он был от мысли изменить ей, но должен был быть уверенным, что у нее не появится новый защитник, способный разорвать сеть, скрывающую его тайну…

Ну а если Филли не захочет повиноваться? Ведь раз она сумела настоять на свадьбе, возможно, что она позаботилась сохранить доказательства ее. Что если она не доверяет ему, тогда как он пожертвовал всей будущностью, чтобы овладеть ею, и рисковал из-за нее своей головой? При этой мысли Лейстер почувствовал, что мог бы возненавидеть, даже убить ее!

Он отправился к жене. Была уже ночь, и Филли давно ждала его. Она прочитала на его мрачном лице недоверие, почувствовала холодок, которым веяло от него среди теплых объятий, и ее сердце болезненно сжалось. Она посмотрела так умоляюще, доверчиво и нежно на Дэдлея, что его подозрительность растаяла, словно снег под лучами весеннего солнца.

— Филли, — сказал он, прижимая ее к себе, — если бы я когда-нибудь мог подумать, что ты перестала любить меня и доверять мне, то я усомнился бы в Боге. Что бы ни грозило мне, ты — опора, за которую цепляется мое сердце, в твоей любви я обрел любовь и мир. И если когда-нибудь мрачное недоверие закрадется в мое сердце, если, теснимый опасностью, нуждой и страхом, я позабуду, чем обязан тебе за твою любовь, то посмотри на меня, как теперь, — и я не сойду с пути чести, а скорее умру!…

Филли горячо поцеловала его в губы.

Вдруг Дэдлей вздрогнул: ему показалось, что за обоями послышался легкий шорох. Он вытащил кинжал и ударил им. Клинок скользнул по чему-то твердому, но звук был глуховат…

— И здесь тоже? — захрипел он. — А! Но я уничтожу соглядатая!…

Он посмотрел на Филли и заметил, как она побледнела и задрожала: в ее глазах виднелись ужас и смертельный страх.

Он заставил себя улыбнуться и произнес:

— Я боюсь привидений и бросаюсь с кинжалом на крыс. Ты дрожишь? Наверное, сильно испугалась, бедняжка? Воображаю, как тебе неуютно в этом замке, если даже у меня, мужчины, пробегает мороз по коже в подобной обстановке! Почему ты ни разу не пожаловалась? Такая покорность даже обидна, она доказывает, что ты мало откровенна со мной! Но я не приму больше от тебя такой жертвы, я найду место, где тебе будет веселее, чем здесь. Если хочешь, то Ламберт и его дочь поедут с тобой.

Филли поцеловала руки Лейстера. Его последние слова примирили ее с предложением, которое вначале испугало ее, так как она, по-видимому, угадала, кто был «крысой» за обоями; к тому же она знала, что может положиться на Ламберта, которому верила безгранично.

III

На другое утро Дэдлей встал очень рано; он намеревался повидаться с Кингтоном и вместе с ним составить план переезда Филли в другое место, кроме того, он решил удалить от нее Ламберта.

Дэдлей только что сел на лошадь, как вдруг услышал звонок у ворот парка. Поэтому он быстро проехал по аллее и спрятался за кусты, наблюдая за тем, что происходило у ворот. Ламберт приоткрыл маленькое окошечко для того, чтобы удостовериться, кто звонит, и затем поднял тяжелый крюк, на который запирал ворота. По-видимому, звонивший был своим человеком в Кэнморе, иначе Ламберт должен был бы доложить владельцу замка о прибытии постороннего лица и получить от него соответствующее распоряжение.

Дэдлей решил, что сейчас войдет Кингтон, но, к своему величайшему изумлению, услышал голос Сэррея. Рука Лейстера невольно схватилась за кинжал, как бы готовясь к обороне.

Каким образом явился в Кэнмор Сэррей, и почему Ламберт открыл человеку, который известен ему как заведомый враг его господина?

Лейстер весь задрожал от негодования, но в следующий же момент его подозрения разъяснились. Ворота были снабжены помимо крюка еще и цепью, которая мешала приезжему войти в парк.

— Откройте, пожалуйста, — обратился Сэррей к Ламберту, — мне необходимо поговорить с вами.

— Я не могу исполнить ваше желание, — возразил Ламберт, — вход в замок посторонним воспрещен, а в особенности тем лицам, которые пытались насильно вторгнуться в Кэнмор. К тому же я и так могу говорить с вами, о чем угодно.

— Ну, как хотите, — проговорил Сэррей, — только должен вам сказать, что эти вечно закрытые двери внушают подозрения о том, что в замке происходит нечто такое, что боится огласки. Я пришел к вам затем, чтобы потребовать от вас ответа, куда девался Вальтер Брай. Мой друг остановился в этой местности и внезапно исчез. Скажите, видели ли вы его и что о нем знаете? Я требую определенного ответа, иначе я обращусь за помощью — и королевские войска насильно откроют ворота.

— Ваша угроза доказывает, что вы пришли сюда не с дружеской целью. Насколько мне известно, вы осведомлены о той причине, которая заставляет лорда Лейстера закрывать двери замка для всех посторонних, — ответил Ламберт.

— Если же вы действительно пользуетесь таким влиянием, что можете прибегнуть к войскам, то лорду Лейстеру придется обратиться к правосудию!

— Вы меня не так поняли, сэр, — возразил Сэррей. — Наоборот, я не хочу прибегать к тем мерам, которые могут открыть тайну лорда Лейстера, поэтому я и обращаюсь к вам с просьбой сообщить мне все, что вы знаете о судьбе моего друга. Я знаю, что у Вальтера Брая не было никакого основания уезжать отсюда. Его внезапное исчезновение заставляет меня предполагать, что у него имеется враг в этой местности, и я думаю, что этот враг — не кто иной, как вы.

— Вы заблуждаетесь, — проговорил Ламберт, — у меня нет никакой причины ненавидеть сэра Брая, что же касается моего господина, то он отдал мне строгий приказ вежливо отказать сэру Браю в приеме, если он пожелает посетить замок. Этого пока не случилось.

— Ты лжешь, несчастный! — воскликнул Сэррей. — Я знаю, что ты говорил с ним.

— Говорил ли я с сэром Браем или нет, это не имеет значения, — возразил Ламберт. — Вы можете удовлетвориться моим уверением, что сэр Брай даже не входил в парк Кэнмора. Куда он отправился и где находится теперь, мне совершенно неизвестно.

— Ах, ты, значит, говорил с ним, а между тем только что отрицал это! — не помня себя от негодования, крикнул Сэррей. — Сознавайся сейчас же, запер ли ты его в замке или, может быть, даже убил? Клянусь тебе спасением своей души, что ты мне ответишь за Вальтера Брая собственной головой! Если он еще не убит, а только заперт, то освободи его, за это я щедро заплачу тебе и заступлюсь за тебя перед своим господином.

— Я — не убийца, — с чувством собственного достоинства ответил Ламберт, — а замок Кэнмор — не темница. Мне не в чем сознаваться. Но не советую вам прибегать к исполнению своей угрозы, вы этим только совершенно напрасно возбудите гнев лорда Лейстера. Клянусь вам, что над сэром Браем здесь не совершено никакого насилия.

— Точно так же, как и над обесчещенной женщиной! — задыхаясь от гнева, прохрипел Сэррей и, схватив Ламберта за воротник, направил кинжал к его груди. — Открой сейчас же ворота и повинуйся, иначе смерть тебе!

Ламберт, не ожидавший такого внезапного нападения, растерялся и даже не вынул оружия для защиты.

Лейстер быстро помчался на помощь Ламберту и успел раньше, чем Сэррей смог перерубить цепь снаружи.

— Что это значит, милорд Сэррей? — резко спросил он. — Вы осмеливаетесь насильно врываться в мой замок?

Он выхватил меч и занес его над Сэрреем. Тот был так ошеломлен неожиданным появлением Лейстера, что опустил свой кинжал и разжал руку, державшую Ламберта. Однако, несколько оправившись, ответил Лейстеру:

— Да, я возьму приступом ваш замок, если не получу удовлетворительного ответа на свой вопрос. Вы подслушали наш разговор и потому потрудитесь сообщить мне, где находится Вальтер Брай. Отвечайте, иначе, по первому знаку с моей стороны, мой оруженосец отправится к лорду Бэрлею за помощью, а королева рассудит нас и выскажет свое мнение по поводу тайны кэнморского замка.

— Что ж, совершите клятвопреступление, милорд Сэррей! — холодно возразил Лейстер. — Ведь вы, кажется, клялись своей честью, что будете молчать? Жалуйтесь королеве, и мы увидим, как она отнесется к жалобе нарушителя своего слова.

— К тому же государственного преступника! — внезапно раздался чей-то голос, и позади Сэррея выросла фигура Кингтона с поднятым мечом. — Позвольте, ваше сиятельство, арестовать человека, который нарушает мир в стране и выступал в Шотландии вместе с католиками против солдат ее величества, королевы Елизаветы.

— Обезоружьте его, Кингтон, он хотел убить моего управляющего Ламберта, — распорядился Лейстер. — Ламберт, снимите цепь и поспешите на помощь Кингтону.

Сэррей старался уклониться от нападения Кингтона, но в это время ворота открылись — и мечи Лейстера и Ламберта сверкнули перед его глазами.

— Сдавайтесь! — крикнул Дэдлей. — Иначе вам грозит смерть!

— Я предпочитаю умереть, чем быть вашим пленником! — крикнул Сэррей и, прислонившись спиной к дереву, храбро смотрел на своих трех противников.

Кингтон занес свой меч над головой Сэррея, но Лейстер отпарировал этот удар, решив, что будет лучше, если он пощадит Сэррея, чем отягчит свою совесть убийством человека, который был когда-то его товарищем.

— Не убивайте его, Кингтон! — воскликнул Дэдлей. — Дарую вам жизнь, милорд Сэррей, в память нашей прежней дружбы. Прощаю вам ваше позорное предложение, оно служит ясным доказательством того, до какого ослепления довела вас ваша ненависть ко мне. Вы свободны. Пойдите теперь к королеве и, в благодарность за дарованную вам жизнь, откройте ей мою тайну, и тогда вам нетрудно будет уничтожить меня. Скажите Елизавете, что я женился по любви, прежде чем мог заподозрить, что она удостоит меня своим расположением. Передайте ее величеству, что я предпочитаю сделаться жертвой ее мщения, чем пролить кровь человека, который был раньше для меня братом.

Кингтон с недовольным видом покачал головой, он нашел, что Лейстер поступает глупо. Нужно было воспользоваться благоприятным обстоятельством и отделаться от врага, а не проявлять свое великодушие. Ламберт, напротив, с чувством глубокого уважения взглянул на графа Лейстера. Его сомнения начали рассеиваться. Если бы его господин хотел действительно изменить Филли, он не пощадил бы Сэррея.

Что касается Роберта, то он был поражен и растроган, приписав свое спасение его великодушию.

— Я не буду жаловаться на вас, милорд Лейстер, — ответил Сэррей, вкладывая меч в ножны. — Если бы этот человек, — прибавил он, указывая на Ламберта, — сразу сказал мне, что вы сдержали свое слово, у меня даже и не явилось бы подозрения, что с Браем случилось что-нибудь нехорошее. Ведь Брай хотел только убедиться, счастлива ли Филли, и отомстить за нее, если вы изменили ей. Но раз вы верны Филли, то не может быть никаких сомнений в ее счастье. Я вернусь в Шотландию, как только разыщу своего друга. Вам больше нечего опасаться ни его, ни меня.

Сэррей поклонился, бросил Ламберту свой кошелек и скрылся в чаще леса.

— Никто не упрекнул бы вас, ваше сиятельство, если бы вы не отклонили моего удара, — прошептал Кингтон, наклоняясь к Лейстеру, в то время как Ламберт запирал ворота. — А теперь, дай Бог, чтобы вам не пришлось раскаяться в своем великодушии.

— Характер лорда Сэррея служит мне ручательством, что я не пожалею о своем поступке! — возразил Лейстер. — Но необходимо отыскать другое место пребывания для леди, — продолжал он, когда вошел в замок вместе с Кингтоном, оставив Ламберта в парке. — Во-первых, ее нужно поместить так, чтобы не было возможности отыскать ее; а во-вторых, мне хотелось бы оградить леди от внушений Ламберта. Этот человек более предан ей, чем мне.

— Он уже изменил вам, ваше сиятельство, — вкрадчиво заметил Кингтон. — Сэр Брай узнал от него, что запись о вашем бракосочетании исчезла из церковных книг. И Ламберт будет до тех пор предан вам, пока вы останетесь верны вашей супруге.

— Следовательно, это будет всегда, — уверенно проговорил Дэдлей. — Но я не могу допустить, чтобы кто-нибудь из моих слуг осмеливался выдавать мои поступки и недоверчиво следить за мной. Да, графиня должна уехать отсюда! Ламберт подслушивает всех и не выпускает из вида ни одного моего шага.

— Я уже принял меры, ваше сиятельство, — сообщил Кингтон. — Есть безопасное и приличное помещение для вашей супруги. Если ей угодно, она может сегодня же переехать отсюда.

— Она захочет уехать, если мы скажем ей, что Ламберт и его дочь будут сопровождать ее! — перешел на шепот Дэдлей. — Но это будет только сказано, а в действительности Ламберт должен оставаться здесь. Можешь ты так устроить, чтобы Ламберт и леди Филли не догадались об этом?

— Могу, ваше сиятельство! — кивнул Кингтон.

IV

В тот же день вечером к замку подвели шесть оседланных лошадей. Филли, Ламберт и Тони готовились к отъезду. Ламберт совершенно успокоился, когда ему сказали, что леди должна уехать из Кэнмора, потому что Браю и Сэррею стало известно ее местопребывание, и что на его обязанности будет лежать дальнейшая охрана графини. Разговор Лейстера с Сэрреем развеял последние сомнения Ламберта.

Пельдрам стоял возле лошадей. Кингтон громко заявил, что проводит все общество только через лес, а затем вернется обратно в Кэнмор, где будет управлять имением до тех пор, пока графу Лейстеру можно будет открыто заявить о своем браке, и тогда Ламберт снова займет свое прежнее место.

Дэдлей посадил Филли на лошадь, Ламберт помог дочери сесть в седло, и дамы в сопровождении Лейстера поехали по аллее к воротам парка.

Пельдрам и Кингтон тоже вскочили на коней, но Ламберт не мог сесть на лошадь, так как подпруга у седла оказалась слишком короткой.

— Скорее, скорее! — нетерпеливым голосом торопил его Кингтон. — Пельдрам, поезжайте вперед, покажите графу дорогу, а мы с сэром Ламбертом догоним вас через несколько минут!

Ламберт не подозревал никакого злого умысла, тем более что Кингтон спрыгнул на землю для того, чтобы помочь ему. Однако он скоро заметил, что камердинер графа вместо того, чтобы отстегнуть пряжку и опустить подпругу, наоборот, поднимает ее еще выше.

— Я поеду без седла, не беспокойтесь, сэр, — сухо обратился он к Кингтону и сделал движение, чтобы снять седло, но Кингтон быстро схватил управляющего левой рукой, а в его правой руке сверкнул кинжал.

— Судьбе угодно, — воскликнул он, — чтобы вы оставались в Кэнморе, а я буду стеречь леди Лейстер. Не вздумайте сопротивляться! Я предпочитаю уложить вас тут же, на месте, чем состязаться с вами в фехтовальном искусстве. Видите ли, вы слишком любопытны для того, чтобы быть стражем графини, поэтому граф думает, что для вас будет полезнее остаться здесь. Для того чтобы отвлечь подозрение, что леди Лейстер уехала из замка, охраняйте его так же тщательно, как это было во время пребывания графини здесь. Если вы хотите увидеть свою дочь, то не пытайтесь разузнать, где она находится, так как при малейшей вашей попытке открыть убежище леди Лейстер вы будете убиты мною, Пельдрамом или самим графом. Вы вступили в переговоры с врагом лорда Лейстера, Вальтером Браем, и потому мы принуждены принять меры, чтобы охранить себя от вашего шпионства. Ваша дочь останется при леди заложницей. Если вы будете вести себя хорошо, тихо и спокойно, с вашей дочерью не случится ничего дурного и она будет возвращена вам даже раньше, чем вы, может быть, ожидаете; но в случае какого-нибудь враждебного отношения с вашей стороны, знайте, вы сами подписываете смертный приговор себе и своей дочери. Вы оба — свидетели бракосочетания лорда, и потому, не желая излишней болтовни, мы принуждены будем заставить вас обоих умолкнуть навеки.

Кингтон вскочил на лошадь, пришпорил ее и ускакал вперед.

Ламберт был совершенно ошеломлен; его глаза блуждали точно у безумного. Придя немного в себя, он поспешно сорвал седло с лошади и собирался броситься в погоню за Кингтоном, но увидел, что лошадь истекает кровью. Под видом подтягивания подпруги Кингтон перерезал несчастной лошади ножные вены. Ламберт застонал от бессильной злобы и послал громкие проклятья по адресу Кингтона.

Долго стоял он в полном изнеможении, не зная, что предпринять. Вдруг он облегченно вздохнул, и дьявольски злобная радость сверкнула в его глазах.

— Ты знаешь, что я говорил с Браем, — произнес он вслух, — значит, он находится в твоей власти, а лорд Сэррей ищет своего друга и так же обманут, как и я. Но погоди, я помогу ему найти Брая — живым или мертвым, все равно — и тогда я отомщу вам за себя и свою дочь. Я предпочитаю, чтобы Тони умерла, мне это будет легче, чем сознавать, что она находится в вашей власти! Да, убейте мою дочь, но я отомщу вам за свое дитя, за несчастную леди и за себя самого. Бог накажет вас!

Ламберт, как безумный, бросился из ворот парка на дорогу. По его мнению, лорд Сэррей должен был быть где-нибудь вблизи, так как сказал, что не уедет до тех пор, пока не найдет Вальтера Брая. Ламберт казался совершенно безумным: он бежал вперед, никого и ничего не замечая, и его седые волосы в беспорядке развевались над бледным лицом.

Встретив на пути рабочего, он спросил его, не знает ли тот, куда поехал и где остановился приезжий всадник? Поденщик ответил, что в гостинице проживает какой-то незнакомец, называющий себя лордом Сэрреем, и, как он видел, отправился к судье.

Ламберт радостно помчался дальше.

Глава восемнадцатая

ГРАФ БОСВЕЛ

I

Из Дэнвера Мария Шотландская призвала часть преданной ей аристократии, которая, вооружившись, составила небольшое войско вокруг королевы. Храбрый Босвел, Этол, Гэнтли и другие собрались под знамя королевы и решили защищать свою прекрасную властительницу от мятежников. Марии пришлось лишний раз убедиться, какой чарующей силой она обладает, но теперь это не радовало ее, так как ее душа была полна мрачной ненависти. Ее сердце требовало мести за все то, что ей пришлось перенести. В ее жизнь грубо ворвались чужие люди, унизили ее, совершили насилие над ее властью. Ей стоило лишь представить себе убитого Риччио, как рядом с ним вырастала фигура Дарнлея, человека, которого она вытащила из грязи и подняла до ступеней трона. А этот человек даже не имел мужества заступиться за нее, когда ее смертельно оскорбляли! Если Дарнлей и не участвовал в заговоре, не совершал сам убийства, то во всяком случае он был в тот страшный час заодно с убийцами. Кровь Риччио навеки оттолкнула от Марии ее супруга, и она чувствовала к Дарнлею глубокое презрение, невыразимую ненависть.

Королева опубликовала манифест против мятежников, но Дарнлея еще щадила, исподволь подготавливаясь к мести. Мария выжидала благоприятную минуту, придумывала всевозможные способы, чтобы полнее и как можно сильнее отомстить своему мужу. Она притворялась перед Дарнлеем, делала вид, что простила ему, но в ее душе все глубже и глубже росла ненависть к трусливому изменнику. Она письменно обещала Мюррею полное прощение, если он согласится подчиниться ей и поможет рассеять враждебную партию.

Со страстным желанием мести и с сознанием того, что она в состоянии выполнить это желание, Мария переехала в Эдинбург вместе со всеми своими приближенными. Лорды Линдсей, Мортон, Дуглас и их сторонники были привлечены к суду, но успели вовремя бежать в Англию, а поплатились лишь отдельные лица, присутствовавшие в Голируде в момент убийства Риччио. Граф Лэтингтон был отрешен от всех своих должностей, а графу Ленноксу запретили являться ко двору. Тело несчастного Риччио вырыли из земли, отпели в королевской капелле и похоронили с подобающими почестями. Что касается Дарнлея, то его тоже привлекли к ответу, а затем на всех перекрестках улиц появились объявления, гласившие следующее:

«Во избежание ложных слухов и превратных толков, распространяемых в народе относительно участия его высочества в убийстве секретаря королевы и преступном аресте подданных ее величеству лиц, королева объявляет своим верноподданным, что его высочество, принц-супруг, в присутствии Тайного совета королевы, поклялся своей честью ее величеству, что не только не принимал никакого участия в преступлениях изменников, но ничего не знал об отвратительном заговоре».

Готовность, с которой Дарнлей согласился на это унизительное объявление, еще более усилила чувство негодования Марии Стюарт, она, конечно, не верила ни одному слову своего супруга, и вскоре ей пришлось наглядно убедиться, насколько она была права в своем недоверии.

Союзники Дарнлея, возмущенные его двойной изменой, прислали Марии подписанный ее мужем оригинал заговора, из которого ясно было видно, что убийство Риччио было заблаговременно задумано, затем предполагался арест королевы и передача ее короны Дарнлею. Мария велела позвать своего мужа, представила ему доказательство его вины и назвала его коварным изменником, трусом и лжецом. Затем она с отвращением отвернулась и просила Дарнлея держаться подальше от нее.

Напрасно старался Мелвил примирить королеву с супругом. Он пытался убедить ее, что проступок ее мужа объясняется безумной, хотя и необоснованной ревностью, которую старались возбудить в нем его враги, чтобы воспользоваться слабостью его высочества. Мария запретила говорить ей об этом ничтожном человеке, которого она тем более ненавидела, чем сильнее чувствовала себя связанной с ним на всю жизнь.

Между тем приближалось время родов. Королева переехала в Стирлинг, где собиралась провести первые недели после болезни, так как там было тихо и не приходилось опасаться мятежников. Вскоре она разрешилась от бремени мальчиком, которого Дарнлей признал своим законным сыном. Тем не менее Мария не допустила, чтобы ее муж присутствовал при обряде крещения. Она хотела освободиться от Дарнлея и вместе с тем презирала его настолько, что жалела потратить сколько-нибудь усилий для того, чтобы устранить этого ничтожного человека со своего пути.

Мария переживала теперь состояние кризиса: обстоятельства жизни требовали от нее действия, стремления вперед, а сердце жаждало отдыха и покоя. Можно было бы думать, что горький опыт заставил ее забыть о любви, тем более что разочарование, испытанное ею во втором браке, должно было ей напоминать чаще о Франциске и сожалеть, что она изменила его памяти.

Может быть, Мария и действительно не думала бы больше о любви, если бы в ее сердце были лишь грусть о прошлом, разочарование в любимом человеке! Но это было не так. Королева мечтала о новой любви, безумной и страстной, которая опьянила бы ее, заставила бы забыть о всех горестях жизни. Кроме того, Мария думала, что, изменив открыто мужу, она отомстит ему, отплатит за смерть невинно убитого Риччио. Ей хотелось полюбить человека, сильного духом, опираясь на руку которого она могла бы смело и открыто посмеяться над своими недругами.

Такой человек нашелся: это был граф Босвел, смертельный враг Мюррея.

II

Приглашение Босвела обратно в Шотландию было первым шагом королевы против деспотизма брата. Когда-то, во время проезда Марии через Дэнбар, Босвел предложил ей свой меч, теперь же на его долю выпал жребий быть орудием мести в руках королевы.

Новому избраннику Марии Шотландской было в то время около тридцати лет; его имя считалось одним из наиболее аристократических во всем королевстве, а получив обратно свои имения, он мог занять первое место среда богачей Шотландии. Босвел был известен как до безумия храбрый человек, в полном смысле рыцарь, как по взглядам, так и по обращению с людьми. Отличаясь открытым характером, Босвел смело говорил о своих планах, не скрывал своих недостатков и совершенно не привык действовать окольными путями. Всем своим видом он напоминал несокрушимого героя рыцарских времен, которого можно скорее сломать, чем заставить согнуться. Этого человека Мария приблизила к себе и в непродолжительное время он завоевал ее сердце.

Расположение королевы к графу Босвелу было так ясно, что Дарнлею приходилось опасаться за свою участь. Он видел жену, окруженную его врагами, видел, что она примирилась с теми людьми, по милости которых он сам изменил ей. Дарнлей не сомневался, что его звезда закатилась навсегда, и был далеко не уверен в своей судьбе.

В один из прекрасных солнечных дней двор готовился к большому торжеству. На высокой башне Голируда развевался королевский флаг, на котором был изображен красный лев. Многочисленные окна замка блестели на солнце; сталь касок солдат почетного караула ослепительно сверкала. Вокруг замка собрались представители разных видов дворцовой службы: здесь были военные в блестящих мундирах, пестро одетые пажи, стрелки конвоя ее величества в высоких шлемах, с луками и стрелами, с длинными кинжалами за поясом.

Мария Стюарт стояла у окна, поджидая возвращения графа Босвела, который должен был вернуться после недолгого отсутствия. Ни одна влюбленная невеста не могла ждать более нетерпеливо своего жениха, чем ждала Босвела шотландская королева.

Дарнлей, возмущенный всеми приготовлениями для встречи его соперника, был мрачнее обыкновенного. Придворные заметили, что у Дарнлея что-то недоброе на уме, но никто не решался заговорить об этом с королевой и обратить ее внимание на свирепый вид мужа.

Наконец издали показалась блестящая кавалькада, и в тот же момент Дарнлей исчез из замка через один из боковых выходов.

— Принц скрылся, — прошептала Мария Сэйтон, наклоняясь к королеве. — Прикажите догнать его и проследить за ним, у него что-то недоброе на уме.

Мария Стюарт искала в это время глазами графа Босвела и, недооценив тревогу фрейлины, спокойно ответила:

— Пусть Дарнлей строит козни, это только скорей приведет его к гибели. Вот подъезжает к дворцу человек, который защитит меня от всего. Неужели можно бояться Дарнлея, когда здесь Босвел? Наоборот, меня беспокоит мысль, что Дарнлей примирится и с ним. Он слишком труслив, чтобы выражать протест, он — полное ничтожество, пресмыкающийся червь! Дай Бог, чтобы Дарнлей дал мне еще один повод осудить его и расторгнуть свой брак с ним. Я предпочитаю умереть, чем быть связанной с этим человеком.

Кавалькада приблизилась к решетке замка. Впереди всех гарцевал Босвел в блестящем панцире.

Граф не обладал красотой лица, как Дарнлей, но отличался рыцарским благородством, умом и смелостью. Когда он наклонился на своем седле и отвесил почтительный поклон Марии Стюарт, она вспыхнула ярким румянцем и замахала в ответ на поклон белым платком, в ее приветствии была не благосклонность королевы к своему вассалу, а горячая любовь женщины к избраннику ее сердца.

Позади королевы стояли обе сестры Сэйтон. Мария озабоченно смотрела на королеву, предчувствуя какое-то несчастье, а Джэн с детским любопытством следила за блестящей кавалькадой. Вдруг ее лицо зарделось: она заметила среди всадников лорда Сэррея, который только что въехал в ворота замка.

Через несколько часов все залы дворца были залиты огнями. Приехавшие кавалеры сменили свои запыленные платья на бальные костюмы. Королева и ее придворные дамы тоже явились в парадных платьях. Только один человек среди всей этой нарядной толпы выделялся своим скромным костюмом и мрачным выражением лица. Его глаза нетерпеливо и беспокойно следили за королевой, которая вела продолжительный разговор с Босвелом. Этот человек был лорд Сэррей, он притоптывал ногой от досады и уже собирался подойти к Марии Стюарт, не ожидая конца ее разговора с Босвелом, как вдруг увидел проходившую мимо даму, и его лицо просияло, точно по нему скользнул солнечный луч.

— Леди Джэн, — воскликнул он, останавливая даму, — может ли посторонний человек просить вас об одной милости?

— Вы здесь — не совсем посторонний человек, милорд Сэррей, — возразила Джэн Сэйтон, слегка краснея и устремив на Сэррея такой сердечный, горячий взгляд, что у него сердце затрепетало. — Вы — испытанный друг королевы, и она будет очень рада видеть вас и говорить с вами.

— Об этом именно и я мечтаю, — произнес Сэррей. — лорд Босвел обещал мне, что попросит королеву назначить мне как можно скорее тайную аудиенцию. Я так понадеялся на его обещание, что оставил на конюшне оседланную лошадь, так как хочу сегодня же ехать обратно в Англию. Не согласитесь ли вы, леди Джэн, помочь мне в этом деле?

— С удовольствием, — ответила она. — Надеюсь, что ваша просьба будет исполнена королевой и что это так же успокоит вас, как успокоило меня ваше обещание избегать ссор с моим братом. Я потом узнала, какую жертву вы принесли мне, и буду всегда благодарна вам за нее.

— Леди, я поступил бы так же даже в том случае, если бы вы не высказали мне своего желания, — проговорил Сэррей. — Я за вас и за близких вам людей готов отдать свою жизнь. Если бы не священная обязанность, призывающая меня сейчас в Англию, я ни за что не уехал бы отсюда. Боюсь, чтобы эта сияющая радость не была предвестником грозы…

— … которая разразится из-за графа Босвела, — тихо прервала его Джэн. — Прошу вас, предостерегите несчастную королеву. Ваше слово больше значит для Марии Стюарт, чем советы ее лучших друзей. Вы знаете, принц убежал.

— Я предчувствовал это, — ответил Сэррей. — Теперь он придумает новую недостойную борьбу с королевой. Горе ей, если она окажется победительницей, а еще большее горе, если ее победят. Во всяком случае королева найдет во мне человека, который будет защищать ее до последней капли крови. Не оставляйте и вы ее!

— Вы всегда найдете меня возле королевы! — торжественно произнесла Джэн и торопливо направилась к королеве, чтобы передать ей просьбу графа.

Мария Сэйтон стояла недалеко от Джэн и Сэррея, но они не заметили ее. Она не могла вполне расслышать их разговор, но сердцем поняла его. Глубокий вздох вырвался из ее груди, и горькая улыбка скользнула по ее губам, начинавшим уже терять свежесть молодости.

Мария Стюарт сейчас же исполнила просьбу Сэррея, она приняла его в небольшой комнате, примыкавшей к бальному залу. Необыкновенно скромный костюм графа, его мрачный вид и настойчивая просьба принять немедленно внушили королеве беспокойство, она боялась услышать что- нибудь такое, что могло вызвать новую тревогу.

— Что скажете, милорд? — спросила она, озабоченно вглядываясь в лицо Сэррея.

— Я прошу вас, ваше величество, личного одолжения, доказательства того доверия ко мне, о котором вы неоднократно милостиво говорили, — ответил Сэррей. — Соблаговолите дать мне какое-нибудь поручение к королеве английской и удостоверение, что я послан вами. Это удостоверение даст мне возможность видеть королеву Елизавету и защитит меня от интриг моих врагов. Мне необходимо у королевы Англии просить суда над человеком, сделавшимся всемогущим в ее королевстве!

— Вы, вероятно, говорите о графе Лейстере? — удивленно заметила Мария Стюарт. — Но ведь он был вашим другом?

— Я боюсь, ваше величество, что он стал настолько моим врагом, что я принужден просить у вас охранной бумаги для того, чтобы не попасть в тюрьму при малейшей попытке приблизиться к трону королевы Елизаветы!

— Я, конечно, дам вам удостоверение, милорд, — сказала Мария, — но боюсь, что мое ходатайство за вас перед моей сестрой принесет вам мало пользы. Елизавета завидует мне, хотя мое положение далеко незавидно. С тех пор, как у меня родился сын, она возненавидела меня вдвойне, так как мое право на английский престол увеличилось. К довершению всего мои легкомысленные друзья называют уже маленького принца наследником Англии, Шотландии и Ирландии. Так что звание посланника Марии Стюарт не доставит вам радушного приема.

— Мне только важно видеть королеву Елизавету, ваше величество, — заметил Сэррей. — Она должна будет принять меня как человека, явившегося к ней по поручению королевы шотландской, а сделает ли она это с удовольствием, или с отвращением — для меня безразлично.

— Я от души желаю, чтобы ваша цель была достигнута! — сказала Мария. — Надеюсь, что милости Елизаветы, если она вас удостоит ими, не заставят вас позабыть обо мне, вашем постоянном друге. Я мало знаю таких друзей, как вы. Другие мои доброжелатели требуют благодарности раньше, чем заслужат ее, очень многие из них заплатили за мои благодеяния низким предательством, один вы ни разу не дали мне возможности хоть частью погасить свой долг перед вами, который накопился в течение многих лет.

— Вы могли бы вполне расквитаться со мной, ваше величество, даже сегодня, если бы пожелали последовать совету преданного друга, — заметил Сэррей. — Поборите свой совершенно справедливый гнев, помиритесь со своим супругом, вы этим оградите себя и свою страну от нового кровопролития.

— О нет, я была слишком жестоко обманута Дарнлеем, слишком глубоко оскорблена. Не будем больше говорить об этом. Мой секретарь напишет вам сейчас письмо к Елизавете. Передайте ей вместе с этим письмом, что ее опасения совершенно неосновательны, что я жажду отдохнуть от интриг английского двора.

Мария Стюарт сделала прощальный жест рукой и благосклонно взглянула на Сэррея, но он видел по выражению ее лица, что она серьезно рассердится, если он произнесет еще хоть одно слово в пользу Дарнлея.

Сэррей бросил безнадежный взгляд на королеву, как будто она стояла на краю пропасти, которой сама не замечала.

Глава девятнадцатая

УБИЙСТВО ДАРНЛЕЯ

I

Дарнлей действительно тотчас же выехал из Голируда, как только туда прибыл Босвел. На другой день, еще не зная, что Дарнлей скрылся, граф представил Марии Стюарт доказательства, что тот завязал переговоры с католической партией и написал папе, будто королева с каждым днем выказывает все меньше и меньше религиозного рвения.

Мария презрительно передернула плечами и сказала, с досадой отбрасывая бумаги:

— Ах, да кто ему поверит! Право, я даже не вижу, какова цель этой новой подлой комедии!

— Но зато я вижу! — возразил Босвел. — Католики являются вашей главной опорой — вот Дарнлей и хочет вкрасться к ним в доверие, чтобы они встали на его сторону и воспротивились разрыву ваших брачных уз. Кроме того, по правилам вашей религии развод не может состояться без согласия папы. Вот Дарнлей и старается подластиться к папе, представляясь ревностным католиком. Вы улыбаетесь?.. О, это жестоко! Если у вас хватает терпения влачить это тяжелое ярмо, не видя человека более достойного, чем он, то другие не в состоянии терпеть, чтобы вы, которую надо носить на руках, принадлежали какому-то уличному мальчишке! Я лучше убью его, чем потерплю, чтобы он оставался около вас!

Мария продолжала улыбаться и наконец показала графу письмо:

— Прочтите, а потом судите сами!

Босвел схватил письмо.

— От графа Леннокса? — изумился он, читая письмо. — Лорд Дарнлей собирается бежать во Францию, так как не может долее выносить ваше презрение?.. Он до смерти огорчен тем, что потерял вашу любовь, и поэтому хочет навеки расстаться с вами, чтобы вдали от вас постараться искупить свой грех?..

— Разорвите письмо! — улыбнулась Мария. — Это новое доказательство его лицемерия. Письмо пришло вчера, наверное, граф Леннокс надеялся, что это послание растрогает меня, и я пожалею о самоуничижении Дарнлея, удержу его и прощу все! Он выехал за ворота, зная, что я стою у окна. Но я решила — пусть едет куда хочет, мне до него нет никакого дела!

— Но ведь он уехал, не порвав связывающей вас цепи! Разве вы не видите, что он просто хочет сделать невозможным развод и что ему надоело унижаться?.. Вот он и хочет на чужбине навербовать себе сторонников, которые помогли бы ему защитить свои права! Неужели вы не боитесь, что он упорно будет настаивать на своих супружеских правах, чтобы вы никогда не могли подать свою руку тому, кому выпало бы на долю счастье завоевать вашу милость и благосклонность.

Мария Стюарт покачала головой.

— Я боюсь только одного: как бы Дарнлей не вернулся обратно, увидев, что его план оказался недейственным; если я захочу разорвать связывающие меня цепи, то Дарнлей не в силах помешать мне в этом; сбежавший супруг может подпасть под декрет об изгнании, и папа разрушит подобный брачный союз!

— Вы хотите этого? — спросил Босвел. — Мария! Многие могут по праву добиваться вашей короны, и я с радостью уступил бы вас каждому достойному вас, если бы вы могли вручить корону, не отдавая руки. Но вы — королева, и тот, кто ухаживает за вами, добивается не только короны, но и женщины. Клянусь Богом, я никогда бы не мог лицемерить, подобно Генриху Дарнлею, будто добиваюсь руки Марии без ее короны, потому что там, где я люблю, я хочу иметь всю женщину, хочу быть полным господином, а не вассалом, действительно супругом, а не подданным. Мария, прогоните меня, удалите от себя, если ваше сердце не может подать мне ни малейшей надежды! Не дайте разгореться страсти, и без того пожирающей меня, так как я готов для вас даже на убийство!

— Милорд Босвел, вы говорите с замужней женщиной! Если бы я была свободна, то вы не решились бы сказать такие слова под страхом того, что я вас за это изгоню из пределов государства. Но я не свободна, хотя была бы гораздо счастливее, если бы выбрала вас вместо Дарнлея. Этого вам достаточно. Сказать более было бы преступлением, таинство брака ставит между нами непреодолимую преграду. Однако посмотрите-ка! — сказала она, показывая на окно. — Оказывается, я не ошиблась: Дарнлей возвращается!

Босвел взглянул в окно и увидел, как принц-супруг въехал в ворога замка. Босвел топнул ногой, на его лбу от бешенства налились жилы.

— Клянусь Богом, — сказал он, — такое издевательство королева Шотландии не должна стерпеть. Это подлое лицемерие! Граф Леннокс заслуживает казни за свое письмо. С вами — королевой — играют, словно с влюбленной девчонкой!

— Успокойтесь, — ответила королева, — быть может, болтают, что я сама вынудила жестоким обращением Дарнлея покинуть меня. Но пусть он осмелится сделать мне хоть один упрек, тогда я отвечу ему так, как следует; тогда суду придется разобраться, кто из нас виноват!

Королева приказала немедленно созвать Тайный совет и попросить французского посланника присутствовать на заседании.

Когда собрались все лорды, то пригласили и Дарнлея. Слух, будто он сбежал, уже распространился среди всех. Дарнлей знал, что королева получила письмо его отца, он не осуществил намерения сбежать и поэтому мог сказать, что надежда примириться с Марией удержала его в Шотландии. Этим он рассчитывал дать доказательство, что не замышляет никакой измены.

— Ваше высочество, — начала Мария, и уже ее холодный, строгий тон заставил его вздрогнуть, — мы поставлены в известность, будто вы замыслили оставить Шотландию и поискать себе убежища во Франции. Я не хочу спрашивать французского посланника, не завязывали ли вы с ним таких переговоров, которые могут быть сочтены государственной изменой, равно как не хочу допытываться о том, что заставило вас отказаться от своей мысли. Я остановлюсь на одном: вы собирались тайно покинуть страну и принимали меры к обеспечению побега. Ваше высочество, если вы таили при этом какую-либо преступную мысль, то я не смею и не могу ставить вам это в укор, так как вы отказались от нее вполне добровольно. Но я требую ответа, что привело вас к подобной мысли? Мы, к сожалению, уже испытали, что некоторые из наших подданных пустились на открытые мятежные деяния, так как хотели добиться того, чего им не присудил бы никакой суд в стране. Но то, что вы, наш супруг, искали средств к тайному побегу, что вы могли хоть на миг подумать об этом, служит уже обвинением против вас и заставляет предполагать, будто мы лишали вас приличествующих вам прав и защиты. Предъявите Тайному совету ваши обвинения! Мы готовы защищаться против каждого обвинения и представить законные доказательства, но потребуем также, чтобы их проверили и указали нам, как мы должны поступать, чтобы быть справедливыми по отношению к самим себе.

Дарнлей смущенно молчал. Он чувствовал, что всякие обвинения приведут только к тому, что Мария публично напомнит о его старых грехах и потребует наказания за них. Мог ли он жаловаться на отставку от государственных должностей? Мог ли он обвинять Марию в презрительной холодности обращения? Он видел расставленную ему ловушку. Каждое обвинение могло обрушиться против него же самого, и процесс, которого он потребовал бы в свое оправдание, раздавил бы его!

Дарнлей молчал. Лорды тоже обращались к нему с вопросами, но он ничего не отвечал им. Тогда французский посланник объявил, что, собираясь бежать, Дарнлей обрек на нарекания либо свою собственную честь, либо честь королевы. И спросил, может ли он привести обоснованную мотивировку бегства или не даст никаких убедительных объяснений своего поступка.

У Дарнлея не хватило духа привести свои основания. Он заявил, что королева не давала ему никаких оснований для бегства, и Мария, добившаяся своего, объявила, что вполне удовлетворена таким ответом; теперь она была свободна от всяких нареканий, и Дарнлей мог бежать или оставаться, как ему угодно.

Благодаря этому отношения между супругами стали еще хуже, чем прежде, теперь Мария пренебрегала даже внешними формами общения с супругом. Дарнлей заявил, что не желает больше встречаться с ней, и отправился в Стирлинг, но принялся писать оттуда письма, в которых снова стал угрожать бегством. Словом, благодаря своей нерешительности, он все более и более становился достойным всяческого презрения.

II

На юге между дворянством возникли раздоры. Мария отправилась туда вместе с Мюрреем, чтобы наказать нарушителей мира, и делала по тридцати шести миль в день. Подобное напряжение в связи с известием, что Босвел в сражении с разбойником Джоном Эллиотом был ранен, привело ее к опасной болезни. Она навестила Босвела и, потрясенная страданиями любимого человека, упала в обморок, изнуряющая лихорадка приковала ее к постели, и уже стали бояться за ее жизнь.

Известие о болезни Марии дошло до Дарнлея, он поспешил приехать, но вернулся, не повидавшись с ней, так как узнал, что ее состояние улучшилось.

Однако лорд Лэтингтон открыто говорил, что сердце Марии готово разорваться при мысли, что ее супругом должен оставаться Дарнлей.

Лэтингтон состоял в родстве с большинством тех заговорщиков, которые убежали после убийства Риччио. Он совершенно правильно думал, что королева все простит, если ее сердцу дадут возможность проложить дорогу к счастью. Он переговорил об этом с Босвелом и увидел, что тот выказывает готовность содействовать прощению заговорщиков, если за это они освободят королеву от ее супруга. Когда же Лэтингтон представил королеве свой план, то она объявила, что согласится на него только в том случае, если развод произойдет по закону и не причинит вреда правам ее сына. Однако это было невозможно, так как разводу должен был предшествовать скандальный процесс, поэтому Лэтингтон намекнул, что заговорщики найдут и другие средства освободить ее от Дарнлея.

— Но не такие, — строго возразила королева, — которые могли бы задеть мою честь, иначе я откажусь от короны и уеду во Францию.

Когда Босвел узнал, что королеве предложили пустить в ход крайнее средство, то он заключил с Лэтингтоном, Гэнтли, Эпджилем и сэром Бальфуром союз, целью которого было убить принца-супруга, так как он был врагом дворянства, тираном и оскорбителем королевы.

Уступая настояниям Босвела, Мария разрешила вернуться бежавшим лордам, которые были изгнаны за убийство Риччио. Все, кроме Дугласа, были помилованы. Это одно уже заключало в себе смертный приговор Дарнлею, так как он вдвойне предал этих людей.

В панике он убежал в Глазго и там заболел оспой. А тем временем Босвел вербовал убийц, злоупотребляя при этом именем королевы, и привел Марию в крайнее раздражение, сообщив ей, будто Дарнлей замыслил похитить сына, чтобы править от его имени.

Несмотря на это, Мария все-таки отправилась в Глазго, чтобы навестить больного супруга. Хотела ли она еще раз испытать свое сердце и защитить его против надвигающейся опасности, или же она хотела присутствовать при мести и видеть, как он заплатит за пролитую кровь Риччио?

Когда королева приехала в Глазго и явилась к больному, то стала горячо упрекать его за новый заговор. Дарнлей отрицал соучастие в нем и рассказал ей, что, наоборот, заговор составлен против него самого, но он не может поверить, чтобы она, его родственница и супруга, таила злые намерения против него. По его словам, ему для подписи предложат документ, и если он не подпишет, то смерть его предрешена.

— Но я дорого продам свою жизнь! — грозился Дарнлей.

— Тот, кто захочет убить меня, должен будет напасть на меня сонного!

Мария принялась успокаивать Дарнлея.

— Не бойся ничего! — сказала она. — Хотя ты очень глубоко обидел меня, но я никогда не забуду, что наслаждалась счастьем в твоих объятиях.

— Мария! — оттаял Дарнлей, и его глаза наполнились слезами. — Неужели ты могла бы простить меня? Я стерпел все твои наказания во искупление моей вины, я все перенес, так как надеялся тронуть твое сердце. И сейчас я мог бы бежать, но надежда на тебя удержала меня здесь.

Мария горько усмехнулась: она знала, что все его бегство было только комедией. Она пришла к нему, движимая чувством, а он хотел выклянчить ее милость, хотел снова заманить в сети то самое сердце, которое предал! Если у него была хоть искорка искреннего чувства к ней, то он не смел надеяться ни на что, кроме прощения.

— Я простила тебя, — сказала Мария, — я не хочу, чтобы ты жил в вечном страхе. Поезжай со мной в Эдинбург, и я сама буду сторожить тебя.

— Я всюду последую за тобой, Мария, но только в том случае, если осмелюсь снова стать твоим супругом. Жизнь только тогда может иметь для меня какую-либо цену, если ты опять сможешь полюбить меня!

— Дарнлей, сердцу не прикажешь любить или ненавидеть! Я ничего не могу обещать, кроме того, что я буду охранять тебя от убийства, потому что твоя жизнь дорога мне. Следуй за мной в Эдинбург, или же мне придется поверить, что ты действительно куешь здесь свои предательские планы, в чем тебя обвиняют врага!

Дарнлей согласился, боязнь, что она окончательно бросит его, заставила подчиниться и этому ее желанию. Мария же находилась в таком состоянии, которое трудно описать, потому что уж слишком разноречивы были обуревавшие ее чувства. Она могла лицемерить, ненависть сделала ее жестокой, вся ее душа была возмущена, но она была слишком благородной натурой, чтобы хладнокровно пойти на страшное преступление. Поэтому вероятнее всего она просто хотела защитить Дарнлея, так как понимала, что его убийство будет поставлено ей в вину. А так как она не решалась отдать его под суд, то готова была подчиниться неизбежному.

III

В то время, как королева по настоянию Босвела перевезла Дарнлея в Эдинбург, заговорщики уже подыскали для него подходящее место. Под предлогом, что его болезнь заразительна и могла бы угрожать наследному принцу, для него вместо замка Голируд избрали квартал Кирк-оф-Филд, находившийся в противоположной стороне города.

«Субъект», как называли Дарнлея, переехал в новое жилище, и ужас пронзил его до мозга костей, когда он переступил порог дома, принадлежавшего Гамильтону, его смертельному врагу.

«Пусть Господь Бог будет судьей между мной и Марией! — мрачно подумал он. — Моя жизнь вполне в ее власти!»

Дом, в котором поселили Дарнлея, был мал, тесен и содержался очень плохо. В нем был полуподвальный этаж, в котором помещались столовая и жилая комната; в первом этаже, над столовой, проходила галерея, а рядом с ней — такая же комната, как и внизу. Нельсон, слуга Дарнлея, войдя в Кирк-оф-Филд, заявил, что единственным подходящим домом для его господина был бы дом герцога Шателлероль. Но королева настояла на своем.

Дарнлей был водворен в первом этаже, где в галерее, служившей одновременно гардеробной и кабинетом, поселились трое слуг — Тэйлор, Нельсон и Эдвард Симонс. Из столовой полуподвального этажа сделали кухню, а в комнате, находившейся непосредственно под комнатой принца-супруга, королева приказала поставить для себя кровать. И в этой-то в высшей степени неудобной обстановке она провела несколько ночей подряд под одной крышей с Дарнлеем.

Опасения мужа могли вполне рассеяться под влиянием ее заботливости, нежности и внимания. Тем не менее он не мог отделаться от мрачных предчувствий, которые особенно возросли, когда королева переселилась в Голируд и посещала его только время от времени.

Вечером 7 февраля 1567 года Дарнлей увидал в окнах мрачного дома, расположенного напротив, свет и на другой день узнал, что там поселился архиепископ. Когда в этот же день он гулял по саду, то жаловался, что стена, для починки которой он уже давно требовал каменщиков, все еще находится в прежнем состоянии. Эта стена действительно в двух местах развалилась, и образовавшиеся отверстия могли служить хорошей дорогой злодеям, а так как Дарнлей жил один со своими лакеями, то можно было бояться всего.

Вечером того же дня ему показалось, будто он слышит под окном разговор и шум шагов. Камердинер уверял, что он ничего не слышал, но на следующее утро Дарнлей нашел следы, терявшиеся в направлении к отверстию в стене. Дарнлей обыскал весь дом, но не нашел ничего подозрительного, только одна из дверей, которая вела в погреб под его спальней, была накрепко заперта.

Ночью он снова услыхал внизу шум, который был настолько громок, что и камердинер уже не мог его отрицать. Дарнлей хотел сейчас же исследовать, в чем дело, но камердинер отговорил его от этого и сказал, что сам узнает. Он взял меч и лампу, спустился вниз, и шум сейчас же замер. Через несколько минут камердинер вернулся обратно с докладом, что увидел там какого-то мужчину, немедленно скрывшегося при его появлении, очевидно, это был уличный бродяга, искавший крова на ночь.

На другое утро Дарнлей послал к королеве настоятельную просьбу навестить его. Мария приказала ответить ему, что придет вечером и проведет с ним ночь, а до этого хочет присутствовать на свадьбе ее камердинера Себастьяна.

А тем временем убийцы окончательно выработали свой план. Босвел достал из Дэнбара бочонок пороха, а затем вызвал к себе камердинера королевы. Это был француз по имени Пари, находившийся на содержании у лорда. Босвел заявил ему, что хочет убить Дарнлея. Для этого необходимо было перенести порох в помещение под спальней принца-супруга и взорвать его.

— Говори прямо, что ты думаешь об этом? — спросил Босвел.

— А если я скажу, вы простите меня? Ведь все обвинят в убийстве королеву!

— Болван! Первые лорды королевства сговорились со мной! Согласен ты дать мне ключ от комнаты королевы или нет? Как бы глуп ты ни был, а ты поймешь, что в таком деле я не потерплю тех, кто способен выдать меня!

Пари принес ключ и были сделаны слепки. Кровать королевы поставили так, чтобы она как раз приходилась под кроватью принца-супруга. Здесь хотели спрятать порох.

Для совершения преступления была назначена ночь на десятое февраля.

Существуют кое-какие улики, говорящие о том, что королеве был известен этот план. Она приказала снять с кровати Дарнлея новый бархат и заменить его старым, а из нижнего помещения убрать дорогой куний мех.

В то самое время, когда королева с графиней Эрджил входила в дом Дарнлея, камердинер поджег матрацы королевы и выбросил их из окна.

Королева отправилась к супругу, и в то время, как она разговаривала с ним, были внесены мешки с порохом в нижний зал. Когда это было сделано, Пари доложил ей, что ей нельзя будет остаться здесь на ночь, так как ее постель сгорела. Камердинер Дарнлея тоже заявил, что чувствует себя совершенно больным и должен вернуться в Голируд. Дарнлей, бывший в большой тревоге благодаря событиям прошлой ночи, заклинал камердинера остаться, но камердинер отказался, и Мария обещала, что сама пошлет ему нескольких слуг. Дарнлей заставил ее несколько раз повторить ему это обещание, прежде чем она покинула его. Она простилась — навсегда! — и Дарнлей остался один, он открыл Библию и пытался прогнать страх молитвами.

При свете факелов королева поскакала в Голируд. Ее свитой были лорд Босвел и некоторые знатнейшие лица государства.

В то время как несчастный Дарнлей, облаченный в халат и туфли, бросился на кровать, положив около себя обнаженный меч и напрасно ожидая прибытия обещанных слуг, королева танцевала на маскараде в празднично освещенных залах Голируда.

Босвел тоже танцевал и покинул замок лишь в полночь, снял богатое платье и накинул просторный гусарский плащ. С паролем «друзья Босвела» он вместе с соучастниками миновал сторожевые посты, направился к Кирк-оф-Фидд и через отверстие в стене пробрался к дому, занимаемому Дарнлеем.

— Все готово? — спросил он человека, который, закутавшись в плащ, поджидал его.

Это был «больной» камердинер Дарнлея.

— Все готово, остается только поджечь фитиль.

— Так за дело! — скомандовал Боев ель с мрачной решимостью.

— Убийцы направились в ту сторону сада, откуда можно было видеть освещенное окно принца-супруга. И Босвел приказал зажечь порох.

Какой-то человек скользнул в дом и сейчас же бесшумно выбежал оттуда.

— Готово! — с дрожью в голосе прошептал он.

Прошло несколько секунд. Босвел от нетерпения не находил себе места. Несмотря на предупреждение фейерверкера, он подбежал к дому, лег на живот и заглянул в окошко погреба, чтобы посмотреть, горит ли фитиль. Едва успел он выскочить оттуда и отбежать на безопасное расстояние, как раздался страшный треск, словно выстрелили из тридцати пушек. Город, поля, бухта так ярко осветились от этой ужасной молнии, что на мгновение можно было видеть корабли, плывшие по морю в расстоянии двух миль; затем все стемнело, дом был превращен в обломки.

Босвел поскакал обратно в Голируд, снова прошел мимо сторожевых постов, пришел к себе в комнату, выпил несколько кубков вина и лег спать.

Через несколько минут в дверь к нему постучались. Он открыл.

— В чем дело?

Дом Дарнлея взлетел на воздух, принц-супруг убит!

— Фу! — притворно простонал Босвел. — Ведь это — убийство!

Он оделся и поскакал вместе с графом Гэнтли к месту преступления.

Благодаря матрацам тело Дарнлея было изолировано от действия огня и на другой день было найдено с явными следами удушения — очевидно, Дарнлей еще корчился, когда его нашли, и удушили его собственными подвязками. Паж тоже был убит.

Через несколько дней Дарнлея втихомолку похоронили…

Мария узнала о страшном происшествии от самого Босвела, который доложил ей о случившемся довольно-таки хладнокровно. Она пролила несколько слезинок, но не закричала о мести, как при известии о смерти Риччио.

IV

Весь народ был возмущен злодеянием и вслух винил в совершившемся Босвела. На другое же утро на эдинбургском кресте появился плакат, обвинявший в убийстве Дарнлея Босвела, Бальфура и других слуг королевы. Мария приказала Тайному совету, состоявшему почти исключительно из соучастников заговора Босвела, расследовать страшное дело и распорядилась, чтобы отслужили заупокойные обедни о погибшем.

После этого появился указ парламента, гласящий, что каждый увидевший на эдинбургском кресте памфлеты и оскорбительные плакаты и не уничтоживший их, будет предан смертной казни, с другой стороны — обещалось три тысячи ливров тому, кто укажет следы убийц.

Придворный этикет Шотландии требовал, чтобы королева-вдова просидела сорок дней в одной из комнат замка запертой и при свете единственной лампы. Однако Мария уже на двенадцатый день приказала открыть дверь и неоднократно принимала у себя Босвела, на пятнадцатый она отправилась с ним в загородный дом Сэйтонов и была достаточно неосторожна, не отказываясь там ни от каких развлечений.

Босвел за несколько недель до этого подал просьбу о разводе со своей женой. Причиной он выставил то обстоятельство, что жена была ему близкой родственницей, так что их брак был противен законам. Это бракоразводное дело в связи с убийством Дарнлея показывало, каким путем Босвел и королева хотели стать свободными. Правда, когда жалоба Босвела была подана в суд, то его супруга и со своей стороны тоже потребовала развода, так как он нарушил святость брака с ее горничной, девицей Краффорд. Бэрлей же сообщил суду еще большее: будто Босвел сам обвинил себя в неоднократных изменах жене с леди, служившей главной посредницей между ним и королевой.

Савойский посол Морета выехал из Эдинбурга на второй день после убийства Дарнлея и донес своему правительству, что Мария знала о готовившемся убийстве и допустила совершиться этому делу. Были и другие показания, говорившие, что после смерти Риччио королева неоднократно грозилась сама убить Дарнлея, если не найдется никого, кто взял бы это на себя.

Народное недовольство росло по мере того, как все меньше Мария проявляла рвения разыскать и наказать убийц. Ей пришлось жестоко поплатиться за легкомыслие, с которым она оставила при себе человека, обвиняемого в убийстве, за то, что ради него досрочно сбросила траурные одежды. Все негодовали. Несмотря на запреты парламента, на улицах появлялись один за другим плакаты, открыто обвинявшие королеву и Босвела в совершении преступления. Духовенство с амвона призывало к мести и грозило Божьим гневом. Тогда Босвел появился в Эдинбурге с многочисленными всадниками и объявил, что передушит всех клеветников.

Отец убитого требовал от королевы правосудия.

«Естественная обязанность — написал он, — вынуждает меня просить Вас, Ваше величество, во имя Вашей чести собрать все дворянство Шотландии, чтобы оно расследовало убийство и отомстило за мерзкое злодеяние. Я не сомневаюсь, что Господь просветит Ваше сердце и поможет найти истинного виновника этого позорного дела».

Мария ответила, что она для этого созвала парламент.

Тогда Леннокс сделал ей представление, что преступление такой важности должно быть наказано немедленно, а потому необходимо приказать, чтобы арестовали тех, кого памфлеты и плакаты обвиняли в убийстве.

Это не было сделано, и часть убийц благополучно спаслась. Что же касается графа Босвела, то Мария, словно издеваясь над обвинителями, подарила ему имение Блэкнес и поручила командовать эдинбургским замком.

Но настоятельные требования правосудия были поддержаны также и иностранными дворами. Убийство повсеместно вызвало большое возмущение, и равнодушие Марии заставляло всех негодовать. Архиепископ Глазгоуский откровенно сообщил ей, что ее осуждают даже во Франции и считают зачинщицей преступления. Елизавета же написала, что жалеет Марию Стюарт больше, чем Дарнлея.

«Повсеместно говорят, — гласило ее послание, — что Вы смотрели сквозь пальцы на все это дело и что Вы не собираетесь наказывать убийц, которые совершили преступление Вам в угоду и будучи заранее уверены в полной безопасности».

Теперь Мария уже не могла медлить с решительным шагом, так как это значило открыто признать себя соучастницей преступления. Однако вместо того, чтобы приказать арестовать Босвела, она распорядилась, чтобы Тайный совет начал следствие. По шотландскому праву, стороны должны были получить повестки за сорок дней до судебного заседания. Совет приказал, чтобы Босвел явился к 12-му апреля, но повестки были посланы всем только 23 марта, так что у Леннокса было всего четырнадцать дней, чтобы собрать улики против самого могущественного человека во всей Шотландии.

Босвел оставался в прежних чинах и должностях. По всему было видно, что процесс окончится оправданием Босвела и его местью обвинителям. Поэтому никто не решался выступить свидетелем.

Напрасно граф Леннокс опирался на законы страны, гласившие, что обвиняемый должен быть арестован, напрасно доказывал, что иначе никто не поверит в честный процесс.

Елизавета в новом письме предупреждала, что все государи мира отвернутся от Марии, все народы станут презирать ее, если она не поведет процесс с полным беспристрастием. Мария зашла слишком далеко, чтобы оглядываться назад. Она связала свою жизнь с Босвелом, она была вся в его руках и не могла уже ничего поделать. Да и непросто было арестовать его, когда он командовал всем эдинбургским гарнизоном.

Присяжные заседатели суда над Босвелом были все его приверженцами. 12 апреля обвиняемый появился перед судом в сопровождении 280 стрелков, тогда как солдаты заняли все площади Эдинбурга и встали около дверей суда. Босвел въехал в Эдинбург словно триумфатор, верхом на любимой лошади убитого, а обвинитель, граф Леннокс, должен был повернуть обратно от ворот, так как ему не позволили взять с собой в город более шести слуг.

Был прочтен обвинительный акт, и суд уже собирался отпустить Босвела, так как обвинитель не появлялся поддерживать обвинение, но вдруг выступил вассал графа Леннокса, который от имени своего сюзерена заявил протест против всякого оправдательного приговора по этому делу. Судьи ответили на этот протест молчанием, и под ропот народа граф Босвел был оправдан.

На радостях Мария подарила своему фавориту Дэнбар и дала право носить перед ней корону и меч. Леннокс и Мюррей вынуждены были бежать в Англию. Королевским указом все привилегии, данные прежде католическим церквям, были уничтожены, чем Мария надеялась снискать расположение протестантов Шотландии.

V

Теперь Босвел чувствовал себя достаточно крепко на ногах, чтобы потребовать награды за убийство — руки Марии. Мелвил был единственным человеком, отважившимся открыто предостеречь королеву от необдуманного шага, каким явилось бы ее замужество с человеком, которого весь свет считает убийцей ее покойного мужа. Все друзья Марии боялись мести буяна-лорда и говорили то, что он им приказывал. Да и самого Мелвила защитили от кинжала Босвела только мольбы и заклинания Марии.

Босвел стремился к цели со страстностью преступника, поставившего на карту свою голову. Он был уверен в согласии королевы на брак с ним и теперь надо было только обеспечить согласие знати. И последнего он добился с неслыханной смелостью и наглостью. Он пригласил самых знатных дворян королевства на ужин, устроенный в одном из кабачков Эдинбурга, и в конце пиршества объявил, предусмотрительно окружив дом стрелками, что Мария согласна вступить с ним в брак. Затем он предложил гостям подписать заготовленную заранее бумагу, в которой объявлялось, что лорды считают Босвела абсолютно невиновным в убийстве Дарнлея и находят его достойным супругом для королевы.

Растерявшиеся лорды подписали, и с этой бумагой в руках Босвел отправился к Марии, чтобы побороть ее нерешительность.

Королева колебалась, она понимала, что подписи добыты нечестным путем. Она умоляла Босвела потерпеть еще немного, но он был не такой человек, чтобы его могла провести женщина, сумевшая когда-то обмануть Мюррея.

— Я кровью купил тебя, — сказал он, — и во что бы то ни стало удержу тебя в своих руках. Ты моя!

— Я твоя, — ответила Мария. — Но ради меня и себя самого внемли голосу рассудка! Вся страна проклянет нас!

— Я смеюсь над всей этой добродетельной болтовней! Мария, лучше сразу ударить врага в лицо, чем тянуть и долго угрожать. Только смелости обеспечен успех, кто долго мешкает, тот дает основание подозрениям!

— Босвел, ты знаешь, что я люблю тебя и только и думаю о том, как бы сделать тебя счастливым. Но подумай и о том, что многое, на что смеешь дерзнуть ты, никогда не будет прощено мне. Мужчина может открыто проявлять свою любовь, но стыдливость и обычай приказывают женщине переждать по крайней мере обусловленный обычаем срок траура.

— И я должен ждать, — горько рассмеялся Босвел, — пока враги вытеснят меня из твоего сердца, пока ты станешь обращаться со мною, как с сумасшедшим, вроде Кастеляра?

— Босвел! — воскликнула она, побледнев. — Такое подозрение слишком оскорбительно. А между тем я думаю только о тебе! Будут говорить, что Босвел заставил Марию Стюарт принять его предложение…

— Так пусть говорят! — перебил ее Босвел. — Пусть скрежещут зубами и клянут меня! Ну и что!… Раз уж тебе требуется предлог, чтобы подчиниться моему желанию, то я дам тебе его. Я похищу тебя. Тогда вся вина падет на меня, тогда дело сложится так, что тебе останется либо судить меня, либо выйти за меня замуж… И в силу необходимости ты пойдешь на второе!

Мария изумленно взглянула на него. Как ни отчаянно смелым казался этот план, но он доказывал страстную любовь этого дикого человека, издевавшегося над всеми законами и управлявшего шотландской знатью словно укрощенной лошадью. Отважная решимость этого человека пробуждала в сердце затаенную любовь к приключениям и заставляла согласиться на этот смелый шаг, ведь до сих пор ему все удавалось, неужели же теперь она из пустого упрямства испортит все результаты его упорных стремлений?

Босвел сговорился с ней, что будет сторожить ее, когда она поедет обратно из Стирлинга. Затем уехал из Эдинбурга, чтобы подготовить вся для похищения. Графу Гэнтли, посвященному в тайну и предостерегавшему королеву, она сказала, что никакие уговоры не помогут — только смерть может удержать ее от исполнения данного слова.

Граф Босвел засел устроил засаду с тысячью всадников у моста между Стирлингом и Эдинбургом и, когда королева показалась в сопровождении свиты, состоявшей из двадцати человек, бросился к ней навстречу, приказал схватить и обезоружить Мелвила и Лэтингтона, схватил лошадь королевы за поводья и повел ее в Дэнбар, причем Мария даже не притворялась возмущенной или негодующей. Там он прожил с ней десять дней, а на одиннадцатый снова отвез в Эдинбург, правда, и теперь он опять вел лошадь на поводу, но его свита была безоружной в знак того, что теперь уже ни к чему пускать в ход насилие. Мария объявила, что простила ему и в вознаграждение за великие услуги, оказанные государству, возводит его в сан герцога Оркнея и предполагает выйти за него замуж.

Протестантский священник Джон Крайт отказался обручить влюбленную пару, в Тайном совете он назвал Босвела разбойником и прелюбодеем, а с церковной кафедры огласил, насколько страстно он презирает и проклинает такое супружество, и пригласил верующих пламенно молиться Богу, чтобы этот брак, затеянный против совести и права, не мог состояться.

Несмотря на это Крайт был вынужден присутствовать при бракосочетании, совершенном епископом оркнейским Адамом Босвелом.

На следующий день после свадьбы на дверях Голирудского замка был обнаружен плакат с надписью: «По народному поверью все злое брачуется в мае».

Все негодование, питаемое против Босвела, обрушилось теперь на Марию: у католической партии больше не было никаких оснований долее поддерживать монархиню, которая избрала себе в супруги рьяного протестанта и слепо повиновалась ему во всем, а старая ненависть протестантов обострилась еще больше благодаря этому безнравственному браку. Знать видела в Босвеле только счастливого авантюриста, домогающегося возможности стать тираном страны. И как только по стране разнесся слух о предполагаемой свадьбе, Мюррей, Мортон и Мейтленд, трое старых заговорщиков против Марии, рассудительно державшихся в последнее время в стороне от всех партий, начали свою работу. И на их призыв отозвалась вся шотландская знать, которая объединилась, чтобы очистить трон от такой государыни и её забрызганного кровью мужа.

Глава двадцатая

ЛАМБЕРТ

I

Сэррей обратился к мировому судье Кэнмора, чтобы навести справки о Брае, после того как Дэдлей дал ему слово, что ему ничего неизвестно о судьбе, постигшей Вальтера. Мировой судья обещал сделать все, что в его силах, в поисках исчезнувшего, но не мог подать никакой особенной надежды.

— Все, что происходит в Кэнмор-Кастле, — сказал судья, — окружено глубочайшей тайной. Допустите, что удалось бы даже довести жалобу до сведения королевы; но где же взять доказательства и улики, которыми можно было бы подкрепить ее? У лорда Лейстера достаточно времени, чтобы замести всякие следы, прежде чем начнутся поиски, если их разрешат.

— Но ведь обитателям замка придется дать показания?

— Так что же из этого? Они и дадут их в пользу графа! Ламберт — упрямый, замкнутый человек, душой и телом преданный графу. А потом, кто сказал вам, что тут непременно произошло преступление? Кто сказал вам, что граф Лейстер действительно виноват? Правда, рассказывают, будто граф женился и держит свою супругу в замке. Но я не верю этому. Я гораздо более склонен думать, что лорд выдал отдавшуюся ему девушку замуж за кого-нибудь из своих слуг, ведь иначе он не осмелился бы выступить претендентом на руку королевы. А если этот слуга лорда, а я думаю, что избранным мог быть только Кингтон, защищая свою жену, убил Брая в честном бою? Тогда что? А что если лорд посещает обольщенную с согласия человека, давшего ей свое имя? Ведь тогда, обвинив графа, мы вынуждены обвинить ту, которую хотим спасти? Не падет ли в таком случае гнев королевы на головы наветчиков?

— Так вы все-таки думаете, — мрачно пробормотал Сэррей, — что граф Лейстер не женат?

— Думаю, что нет. Во всяком случае достоверно одно: сделано все, чтобы не было возможности доказать существование такого брака, даже если он и состоялся. Меня не призывали, значит, в гражданском смысле брак несостоятелен. Старый священник лично никогда не видел лорда, это был старый, полуслепой человек, на его память тоже нельзя положиться, чтобы построить улику на основании его показаний, да кроме того, его удалили отсюда. Документ выкраден из книги метрик, свидетелями совершения церемонии были люди, бесконечно преданные графу. Таким образом, мне кажется, что человека, вынужденного хранить опасную тайну и имеющего власть уничтожить доказательства, не следует ставить в такое положение, когда он вынужден будет пойти на преступление, на которое, быть может, без этого он и не решится. Спасти теперь ничего нельзя, а напортить можно много. Если сэр Брай прибег к насилию, то он стал сам жертвой насилия, если он убит, то ему ничем не поможешь, если он посажен в тюрьму, то Кингтон скорее убьет его, чем допустит, чтобы открыли местопребывание узника; но как бы то ни было, что бы мы не предприняли, всем этим мы только ухудшим положение Филли!

Сэррей чувствовал, что на это ничего нельзя ответить, что он бессилен помочь другу, но его вера в слова графа Лейстера была жестоко поколеблена. Все мероприятия, стремившиеся сделать тайну непроницаемой, ясно говорили за то, что над Филли учинено насилие и что Лейстер даже и не думает о том, чтобы когда-нибудь открыто признать ее своей женой, и постарается скрыть всякие следы брака, даже пойти на преступление.

Но как спасти Филли, как разузнать, куда делся Брай, не вызывая этим новых напастей на голову несчастной жертвы Дэдлея? Напрасно Сэррей ломал себе голову, он был бессилен выбраться из этой паутины интриг.

II

Он сидел у окна харчевни и мрачно смотрел на улицу. Там, за последними домами Кэнмора, виднелся среди темного леса замок, быть может, в недрах этого леса зарыли труп Брая, а за стенами замка в тоскливом одиночестве проливала слезы отчаяния несчастная Филли.

Но что это за человек ураганом несся по улице? Его волосы развевались по ветру, и он бежал так, как если бы его преследовала нечистая сила…

Оказалось, что это — тот самый человек, который хранил ключи темниц Кэнмора, это — Ламберт. Уж не случилось ли несчастья, не ищет ли он священника, чтобы причастить в последний раз умирающую Филли?

Сэррею сделалось страшно при виде этого человека, ведь он мог быть только вестником ужаса… Но почему же он остановился перед дверью, почему спросил лорда Сэррея?

Роберт вскочил, поспешил к двери и, дрожа от нетерпения, позвал Ламберта в свою комнату.

Старик вошел. Его лицо было возбуждено, кулаки судорожно сжимались, голос был глухой…

— Милорд, — спросил он Сэррея, — хватит ли у вас мужества отомстить за вашего друга и несчастную, которая любит вас? Вы обмануты, да и я тоже. Граф Лейстер — вероломный мерзавец. Если хотите отомстить, то следуйте за мной.

— Дайте мне позвать оруженосца…

— Этого совсем не нужно, милорд, вы должны один последовать за мной. Доверьтесь мне! Вы не раскаетесь!

— Как мне поверить вам? Ведь вы — вассал Лейстера и, может быть, были палачом у него!

— Милорд, доверьтесь ненависти отца, у которого украли ребенка, бешенству несчастного, которого обманули наградой! Неужели вы так мало любите вашего друга, если не решаетесь отомстить за него?

— Я следую за вами! — решился Сэррей.

— Пойдемте в Кэнмор-Кастл! — шепнул Ламберт. — Выскользните из деревни так, чтобы вас никто не заметил. Я открою вам ворота. Нельзя, чтобы заподозрили о нашем разговоре, никто не должен даже предположить, где вы!

— Значит, я должен идти один, а не с вами?.. Старик, в этой местности в одиночку вышел и исчез и мой друг!

— Вы найдете его! Оставайтесь на месте, милорд, раз вы так дрожите за свою жизнь!… Тот, кто хочет мстить, не должен отступать ни перед какими препятствиями. А вы…

— Иду, — ответил Сэррей.

— Уходите из дома, как только я скроюсь из вида, и отыщите тропинку, ведущую к парку. Я буду в Кэнморе раньше вас и увижу, достаточно ли чист там воздух… Как услышите стук засова о ворота, так выходите, но не ранее, а до того прячьтесь среди деревьев.

Ламберт торопливо вышел.

Сэррей вооружился с нетерпеливой поспешностью и задним ходом вышел из дома; он нашел тропинку, вившуюся среди полей, и она повела его в самую чащу леса. В ночной темноте только тихий шелест ветвей говорил о надвигающейся буре, и все громче стучало и билось сердце Сэррея.

Послышался звон засова, парковая калитка открылась, и Ламберт нетерпеливо поманил Сэррея войти.

— Куда вы ведете меня? — спросил он, когда Ламберт открыл маленькую дверцу замка с выходом на винтовую лестницу.

— В помещение леди.

— Я увижу ее?

— Вы не найдете ее. С помощью подлого обмана ее и мою дочь увезли отсюда. Вы все услышите. Терпение, милорд!

Сэррей поднялся по узкой лестнице. Оба они вошли в комнату Филли, в ней парил полный беспорядок, так как, повинуясь приказанию Дэдлея, Филли наспех хватала свои вещи, чтобы бежать.

— Вот здесь жила она, — сказал Ламберт, — и моя дочь была ее поверенной. Я охранял леди от лорда Лейстера так же, как и от вас. Я предчувствовал несчастье, но мне и в голову не приходило, что меня так подло обманут… Тише! Звонят! Кингтон сдержал слово! — Ламберт подошел к стене, нажал какую-то скрытую пружину — и в стене открылась потайная дверь. — Спрячьтесь сюда! Здесь вы услышите каждое слово, и если я не ошибаюсь, то из уст другого вы получите более удовлетворительные объяснения, чем их мог бы дать вам я. Теперь ведь и я такой же обманутый, как и вы! — сказав это, Ламберт поспешил к воротам парка.

Сэррей прошел в тайник, исследовал запор потайной двери, чтобы в случае крайней необходимости самому открыть ее. Он прислонял обнаженный меч к двери, чтобы в любой момент иметь под рукой оружие, если ему будет что-либо угрожать.

Прошло четверть часа, наконец послышались голоса и шум шагов.

Пельдрам отвел лошадь в конюшню и охотно последовал приглашению Ламберта поселиться в комнате Филли.

— А здесь и в самом деле недурно, — сказал он, с удовольствием вытягиваясь на мягком диване. — С вашей стороны очень мило, дедушка Ламберт, что вы бодритесь и строите веселую рожу в несчастье. Тут уж ничего не поделаешь, и это будет для вас самым лучшим. Позаботьтесь-ка о добром вине да изрядной закуске, тогда я буду в хорошем расположении духа и прогоню ваше дурное настроение. Я вижу, — продолжал он, когда Ламберт принес и стал откупоривать бутылку хорошего вина, — что вам в голову приходят иногда очень правильные мысли, так что мы с вами споемся. Камеристок леди нужно отпустить, но если среди них имеются хорошенькие, то с ними торопиться не стоит, у меня имеется полномочие устраиваться поудобнее, ну а для этого необходимы красивые женщины.

— Вот этого, пожалуй, вам будет не хватать, сэр, придется поискать в Кэнморе. Но разве сэр Кингтон не дал вам для меня никакого поручения? — спросил Ламберт, отодвинув предложенный ему Пельдрамом стакан вина. — Нет, я не могу пить, пока не успокоюсь за судьбу моего ребенка.

— Вы — дурак, Ламберт! Хорошенькую Тони будут содержать как настоящую леди, и если бы вы не были ослом, то стали бы только радоваться, что ее силой увезли из этого притона. Возможно, что она понравится лорду, и тогда ваше счастье обеспечено.

— Но у лорда есть жена, — сказал Ламберт, с большим трудом сдержав свой гнев, и только легкая дрожь в его голосе выдала прислушивавшемуся Сэррею, чего стоила старику эта перспектива его дочери.

— Дурацкая комедия! — засмеялся Пельдрам. — Послушайте! Дожив до седых волос, вам следовало бы быть поопытнее. Неужели вы так глупы, что верите, будто лорд, имеющий возможность взять в жены даже королеву, даст себя связать первой попавшейся смазливой мордочке?

— Он сам настоял на женитьбе…

Пельдрам громко расхохотался, отдаваясь чувству неизъяснимого блаженства от старого доброго вина.

— Если бы не ваша глупость, — сказал он, — то лорду не понадобилась бы комедия венчания с леди. А теперь вместо вас Кингтон разъяснит ей положение дел и получит кругленькую сумму!

— Брак совершен, и леди не согласится на развод.

— Ее заставят сделать это. А если Филли будет упрямиться, так пусть ищет доказательства своего брака… Разумеется, если только ее не отправят до того еще в сумасшедший дом…

— У нее найдутся заступники.

— Вы думаете? Башни Лейстершира очень прочно построены, и уже многие были укрощены в их недрах. Вы, кажется, очень желаете составить компанию сэру Браю?

— Что вы говорите? Сэр Брай посажен в тюрьму? А что если лорд Сэррей потребует его освобождения?

— Пусть-ка лорд Сэррей подумает сначала о своей собственной голове! Не пройдет и трех дней, как его обвинят в государственной измене и изгонят из пределов государства! Лорд Лейстер не шутит, а сэр Кинггон тем более! Вот это — человек! Фехтует, словно сатана, а стоит ему только устроить где-нибудь западню, так уж намеченная жертва не уйдет — обязательно попадется! У него в руках имеются доказательства, что лорд Сэррей и сэр Брай примкнули к заговору католиков в Шотландии. Эти документы он послал в Лондон, и не успеет Сэррей добраться до границы, как его будет поджидать приказ об аресте. А если его поймают здесь, то граф Лейстер позаботится о том, чтобы обезвредить его! Да вы, вероятно, думаете, что наш брат только тем и занимается, что нацепляет лорду шпоры да седлает ему жеребца? Гм… если приходится вмешиваться в интимные дела своего господина, то надо постараться взять у него из рук поводья: тогда можно добиться и власти, и богатства. Ну подумайте сами: было время, когда вы смотрели на меня свысока, а теперь я стал человеком, служащим первому лорду государства. Теперь уже я — ваш господин, и если мне заблагорассудится, то я могу приказать посадить вас на цепь, хоть бы десять раз вы собирались стать тестем моего друга Кингтона!

— Не собирался и не собираюсь! — вскрикнул Ламберт.

— А вы думаете, вас спросят? Вы просто старый болван, и больше ничего! Что вам больше по душе: чтобы Кингтон сделал вашу дочь своей любовницей или вас — тестем человека, имеющего возможность довести до эшафота первого лорда Англии? Предоставляю вам время подумать об этом на досуге! Через три дня я должен доложить о вас. Если вы будете покорны, то ваше счастье будет обеспечено, если же нет, то в Лейстершире еще найдутся цепи, чтобы приковать вас к стенам подземелья.

— А если я убью вас и убегу сам? — мрачно сказал Ламберт, невольно хватаясь за рукоятку кинжала.

— Я живал между испанцами и итальянцами, и то бывал всегда проворнее кинжала бандитов, и вы погибнете, как только вытащите этот кинжал из ножен! Во-первых, я всегда начеку и моя рука даже в пьяном виде никогда не ошибается; во-вторых, вблизи находятся люди, которые ждут, чтобы время от времени я подавал им сигналы о том, что я жив, здоров и весел. Не дам я этого сигнала — и через час парк Кэнмор-Кастла будет полон вооруженных людей и смертный приговор вам будет приведен в исполнение. Да не в том даже дело: как только станет известно, что вы поступили предательски, сэр Кингтон, имея разрешение графа Лейстера, опозорит вашу дочь, а он очень жаждет этого! Вы не можете доставить ему большее удовольствие, чем нарушить условия, поставленные графом. Слово лорда защищает вашу дочь до тех пор, пока я доволен вами и буду посылать хорошие сведения о вас. Если же провинитесь в чем бы то ни было, то она поплатится за вас. Поэтому, если вы любите свою дочь, то должны беречь меня как зеницу ока!

— Вам неведомо чувство отца, дрожащего за судьбу своего ребенка!… Поклянитесь своей верой в Бога, что честь моей Тони останется незапятнанной, если я буду повиноваться и подчиняться графу! — потребовал Ламберт.

— Даю вам эту клятву, и вот вам моя рука, а я еще ни разу в жизни не нарушал данного слова! Благодарите Бога, что Он просветил ваш рассудок и не дал вам оставаться в прежнем упорстве, которое повело бы только к вашей гибели. Я предпочитаю быть другом честного человека, чем шпионить за упрямым болваном. Если вы спокойно рассудите все это дело, то найдете, что оно сложилось далеко не так уж плохо. Лорд Лейстер вовсе не желает причинять вам зло, он только хочет быть уверенным в том, что с вашей стороны ему ничего не грозит, а Кингтон поостережется причинить бесчестье вашей дочери, пока лорд хоть немного дорожит вами.

— Ну а леди? Что будет с ней?

— Гм!… Ну, знаете, вы спрашиваете больше, чем мог бы ответить даже и человек умнее меня! Вернее всего, что сам лорд еще не знает, чем кончится вся эта история. Говоря между нами, королева достаточно перезрела, чтобы заставить лорда помешаться от любви к ней. А если леди окажется достаточно умной, то она останется любовницей могущественного графа. Если же она потребует большего, тогда ей придется узнать, что значит становиться поперек дороги такому человеку, как граф Лейстер!

— Ну да, разумеется, граф найдет слуг, чтобы убрать ее.

— Разумеется, если только он хорошо заплатит. А потом пусть отвечает за это сам, это — уже его дело!

— Вы думаете? Знаете ли, обыкновенно это бывает иначе. Дело нехитрое — убить невинную женщину. Но затем настанет час раскаяния, и вызвавший злое деяние человек начинает ненавидеть того, кто явился исполнителем его воли. И лорду придется отделаться от тех, кто знает его тайну и помогал в совершении преступления. Да, да! — продолжал Ламберт, заметив, с каким вниманием слушал его Пельдрам. — Я уже не раз подумывал обо всем этом. И если бы только со мной была моя девочка, я был бы страшно рад, что отделался от леди. Говоря между нами, я больше всего боялся, что Кингтон уговорит лорда совершить такой поступок, который заставит графа раскаиваться, а главное — что он изберет меня оружием своего решения. Кингтон не постесняется пожертвовать не только мной, но и головой самого близкого друга, лишь бы самому вылезти сухим из воды!

— В этом вы совершенно правы. Кингтон уже теперь разыгрывает из себя полного хозяина, потому что у него в руках имеются все доказательства против лорда, а я ведь знаю, как он ненавидит леди и с каким ожесточением думает погубить ее.

— Он ненавидит леди? Но что же она сделала ему?

— Собственно говоря, ничего, но он рассчитывал расположить ее к себе, чтобы воспользоваться ей как оружием против самого лорда. Когда Кингтон был здесь в последний раз, то между ними, должно быть, произошла неприятная сцена, так как до того времени он постоянно называл ее прекрасной леди, а с того дня стал называть — за глаза, конечно, — «кэнморской девкой». Тогда-то он и начал искать местечко, куда бы спрятать ее получше. Ламберт, вы много потеряли! Если бы вы сумели использовать обстоятельства к своей выгоде, то могли бы обойтись без Кингтона, я стал бы доверенным лицом графа, а вы могли бы заботиться о прекрасной леди, если бы лорд вздумал бросить ее. Он заплатил бы массу деньжищ, мы столковались бы с вами, и стали бы господами положения… А так что вышло? Вся награда достанется Кингтону, а вы стали моим узником! Знаете, я не очень-то доверяю ему. Вчера он сыграл с вами шутку — ну, а стань я ему завтра неудобен, так он не постесняется сыграть и со мной что-нибудь похуже! Он тоже не сдержал слова, которое дал мне. Я должен был стать слугой лорда, а стал только слугой Кингтона. Он играет в рискованную игру, а я совсем не хотел бы стать козлом отпущения и рисковать жизнью, в то время как он будет один заграбастывать себе всю добычу!

— Так что же мешает вам вырвать у него эту добычу из рук? Ну конечно, гораздо приятнее и легче оставаться тюремщиком старого, слабого Ламберта и ворчать да покрикивать на него, чем пойти на риск!… Зато, если бы вам удалось узнать, куда именно эти негодяи заманили несчастную леди и мою дочку, мы с вами могли бы поставить сэру Кингтону какие угодно условия!

— Ага! — засмеялся Пельдрам. — Так вот оно что! Вот куда вы гнули, старый лис! По-вашему, я должен предать своего господина?

— Да кто же говорит об этом? Ведь ваш господин — лорд, а если вы — честный слуга, то должны сами стоять на страже его интересов, не допускать, чтобы Кингтон зашел далее, чем это может быть желательно самому лорду. Вы сами только что сказали, что Кингтон ненавидит леди, и она будет вполне в его власти, как только граф вернется обратно в Лондон. Графу Лейстеру придется поверить всему, что только ни скажет ему Кингтон, например, надоумит преследовать последнего свидетеля тайны так же, как и меня. Вы знаете чересчур много, господин Пельдрам, чтобы Кингтону можно было бы не бояться вас!

— Подождем еще, старик! Если бы вы не проявляли подозрительно большого интереса к этому, я бы склонился на ваши слова. Но посмотрим — утро вечера мудренее. Если я только заподозрю, что Кингтон собирается подставить ножку и мне, то у меня еще будет время вступить с вами в переговоры, а вы никуда не скроетесь от меня!

Ламберт подал ему еще жбан сваренного на кореньях вина и вышел через боковую дверь на галерею, в которой скрывался Сэррей.

— Теперь вы все знаете, милорд, — прошептал он. — За вами дело, чтобы найти дорогу к спасению!

— И к мести! — мрачно шепнул Сэррей. — Что же вы думаете делать?

— Милорд, мне придется терпеливо ждать, пока не удастся переманить на свою сторону этого упрямого негодяя. Вы слышали, моя дочь должна поплатиться за измену, но это не может сдержать меня, так как она потеряна для меня с того самого момента, как ее украли. Такой, какой она покинула меня, я уже не увижу ее, и если она даже останется незапятнанной, то все же яд проник в душу, и она стала для меня чужой. Не о ней я забочусь, для меня она теперь хуже, чем мертвая. И я жажду мести и не успокоюсь, пока не всажу нож в сердце лорда и Кингтона с такой же жестокостью, с какой они наслаждаются моим позором.

— Положитесь на меня, — сказал Сэррей, — я надеюсь, что все к лучшему, для вас по крайней мере. Кингтон не решится проявить насилие над вашей дочерью до тех пор, пока жива Филли, а Лейстер, насколько я знаю, решится на преступление лишь в случае крайней опасности. Он труслив, способен на коварный обман, но погубить свою жертву у него не хватит храбрости. Пред троном королевы он должен будет принять ответственность за то, что причинил Филли и вашей дочери.

— Попытайтесь добиться желанного своим путем, я же больше доверяю своему: он вернее ведет к цели.

Ламберт проводил Сэррея до ворот парка, и через час тот поскакал уже из Кэнмора по направлению к Шотландии, чтобы выпросить у Марии Стюарт охранную грамоту и поручение к английской королеве.

Глава двадцать первая

ГОСПОДИН И СЛУГА

I

В горах, на границе Шотландии, был старый замок, который во время последней войны был наполовину сожжен и служил притоном для шотландских разбойников, грабивших пограничные местности. Замок представлял собой довольно объемистое строение и укрепленную башню, которая уцелела от опустошительной силы огня, уничтожившего все внутри жилого помещения. Подъемный мост отрезал единственный доступ к горному утесу, на котором возвышались развалины замка. В последнее время мост был приведен в порядок, так как Кингтон вошел в соглашение с шотландскими разбойниками и выговорил себе приют в этом замке на тот случай, если у него произойдет серьезная ссора с графом Лейстером и понадобится надежное убежище.

Этот замок, под названием Ратгоф-Кастл, Кингтон избрал убежищем для Филли и охранял его надежными, преданными людьми. Переезд туда был совершен с возможной быстротой, а чтобы успокоить Филли и Тони относительно отсутствия Ламберта, их уверили, что он следует вместе со служанками и несколько отстал, так как его кони уступали в быстроте хода.

Лейстер пришел в очень хорошее настроение, когда узнал от Кингтона, что Ламберта можно не опасаться, втайне же он обдумывал, как найти для Филли такое убежище, о котором бы не подозревал даже Кингтон.

— Выписка из церковной книги находится при вас? — спросил он Кингтона, как бы между прочим.

— Это было бы неосторожно с моей стороны, милорд, — ответил Кингтон, — если бы со мной приключилось что- нибудь, документ мог бы попасть в чужие руки.

— А он у вас в сохранном месте?

— Конечно, милорд, так как я не был уверен относительно судебного преследования со стороны лорда Сэррея, то доверил выписку приятелю из Шотландии!

Лейстер едва был в состоянии скрыть свое негодование.

— Такая предосторожность была излишней, — возразил он недовольным тоном. — Что же, мы еще не скоро прибудем к месту назначения?

— Еще четыре мили. Там никто не станет искать вашу супругу.

— Но там полно разбойников?

— Милорд, разбойники нападут на Ратгоф-Кастл в том случае, если того пожелаете вы, это — мощная защита.

— Разве вы забыли, что за вами стоит человек более могущественный?

— Милорд, я счел за благоразумное скрыть ваше имя.

Лейстер одобрил поступок Кингтона, но в нем росло подозрение, что этот покорный слуга стремится совершенно завладеть Филли и занять вполне независимое положение.

— Кингтон, — сказал он после короткого молчания, — вашу предосторожность я одобряю: но она кажется мне почти недостойной. Я готов скорее открыто признаться во всем королеве, чем подвергать Филли хотя бы самой малейшей опасности.

Кингтон улыбнулся. Он отлично понял, что лорд ревнует его к Филли.

— Милорд, — возразил он, — наилучшим средством для вашего успокоения, надеюсь, послужит мое признание, что в Ратгоф-Кастле будет сохранно укрыта не только ваша супруга, но также и женщина, которая для меня дороже всего на свете. Вашей супруге, потребовавшей себе в спутницы мисс Ламберт, я обязан тем, что имею возможность в стенах Ратгоф-Кастла хранить не только ваше, но и свое сокровище.

Лицо Лейстера прояснилось, и подозрение рассеялось.

— А, вы любите дочь управляющего? — воскликнул он.

— Это меня радует вдвойне, так как мне представляется возможность утихомирить ворчливого старика, дав ему богатого зятя. Получили вы уже от мисс ее согласие?

— На это я не мог решиться, милорд. Усердие к службе вам поставило меня во враждебные отношения к старику Ламберту, а мисс Тони так нежно любит своего отца, что к его противнику не может не относиться подозрительно.

— Положитесь на меня, Филли замолвит за вас словечко! — воскликнул лорд с искренним доброжелательством.

Вот наконец сквозь темные верхушки сосен перед ними открылся крутой обрыв скалы со стенами замка на ее вершине. Почерневшие от огня стены мрачно вырисовывались на горизонте, и весь замок напоминал скорее разбойничье гнездо, нежели здание, предназначенное для пребывания молодых женщин.

Через несколько минут подъехали к подъемному мосту. Кингтон подал знак свистком, появился разбойник, вооруженный с ног до головы, петли заскрипели, и мост с грохотом опустился.

Филли испуганно посмотрела на своего супруга, очевидно, ею овладело чувство страха при виде этой тюрьмы. Тони задержала своего коня, она как будто не верила, что это место предназначено для пребывания графини. Даже сам Лейстер пришел в нерешительность, когда увидел дикого молодца, охранявшего вход в замок.

Но поворачивать обратно уже слишком поздно; нужно было, наоборот, скрыть свое подозрительное отношение к Кингтону.

Он взял под уздцы коня Филли и повел к мосту, а Кингтону пришлось втаскивать иноходца Тони почти силой. Мост с грохотом поднялся опять, подоспели неопрятные слуги, коней отвели на конюшню, а гостей Кингтон проводил в жилые комнаты замка.

Комнаты были наскоро приведены в жилое состояние и превосходили, во всяком случае, те ожидания, какие возникали, если смотреть на замок снаружи. Пребывание в таком убежище могло показаться даже несколько романтическим и привлекательным, если бы владельцем замка был не Кингтон, а кто-либо иной. Окна располагались непосредственно над пропастью; открывался широкий вид на лесистые возвышенности, глубокие расселины скал и овраги; внизу зияла глубокая пропасть, по скалам, шумя и пенясь, несся горный поток и терялся в лесной чаще; шум от верхушек темных сосен раздавался как мрачная песня.

Слуги встретили гостей с льстивым подобострастием, которое возбуждало не доверие, а лишь отвращение. На смуглом лице человека, которому Кингтон отдавал распоряжения, лежал отпечаток диких страстей. Темные и жгучие его глаза выражали отвагу и решимость, но вместе с тем и хитрость, когда он получил от Кингтона приказание исполнить все требования господина и нести ответственность за все, что будет происходить в замке.

— Сэр Джонстон, — обратился Лейстер к распорядителю, узнав от Кингтона его имя, — вашему попечению поручаются две дамы, требующие к себе почтения. Вы предоставите им полную свободу и будете ответственны за все их неудовольствия, равно как и за то, чтобы к ним никто не приближался, кроме меня и сэра Кингтона. Если я буду доволен вами, то при каждом моем посещении замка вы будете получать по пятьдесят золотых, а в тот день, когда я увезу отсюда дам, вы получите тысячу золотых и сможете обратиться ко мне с любой просьбой. В моей власти карать за измену и настигнуть изменника, где бы он ни был в Шотландии или во Франции; а за верную службу, если вы даже прежней жизнью обрекли свои головы на погибель, я могу вам добыть милостивое прощение и приличное, доходное служебное положение.

Джонстон прислушивался к этим словам, поняв, что имеет дело с более влиятельным господином, чем тот, который нанимал его. Кингтон же от досады кусал губы, он надеялся, что лорд из предосторожности сохранит свое инкогнито, но тот открыл себя, и Кингтону пришлось утратить свое значение. Джонстон действительно подвергался преследованию за преступление: во время одного грабежа он при самозащите убил мирового судью, поэтому обещание лорда произвело на него большее впечатление, чем все посулы и угрозы Кингтона.

II

Граф Лейстер пробыл в Ратгоф-Кастле всего несколько часов. Он слишком долго отсутствовал, поэтому спешил возвратиться в Лондон.

Прощание с возлюбленным никогда еще не было так тяжко для Филли. Единственным утешением, облегчавшим ей разлуку, было то, что Лейстер брал с собой и Кингтона. В присутствии этого человека Филли всегда испытывала безотчетный страх, и только безграничное доверие и любовь к Лейстеру заставляли Филли повиноваться ему. Сейчас же его отъезд казался ей чуть ли не смертным приговором. Она, как и Тони, чувствовала, что с Ламбертом их разлучили не напрасно.

— Теперь вы можете с легким сердцем отправляться в Лондон, — сказал Кингтон Лейстеру, когда они пробирались через лесную чащу. — В Ратгоф-Кастл не проникнут ни шпионы, ни искусители.

— Что вы хотите этим сказать? Разве вы полагаете, что у Ламберта имеются какие-нибудь дальнейшие планы?

— Нет никакого сомнения, что Ламберт был в сношениях с лордом Сэрреем. Хорошо, что леди уехала оттуда. Она нежно любит вас, но этому можно поверить только со стороны…

— Кингтон, у вас есть какое-то подозрение? Говорите прямо!

— Некоторые мысли наводят на размышления. Мне кажется странным, что лорд Сэррей принимает такое живое участие в леди.

— Ах, вот на что вы намекаете? — сказал Лейстер со спокойной улыбкой. — Но мне вполне понятно это участие.

— Значит, вам известно, что в Сэнт-Эндрю все убеждены, что Филли увез лорд Сэррей? Я знал об этом и не мог объяснить, почему вы предоставили ему свободный доступ в замок, ведь чувство ревности всегда делает человека прозорливым.

— Вздор! Сэррей любит ее как отец, как покровитель.

— Неужели красота леди, пленившая вас, могла остаться незамеченной лордом Сэрреем? Разве любой отец не удовольствовался бы словом графа Лейстера?

— А Сэррей и удовольствовался! — возразил Лейстер, но по тону было заметно, что сомнение Кингтона задело его.

— Однако это не помешало ему послать сэра Брая и стараться тайно проникнуть в Кэнмор-Кастл, — улыбаясь, сказал Кингтон.

— Вы правы, ей Богу, правы! — сдался Лейстер.

— Вспомните, как неохотно леди покидала Кэнмор, быть может, Ламберт был уже подкуплен лордом Сэрреем.

— Черт возьми, вы, кажется, готовы обвинить леди?

— Нет, это было бы безумием с моей стороны, так как дурной вестник всегда становится ненавистным. Я могу поклясться в невиновности леди, но…

— Послушайте, вы, должно быть, хотите испытать силу моего кинжала? Горе тому, кто решится оклеветать супругу графа Лейстера!

— Быть может, лорд Сэррей только притворяется заботливым?

— Вы — олицетворение сатаны, Кингтон! Какова цель ваших подозрений? Вы хотите заставить меня усомниться в моей жене? Клянусь Богом, если только вами руководит это желание и вы солгали, то берегите свой язык! Я приколю его своим кинжалом к порогу двери моей супруги.

Кингтон был слишком опытный интриган, чтобы не удовольствоваться таким успехом. Он знал, что семя подозрения, ловкой рукой брошенное в сердце человека, не нуждается в заботливом уходе, а само пускает корни и разрастается.

— Милорд, — произнес он, — я далек от того, чтобы решиться на какое-либо обвинение, я хотел только доказать вам, что во всяком случае было полезно удалить леди из Кэнмор-Кастла. Я мог ошибиться относительно лорда Сэррея. И убежден, что ваша супруга старательно избегала бы всяких сношений с ним, если бы он проявил какой-либо иной интерес, кроме дружбы. Но ведь вы можете отсутствовать более продолжительное время, а до сведения леди могут дойти слухи о милости королевы! Все это способно вызвать вполне известное настроение, которое может использовать тот, кто сумеет и пожелает.

— Довольно, Кингтон, ваши выводы приводят меня в бешенство. Одна мысль, что лорд Сэррей посягает на мою жену, заставляет меня пожалеть о том, что я пощадил его, когда он грозил мне войском. Он не довольствуется тем, что вынудил у меня клятву, а продолжает вмешиваться в мои дела и стережет меня, как будто я обязан давать ему отчет в своих поступках. Этому нужно положить конец!

— Если он разведает о том, что произошло в Кэнмор-Кастле, то готов будет встретиться с вами перед троном королевы. Вы помешали мне убить его, но я боюсь, как бы вы не пожалели об этом.

— Я и теперь уже сожалею. Если он появится в Лондоне — все пропало. Королева Елизавета предпримет строжайшее расследование, и ее ревность погубит меня.

— Значит, лорд Сэррей не должен появиться в Лондоне.

— Как бы я мог тому воспрепятствовать?

— Вам нужно только одобрить то, что я сделал. Я послал лорду Бэрлею извещение, что в графстве Лейстер были сделаны попытки навербовать людей для католической партии в Шотландии. Я полагаю, что декрет об изгнании лорда Сэррея уже утвержден королевой.

— А если он явится и разоблачит твою ложь?

— Он не в силах это сделать! Имеются неопровержимые доказательства того, что он сражался в войске Марии Стюарт. Достаточно будет нескольких ваших слов, чтобы побудить королеву Елизавету предать суду государственного изменника. Я уже позаботился о том, чтобы его могли найти, если он покажется в Лейстершире.

— А если он сошлется на показания Брая?

— Сэра Брая не найдут, милорд!

— Ты убил его?

— В ваших интересах было бы не допытываться ответа, дабы в случае необходимости вы могли поклясться, что ничего не знаете о судьбе сэра Брая.

— Кингтон, я не встречал более утонченного злодея, чем вы. Но пусть так! Вы это дело затеяли, вы и ведите его до конца.

— Вы останетесь довольны!

Как только лорд Лейстер появился в своем доме в Лондоне, ему доложили, что королева требует его к себе на следующий день.

Глава двадцать вторая

ОБВИНИТЕЛЬ

I

Королева Елизавета танцевала на придворном балу, когда явились с известием, что королева Шотландии разрешилась от бремени сыном. Бэрлей шепотом сообщил ей об этом, королева оставила своего кавалера, опустилась в кресло и мрачно прошептала:

— Королева Шотландии родила сына! А я?..

Ничто не могло так обострить ненависть королевы к сопернице, как материнское счастье Марии. На английский престол не было прямого наследника, неужели же ее смерти будет ждать сын женщины, которая, будучи женой дофина Франции, уже целилась на титул королевы английской?! Неужели Мария, ненавидимая и презираемая ею, станет лучшей матерью для своих подданных, чем она? Гордой Елизавете было тяжелее всего признаться самой себе, что она пропустила самое важное и что ее опередила женщина, которая сочеталась браком не ради забот о престолонаследии, а исключительно ради своего удовольствия. А если она теперь изберет себе супруга, кто поручится, что Бог наградит ее потомством? В этом, казалось, сомневался весь мир, так как шотландец Патрик Адамсон обнародовал уже письмо, в котором доказывалось право на престол шотландского наследного принца, и даже ее собственный парламент обсуждал вопрос о престолонаследии под предлогом избежания возможных в будущем смут. Она воспретила эти обсуждения, и палата лордов подчинилась, но нижняя палата упорствовала. Елизавета выступила с угрозами против не повинующихся королевскому приказанию, и нижняя палата уступила, но в то же время объявила протест против незаконного посягательства на свободу прений.

Мария Стюарт пригласила ее на крестины своего сына, которые долгое время откладывались. Елизавета умела скрывать свое раздражение, но все же ее ответ не был лишен резкости.

«Так как мы, — написала она английскому послу, — несмотря на наше желание, не может приехать в Эдинбург и так как в зимнее время неудобно посылать туда одну из дам Англии, то пусть заменит нас на крестинах графиня Эрджил. Граф Бедфорд, с осторожностью к религиозным чувствам, передаст золотую купель, которую мы при сем посылаем. Вы можете в шутку сказать, что купель сделана специально, когда мы узнали о рождении принца. Теперь, когда он успел подрасти, купель окажется слишком мала для него, поэтому удобнее было бы оставить ее для крещения следующего ребенка, предполагая, конечно, что он будет крещен ранее, чем успеет вырасти…

Что касается ее последнего предложения, переданного через Мелвила, чтобы мы разузнали через людей, оставшихся еще в живых, каким образом и при каких обстоятельствах составлялось духовное завещание нашего отца, короля Генриха VIII, то вы можете ответить на ее вопрос: для ее удовлетворения и ради нашей собственной совести будут предприняты все возможные и допустимые расследования.

С другой стороны, склоните королеву к утверждению эдинбургского договора, откладывавшегося все время из-за нескольких слов, показавшихся Марии нарушающими ее права и требования. Наше намерение — утвердить в том договоре лишь то, что непосредственно касается нас и наших детей, причем мы исключаем из договора все, что могло бы противоречить ее претензиям как ближайшей наследницы после нас и наших детей. Мы можем заключить новый договор, которым утверждалось бы наше обещание никогда не делать и не допускать ничего такого, что нарушало бы ее права, мало того, мы обещаем пресекать каждого, посягающего на них. Вы должны убедить Марию, что это является единственным средством избежать между нами подозрений и недоразумений и что это — единственный путь к упрочению дружественных отношений».

Эти замечательные указания, данные английскому посланнику, свидетельствуют о том, насколько Елизавета умела делать дешевые предложения там, где была уверена, что встретит отказ, и тем выставляла всегда Марию как зачинщицу раздоров.

В таком настроении была королева Елизавета, когда Бэрлей доложил ей, что англичане, между ними и лорд Сэррей, вербуют приверженцев католической партии в Шотландии. Момент был самый благоприятный, чтобы Елизавета могла излить свое раздражение в гневе на виновных. Но лорд Сэррей был другом и соратником Дэдлея, а Бэрлей упомянул, что Сэррея даже видели в графстве Лейстера. Странно было, что граф не делал никаких попыток для защиты своего друга, хотя, видимо, знал, что тот находился под обвинением.

— А вдруг Лейстер — тайный приверженец Марии Стюарт и одобряет вербовку ее сторонников?

Елизавета высказала это подозрение Бэрлею.

— Ваше величество, — ответил он, — граф Лейстер так часто уезжает из Лондона и так тщательно скрывает цель своих поездок, что ваше подозрение, быть может, и основательно.

— Милорд, — разволновалась Елизавета, — кому обязан граф Лейстер своим положением, как не исключительно моей милости? Что сделал он, чем отличился, чтобы попасть в то положение, какое он занимает? Одним тем — я не стыжусь признаться в этом, — что благоговел передо мной, и тем, что его чувство имело больше видов на успех, чем чье бы то ни было другое. Но, клянусь Богом, забыла бы, что я — королева, и стала бы мстить, как оскорбленная женщина, если бы узнала, что он лицемерит, что он шутит со мной, королевой Англии, как будто я — такая же кокетка, как Мария Шотландская. Неужели он решился обмануть меня? Голова изменника будет на плахе, если он окажется виновным. Позовите лорда Лейстера! Я желаю говорить с ним.

— Ваше величество, он уже несколько дней в Лейстершире, и я благодарю Бога, что вы не увидите его в таком возбужденном состоянии. Если он действительно виновен в обмане, то никто не должен подозревать, что вы обмануты им. Ни один мужчина в мире не достоин, чтобы ради него вы уподобились обыкновенной женщине; чем равнодушнее ваше презрение, тем величественнее будет ваша месть.

— Лорд Бэрлей, вы и не подозреваете, что происходит во мне. Лейстер знает, что я любила его и ради него готова была забыть свой долг королевы. Он добровольно сознался мне, что не любит Марию. Она, при всей своей красоте, оскорбляет чувство нравственности, достоинство женщины и королевы. Мне стыдно назвать ее своей соперницей. В тот час, когда Лейстер сказал мне, что Мария — ничто для него, он стал близок моему сердцу. И неужели же все это — игра? Неужели мой вассал отдал ей свое сердце, а я чуть было не доверилась жалкому лицемеру?

— Ваше величество, как бы вы ни были оскорблены, как бы ни был справедлив ваш гнев, но все же ваша ненависть выдаст оскорбленную любовь. Смертный приговор над Лейстером заставил бы торжествовать Марию и поведал бы всему миру, что вы отомстили за свое оскорбленное тщеславие! Осудите графа Лейстера на изгнание, если он виновен, но не мстите ему.

— Изгнать его? — прошептала Елизавета, подавляя слезы злобы и глубоко оскорбленного чувства. — Изгнать для того, чтобы он пошел к Марии и рассказал ей, как он обманул тщеславную Елизавету? Нет, нет, я не хочу верить, пока его измена не будет доказана мне. Пошлите тотчас гонцов, чтобы разыскали Лейстера. Горе тому, кто даст ему возможность бежать! Если же он окажет сопротивление, то заковать его и запереть в тюрьму!…

— Еще нет никаких доказательств. Не обнаруживайте подозрения, пока не получите права судить его! — возразил Бэрлей, пораженный страстностью королевы, которой он не ожидал.

— Вы сомневаетесь? — спросила Елизавета, мрачно глядя на него. — Вы, кажется, изволите шутить со мной? Но кто же обвинил Лейстера, как не вы? Кто навел меня на эти ужасные подозрения? Быть может, вы захотели разведать о том, что значит для меня Дэдлей? Клянусь кровью моего отца, вы раскаетесь в этой игре!

— Ваше величество, — твердо ответил Бэрлей, спокойно глядя ей в глаза, — я не боюсь гнева королевы, если он падает на ее верного слугу, потому что тогда судит королева, а не оскорбленная женщина. Я сам поддерживал лорда Лейстера, когда он влюбился в вас, но вы отвергли его — и я не мог подозревать, что это сопровождалось вашей внутренней борьбой. И странные отлучки лорда обязывали меня в связи с известиями из Лейстершира высказать подозрение, которое теперь кажется мне чрезвычайно оскорбительным.

— Разрешите мне расследовать, ошибался ли я, и я буду счастлив сказать вам, что слишком переусердствовал в своем желании служить вам.

— Сделайте это, Бэрлей!… Нет, сначала я должна сама видеть Лейстера и прочесть в его глазах вину или невиновность. Не говорите никому о подозрениях, его могут предупредить, а я хочу видеть, покраснеет ли он, когда я брошу ему в лицо обвинение в измене.

Бэрлей поклонился, а Елизавета, перейдя к государственным делам, стала разбирать их с таким спокойствием, которое ввело бы в заблуждение каждого, но не Бэрлея. Тот лишь, кто знал ее, мог понять, какая железная воля, какое самообладание требовалось с ее стороны, чтобы подавить бушующие чувства.

Однако, когда Бэрлей вышел от королевы, перо выпало у нее из руки, она сидела совершенно обессилевшая. Теперь, когда она осталась одна, сдерживаемая буря забушевала с новой силой, так как ей не перед кем было скрывать слезы и волнение. Она вся, казалось, была охвачена пламенем, ее глаза горели, грудь тяжело вздымалась, и губы судорожно подергивались.

Какое унизительное, возмущающее ее гордость чувство! Елизавета думала, что победила женскую слабость, а на поверку оказалось, что она ревновала и боялась быть обманутой, как простая девчонка, которой забавляются. Нет, эта мысль была слишком ужасна, чтобы можно было допустить ее!

В чем же заключались чары этой Стюарт? Елизавета порывисто выдвинула ящик, где лежало миниатюрное изображение Марии Стюарт, и горькая улыбка проскользнула по ее лицу.

«Да, она так хороша, но это — красота куртизанки, а не королевы, — сравнивала она. — Мои золотистые волосы красивее, чем ее, бесцветные, у меня большие глаза, а лицо выражает ум и величие, у Марии же какая-то кокетливая улыбка на устах. Какая безвкусица — эти католические побрякушки, крест и папские четки. Моя прикрытая грудь чиста и непорочна, а у нее — вздымается для каждого, кто останавливает на ней взгляд. И что же? Она покоряет сердца, перед ней благоговеют, а я — только мишень для лицемерной лести и наглости. Бэрлей прав: презрение более подобает мне, чем месть. Если он виновен, я раздавлю его как червяка. Я буду судить строго и так, чтобы все видели, что он оскорбил королеву, а не женщину… А если Бэрлей ошибался?.. О, тогда я вознагражу его за то, что он избавил мое сердце от унижения, вознагражу за верность, даже если он потребует моей руки и сердца. Если я теперь протяну Лейстеру руку, то это будет уже не слабость с моей стороны, а сила воли, решение, основанное на испытании и оценке его личности».

II

Когда на следующее утро Бэрлей доложил Елизавете, что граф Лейстер возвратился, она велела пригласить его в кабинет, причем, по странной прихоти, избрала себе костюм того же покроя, какой был у Стюарт на миниатюре.

Граф Лейстер вошел и остановился у дверей пораженный и ослепленный. Королева Елизавета часто увлекала его и являлась предметом его тщеславных желаний, но в этом наряде она казалась женщиной, благоухающей, прекрасной, полной жизни и желанья.

— Что вы так смотрите на меня, милорд? — спросила королева. — Вы хотите придумать какую-нибудь льстивую фразу, чтобы замаскировать ваше странное поведение? Я должна разыскивать вас, вы злоупотребляете моей благосклонностью, открывшей вам доступ в мой дворец. Мне кажется, что только необходимость заставляет вас бывать в Лондоне, быть может, вам было бы приятнее в Голируде?

— Ваше величество, если бы я мог знать, что мое отсутствие в Лондоне будет замечено вами, что меня желает видеть не королева, а Елизавета, тогда моя тоска сменилась бы надеждой, что вы произнесете слово, которое навеки приковало бы меня к вам неразрывными узами. Как вы хороши!…

— Ваша речь дерзка и привела бы вас на эшафот, если бы я усомнилась в том, что ваши слова относятся только к женщине. Я пригласила вас сюда, чтобы задать вам серьезный вопрос. Я никогда не забываю тех, кто выказал мне свою преданность в то время, когда я подвергалась преследованию. Среди них — лорд Сэррей. Вы подружились с ним?

— Да.

— Я возвратила ему владения его родственников, у меня было намерение благодеянием примирить тех, которые подверглись строгой каре моего отца. Благодарен ли мне этот лорд Сэррей за такую милость? Мы должны это знать, так как он — ваш друг и приводил вас ко двору в Голируде. — При этих словах Елизавета пристально посмотрела в глаза Лейстера, как бы желая пронзить его насквозь.

В глубине души он благодарил Кингтона, предупредившего его.

— Ваше величество, — ответил Лейстер, — с того момента, как я увидел вас и ваша улыбка очаровала меня, я стал рабом ваших желаний. Сэррей будет моим другом, если вы того потребуете, но может и не быть им, если не захотите. Для того, кто предложил вам свою жизнь и кто по вашему желанию подвергся насмешкам в Голируде, нет никакой слишком большой жертвы, он готов на все, лишь бы заслужить ваше благорасположение.

— Лорд Сэррей подвергся подозрению в том, что оказывает шотландской королеве услуги, враждебные интересам Англии. Я ждала, чтобы вы оправдали его, прежде чем я приму меры.

— Я не могу защитить его.

— Не можете потому, что несете часть его вины: ведь вы укрываете его.

Лейстер потупился, а Елизавета приняла его молчание за признание вины. Ее кулаки сжались, и, казалось, она еле сдержалась, чтобы не ударить его по лицу.

— Так значит, вы — лицемер и изменник! Не осмеливайтесь даже взглянуть на меня! Клянусь Богом, если вы даже будете валяться у моих ног, вам не вымолить помилования. Говорите, презренный! У вас ловкий язык. Ну, что же? Или ждете, чтобы щипцами вам открыли рот?..

— Ваше величество, — возразил Лейстер с горькой, почти соболезнующей улыбкой, — подобное недоверие ко мне оскорбительно прежде всего для вас.

— Что?! Разве вы не сказали, что не можете защитить Сэррея?

— Да, ваше величество, говорил, потому что обвинитель не может защищать обвиняемого. Ведь вам, вероятно, известно, что жалоба на лорда Сэррея послана из Лейстерского графства. Я не мог лично выступить против него ввиду того, что он был когда-то моим другом. Но я отдал приказ, чтобы за ним тщательно следили, и просил, чтобы вам, ваше величество, дали подписать декрет о том, чтобы Сэррея арестовали, если он осмелится снова показаться в моих владениях.

Королева опешила — этот неожиданный оборот дела заставил ее сердце затрепетать от радости.

— Можете вы доказать мне это, Дэдлей? — прошептала она растроганным голосом и бросила на Лейстера нежный взгляд, как бы извиняясь за высказанное подозрение.

— Лорд Бэрлей может удостоверить мои слова, — ответил Лейстер. — Я приказал своему шталмейстеру следить за лордом Сэрреем, а тот обратился к лейсгерскому судье с просьбой арестовать лорда в случае его появления в моем графстве; судья же, в свою очередь, просил полномочия на этот счет у лорда Бэрлея. Я ограничился этим только потому, что считал попытки Сэррея совершенно бесплодными. В моем графстве имеются лишь верноподданные вашего величества, преданные слуги королевы Елизаветы.

Всю эту тираду Дэдлей произнес с видом оскорбленного достоинства. Казалось, что он не заметил нежный, одобряющий взгляд королевы. Елизавета почувствовала, что обязана дать ему удовлетворение, и от большой радости, что ее мрачные предположения оказались несправедливыми, ей хотелось, чтобы требования Дэдлея были очень смелы. Она ласково охватила рукой его шею и, любовно проведя рукой по его волосам, прошептала:

— Простите меня, Дэдлей! Я чувствую, что была глубоко несправедлива к вам.

— Мне нечего прощать вам, ваше величество, — сдержанно ответил Лейстер, — вы не виноваты, если у вас нет достаточной веры ко мне. Разве ваша вина, что ваше сердце не может любить, что соткано из одних сомнений? Если бы в вашем сердце была хоть искра той пламенной страсти, которая пожирает меня, вы никогда-никогда не усомнились бы в моем чувстве к вам. Но вы холодны как камень.

— Это неправда, Дэдлей! — горячо возразила королева.

— Мое сердце бьется для вас.

— Неужели для меня? — страстно прошептал Лейстер и, как бы желая убедиться в этом, прижал свою щеку к груди Елизаветы и прикоснулся горячими губами к легкой ткани ее платья.

Елизавета вспыхнула, хотела оттолкнуть его, но остановилась, как бы не в силах освободиться из его объятий. Блаженство и счастье засверкали в ее глазах.

В соседней комнате послышались голоса.

— Мы забылись, Дэдлей! — проговорила королева, ласково отстраняя от себя возлюбленного.

Лейстер опустился на колено и пламенно поцеловал протянутую ему руку.

Вошедший паж доложил о приходе лорда Бэрлея.

— Вы пришли как нельзя более кстати! — приняла его Елизавета. — Где наш указ об изменнике Сэррее? Я хочу подписать его.

— Ваше величество, лорд Сэррей теперь в Лондоне и просит у вас аудиенции, чтобы передать вам частное письмо от королевы шотландской! — спокойно проговорил Бэрлей.

Громовой удар при ясном небе не мог произвести большее впечатление своей неожиданностью. Королева с удивлением глянула на Лейстера и была поражена, увидев, что он бледнеет, подобно застигнутому врасплох преступнику.

— Что это означает, милорд? — строго спросила она Дэдлея, гневно сдвинув брови. — Вы сказали мне, что Сэррей убежал! Скажите, милорд Бэрлей, когда граф Сэррей приехал в Лондон?

— Только что, ваше величество, его лошадь почти свалилась под ним от усталости. Он был в моем доме, показал мне письмо королевы шотландской и просил ходатайствовать перед вами о том, чтобы вы лично приняли его. Он уверяет, что его оклеветали, и желает или оправдаться перед вами, или понести должное наказание, если вы, выслушав его, найдете, что он виновен. Он намекнул мне, что боится постороннего сильного влияния, но убежден, что в состоянии будет оправдаться перед вами и вместо обвиняемого сделаться обвинителем, если вы пожелаете выслушать его и не откажете ему в правосудии.

— Обвинителем Сэррея являетесь вы, милорд Лейстер? — спросила Елизавета, и ее лицо запылало от гнева. — Скажите, как вы думаете, следует принять его или нет?

Лейстер понял, что его крайне опасное положение может спасти только отчаянная смелость.

— Я не боюсь, ваше величество, обвинения того человека, который стал моим врагом только потому, что я оказался слишком преданным слугой королевы английской, — с горькой улыбкой ответил он. — Если вам будет угодно позволить бунтовщику дерзко обвинить вашего верноподданного, то мне придется увидеть в этом доказательство того, что вы все еще сомневаетесь в моей преданности. Что же делать? Постараюсь отстоять свою жалобу, насколько это будет возможно.

— Я приму лорда Сэррея в вашем присутствии! — после некоторого раздумья обратилась Елизавета к Лейстеру, недоверчиво смотря на него. — Мне интересно, как он будет оправдываться. И если он окажется клеветником по отношению к вам, то даю вам право самому придумать для него наказание.

Глава двадцать третья

КРИЗИС

I

В королевском дворце открыли двери большого тронного зала. У ворот разместилась королевская гвардия, а у входа стоял лорд-маршал с большим жезлом в руках. Елизавета хотела принять в присутствии всех министров посланника королевы шотландской. Весь двор был в полном сборе, когда королева вошла в зал и заняла свое место на троне, по правую руку ее стал граф Лейстер, а сзади него поместился какой-то господин, которого раньше ни разу не видели при дворе; граф Лейстер просил позволения привести его, на что получил милостивое разрешение.

Лорд Дэдлей казался спокойным, выражение его лица было веселое, хотя бледность бросалась в глаза. Многие его враги надеялись, что наступил конец могуществу любимца королевы.

Накануне Лейстер вернулся из дворца королевы с намерением сейчас же оседлать лошадь и бежать из Англии. Он рассказал обо всем происшедшем своему верному слуге, ожидая, что тот будет совершенно сражен ужасным известием, но, к его величайшему изумлению, Кингтон только засмеялся:

— Милорд, ваш побег испортит все дело, так как королева, вероятно, приказала следить за вами и вас схватят раньше, чем вы успеете добраться до ворот замка. Подождите обвинения лорда Сэррея и отнеситесь к нему как можно спокойнее. У лорда Сэррея нет никакого доказательства вашей вины, он надеется запугать вас, но сам задрожит, когда увидит, что вы скорее убьете вашу супругу, чем рискнете собственной головой. Напомните ему о слове, которое он вам дал, а еще лучше отрицайте все и предоставьте мне право отвечать за вас.

— Вы не знаете королевы, Кингтон, — возразил Дэдлей, — она благодаря своей подозрительности чрезвычайно наблюдательна и от нее не скроешь лжи. Мне кажется, что лучше сказать ей правду. Она сначала рассвирепеет, но, когда гнев остынет, она успокоится и поймет, что, мстя мне за мою вину, она прежде всего скомпрометирует себя.

— Королева передаст ваше дело в палату пэров, где вас будут судить как соблазнителя женщины, — заметил Кингтон. — Вы оскорбили королеву, добиваясь ее руки, уже будучи женатым. Такой обман по отношению к ее величеству сочтут большим преступлением и вас могут присудить даже к смертной казни. Не забудьте, что главным вашим обвинителем и вместе с тем судьей является оскорбленная женщина.

— К тому же беспощадная в своей ревности! — прибавил Дэдлей. — Да, я поступил как безумный! Все же я предпочитаю вытерпеть какое угодно наказание, чем продолжать существовать в постоянном страхе.

Кингтон не переставал горячо убеждать своего господина в том, что надежда еще не потеряна, и Дэдлей наконец согласился с его доводами. У него явилась даже надежда, что он может выйти победителем из этого критического положения.

В зал вошел лорд Сэррей. Он был в скромном костюме и высоких сапогах из оленьей кожи, придававших ему вид воина, отправляющегося на войну. Может быть, он думал, что являться к королеве в качестве обвиненного лица в парадном платье неуместно. И этот костюм Сэррея произвел очень неприятное впечатление на королеву, которая, подобно многим женщинам, обращала большое внимание на внешность. Она не требовала от Сэррея дорогого одеяния, но то обстоятельство, что он не потрудился надеть придворный костюм, заставило Елизавету обвинить Сэррея в недостатке уважения к ней. К невыгодному впечатлению, произведенному внешностью Сэррея, примешивалось еще и чувство неприязни к нему за то, что он, несмотря на все благодеяния, оказанные ему английской королевой, был на стороне Марии Стюарт.

— Милорд Бэрлей, возьмите, пожалуйста, от лорда Сэррея письмо от нашей сестры, — проговорила Елизавета, затыкая платком нос, — а вы, милорд Сэррей, держитесь подальше от меня. Я даже отсюда чувствую убийственный запах ваших сапог.

— Я проскакал из лагеря сотни миль, ваше величество, чтобы просить вас о правосудии, и потому позволил себе явиться к вам не в туфлях и шелковом камзоле, — холодно ответил Сэррей, приняв слова королевы за желание выказать ему немилость.

— Вы хорошо делаете, милорд, что напоминаете нам о правосудии по отношению к вам, — проговорила Елизавета.

— Вы сказали, что возвращаетесь из лагеря! Где же это было? Я не слыхала, чтобы вы сражались под моими знаменами?

— В Шотландии появились мятежники, ваше величество, которые осмелились злоупотреблять именем вашего величества и распространили ложный слух, будто английская королева благосклонно смотрит и даже поощряет восстание против Марии Стюарт! — ответил Сэррей. — В то же время английский посланник уверяет шотландскую королеву в непоколебимой дружбе вашего величества к ней. Поэтому я больше полагался на слова лорда Рандольфа, чем на слухи мятежников, и выступил против них.

— Вероятно, лорд Рандольф и посоветовал вам сеять возмущение среди моих подданных католиков для блага шотландской королевы? — насмешливо спросила Елизавета.

— И вы с этой целью приехали в графство Лейстер? Что же, много вам удалось навербовать сторонников Марии Стюарт?

— Тот, кто сообщил вам эту небылицу, ваше величество, или сам лжет, или был кем-нибудь жестоко обманут! — негодующим тоном возразил Сэррей.

Милорд Бэрлей, что вы можете сказать по этому поводу? — спросила Елизавета.

— Я могу возразить на резкие слова лорда Сэррея, ваше величество, лишь то, что бумага, переданная мною вам, была удостоверена лейстерским судом. Если тут существует какая-нибудь ошибка, то лорду Сэррею нетрудно будет доказать свою невиновность.

— Милорд, — сказал Сэррей, — я очень благодарен вам за то, что вы дали мне возможность быть принятым королевой и услышать от ее величества, в каком страшном преступлении обвиняют меня. Я думаю, что судья, подписавший этот донос, был обманут каким-нибудь лжецом. Если бы мне пришлось вербовать наемников для защиты шотландской королевы, то мне незачем было ехать во владения графа Лейстера, гораздо проще было бы искать таких людей в собственном графстве! Конечно, я решился бы на это лишь при том условии, если бы вы, ваше величество, ничего не имели против того, чтобы таким способом увеличилось войско шотландской королевы.

— Что же привело вас тогда во владения графа Лейстера? — спросила Елизавета. — Очень странно, что обманутым оказался не только судья, но и сам граф Лейстер, ваш старый товарищ по оружию. Милорд Лейстер, — обратилась она к Дэдлею, — на каком основании вы поддерживаете обвинения против лорда Сэррея? Вы слышите, что говорит ваш бывший друг? Он утверждает, что судья был обманут каким-нибудь лжецом.

— Я с удивлением и грустью смотрю на то, что здесь происходит, ваше величество, — ответил Лейстер. — Еще вчера, когда лорд Бэрлей передал вам просьбу лорда Сэррея, я был поражен и глубоко огорчен, что лорд Сэррей выбрал себе посредником не меня, а лорда Бэрлея, и подумал — может быть, и я был кем-то обманут. Уже давно лорд Сэррей не принадлежит к числу моих друзей. При тех отношениях, которые существовали между нами в последнее время, для меня был непонятен приезд лорда Сэррея в мои владения, так как мне не приходило в голову, что он может нарушить свое слово или считать меня способным на измену. Я спросил о цели приезда лорда Сэррея у человека, который является моим заместителем в Лейстере, а именно, у сэра Кингтона, и услышал от него то, что имел уже честь доложить вам; я пригласил сюда сэра Кингтона, чтобы он лично мог подтвердить свои слова и засвидетельствовать, что я всегда рекомендовал ему крайнюю осторожность по отношению к лорду Сэррею.

— Подойдите поближе, сэр Кингтон, — позвала Елизавета, — и скажите всю правду, без утайки. Помните, что дело идет о вашей жизни. Правда, что вы подали жалобу на лорда Сэррея? И если это — правда, то объясните, что побудило вас на этот поступок? Не скрывайте ничего! Может быть, вам известно, что лорд Лейстер тайно поддерживал лорда Сэррея? Хотя я не допускаю этой мысли, но случаются и невероятные вещи.

— Ваше величество, — ответил Кингтон, опускаясь на колено перед королевой, — если кто-нибудь был обманут в этой истории, то прежде всего и больше всех лорд Лейстер. Сознаюсь, что я сам заблуждался и ввел в заблуждение своего господина. Граф Сэррей дал слово лорду Лейстеру, что при соблюдении известных условий со стороны моего господина он никогда не покажется в пределах графства Лейстер. Зная, что обещания, данные моим господином, ничем не были нарушены, и не допуская мысли, что граф Сэррей может изменить своему слову, я объяснил себе приезд графа только тем, что он явился в Лейстер с целью склонить наших католиков в пользу королевы Шотландской. Лорд Сэррей отрицает, что он приехал во владения лорда Лейстера с какой-нибудь политической целью, пусть он тогда объяснит свое присутствие в Лейстере, объяснит, почему он нарушил данное им слово, хотя лорд Лейстер его условия выполнил.

— Господи, что за загадки вы нам задаете! — нетерпеливо воскликнула Елизавета. — Какие-то тайны, какие-то обещания! В чем дело? Милорд Сэррей, я приказываю вам объясниться.

Напоминание о данном слове и намек Кингтона, что Лейстер ни в чем не изменил своим обещаниям, не могли не оказать известного влияния на честного, прямого Сэррея.

— Ваше величество, — проговорил он, — та тайна, о которой здесь идет речь, совершенно частного характера и касается лишь лорда Лейстера и меня. Я обязался хранить данное ему слово при известных условиях с его стороны, но у меня есть основания думать, что он нарушил эти условия. Мой верный слуга и друг, приехавший в Лейстер для того, чтобы убедиться, сдержал ли лорд Лейстер свои обещания, бесследно исчез, я тоже встретил препятствия при первом моем желании попасть к лорду Лейстеру. Теперь я узнаю, что на меня сделали донос, в котором меня обвиняют в государственной измене, и что это сделано с целью удалить меня из пределов Англии. Все вместе взятое служит ясным доказательством, что меня боятся и имеют, очевидно, серьезные причины для этого. Я приехал сюда, ваше величество, просить, даже умолять вас о защите.

— Клянусь всем святым, что здесь происходит нечто неслыханное, — воскликнула королева, гордо выпрямляясь. — Два лорда ссорятся между собой из-за какой-то тайны. Один из них умоляет о защите, другой пишет ложные доносы для того, чтобы отправить своего врага как можно дальше. Говорят о каких-то пропавших людях, точно я и мои министры не в состоянии защитить моих подданных и открыть всякое преступление! Я хочу уяснить себе, в чем дело.

— Ваше величество, — проговорил наконец Лейстер, — я не ссорился с лордом Сэрреем. Вы только что слышали сами, что он не поверил моему обещанию и вследствие этого решился на такой поступок, который легко мог ввести меня в заблуждение. Я считаю ниже своего достоинства оправдываться перед лордом Сэрреем и предпочитаю молчать.

— В таком случае, я заставлю вас говорить, милорд! — воскликнула разгневанная королева. — Вы должны сказать мне, в чем дело. Только изменник может колебаться в том, открыть ли тайну своей королеве, которая удостаивала его полным доверием. Повинуйтесь, милорд, во избежание моего неудовольствия.

Лейстер продолжал молчать.

Недоверие королевы еще больше увеличилось при виде этого непослушания. Не помня себя от гнева, она позвала начальника конвоя и громко приказала арестовать Лейстера.

— Милорд Боуэн, обезоружьте и арестуйте графа Лейстера! — приказала она. — Вы отвечаете мне за него своей головой.

Лейстер отстегнул свою шпагу и передал ее Боуэну, причем так взглянул на Сэррея, точно хотел сказать ему: «Вот видишь, по твоей милости я отправляюсь на эшафот!»

Сэррей не ожидал такого оборота дела. Ведь у него, собственно, не было явных доказательств, что Лейстер не сдержал данного ему обещания! Заточение Вальтера Брая и хитрый обман по отношению к Ламберту могли быть делом рук Кингтона, который останется на свободе и может причинить еще худшее зло.

— Милорд Сэррей, — гневно сказала королева, — охранная грамота шотландской королевы заставляет меня щадить вас, но вы обязуетесь представить мне доказательства своего обвинения. Передайте их лорду Бэрлею и будьте уверены, что преступление не останется без строгого наказания. Но, если ваши слова окажутся клеветой, тогда не ждите пощады.

— Ваше величество, для этого мне необходима ваша помощь, — возразил лорд Сэррей. — Отдайте, ваше величество, строгий приказ, чтобы всякое сообщение между лордом Дэдлеем, его приближенными людьми и жителями графства Лейстер было прекращено. И прошу вас распорядиться, чтобы для меня открылись все темницы и замки владений лорда Лейстера. И тогда ручаюсь вам, что через очень непродолжительный срок я вернусь сюда с явными уликами в руках. Если же окажется, что я ошибся, то разорву охранную грамоту шотландской королевы и покорно понесу то наказание, которое вам угодно будет наложить на меня.

— Ваше желание поразительно странно, — насмешливо заметила Елизавета. — Вы хотите, чтобы я дала вам полномочия распоряжаться в Лейстере, да разве вы забыли, что являетесь обвиняемым? Вы не хотите даже сказать, в чем состоит то преступление, которое заставляет вас просить у меня защиты, а к себе требуете полного доверия! И все же ввиду того, что ни мои просьбы, ни мое приказание не могут вызвать откровенность лорда Лейстера, я склоняюсь исполнить ваше желание. Скажите только, что вы собираетесь делать во владениях графа Лейстера?

— Я хочу осмотреть тюрьмы, ваше величество, — ответил Сэррей, — и поискать, нет ли среди заключенных моего друга, сэра Вальтера Брая; кроме того, мне хочется доставить сюда свидетеля из Кэнморского замка, который мог бы кое-что рассказать по этому делу.

— Вы ищете сэра Брая? — воскликнула королева. — Это не тот ли Брай, которого хотела здесь отравить его жена? Он ведь отправился затем в Шотландию искать своего ребенка.

— Да, ваше величество, это тот самый Брай! — подтвердил Сэррей.

— Что же, он нашел его? — спросила Елизавета.

— Да, ваше величество! Вальтер Брай узнал, что его дочь находится при дворе шотландской королевы, но прежде, чем он успел повидаться с нею, молодую девушку похитили.

— Ах, у него, значит, была дочь?! Хорошенькая? — ревниво проговорила королева. — Скажите, это не она ли повсюду сопровождала вас и графа Лейстера в костюме пажа?

Вместо ответа Сэррей поклонился.

— Постойте, значит, эта особа знакома графу Лейстеру? — засмеялась Елизавета, и ее глаза гневно сверкнули. — Не произошло ли похищение девушки в то время, когда лорд Дэдлей был в Шотландии?

— Да, в это время, ваше величество! — ответил Сэррей.

— В таком случае я угадываю, что нарушило вашу дружбу, — прошептала королева. И громко добавила: — Мне писали из Шотландии об одной сирене, которая ослепила лорда Лейстера своей красотой и затем внезапно исчезла. А теперь я понимаю, что означают все эти тайны! Да, я прикажу обыскать все тюрьмы и замки в Лейстере.

Видя, что граф Лейстер побледнел, Елизавета взъярилась от безумной ревности.

Боясь, чтобы королева не совершила какого-либо вызывающего поступка, Бэрлей поспешил подойти к ней.

— Не выказывайте так явно своей ревности, ваше величество! — прошептал он. — Не подавайте повода к насмешкам! Вспомните, что вы — великая королева Англии, дочь Генриха Восьмого! Победите чувство негодования, соберитесь с силами!

— Нет, это уж слишком! — задыхаясь от злобы, возразила королева. — На лице Дэдлея лежит печать позора, подлой измены! А я еще хотела отдать ему свою руку, он клялся, что любит меня одну на всем свете! Такого наглого обмана не перенесла бы ни одна женщина, даже самого низшего сословия. Неужели я могу допустить, чтобы этот негодяй хвастал, что насмеялся над королевой, как над какой-нибудь…

— Вы очень взволнованы, ваше величество, — прервал ее шепотом Бэрлей, — и потому не можете в эту минуту спокойно вникнуть в дело. — Я не верю, чтобы лорд Лейстер решился на такую измену, это было бы уж слишком смело! Выслушайте лорда Лейстера, но не в присутствии всего двора. Может быть, он и в состоянии будет оправдаться перед вами. Если же у него не будет возможности сделать это, то осудите его, как справедливая королева. Посмотрите на того хитрого мошенника Кингтона, вы видите, что он нашептывает что-то лорду Лейстеру. Мне кажется, что граф — скорее увлекающийся человек, чем сознательный обманщик.

Бэрлей был очень тонким дипломатом и решил, что какой бы оборот ни приняло дело для него во всяком случае будет выгодно сыграть роль посредника между королевой и любимым ею человеком.

— Королева все простит вам, — шептал Кингтон, — если вы ей скажете, что увезли Филли для того, чтобы отомстить лорду Сэррею и сэру Браю, и выдали замуж увезенную девушку за своего слугу.

Лейстер взглянул на королеву, которая продолжала разговаривать с Бэрлеем, и выражение ее лица было так грозно, что Лейстер потерял надежду на то, что она когда-либо простит ему.

Он уже решил было сознаться королеве в своем преступлении и не отягощать своей совести новой ложью, но его размышления были прерваны словами королевы, которая наконец решила высказать свое заключение по этому делу.

— Милорд Сэррей, — громко заговорила Елизавета, и гробовая тишина воцарилась в зале, — мы обсудили вашу просьбу, но прежде чем ответить на нее, желаем дать возможность лорду Лейстеру оправдаться, если он в состоянии будет сделать это. Затем, смотря по обстоятельствам, или сами произведем следствие, или поручим его вам. Так как это дело чрезвычайно щекотливое для лорда Лейстера, то я нахожу справедливым выслушать его без свидетелей, а потому прошу весь двор и вас, милорд Сэррей, на время удалиться из зала.

Все двери открылись, и придворные поспешили к выходу, лишь один Сэррей не двигался с места. Он предчувствовал, что ловкому Лейстеру нетрудно будет обойти влюбленную Елизавету, которая уже наполовину успокоилась.

Нарушив внезапно придворный этикет, Сэррей быстро подошел к трону и, взяв конец платья Елизаветы, взмолился:

— Ваше величество, умоляю вас, не слушайте лорда Лейстера до тех пор, пока я не представлю вам доказательства его вины! Не давайте ему возможности сейчас же принять меры для того, чтобы скрыть следы преступления. Будьте справедливой королевой, не делающей никакой разницы между своими подданными, когда дело идет о раскрытии чьей-нибудь вины.

— Господи, — недовольным тоном проговорила Елизавета, с отвращением вырывая платье, — да вы совершенно забываетесь, милорд Сэррей! Я молча переносила вашу несносную болтовню и отвратительный запах ваших сапог, для вас всего этого мало? Моя снисходительность привела к тому, что вы становитесь дерзки. Я приказала двору и вам удалиться. Исполняйте мой приказ, иначе лорд Боуэн принужден будет арестовать вас.

— Ваше величество, единственное, чего я боюсь, это чтобы вас не обманули лживыми словами, — упорствовал Сэррей. — Я отвечаю вам своей головой, что найду доказательства вины лорда Лейстера, в вашей власти будет казнить меня, если я не выполню своего обещания, но не лишайте же меня возможности представить вам эти доказательства.

— Вы — упрямый, своевольный человек, милорд Сэррей, — ответила королева. — Вы так ослеплены своей ненавистью, что не доверяете даже мудрости той, к которой сами же обратились за правосудием! Я просила вас удалиться и повторяю свою просьбу, одно могу сказать вам в утешение, что лорд Бэрлей поможет вам следить за тем, чтобы ни одно приказание, ни одно распоряжение лорда Лейстера не выходило за пределы этого замка.

Граф Лейстер потупился и сложил руки на груди. Казалось, что он решил молча покориться своей судьбе.

II

Наконец Сэррей вместе с Бэрлеем вышел из зала. Елизавета осталась одна с Лейстером.

— Защищайтесь теперь, милорд, — сказала королева, — или сознайтесь в своем позоре, чтобы я могла узнать от вас самих, а не от посторонних, какую гнусную игру вели вы с моим сердцем. Говорите правду, и, как бы постыдно вы ни поступали, я буду судить вас снисходительно, если вы избавите меня от неизвестности.

— Ваше величество, — ответил Дэдлей, — мне не в чем признаваться. Рассеять такое жестокое подозрение можно лишь одним способом. Пусть тот, кому вы дозволяли обесчестить меня, перед которым вы поставили меня как арестанта, как беззащитную мишень злобной клеветы, обыщет теперь по вашему приказу мои замки и допросит моих слуг.

— Но разве я не вправе подозревать, если вы молчите, когда я требую объяснений?

— Вы как королева отказали мне в своей руке и не имеете права требовать от меня объяснения в вещах, не касающихся государства. После того как вы обесчестили меня, вашему узнику место в Тауэре, я буду держать ответ перед пэрами, которые соберутся судить меня.

— Боже мой, никто не будет судить вас, кроме меня! Вы истощаете мое терпение!

— Я не боюсь вашего гнева с той минуты, как я отринут вашим сердцем. Перед ним я мог бы оправдаться, возлюбленная простила бы меня, а оскорбленная королева может только осудить меня, и я хочу быть осужденным.

— Значит, вы чувствуете, что виноваты? Значит, вы похитили ту женщину, и Сэррей сказал правду?

Он сказал правду, а данное им слово обязывало его умолчать о еще худшем; если бы он не дал слова молчать, то ему пришлось бы сказать вам, что он разыскивает графиню Лейстер.

— Графиню Лейстер?! — воскликнула изумленная Елизавета, дрожа от бешенства и негодования. — Не с ума ли вы сошли, или не думали ли вы сделать меня, королеву Англии, своей любовницей? Скажите мне прямо в глаза: чем, по вашему мнению, должна была стать для вас я, Елизавета Тюдор, когда вы опустились предо мною на колени, — говорите! Но не осмеливайтесь заикаться о какой-то графине Лейстер! Ведь если она действительно найдется, я пошлю ей голову изменника, именовавшегося когда-то графом Лейстером. Вы молчите?.. Дэдлей, если бы вы не только постыдно обманули меня, но лишь подумали о том, чтобы нанести мне бесчестье, я приказала бы растоптать вас на лондонских улицах. Говорите! Или пытка должна развязать вам язык?

— Я согласен говорить, когда вы называете меня Дэдлеем, потому что тогда вы выслушиваете меня как женщина. Да, я виновен, но заслуживаю вашего сострадания, а не презрения. Вам известно, с какими чувствами отправлялся я в Шотландию. Мое сердце было разбито: я видел себя отринутым и осмеянным; та, которую я любил, потребовала, чтобы я связал свою жизнь с другой женщиной, я хотел повиноваться вашей воле и надеялся, что вы со временем раскаетесь в том, как безжалостно поступили со мной. Я посватался к Марии. Однажды меня поддразнила маска. Мария хотела показать своему двору, что я даже не присмотрелся хорошенько к той, в которую поневоле прикидывался влюбленным. Она отдала меня на посмеяние, что уязвило мое самолюбие, и я замыслил мщение. Существо, которым злоупотребили для этой комедии, было доступно. Я подумал, что самый лучший способ отомстить за себя — это доказать, что я охотнее ухаживаю за этой особой, чем за Марией. Она отдалась мне, но когда я спокойно обдумал свое положение, то почувствовал, что ослушаюсь вас, если мое мщение наделает шума. И вот я приказал Кингтону похитить Филли. Тут вмешались в дело Брай и лорд Сэррей, они обвинили меня в похищении девушки, и мне приходилось отрицать случившееся или удалиться из Сент-Эндрю, сделавшись посмешищем двора. Кингтон отвез Филли в один из моих замков. Я хотел устроить и обеспечить ее, как только сдам свою должность при вашем дворе, я ожидал немилостивого приема у вас, так как не смел надеяться, что вы можете осчастливить меня своей благосклонностью. Тогда ко мне явились Сэррей и Брай, они настаивали на том, чтобы увидеть Филли, и угрожали донести на меня как на похитителя. Чтобы успокоить их, я сказал им, что девушка находится под моей охранной и может сделаться графиней Лейстер. Мне пришло вдруг на ум подвергнуть самого себя глубочайшему унижению: я неудачно домогался любви двух королев, а тут вздумал вступить в брак с несчастной калекой. Отсюда вы должны убедиться, что я никогда не любил другой женщины, кроме вас, и хотел навек отказаться от всякой надежды на счастье, будучи отвергнут вами. Вы желали утешить меня королевой, а я удовольствовался ее служанкой. Ведь вам прежде всего хотелось, чтобы я женился.

— Однако вы не сделали этого, Дэдлей? — в волнении боязливо-тревожным тоном прошептала Елизавета. — Вы не сделали этого, потому что явились ко мне и увидели, что я не презираю вас, что я вас люблю!

— Я увидел это и погрузился в блаженство, но зато мне пришлось трепетать, чтобы вы не узнали о случившемся. Оно могло быть неверно истолковано, и я рисковал лишиться вашей благосклонности.

— Значит, вы не женились на той женщине? — воскликнула Елизавета, с облегчением переводя дух и почти ликуя. — Дэдлей, та девушка — не жена вам, вы не потешались надо мной, вы не лгали мне, и не было притворством, когда вы недавно склонились к моим ногам и давали мне сладостные клятвы?

В этот момент судьба Филли была решена. Лейстер мог бы добиться прощения Елизаветы, ведь она была взволнована, однако он не рискнул на такое опасное испытание.

— Я не женился на ней, — ответил он, — ведь я лежал у ваших ног, Елизавета! Кингтон устроил комедию, чтобы умиротворить Сэррея. Ведь для меня было важно только избежать доноса, пока я успею убедиться, что вы узнали мое сердце, я опасался, как бы подозрение не рассеяло вашей мимолетной благосклонности.

— А куда же девалась та девушка? Вы очень часто бываете у себя в графстве. Не хочу думать, что она еще не утратила для вас прежней привлекательности и что я разделяю с ней вашу любовь!

— Если бы вы могли заглянуть в мое сердце, то ваши прекрасные уста не высказали бы такого подозрения.

— Кингтон удалил Филли, и, если я не ошибаюсь, она не прочь утешиться с ним. Но Сэррей жаждет самообладать ею, он ревнует, хотя уже обещал свое сердце двум дамам из Шотландии. И Кингтон до сих пор удерживал его вдали только тем, что выдавал Филли за мою супругу.

— Этого не должно быть! — воскликнула королева. — Я возьму ее под свою защиту, и если она благоволит к Кингтону, то устрою их свадьбу. Мне интересно увидеть ту, которая подала повод ко всей этой распре и, по-видимому, внушила пламенную страсть Сэррею.

— Ваше величество…

— Без возражений, если вы не хотите снова расшевелить мое подозрение! Ах, Дэдлей, я чувствую, что женщина должна сначала убить свое сердце, если хочет быть справедливою повелительницей! Я думала, что заковала себя в броню против слабостей женского пола, но чувствую, что поддаюсь им, как всякая другая!

— Если бы вы любили меня, как я люблю вас, то никогда не могли бы усомниться во мне, как сделали сегодня.

— Это — неправда, Дэдлей! Дружба доверяет, но любовь сомневается. Я — избалованное дитя, когда люблю, нельзя обижаться на меня, если я разгневаюсь, потому что у меня нет ничего, что вознаграждало бы меня за все заботы правления, за одиночество на королевском троне, кроме единственного сладкого сознания, что есть на свете один человек, который понял мое сердце и знает, какую тяжкую жертву приношу я своему достоинству королевы. Я почти завидую той женщине, которую вы избрали орудием своей мести: она может мечтать о том, что лишь высокое звание графа Лейстера стало на дороге ее счастью. Я хочу увидеть ту, которая отдалась вам, и тогда я прочту в ее глазах, не обманули ли вы меня. И если нет — я награжу ее в оплату за этот жестокий, но сладостный триумф моего сердца.

У Лейстера выступил на лбу холодный пот. Такой неожиданный оборот дела грозил ему новыми опасностями, и он возлагал свою единственную и последнюю надежду на то, что Кингтону удастся, наперекор королеве и Сэррею, найти средство устроить так, чтобы Филли исчезла, ею следовало пожертвовать, иначе он сам погибнет.

Но каким способом заставить ее исчезнуть?

Убить ее? Нет, уж тогда лучше самому положить голову на плаху.

Но неужели невозможно спрятать ее, переправить через границу или же, если бы все эти попытки потерпели неудачу, склонить ее ко лжи? Ведь допустила же она, чтобы ее пытали из-за него, почему же ей не согласиться на обман ради спасе ния его жизни?

Такие мысли обуревали графа, пока Елизавета, дернув звонок, отдала приказание снова впустить двор.

III

Дэдлей успел кинуть украдкой взгляд на Кингтона, дав тому понять, что он воспользовался его советом. А весь двор при виде его спокойной, гордой осанки тотчас сообразил, что и этот опасный кризис благополучно миновал.

— Лорд Боуэн, — начала Елизавета, — возвратите графу Лейстеру его оружие, мы получили удовлетворительные объяснения. Милорд, — обратилась она к Сэррею, который почтительно, но с мрачным лицом приблизился к тронному креслу, — просьба, которую вы изложили нам, основана на подозрении, обидном для графа Лейстера, и хотя я питаю к графу полное доверие, о вас же знаю только, что вы предпочитаете службу у шотландской королевы службе при моем дворе, тем не менее, в интересах справедливости, я нашла нужным потребовать от графа Лейстера объяснений. Вы и граф Лейстер не покинете Лондона, а сэр Кингтон, напротив, по нашему приказу отправится за той девушкой и привезет ее сюда. Мы сделаем дальнейшие распоряжения, когда поговорим с ней. Затем прикажем произвести розыски сэра Брая и надеемся поступить с вами по справедливости, не оскорбив графа Лейстера и не задев вашей чести.

Королева подала знак рукой, что отпускает их. Однако Сэррей не тронулся с места.

— Ваше величество, — произнес он, — чего я боялся, то и случилось: вас обманули…

Лейстер схватился за меч, и этот порыв, напомнивший королеве, что она должна еще доставить ему удовлетворение, вызвал краску на ее лице.

— Тише, милорд! — грозно крикнула она на него. — Мы присутствуем здесь, и никто не смеет сказать, что Елизавета Английская оставляет безнаказанным оскорбление ее верных вассалов. Милорд Сэррей, вы лишаетесь права неприкосновенности, придержите свой язык, иначе вам придется увидеть закат солнца в Тауэре!

— Что ж, отправьте меня в Тауэр, ваше величество. Но этим вы запятнаете свое имя, тогда скажут, что лорд Сэррей требовал справедливости, обвиняя любимца Елизаветы, и был за это посажен в тюрьму.

— Вы смелы, но вас ослепляет безумная ненависть. Разве вы не слышали, что граф Лейстер дал нам удовлетворительные объяснения?

— Ваше величество, вы сказали, что сэр Кингтон должен представить вам девушку, и были намерены распорядиться ее дальнейшей судьбой. Разве граф Лейстер говорил вам, что Филли — еще девушка, участью которой можно распорядиться?

Лейстер улыбнулся при этих словах Сэррея, и королева поняла значение его взгляда, брошенного ей.

— Милорд, — возразила она, — хотя и отчаянная дерзость допрашивать королеву, но я хочу быть снисходительной, потому что ваша ненависть и ревность, вызванные низкой склонностью, внушают мне жалость к вам. Граф Лейстер открыл мне причину, почему вы замышляли погубить его. Я не хочу ни малейшего упоминания о ней, молчите о том, если вам дорога жизнь; скажу только, что я серьезно порицаю многое и прощаю графа за откровенное признание. Но я не только прощаю, но и оправдываю то, что лорд Дэдлей держал свои намерения в тайне от вас и сэра Брая и не исполнил вынужденного обещания, которое было настолько смешно, что лишь глупцы могли потребовать его и поверить ему. Удовольствуйтесь тем, что я сама позабочусь об участи той, которую вы разыскиваете с весьма сомнительным правом и еще более сомнительными побуждениями. Прощайте, милорд! Для нас не будет потерей, если вы, полагаясь на то, что мы устроим судьбу той девушки, возвратитесь ко двору, ще вас, по-видимому, ценят больше, чем здесь.

Сэррей не заметил едкой насмешки, не почувствовал оскорбительности этого тона, он видел только, что Лейстер поступил с Филли как негодяй и что королева простила ему это. О спасении Филли нельзя было больше и думать, ее обманули, значит он мог только отомстить за нее, однако и это оказывалось недоступным для него в данную минуту, когда клятвопреступник торжествовал и прятался за троном королевы.

— Ваше величество, — сказал Сэррей королеве, — там, где милорд Лейстер считается честным человеком, я буду слыть мошенником; не дай Бог узнать скорбь, причиненную обманом доверия. Я отправлюсь обратно в Шотландию и прошу вас напоследок лишь об одной милости: предоставьте самому лорду Лейстеру, а не его слуге розыски сэра Брая и пропавшей девушки. Иначе они исчезнут навсегда.

Лейстер заметил, какое впечатление произвели слова Сэррея на королеву и на весь двор, и поспешил предупредить ответ Елизаветы.

— Ваше величество, — сказал Лейстер, преклоняя колено перед королевой, — я всегда знал лорда Сэррея за честного человека и еще недавно вызвал бы на поединок каждого, кто осмелился бы оскорбить его. Если бы он вместо того, чтобы в слепой ненависти и мрачном подозрении расстраивать мои дела у меня за спиной, отнесся ко мне с прежним доверием, то я убедил бы его, как раньше и вас, ваше величество, что он сделал бы лучше, оказав мне доверие. Поэтому поручите мне разыскать сэра Брая, и я ручаюсь головой, что лорду Сэррею придется взять назад эту часть обвинения. Что же касается похищенной, то, с целью отклонить от себя всякое подозрение, я хочу предоставить сэру Кингтону заботу привезти ее сюда, и он поручится своей жизнью, что исполнит это… хотя бы для того, чтобы я с разрешения вашего величества устроил так, чтобы лорд Сэррей и сэр Брай, мои обвинители, свободно и без принуждения заявили в вашем присутствии, что они удовлетворены мною.

Королева с нежной благосклонностью посмотрела на коленопреклоненного Лейстера, однако отрицательно покачала головой и промолвила:

— Мое решение остается неизменным. Сэр Кингтон, вы ответственны за то, что обе эти личности найдутся. Вы отвечаете мне за них своей головой. Мы дадим вам провожатых как для содействия, так и для наблюдения за вами. Если у вас есть какое-либо сомнение, то выскажите его теперь, в присутствии лорда Сэррея.

— Ваше величество, — подал голос Кингтон, и Лейстер, затаив дыхание, прислушивался к его ответу, а Сэррей смотрел на него с напряженным ожиданием, — ваш приказ будет исполнен приблизительно через неделю. Сэр Брай по моему приказанию был тайно арестован, а леди находится в полной безопасности и с радостью подчинится вашему милостивому повелению.

— Как? — воскликнула королева, мрачно хмуря лоб. — Вы осмелились на собственный страх арестовать человека и промолчали о том, когда вашему господину был брошен упрек, что он содействовал исчезновению сэра Брая?

— Ваше величество, мне не подобало вмешиваться в разговор, пока меня не спрашивают, кроме того, я хотел убедиться, будет ли моему господину приятно, если сэр Брай найдется.

— Боже мой, да у вас, милорд Лейстер, такой слуга, который так и просится на виселицу! Говорите, сэр! Как вы осмелились арестовать путешественника?

— Ваше величество, граф Лейстер мог иметь свои причины действовать великодушно, но обязанность верного слуги — защищать его от тех, кто пользуется его великодушием, чтобы строить козни. Сэр Брай так же, как и лорд Сэррей, угрожал моему господину в Кэнмор-Кастле. Граф отпустил их с миром в знак прежней дружбы. Однако же сэр Брай, а потом и лорд Сэррей отплатили моему господину за его благородство тем, что тайком шпионили поблизости от его замка. Сэр Брай хотел прокрасться туда как вор, и я приказал схватить его как вора. Он замышлял убийство и похищение. Я умолчал о том с целью выждать, не пожалует ли к нам также лорд Сэррей. Мои ожидания оправдались. Лорд Сэррей напал с обнаженным мечом на безоружного привратника и хотел насильно ворваться в замок. Но я был тут и прикончил бы его на месте, как он того заслуживал, однако граф подарил ему жизнь. А теперь лорд Сэррей стоит здесь как клеветник, в благодарность за это. Если бы граф Лейстер проведал, что я арестовал сэра Брая, то помиловал бы и его, он доверяет чужой честности, потому что сам честен.

— Правда ли это? — спросила королева, обращаясь к Сэррею. — Граф Лейстер действительно подарил вам жизнь?

— Да, он не дал своим людям убить меня.

— Значит, лорд Лейстер находился там… Должно быть, Кэнмор-Кастл служил убежищем для похищенной девушки?

— Да, ваше величество, — смело ответил Кингтон, предупреждая ответ Лейстера, — но лорд ничего не знал о том, потому что давно велел мне перевезти ее в безопасное место. Оттого он и поверил мне, когда я вынужден был сказать ему, будто лорд Сэррей вербует рекрутов для Шотландии.

— Значит, эта ложь была выдумана вами?

— Ваше величество, я хотел избавить моего господина от людей, покушавшихся на его жизнь.

— А как намеревались вы поступить с вашим пленником, сэром Браем?

— Как только вы подписали бы декрет об изгнании, я переправил бы его через границу, а если бы он вернулся опять, то был бы вне закона.

— Однако вам прекрасно служат, лорд Лейстер! — обратилась королева к графу. — Я желаю простить того отчаянного малого ради его верности, предполагая, конечно, что лица, которых я желаю видеть, будут доставлены сюда.

Этим закончилась аудиенция, где дело шло о голове графа Лейстера, но собравшаяся над ним гроза еще не рассеялась и ежеминутно могла разразиться со страшной силой.

Глава двадцать четвертая

ПРОКЛЯТИЕ ЗЛА

I

Свое бракосочетание с Босвелом Мария Стюарт обставила блестящими празднествами, хотя убитого супруга облекал окровавленный саван. Новобрачная хотела казаться счастливой, и именно это отталкивало от нее истинно преданных ей людей. Ее приближенные понимали, что необузданный Босвел оказывал на нее демоническое влияние с того момента, когда Мария сделалась сообщницей его преступления.

Конечно, она могла бояться хладнокровного убийцу, а мысль, что она прикована к нему кровавым злодейством, пожалуй, внушала ей ужас, но если бы она порвала эту цепь, то очутилась бы без всякой опоры и сделалась бы добычей своих врагов.

Мария стала женой убийцы, но вместе с тем она была королевой, и в ее сердце еще жило гордое сознание, что могущество, которым обладал ее муж, досталось ему через нее. Однако Босвел спешил принять меры, ради собственной безопасности спешил принять меры, чтобы она не вздумала со временем бросить его. И с той же беспощадной суровостью, с какой он принудил ее допустить свое похищение, он начал теперь показывать ей, что она перестала уже быть его повелительницей, а была только женой, что он — ее господин и муж, который не потерпит никаких пререканий, никакой измены.

Все слухи, ходившие о легком поведении Марии, пожалуй, внушили ему опасение, что она когда-нибудь бросит и его честолюбивый Босвел завоевал ее посредством преступления, и поэтому боялся, что все может пойти прахом из-за женской слабости. Первым делом после свадьбы он решил удалить от жены ее доверенных. Мария потребовала, чтобы арестованный им и содержавшийся под строгим караулом Мелвил снова занял почетное место. Однако Босвел воспротивился этому. Тогда Мария напомнила ему, что она — королева, а он, ее супруг, состоит ее вассалом. Едва эти слова сорвались с ее губ, как она содрогнулась при виде мрачной мины Босвела: его глаза загорелись, он запер двери и подступил к жене, точно собираясь сокрушить ее могучим кулаком.

— Мария, — сказал Босвел, — хорошо, что ты сама коснулась этой темы, давай разъясним друг другу наши взгляды на нее. Ты называешь меня своим вассалом. Значит, тебе приходит в голову разыгрывать передо мной королеву, которая имеет право даже велеть казнить меня, которая свободно избирает себе доверенных, а когда супруг становится заносчивым, то принуждает его к повиновению. Я должен быть куклой, если же имею несчастье не нравиться твоим доверенным, тогда я становлюсь бунтовщиком против королевы?

Мрачное выражение, с каким были произнесены эти слова, привело в трепет Марию, она видела огонь гнева на лице Босвела и почти чувствовала, как в нем клокочет злоба.

— Босвел, — воскликнула она, дрожа, — какое подозрение закралось тебе в сердце? Нас сковала вместе любовь, я требую лишь того, чего требует каждая женщина от своего супруга, а именно снисхождения и уважения к людям, которые дороги ей.

— Ты ошибаешься, Мария! — мрачно возразил он. — Нас соединила не любовь, и ты не вправе требовать того, чего требуют другие жены. Пойми меня хорошенько! Любовь связывала нас еще при жизни Дарнлея, и он не мог бы помешать нашему счастью, ты была и тогда свободна, — тебя навсегда приковала ко мне кровь Дарнлея, убийство, общая вина, преступление. Ты моя сообщница и не смеешь иметь доверенных, которым я не доверяю, которым хотелось бы вырвать тебя из моих рук, чтобы я один нес ответственность за нашу общую вину. Ты не смеешь требовать того, чего позволительно требовать другой женщине, потому что ты — королева, и всякая власть, которую дает тебе корона, есть умаление моего права над тобой, которое я завоевал. Ты моя, и я буду держать тебя как жену, которая благоденствует для меня, как и я рискую для тебя жизнью.

— Босвел, тебе, очевидно, хочется превратить меня в твою рабыню. Да, да!… Ведь я была бы не чем иным, как рабыней, если бы слепо повиновалась твоей воле. Ты не довольствуешься тем, что доставляет тебе моя любовь, ты требуешь с угрозами того, в чем я не отказала бы любимому человеку, если бы он обратился ко мне с просьбой. Я желаю оградить гордость моей любви. Я не хочу повиноваться по принуждению, когда послушание не заслуживает даже благодарности.

— Но я этого хочу. Мария, я не доверяю ни одной женщине. Я — не Кастеляр, который слепо кидался в омут гибели и рисковал жизнью, не обеспечив себе награды, я — не Дарнлей, который трусливо изменял и так же впал в самообман; у меня нет охоты разыгрывать роль ревнивого сторожа своей жены и бояться появления второго Риччио. Я повелеваю у себя в доме и не хочу никаких блюдолизов, никаких льстецов, что мне противно — будет удалено. Ты подчинишься мне, твоему мужу, и должна привыкнуть видеть во мне одном своего друга, поверенного, любовника.

— Это унизительно, это — требования тюремщика! Подозрительность, а не любовь подсказывает подобные требования, и ты забываешь, что я имею власть ограничить тебя.

Королева поднялась и хотела дернуть звонок, но Босвел схватил ее руку железной хваткой.

— Повинуйся, — крикнул он, скрежеща зубами, — повинуйся, Мария, иначе я сокрушу тебя!

Она вскрикнула от боли и зарыдала.

— Это жестоко!… — всхлипывала Мария. — Ты прибегаешь к грубой силе с женщиной.

И королеве я покажу свой меч, если она осмелится пойти мне наперекор, а жену я укрощу, если она будет отказываться повиноваться своему господину. Ты хотела дернуть звонок, чтобы позвать на помощь против твоего господина и супруга? За это ты должна просить прощенья на коленях. На колени, Мария! Повинуйся, иначе я заставлю тебя преклониться сам!

— Лучше умереть! Помогите, помогите! — закричала несчастная женщина, но Босвел зажал ей рот, стиснул ее руку и стал пригибать ее к полу, пока ее колени не согнулись поневоле.

Мария рыдала от бешенства и боли, потому что Босвел невыносимо давил ей руку.

— Мне больно, пощади!

— Я буду давить тебе руку, хотя бы она сломалась, если ты не дашь слова слушаться меня; ты должна покориться мне!

— Я буду слушаться! — пробормотала королева, чтобы только освободиться от железного кулака, стискивавшего ее руку с такой силой, что, казалось, из ее пальцев вот-вот брызнет кровь.

Наконец Босвел разжал свои стальные тиски, нагнулся и поцеловал жену в лоб.

— Приди ко мне на грудь! — сказал он. — Клянусь Богом, боль, которую я причинил тебе, заставляет меня страдать, как будто я вонзил раскаленное железо в свою грудь. Оттого, что я люблю, я не хочу тебя потерять, а мог бы потерять, если бы не требовал повиновения. Охлади руку водой и не забывай этого часа, ты испытала мою силу и теперь знаешь ее.

Он отпер дверь.

Однако едва Мария почувствовала себя на свободе, как бросилась к окну и стала звать на помощь, в тот же момент капитан ее гвардии Артур Эрскин вошел в комнату, привлеченный еще раньше криками королевы.

Босвел стоял как вылитый из бронзы, скрестив руки на груди, с мрачным и угрожающим видом.

— Ваше величество, — сказал он, — вы звали на помощь в супружеском споре. Сэр Эрскин ожидает ваших приказаний, прошу вас дать их ему, не называя причины нашей ссоры, потому что я не потерплю иных судей моего поведения, кроме вашего сердца. Если вы находите, что я поступил предосудительно, то осудите меня, если нет, то удалите этого свидетеля, которому подобное положение так же тягостно, как и мне.

Мария почувствовала себя униженной и жалкой, как никогда. Босвел действовал вызывающим образом, даже в настоящую минуту. Неужели ей велеть арестовать человека, из-за которого она навлекла на себя ненависть всей Шотландии, неужели ей суждено вторично встретить в своем супруге заклятого врага? А между тем… невыносимо и терпеть эту жестокую насмешку, сделаться его рабой?.. «Лучше умереть»! — решила она.

— Сэр Эрскин, — воскликнула она, — подайте мне ваш кинжал.

— Сэр Эрскин, — вмешался Босвел, — вы видите, королева сильно возбуждена. Не давайте ей оружия!

— Я хочу кинжал, я хочу лишить себя жизни! Кинжал, сэр, или я выброшусь из окна, я хочу умереть.

Мария вскочила на подоконник.

— Назад, сэр! — загремел Босвел, когда Эрскин рванулся к ней. — Дайте королеве свой кинжал, иначе она ринется вниз, а это была бы жалкая смерть для государыни. Вы колеблетесь?.. Хорошо! Тогда идите вон, я дам королеве свое оружие! Вон! Я приказываю! Повинуйтесь, если вам дорога жизнь!

Эрскин повиновался.

Тогда Босвел вытащил свой кинжал и кинул его под ноги супруге.

— Заколитесь! — хладнокровно сказал он. — Если бы вы попросили оружие у меня, я дал бы вам его, и вы по крайней мере избавили бы меня от этой сцены.

Мария бросилась к кинжалу. Она, конечно, не думала убивать себя, а хотела защититься от жестокостей.

Тут ее взгляд упал на Босвела, который вытащил свой меч и поставил его рукояткой на пол, тогда как острие направил себе в грудь.

— Что ты затеваешь? — крикнула Мария.

— Я хочу умереть, как ты, и если у тебя не хватит мужества заколоться, то я первый покончу с собой.

— Босвел! — прошептала она, растерявшись и дрожа от испуга. — Почему ты хочешь убить себя?

— Потому что ты разлюбила меня, и я лучше сам лишу себя жизни, чем допущу, чтобы меня казнили или зарезали. Избавим себя от тягостных речей, Мария! Я полагался на твою любовь, на твою преданность и послушание, когда рисковал жизнью, чтобы достичь высшего блага. Но возведенное здание рушится. Ты согласна скорее убить себя, чем действовать со мной заодно. Неужели мне дожидаться, пока я сделаюсь тебе в тягость, и ты возненавидишь меня, как Дарнлея? Нет, Джэмс Босвел господствует или умирает. Прощай, Мария, и ты свободна.

Он снова приставил оружие к своей груди и нагнулся.

С громким воплем Мария подскочила к нему и вышибла у него меч, который со звоном покатился на пол. Но поток крови окрасил уже камзол герцога, и Мария убедилась, что этот ужасный человек никогда не шутит.

— Не убивай себя! — зарыдала она. — Я буду повиноваться, я согласна быть твоей служанкой, теперь я верю, что ты любишь меня… О Джэмс, эта кровь!…

С плачем прижала королева носовой платок к ране, схватила мужа в объятия и осыпала его поцелуями. Теперь она снова сделалась любящей, слабой женщиной, которая подчиняется и ласково умоляет, которая требует только любви и жертвует всем для любимого человека, даже собственной жизнью, даже честью!

Конечно, она задумалась о происшедшем, когда Босвел оставил ее, и почувствовала ужас к этому человеку, необузданная горячность которого неуклонно стремилась к своей цели и знала одни крайние насильственные средства; конечно, Мария предвидела, что с этих пор ее жизнь утратит последние проблески свободы. Но ведь она опять одержала верх над своим тираном посредством любви! Эта мысль утешила ее.

Мария надеялась укротить Босвела нежностью, рассеять его подозрения, но ей пришлось ошибиться. Она должна была сделаться его служанкой, чтобы быть не чем иным, как орудием его властолюбия; он приковал ее к себе и отнял у нее средство ослабить свои цепи.

II

Мария хлопотала, чтобы ее новый брак был признан иностранными дворами. Она заявила, что нуждалась в защите и что никто не мог защитить ее лучше графа Босвела. Шотландское дворянство рекомендовало Босвела ей в супруги, он был очищен от всякого подозрения в убийстве Дарнлея, потому что шотландские судьи оправдали его, и, наконец, он готов был подтвердить свою невиновность мечом против всякого обвинителя.

Однако все старания Марии не увенчались успехом. Именно дворяне, так трусливо подписавшие документ, предложенный им Босвелом на пиру, соединились для его ниспровержения и через лорда Гранжа просили Елизавету о помощи.

Лорд Мелвил также примкнул к их союзу и заручился помощью французов, но лорды предпочли содействие англичан, опасаясь, что Франция будет больше домогаться влияния на шотландское королевство, чем действовать в интересах королевы. Однако Елизавета отказала в помощи, опасаясь новой неудачи заговора, тем более что мятеж всякого рода был ненавистен ей, поэтому она затянула переговоры, но и не сообщила Марии, что ей угрожает.

Таким образом, Мария и Босвел жили спокойно, ни о чем не догадываясь, они выбрали для местопребывания укрепленный замок Борсвик и заносчиво насмехались там над своими могущественными врагами: Этолом, Эрджилом и Мортоном.

Босвел потребовал наследного принца в Борсвик, но граф Марр отказал в его выдаче, и, когда королева обратилась к помощи дворянства, никто не откликнулся на этот призыв.

Однажды, когда Мария с Босвелом собирались садиться за обед, в столовую вбежал караульный и доложил, что значительный отряд вооруженных всадников мчится галопом к замку. Босвел и Мария, догадавшись, что им грозит опасность, поспешно переоделись в лакейскую ливрею, костюм пажа и в таком виде покинули замок через потайные ворота.

Они благополучно скрылись в Дэнбар, где созвали своих приверженцев. А заговорщики тем временем вступили в Эдинбург, и на этот раз осадные пушки Голируда молчали, а народ приветствовал их ликованием. Они выпустили прокламацию, призывавшую дворянство преследовать убийц Дарнлея и освободить наследного принца. Каждый, кто примкнет к партии Босвела, — говорилось в прокламации, — будет наказан как изменник. Королева, со своей стороны, также выпустила прокламацию и обещала разделить владения мятежников между своими приверженцами, после чего выступила в поход, одетая в красную юбку, до половины прикрывавшую ей ноги. Впереди королевы развевалось шотландское знамя; лорды Сэйтон и Борсвик охраняли ее с обеих сторон. У мятежников же было собственное знамя, на котором вместо шотландского льва на белом шелке был помещен образ умерщвленного Дарнлея, перед ним на коленях стоял наследный принц и взывал: «О Боже, суди и отомсти за меня!» Эти слова были вышиты цветными шелковыми нитками. Вид этого знамени, наглядно представлявшего народу гнусное злодейство, приводил в ярость войско и привлекал сотни борцов под знамена мятежников.

Мария не дождалась даже прибытия Гамильтонов, она выступила в поход с наскоро собранными ею отрядами. А навстречу королеве выступили вассалы Эрджила, Этола, Марра, Линдсея, Мюррея, Майтлэнда, Бойда и Киркэльди Лагранжа, а также отборное английское войско под начальством опытнейших предводителей. Едва противники сошлись у Кэрбери-Голла, как приверженцы Марии почувствовали свою слабость. Чтобы еще более усилить этот упадок духа, появился дю Круа в качестве посредника и стал внушать сторонникам Марии Стюарт, что они сражаются не за отечество, а за любовные капризы женщины, и обещал, что королеве будут повиноваться, если она расстанется с Босвелом, так как он — убийца Дарнлея, и немало лордов готово сказать это ему в лицо и подтвердить на поединке.

— Мне завидуют, — ответил Босвел, — и потому обвиняют меня. Но хотя никто не может равняться званием с супругом королевы, однако я согласен биться насмерть с каждым, кого мятежники выставят как моего обвинителя.

Круа вернулся с этим ответом обратно в лагерь восставших. Билетики с именами предводителей положили в шлем и решили, что трое из них, имена которых вынут первыми, должны принять вызов. Жребий пал на Киркэльди Лагранжа, Мюррея Тулибардина и Линдсея Бинса. Двух первых Босвел отверг из-за того, что они не носили графского титула и не были равны ему по происхождению, так что выбор пал на Линдсея, и Мортон вооружил его мечом своего знаменитого предка, чтобы он одержал победу. Став перед фронтом армии, Линдсей пал на колени и молил Бога укрепить его руку, защитить справедливость и покарать порочного убийцу.

Лорд Линдсей славился как храбрейший рыцарь своего времени, опытный боец и человек исполинской силы. Когда герольд возвестил, что он вызывает на бой герцога Босвела, последняя надежда померкла в сердцах верных защитников королевы. Большая часть солдат дезертировала, а когда одновременно с тем кавалерия мятежников обошла Кэрбери, чтобы преградить отступление войску Марии Стюарт, ряды расстроились, и только шестьдесят рыцарей и лейб-гвардия остались возле королевы и Босвела.

Мария увидела, что все погибло, и, чтобы спасти по крайней мере мужа, приказала ему бежать, пока она будет вести переговоры с мятежниками. Босвел повиновался ей, чтобы навербовать войско в Дэнбаре. Лорд Киркэльди, которого она велела тем временем позвать для переговоров, поручился ей своим словом, что с нею обойдутся почтительно, и, поцеловав ей руку, повел ее в лагерь мятежников.

— Милорды, — сказала им Мария, — я являюсь к вам вовсе не из страха за свою жизнь, но потому, что мне отвратительно проливать кровь моих подданных. Теперь я согласна следовать вашим советам и питаю уверенность, что вы встретите меня с уважением, подобающим мне как вашей законной королеве.

Лорды клятвенно подтвердили свою преданность, но когда Мария стала продвигаться между рядами солдат, среди них поднялся ропот недовольства, перешедший вскоре в громкие ругательства. Поначалу королева хотела пренебречь этими насмешливыми криками, однако из-за страшного волнения лишилась чувств и упала бы с лошади, если бы ее не успел подхватить Киркэльди. Так как он заверил королеву, что с нею обойдутся почтительно, то ему пришлось кинуться с обнаженным мечом в ряды воинов, чтобы угомонить поносивших Марию. Королева была вынуждена следовать за знаменем, один вид которого был для нее самой жестокой насмешкой.

Войско выступило с места стоянки и с торжеством повело с собой королеву, как пленницу. Ряды солдат до такой степени теснили ее, что подол ее платья был изорван в клочья, а растрепанные волосы висели по плечам. В таком плачевном виде вернулась Мария в свою столицу среди угроз черни, которая, простирая руки к знамени, встретила ее криками:

— Смерть прелюбодейке! Смерть мужеубийце!

Гамильтоны тем временем стали под оружие, и королева потребовала, чтобы ей дали возможность вступить с ними в переговоры во избежание новой распри. Однако лорды справедливо опасались, что она пошлет Гамильтонов к Босвелу на подкрепление, и не исполнили ее желания.

— Значит, вы нарушаете данное вами слово, для вас я — уже не королева, а пленница! — возмутилась Мария. — Но учтите, — продолжала она, схватив руку Линдсея, — как я держу сейчас вашу руку, так получу и вашу голову.

Такая безрассудная угроза стоила Марии того, что ее передали старшине города Эдинбурга.

Было десять часов вечера, когда она смогла наконец удалиться к себе в комнату, чтобы отдохнуть после всех передряг ужасного дня. Целые сутки королева ничего не ела, однако и теперь она отказывалась подкрепить себя пищей. Ее разлучили со служанками, а к дверям приставили караул. И в этой тюрьме несчастной не давали покоя. К замку подступили несметные толпы народа, и до королевы доносился глухой, грозный, зловещий ропот, подобный шуму морского прилива. Слышались самые грубые угрозы, и при свете факелов жестокие варвары водрузили против ее окна ужасное знамя, представлявшее убийство Дарнлея и ребенка Марии, взывавшего к Богу о мщении.

Несчастная женщина была близка к отчаянию. Она хотела опустить занавесы, но, как только с площади заметили ее фигуру, угрозы удвоились и в оконные стекла полетели камни. Растерянная, полураздетая, с беспорядочно развевавшимися волосами, как сумасшедшая, кинулась Мария к окну и закричала громким голосом, именем Божиим упрашивая народ освободить ее. Никто не мог оставаться равнодушным зрителем этой потрясающей сцены. Рев черни затих. Тогда королева, плача от горя и ломая от ярости руки, отошла в глубину комнаты и опустилась в кресло, охватив ладонями голову. Тронутые ее страданиями, знатнейшие граждане Эдинбурга пришли несколько часов спустя на площадь и уговорами и угрозами им удалось удалить разбушевавшуюся чернь.

Едва успела водвориться тишина, как Мария принялась писать письмо Босвелу. Так как лорды нарушили данное им слово и поступили с ней, как с пленницей, то и она не считала себя связанной с ними никакими обязательствами. В письме королева называла отсутствующего супруга «своим дорогим сокровищем», уверяла, что никогда не забудет и не покинет его, и заклинала его ежечасно быть настороже. Это письмо было вручено Марией солдату из ее караула вместе с кошельком, набитым червонцами. Солдат взял золото, а письмо передал лорду Мортону.

Лорды только и ждали какого-нибудь предлога, чтобы удалить Марию, и письма к Босвелу оказалось вполне достаточно, чтобы даже те, которые готовы были сдержать данное ими обещание, склонились к применению самых решительных мер.

Вечером 16-го июня Марию Стюарт доставили в Голируд. Она шла пешком между Этолем и Мортоном, сопровождаемая девицами Семпиль и Сэйтон и конвоируемая тремя сотнями стрелков. Лорды собрались в Голируде на совещание, где и порешили принять самые крайние меры. В протоколе они изложили все, что произошло со времени «позорного и отвратительного убийства короля». Они ссылались как на бесстыдное и богопротивное супружество королевы с графом Босвелом, главным зачинщиком и подстрекателем убийства, так и на то, что дворянство вынуждено взяться за оружие, дабы отомстить за это преступление, защитить драгоценную жизнь наследного принца, предупредить падение самой Марии и предотвратить окончательную гибель всего государства.

После того, как они поставили королеву в известность относительно ее собственного положения, бедственного состояния государства и опасности, в которой находился дорогой принц, ее сын, и потребовали наказания убийц, они натолкнулись на такое непреоборимое сопротивление, из которого ясно стало видно, что королева поддерживала Босвела и его соучастников в их позорных злодеяниях и что, сохранив бразды правления, она в своей необузданной страстности приведет государство к полному смятению и окончательной гибели. По зрелому рассуждению и общему мнению и согласию лорды постановили: особу ее величества держать вдали от возможности каких-либо сношений с графом Босвелом, а также всеми теми, которые могли бы быть его единомышленниками, готовыми содействовать ему избегнуть заслуженного возмездия за преступление. А так как не могли найти более подходящее и удобное место для содержания ее величества, чем замок Лохлевин, то приказали лордам Патрику, Линдсею, Вильяму Тутвену и Вильяму Дугласу доставить туда ее величество, запереть и держать под строгим надзором, чтобы она не имела возможности не только сама выйти оттуда, но и поддерживать с кем-либо сношения или посылать письма, за исключением тех случаев, когда это понадобится приставленным к ней лордам или государственному совету в Эдинбурге.

Замок Лохлевин, «опоясываемая водой твердыня», находился на острове посреди одноименного озера. Это старое большое строение замыкали две круглые ба шни. Он принадлежал сводному брату графа Мюррея; Маргарита Эрскин, бывшая когда-то возлюбленной Якова Пятого, урожденная графиня Марр, гордая красавица в юности, надеялась, что ее первенец, теперешний лорд Мюррей, будет законным повелителем Шотландии.

Разумеется, Маргарита Эркин видела в Марии Стюарт дочь той, которая лишила ее руки короля, а ее сына — короны. С жаждой мести, оскорбленной гордостью и обманутыми честолюбивыми надеждами в ней соединялись нетерпимая набожность и мрачная ненависть против католической религии. Фанатизм и старые счеты могли сделать ее непреклонным стражем женщины, которая после разрыва с Мюрреем видела в нем и в его приверженцах смертельных врагов.

Когда Марии было сообщено решение лордов, причем место, где предполагалось ее заточить, не было названо, то она с облегчением вздохнула, она так много перестрадала в Эдинбурге, что уже факт перемены места был для нее каким-то утешением. Она только попросила, чтобы для путешествия ей предоставили закрытый экипаж, на что лорд Линдсей, к которому она обратилась с этой просьбой, объявил, что ее желание уже предупреждено и что экипаж ждет ее у ворот.

В сопровождении дам, которые когда-то уже разделяли с ней годы заточения в Инч-Магоме, Мария Стюарт во мраке ночи простилась с Эдинбургом, чтобы уже никогда больше не видеть его; мрачные башни Голируда исчезли в тумане, и уже через несколько часов королева плыла через Лохлевинское озеро. Ворота замка распахнулись перед ней, навстречу вышла высокая женщина, одетая во все черное. Мария узнала мать Мюррея и сразу поняла, какая участь ожидала ее.

На другой день французский посланник Виллеруа потребовал пропуска в Лохлевин, чтобы повидаться с шотландской королевой. Ему отказали в этом, и он вернулся во Францию, где и доложил, что французскую вдовствующую королеву, шотландскую королеву Марию заключили в темницу.

Глава двадцать пятая

ДОКУМЕНТ

I

Сэр Вальтер Ралейг получил приказание сопровождать Сэррея и Кингтона, чтобы произвести потребованное Елизаветой расследование.

Еще семнадцатилетним юношей Ралейг воевал во Франции с гугенотами, а затем участвовал в карательной морской экспедиции против ирландских мятежников. Елизавета почувствовала симпатию к остроумному молодому человеку, ей очень понравилась галантность его обращения.

Однажды на прогулке королева остановилась в затруднении перед грязной лужей, через которую ей надлежало перейти, тогда Ралейг сорвал с себя плащ и кинул его на лужу, так что перед Елизаветой образовался ковер. Ралейг запретил очищать этот плащ и хранил его как драгоценность; это так понравилось тщеславной женщине, что она с того дня начала отличать его перед всеми.

Открытый рыцарский характер Ралейга внушал Сэррею надежду найти в нем опору в том случае, если Кингтон замышляет измену, но именно в этом-то Сэррей и ошибался. Ралейг был слишком большим дипломатом и опытным придворным, чтобы не видеть из всего происходящего при дворе, что Елизавета любит графа Лейстера и, во всяком случае, для нее приятнее помиловать, а не карать его. Поэтому, когда Сэррей потребовал сначала отправиться в Кэнмор-Кэстл, где он надеялся найти свидетеля, то Ралейг хоть и не воспротивился этому, но разрешил Кингтону послать вперед своего доверенного. Вот почему, когда они прибыли туда, там оказался только Пельдрам, нахально заявивший, что он не мог долее противиться просьбам Ламберта и разрешил ему отправиться в Ратгоф-Кастл, чтобы повидаться там с дочерью.

Сэррей был вне себя от того, что упустил самого важного свидетеля, он уже начинал бояться, что и Брая тоже не удастся найти, когда Пельдрам заявил, что он уже дал знать Браю о необходимости предстать перед королевой, так что его доставят под конвоем надежных людей в Кэнмор-Кастл в ближайшем времени.

Смущение, отразившееся при этом известии на лице Кингтона, и его свирепый взгляд, брошенный на Пельдрама, наполнили Сэррея надеждой, что, быть может, Ламберту все-таки удалось склонить Пельдрама стать на его сторону против Кингтона, и он еще более укрепился в этой надежде, когда Кингтон при первой же возможности уединился с Пельдрамом.

Кингтон послал Пельдраму строгий приказ позаботиться, чтобы Ламберт исчез и чтобы Брая они застали либо мертвым, либо согласившимся следовать определенным предначертаниям. В возможность согласия Брая Кингтон плохо верил и потому заподозрил измену, когда Пельдрам открыто заявил, где именно находится Филли и что Брай должен появиться в Кэнмор-Кастле, Но, может быть, Пельдрам, чувствуя опасность и желая выказать особое рвение, решил пустить в ход крайние средства: убить Брая не в тюрьме, а по дороге. Эта надежда у Кингтона возросла, когда Пельдрам повиновался его первому знаку и последовал за ним в помещение управляющего. Однако недоверие снова закопошилось в его душе, когда он заметил, как Пельдрам нащупывал под камзолом рукоятку пистолета.

— Что случилось? — спросил он с мрачным выражением лица, — теперь мы одни!…

— Да, мы одни… Но у ворот стоят солдаты Ралейга, и мне достаточно только крикнуть, чтобы они стали свидетелями нашего разговора!

— А, вот что! Негодяй! Ты замышляешь предательство! Берегись, над Ралейгом стоит лорд Лейстер!

— Может быть, но только до тех пор, пока его тайна не выплывет на Божий свет, а ведь эта тайна в руках у нас обоих — не у вас одного! Знаете, мне уже давно не нравится, что вы третируете меня как простого слугу, и собираетесь единолично использовать все милости, на которые так щедр граф!

Кингтон закусил губу. Он насквозь видел Пельдрама и отлично понимал, куда тот клонит, и проницательный наблюдатель мог бы разглядеть под натянутой улыбкой Кингтона признаки надвигающейся бури.

— Пельдрам, — сказал он, — каждый другой усмотрел бы на моем месте угрозу в подобных словах, быть может, даже открытое объявление войны. Но я только радуюсь, что нашел в вас не бессловесное орудие, а сознательного и смелого помощника. Да, вы сами виноваты, что до сих пор я видел в вас только слугу. Каждый человек является тем, чем он сам хочет быть, и если в нем кипят честолюбивые надежды, то он должен рискнуть на большее. До сегодняшнего дня вы были в моих глазах простым слугой, вы просто получали жалованье, а я должен был отвечать за то, что вы делали по моему приказанию. Но вы хотите добиться большего. Что же, мне приятнее обрести в вас — вместо слуги — помощника и друга, готового разделить со мной не только награду, но и опасность.

— Ну, знаете ли, больше, чем жизнью, рисковать невозможно, а я уже сотни раз ставил из-за пустяков свою жизнь на карту!

— Пусть, но не забывайте, что в тех случаях вашу жизнь могла спасти сила ваших рук. Теперь же вы осмеливаетесь выступать против такого могущества, которое способно раздавить нас обоих, а защитить нас может не сила рук, не умение драться, а тонкий расчет. Достаточно малейшей неловкости, чтобы погибнуть, потому что вы жестоко ошибаетесь, если думаете, что мы можем спастись, изменив лорду Лейстеру. От вас и от меня зависит низвергнуть его, но достаточно одного его слова, чтобы он похоронил и нас в своем падении, потому что королева не пощадит исполнителей воли лорда, если решит отомстить ему. Моей целью — а если вы хотите стать моим помощником, а не слугой, то и вашей — должна быть непрестанная забота ограждать графа от малейшей опасности, сохраняя однако в своих руках оружие против него, чтобы он не вздумал отделаться от нас так же, как теперь отделывается от своих бывших друзей.

— Так оно и есть, Кингтон, и потому-то вы и позаботились об исчезновении священника и о перенесении в надежное место документа из церковной книги. Я преследовал ту же цель, что и вы, и потому постарался обеспечить себе в Ламберте и сэре Брае оружие против вас на тог случай, если вы захотите устранить меня!

— Что вы наделали? Несчастный! Да разве вы не знаете, что Брай — непреклонный человек?

— Я завел с ним переговоры и очень доволен их результатом. Он поклялся мне, что скроется из Англии и никогда более не вернется обратно, если я доставлю ему доказательства, что брачная церемония графа и графини Лейстер действительно состоялась и что лорд был вынужден прибегнуть к насилию против него лишь потому, что он и Сэррей грозили погубить его своим недоверием.

Черты лица Кингтона прояснились, а взор засверкал торжеством. Он видел, что Пельдрам не предал лорда, а только хотел оградить себя самого от предательства.

— Ну а Ламберт? — спросил он.

Ламберт поклялся мне хранить тайну лорда от всех и каждого, если я помогу ему вернуть дочь. Он хочет скрыться с ней в Шотландию.

— И вы послали его в Ратгоф-Кастл?

Ну нет! — хитро улыбнулся Пельдрам. — Я не так глуп! Я хочу, чтобы он мог убежать в Шотландию, а вы уже, наверное, позаботились бы, чтобы его убили в Ратгоф-Кастле!

— Значит, он спрятан здесь, в замке?

— Здесь или где-нибудь в другом месте, но вам его не найти. Если он не будет иметь возможности в определенное время обнять Тони на шотландской территории и убедиться, что никто не осмелился обесчестить ее, то он явится в Лондон обвинять вас. Если же его требования будут удовлетворены мною, он будет мне глубоко благодарен за то, что я помог его дочери вырваться из ваших тисков.

Кингтон, еле сдерживая ярость, понял, что Пельдрам перехитрил его и позаботился запастись против него столь же надежным оружием, какое он, Кингтон, имел против графа Лейстера.

— Клянусь, если бы я когда-нибудь мог предположить, что вы умеете так тонко рассчитывать ходы, то открылся бы вам во всем и мы вместе уже давно предупредили бы всякую опасность, — воскликнул он. — Ну, по рукам! Я принимаю все, что вы обещали Ламберту. Мне это тем легче сделать, что я имею виды теперь на другую женщину и охотно уступаю вам крошку Тони, которая должна будет унаследовать все богатства скряги Ламберта.

Пельдрам, пожав руку Кингтона, произнес:

— Я слышал, вы вместе с лордом Сэрреем отправляетесь в Ратгоф-Кастл. Я буду сопровождать вас, чтобы посмотреть, что там происходит; надеюсь, вы ничего не будете иметь против?

Кингтон даже ахнул. Он не ожидал такого предложения, но довольно скоро овладел собой. Все же утешением для него была откровенность Пельдрама, она заставляла предполагать, что Пельдрам может быть неосторожным. А для того, чтобы оплести такого простака сетью хитроумных интриг, не могло быть человека, более способного, чем Кингтон. Из последнего предложения Пельдрама было видно, что тот вполне возмещал энергией и дальновидностью то, чего ему не хватало в хитрости и изворотливости.

— Ахи — это еще не ответ на мой вопрос, — насмешливо сказал Пельдрам.

Вы неправильно истолковываете мое изумление, — поспешно ответил Кингтон, — я просто удивлен той манерой, с которой вы отвергаете предлагаемую дружбу и сомневаетесь в самых святых заверениях…

— Дружба!… Святые уверения!… — повторил Пельдрам.

— Ну ей-Богу же, сэр Кингтон, я не так глуп, как вы думаете. Раз у вас хватает совести быть готовым в любой момент предать графа Лейстера, то что же остановит вас сделать это по отношению ко мне! Словом, с настоящего момента я доверяю вам лишь постольку, поскольку могу следить за вами своими глазами. Поэтому, чтобы не быть обманутым, я отправляюсь вместе с вами.

— Но подумали ли вы, что разрешение отправиться со мной в Ратгоф-Кастл зависит не от меня, что это может разрешить только сэр Ралейг?

— Вот хорошо, что вы напомнили мне о наших гостях! — воскликнул Пельдрам. — Я должен позаботиться о них как представитель графа. А в Ратгоф-Кастл я могу найти дорогу и без вашего общества. Вам после всех сегодняшних треволнений, наверное, нужен покой, так что желаю вам спокойной ночи! — Пельдрам повернулся и вышел из комнаты.

«Проклятье! — подумал Кингтон, — этот субъект в состоянии все испортить мне! Самым простым выходом было бы запустить ему в тело несколько дюймов железа, но для этого Ратгоф-Кастл — несравненно более удобное место, а Джонстон работает к тому же на славу!».

До известной степени успокоенный этой мыслью, Кингтон поспешил подслушать, что говорят между собой Сэррей и Ралейг. С этой целью он отправился в тайник, из которого можно было наблюдать за всем происходящим в той комнате, где остановился Ралейг. Он был уверен, что Сэррей непременно придет поговорить с ним о дальнейших поисках.

Кингтон застал их разговор, но пришел слишком поздно, чтобы услышать что-нибудь полезное. Лишь в прощальных словах Сэррея он уловил, что между ними пробежала какая-то тень, и это еще более заставило его поругать в душе Пельдрама, из-за разговора с которым он был лишен возможности сделать ценные наблюдения. Кингтон видел, что Ралейг, недовольный навязанным ему поручением, вообще не был расположен выполнить его так, чтобы нанести какой-либо ущерб графу Лейстеру. Хотя по характеру Ралейг был прямым и честным, он не мог не дорожить своим положением при дворе. Дело сложилось так, что оставалось совершенно неопределенным, действительно ли обвинители руководствовались честными намерениями, поэтому он решил вести расследование с величайшей осторожностью, зная, насколько тонко и нагло разыгрывались придворные интриги.

Ралейг не пригласил Сэррея разделить с ним обед, но, когда тот пришел, вежливо принял его и любезно предложил сесть.

Сэррей поблагодарил за приглашение.

— Сэр, — сказал он, — вы слышали, что нам сообщил управляющий замка? Мне кажется, мы достаточно отдохнули и можем предпринять шаги в пользу освобождения того самого человека, появление которого особенно важно для меня.

По энергичному лицу сэра Ралейга скользнула тень недовольства, и прошло несколько минут, пока он ответил.

— Милорд, было бы очень смешно, если бы я вздумал отговариваться усталостью или плохой погодой в тех случаях, когда дело идет о службе королеве. Тем не менее, я не вижу причин к поспешности.

— Сэр! — резко напомнил Сэррей, — королева приказала…

— Совершенно верно! Я отлично помню приказание ее величества, я должен отыскать человека по имени Брай и в полной безопасности доставить его ее величеству, так как вы требуете его показаний.

— Этот человек найден, — воскликнул Сэррей, — пока он все еще находится в тюрьме, куда посажен без всяких оснований, и необходимо немедленно выпустить его на свободу.

— Это — уже мое дело — расследовать, справедливо или несправедливо посажен в тюрьму сэр Брай. Он найден, как вы только что сказали сами, и находится в полной сохранности. Ведь ясно, что там, где его стерегли в течение столь долгого времени, он может остаться и до того момента, когда его в полной безопасности отправят в Лондон.

— Но послушайте, сэр Ралейг, ведь этот человек неповинен, как сами вы изволили слышать из уст Кинггона во время его показаний в присутствии королевы!

— На это я уже ответил вам. Ему будет дано полное удовлетворение, но только не мной.

— Но в интересах графа Лейстера заставить исчезнуть этого человека, и так оно и будет, если мы немедленно не примем меры.

— Вы заблуждаетесь! Графу важно, чтобы сэр Брай был бы доставлен в Лондон, и граф, и слуга его — оба они поклялись своей головой в этом. Мы можем захватить Брая на обратном пути. Между прочим, до допроса сэра Брая вам не разрешается никаких непосредственных сношений с ним.

Делая это замечание, Ралейг имел в виду в высшей степени порядочную цель. Если обвинение Сэррея было основательно, тогда ему с Браем не о чем сговариваться; если бы обвинение было ложным, тогда никоим образом нельзя было допускать, чтобы, сговорившись между собой, они были в состоянии продолжать свои интриги.

— Сэр, хотя и косвенным образом, но вы делаете мне этими словами такой упрек, который я не могу оставить без внимания. Вы уже допустили, чтобы обитатели замка были извещены сэром Кингтоном о нашем прибытии. Неужели я должен допустить…

— Стойте, ни слова более! — загремел Ралейг.

Наступила длинная пауза. Ралейг наморщил лоб от возмущения. Но и Сэррей мрачным взглядом впился в уполномоченного королевы, а левая рука его судорожно сжала рукоятку меча.

Ралейг первым делом постарался подавить вспышку гнева, и мало-помалу черты его лица приняли более спокойное выражение.

— Милорд Сэррей, — медленно и выразительно сказал он, — я не подчинен вам в этом расследовании и буду исполнять данное мне поручение так, как сочту это нужным. Отвечать за свои действия я буду только перед королевой. Мне поручено найти двух человек, и я найду их обоих и доставлю к ее величеству; насколько я могу при этом руководствоваться вашими указаниями, это — уже мое дело.

Сэррей встал и добавил с поклоном:

— Честь и счастье дорогого мне существа поставлены на карту в данном деле так же, как и моя собственная жизнь и честь. Мальчишеские проделки бесчестного человека возмутили меня, и я боюсь нового преступления. Поэтому-то я и обращаюсь к вам с вопросом: неужели вы не хотите лично убедиться в безопасности Брая?

— Я завтра увижу этого человека.

— Может быть, мое честное слово не общаться с Браем и данное им обязательство отправиться в Лондон окажутся достаточными, чтобы вы освободили его от незаслуженного ареста?

— Сэр Брай останется, где он есть! — ответил Ралейг, поднимаясь в свою очередь.

Сэррей, еле сдержав себя, вышел из комнаты, где уселся в кресло и, не обращая внимания на накрытый ужин, тяжело опустил голову на руки.

Он подумал о том, что Ралейгу явно противно возложенное на него поручение, что он всеми силами постарается не получить доказательств против Лейстера. Однако он надеялся, что прирожденная честность и порядочность не позволят ему скрыть явные улики, если они все-таки попадутся ему. Но как добыть эти улики в таком лабиринте подлости, интриг и предательства?

Вдруг внезапно блеснувшая мысль заставила Сэррея вскочить. Не притронувшись к еде и питью, он прошел в спальню и не раздеваясь, бросился на кровать. Он был так истощен физически и нравственно, что крайне нуждался в отдыхе.

II

Из всего разговора Сэррея с Ралейгом Кингтон уловил только то, что сэр Брай останется там, где он есть; на этом Кингтон и решил построить свои дальнейшие комбинации.

Он задумался над идеей Пельдрама, чтобы извлечь свои выгоды из той подготовительной работы, которую тот сделал. Раз Брай решил немедленно удалиться, как только ему дадут неопровержимые доказательства законности брака Филли, то он мог склониться в пользу того, чтобы дать показания, благоприятствующие графу Лейстеру, так как этим оказал бы услугу Филли. Но подобное доказательство ему мог дать один только Кингтон. И то, что он вынул этот документ из книги метрик, он мог оправдать тем, чтобы помешать сделать это другим, которым могло бы быть на руку уничтожить все следы законности союза Лейстера с Филли.

С одной стороны, Кинггон рассчитывал на легковерие Брая, с другой — на его честность, которая не позволит изменить раз данному обещанию. Брай обещает явиться ко двору и явится. Но это должно было случиться до возвращения Сэррея. Ну, а если не явится Брай, тогда… Лицо Кинггона озарила дьявольская улыбка, и на этот случай у него тоже был готов план.

Брай был арестован, и его сторожили очень надежно, граф Лейстер и он, Кингтон, поручились жизнью за то, что доставят его в Лондон. Было бы безумием предположить, что при таких обстоятельствах они постараются заставить его исчезнуть… Но как только явился Сэррей, Брай исчез… У этого Сэррея есть слуга, хороший парень, с ним Кингтону удалось отлично сойтись по дороге… Может выйти знатная штука!

Эта новая мысль переполнила Кинггона такой радостью, что к себе в комнату он вернулся в самом радужном настроении духа. Там уже был накрыт ужин. Кинггон с жадностью выпил несколько стаканчиков вина, еще более успокоившись. Продолжая потягивать вино, он окончательно решил отправиться в Лейстершир, чтобы начать там переговоры с Браем. Но пока перебирал в уме отдельные детали намеченного плана, усталость все более и более клонила его в сон. Кинггон прилег на минуту отдохнуть на диван и почувствовал, как сознание ускользает от него, как, словно налитые свинцом, опускаются тяжелые веки и, тяжело дыша, заснул на диване.

Через час дверь его комнаты тихонько открылась, и на пороге показался Пельдрам; следом за ним вошел Ламберт. Пельдрам снова закрыл дверь и запер ее изнутри.

За первым разговором Пельдрама и Ламберта последовало много других в таком же духе и старый Ламберт не упустил возможности глубоко посеять в сознании Пельдрама ростки недовольства и зависти, которые дали богатые всходы. Большой подмогой старику в данном случае оказались скука и одиночество Пельдрама, который постепенно открыл старику содержание посылаемых им докладов, рассказал, какими мерами он надеялся обеспечить себя от болтливости Ламберта и, наконец, даже назвал ему место, куда Кингтон отвез Филли и Тони.

Ненависть и зависть служат очень могущественными источниками энергии. Проникнувшись полным доверием к Ламберту, Пельдрам начал все более и более склоняться к его предложениям. Мнение Лаберта, что им надо отправиться в Ратгоф-Кастл, чтобы увезти оттуда обеих женщин, он решительно опротестовал, но поговорить с Браем согласился, и за первоначальным посещением к нему последовало много других.

Пельдрам в конце концов составил себе план действия, который должен был удовлетворить всех троих, в особенности же его самого. Результатами этого плана должно было быть то, что Ламберт получит обратно свою дочь, Брай — свободу, а он сам — значительную сумму денег от графа, который будет вынужден заплатить ему под угрозой свидетельских показаний Ламберта, Тони и Брая; в особенности же хорошую услугу могло оказать предъявление удаленного из книги метрик листочка.

План был великолепен, но ему не хватало для полного проведения в жизнь самого пустяка, а именно — упомянутого документа, который, по всей очевидности, все еще находился в руках Кингтона, и Пельдрам много думал над тем, как бы перехитрить Кингтона и выкрасть у него этот документ, чтобы вышибить его из седла.

План Пельдрама был уже выработан, когда пришло известие от Кингтона, что он вместе с королевским комиссаром и лордом Сэрреем прибудет в Кэнмор-Кастл для розыска и что необходимо довести Ламберта до того, чтобы он и мысли не имел дать какие-либо неудобные показания; во всяком случае до того, как с Ламбертом не поговорит сам Кингтон, его не следовало представлять приезжим. Подобные же инструкции давались относительно Брая.

Пельдрам отпустил гонца и поспешил к Ламберту. Тот уже заметил гостя и сгорал от нетерпения узнать о привезенных новостях.

Пельдрам сообщил ему обо всем и потом возбужденно прибавил:

— Ну, что вы теперь скажете? Что нам теперь делать?

Ламберт понял, что шаги Сэррея увенчались успехом, что он благополучно довел свою жалобу до сведения королевы. Это переполнило его радостью, и он ответил:

— Если лорд Сэррей явится при таких обстоятельствах, то все хорошо, и нам совершенно не придется заботиться о чем бы то ни было!

— Вы так думаете? — усомнился Пельдрам. — Но вы ошибаетесь! Послушайте-ка, что дальше будет, потому что вы знаете далеко еще не все. Очевидно, Кингтон предполагает, что я держу вас под замком, как он приказал, и предписывает мне принудить вас угрозами показать комиссару, что вам ничего не известно о супружестве графа; одновременно и сэра Брая тоже приказано обработать, только другим способом. Из всего следует, что хотя Сэррей и подал королеве жалобу, но не мог подкрепить ее бесспорными уликами. Даже больше — эти улики, очевидно, очень слабоваты, раз для получения их послали с комиссаром даже Кинггона. Ну а вы сами понимаете, что там, где этот молодчик начнет мутить воду, не скоро доберешься до истины.

— Неужели это правда? — огорчился Ламберт. — Но все-таки что же вы решили?

— Прежде всего сделать то, что я должен, — запереть вас! Мы служим, да и хотим служить графу Лейстеру. Но, не изменяя ему, нам следует позаботиться, чтобы ваша дочь навсегда освободилась от силков Кинггона, а я заступил его место около графа. Ну, что вы об этом думаете?

— О, если бы это удалось, сэр Пельдрам!

— Должно удасться, и для этого нам не нужно ни комиссара, ни Сэррея. Лишь бы мне удалось выкрасть у Кингтона документ. Я твердо решил отстранить вас от них и заявить, что вы скрылись, если же наше предприятие не удастся, то у нас всегда будет время вступить в переговоры с прибывающими господами!

— Я что-то не совсем понимаю вас, сэр Пельдрам! — задумался Ламберт.

— И этого достаточно, — буркнул Пельдрам. — Вашему нетерпению скоро придет конец, так как я твердо рассчитываю, что вы поможете мне отнять у сэра Кинггона его документ и полномочия. Если это удастся, то достаточно будет одного моего слова, чтобы ваша дочь стала свободной.

— Но как вы намерены поступить? — спросил Ламберт и, смутившись, добавил: — Знаете ли, мне пришла в голову очень хорошая мысль! Видите ли, бывают вина совершенно чистые, а бывают и такие, в которые что-нибудь подмешано. Приезжие, вероятно, пробудут в замке некоторое время…

— Отлично, старик! Я всегда подозревал в вас отравителя!

— Я совсем не отравитель! — перекрестился старик.

— Ну, что нам спорить о словах! Однако надо позаботиться об уборке комнат для приема гостей. Когда работа будет кончена, я отошлю парней обратно в деревню, ну а уж тех, кто здесь останется, я настрою, как следует.

С того времени заговорщики не имели больше времени потолковать наедине. Ламберт приготовил необходимую примесь к вину и своевременно передал ее Пельдраму.

Обойдя дозором весь дом, Пельдрам отправился за Ламбертом и освободил его из заключения. Затем они вместе вошли в комнату Кингтона.

Тот лежал недвижим, словно мертвец. Только тяжелое дыхание выдавало, что жизнь в нем еще не погасла.

— Вам ни к чему соблюдать особенную осторожность, — сказал Ламберт, — вплоть до утра он не проснется, хоть стреляй из пушек под самым ухом.

— Тем лучше! — кивнул Пельдрам. — Однако скорее за работу! Нам некогда терять время.

Они начали вместе перебирать все вещи спящего, долго все их старания оставались тщетными, и Пельдрам неоднократно собирался бросить это дело. Наконец на Кингтоне они нашли зашитыми в платье искомый документ и доверенность.

Пельдрам страшно обрадовался, когда овладел этими бумагами.

— Теперь седлайте поскорее лошадей! — сказал он. — Две-три, да не забудьте одну для сэра Брая. И чтобы он ни в коем случае не встретился с милордом Сэрреем. Пусть бежит куда-нибудь подальше или отправляется вместе с вами.

— А мы!… Куда мы отправимся?

— Прямо в Ратгоф-Кастл!

Ламберт стал проворным, словно юноша. Он поторопился оседлать коней и подвел их к воротам. Пельдрам набил свою дорожную сумку всеми необходимыми для далекого путешествия продуктами и захватил большую сумму денег. Оба вскочили в седла и поскакали в Лейстершир, куда намечали прибыть около полуночи.

Наконец Пельдрам остановился и приказал Ламберту подождать его, а сам поспешно зашагал по улице по направлению к старой башне и скоро скрылся в темноте.

Ламберт ждал, как ему было назначено, но проходил час за часом, а Пельдрам все не возвращался. Ламберт почувствовал непонятную тревогу, наконец его беспокойство перешло в открытое недоверие.

Уже начинало рассветать, когда старик наконец принял определенное решение. Он привязал лошадей, отправился в деревню и спросил у башенного сторожа о Пельдраме.

Тот ответил, что сэр Пельдрам прибыл около полуночи, но, пробыв в камере заключенного с полчаса, снова ушел.

Ламберт не мог уже далее сомневаться, что его провели как мальчишку. Он торопливо пошел назад к лошадям, ему ничего больше не оставалось, как обратиться к Сэррею. И вот он сел верхом, чтобы поскакать обратно в Кэнмор-Кастл. Когда он вернулся обратно в замок, то был уже полный день. Обитатели выказывали необыкновенное возбуждение, все наперебой кричали что-то, но особенно неистовствовал Кингтон, который, завидя Ламберта, прямо набросился на него.

Глава двадцать шестая

ОБМАНУТЫЙ РАСЧЕТ

I

Оставив старого Ламберта, Пельдрам зашагал к Ланкастерской башне. Придя туда, он дернул за висевший около узенькой дверцы звонок и через несколько минут уже входил в камеру, где долгое время томился в заключении Брай.

Благодаря строгому посту в сыром погребе он стал много мягче в обращении и уже не впадал в такие приступы бешенства, как это бывало в первое время его заключения.

Брай был прикован цепями за руки и за ноги, его ложе состояло из гнилой соломы, а пища — из хлеба и воды. Но условия значительно изменились к лучшему с тех пор, как Пельдрам стал навещать его.

— А, сэр! — сказал Пельдрам. — Вы бодрствуете? Тем лучше! Быть может, сегодня суждено сбыться вашим желаниям, если только мы с вами столкуемся.

Брай испытующе поглядел на Пельдрама.

— Все зависит от того, чего вы потребуете, — ответил он.

— Вы, главным образом, желали убедиться, что молодая женщина, судьба которой вас так озабочивает, состоит в законном браке с графом Лейстером?

— Это — почти все, чего я желаю. Если я буду уверен в этом, то все остальное, даже моя собственная судьба, в значительной степени безразличны мне.

— Ну, так я могу показать вам это доказательство! Мне удалось овладеть выкраденным из книги метрик листком — вот он!

Пельдрам протянул Браю запись о бракосочетании графа Лейстера и поднял фонарь, чтобы тот мог прочесть его содержание.

Брай схватил листок дрожащими руками. Там были поименованы все свидетели церемонии, действительно, венчание было совершено по всей форме и вполне законным образом.

— Да будет благословен Бог! — сказал он с тяжелым вздохом. — Но, значит, и я и Сэррей очень несправедливы к графу, он был совершенно прав, когда старался отделаться от нас. Но как попал к вам этот листок?

— Я вытащил его у этого негодяя Кингтона!

— А что могло заставить его выкрасть листок?

— Ну, это нетрудно отгадать! Очевидно, он хотел воспользоваться им в качестве орудия вымогательства против графа!

— Черт возьми! Но ведь граф принимал участие в этой подлости!

— Неужели вы думаете, что граф оставил бы такой важный документ в руках слуги, если бы ему было желательно уничтожить всякие следы венчания? Нет, нет! Кингтон хотел воспользоваться документом в своих интересах и провести графа. Но настала пора, когда нужно открыть графу глаза на подлые проделки его слуги!

— Но что вы собираетесь теперь предпринять?

— Я хочу отправиться прямо к графу, передать ему документ и обвинить Кингтона. Мне кажется, что в награду за это я могу потребовать, чтобы меня назначили вместо Кингтона. Если хотите, то можете отправиться вместе со мной.

В глазах Брая сверкнул огонь недоверия.

— Ну а Ламберт? — спросил он. — Что стало с ним, или что должно стать с ним?

— Он тоже будет сопровождать вас.

Брай помолчал некоторое время и, казалось, раздумывал.

— Нет! — пробормотал он наконец. — Я не могу идти с вами! Если граф поступал вполне честно и не таил против Филли никаких преступных планов, то я слишком глубоко обидел его, чтобы простое объяснение могло бы все искупить. Но я не имею права и встретиться с ним с мечом в руках и лучше соглашусь безропотно принять его упрек в трусости, чем дать удовлетворение таким путем. Я не могу идти с вами, Пельдрам, да и после того, что случилось, и Филли тоже едва ли захочет меня видеть, быть может, она ненавидит меня…

— Я не собираюсь заставлять вас отправляться со мною. Но если граф действительно имеет желание порвать всякие отношения с Филли, то, сделав все это, я сыграл в его глазах очень дурную шутку и поэтому может статься, что вместо награды меня ждет нечто совсем другое. Вот на этот случай мне и могли бы понадобиться ваша помощь и поддержка!

— И, клянусь Богом, это так и будет, — вскочил Брай, — если только мне удастся выбраться из этой клетки!

— Я выпущу вас на свободу, если вы обещаете ожидать в условленном месте — может быть, в Лондоне — вестей от меня!

— Согласен, даю слово!

— Ну и ладно! — ответил Пельдрам.

Отыскав нужные ключи, Пельдрам сначала отомкнул железное кольцо, которым было схвачено тело Брая и которое было связано цепью со стеной, затем освободил пленника от ножных оков и в заключение снял наручники. Цепи со звоном упали на пол.

Брай молча следил за работой Пельдрама, только его грудь тяжело дышала. Когда же он почувствовал, что наконец свободен, то издал такой крик радости, который сначала оглушил Пельдрама, а потом заставил его рассмеяться.

Брай потянулся всем телом и принялся разминать руки и ноги, сгибая и разгибая их и прохаживаясь крупными шагами по камере. Как будто случайно, он подошел к двери камеры, заглянул в коридор и потом повернулся к Пельдраму. Тот не заподозрил ничего дурного, когда Брай вплотную подошел к нему.

— Клянусь Богом, — сказал Брай, — ведь это ж подлость — загонять человека в такие железные тиски. Но, слава Богу, теперь я свободен, а это самое главное. Сэр Пельдрам! Я отплачу за это, чем могу, но только в свое время!

При этих словах Брай вытянул вперед обе руки к Пельдраму, который, сочтя это за желание освобожденного узника обнять его в знак признательности, даже не отшатнулся. Но в тот же момент левая рука Брая охватила его затылок, а правая схватила за горло. Под этим двойным захватом Пельдрам закачался.

— Черт!… Брай! — простонал он. — Да вы с ума сошли, что ли?

Брай же продолжал душить его и совсем притиснул к полу. Лицо Пельдрама почернело, глаза выкатились из орбит, жилы на лбу вздулись, и язык высунулся изо рта. Когда Брай увидел эти признаки и мог быть уверен, что побежденный не будет больше в состоянии кричать, он несколько ослабил тиски своих рук, но постарался при помощи колен подтолкнуть Пельдрама поближе к стене, в то место, где находились только что упавшие с него самого узы.

— Мне очень прискорбно, что пришлось сыграть с вами такую штуку, сэр Пельдрам, — сказал он, — но иначе ничего нельзя было поделать. Слышите ли вы меня и понимаете ли, что я говорю?

Пельдрам утвердительно прохрипел.

— Я принужден посадить вас вместо себя, — сказал Брай, надевая на него наручники и цепи, — и вполне уверен, что вы долго не останетесь моим заместителем. Когда вы освободитесь, то можете думать обо мне что угодно, и предпринимать против меня все что сочтете нужным, но мне кажется, что этот листочек будет у меня в большей сохранности, чем у вас. Поэтому я возьму его, а для того, чтобы иметь возможность выйти отсюда и в случае нужды защищаться, я прихвачу также и ваше оружие. Поэтому лучше не противьтесь моему желанию, иначе вы только заставите меня обойтись с вами более сурово, чем, быть может, я хотел бы, так как я уже сказал вам, что совершенно не желал бы покушаться на вашу жизнь.

Пельдрам попытался сказать что-то, но это совершенно не удалось ему.

— Не теряйте понапрасну слов, сэр! — сказал Брай, заметив намерение побежденного. — Вы только не сопротивляйтесь, пока я навешу на вас все эти украшения, это — все, что я хочу от вас.

Пельдрам бы совершенно беззащитен, он только и мог, что набрать немного воздуха, достаточного, чтобы кое-как поддержать замирающее пламя его жизни. Поэтому Брай не встретил с его стороны никакого сопротивления, когда опоясал его железным кольцом. Сделав это, он выпустил Пельдрама из рук, и тот тяжело, словно мешок, рухнул на пол.

— Да, да, мне и в самом деле очень жалко, — повторил Брай, — что я вынужден обойтись с вами таким образом, но этот документ слишком важен, чтобы ему оставаться в руках негодяя, а если вы и не являетесь таким злодеем, как Кингтон, то нет ни малейшего основания ценить вас много выше его.

Пельдрам разными движениями выказывал желание что- то сказать своему противнику. Но Брай ударил его рукой по губам.

— Кто не хочет слушать, должен почувствовать! — сказал он, оглядываясь на дверь. — Я вам уже раньше говорил это. Только не хватало, чтобы вы кого-то позвали на помощь!

Если бы Брай только мог себе представить, что хотел сообщить ему побежденный Пельдрам, то он не стал бы так заботиться о безопасности и был бы избавлен от многих мытарств. Но после всех этих неудачных попыток Пельдрам опустил голову и не возобновлял больше стараний объясниться. Брай надел на него ножные кандалы. Теперь Пельдрам почти не был в состоянии сдвинуться с места.

Подняв упавший на пол документ и даже не посмотрев на остальные бумаги, Брай взял меч, кинжал и пистолеты побежденного. Торопливо схватив фонарь и ключи, Брай поспешил выйти из камеры, приняв все необходимые меры предосторожности, запер дверь и поставил фонарь вместе со связкой ключей перед входом в помещение сторожа Ральфа, затем скользнул в башенную дверь и выбрался на Божий свет.

Ральф, вышедший на шум, произведенный уходом посетителя, послал ему вслед несколько проклятий, мимоходом глянул в камеру убедиться, здесь ли еще доверенный его попечениям арестант, и снова ушел к себе, чтобы отдаться прерванному сну.

Так что старый Ламберт мог бы до бесконечности поджидать появления Пельдрама.

II

Слуги, которых Пельдрам оставил в старом здании, вышли утром во двор, чтобы дать корм содержавшимся в конюшнях замка животным. Разумеется, они обнаружили исчезновение трех уведенных Ламбертом лошадей.

Это показалось им странным. Но с тех пор, как в замке стали прятать молодую госпожу, слуги в достаточной мере привыкли к разным чудесным событиям, чтобы поднимать большой шум из-за трех пропавших лошадей. Поэтому они стали спокойно ожидать, пока им дадут объяснение по поводу пропажи лошадей, но это объяснение явилось в совершенно неожиданной для них форме.

Кингтон самым отличнейшим образом проспал все свои намерения. Когда он проснулся, то в его голове было так все спутано и туманно, что ему понадобилось довольно продолжительное время, чтобы сообразить, где он находится.

Вдруг луч света пронизал его сознание, Кингтон вскочил и разразился дикими проклятиями. Глянув на неубранный стол с остатками ужина, он обхватил руками трещавшую голову, так как сейчас же догадался, что произошло. Он первым делом хватился запрятанных бумаг и убедился, что эти столь важные для него и всецело его изобличающие документы исчезли.

— Меня обокрали! — крикнул он и некоторое время простоял, словно оглушенный, а затем стал кричать: — Меня обокрали! А, Пельдрам, негодяй, это ты?

Кингтон бросился из комнаты в коридор, оттуда к лестнице, продолжая звать Пельдрама и обвинять его в воровстве.

На этот крик сбежались все обитатели замка, появились и приезжие гости, и вскоре выяснилось, что Пельдрама нет в замке. Вот тут-то и выплыло дело о пропаже трех лошадей, что еще более подтверждало очевидность бегства Пельдрама. Кингтон стал носиться как сумасшедший по замку, а затем выбежал на двор, где теперь сосредоточился главный шум.

Как раз в этот момент появился Ламберт, и, едва увидев его, Кингтон набросился на него.

— Ты мошенник! — заорал он, схватив старика за горло и чуть не задушив его. — Ты помогал ему! Где этот негодяй, где мои бумаги? Говори!

Сэррей был сильно поражен появлением Ламберта, хотя нападение на него Кинггона удивило его гораздо меньше. Зато оно произвело очень большое впечатление на Ралейга, на лице которого ясно отразился гнев за то, что Кинггон позволил себе до такой степени забыться в его присутствии.

— Кто этот человек? — резко спросил он.

— Сэр, — ответил Сэррей, — это тот самый, которого я искал здесь. Это — Ламберт, который будет в состоянии дать нам очень важные показания. Но освободите его из рук этого сумасшедшего!

Ламберт потерял всякое самообладание от нападения Кингтона и с надеждой уставился на лорда Сэррея.

— Милорд! — дрожа, взмолился старик. — Спасите меня, защитите меня! Я во всем признаюсь! Ничего не утаю!

— Признавайся, собака! — заревел Кингтон, все еще вне себя от бешенства.

Ралейг окончательно рассердился на новое неуважение его авторитета со стороны простого слуги. Его рука тяжело легла на плечо Кингтона и резко оттолкнула от Ламберта.

— Здесь, кроме меня, никто не смеет приказывать! — заревел он громовым голосом. — Назад, говорю вам! Вы будете говорить только тогда, когда я спрошу вас. В чем вы можете признаться, старик?

Кингтона сильно напугал такой оборот дела. Его лицо вытянулось. К тому же он не мог не сознавать, что впервые изменил своей сдержанной, осторожной манере и попался как кур в ощип.

Ламберт смутился от вопроса Ралейга, затем в замешательстве вопросительно поглядел на Сэррея и наконец произнес:

— Милорд, я все скажу вам… Но только подходящее ли место для этого — двор?

— Совершенно верно! — согласился Ралейг, — Эй, люди, возьмите лошадей, а вы оба следуйте за нами!

Ралейг повернулся, чтобы войти обратно в замок. Но Кингтон уже успел подбежать к лошадям и хотел вскочить на одну из них. Сэррей и его слуга сейчас же подскочили к нему, так что Кинггону пришлось сделать вид, будто он и не собирался бежать. Стиснув зубы, он последовал за Ралейгом и Сэрреем. За ними шел Ламберт, сзади которого следовал слуга лорда Роберта.

В комнате, которую он занимал, Ралейг попросил Сэррея присесть, сел сам, а оба допрашиваемых остались стоять. Дверь комнаты охранялась слугами.

— Говорите! — приказал Ралейг Ламберту.

Тот прежде всего обратился к Сэррею:

— Простите мне, что я как будто действовал против вас, несмотря на данное вам обещание. Обстоятельства, которые будут видны из моих признаний, меня привели к этому. Но я не замышлял никакого предательства, да оно и не входило в мои расчеты. Сэр, — обратился он к комиссару, — прежде чем я начну говорить, прошу принять во внимание, что я страшно озабочен судьбой похищенной у меня дочери, которой каждый момент грозит страшная опасность, и что вам дает показания отец, у которого уже увели когда-то другую дочь, затем обесчестили ее и лишили жизни. Спасение моего ребенка было моей главной задачей, хотя я и принимаю самое горячее участие в судьбе другого существа, тоже ставшего жертвой подлого и злобного обмана!

Ралейг сделал жест нетерпения, и Ламберт замолчал, склонившись в глубоком поклоне.

— К делу, к делу, пожалуйста! — сказал Ралейг. — А вы, Кингтон, перестаньте делать свои знаки, иначе я вынужден буду поставить вас на место.

— Принимая во внимание, — продолжал Ламберт, — что вы появились здесь в обществе милорда Сэррея, я могу предположить, что вам известны последние события, происшедшие в этом замке. После увоза леди Лейстер сэр Пельдрам стал управляющим Кэнмор-Кастла и моим сторожем. Он был недоволен обращением Кингтона, и это недовольство навело его на мысль подставить Кингтону ножку, что он надеялся сделать, овладев выкраденным из книг метрик кэнморской церкви листком. Я вполне одобрил его план, так как он обещал за мое пособничество освободить мою дочь. На этом мы и порешили с ним. Вдруг вчера вы прибыли сюда. Узнав об этом, я не хотел действовать по этому плану, а собирался представить все вашему благоусмотрению. Но Пельдрам сумел уговорить меня, он доказывал мне, что вам гораздо лучше будет действовать без нас. И вот с моей помощью Пельдрам вытащил бумаги у Кингтона, и ночью мы отправились в Лейстершир, чтобы освободить сэра Брая.

— Скажите, этот листок оказался среди бумаг?

— Да, сэр.

— А сэр Брай освобожден?

— Не думаю! Долго прождав возвращения Пельдрама, я справился и узнал, что он пробыл у сэра Брая очень недолгое время и потом ушел. Из этого я понял, что он меня обманул, и потому вернулся сюда.

— Сэр Ралейг! — подал голос Кингтон.

— Молчите! — громовым голосом оборвал его Ралейг. — Я не желаю слышать от вас ни слова.

Хотя Кингтон и повиновался, но было ясно, что это стоило ему большого труда.

Тогда Ралейг, не продолжая допроса Ламберта, обратился к Сэррею:

— Как вы знаете — об этом я не раз говорил вам, — я не могу высказать свое суждение, но все слышанное мною здесь убеждает меня, что слуга Лейстера обманул и провел не только его, но и ее величество. Этого достаточно, чтобы задержать его вместе с тем стариком и отправить в Лондон. В то же время я считаю нашу задачу оконченной.

Сэррей смутился и наконец произнес:

— Разве вы забыли о сэре Брае?

— Я совсем не забыл о нем, мы найдем его и узнаем, чего Пельдрам хотел от него.

— А вы не намерены увезти молодую даму из Ратгоф-Кастла? Она, по-видимому, главное действующее лицо, только ее показания могли бы внести свет в это дело. Лейстер дал мне слово, что состоит в супружестве с молодой леди, этот человек утверждает, что был свидетелем при совершении обряда, но документ затерян и граф скрыл свой брак от королевы. Мы можем добиться правды, только услышав показания молодой леди, и, лишь сообразуясь с этими объяснениями, королева может судить о моем обвинении и о виновности Лейстера.

— Вы правы, — сказал Ралейг, подымаясь с решимостью.

— Мы отправимся в Ратгоф-Кастл, но прежде переговорим с сэром Браем. Оба задержанных будут следовать за нами.

По приказанию Ралейга быстро были сделаны все необходимые приготовления к отъезду в Лейстершир, и через четверть часа все общество отправилось в путь.

Кингтон был слишком груб с людьми, чтобы рассчитывать при попытке к освобождению на помощь служащих в замке, и потому должен был покориться своей судьбе, но все-таки по пути он строил планы, которые могли бы исправить то, что он испортил своей двойной неосторожностью.

Однако в Лейстершире все члены маленького каравана наткнулись на новое непредвиденное обстоятельство.

Тюремщик заметил утром бегство Брая и замену его Пельдрамом. Тщетно просил последний отпустить его. В обыкновенное время тюремщик, быть может, исполнил бы эту просьбу, но теперь, когда важные лица находились поблизости, ему приходилось думать о своей шкуре, и он оставил нового заключенного в том же положении, поспешив сделать обстоятельный доклад о происшествии мировому судье, своему настоящему начальнику. Мировой судья прибыл почти одновременно с Ралейгом, и вскоре все обсудили, что нужно сделать.

Кинггон, Пельдрам и Ламберт были переданы мировому судье с приказом немедленно в целости доставить их в Лондон, причем судья головой отвечал за их доставку. Ралейг тотчас же написал Бэрлею подробное донесение и немедленно отправил его по назначению. Поиски Брая велись с той целью, чтобы дать ему указание явиться в Лондон к канцлеру со своим документом. После этого Ралейг и Сэррей поспешно отправились в дальнейшую поездку, на север.

Глава двадцать седьмая

СЕРЕБРЯНАЯ ШКАТУЛКА

I

В замке Лохлевин уже в течение двенадцати дней находилась Мария Стюарт. За шумными и печальными днями в Эдинбурге и Голируде последовали более тихие, но не менее печальные благодаря утонченной жестокости леди Дуглас. Но тем не менее в этот промежуток времени произошло много благоприятного для Марии. Елизавета Английская стала на ее сторону и послала уполномоченного для примирения ее с восставшими шотландскими лордами. С другой стороны, вследствие применения к Марии строгости настроение общества изменилось, перейдя к сочувствию. Притеснители Марии начали понимать, что им угрожает тяжелая ответственность.

Главная вина Марии заключалась в ее браке с Босвелом, а преступление Босвела — в убийстве короля. Но теперь, когда Мария была разлучена с супругом, никому не приходило в голову обвинять ее в смерти Дарнлея, вследствие этого у всех партий было средство прийти к соглашению; оно заключалось в том, чтобы признать Босвела козлом отпущения за все совершившееся и подвергнуть его соответствующему наказанию.

Возмутившимся было нетрудно ухватиться за это средство. Приверженцы Марии не желали ничего искреннее, как расторгнуть ее брак с Босвелом, и оставалось только самой Марии высказаться против этого брака. Но она и не думала этого делать, объявив, что лучше в одной только нижней юбке покинет с ним отечество, чем откажется от него.

В это самое время стали раздаваться протесты коронованных особ, осуждавших поведение шотландцев по отношению к их королеве, и бунтовщики все более теряли почву под ногами. Но вдруг произошло событие, снова придавшее им силу и снова сгустившее над головой Марии политические тучи, которые готовы были рассеяться.

Вынужденный разлучиться с Марией, Босвел бежал в Эдинбург, где он надеялся найти убежище и защиту в замке, порученном надзору одного из облагодетельствованных им слуг. Но этот слуга, по имени Джэмс Бэльфор, так мало заслуживал доверия, что Босвел, вскоре открыв его изменнические замыслы, бежал среди ночи и непогоды в Дэнбар, решив ждать там последующих событий. Здесь он не оставался в бездействии; снарядил четыре корабля, подготовил замок к обороне и вообще предпринимал все, что только возможно было в его положении, так как замок был окружен его противниками.

Но вдруг Босвел вспомнил, что среди бурных событий он позабыл один предмет, который мог погубить его и Марию, если бы попался в руки его врагов. Прервав ужин, он с непокрытой головой поспешно выбежал из башни замка на крепостной вал и по нему бежал до тех пор, пока не наткнулся на капитана, который проверял часовых. Босвел судорожно схватил его за руку и увлек его в свой кабинет.

Внешность капитана Блэкеддера изобличала в нем закаленного, храброго воина, это был высокий, сильный мужчина с загорелым лицом и густой бородой, его манеры были сдержаны и решительны.

— Капитан, — сказал Босвел, — ты — мужественный человек и остался верен мне, когда многие покинули меня, я могу рассчитывать на тебя и в будущем, не так ли?

— Вы сами это сказали, — ответил Блэкеддер, — и я не желаю ничего искреннее, как доказать, что не принадлежу к тем трусливым предателям.

— Ты должен попытаться проникнуть в Эдинбург!

— Это будет очень трудно, милорд, — ответил капитан, — но я в вашем распоряжении.

— Прекрасно! В Эдинбурге ты отыщешь моего кастеляна Дэльглейша. Ты, вероятно, найдешь его еще в замке и добром или силой потребуешь от него серебряную шкатулку, которую я доверил ему. Ты понял?

— Да, я потребую прежде добром, но для этого…..

— Тебе нужно письменное полномочие, — быстро перебил его Босвел. — Ты получишь его. — Босвел сел к столу и спешно написал несколько слов на листе бумаги и приложил свою печать. — Вот полномочие, — сказал он. — Я доверяю твоему уму и преданности и сумею отблагодарить тебя. Теперь поспеши: каждое мгновение промедления может принести неисчислимые беды.

Блэкеддер взял бумагу и вышел. Переодевшись в солдатский мундир, он направился к валу, к ближайшему сторожевому посту, тихо ответил на оклик часового и некоторое время в раздумье смотрел на него.

— Мак Леан, — начал капитан, понизив голос, — я хочу предпринять прогулку туда, через вал, на открытое место. Понял ты меня?

— Думаю, что почти да, — ответил солдат после короткой паузы. — Но ваша прогулка будет очень длительной, если вы хотите окружным путем снова пробраться в Дэнбар.

— Я хочу сыграть роль дезертира, — сказал капитан. — Ты вслед мне выстрелом подымешь тревогу, твои товарищи поддержат тебя. Тогда ты можешь объявить о дезертире. Но затем каждую ночь ты должен стоять здесь на часах, ожидая меня, и не удивляйся, если перед тобой вдруг предстанет человек во вражеской форме. Я намерен уйти с шумом, но вернуться как можно тише. Понял?

— Совершенно ясно, — ответил солдат, — я в точности исполню ваши приказания.

— Ну, отлично! Тогда до свидания! — сказал Блэкеддер, после чего перебежал бруствер и спустился по внешнему откосу вала.

— Слушай! Смотри! — раздался тотчас же громкий, отчетливый голос солдата среди ночной тиши.

— Смотри! — повторили часовые ближайших постов.

И пока этот крик перекатывался вокруг крепости, раздался первый выстрел, за которым последовали два других. Весь гарнизон встрепенулся, и все бросились к своим боевым местам. Появился также и граф Босвел, окруженный своими офицерами; все стремились узнать причину ночной тревоги.

Начальники недолго оставались в неизвестности, вскоре перед ними предстал офицер и донес им о случившемся.

Расчет Блэкеддера — привлечь внимание неприятельских постов — удался ему вполне. Окрик, раздавшийся в крепости, дошел до всей сторожевой линии окружающих, и несколько минут спустя послышался голос одного из часовых: «Стой! Кто идет!» Блэкеддера окружили солдаты, с любопытством и неодобрением осматривая его.

— Ведите меня к вашему командиру, — сказал капитан тоном, ясно говорившим, что он привык повелевать и что его солдатское одеяние было лишь переодеванием.

И через полчаса он был в квартире полковника экзекуционной армии восставших против Босвела — лорда Киркэльди де Гранжа.

II

Киркэльди, один из могущественных лордов Шотландии, давший в свое время клятву уничтожить убийц принца-супруга, внимательно присматривался к лицу пленника и вдруг, по-видимому, узнал его.

— Черт побери, — резко спросил он, — что вы хотите, сэр? Что привело вас сюда?.. Неужели сатане изменяют даже самые его верные слуги ада?

— Я всегда следовал своим убеждениям, — спокойно ответил он, — а они заставляют меня теперь покинуть изгнанника, как раньше заставляли служить ему. Быть может, вам мог бы пригодиться исправный воин в вашей армии…

— Нет, мой друг, благодарю вас, — насмешливо перебил его Киркэльди, — если вы совершили прогулку в надежде найти здесь убежище, то вы сильно ошибаетесь. Еще сегодня, в сопровождении необходимого конвоя, вы отправитесь в Эдинбург, местный мировой судья поговорит с вами.

По лицу капитана пробежала тень недоумения, но он легко сдержал себя и ответил на угрозу Киркэльди только новым поклоном.

Киркэльди позвал в комнату офицера и дал ему необходимые инструкции относительно Блэкеддера. Уже через несколько минут капитан на лошади, окруженный караулом, направился в столицу.

Для Блэкеддера ничего не могло быть желательнее, как то, что лорд немедленно отправил его в Эдинбург. Его смущали только встреча с судьей и присутствие конвоя. По пути он пробовал заговорить со своими провожатыми и разрешить мучившие его вопросы, но весь эскорт состоял из ленников лорда Киркэльди, и ему или не отвечали, или давали уклончивые и даже грубые ответы. Вследствие этого капитан решил молчать вплоть до Эдинбурга.

Тревога Блэкеддера несколько улеглась по прибытии в замок, где комендантом, как он знал, был все еще Джэмс Бэльфор, которого, раньше по крайней мере, он называл своим другом и товарищем по оружию. Другой причиной, повлиявшей на улучшение его настроения, была встреча с привратником Поври, тоже бывшим слугой Босвела. Правда, сторож у ворот ощерился, увидев Блэкеддера, въезжающего в замок под охраной многочисленного конвоя, но сейчас же подал ему сочувственный знак, на который капитан ответил, после чего, успокоившись, последовал за предводителем отряда к коменданту замка.

Джэмс Бэльфор играл во всей этой истории презреннейшую роль; можно было даже подозревать, что изменник служил королеве, ожидая особенной награды за свои предательские услуги. Находясь в нравственном отношении на низшей ступени, Бэльфор по своей внешности был красив, мужествен и не лишен той шлифовки, которую в то время было принято называть великосветским образованием.

Когда офицер от Киркэльди вошел к Бэльфору с Блэкеддером, тот приветствовал его радостной улыбкой. Офицер отдал свой рапорт и вышел из комнаты, оба прежних друга и боевых товарища остались одни.

— Итак, наконец-то! — воскликнул Бэльфор. — Ты также убедился, что Босвел идет к своей гибели, но все же это убеждение пришло к тебе немного поздно, милый друг.

— Лучше поздно, чем никогда, — ответил Блэкеддер с легкой тенью неудовольствия, — но все-таки я ожидал другого приема. Почему меня держат пленником?

— Сейчас узнаешь. Тебя обвиняют в соучастии в убийстве короля Дарнлея.

Блэкеддер измерил своего друга испытующим взглядом, а затем громко расхохотался.

— Черт возьми, — сказал он, — в таком случае у меня была бы масса товарищей-соучастников, а также и ты, Джэмс, был бы в их числе.

— Я?.. Нет, мой друг, я в этом деле не замешан. Впрочем, своевременное раскаяние погашает всякую вину. Я думаю, ты понимаешь меня?

Блэкеддер задумался, он вдруг понял опасность, которой сам подверг себя, понял, что искали отдельные жертвы, желая других виновных очистить от подозрений и оградить от преследований.

— Я понимаю, — наконец медленно произнес он, — и должен считать себя счастливым, что при подобных обстоятельствах попал под твою защиту.

— Это еще неизвестно, — ответил Бэльфор с неприятным смехом. — Я не могу для тебя сделать ничего иного, как только хорошо обращаться с тобой, пока тебя не передадут кому-нибудь другому.

— Что ж, буду довольствоваться и этим, — сказал капитан равнодушно. — Но прежде всего докажи мне свою доброту и вели подать мне хороший ужин, я голоден как волк.

Блэкеддер, по-видимому, надеялся, что Бельфор пригласит его ужинать с собой, но этого не случилось. Комендант замка повел своего пленника в предназначенную ему комнату и здесь объявил ему, что он может свободно ходить внутри здания, но не смеет покидать его стен, а затем вышел.

Оставшись один, капитан стал ходить по комнате. Он взял на себя тяжелое поручение, но препятствия, на которые он мог рассчитывать, внезапно увеличились еще новыми обстоятельствами, делавшими его задачу еще труднее. Он стал думать, как ему поступить при подобных обстоятельствах, и был еще занят этими мыслями, когда дверь отворилась и в комнату вошел привратник Поври с ужином.

— Поври! — обрадовался пленник. — Я не ошибся, старик, ты остался верен своему господину?

Старик закрыл дверь и поставил кушанья на стол, затем робким, недоверчивым взглядом испытующе посмотрел в лицо капитана и прошептал:

— О, сэр, это верно! Но как вы относитесь к этому? В нынешнее смутное время почти никому нельзя доверять.

— Я — пленник, Поври, — ответил Блэкеддер, — и этим все сказано. Тебе я доверяю без всяких сомнений. Ты должен помочь мне выбраться из замка. Для этого держи только всю ночь наготове для меня лошадь в кабачке «Красный Дуглас», это все, что я требую от тебя.

— Это я исполню, сэр, будьте покойны!

Затем извести Дэльглейша, что я должен переговорить с ним как можно скорее. Быть может, ты знаешь, как он настроен по отношению к графу?

— Он предан графу Босвелу.

— Тем лучше, я должен с ним говорить в интересах графа, Поври. Слышишь? Я здесь по поручению графа.

— Я передам это Дэльглейшу.

Поври удалился.

Несмотря на то, что Блэкеддер был голоден и утомлен, он не дотронулся до еды и позабыл об отдыхе, его возбуждение возросло при мысли о явившейся отдаленной возможности исполнить поручение и в то же время бежать от угрожавшей ему опасности.

Между тем прошло много времени, а кастелян не появлялся, и у капитана уже несколько раз являлось желание его поискать, но он не решался из боязни, чтобы такая выходка не возбудила подозрений и не повлекла за собой более строгого надзора.

Наконец к полуночи в коридоре послышались шаги, и Дэльглейш осторожно вошел в комнату.

— Вы, кажется, сами бросаетесь в пасть льву, капитан, — сказал кастелян, — это может дурно кончиться для вас.

— Весьма возможно, — ответил Блэкеддер, — но я ничего не знал о том, что меня в чем-то обвиняют. Однако нам надо поговорить о других вещах; я надеюсь, что вы верны своему господину и готовы исполнить его приказание?

— Без сомнения! Чего требуете от меня, милорд?

— Прочтите эту бумагу и вы узнаете.

Блэкеддер передал кастеляну полученную им от Босвела доверенность, и тот прочел ее при свете горевшей в комнате лампы.

— Ах, шкатулка, — сказал он, — на ее крышке выгравировано имя Франциска Второго. Он подарил ее своей супруге, а она — своему теперешнему супругу, нашему господину; эта шкатулка серебряная, я знаю ее.

— Ну, слава Богу! — воскликнул капитан. — В этом вопросе мы пришли к соглашению. Но вы говорите так, словно шкатулка уже более не находится в ваших руках?

— Да, это действительно верно!

— Но граф Босвел, передавший ее вам, хочет получить ее обратно, и вы должны, вы обязаны возвратить ее!

— Имейте терпение, сэр, — сказал кастелян вполголоса.

— Когда милорд поручал мне шкатулку, здесь находился также Бэльфор, впоследствии он потребовал ее у меня и спрятал ее с другими вещами милорда в комнате, ключ от которой всегда находится у него, потом, при благоприятных обстоятельствах, он, конечно, заберет все себе.

— Пусть палач вознаградит его за это доброе намерение. Но шкатулка должна быть доставлена. Как пройти к этой комнате?

— Как? Вы отважитесь на это, сэр?

— Да!… Милорд придает громадное значение тому, что содержится в этой шкатулке, и я обязался доставить ему эту вещь. Вы — преданный слуга графа и, конечно, не откажетесь помочь мне всем, что зависит от вас.

— Конечно, конечно! — ответил Дэльглейш. — Но дайте мне немного времени сообразить… — Кастелян помолчал немного, а затем произнес: — Да, так будет хорошо! Мы должны взломать дверь комнаты — это возможно, а затем заняться поисками шкатулки, но все должно происходить в темноте. Следуйте за мной!…

Оба тихо вышли из комнаты, в которой осталась гореть лампа, пробрались через коридор в те помещения, где жил Босвел с королевой во время их пребывания в замке, и незаметно подошли к бывшей спальне Босвела, выбранной Бэльфором для сохранения всех вещей, оставленных графом. В эту комнату вели два выхода: один — из парадных помещений, другой — через маленькую лестницу, этой лестницей и воспользовались Дэльглейш и Блэкеддер.

Все предприятие было нетрудным: старый замок был пуст, никакого движения в темных коридорах, железные решетки у окон, а сторожевые посты внизу, во дворе, посчитали достаточными для предохранения верхних помещений замка. Довольно слабая дверь не могла долго выдержать натиск двух мужчин, и не прошло и получаса, как они проникли в комнату. После долгих усилий кастелян нашел серебряную шкатулку и передал ее Блэкеддеру.

Теперь оставалось только устроить бегство пленника из замка.

По приказу Бэльфора никто не смел ночью выходить из ворот, и потому следовало подумать, как бы ускользнуть от зорких глаз коменданта. Кастелян вспомнил о потайной двери в нижнем этаже, которая уже давно была забыта всеми и ключ от которой был у Поври; пришлось идти к нему и просить его о помощи.

Между тем Поври, исполняя желание Блэкеддера, послал из замка к условленному месту конюха с лошадью. Старый привратник нашел ключ от потайной двери, отвел капитана к этому выходу и выпустил его. Блэкеддер очутился в саду замка, быстро пробежал до стены, перелез через нее, стремительно кинулся по направлению к городу и очень скоро достиг кабачка «Красный Дуглас».

Но здесь счастье отважного смельчака изменило ему. Бэльфор был слишком тонкий плут, чтобы полагаться на бдительность других, когда дело шло о важных предметах. Что он подумал о появлении Блэкеддера в эдинбургском замке, трудно отгадать, во всяком случае он намеренно предоставил ему известную свободу, чтобы наблюдением узнать его замыслы. Весьма возможно, что он рассчитывал побудить капитана к бегству, домогаясь права подвергнуть его более строгому заточению, благодаря чему он обнаружил бы и другие преступные деяния Блэкеддера.

Капитан только что сказал конюху несколько благодарственных слов и занес уже ногу в стремя, как вдруг был схвачен и сброшен на землю, так же поступили и с конюхом, причем обоих окружила по крайней мере дюжина солдат.

— Вяжите их! — услышал Блэкеддер громкий голос Бэльфора.

Капитан ни от кого не мог ждать помощи. Сопротивление было немыслимо, его так сильно скрутили, что ему поневоле пришлось позволить обыскать себя, причем была найдена шкатулка.

— Эге! — воскликнул Бельфор, когда ему передали ее. — Я предчувствовал, что эта вещица должна иметь важное значение.

По его приказу пленников эскортировали в замок. Тотчас по прибытии в крепость были схвачены Дэльглейш и Поври, прямо с постелей, и также заключены под стражу. На следующее утро Бельфор сдал капитана Блэкеддера, Дэльглейша, Поври и конюха Мервина в эдинбургскую городскую тюрьму, а сам отправился к секретарю Тайного совета лордов, и передал ему серебряную шкатулку, подарок Франциска Второго Марии Стюарт.

III

В полдень того же дня собрались все члены Тайного совета лордов, за исключением лорда Киркэльди, и велели вскрыть в их присутствии шкатулку. В ней нашли бумаги, брачное свидетельство Марии и Босвела, письма Марии к Босвелу до ее замужества, не оставлявшие ни малейшего сомнения в ее участии в убийстве Дарнлея. Быть может, Босвел сохранил эти письма, чтобы воспользоваться ими как доказательством против Марии, теперь же они должны были сослужить свою службу как против него, так и против королевы. Эти письма давали огромную власть в руки Эрджила, Этола, Марра, Мортона, Линдсея и других лордов.

В тот же день все четверо заключенных были подвергнуты самому строгому допросу, одни сознались в похищении, другие в своем участии в похищении, но отказались от всех остальных обвинений, в особенности касавшихся убийства Дарнлея. Но судьям надо было иметь жертвы, и вследствие этого верховный совет лордов присудил заключенных к пытке.

В семь дней все дело было окончено. Все жители Эдинбурга и его окрестностей собрались на казнь.

Осужденных, не имеющих сил двигаться, притащили к подножию четырех сооруженных виселиц. Народ издевался над ними. Каждый из приговоренных умирал по-своему, но смиренно. Лишь Блэкеддер боролся с палачом на лестнице и сорвался с ним вместе на землю, причем сломал себе ключицу.

Когда с осужденными было покончено, в народе распространился слух, что они не сделали никаких признаний и казнены совершенно безвинно.

Тайный совет лордов обнародовал свой приговор и содержание писем из шкатулки с пояснениями, что Мария Стюарт виновна в убийстве супруга.

Через несколько дней совет решил принудить Марию Стюарт отказаться от трона, возвести на престол ее сына Иакова и учредить регентство от его имени.

Глава двадцать восьмая

В ЗАМКЕ ЛОХЛЕВИН

I

Комнаты, предназначенные Марии Стюарт для ее пребывания в замке Лохлевин, находились в нижнем этаже восточной башни. Выбор помещения для королевы очень мало согласовался как с удобствами, так и с мерами предосторожности для ее охраны.

Королеве было разрешено иметь при себе четырех из ее фрейлин, и все они вместе со своей госпожой занимали только три комнаты. Этими четырьмя дамами королевы были: Флеминг, Бэйтони и две сестры Сэйтон; леди Левингстон была отпущена королевой, так как ее отец и брат не выказали достаточной преданности ее делу, и она не пожелала держать около себя их родственницу.

Мария Стюарт сидела в самой большой из трех комнат в мягком кожаном кресле, а дамы с поникшей головой стояли вокруг нее.

— Уже четыре дня, — вздохнув, сказала Мария, — нет никакой вести от моего супруга и никаких признаков того, что наши верные вассалы пытались освободить меня… О, как я несчастна. Шотландцы — презреннейший народ на земле. Народ, который не почитает своих правителей, сам производит над собой свой суд.

Дамы молчали. В последнее время Марией часто овладевали эти вспышки негодования о ее положении и судьбе, и они привыкли к ним.

Впрочем, настроение королевы менялось очень быстро, так было и сегодня.

— Что мы будем сегодня делать? — продолжала она после короткого молчания. — Как убьем время?.. Так, прежде всего начнем с утренней комедии при участии нашей благородной хозяйки, мы опять разгневаем ее.

При этих словах Мария рассмеялась.

Дамы переглянулись.

— Ваше величество, — сказала Мария Сэйтон, — простите меня, но, по-моему, разговоры с хозяйкой дома раздражают вас более, чем ее. Лучше всего, если бы вы не удостаивали своим вниманием леди Дуглас.

— Мне кажется, ты права, — резко ответила она. — Да, моя милая Сэйтон, эта женщина раздражает меня, но все же я не могу удержаться, чтобы не сказать ей чего-нибудь неприятного. Ну хорошо, мы подчинимся вашей воле. Моя милая Джэн, возьми на себя переговоры с почтенной леди, когда она появится.

— Я уже слышу ее приближение, она несет завтрак, — ответила Джэн.

Леди Дуглас вошла в комнату в сопровождении двух служанок, несших посуду и кушанья. Движения леди были медленны, а осанка не лишена некоторого достоинства. На ней было простое черное платье, а на голове траурный капор, какой носили в то время дамы из высшего класса. Леди Дуглас все продолжала сожалеть о том, что она — не королева, а ее сын не сделался повелителем страны.

Она холодно и чопорно поклонилась королеве, не удостоив присутствующих дам. Затем подошла к столу и велела служанкам приготовить все к завтраку, после чего обе служанки, не ожидая дальнейших приказаний, вышли из комнаты. Сама леди Дуглас также направилась к двери, но при этом бросила удивленный взгляд на молчавшую и не обращавшую на нее внимания королеву. Уже у двери она все-таки остановилась, словно ожидала, что Мария Стюарт заговорит с ней.

— Вы можете идти, — сказала Джэн Сэйтон по знаку, сделанному королевой.

Леди Дуглас насмешливо посмотрела на говорившую и спросила, обращаясь прямо к королеве:

— Нет ли у вас еще каких-либо желаний?

— Для вас есть только приказания! — резко произнесла Мария Стюарт. — Приказания, которых вы будете ждать, не надоедая вашим присутствием.

Леди Дуглас насмешливо улыбнулась и с иронией ответила:

— Нигде нет такого обычая, чтобы заключенные приказывали. Вы находитесь здесь именно в таком положении, и я должна известить вас, что в замок прибыла депутация от Тайного совета лордов и просит позволения представиться вам.

— Я не признаю этого совета! — вспыхнула Мария, вставая, у меня нет ничего общего с бунтовщиками и государственными преступниками, я не хочу видеть их.

— Даже и лорда Мелвила? — насмешливо спросила леди Дуглас.

— Мелвил здесь? — переспросила Мария. — Да, я хочу видеть его, пусть он войдет!

Леди Дуглас поклонилась и вышла из комнаты.

— Мой посол от Елизаветы, — сказала Мария, — значит, мои друзья, мы скоро оставим эту темницу!

Лица всех дам не выразили никакого оживления, надежд. По предыдущему письму королевы Елизаветы никак нельзя было надеяться на ее заступничество за Марию.

— Ваше величество, не угодно ли позавтракать? — предложила Мария Сэйтон, показывая на накрытый стол.

— Нет, — ответила королева, — я не голодна, а вы присаживайтесь и можете кушать.

Дамы поклонились, но ни одна из них не воспользовалась разрешением повелительницы. В это время появился лорд Мелвил в сопровождении Дугласа. Граф тотчас же удалился, и его примеру последовали дамы.

Мария Стюарт села в свое кресло, а Мелвил сначала преклонил колено, чтобы поцеловать ей руку, а затем, с разрешения королевы, начал свои сообщения.

Королева Елизавета предлагала Марии Стюарт подчиниться решениям совета, который требовал от нее отречения от прав на престол в пользу ее сына. Мелвил старался облечь свои сообщения в возможно мягкую форму. Но Мария резко отвергла все предложенные ей условия и в особенности решительно отказалась принять двух остальных уполномоченных совета. Затем она стала жаловаться на плохое обращение с ней в месте ее заключения и на навязчивость надоевшей ей тюремщицы. На эти жалобы Мария имела основание, и Мелвил обещал исполнить ее желание.

Он покинул королеву и отправился объявить о ее решении своим коллегам. Между тем Марии было подано письмо Тогмортона, который от имени королевы Елизаветы тоже советовал ей отказаться от престола, но с добавлением, что «отречение, сделанное по принуждению, не имеет юридической силы и что в любой момент его можно взять обратно».

Мария так и не приняла никакого решения, единственное, что ей удалось, так это получить лучшее помещение и большую свободу и избавиться от надоевшей ей тюремщицы, удалившейся по приказу депутатов Тайного совета лордов в другое свое поместье.

II

После ухода Мелвила к Марии снова вошли ее дамы; только с трудом, лишь через несколько часов, удалось успокоить ее. Тем временем в западной башне приготовили комнаты, предназначенные для Марии, и явился новый паж, чтобы доложить об этом и проводить ее туда.

В положении Марии всякое новое явление имело важное значение, поэтому она с удивлением посмотрела на вошедшего юношу. Он грациозно преклонил колено и в вежливых, изысканных словах сообщил ей, что удостоен счастья быть назначенным для услуг ей. Молодому человеку было на вид не более восемнадцати-двадцати лет, и его наружность можно было назвать безукоризненной.

Лицо Марии прояснилось, она ласково улыбнулась пажу и обратилась к своим дамам со словами:

— Снова возвращаются дни, проведенные в Инч-Магоме! Поздравим же друг друга с таким слугой. Встаньте, сэр! Как ваше имя?

Молодой человек поднялся, низко поклонился и ответил:

— Миледи, меня зовут Георг Дуглас, я — внук владельца замка.

Минутная иллюзия Марии исчезла, имя Дугласа прозвучало для нее неприятно, и она, холодно отвернувшись от пажа, сказала:

— Делайте, что вам приказано!

Георг Дуглас заметил перемену в настроении королевы, тень печали скользнула по его прекрасному лицу, и мольба отразилась в его глазах, устремленных на гневное лицо королевы. Она, казалось, не заметила этого, чего нельзя было сказать о дамах. Георг снова поклонился и пошел вперед.

На переезд не потребовалось много времени, женщины покинули прежние комнаты и переселились в новые, правда и они мало отличались королевским убранством, однако были обставлены с удобствами, какие только возможны в шотландском замке.

Мария была очень довольна такой переменой обстановки и всю остальную часть дня провела со своими дамами в хлопотах по устройству своего нового обиталища. К вечеру только отправилась она на прогулку по большому, несколько запущенному саду.

Георг Дуглас, прислуживавший Марии у стола и бессменно дежуривший в передней в ожидании ее приказаний, последовал за дамами в сад. До этого момента на него обращали мало внимания, но тут Мария оглянулась к нему и сказала:

— Я вспомнила об Инч-Магоме, потому что этот новый паж невольно напомнил Сэррея.

При этих словах Мария Сэйтон побледнела, а ее сестра Джэн смутилась.

— Ваше величество, вы изволили произнести имя, которое у всех нас еще очень живо в памяти, — сказала Мария Флеминг, — лорд Сэррей наделал нам много забот.

— Что касается меня, — сказала Мария Стюарт, — то я желала бы, чтобы Сэррей был здесь, я доверилась бы ему и убеждена, что мне недолго пришлось бы изнывать в таком недостойном заключении.

Дамы ничего не ответили ей. Паж, очевидно, слышал слова королевы и быстро приблизился к ней. Это напомнило Марии, что она находится под надзором.

— Вернемся обратно в замок! — сказала она, и общество возвратилось в свое новое обиталище. Паж остался в передней.

Так неожиданно завершившаяся прогулка испортила расположение духа Марии, и она, не скрывая, высказала это. Флеминг заметила, что едва ли у пажа было какое-либо намерение подслушивать, наоборот, у него, по-видимому, были совсем другие намерения.

— В самом деле ты так думаешь? — живо откликнулась Мария. Я слишком часто ошибалась, но полагаю, что и ты ошибаешься.

— Ваше величество, и я заметила то же самое! — сказала Джэн Сэйтон.

— И я также! — прибавила Мария Сэйтон.

— Позовите мне пажа! — приказала королева.

Флеминг позвала Георга Дугласа, и по знаку королевы дамы удалились.

— Сэр, дайте мне стакан воды! — обратилась к нему Мария.

Паж быстро сходил за водой. Подавая стакан на серебряном подносе, он опустился на колено перед королевой, и его руки дрожали до такой степени, что вода чуть ли не расплескалась. Мария улыбнулась этому, заглянула в открытое лицо юноши и спросила:

— Что с вами, сэр? Вам неудобно так стоять… Встаньте! Вы больны?

— Нет, ваше величество, я здоров, — сказал Георг.

— Если вы нездоровы, я охотно избавлю вас от услуг, мне нет удовольствия заставлять кого-нибудь страдать из-за меня понапрасну.

— О если бы я мог пострадать за вас! — порывисто воскликнул юноша.

Мария печально улыбнулась.

— Ваше величество, — продолжал Георг, — там, в саду, вы выразили желание иметь поблизости человека, который мог бы спасти вас; кроме лорда Сэррея, найдутся и другие люди, готовые возвратить вам свободу.

При этих словах молодого человека лицо Марии прояснилось, со времени ее пребывания в Лохлевине впервые посторонний человек выражал ей действительное участие и подавал некоторую надежду на освобождение из ее печального положения.

Королева улыбнулась юноше еще более ободряюще и промолвила:

— И одним из таких людей могли бы быть вы, внук человека, который приставлен охранять меня и который взял на себя такую противозаконную роль?

— Ваше величество, — ответил Георг, — я прежде всего — подданный и верный слуга моей королевы. Подозрение, которое вы выказали, причинило мне глубокое страдание.

— О, я могла бы рассказать вам о многом, что дало мне повод быть недоверчивой, без отношения даже к тому, что вы состоите в родственных отношениях с владельцем этого замка. Я совсем не желала оскорбить вас и могу уверить, что почувствовала расположение к вам с тех пор, как впервые увидела вас.

При этих словах Мария протянула юноше руку, тот поспешно схватил ее и поцеловал с несколько большим жаром, чем то дозволяло его положение. Однако королева отнеслась в этому снисходительно.

— Ваше величество, — вымолвил молодой человек, — ваши слова сделали меня счастливейшим из смертных; теперь позвольте сообщить вам нечто интересное для вас.

— Говорите, я сгораю от нетерпения узнать, что случилось, где находится мой супруг?

— В Дэнбаре, окруженный войском под предводительством лорда Киркэльди Гранжа.

— Он раскается в этом! — порывисто воскликнула Мария.

— Позвольте мне говорить только о том, что может обрадовать вас.

— Разве может быть что-либо радостное?

— Да! Лорды Сэйтон и Гамильтон собрали близ Дэмбертона всех преданных вам людей и образовали войско, недостает только вашего присутствия, чтобы выступить против мятежников.

— Моего присутствия? Но как я могу попасть туда, как уйти из этого замка? — с горечью спросила Мария.

— При моем содействии, ваше величество, и если пожелаете, то не далее, как следующей ночью.

— Что же вы хотите предпринять для этой цели?

— Завтра вечером позади парка будет ждать вас лодка. Лучше всего было бы никого не посвящать в это дело, самое большее — одну из ваших дам. Я буду ждать вас с лошадьми на другом берегу и постараюсь доставить вас в Ниддрин, где вы будете в безопасности.

— Разве вы состоите в сношениях с моими приверженцами?

— Да! Я бы освободил вас и при прежних обстоятельствах. А благоприятный случай облегчает мою задачу, но нужно использовать его как можно скорее.

— Да, да, вы правы! — согласилась Мария. — А лодочник посвящен в это дело?

— Нет, это было бы рискованно, я сообщу ему только, что женщины из замка отправятся за покупками в Кинрос, — этого для него достаточно, вас же прошу в точности придерживаться этого показания.

— Хорошо, я буду готова к условленному времени!

Мария еще раз протянула юноше руку для поцелуя.

На следующий день Мария отдыхала после обеда в течение нескольких часов, а затем пожелала одеться в платье из плотного бархата и в полусапожки из оленьей кожи, объясняя свой туалет тем, что, несмотря на дурную погоду, ей хочется подольше погулять на свежем воздухе в парке. Чтобы не подвергать неприятной погоде всех своих дам, она решила избрать себе в спутницы только Марию Сэйтон.

Мария Сэйтон также надела платье из плотной материи, и после ужина королева в ее сопровождении отправилась в парк. Георг Дуглас попросил у королевы отпуск сразу после обеда и покинул замок.

Королева и леди Сэйтон, прогуливаясь, направились к озеру, примыкавшему к парку, и, когда сквозь ветви заблестела зеркальная поверхность воды, Мария Стюарт замедлила шаги и обратилась с улыбкой к своей спутнице:

— Мария, ты, вероятно, догадываешься о цели нашей прогулки?

— Догадываюсь, ваше величество, — ответила леди Сэйтон, — и удивляюсь, что так внезапно представился случай для бегства. Не ловушка ли это?

— Нет, милая моя, быть может, наше бегство будет неудачно, но во всяком случае это — не ловушка со стороны того, кто подготовил его. Молодой Дуглас проводит нас к твоему брату. Последний находится в сношениях с Гамильтоном, и они решили поднять наши знамена против мятежников, поэтому-то я и избрала тебя в спутницы. Посмотрим, есть ли на берегу лодочник, который должен переправить нас на ту сторону.

Мария Сэйтон ничего не ответила. Да королева, казалось, и не ждала ответа, она быстро направилась к берегу озера и лишь только вышла из-за кустов, увидела лодку и двоих мужчин, явно поджидавших кого-то. Мария в сопровождении своей фрейлины подошла к ним, они молча помогли дамам занять приготовленные для них места, и лодочник отчалил. На дамах были шляпы со спущенными черными вуалями, так что трудно было разглядеть их лица.

Был июньский вечер, когда, несмотря на поздний час, еще светло. При внимательном наблюдении со стороны замка легко можно было заметить удаляющуюся лодку. Но, очевидно, никто не следил. Лодка находилась уже на половине дороги между Лохлевином и Кинросом, и бегство можно было считать удавшимся, как вдруг Мария вздумала снять с руки перчатку. И лодочник заметил необычайную белизну, нежность и красоту ее руки.

— Клянусь Богом, — удивился лодочник, — это — не служанки, которые нанимали нас для переезда в Кинрос! Леди, я попрошу вас открыть лицо, чтобы полюбоваться вашей красотой.

Дамы испугались.

— Как вы смеете! — возмутилась Мария Сэйтон.

Грубый лодочник на миг опешил, но затем, отложил весла в сторону, подошел к королеве и поднял ее вуаль. Хотя Мария тотчас же вырвала вуаль из его рук и снова опустила, но лодочник разглядел ее лицо.

— Вперед! — крикнула Мария повелительным тоном. — Поспешите переправить нас!

Лодочник стоял некоторое время как бы в нерешительности.

— Это — подлость! — крикнул он сурово. — Ей-Богу, сударыня! Я — ленник лорда Дугласа, и всякое ослушание может стоить мне жизни. Но меня обманули. И я не буду исполнять данное обещание.

— Я возмещу вам все, что вы рискуете утратить, — сказала Мария. — Кроме того, вы получите хорошую награду, только перевезите нас поскорее!…

— Я не соглашусь даже за золотые горы, — возразил лодочник. — Нет, ни за что!… Поворачиваем назад!

Просьбы, угрозы, приказания, мольбы — все было бесполезно, непреклонный человек повернул лодку обратно и направил ее к тому самому месту, откуда отъехал. Высадив дам, он проводил их через парк к замку, где попросил доложить о себе лорду Дугласу.

Старый Дуглас был вне себя от злости и отозвался о королеве очень резко, в особенности за то, что она соблазнила его внука, на которого он наложил за это дедовское проклятие. Позаботившись о надежной охране замка, Дуглас отправился в Кинрос, чтобы арестовать своего внука. Но Георг Дуглас узнал, что произошло на воде, и успел бежать.

На Марию это неудачное бегство подействовало самым угнетающим образом, громкое разочарование в надеждах потрясло ее, и всю ночь напролет она плакала, и дамы никак не могли успокоить ее.

После такой ночи Мария чувствовала себя крайне угнетенно и подавленно. Старый Дуглас появился в ее комнатах довольно поздно, с мрачным выражением лица, еще более способствовавшим страху королевы. Когда же он объявил ей, что прибыло новое посольство от Тайного совета лордов и в одиннадцать часов явится перед нею, она чуть было не упала в обморок.

Членами посольства был на этот раз Роберт Мелвил и лорд Линдсей. По-прежнему задача первого состояла в том, чтобы подготовить королеву к акту отречения от престола. На этот раз он еще определеннее разъяснил ей все последствия продолжительного сопротивления воле лордов. Мария хотя и продолжала сопротивляться этому требованию, но уже не с прежней решительностью. Потом, держа в руках три хартии, без поклона вошел Линдсей и прямо направился к королеве, разложил перед ней на столе бумаги и заявил беспрекословным тоном:

— Вам предоставляется или подписать эти документы, или же быть приговоренной к смертной казни, доказательства вашей вины налицо.

Эта угроза окончательно потрясла Марию и лишила ее последнего мужества. Слезы брызнули из ее глаз, и, дрожа всем телом, она схватила перо и стала подписывать лежавшие перед ней три документа.

Добившись своего, Линдсей отошел к двери и приказал позвать Томаса Синклера, секретаря Марии. Этим моментом воспользовался Мелвил и шепнул королеве несколько слов.

Роль Мелвил а в этом деле была несколько двусмысленная, однако казалось, что он взял ее на себя исключительно с целью служить интересам королевы, о чем можно было судить по словам, с которыми он обратился к ней:

— Ваше величество, лорды Этол, Мейтлэнд и Киркэльди извещают вас, что насильственное отречение недействительно!

Как известно, о том же написал Марии Трогмортон от имени Елизаветы.

Королева не успела отреагировать на эти слова, так как Линдсей уже приближался к ней, но она бросила на Мелвила взгляд, полный благодарности. К ней вернулось некоторое самообладание.

— У вас при себе печать королевы? — спросил Линдсей вошедшего секретаря.

— Она всегда при мне!

— В таком случае приложите печать к этим хартиям.

— Королева приказывает! — крикнул на него Линдсей.

— Синклер, — вмешалась Мария, — я вынуждена подписать хартию об отречении, приложите мою печать к этим документам!…

— Вы приказываете, и я повинуюсь, — ответил преданный секретарь, — но объявляю этот вынужденный акт по закону недействительным!

— Тебе нечего объявлять, плут! — крикнул Линдсей. — Держи свой язык за зубами, пока он не наделал тебе беды!

Линдсей тотчас же взял эти документы и в сопровождении Мелвила вышел из комнаты. Так как Мария не выразила намерения говорить с секретарем, он тоже удалился.

Несколько минут Мария сидела неподвижно, как бы окаменев, а затем разразилась слезами, упала на колени, молитвенно сложила руки и возвела глаза к небу, как бы в молитве ища последнего утешения и надежды. Ее молитва была прервана шорохом, свидетельствовавшим, что она не одна в комнате. Мария оглянулась. У дверей стоял молодой человек в костюме пажа, смуглые черты лица его и глаза были устремлены на нее с выражением участия, в руках у пажа была какая-то бумага.

Эта фигура напомнила королеве что-то знакомое, вглядевшись же повнимательнее, Мария вскочила и поспешила навстречу вошедшему.

— Филли! — обрадовалась она. — Неужели это ты, Филли? Ты принесла мне избавление?

Паж молча указал рукой на свой рот, быстро подошел к столу и положил бумагу, затем повернулся и направился к двери.

— Останься! — воскликнула Мария. — Мне нужно поговорить с тобой. Ушла!…

Королева быстро прочитала записку — и новое жизнерадостное чувство пронизало все ее существо.

Глава двадцать девятая

БЕГСТВО

I

Содержание письма заключалось в следующем:

«Ваше величество! Я сожалею о неудачной попытке бегства, но готовится новая, более надежными средствами. Рядом с Вами находятся лица, которые обеспечат успех. Близ Дэмбертона стоит войско, готовое к выступлению. Уничтожьте эту записку и сообщайте нам обо всем через подателя сего письма, который будет появляться у Вас в свое время».

Подписи не было, но Мария не сомневалась, что эти строчки были написаны Георгом Дугласом. Но каким образом встретился он с Филли? Как Филли вообще попала сюда? Нет ли здесь Сэррея?

Ход мыслей Марии был прерван приближением чьих-то шагов. Это был старик Дуглас. Он вошел без доклада. Мария едва успела спрятать письмо и застыла в ожидании того, что скажет ей тюремщик.

— Ваше величество, — сказал лорд, осматривая комнату, — я уполномочен разрешать и запрещать вам прогулки. Поэтому вы каждый раз должны обращаться ко мне за разрешением, я же позабочусь и о соответствующем штате провожатых.

Мария вспылила, хотела резко ответить, но вовремя опомнилась и сделала лорду знак удалиться. Дуглас поклонился и вышел.

Приближенные дамы королевы, слышавшие в соседней комнате все, что происходило между нею и лордами, предполагали застать свою госпожу удрученной и несчастной, но, к их удивлению, Мария казалась спокойной, даже до известной степени веселой.

В таком настроении королева пребывала и во все последующие дни. Несмотря даже на тревожные вести, доходившие до узницы, настроение ее не менялось и душа была преисполнена надежд на лучшее будущее.

II

Шотландия была тем временем свидетельницей двух совершенно противоположных зрелищ, из которых одно — драма, а другое можно было назвать водевилем.

Что касается первого зрелища, то это было лишь продолжение той трагедии, в которой главную роль сыграли Блэкеддер и его сообщники. Тайный совет лордов вошел во вкус смертных казней. Между прочими были подвергнуты пытке и казнены Гай Талли и Генбурн Болтон. Восходя на эшафот, Болтон предостерегал народ никогда не соглашаться быть орудием великих людей в их политических деяниях. Резким контрастом казням было награждение более высокопоставленных соучастников убийства графа Дарнлея. Их не осмелились коснуться. Так Гэнтли остался в Тайном совете, Эрджил получил звание шерифа города Эдинбурга, Летингтон — шерифа Лотиана, а Мортон — адмирала Шотландии.

Вторым зрелищем было коронование нового короля в городе Стирлинге.

Как только добились отречения Марии Стюарт, Тайный совет лордов назначил коронование ее сына на 29 июня 1567 года и пригласил к этому дню в Стирлинг всех, кто должен был принести присягу королю. Лордов «союза», образовавшегося для освобождения Марии, приглашали через особых послов, отправленных к ним в Дэмбертон. Однако эти лорды не только отклонили приглашение, но выразили протест против коронования Иакова.

Сын Марии, Иаков, был возведен на шотландский престол, когда ему было всего тринадцать месяцев от роду. Граф Марр нес его в церковь на руках. Лорд Этол следовал за ним с короной, Мортон нес скипетр, а Глансер — оружие. Регентом был назначен граф Мюррей. На границе его встречало посольство из четырехсот дворян. Он направлялся в столицу как истинный властелин, граждане встречали его с энтузиазмом.

Роль Мюррея в судьбе его сводной сестры была далеко не благовидной. Живя во Франции в качестве беглеца, он громко возмущался тем, что происходило в Шотландии. Появившись в Лондоне, хотел вначале вступиться за Марию, но потом переменил свои намерения. При всем том он вел себя в Эдинбурге так, как будто очень неохотно принимал на себя звание регента, и объявил, что согласится на это лишь в том случае, если убедится, что Мария добровольно отказалась от короны, а с этой целью считает необходимым личную встречу с ней. Такое поведение с его стороны объяснялось, по-видимому, не желанием участвовать в мятеже, а воспользоваться лишь плодами переворота. В сопровождении Мортона, Этола и Линдсея Мюррей отправился в Лохлевин 15 августа.

Известие о прибытии брата было неожиданностью для Марии, но обрадовало ее. Она надеялась на его благорасположение.

Мюррей попросил у Марии аудиенции. Она тотчас же согласилась и, когда он вошел к ней в сопровождении лордов, поспешила к нему навстречу.

— Мой добрый Вильям, — сказала она, — как я рада видеть тебя здесь!…

Мюррей остановил сестру холодным, строгим взглядом и сухо произнес:

— А я не могу порадоваться, видя вас, тем более, что из-за вашего присутствия моя мать должна была удалиться из своего дома.

— Милорд, — сказала она с достоинством, — ваша мать сама прогнала себя. Никто не может мне поставить в укор, что я тяготилась ее несносной злобой, ведь я не была ей подвластна.

— Однако было бы лучше, если бы вы руководствовались указаниями такой опытной, хотя и строгой женщины. Вообще ваше поведение мало соответствует вашему нынешнему положению, прежде всего требуется скромность по отношению к тем лицам, которые призваны распоряжаться вашей судьбой.

— Что вам угодно от меня, милорд? — резко спросила Мария.

— Удалите отсюда своих дам, ваше величество, тогда вы это узнаете! — ответил Мюррей.

Королева принимала Мюррея и его спутников в присутствии приближенных фрейлин; немного подумав, она сделала дамам знак удалиться, и дамы вышли из комнаты.

— Можете теперь говорить, — обратилась Мария к брату.

— Вам, вероятно, известно, ваше величество, — начал Мюррей, — что вследствие вашего отказа от престола на шотландский престол вступил ваш сын и до его совершеннолетия я назначаюсь регентом, но я могу исполнять свои новые обязанности лишь тогда, когда услышу от вас, что вы добровольно отрекаетесь от престола.

— Добровольно отрекаюсь от престола? — изумилась Мария.

— Выслушайте меня, ваше величество, — продолжал Мюррей, — ваше управление государством привело Шотландию к гибели.

— В этом виноваты крамольники, неверные вассалы, а не я! — возразила Мария.

— Погодите, ваше величество!… Позвольте вам напомнить, что вы, едва вступив на шотландский престол, повели себя самым недостойным образом, — Мюррей резко прервал Марию. — Вы пожелали уничтожить господствующую религию и заменить ее бреднями папистов, вы растратили средства страны, пустились в такие авантюры, от которых отвернулась бы всякая порядочная женщина, вы допустили коварное убийство мужа и отдали свою руку убийце; в довершение всего вы попрали права и свободу шотландского народа.

Во время обвинительной речи брата Мария стояла как окаменелая.

— Господи Боже! — вдруг расплакалась она. — Такие вещи позволяет себе говорить мой брат, мой первый верноподданный! Лорд Этол, я знаю вас как честного человека, — обратилась она к одному из свиты Мюррея, — защитите же меня от этих оскорблений!… Вы обвиняете меня, милорды, но если даже все обстоит так, как здесь говорилось, то не нужно забывать, что моим советчиком был Джэмс Стюарт, ныне граф Мюррей. Может быть, вы желаете, чтобы я повторила то, что вы мне советовали, лорд Мюррей?

— Это совершенно необязательно! Все то, что произошло с вами, — естественный результат вашего поведения, — ответил Мюррей.

— Милорды, вы видели, что и я умею быть строгой, положите же предел дерзости этого господина. Помните, что я — ваша королева! — величественным тоном заметила Мария.

— Нет, вы не королева, а преступная женщина, которая должна будет ответить перед судом, если не согласится принять надлежащие условия! — жестко возразил Мюррей.

— Вы неизбежно погибнете, если вздумаете бороться с нами.

Мария с таким ужасом глянула на брата, точно увидела перед собой страшный призрак.

— Чего хотят от меня? — спросила она почти беззвучно.

— Ваша жизнь висит на волоске! Стоит только кому-нибудь из ваших приверженцев пойти против законных требований короля — и вы будете убиты! — продолжал Мюррей.

— Разве я не могу сделать какое-нибудь распоряжение, запретить что-нибудь в этом строгом заключении? — в отчаянии воскликнула королева.

Если хоть один из шотландцев выкажет неповиновение королю по вашей милости, если вы попытаетесь призвать для своей защиты французское или английское войска, если вы сохраните свою позорную страсть к Босвелу, то вы погибнете! — твердил свои угрозы Мюррей.

Мария смолчала и опять расплакалась.

— Измените свой образ жизни и подчинитесь тем людям, которые желают вам добра! — продолжал Мюррей. — Тогда ваша честь и жизнь будут спасены, и вы будете жить в подобающих вашему сану условиях. Итак, вы добровольно отказываетесь от престола? Не правда ли?

— Да, да… конечно! — со стоном произнесла Мария и, разрыдавшись, упала в кресло.

Мюррей, очевидно, вел эту недостойную игру с целью оправдать себя в глазах общества. Однако результат получился совершенно противоположный. История навсегда осудила его неоправданную, бесполезную жестокость по отношению к Марии Стюарт. Хитрый Мюррей нарочно остался подольше в Лохлевине и проводил почти целые дни в обществе Марии, прикидываясь нежным братом, для того чтобы убедить всех, что отречение ее от престола не носило ни малейшего насильственного характера.

Но эти дни были очень тяжелы для Марии, она совершенно упала духом и нужны были особенные условия, чтобы заставить ее приободриться и снова поднять голову. По-видимому, друзья Марии Стюарт поняли это и приняли свои меры.

III

На третий день пребывания Мюррея в Лохлевине в замке вдруг появился мальчик-негритенок, привезший лорду Вильяму Дугласу письмо от его жены. Лорд Дуглас сидел за столом со своими высокопоставленными гостями, когда лакей доложил, что мальчик желает передать письмо прямо в руки лорда, не доверяя его никому другому. С разрешения королевы, которую как бы в насмешку окружали знаками почтения, негритенка ввели в столовую. Мария сначала скользнула безразличным взглядом по маленькой фигурке мальчика и его курчавой голове, но вдруг вздрогнула, узнав знакомое лицо, появления которого тайно ждала; и самые смелые надежды зашевелились в душе измученной Марии. Так как все уставились на негритенка, то никто не заметил минутного смущения королевы.

Мальчик остановился у порога, держа в руке письмо и ожидая знака лорда Дугласа, чтобы подойти поближе. Хозяин дома подозвал его; тогда он опустился на колено и положил письмо на свою голову, как только лорд Дуглас взял его, негритенок отошел снова к двери. Старый лорд разорвал конверт и прочел послание.

— Пишут про семейные дела, — наконец проговорил он, слегка ворчливым тоном. — Жена просит, чтобы я простил внуку его глупую выходку и снова принял его к себе.

Мария слегка покраснела при этих словах.

— Речь идет, вероятно, о Георге? — спросил Мюррей.

— Да, о нем! — ответил старик.

— Ну, дядя, простите его, я тоже прошу вас. Ведь большой проступок он не мог совершить! — сказал Мюррей.

Очевидно, Вильям Дуглас никому не сказал о том, что его внук сделал попытку освободить шотландскую королеву. При последних словах Мюррея лицо старика приняло строгое выражение, но он счел неудобным открыть теперь ту тайну, о которой так долго молчал.

— Да, я прощаю ему и позволю приехать сюда! — проговорил лорд Дуглас, обращаясь к негритенку.

Тот молча поклонился и вышел из комнаты.

На молчаливость мальчика никто из присутствующих не обратил внимания, так как в то время в знатных английских домах прислуживали негры, от которых требовались рабская покорность и исполнительность. Черные слуга никогда не дерзали говорить в присутствии господ.

Для Марии же появление мальчика имело большое значение: ясно было, что ее друзья знали о том, что происходит в Лохлевине, и, судя по содержанию письма, вероятно, в недалеком будущем решили сделать что-нибудь для того, чтобы освободить свою королеву.

Наконец обед закончился, и Мария прошла к себе. В своей комнате она нашла Джэн Сейтон, которая ждала ее с раскрасневшимися щеками на возбужденном лице. Не говоря ни слова, молодая девушка протянула королеве маленький конверт. Мария быстро открыла его и прочла то, что было написано на клочке бумаги.

«Будьте готовы к следующему новолунию».

— Кто дал тебе эту записку? — спросила королева.

— Какой-то негритенок, ваше величество!

— И ты не узнала его? — улыбнулась Мария.

— Нет, ваше величество! — озадаченно ответил Джэн.

Королева улыбнулась, ей было приятно сознавать, что она оказалась наблюдательнее своей фрейлины. Но тут же она вспомнила про возбужденный вид молодой девушки и спросила:

— Что с тобой? Ты чем-то взволнована?

— Ваше величество, — пробормотала смущенно Джэн. — Милорд Сэррей находится где-то вблизи нас!

— Ах, я предчувствовала это! — обрадовалась Мария. — Слава Боту! У меня теперь есть надежда на спасение. Я покину это ужасное место и восторжествую над своими противниками. Только держи все в строжайшей тайне, милая Джэн.

— Я умею молчать, ваше величество! — решительно ответила фрейлина.

Однако радостное настроение у Марии Стюарт продержалось недолго. Лорду Дугласу было приказано лишить несчастную королеву даже скромной доли удобств и свободы. Лохлевин был оцеплен значительными отрядами войск, чтобы помешать возможности бегства Марии и ее сношениям с соратниками.

Прошло много дней с того момента, когда негритенок принес Марии обрадовавшую ее записку, а ничего благоприятного для нее не случилось. Георг Дуглас тоже не появлялся в замке. Наступила суровая пора с дождями и снегом.

Но именно тогда вдруг и пришел желанный момент.

В старом лохлевинском замке существовало обыкновение, чтобы господа и слуги обедали и ужинали вместе.

Этим моментом в один заранее выбранный день и воспользовались друзья Марии Стюарт, похитив все ключи от Лохлевина.

Старый Дуглас сидел со своей семьей и верными слугами в обширной столовой, не подозревая об этом, а тем временем Мария Стюарт, переодевшаяся горничной, благополучно переправилась через озеро. На берегу ее ждал Георг Дуглас, который передал ее лордам Гамильтону и Сэйтону.

— Филли, Сэррей! — радостно воскликнула Мария, увидев двух преданных ей друзей.

Но не было времени вступать в разговоры, необходимо было спешить в Дэмбертон.

«Ах, если бы Босвел был здесь!» — с тоской подумала королева, чувствуя себя в безопасности среди своих приверженцев.

Бегство Марии Стюарт возбудило много волнений и толков.

Глава тридцатая

ПОХОЖДЕНИЯ БОСВЕЛА

I

Босвел очень скоро узнал о трагическом конце своего посланца и обо всех событиях, происшедших с королевой. Он считал невозможным оставаться дольше в Дэнбаре и потому решил бежать к своему родственнику, епископу Мюррею, который предложил ему временный приют.

Но и туда за ним последовал неутомимый лорд де Гранж.

Босвел бежал дальше, набрав на четыре судна своих приверженцев. Потерпев поражение в одной из морских битв и загнанный бурей, он очутился в Ирландии, где его судьба приняла еще худший оборот.

Небо над городом Белфастом и окружающими его горами было обложено тяжелыми тучами, предвестницами сильной бури. Еще накануне вечером темно-серые облака нависли над горизонтом, как бы образуя гигантскую непроницаемую стену, а наутро эта темная масса сгустилась еще сильнее. Не успело солнце скрыться за горами, как сверкнула молния, разрывая облака, и оглушительный удар грома прокатился над землей и заставил всех задрожать. Началась неистовая гроза. Точно огненные змеи извивались голубовато-синие полосы молний, со всех сторон гремел гром, со свистом завывал ветер, и хлестали шумные потоки дождя. Казалось, что наступил конец света.

По-видимому, жители Белфаста, его предместий и маленького городка Граве заранее приготовились к грозе, и потому все улицы были совершенно пусты. Только иногда метались фигуры прохожих, застигнутых бурей, которые торопились спрятаться от непогоды.

При первом ударе грома к набережной в Граве причалила лодка. Молодой человек, выскочив на землю и привязав ее, торопливо направился в восточную часть города. Едва успел он добежать до жалкой, ветхой избушки, как разразилась эта сильнейшая гроза. Захлопнув наружную дверь, молодой человек вошел в комнату, тускло освещенную маленькой лампой. К завыванию ветра и ударам грома снаружи здесь примешивались глубокие, тяжелые стоны, доносившиеся из угла комнаты, где стояла убогая кровать, на которой корчился от жестоких страданий какой-то старик. Блеск молнии на мгновение осветил через незанавешенное окно его жалкую фигуру.

Вошедший глянул на него, но не торопился подойти к страдающему. На мрачном лице молодого человека отражалось неудовольствие из-за разыгравшейся непогоды, но не было и следа участия к больному. Молодой человек был высокий, стройный, с красивым, бледным лицом, обрамленным черными волосами. На нем была круглая шляпа, короткая куртка и полотняные шаровары, которые носили все матросы той местности.

На какое-то мгновение он неподвижно остановился на пороге. Гроза усиливалась, раскаты грома повторялись все чаще и чаще, и все громче и громче стонал больной, точно гроза увеличивала его страдания.

— Джон, сын мой, ты здесь? — слабым голосом спросил больной. — Если бы еще немного, ты уже не застал бы меня в живых. Отчего ты не приходил так долго и оставил меня здесь без всякой помощи?

При первых словах больного хмурая тень пробежала по бледному лицу Джона.

— Я постоянно при вас, — недовольным тоном отозвался он, — отлучился лишь ненадолго и только потому, что вы сами отпустили меня в гавань, где у меня было дело.

— Правда, правда, — прохрипел больной, — но я не думал, что мой конец так близок. Перестанем ссориться! Мне нужно поговорить с тобой. Сядь возле меня и слушай со вниманием, что я скажу тебе.

Молодой человек взял соломенный стул и поставил его около кровати. По-прежнему на его мрачном лице не было выражения участия, желания чем-нибудь облегчить страдания старика.

С непрерывным стоном больной слегка поднялся на подушках, но от полного изнеможения его голова опустилась.

Джон не попытался поддержать голову отца. Лицо его сохраняло прежнее безучастное выражение, хотя по форме губ, по благородным нежным чертам можно было предположить, что у него доброе, отзывчивое сердце.

Совершенно противоположное впечатление производил отец. Ни страдание, ни страх смерти не могли заслонить на лице больного выражение хитрости, жадности и бессильной злобы — все характерные черты низменной натуры.

— Джон, — простонал старик после некоторой паузы, — я воспитал тебя, научил делу, которое может прокормить тебя, через несколько часов я умру, и ты получишь от меня наследство и даже немалое. Понимаешь ты меня?

— Понимаю! — пробормотал безучастно Джон.

Его отец бросил пытливый взгляд на сидевшего сына и продолжал прерывающимся голосом:

— Я воспитывал тебя строго, очень строго, но ты был диким, упрямым мальчиком, непослушным сыном.

Джон открыл было рот, чтобы что-то ответить старику, но раздумал и только пристально посмотрел прямо в глаза отцу.

— Впрочем, я в этом отчасти сам виноват, — продолжал больной, — и должен был раньше обратить внимание на то, что ты — человек, ни к чему не пригодный.

— Но я не преступник! — резко заметил Джон.

— Ты еще будешь им, сын мой, — насмешливо ответил больной, — будешь непременно, это — тоже часть моего наследства!

Громовой удар, более сильный, чем все предыдущие, потряс стены ветхого домишки.

Джон резко вскочил со стула, но только грозно глянул на старика и отвернулся.

— Слушай дальше! — продолжал отец, морщась от боли. — Обрати внимание прежде всего на то, как должен умирать преступник, такой, как я, и каким скоро будешь ты. Я знаю, что чувство страха незнакомо тебе, но настоящим пробным камнем храбрости я признаю смертный час, кончину в полном сознании и с нечистой совестью. Я умираю, понимая это, но не боюсь ни чертей, ни ада. Я так мало думаю о них, что даже в последнюю минуту жизни мечтаю о мести и хочу отомстить тебе за то, что ты был непослушным сыном, отомстить за твои угрозы, которыми ты в последнее время преследовал меня. Слушай же хорошенько! Ты — мой наследник, но не мой сын!

При последних словах старика лицо молодого человека прояснилось.

— Это — правда, я — не ваш сын? — переспросил он, разволновавшись.

— Да, правда! — подтвердил больной. — Ты, которого все называют Джон Гавиа, — не сын перевозчика Гавиа.

Тяжелый вздох вырвался из груди Джона, но на его лице выразилась такая радость, точно совершенно неожиданно исполнилось одно из самых его задушевных желаний. Вдруг он повернулся к двери, как бы собираясь немедленно покинуть комнату.

— Ты хочешь уйти? Ну и уходи! — прохрипел старик. — Оставайся всю жизнь нищим! Если же ты не покинешь меня в последние минуты, то будешь знатным, богатым господином, для которого даже дочь Спитты окажется недостойной. Тебе придется снизойти до нее, чтобы признать ее равной себе.

Джон дошел уже до двери, но упоминание о дочери Спитты заставило его одним прыжком подскочить к кровати больного. Молодой человек ничего не говорил, но в его глазах и в каждой черте его лица сквозило нетерпеливое ожидание, выражался немой вопрос.

— Так-то лучше, мой мальчик, — одобрил старик, — тебе ведь необходимо узнать, кто ты такой? Садись! Нельзя было выбрать лучший момент для нашего объяснения, чем сейчас. Ты не забудешь ни этого часа, ни того, что я скажу тебе. Я сделаю из тебя того, кого желаю, поверь мне!…

Джон судорожно схватился за спинку стула, плотно сжал губы и не мог ни слова выговорить от изумления и негодования. Он часто задумывался над низостью души человека, которого так долго считал своим отцом, но никогда еще тот не казался ему таким отвратительным, как теперь.

Грудь Гавиа продолжала подниматься и опускаться с тем же хрипением, но он перестал стонать. Он готовился исполнить свое давнишнее желание, и это, по-видимому, заглушало его физические страдания. Неприятная гримаса еще сильнее исказила его безобразное лицо.

— Моя месть не коснулась бы тебя, если бы ты был послушным мне, — начал старик, — но этого не случилось, а потому мой гнев перешел и на тебя. Ты уже знаешь, что я по происхождению британец. С юных лет я попал в Ирландию в качестве слуги одного важного господина. Этим господином был лорд и пэр и пользовался большой властью в стране. Однажды ему вздумалось наказать меня за какой- то проступок. И вот ирландский пэр осмелился привязать меня, англичанина, к козлам и высечь палками по спине. Запомни, друг Джон, что англичанин — не то, что какой- нибудь ирландец.

Лоб старика нахмурился, и в глазах запылала ненависть. Джон почуял что-то ужасное и отвернулся от больного.

— Само собой разумеется, что после этой истории мой господин прогнал меня, — продолжал Гавиа, с трудом переводя дыхание. — Первой моей мыслью было тут же заколоть могущественного пэра, но потом я раздумал. В то время положение людей менялось часто и быстро. И всемогущий пэр попал в немилость, и над ним был назначен суд. Меня вызвали свидетелем, и на основании того, что было сказано мной, моего бывшего господина и его брата обвинили в государственной измене и казнили. Нечего, я думаю, упоминать, что мои наговоры и клятвы были очень далеки от правды, это тебе, должно быть, хорошо известно и без того.

Джон стоял неподвижно, точно мраморное изваяние, олицетворяющее собой беспредельный ужас.

Не переставал греметь гром, сверкала непрерывно молния, но ни Джон, ни больной не обращали внимания на грозу. Открытие гнусного преступления заставило молодого человека содрогнуться; на старика же, наоборот, эти ужасные воспоминания подействовали подкрепляющим образом.

— Я совершил это преступление только из мести, — продолжал старик, — без всякого вознаграждения, но один из родственников казненного предложил мне еще больше отомстить моему врагу — и я согласился. Родственник был беден как церковная мышь и с вожделением мечтал об имуществе казненного, которое никак не мог получить ввиду того, что у моего бывшего господина остались жена и ребенок. Тогда я за большую сумму денег подал родственнику благой совет: нужно было, чтобы вдову казненного пэра и ее сына нашли в один прекрасный день мертвыми.

— Изверг! — не выдержал Джон, и холодная дрожь пронизала его тело.

— Нет, Джон, я не убил их, — поспешил успокоить Гавиа, — я был слишком хитер и знал, что смогу лучше воспользоваться обстоятельствами, если оставлю их в живых. Я был знаком с расположением комнат и порядками старого замка и потому для меня не представляло большого труда похитить фамильные бумаги и увезти из замка вдову пэра и ее сына, которому был тогда всего один год. Я не виноват, что вдова вскоре умерла от страха и лишений. Для меня ее смерть была даже несчастьем, так как помешала моим расчетам, чтобы получить от сына ту выгоду, которую я потерял вследствие смерти его матери, и я оставил мальчика при себе.

Джон затаил дыхание, крупные капли пота покрыли его лоб.

— Продолжайте! — беззвучно прошептал он.

— Затем я приехал с мальчиком сюда, — рассказывал больной, — но он оказался непокорным и часто мешал мне в моих планах. Тем не менее я был для него как родной отец: я воспитал его, научил ремеслу, которое может прокормить человека, и теперь оставлю ему в наследство свое имущество и имущество его родителей. Как видишь, этот мальчик — ты!

Хотя Джон сразу понял, чем закончит свою речь ненавистный старик, но не хотел верить этому до последней минуты. Страшный крик вырвался из его груди, перекрыв раскаты грома. Джон бросился к извергу, который был убийцей его родителей, в течение долгих лет тиранил его и даже теперь, на смертном одре, издевался над ним! Не помня себя от гнева, молодой человек схватил больного за горло.

Несмотря на слабость, Гавиа пытался сопротивляться.

— Ты меня хо… чешь… за… душить! — хрипел он, — Твое и… мя…

Джон ничего не слышал. Он все сильнее и сильнее сдавливал горло старика.

— Твое имя… — силился проговорить умирающий, — твое и… мя… там… тем… на… я… шка… ту… лоч… ка… бума… ги…

Джон ничего не сознавал. Вдруг тело старика судорожно забилось с такой силой, что руки молодого человека невольно разжались. Умирающий собрал последние силы, широко открыл рот и прохрипел:

— Те… перь ты то… же пре… ступ… ник!

Бешенство Джона перешло в ужас. Новый пронзительный крик его огласил комнату. А на дворе все так же гремел гром, сверкающие молнии озаряли убогую хижину, потоки дождя струились по окну. Джон стоял неподвижно, не сводя испуганных глаз с лица Гавиа, находившегося в агонии. Если бы не насилие, старик мог бы просуществовать еще несколько часов. Таким образом, Джон чувствовал себя действительно преступником.

II

Ужасный старик достиг своей цели, упомянув имя дочери сэра Спитты, которая произвела большое впечатление на молодого человека. Если бы Гавиа не вспомнил о Спитте, Джон ушел бы из дома и не услышал бы тех ужасов, которые привели его к преступлению.

Спитта был очень важным лицом не только в Белфасте, но и во всей Ирландии. Прежде всего он был англичанином по рождению, что в Ирландии считалось преимуществом и сулило большие выгоды. Спитта был лордом Лондодэри и обладал большим богатством, он имел поместья и земли в Ирландии. Кроме того, Спитта занимал пост гражданского губернатора в Анфраме, что давало ему большое содержание и не требовало никаких обязанностей. В счастливой Ирландии существовало всегда много подобных синекур.

Спитта жил со своей семьей, состоявшей из жены и дочери, в Белфасте, на главной улице города. Огромный дворец лорда поражал своей роскошью всех, кто имел счастье видеть его, а те, кому не суждено было войти в дом Спитты, рассказывали понаслышке чудеса о сказочном великолепии этого дворца. Целая толпа богато одетых лакеев бросалась исполнять желание важного сэра Спитты по одному мановению его руки.

В течение последних недель слуги лорда проявляли необыкновенную деятельность. Великолепные залы наполнялись новым убранством, оранжереи заготовляли большое количество цветов, одним словом, по всему было видно, что дворец Спитты готовится к большому торжеству. Вскоре стало известно, что лорд выдает замуж свою единственную дочь, красавицу Эсфирь, за лорда Лургана, который был молод, красив и богат, как и его невеста. Кроме этого лорд Лурган имел уже служебные заслуги и считался очень полезным человеком в государстве.

Правда, слухи о характере жениха были не вполне благоприятны для него, товарищи по службе утверждали, что он был очень заносчив и позволял себе необыкновенные дерзости по отношению к лицам, стоявшим ниже его по общественному положению, а в своей семье отличался деспотизмом и доходил иногда до совершенно диких выходок.

Спитта или не знал об этих свойствах характера своего будущего зятя, или не придавал им большого значения, тем более, что необузданный нрав был обыкновенным явлением среди богатых и благородных кавалеров Ирландии. Спитта очень благосклонно смотрел на ухаживания Лургана за его дочерью, и, как только молодой человек сделал предложение Эстер, сейчас же получил согласие лорда.

Вслед за предложением последовала и помолвка, а свадьба должна была состояться через четыре месяца после этого. Было решено, что венчание произойдет в церкви вечером в присутствии только нескольких свидетелей, а затем новобрачные вернутся во дворец сэра Спитты, где начнется такое пиршество, которого еще ни разу не было в летописях Белфаста.

К несчастью, как раз в день свадьбы разразилась страшная гроза.

Когда накануне этого торжественного дня свинцовые тучи покрыли небо, никому не приходила в голову мысль, что погода может помешать свадьбе. Утром надеялись, что к обеду тучи разойдутся, а в полдень трудно было определить, что будет вечером.

Час венчания приближался. Все уже было готово для того, чтобы ехать в церковь, но в такую непогоду никто не решался выйти из дома.

В одной из комнат замка уединились сэр Спитта со своим будущим зятем.

Спитте было около пятидесяти лет; он был высок и строен, в его осанке и манерах было много аристократического, выдающего в нем знатного господина, кавалера старого закала. Искусство в туалете скрывало некоторые недочеты в наружности лорда, которые наложили годы. Благодаря тщательному уходу за своей особой Спитта казался по крайней мере лет на десять моложе, чем был в действительности.

Лурган не нуждался еще ни в каких ухищрениях модного искусства: молодость и здоровье били в нем ключом, хотя он старался принять вид несколько разочарованного, пресыщенного, утомленного жизнью человека, что было в моде во Франции и считалось признаком хорошего тона.

В то время как Спитта ходил взад и вперед по комнате, проклиная погоду, Лурган стоял у окна и наблюдал за облаками, которые настолько сгустились, что в комнате стало темно и пришлось зажечь свечи.

Лорд подошел к будущему зятю и сказал:

— Нужно на что-нибудь решиться, — возможно, что будет сильная гроза. Как вы думаете?

— Весьма возможно, — ответил жених, — хотя тучи висят уже так давно, что могут пробыть в таком положении еще и час, и два.

— Если даже сейчас грозы и не будет, она может настигнуть нас, когда мы будем в церкви! — высказал предположение Спитта.

— Что за беда?

— Это было бы очень неприятно для нас, мой друг, — возразил лорд, — народ объяснил бы себе это явление Божьим гневом.

— Какое нам дело до глупой толпы? — пренебрежительно пожал плечами Лурган.

— Большое, мой милый! Народное суеверие — это такая сила, с которой необходимо считаться. Я убедился в этом по собственному опыту!

— Я давно собирался сделать вам одно предложение, — начал Лурган после некоторого молчания, — попросите дам несколько поторопиться со своими туалетами и поедемте в церковь пораньше.

— Это совершенно невозможно, мой друг, — возразил Спитта, — сократить часть времени, предназначенного женщиной для нарядов, это то же, что потребовать от горы, чтобы она сдвинулась с места. У меня имеется другое предложение.

— В таком случае приказывайте! — вежливо поклонился Лурган.

Я прошу вас отказаться от поездки в церковь, — проговорил Спитта, — лучше пригласим священника к нам в дом, и пусть он здесь совершит обряд бракосочетания. Ничего другого нельзя придумать.

— Вполне согласен! — ответил Лурган.

— Вот и прекрасно! — радостно воскликнул хозяин дома и позвонил.

Вошедший слуга выслушал приказания лорда и поспешно вышел из комнаты, чтобы как можно быстрее выполнить их.

После принятия этого решения настроение у обоих мужчин стало несколько лучше, они говорили о том, что надо предупредить дам о приезде священника, но только Спитта собрался сделать это, как вдруг раздался страшный шум в замке. В двери громко постучали, послышались встревоженные голоса, даже крики, по коридору забегали люди.

— Воры, разбойники, убийцы! — наконец можно было разобрать отдельные слова среди всеобщего шума и крика.

Спитта и Лурган несколько секунд молча смотрели друг на друга, не понимая, в чем дел, затем хозяин подошел к звонку и сильно позвонил, но на его зов никто не явился.

— Черт возьми, что там такое? — возмутился лорд. — Не хотите ли, милорд, пойти вместе со мной? — обратился он к Лургану. И они оба вышли из комнаты.

У самого входа во дворец им представилась неожиданная картина. Почти все слуги замка окружили какого-то постороннего человека, который храбро отбивался от этого нападения.

— Повалите его! — кричали озлобленные голоса. — Он — разбойник, убийца! Держите его крепче!… Он хотел убить и ограбить, а затем поджечь дом!

Преследуемый с видом молодого Геркулеса, не говоря ни слова, работал кулаками, причем обнаруживал помимо силы и необыкновенную ловкость.

Он раздавал удары направо и налево, причем стоны пострадавших еще больше увеличивали шум и суматоху.

Спитта точно так же, как и его спутник, не сразу дал себе отчет в том, что происходит.

— Подождите, тише! — приказал наконец Спитта, но ему пришлось несколько раз повторить это приказание и даже собственноручно оттолкнуть кое-кого из слуг, стоявших возле него.

— Лорд! — раздался шепот, и все расступились перед своим господином.

Спитта и незнакомец смотрели молча друг на друга.

Лорд разглядывал молодого человека, у которого были правильные черты загорелого лица, выражавшего решимость, и темные глаза, в которых светилась отвага.

— Кто вы такой? — спросил Спитта, обращаясь к незнакомцу.

На вопрос не последовало ответа.

— Отвечайте, — продолжал лорд, — зачем вы пришли в мой дом? Что вам здесь нужно?

Незнакомец молчал.

— Вы не хотите отвечать? — сердито проговорил Спитта. — В таком случае я буду считать вас преступником и представлю в суд для наказания.

И эта угроза не подействовала на молодого человека.

— Кто этот человек? — обратился лорд к своим слугам.

Один из лакеев, выступив вперед, ответил:

— Я вошел в будуар леди по ее поручению и увидел этого человека, он спрятался за ширмы, которые стоят у стены.

— Этот человек был в будуаре моей жены? — переспросил Спитта.

— Да, я хотел схватить его, но он оттолкнул меня и бросился бежать. Я уцепился за него и стал звать на помощь, остальное вы видели! — закончил лакей.

Лорд несколько секунд стоял неподвижно. Бог знает, что происходило в это время в его душе!

— Свяжите этого дерзкого мальчишку! — сердито приказал он.

Слуги с опаской подошли к незнакомцу, некоторые из них уже познакомились с силой его кулаков и потому не решались прикоснуться к молодому человеку, хотя тот на этот раз, по-видимому, и не думал сопротивляться.

Вдруг одна из дверей открылась, и молодая девушка в белом платье бросилась на грудь незнакомца, не обращая внимания на присутствие посторонних.

— Возлюбленный мой, что они с тобой сделали! — тихо говорила она, но все услышали это обращение.

Вслед за молодой девушкой вышла дама средних лет и со встревоженным видом подошла к ней.

— Эстер! — крикнула она пронзительным голосом.

Невозможно описать удивление свидетелей этой сцены.

И в этот миг все озарил какой-то зеленоватый свет, за которым последовал такой грохот, словно настало светопреставление.

III

По поводу семейной жизни сэра Спитты в Белфасте не знали ничего или почти ничего, хотя он и прожил в этом городе почти десять лет. Единственное, что в последнее время стало известным в городе, — это то, что леди Спитта не была согласна с намерениями мужа относительно замужества Эсфири и та в течение долгого времени сопротивлялась отцу и не хотела отдать свою руку лорду Лургану. Однако, не обращая на это внимания, строгий отец семейства заставил дочь и ее мать повиноваться.

В день бракосочетания в обеденное время леди вошла в будуар своей дочери, чтобы в последний раз поговорить с ней без свидетелей относительно предполагаемого решительного акта и чтобы ободрить и утешить ее.

Маркиза была пышной женщиной, лицо ее еще хранило отпечаток былой красоты. Она была много моложе своего мужа.

— Милая, — сказала она с выражением участия, входя к Эстер в комнату, — наступает решительный момент твоей жизни. Вооружись мужеством и заставь себя послушаться отца. Возьми пример с меня, я ведь тоже когда-то была вынуждена взять себе в мужья нелюбимого.

— Дорогая мама! — воскликнула Эстер, кидаясь на грудь матери. — Это так тяжело! Я в полном отчаянии! — и девушка разразилась рыданиями.

— Ты успокоишься, как успокоилась и я когда-то, — ответила мать, — ты утешишься, как я утешилась. Поэтому я и сделала тебя, Эстер, поверенной своих тайн. Ведь нам ничего больше не остается, как хитростью обманывать бдительность наших тиранов. Но они и не заслуживают ничего лучшего!

Девушка, слушая мать, попыталась сдержать горькие слезы.

— Во всяком случае ты можешь всецело рассчитывать на меня, — продолжала маркиза, — я всегда буду готова стать тебе опорой и помощницей!

Эстер подняла свое заплаканное личико, и взгляд ее больших темных глаз впился в мать.

— Но к чему я должна повиноваться желаниям человека, которого ничто не связывает со мной? — спросила она.

— Дитя мое, — испуганно вскрикнула мать, — разве ты забыла?.. Да что стало бы с тобой, что стало бы со мной, если бы лорд мог хотя бы только заподозрить нас?

— Это правда, мама… Я не хочу упрекать вас, но не могу не сказать, что мне приходится жестоко платить за ваш грех.

— Ты не права, моя девочка! Ведь тебе приходится просто испытать на себе ту же участь, которая когда-то была моим уделом. Наша любовь направлена на слишком ничтожных людей, и как Марона не мог выступить открыто соперником сэра Спитты, так и Джон Гавиа не может тягаться с лордом Лурганом. Но если лорд Лурган и будет твоим супругом, то верный Джон все-таки останется твоим любовником!

— Мама, мама! — с упреком в голосе сказала Эстер. — Та мораль, которую вы проповедовали мне когда-то прежде, звучит совсем иначе, чем то, что вы говорите мне теперь!

— Дитя мое, неужели же ты хотела бы, чтобы я заставила твое сердце подчиниться насилию?

— Конечно, нет! Но я хотела бы отречься от лорда, пусть и он тоже оттолкнет меня от себя, и тогда я буду иметь право последовать за Джоном в его хижину!…

— И обречь мать на стыд и позор!… Не так ли, глупая мечтательница?

— Ни за что на свете, мама!

— Конечно, до известной степени твое уважение ко мне несколько уменьшилось по моей же вине, но потерпи только немного и ты по-прежнему будешь уважать меня.

— Я была очень напугана, мама, но так или иначе, а я — ваша дочь и, несмотря ни на что, должна уважать в вас свою мать, а сердечное доверие, которым вы меня почтили, заставляет забыть любую вашу ошибку.

— Благодарю тебя, дитя мое!

— Но и вы совершенно забываете, до какой степени Джон необуздан в своей страсти! Он, чего доброго, способен…

— Успокойся! Я только что имела длинный разговор с Джоном Гавиа. Он — очень разумный человек и будет тебе верным другом под видом слуги. С этой стороны тебе нечего бояться. Ты будешь даже счастливее меня в этом отношении.

— Значит, Джон доволен?

— Нет, он не доволен, но достаточно рассудителен, чтобы понять, что возможно и что невозможно.

— Бедный Джон!

— Бедная Эстер!

Молодая девушка вздохнула.

Маркиза склонилась к уху дочери и прошептала:

— Если ты, Эстер, будешь послушной, то я дам тебе возможность провести часочек с твоим возлюбленным в моем будуаре перед тем, как ты отправишься со своим супругом в его дом.

Лицо девушки покрылось темным румянцем. Мать пошла к двери и на пороге снова обернулась, игриво погрозив дочери пальцем.

Эстер позвонила горничной и приказала приступить к подвенечному туалету. Та первым делом взялась причесывать ее пышные волосы.

Снаряжение к венцу продолжалось без перерыва от двух до шести часов пополудни. Наконец все было готово, не хватало только миртового венка, который должна была прикрепить сама мать.

— Оставьте меня, — сказала невеста служанкам, — и попросите маму, чтобы она пришла ко мне.

Горничные, на болтовню и возгласы восхищения которых Эстер за все время не обмолвилась ни словом, удалились.

Но прошло много времени, а мать все не шла.

Вдруг в замке послышался шум, о котором уже говорилось, и в тот же момент маркиза буквально ворвалась в комнату дочери.

— Эстер! — закричала она, ломая руки. — Спаси меня, себя и его.

— Что случилось, мама?

— Капитан здесь… Его узнали…

— Несчастный!

— Я в отчаянии… Эстер, спаси своего отца! Наверное, он явился для того, чтобы незаметно присутствовать при твоем обручении.

— Неужели? — простонала девушка.

Беспомощность матери, казалось, заразила и ее. Шум снаружи становился все сильнее, пока он внезапно не прекратился и послышался голос лорда.

Эстер вдруг воспрянула духом, она, по-видимому, быстро пришла к какому-то решению.

— Да! — сказала она. — Я спасу вас, его и себя, мама! Я не надену тяжелых оков, а останусь свободной, не скомпрометировав вас!

Девушка торопливо вышла из комнаты, еще более перепуганная мать последовала за нею.

И слова Эстер, обращенные к нарушителю спокойствия, ошеломили всех.

А неистовство стихии только на миг могло остановить взрыв разбушевавшихся страстей.

— Возлюбленный? — крикнул лорд Лурган.

— Возлюбленный? — зарычал Спитта, покрывая голосом грохот грома. — Прочь отсюда все! Вам здесь нечего делать! Вон!

Лакеи, сбежавшиеся на крик, быстро исчезли с глаз долой.

— Я здесь тоже лишний, сэр! — возмутился Лурган.

— Останьтесь, милорд! — ответил Спитта. — Если не для того, чтобы повести к алтарю невесту, так чтобы отомстить за оскорбление, которое в большей степени нанесено вам, чем мне. Леди, уберите вашу дочь! — крикнул Спитта маркизе, а затем обратился к ворвавшемуся человеку: — Теперь я еще раз спрашиваю вас: кто вы такой?

Маркиза замялась, ее дочь, дрожа, оставалась в объятиях незнакомца, который поднял голосу и властным голосом сказал:

— Тише! Во всем этом виноват только я один. Но вы сами понимаете, что после того, как эта девушка высказала свои истинные чувства, не может быть больше и речи о ее свадьбе вот с этим человеком! — указал он на Лургана.

— Не может быть и речи? — злобно переспросил Спитта.

— Разумеется, нет! — крикнул лорд Лурган.

— Увы, это — правда, — согласился с ним Спитта и снова набросился на незнакомца. — Но кто вы такой?

Незнакомец многозначительно глянул на Спитту и с достоинством ответил:

— Капитан Марона Босвел!

Лорд вскрикнул от изумления и уставился на леди.

— Господь говорит голосом бури, — произнес чей-то сильный голос. — Да оставит грешный человек все свои помыслы, направит свои мысли к Нему и помолится Ему, дабы Он охранил и защитил его!

Это священник, не обратив внимания на непогоду, появился в замке.

Человек, назвавшийся капитаном Мароной Босвелом, подвел Эстер к матери и громко сказал:

— Мы еще увидимся!

Затем быстро спустился по лестнице и покинул замок.

Лорд Лурган какое-то время оставался в полной нерешительности. Наконец, даже не попрощавшись с семейством Спитты, последовал за капитаном.

Спитта, наконец, придя в себя, открыл одну из дверей, с поклоном попросил священника войти туда и сам последовал за ним.

Тесно прильнув друг к другу, маркиза с дочерью вернулись в будуар Эстер.

Из комнаты, куда уединились лорд со священником, послышался звонок.

Когда появился слуга, то ему был отдан приказ сообщать всем прибывающим приглашенным, что в силу непредвиденных обстоятельств венчание молодой хозяйки с лордом Лурганом сегодня не может состояться, причем слуги должны были обойти всех с этой вестью, как только буря несколько затихнет.

Казалось, словно само небо услыхало и вняло мольбам Эстер.

Когда горничные вошли в будуар девушки, то застали там и мать, и дочь в глубоком обмороке.

Глава тридцать первая

ТАЙНА ЛОРДА СПИТТЫ

I

Джон все еще продолжал стоять недвижно, с диким отчаянием всматриваясь в давно скончавшегося бандита, которого он так недавно называл своим отцом.

«Я убил его! — с отчаянием подумал он. — Я преступник! Но если этим я и повредил кому, так больше всего самому себе: я так и не узнал фамилии моей семьи!… — Джон еще раз взглянул на умершего и вспомнил: — Но он говорил о каком-то ящике! Шкатулка! Она должна быть спрятана у него под подушкой!»

Джон машинально сделал несколько шагов по направлению к мертвому, но потом снова остановился в ужасе. Однако желая придать себе храбрости, он прикрикнул сам на себя:

— Он заслужил того, чтобы умереть от моей руки. Он получил то, что ему причиталось…

Джон решительно шагнул к убогому ложу и сунул руку под подушку, с которой на него словно с угрозой смотрело неподвижное, мертвенно-бледное лицо скончавшегося старика.

Джон не ошибся в своих расчетах, и вытащил маленькую шкатулку из старого, потемневшего дуба. Эта шкатулка была так тяжела, что чуть не выскочила из рук, но Джон крепко ухватил ее и торопливо поднес к столу, где горела коптящая лампа.

Шкатулка была заперта, и Джон снова обернулся к умершему. Он знал, что старик носил ключ от шкатулки на шее, но ему было противно прикасаться к телу старика, и, взяв шкатулку обеими руками, он с силой ударил ею об угол стола.

Замок отскочил, и на землю попадало много бумаг и денежных свертков. Некоторые свертки лопнули, и по полу покатились сверкающие золотые монеты.

Джон не обратил никакого внимания на деньги. Он бережно подобрал все бумаги, расправил их и поднес к свету, пытаясь прочесть. Но содержание бумаг не принесло ему ничего приятного.

Глаза Джона затуманились и с тупой неподвижностью уставились в пространство, руки дрожали. Из его груди вырвался протяжный, полный отчаяния стон. Затем он повернулся, и по его лицу можно было видеть, что не убей он раньше старого негодяя, он неминуемо сделал бы это теперь.

— Еще и это! — хриплым голосом пробормотал молодой человек. — А негодяй все знал…

Он мельком проглядел все остальные бумаги, но ни одна не остановила его внимания, и с выражением дикой решимости он подошел к стене, где висело всевозможное оружие, выбрал нож, торчавший в ножнах, прикрепленных к кожаному поясу. Надев этот пояс и прихватив шляпу, Джон торопливо вышел из комнаты и тем же путем отправился к оставленной на берегу залива лодке.

Добравшись до лодки, Джон на минуту остановился в раздумье, глядя на воды, все еще кипевшие ключом. Но дорога, огибавшая залив, была слишком долгой. Поэтому он вскочил в лодку, наполовину заполненную водой, но не стал вычерпывать ее, а прямо пустился по бушевавшим волнам.

Джон мощными руками держал весла и с силой греб; лодка плясала на седых гребнях валов, но упрямо направлялась не к гавани Белфаста, а к деревне Бельмонт.

У подошвы утеса, где стояла церковь, Джон причалил и выскочил на берег.

Весь вид молодого человека выражал холодную, спокойную решимость. Не прибавляя шага, он спокойно направился к порталу маленькой церкви. Она оказалась незапертой, и молодой человек вошел в нее.

Еще на паперти ему повстречался католический священник, собравшийся уходить.

— Ах, Джо, это ты? — сказал священник. — Да благословит тебя Господь!

Джон глубоко поклонился патеру, как привык это делать с давних пор, и тихо сказал:

— Я страстно хочу облегчить свое сердце и получить отпущение грехов. Не соблаговолите ли вы исповедать меня, достопочтенный отец?

Священник бросил пытливый взгляд на молодого человека и повернул в церковь. Там он поднялся по ступеням алтаря и встал за престолом.

Джон опустился на каменные ступени алтаря.

— Говори, сын мой, — сказал священник, — что угнетает твою душу?

— Достопочтенный отец, — начал Джон слегка вздрагивающим голосом, — я совершил преступление, но я был вне себя и совершил постыдное деяние в состоянии сильного гнева. Когда я вернулся сегодня с залива домой, то застал человека, которого до сих пор считал своим отцом, при смерти. Он сообщил мне, что он мне не отец и что из мести погубил моих родителей. Он стал вдобавок издеваться надо мной, и я пришел в такую ярость, что удавил его, умиравшего!

— Ты самым глупым образом дал гневу увлечь себя, сын мой. Но если ты сказал правду, то этот приступ бешенства легко объяснить, и твое преступление не принадлежит к числу тех, которые не прощаются ни на земле, ни на небесах. Раскаиваешься ли ты, по крайней мере, в своем поступке?

— Да, раскаиваюсь. К тому же он был совершенно бесполезен, и я прошу вас наложить на меня епитимью и отпустить мне грехи. Но я собираюсь совершить еще и другое преступление.

Священник, казавшийся до сих пор кротким, вдруг выпрямился, в его глазах засветилась угроза.

— Несчастный! — загремел он, и его мощный, глубокий голос отдавался под сводом храма многократным эхом. — И с такими намерениями ты осмеливаешься приближаться к святилищу? Ты осмеливаешься переступать порог церкви, держа при себе оружие, заготовленное для мерзкого преступления?

Джон задрожал всем телом, словно в лихорадке, но его решение оставалось непоколебимым.

— Человек, которого до сих пор я называл своим отцом, — запинаясь, сказал он, — был только оружием в руках других людей, которые замыслили погубить мой род и ввергнуть меня в пучину бедствий. Эти люди, и в особенности один из них, отняли у меня имя, положение и состояние. Главный злодей мой должен умереть!

— Ты не вправе убивать! — возразил священник. — Мирское правосудие даст тебе требуемое удовлетворение и вознаградит тебя за все перенесенное. Обратись к нему!

— Это совершенно бесполезно! Этот человек стоит слишком высоко, а у меня не хватит доказательств для полного торжества… Он должен умереть!

— Значит, ты не хочешь отказаться от своих намерений?

— Нет!

— В таком случае, — повысил голос священник, — церковь отталкивает тебя, как отщепенца, и пусть поразит тебя ее проклятие так же, как после твоей кончины поразит тебя осуждение на муку вечную!

Священник отвернулся, спустился с алтаря и пошел из церкви.

Некоторое время Джон недвижно пролежал на полу, а когда поднялся, его глаза, блуждая, искали священника, наконец он вскочил, словно безумный, и стремглав бросился вон из церкви.

II

В то время когда Джон покинул дом, который долго считал местом своего рождения, и даже не обернулся, чтобы окинуть его последним прощальным взглядом, какой-то человек, пошатываясь и напевая диким голосом, приближался под раскаты грома к жилищу Гавиа.

По внешнему виду в этом человеке легко было отгадать моряка, а порывистость и неуверенность движений ясно говорили о том, что он отведал портера больше чем достаточно. Его пение старинного патриотического гимна выдавала в нем англичанина.

У самого дома Гавиа матрос остановился и, заметив открытые двери, пробурчал:

— Черт возьми! Ураган все еще бушует, и хорошо бы встать на якорь! — Что подразумевал матрос под словами «ураган все еще бушует», совершенно неизвестно и могло быть объяснено двояко, потому что его платье было промочено насквозь и, кроме того, все запачкано в грязи. А это могло означать, что он уже получил трепку от грубой руки, вышвырнувшей его на улицу в такую непогоду.

Пошатываясь, матрос вошел в дом и остановился на пороге комнаты, которая незадолго до этого была ареной отвратительной сцены.

Как он ни был пьян, но открывшаяся перед ним картина произвела на него впечатление — на лице матроса появилось выражение ужаса. Но это выражение быстро сменилось на другое, когда его взгляд случайно скользнул по столу.

С радостным недоумением он доковылял до стола и сделал попытку поднять один из сверкающих золотых. Но тут он заметил свертки золота и жадно схватил один из них.

От восторга матрос с такой силой потянул воздух через зубы, что в комнате раздался громкий свист, а затем неверными движениями стал хватать один сверток за другим. Он не сомневался, что в каждом было золото, и торопился прятать доставшееся ему сокровище. Тут взгляд матроса упал на разбросанные бумаги, и он, с трудом выпрямившись, сказал:

— Пусть черт возьмет мою душу!… Так вот какие дела! Ну а я, Том, не такой парень, чтобы упустить свое счастье!

Он набил свои пустые карманы деньгами, а в боковой карман сунул бумаги.

Хотя Том и плохо спьяну сознавал, но инстинкт подсказывал ему, что нехорошо дольше копаться здесь, поэтому, не обращая внимания на рассыпанные золотые монеты, он, пошатываясь, вышел из комнаты и заковылял вдоль берега залива.

Дорога, по которой отправился матрос, вела в Бельмонт. Между Граве и Бельмонтом находилось несколько домов и лачуг, разбросанных по всем сторонам. В лачугах ютились по преимуществу рыбаки и промысловые люди низшего ранга, а в домах помещались самые низкопробные кабаки, главным образом рассчитанные на матросов с останавливавшихся в заливе кораблей.

В один из этих кабачков и забрался вороватый Том и первым делом потребовал себе водки.

Тесное помещение кабачка было переполнено людьми, так как непогода загнала под крышу также и тот класс ирландских горожан, которые обыкновенно предпочитают пребывать под открытым небом и которые никогда не составляли особой чести Зеленого Эрина. Сейчас в кабачке матросов было мало, шесть-семь человек, все остальные посетители были рваным сбродом подозрительной внешности. На требование англичанина хозяин указал ему столик, из-за которого без всяких околичностей согнал сидевшего там субъекта.

В ответ на такую предупредительность Том только оскалился и, спокойно усевшись, пренебрежительно швырнул на стол золотой.

Хозяин, подав водку, равнодушно взял монету, положил перед матросом сдачу и отошел за стойку. Для него, очевидно, не было ничего необыкновенного в том, что матрос швырялся золотыми, но зато добрая часть гостей уставилась на него.

Том сначала с наслаждением отхлебнул из стаканчика и затем испытующим взглядом окинул комнату. Один из присутствующих медленно сделал два шага к нему и жадно глядел на стакан, опорожненный матросом только наполовину.

Этот человек был долговязым, широкоплечим и, вероятно, страшно худым, в громадном плаще, очень разорванном, кое-где еще покрытом вышивками. На голове у него была старая скомканная войлочная шляпа неопределенного цвета, на которой красовалось перо, когда-то имевшее некоторую ценность. Но и кроме этого пера многое другое выдавало в нем большого франта, а именно: сильно нафабренные и лихо торчащие кончиками кверху усы, подчерненные брови и множество томпаковых колец на почти чистых руках. Если не считать какой-то неприятной подвижности черт, лицо этого человека не производило отталкивающего впечатления, в особенности хороши были большие черные глаза. И огонь этих глаз вместе с орлиным изгибом носа придавал незнакомцу выражение властного достоинства.

Том в конце концов заметил взгляд незнакомца и обратил внимание, с каким почтением остальные посетители расступились перед ним. Он кивнул незнакомцу, движением руки пригласил его присесть за свой столик и приказал дать еще водки.

Долговязый субъект в плаще очень изящно и вежливо поклонился в ответ и присел к матросу, который подвинул к нему один из поданных хозяином стаканов.

— Только без глупостей! — шепнул хозяин незнакомцу по-ирландски. — Это матрос с английского корабля, который стал на якорь у скалы.

— Хорошо! — кивнул тот.

— Плачу за все! — выговорил матрос, заподозрив, что разговор между кабатчиком и незнакомцем касается именно этого щекотливого вопроса. — Пей, друг!

Новые друзья чокнулись и выпили. Хозяин с равнодушным видом вернулся за свою стойку.

— Ладно! — сказал матрос, кивнув головой. — Ну, умеешь ли ты читать, друг? — обратился он к своему новому приятелю.

— Умею ли я читать? — переспросил тот с выражением горделивого самосознания. — Ну, конечно!…

— Я кое-что нашел — бумажонки какие-то, вот ты мне и разъясни, что в них говорится… А кстати, как зовут тебя?

— Персон! — коротко ответил незнакомец.

— Ладно!… Так вот, погляди, сделай милость!

С этими словами матрос вытащил украденные бумаги и положил их на стол перед Персоном.

Тот широко распахнул плащ, так что обе его руки стали свободными. При этом он успел незаметно провести левой рукой по карману, где Том припрятал украденные свертки золота, и пронзил его жарким взглядом. Развернув одну из сложенных бумаг, Персон осмотрел ее и стал читать:

«Мы, нижеподписавшиеся, члены причта церкви во имя Пресвятой Девы Марии в Вэлло, настоящим свидетельствуем, что родившейся десятого апреля тысяча пятьсот сорок пятого года от его светлости лорда Спитты, герцога Лондондэри, и законной жены его, герцогини Анны, урожденной леди Валмаро, сын крещен пятнадцатого апреля того же года причтом упомянутой церкви и во святом крещении получил имя Джона-Марии-Адриана. Свидетелями совершения святого обряда были: герцог…»

— Да, черт возьми совсем! — крикнул Том. — Что мне все эти имена? Видите, что это — бесполезная вещь, ну и читайте другие.

Ирландец взял следующую бумагу и принялся читать ее, но чем далее читал, тем больше расширялись его глаза, в конце концов он откинулся на спинку стула и задумчиво уставился в потолок.

— Ну? — нетерпеливо крикнул Том. — А здесь в чем дело?

— Это — завещание, — сказал он. — Твой отец завещает тебе в нем две тысячи золотых крон, дом, лодку и кучу разных хороших вещей.

— Мой отец? — смущенно спросил Том. — Ах, так! Гм!… Ну, давай-ка эту бумагу сюда, она, кажется, может пригодиться…

— Так, значит Джон Гавиа — сын герцога? — пробормотал Персон. — Кто бы мог подумать это! А старый Гавиа просто обокрал Джона!

— Что ты бормочешь там? — спросил Том, не понимавший по-ирландски.

— Ничего! — ответил Персон, подавая ему бумаги, а затем вдруг словно пришел к какому-то внезапному решению.

Притворяясь равнодушным, он просмотрел остальные бумаги и вкратце изложил их содержание, сказав, что они не представляют никакой ценности.

Если бы на месте пьяного Тома был кто-нибудь другой, то он давно бы заметил, каких усилий стоило Персону подавить все усиливавшееся возбуждение и удивление, которые вызвал в нем дальнейший просмотр бумаг.

В конце концов Персон отдал все бумаги матросу и спросил: — Ты нашел все это?

— Ну да, друг, конечно, нашел… А что скажешь? Разве это — не знатная находка!

— Ты, конечно, вернешь все это законному владельцу?

Матрос смущенно замялся.

— Ну да… конечно… — наконец ответил он, — если бы только я знал, кто этот самый «законный владелец»…

— Положим, это — правда, — пробормотал Персон.

Несмотря на все свое опьянение, англичанин теперь отлично понял, какую глупость он сделал. Очевидно, он захотел исправить дело, поэтому и вытащил один из золотых свертков, достал оттуда золотой и сунул его Персону в руку.

Это обстоятельство только подтвердило ирландцу справедливость его подозрений. Он, разумеется, взял монету, но весь его вид явно говорил, что он далеко не удовлетворен.

Том сунул сверток обратно в карман и, бросив второй золотой на стол, крикнул:

— Водки!

Хозяин принес заказ, но видно было, насколько он смущен.

Персон и Том выпили. Англичанин совершенно опьянел. Посетители один за другим стали покидать кабачок. И в конце концов в нем остались только Персон и Том.

Тогда к ним подсел и хозяин, бросавший мрачные взгляды. Оба собутыльника говорили одновременно, не слушая друг друга.

— Эй ты! — крикнул Персон на языке древних кельтов хозяину. — Смотри, мы делимся!

Том как раз рассказывал об одном из фантастических приключений во время его поездки по Ледовитому океану.

— Ну уж нет! — ответил на том же языке хозяин. — У меня с тобой нет ничего общего!

А все-таки придется!… Сбегай-ка к дому Гавиа и посмотри там, что случилось. Этот субъект обокрал старика, а может случиться, что и убил… Таким образом, ты можешь заработать полицейскую премию за поимку убийцы. Но только говорю тебе — мы делимся!

— А, таким образом? Ну, пожалуй! — ответил хозяин и поспешно вышел из кабачка.

Том продолжал свои рассказы и был в полной уверенности, что его слушатель полон восхищения от его находчивости и храбрости.

Через полчаса кабатчик вернулся.

— Дверь дома стоит раскрытой настежь, старик мертв! — доложил он. — Но только по всем признакам он не убит, а умер собственной смертью. На столе я нашел маленькую шкатулку, разбитую вдребезги, на полу разбросано золото, которое я подобрал. Ну, что же нам делать теперь?

Том продолжал свои рассказы.

— Выведи этого парня на дорогу, — сказал Персон, вставая с места, — а там мы уже обсудим дальнейшее!

Тому было не по душе, что его собутыльник собирался кончить попойку, но Персон не внял никаким уговорам и спокойно ушел.

Через некоторое время англичанин, пошатываясь, шел по дороге под руку с хозяином, кругом стояла глубокая ночь.

Дорога вела вдоль каменистых ущелий. В одном из самых диких мест ее в течение нескольких минут слышался шум краткой, но ожесточенной борьбы, затем все стихло. Вдруг в тишине ночи послышался всплеск воды, словно в море бросили что-то тяжелое, и опять все стихло…

Через полчаса после того, как. Персон вышел из кабака, он снова вернулся туда в сопровождении хозяина. Персон шел гордой поступью с высоко поднятой головой, а весь вид кабатчика говорил о страхе и подавленности.

Персон вытащил из карманов плаща свертки золота, украденные матросом из дома Гавиа. Он прикинул их вес на руках и принялся распределять на две равные части, после чего пододвинул дрожавшему хозяину его долю.

Хозяин пошел к стойке налить еще по стаканчику водки, а тем временем Персон вытащил из кармана сверток бумаг и внимательно перечитал их, потом с удовлетворением кивнул головой и снова спрятал.

— Ну-с, старик, — сказал он, принимая поданный ему стакан, — теперь мы больше не знакомы друг с другом!

Кабатчик утвердительно кивнул головой.

Персон выпил и вышел из кабака, даже не попрощавшись с хозяином.

— Ну, а теперь, лорд Спитта, — пробормотал он, кидая взгляд по направлению к Белфасту, — вам придется иметь дело со мной!

III

Буря рассеялась, настал дивный, хотя и краткий вечер, и улицы Белфаста наполнились гуляющими.

Во дворце Спитты с внешней стороны все как будто пришло в обычный порядок. Швейцар стоял на своем посту, как и всегда, но только уж не был одет в парадный мундир. Лакеи покончили с возложенной на них обязанностью спроваживать приглашенных гостей, и теперь могли на досуге предаваться болтовне.

Но вот у главного портала показался гость, который ни в коем случае не принадлежал к числу приглашенных. Это был Джон Гавиа.

Вид Джона говорил о полном душевном смятении, его волосы были растрепаны и висели по плечам беспорядочными прядями, лицо было бледным.

Но швейцар как будто и не заметил расстройства молодого человека. Он улыбнулся Джону и протянул ему руку, когда тот, считавшийся как бы в числе дворцовой челяди, поздоровался с ним.

— Ты, кажется, собираешься поздравлять, милый Джон? — сказал он. — Только не с чем поздравлять — из свадьбы ничего не вышло, да, мне думается, никогда и не выйдет.

Джон остановился, словно пораженный.

— Ничего не может выйти! — переспросил он. — Как это надо понимать?

— А дело очень просто, милый Джон, наша маленькая мисс взяла да и объявила, что любит другого, и сумела дать наглядные доказательства правоты своих слов… Вот милорду Лургану и пришлось пойти на попятный, чтобы не нарушать чужого счастья или по крайней мере не лишиться своего собственного!

Джона пронизала лихорадочная дрожь.

— Я должен немедленно переговорить с сэром Спиттой, — быстро сказал он, — да, немедленно, у меня чрезвычайно важное дело.

— Так ступай к камердинеру, — произнес швейцар, — быть может, он и доложит о тебе, если только ему не запрещено докладывать о ком бы то ни было, что по теперешним обстоятельствам очень возможно.

Джон поспешил к камердинеру лорда Спитты, так как камердинер не получал приказаний, запрещавших доступ к лорду в данное время, то не усмотрел никаких препятствий к тому, чтобы удовлетворить желание молодого лодочника.

Гражданский губернатор был, разумеется, очень удивлен домогательством столь ничтожного человека быть допущенным к нему, но тем не менее снизошел, при заступничестве присутствующего священника, принять Гавиа.

— Джон вошел, глубоко склонился перед важной особой лорда и поцеловал руку отцу Антону, своему другу и учителю. Оба нетерпеливо смотрели на него, ожидая, что он скажет о цели своего посещения.

— Ты хотел говорить со мной, — сказал лорд, — так, пожалуйста, говори поскорее и покороче, если твое дело так важно.

— Мое дело очень большой важности, — ответил Джон, — но только почтительнейше прошу вас выслушать меня наедине.

Лорд с удивлением глянул на смельчака, да и священник не мог скрыть своего изумления. Лорд уже хотел осадить дерзкого слугу, но священник пришел на помощь Джону.

— Я пойду к дамам, милорд, — сказал он, — мне кажется, что у молодого человека имеется действительно очень важное дело.

Джон и лорд остались наедине.

— Ну, говори! — грубо сказал лорд.

— Сэр! — начал молодой человек. — Я только что узнал, что свадьба мисс Эстер с лордом Лурганом не состоится?

— А, черт возьми! Да тебе-то какое дело? — загремел лорд.

— Милорд, я тот самый человек, которого любит Эстер. Поэтому я прошу, даже если я сам вполне безразличен вам, не мешать счастью вашей дочери!

Невозможно описать выражение лица лорда при этих словах. Но вдруг он расхохотался. Бывают вещи, которые не способны рассердить даже и самого вспыльчивого человека.

— Да неужели же все вокруг меня сошли с ума? — крикнул он, вскакивая с места. — Бедный парень, ты помешался. Может, вблизи тебя молния ударила в землю?

— Сэр, — продолжал Джон, — я не искусен в разговоре, и потому и начал с того, чем должен был бы кончить. Я должен начать с начала. Руки вашей дочери домогается не лодочник Джон, сын лодочника Гавиа, а человек, равный вам по рангу и состоянию!

Губернатор уставился на молодого человека.

— Так оно и есть! — пробормотал он, убеждаясь, что предположение об общем сумасшествии оказывается справедливым.

— Да, сэр, — продолжал тем временем Джон, — я такой же дворянин, как и вы, но только люди путем подлой измены и обмана обокрали меня и вытолкнули в мрачную ночь беспросветного нищенского существования! Мой отец, герцог, из-за предательства и клятвопреступления других умер на эшафоте, двоюродный брат отца приказал убить мою мать, да и меня самого тоже было приказано устранить, чтобы подлый негодяй — брат покойного — мог вступить во владение наследством на основании законного права. Поняли ли вы меня?

Эти слова произвели потрясающее впечатление на лорда.

— Негодяй, — продолжал Джон, — который помог тому, чтобы мой отец кончил жизнь позорной смертью, стал впоследствии орудием в руках тех, кто хотел уничтожить оставшихся в живых наследников. Но, сознавая собственную выгоду, он оставил ребенка, то есть меня, в живых, чтобы держать наготове в качестве оружия против тех, кому было выгодно стереть с лица земли всех законных мстителей за смерть отца. Впоследствии он собрал еще и ряд других доказательств, которые хранились у него. Этот человек, живший здесь под именем Гавиа и воспитавший меня, только сегодня вечером рассказал мне обо всем этом. Понимаете ли вы меня наконец, сэр?

Лорд понял: словно уличенный преступник, стоял он перед Джоном. Как ни давно забыты были все его злодеяния, но теперь они воскресли и с угрозой встали над его душой.

— Гавиа умер, он скончался сегодня вечером, — продолжал Джон, — но еще жив я, наследник его тайны, сын и законный наследник герцога Спитты. Перед вами стоит Джон Спитта, сэр, и требует у вас отчета… Слышите ли вы меня, сэр?

Лорд тяжело вздохнул, но быстро взял себя в руки. Джон слишком далеко зашел в своем натиске на этого человека. Удар, который он нанес преступнику, был очень силен и попал метко, но по мере того, как лорд приходил в себя, он все более и более отдавал себе отчет в преимуществе своей позиции.

Раз старый Гавиа умер, его показаний нечего было больше бояться, а ведь только они могли бы нанести вред этому мужественному высокопоставленному человеку. Подобные показания, подкрепленные соответствующими документами, могли бы еще иметь значение. Но даже и уличающие документы не имели никакой цены, если находились в руках какого-то холопа, ко всему их можно было просто обезвредить соответствующими мерами.

Взгляд лорда принял смелое выражение, он вздохнул еще раз и крикнул:

— Нахал! Ты должен получить ту награду, которой заслуживает твоя наглость.

При этом Спитта сделал вид, словно собирался выйти из комнаты.

— Стой! — загремел Джон. — На одно мгновение я подумал, что наше дело можно будет покончить добром, но я ошибся. И мне остается только исполнить долг мести. Эта месть требует твоей крови, вор и убийца! Ну так получай же то, что ты заслужил!

Джон кинулся к лорду. Тот стал отступать, пока не оказался припертым к стене. Джон вытащил из-за пояса нож и высоко занес его над лордом, а при последних словах направил его в грудь Спитты.

Однако чья-то рука легла на его плечо, и удар не попал в намеченную цель. Это привлеченный громкими голосами священник вошел в комнату, и его вмешательству лорд Спитта был обязан тем, что нож Джона попал не в грудь, а в плечо.

Кровь так и хлынула из раны.

— Отец Антон! — в отчаянии простонал Джон, чувствуя себя уничтоженным.

— Помогите! — крикнул раненый. — Помогите!

На этот крик первой появилась Эстер, ей достаточно было только взглянуть, чтобы понять, что здесь произошло.

— Джон! — вырвалось у нее, и с этим криком она бросилась на грудь Джону, как незадолго перед тем сделала это с совершенно незнакомым ей человеком.

Появилась и мать, а затем испуганные слуги.

— Свяжите этого субъекта! — крикнул лорд. — Скрутите как следует и немедленно отправьте в тюрьму!

— Вы ранены, сэр! — сказал священник.

— Да что это, в самом деле? Моя дочь стала блудницей? — орал лорд, вне себя от ярости и боли. — Прочь с моих глаз! Вон из дома! И пусть твоим наследством станет мое проклятие!

Отец Антон дал пришедшей в полное отчаяние леди знак — и она вместе с несколькими слугами подошла к лорду, остальные схватили Джона. Он не оказал им ни малейшего сопротивления. Отец Антон взял Эстер за руку и повел ее из комнаты.

Джон дал себя увести, он был глух и нем, словно совершенно потерял способность чувствовать и откликаться на происходящее вокруг.

— Вы отвечаете мне за него своей головой, — крикнул слугам лорд.

Только теперь он согласился, чтобы его раздели, осмотрели рану и приняли меры, чтобы унять кровь. Когда он несколько успокоился, то немедленно приказал собрать вещи Эстер и отправить ее в монастырь.

IV

Когда лорд Лурган вышел из дворца Спитты, то при вспышке молний он видел впереди на улице человека, отбившего у него невесту. Лорд пошел за ним следом, чтобы посмотреть, куда тот пойдет. Незнакомец шел как раз в том направлении, где находился дом Лургана. И, подходя к своему дому, Лурган подозвал привратника.

— Что прикажете, милорд? — спросил тот.

— Иди-ка сюда, — вытащил он его на улицу. — Видишь этого человека?

— Да, милорд.

— Иди за ним следом, посмотри, где он остановился и дай мне весточку.

— Слушаюсь, милорд.

— Я предполагаю, что это — капитан одного из вставших на рейд судов. К себе на борт он сейчас вряд ли вернется, а если же это произойдет, узнай название судна.

— Слушаюсь, милорд!

— Ну так живей!

Привратник побежал за незнакомцем.

Лурган поднялся по лестнице, вошел к себе в кабинет и позвонил.

На звонок появился длинный, неуклюжий, очень флегматичный ирландец с абсолютно ничего не выражающей физиономией.

— Мак-Келли, — сказал ему лорд, — выбери трех слуг и дай им хорошее оружие. Будьте наготове в любой момент последовать за мной!

— Слушаюсь, милорд! — ответил ирландец и вышел.

Затем Лурган подошел к письменному столу, на котором белело письмо.

Вскрыв конверт, Лурган прочитал письмо и разразился громким смехом. «Ей Богу же, все это называется попасть пальцем в небо, — рассуждал он про себя. — Но, милорд Бэллингем, я все-таки появлюсь на следующий день после моей свадьбы… Я убежден, что ваша дочь Вероника написала мне это приглашение, а это показывает, как мало внимания обращает она на то, что я обманул ее надежды… о, я вижу, что при всей твоей гордости возможность для меня получить твою руку не потеряна, и я добьюсь ее! Ведь мои деньги при запутанности дел твоей семьи — великая сила…»

Лорд снова расхохотался.

«Спитта мне совершенно не нужен, — продолжал он размышлять. — Я могу обойтись без его богатства, его дочь еще легкомысленнее, чем я думал, а его власть сильно поколеблена».

Сзади послышался шум шагов, лорд быстро обернулся.

Появился слуга и монотонно доложил:

— Там пришел мальчик, он хочет поговорить с вами, милорд!

— Прикажи оседлать двух лошадей для нас обоих, — ответил ему лорд, — через час или два мы отправимся верхом на прогулку, ночь стоит дивная! Подожди меня с остальными у портала. А теперь позови мальчишку.

Мак-Келли вышел из комнаты, и сейчас же в комнате появился маленький оборванец, вид которого говорил, что он перенес всю непогоду под открытым небом.

— Ну? — коротко спросил его лорд.

— Гостиница «Фламинго», — ответил юнец.

Лорд бросил мальчишке монету, тот поймал ее на лету и быстро исчез.

Лурган прицепил шпагу, вышел из комнаты, спустился по лестнице, не говоря ни слова своим слугам, вышел на улицу и молча пошел по направлению к городским воротам.

Мак-Келли и трое других слуг, вооруженные ружьями, следовали за ним на расстоянии двадцати шагов.

Дорога, по которой шел лорд Лурган, вела мимо сигнальной горы к другому предместью Белфаста.

Наконец лорд остановился перед многоэтажным особняком, большие окна нижнего этажа были ярко освещены и, так как они не были занавешены шторами, можно было отлично видеть внутреннее убранство салона.

К лорду подошел привратник.

— Ладно! — сказал Лурган, — Можешь идти, а вы там, подойдите поближе!

Привратник ушел, а слуги подошли к Лургану.

— Видите вы там человека? — спросил лорд. — Хорошо! Так запомните его получше. Его надо пристрелить, как только он выйдет из дома, встаньте так, чтобы он не мог ускользнуть от вас!

Слуги отошли назад и рассредоточились на улице, а Лурган принялся расхаживать по ней взад и вперед.

Через некоторое время к набережной пристала лодка, оттуда вышел человек и направился к гостинице «Фламинго».

Лорд остановился под окнами. Он видел с улицы, как новоприбывший подошел к объекту его наблюдений и стал, видимо, что-то докладывать ему. Их разговор скоро был окончен, новоприбывший откланялся и ушел, выйдя из подъезда, он направился к своей лодке, в которой и уплыл.

Становилось все темнее и темнее, скоро стало почти невозможно различить силуэты людей, находившихся на улице, но лорд все продолжал ходить под окнами.

— Нет, мой план не годится, и я должен изменить его! — пробормотал он наконец, после чего подошел к Мак-Келли, занимавшему один из самых близких к гостинице постов, и сказал ему: — Пошли ко мне Оуэна, а сам с остальными отодвинься назад. Если понадобится, то моментально являйся к нам на помощь.

Мак-Келли молча повиновался, и не прошло и нескольких секунд, как перед лордом появился позванный слуга.

— Этот субъект ускользает от нас, — сказал Лурган Оуэну. Вот тот, самый высокий. Прицелься вернее и пристрели его отсюда, а потом немедленно беги туда, где спрятаны в засаде остальные трое.

Оуэн кивнул головой, и лорд скрылся под воротами ближайшего дома.

Прошло минут пять-шесть, вдруг раздался звук выстрела, за которым последовал звон разбитых окон, и из салона на улицу понеслись крики о помощи. Оуэн моментально выскочил из освещенного места и скрылся во мраке ночи. Одно за другим в соседних домах стали открываться окна и высовываться головы.

Теперь с улицы уже не было видно высокого человека, по комнате же бегали несколько человек с озабоченными лицами; одни подбежали к окнам, другие выбежали за дверь, все быстро говорили что-то и оживленно жестикулировали, но никто не пустился преследовать убийцу, бесследно скрывшегося в ночной темени.

Через пять минут улица снова погрузилась в полнейшую тишину и мрак. Опущенные шторы завесили теперь окна салона, а из гостиницы поспешно выбежал маленький мальчуган, очевидно, посланный за врачом.

Лурган заметил все это смятение и пробормотал:

— Ладно! Оуэн попал, а как он умеет попадать — это я хорошо знаю! Прекрасная Эстер, завтра вам, пожалуй, придется одеться в траур, если сэр Спитта примирится с подобной экстравагантной страстью!

Лорд покинул свой наблюдательный пост и спокойно пошел по улице.

Вернувшись к себе домой, он на скорую руку переоделся в охотничий костюм, затем немедленно вскочил в седло приготовленной для него лошади и в сопровождении слуги отправился в город.

А в это время в гостинице «Фламинго» вызванный врач перевязывал раны капитана Босвела.

Когда-то заброшенный случаем в Ирландию, Босвел познакомился с молоденькой девушкой, которая сразу влюбилась в него. Босвел завязал с ней интрижку и завел ее достаточно далеко, но все время смотрел на это как на забаву, и когда по принуждению родителей любимая девушка должна была выйти замуж за ненавистного человека, который даже не подозревал, что обманут молодой супруг, то Босвел покинул ее. Впрочем, Босвел видался с ней и после ее брака, а теперь появился в тот момент, когда мнимый отец Эстер задумал выдать ее замуж.

Заподозрил ли в нем супруга шотландской королевы лорд Лурган, обративший внимание на имя Босвел, наверняка сказать нельзя, во всяком случае в доме губернатора в этом не возникло ни малейших подозрений. Но ранение Босвела вскоре привело к открытию его истинного звания и к многим важным последствиям.

Глава тридцать вторая

ПИРАТ КОРОЛЕВСКОЙ КРОВИ

I

Главное имение лорда Бэллинэгема было расположено в двух часах пути от реки Ларгана и, несмотря на огромную задолженность владельца, имело еще очень внушительный вид.

Господский дом был в два этажа с верандой и двумя балконами, по обеим сторонам дома расположены обширные постройки, а за ними находилась жалкая деревушка; вдали, слева от парка, окружавшего поместье, на самой равнине виднелось несколько хижин. Когда-то Бэллинэгемы были очень богаты и вели свой род от королей. Но расточительная жизнь теперешнего главы рода, которому в этом помогала и его супруга, привела их к большим долгам, и вся семья зависела всецело от милости кредиторов.

Лорд Лурган прекрасно знал это, но его все же тянуло в семью Бэллинэгемов. Центром притяжения была прекрасная Вероника, овладевшая его сердцем. Он давно заинтересовался ею, и лишь богатство Спитты побудило его домогаться руки Эстер. Но теперь, после всей истории с неудачным бракосочетанием с ней, он решил вернуться к предмету своей любви, утешая себя тем, что Вероника может стать прекрасной представительницей его дома, а он, войдя в эту семью, сумеет поправить ее состояние и будет играть в ней роль избавителя из затруднительного положения.

После грозовой ночи настало дивное утро. В имении рано началось движение слуг, которые занялись исполнением своих обязанностей. По этой суете сразу можно было заметить, что в замке ожидали гостей.

За суетой слуг во дворе наблюдал, отдавая приказания, высокий, статный, красивый молодой человек.

— Бастиан! — раздался вдруг из дома голос, оторвавший молодого человека от занятий.

— Что угодно, ваша милость? — воскликнул он и поспешил к дому и через несколько минут уже стоял перед владельцем имения, главой семьи Бэллинэгем.

Лорд был высоким, худым человеком, почти лысым, причем уцелевшие волосы были совершенно седыми.

— Все ли готово к охоте? — спросил он.

— Все. Вам, милорд, стоит только приказать, и можно будет начать в любой момент. Вы, конечно, позволите взять арендаторов для загона?

— Арендаторов? Ну конечно! Так, в десять часов мы выезжаем из дома. Сходи сейчас же к леди и узнай, как она изволила почивать.

Лорд отвернулся. Бастиан же глубоко склонился перед ним и с двусмысленной усмешкой вышел из комнаты.

Молодой человек был управляющим имением, первым слугой дома, но в то же время являлся фактотумом всех членов семьи.

Согласно полученному приказанию Бастиан отправился к супруге своего господина.

Когда-то леди, может быть, и была красивой, но теперь она отличалась такими внушительными размерами, что о красоте не могло быть и речи. Из-за своей полноты она вынуждена была больше сидеть, так как единственная часть тела, которой она еще владела совершенно свободно, был язык.

Разговор ее с управляющим опять-таки вертелся вокруг гостей, охоты и наконец коснулся лошади, на которой должна была ехать леди Бэллинэгем. Она засыпала Бастиана вопросами, и лишь его многократные уверения в полнейшей незлобивости и миролюбии выбранного для нее животного успокоили ее.

Поклонившись, Бастиан отправился к сыну лорда Бэллинэгема. Родриго, как звали этого отпрыска старинного рода, был молодым человеком двадцати двух лет. Это был грубый, совершенно невежественный, гордый до глупости и властный дурак. К нему Бастиан подошел с выражениями несравненно большего почтения, чем к отцу.

Не обращая внимания на льстивый поклон управляющего, Родриго спросил:

— Бембо вернулся?

— Да! Он исполнил возложенное на него поручение.

— Ты будешь сопровождать меня сегодня вечером. Ты составил себе какой-нибудь план относительно этой девчонки?

— Да, я только что получил разрешение использовать арендаторов для загона, таким образом все взрослые мужчины будут удалены из дома, и вам станет очень легко увезти девушку так, что на первых порах никто даже и не догадается, куда она делась. Для этого я уже нашел двух дельных парней.

— Это хорошо!

Когда разговор с Родриго был кончен, Бастиан направился к его сестре и попросил доложить о себе. Его немедленно пустили.

Мы уже знаем, как звали дочь хозяина дома.

Вероника была настоящей красавицей; если Родриго и приходил в ярость от неминуемой бедности, к которой быстро шла семья, то Веронику это окончательно изводило и заставляло постоянно проливать слезы. Этим и объяснялись ее бледность, худоба и скорбные складки рта и лба.

Она приняла управляющего несравненно ласковее, чем все остальные члены семьи, и ответила на его приветствие.

Бастиан приблизился к ней и передал ей письмо.

Вероника быстро схватила письмо, знаком приказала Бастиану удалиться, и когда тот ушел, вскрыла конверт и вполголоса прочла следующее:

«Дорогая моя, жизнь моя! Не жди меня! Я не имею возможности воспользоваться предстоящей охотой, чтобы повидать тебя после столь долгой разлуки. Мои средства не позволяют принять участие в охоте, и я нахожусь в таком положении, что даже не имею возможности показаться днем на улице. Придумай другой способ осуществить наше свидание. Я охотно отправляюсь пешком в одно из владений твоего отца, так как сгораю желанием увидеться с тобой. Навеки твой Персон».

Вероника глубоко вздохнула и поникла головой. Письмо выпало из рук, и несколько слезинок украдкой скатились по ее щекам. Трудно было сказать, что происходило в ее душе. Но во всяком случае слезы свидетельствовали о том, что она небезразлично относилась к судьбе человека, написавшего ей это письмо.

Девушка долго сидела в таком положении, пока в замок не стали съезжаться гости. Хозяин принимал их всех на веранде, а в восемь часов пригласил в столовую к завтраку.

II

Небольшой ручеек, протекавший через парк Бэллинэгема, извивался по краю луга, направляясь к незначительной возвышенности. Там он круто сворачивал под прямым углом. На этом повороте ручья была расположена вторая деревня, принадлежавшая имению.

Самым высоким строением там была мельница. Это здание не отличалось красотой, но все же могло считаться лучшим во всей деревне, так как все остальные можно было назвать не более как хижинами. Между некоторыми из них стояли крытые навесы.

В это утро все взрослые обитатели деревни, запасшись разного рода инструментами и собираясь на работу, сошлись на площади и обменивались впечатлениями о прошумевшей грозе. Вскоре перед зданием мельницы появился рослый пожилой человек в сопровождении нескольких молодых людей, и все они, казалось, хотели присоединиться к собравшимся. Но вдруг пожилой — мельник по имени Бруф — смутился: он увидел человека, поспешно направлявшегося к деревне по берегу ручья.

— Управляющий! — пробормотал мельник.

— Бастиан! — воскликнули другие. — Чего этому дьяволу здесь нужно?

— Послушайте, Бруф, — крикнул Бастиан, — плохой порядок у вас, я вижу, мне придется сменить вас!

— Я делаю, что могу, сэр, сомневаюсь, чтобы кто-либо другой на моем месте действовал бы успешнее меня! — ответил старик, сняв шляпу.

— Что значит это сборище? — резко крикнул Бастиан.

— Мы собирались приступить к полевым работам после вчерашнего дождя.

— Никаких работ не будет! Милорд сегодня охотится, а вы должны сгонять дичь из леса к реке Ларгане.

— А как же полевые работы? Ведь две недели была засуха, и мы ничего не делали!… Мы потеряем лучший день и принесем ущерб и себе, и лорду, поля-то останутся невозделанными.

— Никаких возражений! Соберите всех, от мала до велика, площадь выгона должна быть обширная, поняли вы?

— Да, сэр! — ответил мельник.

Во время этих переговоров из дома при мельнице вышла молодая девушка и направилась к навесу.

Девушка была очень красива. По ее сходству с мельником сразу было видно, что она — его дочь.

При ее появлении Бастиан повернулся к ней со странной улыбкой и, подойдя к ней ближе, заговорил:

— А, мисс Анна! Драгоценный перл среди булыжников, ангелочек, приветствую тебя!

Анна покраснела до корней волос и ускорила шаги.

Но управляющий загородил ей дорогу и взял девушку за подбородок.

Мельник замер, его лицо также густо покраснело. Один из молодых людей под навесом сделал порывистое движение в сторону Анны.

А она не решилась уклониться от любезностей Бастиана, и он обнял ее левой рукой за талию и хотел было поцеловать ее розовые губки. Но в это время возбуждение молодого человека дошло до крайнего предела, он одним прыжком очутился перед нахалом и с такой силой толкнул его в грудь, что тот отшатнулся.

Собачья душа! — крикнул он. — Я много могу снести, но этого не потерплю!

— Черт возьми! — воскликнул управляющий, торопливо подхватывая упавшую плетку.

Анна с криком бросилась в дом. Старик-мельник нерешительно приблизился к управляющему, все же остальные свидетели происшедшего онемели от ужаса и удивления перед мужеством парня, восставшего против гнета и унижения всего общества.

Управляющий поднял плетку — эмблему своей силы — и хотел было броситься на дерзкого и ударить его, но опомнился, оглядевшись вокруг. Он был один, и его наглость могла бы раздразнить даже таких забитых людей, какими были несчастные арендаторы земель лорда Бэллинэгема.

— Ступай, Вилль! — проговорил наконец старик молодому человеку, заступившемуся за его дочь.

Но в тот же момент Бастиан крикнул:

— Стой! Связать молодца и доставить в замок. Ты, Бруф, отвечаешь за него своей головой. Ну, а теперь к делу. Если вы не скоро соберетесь в путь, то вам придется почувствовать на себе властную руку милорда.

С этими словам Бастиан удалился.

— Вилль, я должен отправить тебя в господский дом, — сказал Бруф, — но я поговорю с леди Вероникой, быть может, она заступится. Не хочу ни в чем упрекать тебя, но помни, сопротивление не приведет ни к чему.

Билль пробормотал со вздохом:

— Сопротивление — приведет, но один в поле — не воин.

Никто не возразил, хотя все слышали его слова. Арендаторы постепенно разошлись по хижинам, чтобы вооружиться и захватить немного съестных припасов. Не прошло и пяти минут, как все снарядились в путь к лесу.

Женщины, собравшись в кучку, некоторое время с любопытством следили за сборами мужского населения, оживленно беседуя между собой, а затем разошлись по своим делам; только дети, собаки да свиньи продолжали свою возню на улице.

Прошло часа два, как вдруг вся детвора, испуганно и громко крича, разбежалась по домам. Поводом к этому послужило появление двух молодцов, которые вброд переправились через ручей и затем появились в деревне. Оба они принадлежали несомненно к разбойникам. Подойдя к дому мельника, они остановились и после краткого совещания вошли в дом, где находились жена Бруфа и его две дочери.

Один из молодцов, войдя, прямо направился к Анне, схватил ее и потащил из дома, между тем как его спутник старался удержать других женщин. Но вскоре и он последовал за своим товарищем, и они поспешно скрылись из деревни, таща за собою кричавшую девушку.

Сбежались женщины и дети и по требованию мельничихи хотели даже броситься в погоню за разбойниками, но им пришлось отступить, так как один из них взял Анну на руки, а другой стал грозно наступать на преследовавших.

Не прошло и пяти минут, как разбойники скрылись со своей добычей по ту сторону возвышенности, оставив мельничиху и остальных жителей деревни в слезах и смятении.

III

У лорда Бэллинэгема были две причины устроить пышный охотничий праздник. Первой была та, что он хотел утешиться от неприятности, из-за несостоявшегося брака его дочери с Лурганом, на что Бэллинэгем очень рассчитывал. Редко бывая в Белфасте, он о крушении своей надежды узнал, лишь получив приглашение на свадьбу Лургана с Эстер Спитта. Второй причиной было желание показать, что его дела вовсе не так плохи, как все предполагали, и он разослал массу приглашений. Правда, из Белфаста никто не приехал, но из соседей собрались очень многие.

К приехавшим рано утром гостям присоединились новые, и по данному знаку все собрались в зале замка. Общество было пестрое, еще пестрее были наряды гостей.

Лорд с умыслом решил устроить именно охотничий праздник: гости на нем могли чувствовать себя совершенно свободно, да и сам он оставаясь любезным хозяином дома, под своей непринужденностью мог скрывать многое, что беспокоило его. Несколько иначе вели себя его жена и дочь, но на это за общим оживлением обращали мало внимания.

Общество провело за завтраком около часа, как вдруг послышался конский топот.

Первым движением присутствующих было выглянуть в окно, но уже послышались возгласы удивления и упоминание имени Лургана. Несколько мгновений спустя Лурган появился в комнате и направился к Бэллинэгему, чтобы приветствовать его.

Хозяин принял его несколько холодно и сдержанно, но все же чрезвычайно вежливо. Поздоровавшись со всеми членами семьи, Лурган обратился к гостям, осыпавшим его вопросами о женитьбе.

Господа, я мог бы вам сказать, что воспользовался приглашением почтенного лорда Бэллинэгема, несмотря на то, что вчера состоялось мое бракосочетание, но это была бы неправда, я еще холост.

— Что это означает? Расскажите!

Да, я одумался, — заявил Лурган. — Я увлекся блеском Спитты, но, когда опомнился, понял, что счастье брака составляет не богатство, не блеск, а истинная, чистая любовь… Да, да, господа! Дело в том, что вместе с богатой супругой и ее предстоящим наследством мне пришлось бы принять и друга семьи, который годится мне в отцы.

И Лурган рассказал историю своей неудачной свадьбы и свою месть за нее.

Все нашли это вполне естественным, и никто не выразил своего неодобрения.

Во время рассказа Лургана Бэллинэгем не раз взглядывал на дочь, и его лицо прояснилось, когда же Лурган кончил, он демонстративно поблагодарил его за приезд.

Появление Бастиана прервало беседу. Управляющий доложил, что все готово для начала охоты, и между прочим заявил о строптивости одного парня, причем добавил, что он арестовал его в ожидании наказания, которое ему присудит его господин.

— Об этом после! — ответил лорд. — Господа, мы можем отправляться в путь.

Все общество прибыло к месту начала охоты, и Бастиан занялся распределением оружия. Вооружались копьями, охотничьими ножами, пистолетами. По сигналу, данному управляющим, все тронулись в путь. Более усердные охотники помчались впереди, те же, которые находили больше удовольствия быть зрителями, следовали медленно. К последним принадлежали большинство дам и кавалеры, желавшие сопровождать их. Излишним было бы упоминать, что Лурган старался быть поближе к Веронике. Прежде лорд никогда не высказывался определенно, но на этот раз он воспользовался удобным случаем и объяснился ей в любви, прося ее вступить с ним в брак. Вероника ответила уклончиво, почти отказала ему.

— Вы вправе наказать меня, — сказал он, — но снизойдите ко мне, я действительно был ослеплен.

— Кто может поручиться, что и теперешнее свое настроение вы не сочтете за ослепление? — заметила Вероника.

— Клянусь, миледи!

Вдруг Вероника вскрикнула от изумления. Мимо них проскакал рослый, статный всадник и на одно мгновение устремил на Веронику взгляд своих больших сверкающих глаз.

— Кто это? — спросил лорд.

— Я не знаю этого господина, — ответила Вероника, вся побледнев. — Пожалуйста, догоните его и спросите, кто он, по-видимому, он не принадлежит к числу наших гостей.

— Вы приказываете, миледи?

— Да, да! — испуганно подтвердила Вероника и задержала своего коня.

Лурган бешено помчался вперед. Но в последний момент, обращаясь к Веронике, он не заметил, что незнакомец круто повернул своего коня в сторону, поэтому он помчался прямо, устремляя свой взор вперед, Вероника же свернула на тот путь, по которому направился незнакомец и скрылся в небольшом кустарнике.

Не прошло и двух минут, как девушка нагнала всадника, ехавшего уже медленным шагом, и прошептала:

— Персон!

— Моя дорогая Вероника, — произнес всадник, — я все же нашел возможность явиться сюда.

Молодой человек схватил руку Вероники, и они помчались по направлению к лесу.

Между тем охотники, гоняясь за дичью, проехали довольно значительное расстояние. Затравленные животные пытались вернуться обратно в лес или устремились к берегу реки, но лишь немногие решались пуститься вплавь, большинство же из них принуждено было возвращаться обратно, и охотники подстрелили много дичи.

Бастиан вдруг объявил, что напал на следы волка. По его сигналу наиболее отважные охотники приблизились к густым зарослям, где терялся след. Собак было немного, и все они рассеялись в разные стороны, когда же удалось созвать свору, то ее никак нельзя было заставить проникнуть в кусты.

Стали стрелять из ружей и пистолетов наугад, и действительно удалось спугнуть волка, но он тотчас же спрятался в новое убежище, и охотники, пустившиеся было за ним с громкими криками, вынужденно топтались все на одном месте. Так повторялось более десяти раз. Наконец, когда волк выскочил, чтобы отыскать себе очередное убежище, некоторые из наиболее страстных охотников попытались загородить ему дорогу. Среди них находился и лорд Бэллинэгем. Зверь был уже ранен, а следовательно разъярен, он озирался, отыскивая, куда бы проскользнуть, но, не найдя выхода, сделал отчаянный прыжок и кинулся на всадников.

В один момент волк очутился возле лошади старого лорда, конь поднялся на дыбы, раздался отчаянный крик лорда, послышались еще возгласы, но все были парализованы от страха и не двинулись с места.

Только один старый мельник Бруф не потерял присутствия духа, пришпорил своего коня и метким, ловким ударом своей сучковатой палки размозжил голову волка с такой силой, что мозг брызнул в разные стороны, а вслед затем с громким стоном рухнул на землю хищный зверь.

Если бы не Бруф, волк перегрыз бы горло лорду, теперь же тот остался цел и невредим.

— Благодарю вас, — сказал мельнику лорд, бледный как смерть, — я вам этого никогда не забуду.

— Сейчас или никогда! — пробормотал Бруф и затем произнес громко: — Милорд, мой племянник провинился, оказал сопротивление, я прошу вас, избавьте его от наказания!

Лорд было согласился, но Бастиан поспешил заметить:

— Он поднял руку на меня!

— Это — дело другое, — воскликнул лорд, — это не может остаться безнаказанным.

Дальнейший разбор этого дела был прерван новым, более важным событием, отвлекшим внимание охотников.

Внезапно прискакал лорд Лурган, причем вид у него был чрезвычайно возбужденный.

— Леди Вероника здесь? — спросил он, сдерживая своего коня и озираясь по сторонам.

Вероники не оказалось.

— Следовательно, ее похитил какой-то незнакомец, — продолжал Лурган, — в последний раз ее видели в лесу в его сопровождении.

— Черт возьми! — послышались возгласы.

— Предстоит новая охота, — бешено закричал Родриго, — кто следует за мной?

Откликнулись только три человека: Лурган, его слуга и управляющий Бастиан.

Из объяснений некоторых загонщиков они узнали, по какому направлению похититель скрылся со своей добычей. Следуя указаниям и найденным наконец следам, преследователи прибыли к берегу реки Ларганы.

— Этот путь ведет в Белфаст! — сказал Родриго.

Лурган только заскрежетал зубами от злости. Ему положительно не везло в сватовстве.

Помчались далее и наконец увидели беглецов, но настигнуть их не удалось, так как они скрылись за воротами города.

Родриго резким движением остановил своего коня и сказал недовольным тоном, обращаясь к Лургану:

— В Белфасте мне нечего делать. Вам, лорд, придется одному взять на себя задачу разыскать мою сестру и освободить ее. Вернемся, Бастиан!

Лурган ничего не ответил и помчался далее со своим слугою, а Родриго и Бастиан вернулись.

Между тем в Белфасте произошло событие, о котором жители города не могли бы и подумать. Поутру разнесся слух, что в городе находится король шотландский. Ирландия, как известно, всегда находилась во вражде с Англией, ирландцы — настолько же ревностные католики, насколько англичане и шотландцы — ярые приверженцы пресвитерианской церкви. Поэтому Мария Шотландская пользовалась симпатией в Ирландии, и на ее супруга распространялись те же чувства.

Босвел рано утром явился к ратуше. Множество людей высадилось на берег и смешалось с толпой. В городе становилось все неспокойнее. Раздавались крики: «Король Босвел здесь!», но также слышались возгласы: «Пираты явились в гавань!» Наконец ратушу взяли приступом. Из тюрьмы, находившейся тут же, в ратуше, выпустили всех заключенных, с ними и Джона Гавиа, который неожиданно узнал очень скоро об отношении Босвела к семейству губернатора. Он отправился к Босвелу, сделал ему некоторые сообщения, и тот договорился с Джоном силой освободить Эстер.

А между тем волнение приняло широкие размеры, и городские власти не были в состоянии усмирить его. Как раз в этот момент лорд Лурган появился в Белфасте, стремясь настигнуть Веронику и ее похитителя.

Глава тридцать третья

МЕСТЬ

I

Родриго и его спутник держали путь на юго-запад в продолжение нескольких часов. Они приблизились к одному из хуторов, принадлежавших Бэллинэгему. Навстречу к ним вышел старик.

— Ну, Кинно, — крикнул Родриго, — все в порядке?

— Все! — ответил старик с дьявольской усмешкой.

Родриго и Бастиан сошли с коней, старик отвел их в свой дом.

— Останься здесь! — сказал Родриго своему спутнику, когда они очутились в передней.

Бастиан остался, а Родриго вошел в следующую комнату и едва успел закрыть за собой дверь, как Бастиан услышал слабый крик женщины. Бастиан прислушался и насмешливо улыбнулся. Крик повторился несколько раз, и Бастиану показался как будто знакомым. Через некоторое время он услышал, как за дверью борются. Он вскочил было с места, но так как его не звали, то он снова сел на лавку.

Прошло с полчаса, наконец дверь распахнулась, и оттуда вышел Родриго.

Молодой человек был бледен и возбужден, мутными глазами обвел он Бастиана и вошедшего Кинно.

— Коня мне скорее, Кинно! — приказал Родриго. — А ты, Бастиан, позаботься о той женщине! — И выбежал со стариком из дома.

Управляющий вошел в соседнюю комнату. Там стояла кровать, а на ней лежала девушка, едва прикрытая одеждой.

И вдруг, широко раскрыв глаза, Бастиан крикнул почти нечеловеческим голосом, упал близ постели, схватил руку безжизненной девушки и стал кричать:

— Кэт! Кот! Ты слышишь меня?

Девушка не шевелилась.

— Кэт, очнись!

Девушка оставалась по-прежнему неподвижна.

Бастиан приподнял ее голову.

— Мертва! — произнес он беззвучно. — Она мертва!

Бастиан стал бледен как смерть и как будто лишился сознания.

В таком состоянии застал его Кинно, сам ужаснувшись такой картине.

— Черт возьми, Бастиан, что это? — спросил он.

Это — дело рук Бембо, — зарычал управляющий, выходя из оцепенения. — Это сделал негодяй Бембо, а ты помог ему!

Бастиан вскочил и бросился на Кинно, пытаясь схватить его за горло.

Старик не ожидал такого нападения и стал отбиваться от напавшего, спрашивая дрожащим голосом:

— Что случилось? Что случилось?

Но Бастиан едва ли слышал вопросы Кинно, не помня себя от прилива горькой злобы, он изо всех сил ударил старика по голове.

Удар тяжелого кулака был меткий, голова Кинно повисла, и кровь хлынула у него изо рта и носа. Но Бастиан продолжал наносить удары, пока не заметил, что его жертва лежит неподвижно.

Тогда он, дико озираясь, отошел от старика и после некоторого размышления положил руку девушки на грудь и произнес клятву мести. Слов нельзя было расслышать, но, очевидно, клятва была ужасна, так как гневный взор Бастиана метал искры.

Наконец Бастиан оторвался от своей Кэт, некогда, очевидно, любимой им больше всего на свете, вышел поспешными шагами из дома и направился к конюшне, куда поставили его лошадь. Вскочив в седло, он поскакал по направлению к замку, однако, доехав до него, повернул к деревне, предварительно бросив беглый взгляд во двор замка.

Перед одной из хижин Бастиан остановил свою лошадь и спрыгнул с седла. В дверях показался мужчина большого роста, телосложением похожий на слона.

— Бембо! — сказал Бастиан, бросив поводья подскочившему подростку. — Мне надо с тобой поговорить!

Бембо оскалил зубы и устремил на посетителя испытующий взгляд. Самообладание Бастиана не выдавало его волнения. Бембо позвал его в свое жилище и усадил напротив себя.

— Скажи, Бембо, — спросил управляющий, — все ли господа покинули замок?

— Не все… но большая часть.

— А давно ли сэр Родриго вернулся обратно?

— Нет, недавно… он казался чем-то недовольным.

Бастиан вздохнул.

— Вероятно, ты сегодня вечером будешь снова сопровождать лорда Родриго? — с живостью спросил великан, когда гость придвинулся к нему ближе.

— Я готов просить, чтобы ты заменил меня на этот раз, — ответил тот.

Весьма охотно, если лорд изволит приказать! — подхватил Бембо.

— Так отправляйся впереди него, да прямо в преисподнюю! — внезапно крикнул Бастиан.

Бембо издал вопль, откинулся назад и с бульканьем в горле скатился со стула на пол, так как Бастиан троекратно вонзил ему в грудь свой нож.

— Один готов, — пробормотал мститель, — теперь посмотрим, хватит ли у того негодяя мужества спасти честь своей возлюбленной.

Вилль был связан по приказанию Бастиана, когда его привезли в поместье, да вдобавок его привязали еще к столбу сарая, служившего для хранения горючих материалов.

В этом дощатом здании без окон стало уже темно, когда Бастиан отворил дверь, вошел и снова запер ее за собой.

Если вид Бастиана вообще мог в данных обстоятельствах возмутить кровь, то теперешнее выражение его лица должно было удвоить это волнение. Бастиан дышал злобой, Вилль вполне сознательно принял это на свой счет.

— Мошенник… будь я свободен! — пробормотал он, стиснув зубы.

— Вот так ты говоришь, ладно! — с расстановкой произнес Бастиан. — Таким ты мне нравишься, любезный. О, мы с тобой столкуемся!

Вилль не обратил особого внимания на эти слова, которые звучали для него насмешкой, отчего его глаза запылали еще большей ненавистью.

— Прежде всего успокойся, мой друг! — продолжал Бастиан. И перестань видеть во мне врага. Я пришел сейчас к тебе скорее в качестве друга, по крайней мере, в качестве союзника и предлагаю тебе свободу и возможность отомстить… на известных условиях, конечно!

Вилль насторожился. Дикая злоба уступила место недоверчивой пытливости.

— Ты даешь мне свободу? — с удивлением спросил он. — Ты называешь меня своим другом?

Бастиан присел на деревянную колоду.

— Давай потолкуем разумно! — с расстановкой сказал он. — Ты — невольник, я — тоже, свободны здесь только владельцы этой земли. Но между тем мы, невольники, составляем большинство и могли бы сами играть роль господ. Давай попробуем сделать это с тобой вдвоем.

— И я это слышу от тебя? — воскликнул удивленный Билль, заподозрив западню в речах управляющего.

— Ты услышишь от меня еще не то! — с возрастающим жаром подхватил Бастиан. — Я верно служил моим господам, не задумываясь над тем, хороши или дурны были мои поступки. Но вот понадобилось мне найти заместителя, когда я вздумал покинуть моих хозяев, и этим заместителем я избрал Бембо. Он меня ненавидел и воспользовался первым поручением, которое исполнял для распутного Родриго, чтобы нанести мне чувствительный удар. Он отдал в объятия лорда любимую мною девушку. Еще несколько часов назад я сам охранял это чудовище — Родриго, — не подозревая, что ему в жертву была выдана моя Кэт.

Вилль даже вскрикнул, подумав об Анне, о том, что и она не ограждена от похотливых посягательств этого гнусного человека.

— Но, — продолжал, повысив голос, Бастиан, — думаешь, что я оставлю это без расплаты?

— Разумеется, нет! — подхватил Вилль.

Бастиан несколько минут молча смотрел в пространство, после чего встал и принялся отвязывать пленника.

— Так вот, — сказал он, — Бембо поплатился уже за свою подлость, мой нож поразил его в сердце. Но Анна Бруф была уведена во время охоты с той же целью, что и моя Кэт.

Вилль был наконец отвязан.

— Анна! — вскрикнул он. — Анна, говоришь ты?

Анну Бруф отвели в Гора, и сегодня ночью ее посетит наш сэр Родриго. Это не близко отсюда, однако если ты поторопишься, то успеешь вовремя спасти свою невесту!

Вилль прижал руки к глазам, он почти не помнил себя.

— Ах, ты способен только проливать слезы? — сказал с усмешкой Бастиан. — Значит, я в тебе ошибся. Давай, я снова привяжу тебя к столбу, ты будешь отодран плетьми, тогда как Анну…

— Прочь! — крикнул Вилль. — Ты говоришь, что ее отвели в Гора?

— Да, мало того, я сам поеду провожать Родриго, и если ты промахнешься, то я попаду метко. Неужели и теперь ты не веришь, что я перестал быть твоим врагом?

— Верю! — прохрипел Вилль. — Спасибо тебе!

— Ну, так не мешкай… Пройди осторожно парком!… Мы еще свидимся.

Вилль выскользнул из сарая и в несколько шагов достиг парка никем не замеченный. Пошел по течению ручья и скоро очутился в своей деревне. Твердо решив не отступать ни перед чем, он зашел в сарай при мельнице, взял топор и, осторожно обогнув деревню, благополучно миновал ее. То ползком, то согнувшись вдвое, он осмотрительно подвигался вперед и, лишь оставив далеко за собою деревенские жилища, вскинул топор на плечо и пустился бежать во всю прыть.

За два часа Вилль совершил пешком путь, который обыкновенно требовал вдвое большего времени. Обливаясь потом и хрипя от бега, он наконец приблизился к уединенному двору крестьянской усадьбы.

Из нее вышел мужчина в сопровождении женщины.

— Где она у вас? — спросил их разгоряченный пришелец.

— Кто вам нужен? — грубо спросил хозяин.

— Анна Бруф! — взревел он.

— Вилль! — послышался пронзительный крик из комнаты.

— Пропустите! — крикнул молодой человек.

— Назад! — загремел его противник.

Но Вилль уже взмахнул топором, принесенным с собою. Голос Анны, который он узнал, усилил его бешенство, вдобавок нельзя было терять ни минуты. Топор тяжело обрушился на череп крестьянина, тот с глухим стоном рухнул у порога. Женщина с воплем кинулась опрометью от хижины, и Вилль свободно вошел в комнату.

— Анна! — крикнул он, бросаясь к молодой девушке.

— Вилль! — отозвалась она, рванувшись ему навстречу.

Они заключили друг друга в объятия, но силы оставили Анну, так что Виллю пришлось поддержать ее.

— Поспешим! — поторопил он девушку и потянул к выходу.

Тут до их слуха донесся близкий топот скачущих галопом лошадей; всадники остановились у крыльца, кто-то стал кричать во все горло.

— Слишком поздно! — прошептал Вилль, крепче сжав руками топор.

Его лицо было смертельно бледно, глаза метали молнии, но через минуту он справился с собой. Он не сомневался насчет того, чей приезд вызвал такой переполох, вспомнил и обещание Бастиана.

— Пойдем! — решился Вилль и потащил Анну из комнаты, а потом из дома.

Когда Родриго спрыгивал с седла, Вилль вышел с Анной на крыльцо.

— Черт возьми! — воскликнул Родриго. — Что это значит? Откуда ты взялся?

— Пришел пешком! — закричал Вилль, угрожая топором.

— Ведь этого пса посадили под замок? — крикнул Родриго управляющему.

— Должно быть, он сбежал! — отозвался Бастиан.

Родриго стал судорожно шарить под покрышкой седла. В это время Вилль подступил к нему ближе. Обомлевшая Анна прислонилась к дверному косяку.

— Как ты смеешь? — зарычал лорд.

— Негодяй, разбойник! — крикнул Вилль, замахиваясь для удара.

Однако Родриго опередил его — раздался выстрел. Вилль отшатнулся и через секунду рухнул наземь с глухим стоном. Анна вскрикнула. Гнусный развратник разразился грубым хохотом.

Но грянул второй выстрел, лошадь Родриго отпрянула в сторону и свалила его наземь.

— Бастиан… предатель! — простонал сраженный лорд, катаясь по земле.

Анна упала в обморок. А Бастиан повернул свою лошадь и ускакал. Он держал путь к Белфасту, которого и достиг в полночь. Еще издали над городом виднелось багровое зарево пожара и оттуда доносилась ружейная пальба. Бастиан попал прямо в уличную схватку и был подхвачен ею. Вдруг он услышал, что его кто-то позвал по имени. Оглядевшись, он узнал лорда Лургана.

— Хватай его! — крикнул лорд.

Бастиан увидел господина в роскошном костюме, а рядом с ним даму. То были Персон и Вероника.

Бастиан остановился в нерешительности, его уже давно стащили с лошади, вокруг него кричали вооруженные матросы и городская чернь. Бастиан затруднятся, чью сторону взять.

— Ко мне, Бастиан! — раздался голос Персона. — Дело идет о спасении твоей госпожи.

И Бастиан решился наконец последовать этому зову, насколько позволяла давка.

II

Накануне вечером Персон направился к так называемому Старому Форту. Здесь, после обычного опроса, его беспрепятственно впустили во внутрь укрепления, где он вошел в одну из комнат казармы, убранство которой отличалось крайней простотой. Там за столом сидел старик, седой как лунь, в мундире служащего портовой полиции.

— Персон, — воскликнул старик, — никак ты раздобыл ужин?

— Нет, старина, — возразил гость, — но кое-что получше.

— Только одно было бы лучше ужина, а именно деньги, мой друг!

— Ты прав, Мотор, и я разжился ими!

— Тогда добро пожаловать, сын мой!

— Спасибо! Сколько ты хочешь за платье, которое я проиграл тебе недавно. Я хочу получить его обратно.

— Ты знаешь, что я взял его за десять крон и сохранил его собственно для тебя, за пятнадцать крон я готов возвратить его тебе.

— Ладно, давай костюм!

— Давай деньги!

— Возьми, — Персон вытащил из кармана горсть червонцев и отсчитал из них пятнадцать своему приятелю. Тот радостно кинулся к сундуку, поднял крышку, осторожно вынул оттуда полный костюм щеголя тогдашнего времени и бережно развесил по стульям.

Персон тотчас схватил украшенные вышивкой и блестками штаны, надел их на себя и взялся за красивые сапоги из оленьей кожи, каблуки которых были снабжены массивными серебряными шпорами.

Мотор в это время снова подошел к столу и стал взвешивать на руке свои червонцы. Наконец он обратился к гостю:

— Ты собираешься куда-то?

— Да, старина, я должен идти! — ответил Персон. — Вот уже четыре месяца, как я не бывал на той стороне залива, а у меня есть там дело.

— Так, так!… А ты пропадешь надолго?

— Персон взял со стула черную бархатную куртку с массивными серебряными пуговицами и, проводя по ней рукою, с улыбкой произнес:

— Да, любезнейший, и ты дашь мне отпуск на четыре дня.

— На четыре дня? — подхватил с удивлением старик. — Неужели мне придется так долго лишать себя удовольствия удить рыбу?

Персон повязал желтый шелковый платок на свою сухопарую, но мускулистую шею и спокойно возразил:

— Ты не один и можешь всегда уйти из этой старой кучи камня, чтобы лентяйничать с удочкой в руках, кроме того, наша разлука продлится только три дня.

— Насмешник! Так, значит, всего три дня?

— Да, Мотор, но в случае надобности ты должен засвидетельствовать, что я получил отпуск еще сегодня поутру и был на той стороне залива.

Персон приглаживал свои красивые волосы и бороду с помощью не совсем опрятной щетки, а Мотор в это время пытливо смотрел на него и скалил белые зубы.

— Понимаю, — пробормотал он наконец. — Ты знаешь, как ты мне дорог, милейший Персон!

— Я знаю себе цену! — ответил тот, надевая шляпу с перьями.

— Значит, четыре дня; по одной кроне за каждый день, это составит пять крон для круглого счета!

Персон подошел к своему плащу, лежавшему на стуле, и повернувшись спиной к старику опорожнил карманы и спрятал их содержимое в карманы своей куртки, жилета и брюк.

— Ты бессовестный, Мотор, — сказал он, — наша разлука продлится всего три дня.

— Она покажется мне целой вечностью, и моя память легко может пострадать в это время.

Персон запрятал подальше захваченную при убийстве и ограблении матроса Тома добычу, особенно тщательно спрятал похищенные бумаги, после чего бросил старику деньги.

— Прощай, Мотор! — сказал он и скрылся за дверью.

Покинув форт, Персон направился к Граве. Он поспешно проходил по безлюдным улицам, держа свой путь к южной оконечности города, и далее, к устью Ларгана, впадающего в бухту. Наконец он остановился на одной улице близ городских укреплений перед домом с ярко освещенными окнами нижнего этажа.

Большая занавеска над входной дверью, увенчанная государственным гербом, указывала на то, что здесь помещалась гостиница.

Персон вошел в открытый для посетителей трактир внизу и приказал встреченному им в сенях слуге позвать хозяина.

Тот явился, несколько подозрительно посмотрел на нового гостя, должно быть мысленно оценил его и, поклонившись с большой почтительностью, сказал с фальшивой улыбкой:

— Милорд, какое счастье!… Наконец-то вы явились… Ваше отсутствие внушало мне уже неприятнейшие опасения…

— Могу себе представить, Мак-Феда, — равнодушно ответил Персон. — Отведите мне комнату с кабинетом и следуйте за мной.

После этого он быстро и уверенно поднялся вверх по лестнице, что служило лишним доказательством, что здесь ему все было хорошо знакомо.

Хозяин последовал за ним и отпер одну из комнат. Когда они оба вошли туда, Мак-Феда позвонил и приказал вошедшему лакею принести свечи. Комната вскоре ярко осветилась.

— Слушайте, Мак-Феда, — сказал Персон, плюхнувшись на стул, тогда как дородный хозяин остался стоять перед ним, — я немного тороплюсь, и потому исполните поскорее те поручения, которые я вам дам!

Мак-Феда поклонился.

— Но ради порядка покончим сначала с нашими старыми делами. После последнего вашего приветливого поклона мой счет достиг двухсот крон?

— Совершенно верно, сэр, как раз столько.

— Вот получите! — произнес Персон, с изумительным проворством отсчитывая деньги. — Велите принести мне мой мундир и оружие.

Мак-Феда стал еще учтивее, получив тяжелые червонцы.

— Эту комнату, — продолжал Персон, — я желаю нанять на два месяца, устройте ее для двоих лиц и по возможности удобно, считайте за мной это помещение еще с первого числа настоящего месяца. Понимаете? Вот сорок крон квартирной платы!

— Весьма милостиво! — пробормотал хозяин, пряча деньги.

— Пошлите кого-нибудь к банкиру Мауране, передайте ему, что мне нужно поговорить с ним и что через час я буду у него. Другого человека отправьте к старому Ягенсу с приказанием доставить мне сюда через два часа свою лучшую лошадь с седлом и уздечкой. После того пришлите мне ужин и мадеры, а прежде всего позаботьтесь о принадлежностях для письма и бумаге!… Ну, теперь ступайте.

Персон отвернулся, и хозяин вышел.

Новый постоялец задумчиво смотрел в пространство, не вставая со стула до возвращения Мак-Феда. Хозяин внес военную форму, шпагу и пистолеты, вероятно, эти вещи оставались залогом за уплаченный сегодня долг. Кроме того, Мак-Феда захватил с собой потребованный письменный прибор и бумагу. Так как Персон ничего не говорил, по-прежнему погруженный в свои раздумья, то хозяин снова удалился.

Едва Мак-Феда скрылся, Персон проворно вскочил со стула, снял с себя шляпу и шарф и вынул бумаги, отнятые у матроса Тома.

Сев к столу, Персон начал переписывать все документы с такой быстротой, которая показывала, что он стоял много выше большинства своих современников, живших в непримиримой вражде к искусству письма.

Пока Персон занимался бумагами, вошел слуга с докладам, что банкир Маурана ожидает его через час. Явившийся вслед затем другой слуга доложил, что заказанная лошадь будет подана к назначенному времени. Третий слуга принес ужин.

Персон отпускал всех этих людей молчаливым кивком головы, не прерывая своей работы, пока она не была совершенно окончена. Тогда он сделал два пакета из оригиналов и копий, спрятал их к себе в карманы и принялся за еду.

Персон ел неторопливо и, выпив половину поданного ему вина, оделся и без особенной поспешности вышел из дома, предварительно передав хозяину ключ от своей комнаты.

III

Дом, перед которым он остановился, пройдя по многим улицам, можно было смело назвать барским особняком. На звонок посетителя распахнулась входная дверь, и, когда он вошел, его встретил прилично одетый привратник, который, глянув на вошедшего, указал рукой на двери кабинета, сказав с иностранным акцентом:

— Хозяин ожидает вас.

Гость постучался.

Послышался внятный, несколько резкий возглас: «Войдите!», и Персон, отворив дверь, вошел в ярко освещенную контору. При его появлении находившаяся у банкира молодая особа вышла из комнаты. Персон проводил ее взглядом, после чего поклонился хозяину. Мужчина средних лет, жгучий брюнет более или менее чистой мавританской крови, приветствовал посетителя:

— Сэр Персон, вы давно не показывались у меня… Прошу садиться!… Чем могу служить?

Персон, опускаясь на стул, ответил:

— Говоря по правде, я не мог показаться вам на глаза и даже высунуть нос на улицу.

— Вы знаете, что в подобных случаях мой кошелек до известных пределов к вашим услугам.

— Мне приятно слышать это, — слегка краснея, сказал Персон. — Однако простите, я пришел сюда, чтобы потолковать с вами насчет сэра Спитты.

Я уже осведомлен обо всем, что случилось.

— Осведомлены? — с удивлением, почти с испугом воскликнул Персон.

— Я полагаю, что так, сэр. Дочь сэра Спитты должна была сегодня вступить в супружество с лордом Лурганом, между тем во дворце сэра Спитты нашли человека, которого она назвала своим возлюбленным. Жених удалился, свадьба расстроилась. Лурган немедленно уехал на реку Ларган, однако еще до его отъезда в гостинице «Фламинго» был ранен один корабельный капитан. Тем временем Джон Гавиа также покушался на жизнь сэра Спитты и угодил в тюрьму. Леди Эстер попала в монастырь. Может быть, вам известно еще более того?

Персон сидел онемевший и неподвижный. Наконец он тяжело вздохнул, однако его глаза тотчас ярко вспыхнули, и он, задорно вскинув голову, сказал:

— Да, мне известно более того!

— Тогда сообщите мне, если это возможно.

— А вы все еще не оставили своего намерения отомстить лорду Спитте?

— Я никогда не намеревался делать этого, нет, я хочу окончательно низвергнуть его, чтобы он не мог больше вредить.

— Все равно у меня с вами одинаковая цель, которая сделала нас союзниками, как бы ни называли мы наши стремления. Словом, вы твердо держитесь принятого решения?

— Я никогда не отступал от него.

— Отлично!… Но сначала я отправлюсь еще сегодня же ночью на Ларган и приму там участие в охоте.

— Мне-то что?

— Я похищу леди Веронику, если она вообще согласится на это.

— Вот глупость!

— А вы дадите мне письменное обязательство на годичный срок щадить ее отца, не притесняя его требованиями о возврате тех сумм, которые он взял у вас в долг.

— Не дам!

— Далее вы откроете ему кредит на две тысячи крон и вручите мне чек, удостоверяющий его право на эту сумму.

— Ни за что! — снова отрывисто и холодно ответил мавр.

Персон засмеялся, после чего произнес:

— Я докажу вам, что ваши твердые «нет» могут быть отменены.

Маурана пожал плечами, точно хотел показать, как недоверчиво он относится к болтовне гостя.

Персон не спеша вынул из кармана один из своих кошельков и, отсчитав некоторую сумму денег, положил ее на письменный стол. Лицо банкира осталось бесстрастным, он спокойно следил за пальцами клиента, после чего подошел к своей конторке и начал писать. Персон потихоньку смеялся.

Маурана вернулся с исписанной бумагой и подал ее посетителю.

— Итак, чек я получил! — сказал Персон. — Скоро же вы отступились от своего решения!

— Я не изменял никакого решения, вы вольны распоряжаться своими средствами, это меня нисколько не касается.

— А вы согласны теперь дать мне письменное доказательство, о котором я просил?

— Нет!

— Причина?

— Вы знаете ее!

— Что за дело нам обоим до этих жалких невольников?

— Каждая угнетенная личность, — возразил Маурана, — каждая угнетенная национальность может рассчитывать на мое участие и помощь, как и вы.

Персон покраснел.

— Но какой прок из того, если невольники переменят только своего господина?

Тут впервые улыбнулся сам банкир.

— Я составил план, теперь от меня зависит назначить будущего владельца Бэллинэгема, и если бы, например, им сделались вы, то я предписал бы вам отдавать землю в свободное распоряжение крестьянам, разумеется, за арендную плату, в короткое время Бэллинэгем превратился бы в образцовое имение, а вы сделались бы первым богачом в Ирландии.

— Между тем я никогда не буду владельцем этого имения, а год отсрочки не изменит ничего в вашем плане.

— В нем и не должно быть никакой перемены, но вы могли бы сделаться владельцем тех земель, если бы только…

— Довольно! Я не могу — и конец.

— Ваша воля!

— Прочтите вот это! — Персон вынул украденные бумаги и подал их банкиру.

Маурана взял их и прочел.

В его чертах не произошло ни малейшей перемены во время этого чтения, но его глаза метали искры и пламя, наконец он положил руку на прочитанные документы и, откинувшись на спинку кресла, резко спросил:

— Откуда у вас эти бумаги?

— Это — моя тайна! — ответил Персон.

— Вы знаете Джона Гавиа… или же…

— Допустим, что знаю…

— Он передал вам эти документы?

— Допустим, что так. И вдобавок, из-за того, что чувствует себя слишком слабым, чтобы распорядиться этими бумагами по своему усмотрению, передал для того, чтобы я выступил под видом Джона Гавиа, или лорда Спитты. Так что, я полагаю, мы доберемся до губернатора, ненавистного вам лорда Спитты.

Маурана пристально смотрел на говорившего.

— Персон, Персон! — произнес он тоном предостережения. — Однако я не скажу больше ничего и не хочу больше ни о чем слышать.

— Клянусь вам, что этих бумаг я не вырвал силою и не выманил хитростью ни у старика Гавиа, ни у его сына Джона. Вы поверите мне, что Гавиа умер?

— Умер? — несколько опешив, спросил банкир. — Это дело — дрянь.

— Конечно!… Но вы дадите мне теперь письменное обязательство?

Маурана снова бросил зоркий взгляд на просителя и задумался.

— Персон, — с расстановкой сказал он наконец, — я выдам расписку, но меня побуждает к этому лишь то обстоятельство, что мы хотим сломить могущество Спитты. Так как он мог или даже должен был пойти мне наперекор, то я до настоящего времени не принимал более энергичных мер против лорда Бэллинэгема.

Маурана подсел к своей конторке и стал писать, когда он кончил, то молча передал бумагу Персону.

— Благодарю вас, — сказал тот. — Будьте добры еще принять на хранение мои бумаги, а также эти деньги, расписки мне не требуется, обозначьте только эти кошельки как мою собственность.

Персон положил свои сокровища на стол и поднялся с места. Маурана убрал их молча, не обнаружив никакого удивления.

— Когда мы увидимся с вами? — спросил банкир.

— Я полагаю, завтра вечером. Всякого благополучия.

— Благодарю вас!

Персон покинул комнату и вышел из дома.

Едва дверь за ним захлопнулась, как в кабинет вошла красивая девушка и шепнула Мауране, молча сидевшему за столом:

— Ты ничего не скажешь мне, отец?

— Ничего, Саида!

Девушка с плачем прильнула к груди мавра, а он, лаская ее голову, произнес:

— Не плачь, дитя, еще не все надежды потеряны. Как он ни испорчен, но все же стоит сотни здешних дворян, взятых вместе. Пойди к маме! — Девушка поцеловала руку отца, а он, подумав немного, добавил: — Он должен сделать это!

Вернувшись к себе в гостиницу, Персон нашел там оседланную лошадь и при ней старика, который сильно смахивал на мошенника.

— Пойдем со мною, — небрежно сказал Персон, и тот последовал за ним в его комнату.

Там Персон расспросил его о лошади и отпустил с деньгами. Засунув за пояс пистолеты, он вышел из гостиницы, сел на лошадь и двинулся в путь в том же направлении, что и лорд Лурган, выехавший из Белфаста ранее его.

IV

Было далеко за полночь, когда Персон перевалил через гребень гор и поскакал далее к западу. Без сомнения, он был храбрее лорда, если пустился без провожатого по дороге, которая вела на Ларган.

Персон хорошо знал местность и, вероятно, поддерживал какие-то связи в Бэллинэгеме, кроме того, Вероника, должно быть, уведомила его со своей стороны о том, где должна состояться охота. При значительном числе охотников он мог легко присоединиться незамеченным к обществу, как ни бросалась в глаза его видная фигура. Может быть, он даже вовсе не был бы замечен, если бы не помешал ухаживанию лорда Лургана за Вероникой.

Персон и Вероника, обменявшись первыми словами при свидании, некоторое время молчали. Внимание влюбленных было устремлено на то, не преследует ли их Лурган. Поэтому они не останавливали своих лошадей, скакавших резвым галопом.

Их свидание и удаление от охоты было замечено лишь несколькими загонщиками, однако те отнеслись к этому совершенно равнодушно.

Шум и гам охоты вскоре остались далеко позади, в ближайших окрестностях царила тишина, нарушаемая только топотом их собственных коней.

Персон придержал свою лошадь, и лошадь Вероники сама по себе замедлила свой быстрый аллюр. Взоры наездника и наездницы, полные любви и взаимного понимания, встретились.

— Благодарю тебя! — прошептала молодая девушка. — Ты возвращаешь меня к жизни. Когда я получила сегодня твою записку, то была близка к отчаянию.

— Я знал это заранее, — ответил Персон, — потому и решился на все. И счастье благоприятствовало мне.

— Спасибо этому счастью, мой дорогой!… Оно вовремя привело тебя ко мне. Ты узнал лорда Лургана?

— Еще бы! Его присутствие здесь, тотчас после разрыва с дочерью лорда Спитты, показалось мне не лишенным значения.

— Ты угадал; он объяснился мне сегодня в любви и будет снова свататься ко мне, а тогда…

— Проклятие! Пусть только попробует! — запальчиво воскликнул Персон, дико вращая своими большими глазами.

Вероника вздохнула.

— Пораскинем, однако, умом! — продолжал более спокойным тоном ее поклонник. — Мне надо предложить тебе кое-что. Знаешь ли ты, по какой причине расстроилась свадьба Лургана?

— Он сам сообщил нам.

— Ну, тогда ты узнала о происшедшем из наиболее достоверного источника. Как приняли лорда твой отец и Родриго?

— Отец сначала оказал ему холодный прием, но узнав, в чем дело, стал значительно приветливее. За Родриго же я не наблюдала. Однако, если бы сватовство Лургана могло снова дать ему возможность отправиться в Дублин, то мой брат, который изнывает от нашей монотонной жизни в Бэллинэгеме, охотно содействовал бы нашему сближению.

— Да и намерения твоего отца такие, я полагаю?

— К сожалению, так. Они желали этого, когда он и не думал еще свататься.

— Единственное средство освободить тебя — это как- нибудь убрать Лургана.

— Ты вторично пугаешь меня, Персон, а между тем…

— Договаривай…

— Я не вижу другого исхода.

— Вот это мне приятно слышать от тебя. Лургану произнесен приговор. Между тем, это еще не приводит нас к цели. Твоего отца и брата нужно расположить ко мне, а для этого тебе придется кое-чем рискнуть, дорогая!

— Что должна я сделать, милый?

— Сопровождать меня в Белфаст.

— Мне… сопровождать тебя?

— Да, Вероника… Однако поедем шагом, я не слышу больше никаких отголосков охоты, теперь мы, кажется, в безопасности.

Лошадей остановили, и Персон прислушался и зорко посмотрел во все стороны.

— Ничего не слышно, ничего не видно, — сказал он, успокоенный, — обсудим же мое предложение.

Разрумяненные быстрой ездой щеки Вероники внезапно побелели.

— Персон, — тихо и с расстановкой промолвила она, — ты забываешь о положении моего семейства… я, конечно, не заставила бы тебя изнывать от любви, если бы не…

— О, я не забываю ни о чем, моя дорогая! Но для меня наступила пора отплатить за то, что сделала ты для меня. Я внезапно разбогател, Вероника, и надеюсь сделаться еще богаче.

— Ты… разбогател?

— Судьба бедняка может легко перемениться, — ответил Персон. — Для тебя в Белфасте готова квартира и положены деньги на твое имя. Значит, твое первое опасение устранено, ты будешь лучше обеспечена мной, чем была бы после получения наследства от своей матери.

— Я не понимаю тебя, мой друг! — сказала Вероника, все еще сомневаясь и думая, что Персон шутит. — Но если серьезно вникнуть в твое предложение, то кем же должна я быть в Белфасте?

— Ты должна быть моей женой, дорогая Вероника, супругой, которой ты уже стала на самом деле.

— Значит, ты говоришь о настоящей женитьбе?

— Самой настоящей, моя дорогая! Я имею в виду брачный союз с благословением священника в церкви.

— И ты получил разрешение командира?

— Это неважно. Итак, ты должна поехать со мной и сделаться моей женой!

— Но как отнесутся к этому мои родители и мой брат?

— Мы убедим их, моя дорогая. Итак, решено: священник повенчает нас. Я не могу допустить, чтобы ты оставалась предметом низкой спекуляции! — горячо проговорил Персон. — Если лорду Лургану вздумается позволить себе что-нибудь по отношению к моей жене, то у меня будет законное право защищать ее имя и честь. Ему придется передо мной отступить, несмотря на то, что он — богатый лорд.

Вероника задумалась.

— А как мы убедим отца? — нерешительно произнесла она.

— Я приду к твоему отцу в качестве мужа его дочери, — ответил Персон, — и преподнесу ему чек на две тысячи крон. Думаю, что это произведет на него приятное впечатление.

— Несомненно! — улыбнулась Вероника. — А ты забыл про Родриго?

— Если Родриго окажется добрым, хорошим братом, то я приму его с распростертыми объятиями, если же он выразит желание делать нам неприятности, то у меня имеются шпага и пистолет при себе.

— Я не понимаю, откуда ты… — начала было Вероника.

Но Персон прервал ее:

— Не будем теперь говорить об этом, ты после узнаешь обо всем. Итак, ты принимаешь мое предложение?

— Да, да! — согласилась она.

Персон крикнул от радости и, прижав к сердцу Веронику, крепко поцеловал ее.

— Ну а теперь едем! Поездка, конечно, утомит тебя, но зато после будет достаточно времени для отдыха, — проговорил Персон.

Они быстро поскакали дальше.

Дорога, по которой ехали всадники, была неровная и твердая. Мягкая почва от жарких лучей солнца настолько затвердела, что даже сильный дождь в недавнюю бурю не смог размягчить ее. Поэтому копыта лошадей стучали так, точно ударяли по булыжной мостовой.

Вскоре чуткое ухо Персона уловило звук отдаленного топота лошадей, он тревожно обернулся и крикнул:

— Черт возьми!… Вероника, ты вытерпишь более быструю езду?

— Я могу вынести все, что хочешь, мой милый! — ответила молодая женщина.

— За нами погоня! — крикнул Персон, хватаясь за пистолет. — Скорее вперед!

И они помчались во весь дух. Персон часто оглядывался назад, погоня отставала все больше и больше, очевидно, лошади преследователей были сильнее утомлены, чем скакуны Персона и Вероники. Молодые люди благополучно достигли Белфаста, но там их ожидали еще более серьезные опасности. В городе было возмущение толпы, и потому они не могли добраться до той гостиницы, в которой должна была остановиться Вероника. Персон решил ждать до полуночи, надеясь, что волнение утихнет. Но когда въехал в город со своей невестой, понял, что ошибся в расчетах. Они попали в самый разгар бунта. Босвел только что разрушил дом губернатора, убив при этом собственноручно лорда Спитту, и увел с собой его супругу, свою бывшую любовницу. Затем осадил монастырь, и Джону удалось вызволить оттуда свою Эстер.

Лорд Лурган вооружил между тем своих людей и пустился на поиски Вероники и ее спутника. В конце концов он натолкнулся на них. Вместе с Бастианом Лурган бросился на Персона, но тот выхватил меч и сильным ударом сбросил лорда на землю, где его сейчас же затоптала толпа, устремившаяся на набережную. Толпа увлекла за собой Бастиана, Персона и Веронику, и они, помимо своей воли, очутились в большой лодке; она быстро отчалила от берега и направилась к кораблю Босвела. Матросы поспешно подняли всех на борт, и корабль торопливо вышел из гавани. Ни Персон, ни Вероника, ни Бастиан ничего не могли сделать против этого насильственного увода. Таким образом, вышло, что Персон совершенно напрасно совершил преступление и все его расчеты рассеялись как дым. Босвел, муж Марии Стюарт, королевы шотландской, поступил просто как морской разбойник.

Глава тридцать четвертая

В РАТГОФ-КАСТЛЕ

I

Население Лондона находилось в большом волнении: в одну неделю скончались две дамы, хорошо известные как самому высшему, так и низшему обществу. Эти дамы были — леди Бэтси Килдар и Маргарита Морус.

К числу лиц, особенно огорченных этой потерей, принадлежала и графиня Гертфорд, бывшая Екатерина Блоуэр, мать Филли и возлюбленная сэра Брая.

В судьбе графини многое изменилось после ее заточения. Друзья и приятельницы отдалились от нее, высшее общество, к которому одно время принадлежала она, не допускало ее больше в свой круг. Только Бэтси Килдар и Маргарита Морус удостаивали графиню Гертфорд своим знакомством, за что та была чрезвычайно благодарна им. Смерть двух благодетельниц страшно поразила Екатерину Блоуэр, и она почувствовала себя совершенно одинокой. Слухи о том, что произошло с Филли, дошли до нее и усилили ее подавленное настроение, к которому примешивался еще и страх, что в один прекрасный день к ней может явиться Брай. Предчувствие не обмануло Екатерину.

Брай, несмотря на отсутствие средств, нашел возможность довольно быстро приехать в Лондон. Прежде всего он позаботился о приличном костюме, а затем отправился к графине Гертфорд. Можно было думать, что Кэт, так долго ждавшая и боявшаяся Брая, успеет подготовиться к свиданию с ним, но это оказалось не так. Когда ей доложили о приходе ее бывшего возлюбленного, она смертельно побледнела, но не решилась отказать ему в приеме.

Кэт ждала самого худшего для себя, тем не менее она встала и сделала несколько шагов навстречу Браю.

— Не беспокойтесь, миледи, оставайтесь на своем месте, резким тоном остановил он ее, — наше последнее свидание слишком памятно для меня, и потому у меня нет никакого желания быть с вами на более близком расстоянии.

Графиня вздрогнула и остановилась как вкопанная в ожидании того, что будет дальше.

— Нечего, я думаю, и говорить, — продолжал Брай, — что только самые важные причины заставили меня явиться сюда. Ведь материнские обязанности по отношению к своему же ребенку вы предоставили мне. И не только не старались облегчить мне этот труд, а напротив изыскивали всевозможные меры для того, чтобы ставить мне препятствия на каждом шагу.

— Я глубоко раскаялась в этом, — ответила Кэт, дрожа всем телом. — Я сознаю, что была неправа. Если бы возможно было вернуть старое…

— Оставим это, — прервал ее Брай, — вы заметили совершенно верно — старое вернуть нельзя! Поговорим о том, что привело меня сегодня к вам. Это дело настолько важное, что можно позабыть обо всем другом. Вы знаете, что случилось с вашей дочерью?

— Одни говорят, что она вышла замуж за графа Лейстера, другие же утверждают, что этого брака никогда не было. Во всяком случае Филли находится в каких-то отношениях с лордом Лейстером! — ответила графиня.

— И это все? — снова спросил Брай.

— Нет, не все, но дальнейшие слухи так маловероятны, что им трудно верить. Говорят, что королева Елизавета приказала произвести расследование об отношениях лорда Дэдлея и Филли, и в связи с этим над графом Лейстером и лордом Сэрреем назначено следствие. Я не понимаю, причем тут лорд Сэррей и с какой целью королева могла бы отдать подобное распоряжение?

Брай внимательно выслушал Кэт и наконец сказал:

— А я прекрасно понимаю, в чем тут дело! Но почему же вы не навели более точных справок? Я думаю, что при вашем знакомстве это нетрудно было сделать.

— Нет, с того злополучного случая я стала отверженной, — возразила Кэт.

— Вы наказаны по заслугам, — заметил Брай. — Но оставим прошлое! Скажите лучше, можете ли вы ответить мне совершенно искренне и честно на мой вопрос?

— О да, спрашивайте! — согласилась графиня.

— Любите ли вы свою дочь как настоящая мать? Можете ли вы принять участие в ее судьбе и в состоянии ли что-нибудь сделать для ее блага?

— Если бы вы знали, сколько мне пришлось пережить и перестрадать из-за моего ребенка, вы избавили бы меня от этого вопроса! — ответила Кэт. — Я готова всем пожертвовать для Филли, но думаю, что при нынешнем моем положении она не нуждается в моей помощи.

— Вы ошибаетесь! Ваша дочь очень нуждается в помощи и защите!… Знайте же: она действительно обвенчана с графом Лейстером, у меня имеется в руках доказательство этого. Но, по-видимому, у графа Лейстера имеются серьезные причины для того, чтобы отрицать свой брак, а при характере графа подобное обстоятельство может грозить большой опасностью для Филли. Ввиду этого нам необходимо защитить ее и прежде всего, конечно, отыскать ее.

— А вы не знаете, где она? — спросила Кэт.

— Я знаю, что Лейстер спрятал ее где-то, но где именно, я не могу определенно сказать. Может быть, вы могли бы разузнать это?

— Каким образом?

— Поезжайте к лорду Лейстеру, назовите себя и потребуйте свидания с дочерью. Я не думаю, чтобы при существующих обстоятельствах он уклонился от исполнения вашего требования. Во всяком случае постарайтесь выведать у него, где находится ваша дочь. Это главное, что мне нужно.

Графиня была очень встревожена и испугана советом Брая.

— Это очень тяжелая задача! — произнесла она наконец.

— Тем не менее она должна быть исполнена! — решительно заявил Брай.

Хорошо, я попробую!

— Но это необходимо сделать сегодня же, сию минуту! — настаивал Брай. — Вы поезжайте, а я подожду вас здесь. Только ни слова о том, что я в Лондоне и что вы вообще знаете что-нибудь обо мне. Если же у вас явится желание предать меня, то берегитесь, Кэт Блоуэр!… Подумайте о своем будущем!

Графиня поспешила одеться и направилась во дворец графа Лейстера.

Брай подождал, пока Кэт уйдет из дома, и скрылся. Хотя он был почти уверен, что графиня не выдаст его, тем не менее он был слишком осторожен для того, чтобы вполне положиться на ее слово. Он решил издали следить за тем, что произойдет дальше.

II

Лорд Лейстер был очень поражен, когда ему доложили о прибытии графини Гертфорд. Первым его побуждением было отказать в приеме, но, вспомнив, что графиня была заклятым врагом человека, наиболее неприятного для него в данный момент, он подумал, что может приобрести в лице графини союзника, и потому решил быть с ней любезным.

— Чем могу служить вам, миледи? — спросил он, подвигая кресло своей гостье.

— Я не осмелилась бы беспокоить вас, — начала графиня, — если бы не была убеждена, что мы с вами в родстве.

Это вступление очень встревожило Лейстера, но он быстро овладел собой и не выказал ни малейшего смущения.

— Я не вполне понимаю вас, может быть, вы потрудитесь объяснить мне ваши слова? — обратился он к графине.

— Говорят, что вы женились на моей дочери, ваша светлость! — пояснила Кэт.

— Право, миледи, говорят вообще так много вздора, что никаким слухам нельзя придавать значение. Я защитил Филли от преследования некоторых лиц, вот и все!

— Странно, а между тем я узнала об этом из самого достоверного источника!

— Я понимаю, откуда идут эти слухи, — спокойно заметил Лейстер. — Их распространяют враги Филли и мои. Убедившись, что они не могут захватить своей властью молодую девушку, они решили скомпрометировать меня и заставить таким образом отказаться от защиты этого несчастного существа. Конечно, они ни силой, ни хитростью не добьются своей цели.

После разговора с Браем графине нетрудно было убедиться, что Лейстер играет комедию, желая обмануть ее. Однако она сделала вид, будто вполне поверила его словам.

— Огорченная и встревоженная мать благодарит вас за вашу доброту к бедной девушке, — проговорила она. — Надо мной и моей дочерью тяготеет злой рок. Может быть, ее преследуют те же люди, которые причинили зло мне и вам?

— Кажется, что так! — улыбаясь, ответил Лейстер. — Но, к счастью, я еще в состоянии защитить от каких бы то ни было врагов как Филли, так и ее мать.

— Я именно и хотела просить вас об этом, — скромно произнесла графиня. — Могу ли я рассчитывать, что мне удастся повидаться с дочерью?

— Конечно, миледи! — уверенно ответил Лейстер.

— Где же находится теперь моя Филли?

— Она будет скоро… — начал было Лейстер и вдруг остановился.

Он хотел было сказать, что Филли скоро будет в Лондоне и тогда графиня может повидаться с ней, но вовремя вспомнил, что это вряд ли будет в его интересах. Свидание матери с дочерью только тогда не принесло бы ему вреда, если бы у него было время предупредить Филли и научить ее, как говорить с матерью. Но ему собственно незачем было скрывать, что Филли находится в Ратгоф-Кастле. Все равно туда должен был скоро приехать Ралейг в сопровождении Кингтона, а слуга несомненно сумеет заранее подготовить Филли к встрече с матерью должным образом.

— Или вы хотите поехать к своей дочери? — спросил Лейстер. — Но это очень далеко, миледи!

— Для страдающей матери самая длинная и трудная дорога нипочем.

— В таком случае я не стану препятствовать вашему свиданию, — сказал Лейстер, — и с удовольствием дам вам письмо к своему управляющему для свободного пропуска.

Графиня поблагодарила, а Лейстер написал приказ, чтобы, при соблюдении известных условий, графиня Гертфорд была допущена к своей дочери.

— Филли находится в замке Ратгоф-Кастл, — сказал Лейстер, подавая графине письмо, — это на границе Шотландии.

Взяв бумагу и горячо поблагодарив лорда, графиня Гертфорд отправилась домой.

Брай поджидал возвращения Кэт неподалеку от ее дома. Он не последовал за ней тотчас же, присматриваясь, нет ли чего-нибудь подозрительного, и, убедившись в безопасности, решился наконец пойти к ней.

— Слава Богу, что вы пришли! — обрадовалась Кэт, увидев Брая. — Я не могла понять ваше внезапное исчезновение и уже начала беспокоиться.

— Я принял меры предосторожности против вас, графиня, — холодно ответил Брай. — Скажите, узнали вы что-нибудь?

Кэт рассказала все то, что говорил ей Лейстер, и показала письмо, адресованное управляющему замка Раттоф-Кастл.

Брай слушал графиню с мрачным видом.

— Прочтите это, — подал он ей брачное свидетельство, полученное им от Пельдрама.

— Значит, они все-таки обвенчаны! — расстроилась Кэт, возвращая свидетельство Браю.

— Вот видите, миледи, с каким негодяем нам приходится иметь дело!… Я убежден, что Филли уже нет в указанном месте, но так как нет и другого пути, чтобы отыскать ее, то нужно ехать в Ратгоф-Кастл.

— Я хочу сопровождать вас, — сказала графиня. — Не препятствуйте мне, пожалуйста!… Без меня вам труднее будет проникнуть в замок. Сколько слуг нам нужно взять с собой? Я сейчас сделаю нужные распоряжения!

— Я думаю, достаточно будет и одного, — ответил Брай.

Через два часа все было готово к отъезду, графиня и Брай, в сопровождении лишь одного слуги, выехали из ворот Лондона и направились на север.

Брай предупредил свою спутницу, что ехать им придется, почти не отдыхая, но графиня согласилась даже на такие тяжелые условия. Они ехали до тех пор, пока измученные лошади уже начали спотыкаться от усталости, и лишь тогда остановились в какой-то маленькой деревушке, где провели ночь в жалкой харчевне. Так в сравнительно короткий промежуток времени путешественники добрались до Ратгоф-Кастла.

III

Управляющим замка был в то время некто Джонстон. Он принадлежал к числу людей — между прочим очень, распространенных тогда в Шотландии, — которые не делали большой разницы между своим и чужим и больше всего поклонялись деньгам. Холопская душа Кингтона, переполненная в то время корыстолюбием и сознанием своей силы, была чужда какого-нибудь благородства. Он проникся большим уважением к собственному уму и наблюдательности и потому так же ошибся в характере Джонстона, как и в Пельдраме.

Джонстон с иронической улыбкой смотрел на Лейстера и Кингтона, когда они уезжали. Запоминая те инструкции, которые были даны ему, он подумал, что при известных условиях Ратгоф-Кастл может быть так же недоступен и для самого владельца замка, как и для посторонних. Для хитрого Джонстона сразу стало ясно, что намерения относительно вверенных ему женщин у господина были одни, а у его слуги, Кингтона, совершенно другие.

Филли и Тони чувствовали себя очень неуютно в старом, мрачном замке. Как только они остались одни, Тони потеряла все свое мужество и разразилась рыданиями. Филли держалась бодрее, но тоже не могла отделаться от какого-то тревожного состояния, тем не менее она старалась успокоить Тони.

Вскоре появился Джонстон. Странные взгляды, которые он бросал на своих пленниц, не могли внушить им к нему большого доверия.

На другое утро Тони и Филли были в несколько лучшем расположении духа. При ярком солнечном освещении замок Ратгоф-Кастл казался много приветливее, чем в сумерках. Джонстон был чрезвычайно внимателен к дамам, и потому они уже с меньшим недоверием смотрели на него.

Потянулся ряд скучных, однообразных дней для Филли и ее спутницы. Обе они все еще надеялись, что Ламберт приедет, и с нетерпением ожидали его появления. Иногда они совершали небольшие прогулки верхом, и Филли пользовалась ими, чтобы ознакомиться с окружающей местностью. Она убедилась, что, если ей когда-нибудь вздумается покинуть замок, это нетрудно будет сделать, тем более, что Джонстон часто в течение нескольких часов отсутствовал, охотясь за дичью, и в это время охрана замка была слабой.

Филли продолжала думать, что все строгие меры, принятые ее супругом, вызваны необходимостью — он должен был защитить ее от преследований своих бывших друзей, а потому молодая женщина негодовала на Сэррея и Брая.

Тони иногда спрашивала Джонстона о своем отце, но на это управляющий замка всегда отвечал, что ему ничего на этот счет неизвестно. Эти расспросы привели к тому, что Джонстон решил довериться ей. И однажды, увидев Тони на кухне, заговорил с ней по-дружески.

— Мисс Тони, есть ли у вас время и желание искренне ответить мне на вопрос, которой я позволю себе предложить вам?

Молодая девушка бросила на него тревожный взгляд. Это предисловие было так необыкновенно, что Тони боялась, как бы он не сказал ей чего-нибудь такого, что могло бы оскорбить ее девическое чувство.

Шотландец, по-видимому, понял, что происходило в душе девушки, и поспешил успокоить Тони.

— Не бойтесь меня! Я никогда не позволю себе оскорбить ни вас, ни вашу госпожу, вы можете смело положиться на меня. Скажите только, действительно ли ваша госпожа нема и законная ли она супруга лорда Лейстера?

— Первое не требует доказательств, — недовольным тоном ответила молодая девушка, — а что касается второго, то я была свидетельницей при венчании графа с моей госпожой.

— Не сердитесь на меня, мисс Тони, за мой вопрос, — извинился Джонстон. — Мне кажется, что я уже видел когда-то графиню Лейстер, но при совершенно других обстоятельствах. Скажите, ваша госпожа была когда-нибудь при дворе шотландской королевы?

— Конечно, сэр! — подтвердила Тони.

— Да, да, тогда все понятно, — пробормотал Джонстон.

— Не могу скрыть от вас, что супруг графини — величайший мошенник, точно так же, как и его доверенный слуга Кингтон. Если я исполню то, что они от меня требуют, я буду таким же негодяем, как и они оба.

— О чем вы говорите? — испуганно спросила Тони.

— Сэр Кингтон поручил мне отделаться во что бы то ни стало от графини, задушить ее, убить, — словом, стереть с лица земли! Не думаю, чтобы Кингтон решился отдать такой приказ без ведома самого графа.

Тони громко вскрикнула от ужаса.

— Не пугайтесь, у меня нет ни малейшего желания исполнить этот приказ, — продолжал Джонстон. — Хотя я обязан Кингстону своим пребыванием здесь, но нахожу, что плата, которой он требует от меня за это, слишком велика. Я очень жалею леди Лейстер и, может быть, в состоянии буду оказать ей услугу, если она согласится принять ее.

— Она будет очень благодарна вам, — ответила Тони.

— Тогда передайте ей мои слова. Повторяю еще раз, что лорд Лейстер — большой мошенник, точно так же, как и его слуга. Если не сейчас, то по прошествии некоторого времени леди умрет насильственной смертью. У Лейстера есть причины желать ее гибели, — закончил Джонстон.

Тони поспешила к своей госпоже и сообщила ей ужасное известие. Филли сначала испугалась, затем начала сомневаться и в заключение решила, что слова Джонстона — чистейшая ложь и клевета. Тем не менее Тони склонила ее позвать управляющего замком и лично расспросить его.

Джонстон повторил то же, что сказал раньше, и привел некоторые доказательства, подтверждавшие его слова. Филли не могла не признать их основательности.

Молодая женщина письменно поручила Тони спросить у Джонстона, что он посоветует ей делать.

— Прежде всего позвольте узнать, известно ли вам то, что происходит теперь в Шотландии? — спросил Джонстон.

Филли отрицательно покачала головой.

Тогда Джонстон рассказал ей о всех событиях, бывших в Шотландии с того времени, как Филли была увезена, и до заключения королевы Марии Стюарт в Лохлевине.

Филли внимательно слушала Джонстона, и слезы невольно покатились по ее щекам, так как она была очень предана несчастной королеве. Но когда Джонстон окончил свой рассказ, она перестала плакать и ее опечаленное лицо приняло решительное выражение. Она не сомневалась, что Джонстон принадлежит к числу приверженцев королевы, и поэтому написала ему, что Мария Стюарт должна быть освобождена.

— Совершенно верно! Но как это сделать? — спросил Джонстон.

«Я хочу поехать к королеве!» — написала Филли.

— Я об этом уже думал, — ответил Джонстон. — Теперь я могу ответить на ваш вопрос, что вам посоветовать относительно вашей личной безопасности. Видите ли, этот замок крепок, но он недолго будет недоступен для врагов лорда. Вам грозит опасность; пока никто посторонний не может проникнуть в Ратгоф-Кастл, поэтому вам и следует немедленно удалиться отсюда. Время покажет, основательны ли были мои опасения или нет. Если я ошибся, то вы можете в любой момент вернуться обратно. В Шотландии же вы будете в полной безопасности.

«Я подумаю о вашем совете!» — написала Филли.

Джонстон удалился, а Филли и Тони начали обдумывать, что им следует предпринять в самом ближайшем будущем. Наконец Филли решила покинуть Ратгоф-Кастл и отправиться к Марии Стюарт на помощь. Она велела позвать Джонстона и поручила ему сделать все нужные приготовления для путешествия. Дело осложнялось тем, что ни у леди Лейстер, ни у Тони не было денег. Но Филли собрала все свои драгоценности и передала их Джонстону, который был очень опытным лицом в финансовых предприятиях. Он отлучился ненадолго из замка и на следующий день вернулся с деньгами и всем нужным для путешествия.

Филли написала до отъезда письмо мужу, в котором сообщила, что трагическое положение несчастной королевы Марии заставляет ее временно покинуть Ратгоф-Кастл и поехать в Шотландию, и ни одним словом не обмолвилась о своем недоверии к нему.

Джонстон приказал оставшимся людям говорить всем, кто будет спрашивать об обитательницах Ратгоф-Кастла, что они уехали в Шотландию.

В одно прекрасное утро старый замок снова опустел.

IV

Приблизившись к Ратгоф-Кастлу, Брай счел нужным навести сначала предварительные справки, а затем лишь отправиться в замок. Вскоре он узнал, что дамы, жившие в замке, уехали на север. Но недоверчивый шотландец не допускал, что этот отъезд произошел по доброй воле Филли, и подозревал какие-то новые козни против нее. Он отправился в замок вместе с графиней Гертфорд, и ему пришлось убедиться, что Филли действительно покинула замок по собственному желанию.

— Что же теперь делать? — спросил он Кэт.

— Ведь мы знаем, что Филли уехала в Шотландию, так последуем за ней.

— Да, это верно, — согласился. Брай. — У меня вообще нет цели, кроме желания найти Филли. Вы можете воспользоваться случаем и повидаться в Шотландии со своим супругом.

— Я никогда больше не встречусь с ним! — сказала Кэт.

— Может быть, вам следовало бы еще посчитаться с ним! — насмешливо заметил Брай. — Впрочем, это — ваше дело! Итак, едем.

Графиня последовала за шотландцем, и они двинулись дальше, на север.

В тот же самый день, к вечеру, в Ратгоф-Кастле показалась другая кавалькада. Это были Вальтер Ралейг со своими слугами и лорд Сэррей.

Вместо управляющего замком приезжих встретила какая-то старуха. — Что вам угодно будет приказать?

— Это — Ратгоф-Кастл, поместье лорда Лейстера? — спросил Сэррей.

— Точно так, милорд! — подтвердила старуха.

— Живет здесь в замке одна дама… супруга лорда Лейстера? — продолжал свой допрос Сэррей.

— Да, она жила здесь, но теперь уехала в Шотландию к королеве Марии, а управляющий замком поехал провожать ее… Миледи покинула нас четыре дня тому назад и оставила письмо для своего супруга. Вот все, что мне известно, — закончила старуха.

По-видимому, она не была расположена оказывать гостеприимство такому количеству приезжих, но люди, утомленные долгой ездой, сами позаботились о себе и своих лошадях, они расположились во дворе замка, и старухе волей-неволей пришлось провести господ в дом.

— Вот непредвиденный случай! — сетовал Сэррей, обращаясь к своему спутнику. — Я никак не ожидал, что лорд Лейстер поступит так легкомысленно.

— Я думаю, что он не виноват в отъезде своей супруги, — возразил Вальтер Ралейг. — Если только правда, что она уехала в Шотландию.

— Что же вы намерены теперь делать? — спросил Сэррей.

— Я допрошу здешних слуг, обыщу замок, возьму письмо, которое леди оставила для Лейстера. А затем мы вернемся обратно. Я выполню, таким образом, данное мне поручение.

Сэррей промолчал.

При расспросе все служащие замка показали одно и то же. Они сообщили, в какой день Филли приехала в Ратгоф — Кастл и когда покинула его.

— А никто не приезжал к миледи, пока она была в замке? — спросил Сэррей.

— После отъезда графини сюда приезжали господин с дамой и очень удивились, узнав, что миледи уже нет больше в Ратгоф-Кастле! — ответила старуха.

По описанию посетителей Сэррей догадался, что мужчина был не кто иной как Брай.

— А куда поехали эти господа? — снова спросил он.

— На север, по направлению к Шотландии! — ответили слуги.

Обыск в замке тоже не дал никаких положительных результатов.

На другой день Ралейг повторил свое желание вернуться в Лондон, Сэррей должен был бы сопровождать его, но объявил, что желает раньше найти Филли. Оба долго спорили по этому поводу и наконец пришли к соглашению, Сэррей дал честное слово, что немедленно вернется в Лондон, как только отыщет Филли или если потеряет всякую надежду найти ее. Ралейг поверил ему на слово. Они простились, и Ралейг со своими людьми направился в Лондон, а Сэррей в сопровождении лишь одного слуги поехал в Шотландию.

Глава тридцать пятая

КОНЕЦ БОСВЕЛА

I

Как уже было сказано раньше, графиня Гертфорд не имела никакого желания встречаться со своим мужем. Тем не менее ей не удалось избежать свидания с ним.

На другой день по отъезде из Ратгоф-Кастла, к вечеру Кэт и ее спутника застала в дороге сильнейшая непогода. Вблизи не было никакого жилья, где можно было бы укрыться.

Брай, прекрасно знавший эту местность, вдруг вспомнил, что невдалеке располагалось поместье тех Дугласов, которые приютили у себя лорда Бэклея.

— Нам придется просить гостеприимства у Дугласов, — обратился он к графине, — хотя должен предупредить вас, что если Бэклей не умер, то мы наверное увидим его там.

— Неужели нет никакого другого места?

— К сожалению, нет! — ответил Брай.

— В таком случае нечего делать! — с глубоким вздохом согласилась графиня.

С трудом борясь с ветром, они добрались до замка Дугласа и попросили разрешения войти в дом.

Дуглас вышел в зал, чтобы встретить гостей, и был поражен, увидев Вальтера Брая.

— Я, кажется, знаком с вами, сэр, — сказал он. — Милости просим, господа!

Леди Гертфорд молча поклонилась.

— Мы очень благодарны вам, милорд, — проговорил Брай. — Конечно, вы знаете меня, мое имя — Вальтер Брай. Мне уже приходилось раньше просить вашего гостеприимства.

— Да, я вспомнил, — ответил Дуглас, протягивая руку Вальтеру, — пожалуйте, мой дом к вашим услугам.

Хозяин замка позвал слуг, которые провели гостей в отведенные для них комнаты.

— Когда немного отдохнете от дороги, прошу вас пожаловать сюда и поужинать вместе с нами! — радушно пригласил приезжих Дуглас.

Вероятно, Брай умышленно не назвал имя своей спутницы.

Когда путешественники привели в порядок свои туалеты, они спустились в гостиную, где уже собрались все члены семьи Дугласа, а также и муж Кэт, лорд Бэклей.

Очевидно, хозяин дома сообщил фамилию гостя, так как старый грешник, греясь у камина, с насмешливым любопытством поглядывал на дверь. Гости вошли, и Дуглас с семьей поднялись им навстречу.

Вдруг раздался громкий дикий вопль. Лорд Бэклей вскочил с кресла, и безграничный ужас выразился на его лице.

— Привидение, спасите! — вскрикнул он и, как сноп, повалился на землю.

Это произвело большой переполох в семье Дугласа. Все бросились приводить в чувство Бэклея, но ничего не помогло, так как это был не обморок, а удар.

— Я не думал, что он так боится вас, — обратился Дуглас к Вальтеру.

— Не я напугал его, а вот эта дама, — уточнил Вальтер.

— Вы видите перед собой графиню Гертфорд, супругу лорда Бэклея.

— Вам не следовало так поступать, — заметил Дуглас, наморщив лоб, — можно было потребовать объяснений от больного, не прибегая к таким мерам.

— Мы и не желали вступать с ним в объяснения, — ответил Брай, — наоборот, графиня ни за что не хотела видеть своего мужа. Очевидно, его убила нечистая совесть.

— Пожалуй, это верно, — пробормотал Дуглас. — Унесите отсюда покойника, — приказал он слугам. — Мы во всяком случае освободились от тяжелой обузы.

Леди Гертфорд оставалась холодно-равнодушной во время всей сцены, и это, казалось, никого не удивило.

Разговор за ужином не клеился, все рано разошлись по своим комнатам.

Ради приличия графиня Гертфорд осталась в замке до дня похорон мужа, но, как только предали земле тело человека, сделавшего так много зла Кэт и Вальтеру Браю, путешественники двинулись дальше по берегу озера Лохлевин, где они надеялись найти свою дочь.

II

Филли приехала в Лохлевин как раз в то время, когда не удался побег королевы. Случайно она поселилась в Кин росе и там узнала обо всем происшедшем.

Переезд Филли и Тони был совершен вполне благополучно. Обе они переоделись в мужские костюмы, которые приобрел для них Джонстон, от него же Филли узнала о неудачной попытке Георга Дугласа. По поручению графини Лейстер Джонстон познакомился поближе с молодым Дугласом и передал ему желание Филли поступить в качестве пажа к кому-нибудь из лиц, имеющих доступ в Лохлевинский замок. Георг Дуглас пришел в восторг от этой мысли и обещал исполнить желание молодой женщины.

Тем временем в Кинрос приехала графиня Гертфорд с Вальтером Браем. Она поселилась в больших аппартаментах и оставила при себе Брая в виде шталмейстера. Вальтер тщетно разыскивал Филли и уже начал приходить к заключению, что граф Лейстер или убил, или куда-нибудь далеко запрятал свою молодую жену.

Однажды Брай шел, глубоко задумавшись, по берегу озера и вдруг услышал, как чей-то знакомый голос назвал его по имени. Он быстро поднял голову и увидел перед собой графа Сэррея.

— Я очень рад, что встретил вас, — обрадовался граф. — Но прежде всего должен сделать вам выговор. Своим бегством вы чрезвычайно затруднили то дело, за которое мы с вами так горячо взялись.

— Я тоже чрезвычайно рад видеть вас, милорд, — ответил Брай, — но совершенно не понимаю, в чем вы меня обвиняете. Будьте так добры, объясните мне, что произошло со времени нашего последнего свидания.

— Пойдемте со мной, — предложил Сэррей, — и у меня дома поговорим.

Брай с большим вниманием слушал своего друга и, когда тот кончил рассказ, показал ему свидетельство о браке Филли с Лейстером.

— Ах, если бы нам только удалось найти теперь Филли, — облегченно вздохнул Сэррей.

— Да, если бы удалось, — грустно повторил Брай. — А вы не сделаете визита графине Гертфорд? — спросил он затем.

— Пожалуй, — ответил Сэррей после некоторого раздумья, — я пойду с вами, хотя должен сознаться, что мне было бы приятнее, если бы она не приезжала сюда.

Приятели собирались уже уходить, когда Сэррею доложили, что его желает видеть какой-то паж. Вошедший был молод и красив. Взглянув внимательно на обоих мужчин, он уверенно обратился к Сэррею, точно раньше знал его.

— Некто, желающий сделать вам сюрприз, просит вас последовать за мной.

— Сегодня у меня нет времени, — ответил граф, — приходи завтра, тогда я пойду с тобой.

Паж поклонился и молча вышел, а Сэррей вместе с Браем отправились к графине Гертфорд. Визит продолжался недолго, и через час Сэррей вернулся к себе. Тут его ожидал прежний паж, который объяснил ему, что пришел снова по поручению Филли, желающей видеть графа. Сэррей узнал, что мнимый паж — не кто иной, как Тони Ламберт, и поспешил пойти с ней к молодой графине Лейстер.

Это свидание вполне убедило Филли, что ее муж — недостойный человек и без зазрения совести принесет ее в жертву своим честолюбивым планам. Тем не менее она отказалась ехать в Лондон и выступить обвинительницей Лейстера. Она написала, что ей ничего не нужно от этого человека и она не желает больше никогда в жизни встречаться с ним.

Сэррей и не настаивал на ее поездке в Лондон. Ему, главное, нужно было знать, что Филли находится в безопасности.

Когда он сообщил молодой женщине, что ее мать и Брай приехали в Кинрос, она сначала не хотела видеть графиню Гертфорд, но затем склонилась на уговоры Сэррея и пригласила к себе графиню вместе с Браем.

Филли не могла любить свою мать, а Вальтер Брай внушал ей какой-то страх, поэтому первые минуты их встречи прошли несколько натянуто, но Сэррею удалось очень скоро сблизить между собой маленькое общество, и разговор сделался непринужденным.

Заговорили, конечно, о королеве шотландской, и все согласились, что необходимо содействовать ее освобождению. Джонстон сообщил об обещании Георга Дугласа, которого Сэррей видел в Дэмбертоне среди приверженцев Марии Стюарт, дать возможность Филли проникнуть в Лохлевинский замок, и это именно он придумал, чтобы она явилась к старику Дугласу в виде негритенка.

III

Когда Мария переехала через Лохлевинское озеро и направилась в Гамильтон, за ней последовали и ее друзья. В Гамильтоне удалось поставить на ноги часть войска, пожелавшего сражаться за шотландский трон в пользу Марии Стюарт. Судьба королевы вошла в новую стадию, и, может быть, недоставало лишь немного, чтобы дело приняло благоприятный оборот для несчастной Марии Стюарт.

Большая часть дворянства, свыше четырех тысяч человек, перешла на сторону королевы, по-видимому, Мюррею не особенно доверяли, боялись его жестокости. Но в лагере королевы тоже не было полного согласия. Ее приверженцы собирались требовать для нее трона лишь при соблюдении определенных условий, и все это произошло из-за Босвела. Как раз в то время, когда судьба Марии Стюарт начала принимать благоприятный оборот, в Шотландии узнали об ирландских похождениях Босвела, и ни у кого не было желания видеть рядом с шотландской королевой какого-то искателя приключений. Поэтому Марии Стюарт было поставлено условие окончательно разойтись с Босвелом и выйти замуж за другого. Королева не соглашалась на это требование, вследствие чего между ее приверженцами возникали бесконечные споры и неудовольствия. Между тем, главный предмет раздора в лагере королевы, то есть злополучный Босвел, после своего похождения в Белфасте был захвачен в плен датчанами вместе со всеми своими судами и людьми.

Однажды по северной части шотландского полуострова, принадлежавшего Дании и представлявшего собой ровное песчаное место, лишенное всякой растительности, ехали два всадника. Несмотря на то, что лето было в полном разгаре, нигде не видно было ни одного цветка, не слышно было ни голосов птиц, ни жужжания насекомых. Палящая жара гнетуще действовала на изнемогающих от жажды всадников и их лошадей.

— Я думаю, что мы едем по ложному следу, — прервал наконец долгое молчание слуга. — Если адмирал узнает об этом, то не похвалит нас.

— Мой отец всегда доволен тем, что я делаю!

— Вам-то он ничего не скажет, капитан, — заметил слуга, а мне так достанется, что и жить пропадет охота, если он узнает, куда мы едем.

— Не беспокойся, старина, никто ничего не узнает, а если что — я возьму вину на себя. Однако наши лошади погибают от жары. Выкупаем их в море.

Оба всадника подъехали к воде. Вдруг слуга крикнул:

— Господи милосердный, там плывет какое-то тело!

Капитан глянул в ту сторону, куда слуга указывал рукой, и действительно увидел плывущий труп.

Молодой кинулся к нему и, собрав все силы, вытащил мертвое тело на берег.

Утопленник был совершенно раздет, и на его шее резко виднелась синяя полоса.

— Великий Боже, — вдруг вскрикнул слуга, — да ведь это ваш дядя Мартин. Его задушили, а потом бросили в воду.

— Возьми тело на свою лошадь и поезжай в Лоймиг, — приказал капитан. — Жди там, пока адмирал не вернется, и расскажи ему, где мы нашли труп.

Слуга повиновался и медленно поехал назад, а капитан, несмотря на томительную жару, быстро помчался вперед.

Прискакав к гавани, капитан передал лошадь стоявшему у пристани мальчику и, сев в лодку, направился к стоявшему на якоре фрегату, на котором он был командиром.

Молодой капитан был сыном датского адмирала Торденскильда и племянником его брата, тоже адмирала, которого очевидно убили и бросили в море пираты.

Капитан Торденскильд решил догнать морских разбойников, которые не могли уплыть далеко, и отомстить им за смерть своего дяди. Ему действительно скоро удалось догнать подозрительное судно, которое оказалось фрегатом Босвела.

Накануне у Босвела действительно произошла стычка с Мартином Торденскильдом, бывшим командиром сторожевого корабля. Хотя тот и погиб, но Босвелу пришлось потерять много людей, и теперь он не мог устоять против нового нападения. Капитан Торденскильд взял в плен Босвела вместе со всеми его людьми и привез его в Копенгаген, где над ним назначен был суд. Дальнейшая судьба злополучного супруга Марии Стюарт не вполне известна. Утверждают, что его приговорили к смертной казни, а затем помиловали, и в тюрьме он сошел с ума и умер через несколько лет всеми забытый.

Несогласие между Марией Стюарт и большей частью ее приверженцев не могло дать хороших для нее результатов. Королева во главе своего войска хотела двинуться в Эдинбург, но регент, собравший в течение десяти дней значительную армию, объявил Марии Стюарт, что в Шотландии имеется лишь один законный повелитель — ее сын король Иаков Шестой.

Мария Стюарт вынуждена была вернуться в Дэмбертон, где командиром был лорд Флеминг, и должна была оказаться там в осаде. Но шотландские лорды, приверженцы Марии Стюарт, и слышать не хотели об оборонительном положении, они настаивали на наступлении и двинулись вперед, навстречу Мюррею.

13 марта 1568 года состоялась битва, после которой у Марии Стюарт не осталось никакой надежды вернуть шотландский трон. Ее приверженцы сражались храбро, но были крайне неосторожны. Две тысячи человек попали в лощину и были совершенно уничтожены мушкетерами регента. Сражение длилось всего три-четыре часа и заставило уцелевшую часть людей королевы обратиться в бегство. Мюррей, увидев победу, приказал щадить жизнь побежденных и обращаться вежливо с пленными.

Окруженная небольшим количеством слуг, Мария Стюарт отправилась сначала на юг Шотландии и, достигнув бухты Солвэя, остановилась в нерешительности — повернуть ли ей во Францию или в Англию. Во Франции ее во всяком случае ожидал прием, но Англия была ближе. Мария Стюарт, усталая и измученная, склонялась бежать в Англию, хотя большинство ее свиты советовало предпочесть Францию. Лорд Геррьес бросился на колени перед королевой, умоляя ее не ездить в Англию. Он говорил ей о непостоянстве Елизаветы, ее ненависти к Стюартам, но его просьбы остались тщетны, и Мария послала именно его просить для нее разрешения вступить на английскую землю. Разрешение она получила, но, не дождавшись его и боясь попасть в руки врагов, в сопровождении лишь двадцати человек, выехала 16 мая в Кумберлэнд.

Из лиц, сопровождавших несчастную королеву, остались в Шотландии Джонстон, Брай, Филли, Тони и Георг Дуглас, в Англию же поехали Сэррей, графиня Гертфорд и сестры Сэйтон: Мария и Джэн.

Мюррей потребовал от Англии выдачи своей сестры, тогда Мария Стюарт написала письмо Елизавете, прося ее защиты.

Глава тридцать шестая

КЛЯТВЕННОЕ ОБЕЩАНИЕ

I

В период царствования королевы Елизаветы главнейшую в государстве роль играли Бэрлей и Лейстер, но невольно бросается в глаза, что лорд Сесил Бэрлей был настолько же великим государственным человеком, насколько Дэдлей — ничтожным. Но именно это-то соотношение и обусловливало собою прочность положения каждого из них. Если бы Бэрлей захотел, то он мог бы в любой момент устроить грандиозное падение фаворита королевы. Но если бы Лейстер пал, то Елизавета могла бы направить свои симпатии на другого, который оказался бы, может быть, далеко не таким ничтожным, как Дэдлей, и стал бы оспаривать влияние и власть первого министра. Возможно, что тогда Елизавета даже склонилась бы к мысли о замужестве. Поэтому Бэрлею было выгоднее, чтобы около королевы находился льстивый и любезный, но совершенно ему не опасный Лейстер.

Когда Бэрлей получил первые донесения Вальтера Ралейга, сообщавшего о мерах, принятых им для расследования тайн, связанных с браком графа Лейстера, то он принял их более, чем хладнокровно. Он спокойно продолжал заниматься текущими делами и только покончив с ними, крикнул дежурного курьера и приказал ему немедленно отправиться к лорду Лейстеру, чтобы пригласить его для разговора о весьма важном деле.

Курьер прибыл к Лейстеру в такой ранний час, когда тот по привычке еще почивал, но инстинктивно почувствовал, что дело неладно, поэтому поспешил к премьер-министру.

Бэрлей имел привычку вести все свои дела с абсолютным спокойствием, поэтому не упустил ни одной из формальных тонкостей церемонии приема и только потом приступил к беседе.

— Милорд! — сухим голосом начал он. — Я получил рапорт сэра Вальтера Ралейга, тем не менее считаю нужным сначала поговорить с вами, прежде чем представлю этот рапорт на благоусмотрение ее величества.

Лейстер изменился в лице, но попытался казаться совершенно равнодушным.

— Это очень любезно с вашей стороны, милорд, — ответил он. — Надеюсь, что рапорт сэра Ралейга вполне подтвердил мои показания?

— Нет, этого я не могу сказать, наоборот, из рапорта совершенно ясно видно, что ваш Кинггон является еще гораздо более отъявленным негодяем, чем, быть может, даже вы это предполагаете, и это обстоятельство кажется единственным, которое говорит в вашу пользу.

Неожиданность подобного оборота дел вызвала Лейстера на страшную неосторожность.

— Неужели Кингтон выдал меня — спросил он.

— Прежде — да, — ответил Бэрлей. — Но теперь он выдал с головой только самого себя. Однако будьте любезны лично просмотреть все бумаги, а потом мы уже поговорим с вами.

Бэрлей занялся другим делом, а Лейстер погрузился в чтение поданных ему министром бумаг.

— Дело приняло такой оборот, которого я никак не ожидал! — сказал он наконец.

Бэрлей встал с кресла и, подойдя к нему, произнес:

— Это — естественное следствие доверия, оказываемого преступникам, милорд! Теперь будет очень трудно отвратить дурные последствия происшедшего.

— Да, да, конечно! Но я вижу, что вы полны участия ко мне и готовы оказать мне свою помощь…

— В этом вы, пожалуй, правы. Тем не менее, я руководствуюсь желанием избавить ее величество королеву от лишнего и очень глубокого огорчения… Таким образом, если я и готов помочь вам, то только ради нее…

— Ах, я отлично понимаю вас!… Разумеется, я даже и не смею рассчитывать на такую снисходительность, потому что слишком провинился перед ней… Но, несмотря на все это, поверьте мне, милорд, что если кто обманут во всем этом деле, так только я один!

— Я только что сказал то же самое, милорд.

— Так, значит сэр Брай овладел документом и бежал! — произнес Лейстер. — О, это — очень опасный человек. Для меня он опаснее даже лорда Сэррея!… Быть может, он уже в Лондоне? Или только направляется сюда?

— Возможно, если он имеет основание предполагать, что особа, которой он настойчиво интересуется, находится здесь.

— Так, так… Должно быть, это так, потому что и ее мать несколько дней тому назад явилась ко мне и потребовала у меня свидания с дочерью… Я разрешил…

Бэрлей улыбнулся и произнес:

— Станем с самого начала на правильную точку зрения. Раз мы говорим об этой даме, то для меня и вас она теперь должна быть совершенно посторонней личностью…

— Ну да… Я понимаю вас, милорд… Но не следовало ли нам арестовать графиню Гертфорд и сэра Брая? Быть может, они спелись теперь друг с другом?

— Это очень возможно! Но ваше предложение совершенно неприемлемо. В настоящее время нам остается только предоставить события их естественному ходу. Подождите, пока прибудут арестованные, тогда и видно будет, что нам предпринять. Да и вообще, пока сэр Ралейг вернется, у нас много времени, а мало ли что еще может случиться за это время? Пока вы будете следить за тем, чтобы никто из замешанных в это дело не мог пробраться к ее величеству королеве, и в этом будет состоять ваша специальная задача. Нужно позаботиться, чтобы к ней не проникло ни какое-либо известие, ни какое-либо лицо. Ну, а сделать это вам легче, чем кому бы то ни было!

— Это правда, — пробормотал Лейстер. — Милорд, примите уверения в моей неизменной готовности быть всегда к вашим услугам!

— Я рассчитываю на это, — холодно ответил Бэрлей.

С этим они расстались.

II

С того времени, как предъявленное Лейстеру обвинение с особенной силой пробудило в королеве ревнивые сомнения, ее отношения к фавориту резко изменились. Она не допускала его дальше порога своих внутренних покоев и на каждом шагу показывала полное безразличие к нему. Но это касалось только их внутренней; интимной, скрытой от глаз придворных жизни, С внешней же стороны все как будто шло по-старому, и придворные не сомневались, что Лейстер находится в полной силе своего значения и влияния.

Весьма понятно, что подобное положение требовало от лорда двойной бдительности, и его шпионы были рассеяны по всем уголкам дворца. Однако это было отлично известно лорду Бэрлею, и потому-то он и сказал, что Дэдлею легче, чем кому бы то ни было, предупредить вторжение враждебных элементов. И на самом деле это было нетрудно сделать: без ведома Лейстера никто не мог быть допущен к королеве.

В скором времени трое арестованных Ралейгом в Кэнмор-Кастле были доставлены в Лондон и по приказанию Бэрлея были временно заключены в Тауэр.

Бэрлей немедленно известил Лейстера, что арестованные прибыли, и тот поспешил навестить канцлера. Они имели продолжительный разговор, и последующие действия Дэдлея явились результатом этого собеседования.

На третью ночь после прибытия Кингтона в Тауэр дверь его камеры открылась в непривычное время. Сначала появился тюремщик с фонарем, за ним вошел какой-то человек, укрытый длинным, широким плащом. Тем не менее Кингтон сразу догадался, кто этот человек.

— Оставьте нас, — сказал пришедший тюремщику, — и не возвращайтесь, пока я не кликну вас.

Тот поставил фонарь на пол и вышел из камеры.

— Мне приходится встретить вас в довольно-таки странном виде, — начал посетитель, — а это не говорит в пользу прославленного ума сэра Кингтона!

— Да, милорд! — согласился Кингтон.

— Не называйте меня так, это ни к чему.

— Хорошо!… Но ведь я сам был обманут и только благодаря этому все мои расчеты потерпели позорное крушение!

— А заодно вы решили обмануть и меня? Не могу не заметить вам, что вы выказали себя вдвойне негодяем!

— Я не заслужил этого от вас! Я имел самые лучшие намерения, и все, что было сделано мной, основывалось на старании направить всю историю к вашей пользе. Но — увы! — результаты получились не те, каких я ждал, и я же первый пострадал от этого.

— Да, Кингтон. Но пока потеряны далеко не все надежды, и я все еще достаточно могуществен, чтобы позаботиться о твоей судьбе, если ты и в дальнейшем выкажешь себя преданным слугой, — произнес Лейстер.

— Не сомневайтесь в этом! Я был и буду предан вам всем телом и душой, даже если мне и придется поплатиться жизнью за то, что я ошибся в своих расчетах.

— Хорошо, Кингтон. Ты, наверное, уже много думал над своим, точнее сказать, нашим положением. Так как же, по-твоему, можно изменить его к лучшему?

— Для вас это легче легкого. Останьтесь при своих прежних показаниях, свалите всю вину на меня. Скажите, что в церкви я, переодевшись в ваши одежды, играл вашу особу, и это должна будет подтвердить также и сама леди, ваша супруга. Тут она, кроме того, потребует, чтобы старый Ламберт и Тони дали такие же показания. И тогда ваше дело будет в порядке, ведь с Пельдрамом никто не будет считаться.

Лейстер почувствовал всю затруднительность своего положения, он никак не мог решиться поступить так с Филли, которую все еще любил.

— Да, но ведь остаются еще Сэррей и Брай, главное, Брай, в руках которого находится документ! — вполголоса сказал он.

— Но раз свидетели дадут те показания, о которых я только что говорил, то документ теряет всю свою силу. Кроме того, я могу показать, что для совершения обряда я воспользовался не настоящим, а тоже переодетым священником. Для того же, чтобы стать законным мужем вашей супруги, я выкажу готовность обвенчаться с ней по всей форме, тогда пусть со мной поступят, как повелевает строгость законов. Ваша супруга станет моей вдовой, и оба вы будете совершенно свободны.

— Тьфу, черт! — воскликнул Лейстер. — Какой позорный план, не говоря уж о том, что приходится уговаривать слишком много действующих лиц, чтобы он мог удасться!…

— Да, но такой план спасет вас, а вы достаточно могущественны, чтобы заставить всех действующих лиц играть назначенные вами роли!

— Я никогда даже не попытаюсь сделать это.

— Так неужели же Сэррей и Брай должны восторжествовать? Неужели вы, человек, который мог быть первым в Англии, станете последним? А позор?..

— Довольно, молчи. Я еще подумаю о твоем плане, — произнес Лейстер. — Во всяком случае я хочу дать тебе маленькую надежду. Мне кажется, что я сумею найти возможность вывести тебя из Тауэра. Кстати, как ты думаешь, не лучше ли устроить исчезновение Ламберта и Пельдрама?

— Да, но чтобы они исчезли окончательно и навсегда. Ну а что с Браем?

— До сих пор ничего неизвестно.

— Вам следует обратить на него особенное внимание, это самый опасный противник.

— Я это и сам понимаю, но пока ничего невозможно поделать. Ну, прощай. Быть может, мы скоро увидимся.

Лейстер оставил своего слугу в Тауэре в самом неопределенном состоянии духа.

III

Бэрлей счел совершенно неразумным немедленно докладывать королеве о прибытии арестованных. Кроме того, предоставляя графу Лейстеру полную свободу действия, он надеялся еще заставить королеву забыть о всей этой истории. А тут еще и политические события — главным образом шотландские дела — целиком поглощали внимание Елизаветы.

Наконец в Лондон прибыл и сам Ралейг. Он явился к Бэрлею, представил ему обстоятельный доклад, и, разумеется, Бэрлей сразу увидал в нем выгоды для Лейстера.

— Хорошо, сэр, очень хорошо! — ответил он Ралейгу. — Вы выполнили ваше поручение именно так, как и надо было ожидать от вас. Однако мы мало чего добьемся, если на основании данных вашего следствия возбудим судебное преследование. Подумайте только, стоит ли в сущности все это дело тех неприятностей, которые оно может вызвать?

— Я и сам такого же мнения! — ответил Ралейг.

— В таком случае в данный момент королеве можно сообщить только то, что известная особа скрылась, причем надо заметить, что за ней последовали Сэррей и Брай. Что же касается преступлений, совершенных арестованными вами лицами, то они не касаются непосредственно лорда Лейстера и могут быть рассмотрены в обычном судебном порядке без личного вмешательства ее величества.

— Вашей светлости это виднее, — ответил Ралейг. — Я же, со своей стороны, буду ожидать приказания королевы явиться к ней с докладом.

Бэрлей отпустил Ралейга и тотчас же призвал Лейстера. Последний явился немедленно. В кратких словах министр сообщил ему обо всем. В первый момент Дэдлей насмерть перепугался, но вскоре понял, какие выгоды давал ему такой оборот дела и каким образом он мог бы лучше всего использовать создавшееся положение.

При первом представившемся случае Бэрлей доложил королеве о прибытии Ралейга и о результатах следствия.

Елизавета молча выслушала его, а затем промолвила:

— Значит, у нас все-таки нет никаких доказательств? В таком случае будем ждать, пока вернется сюда Сэррей.

Елизавета даже не выказала желания сейчас же поговорить с Ралейгом, а когда позднее он появился при дворе, то она ни словом ни обмолвилась об этом деле, что дало пищу самым различным предположениям. С одной стороны, Елизавета могла уже простить графу Лейстеру. С другой стороны, все это могло означать, что королева просто ждет, пока улики и доказательства будут налицо, чтобы тогда обрушить на голову Дэдлея всю кару.

По врожденному легкомыслию Лейстер склонялся к первой мысли и, наверное, попытался бы снова приблизиться к королеве, если бы Бэрлей не предостерег его от этого.

Тем временем Бэрлей разрешил ему освободить Кингтона из Тауэра и временно спрятать где-нибудь в своих владениях. Зато Пельдрам и Ламберт были приговорены шерифом к нескольким годам заключения в тюрьме. Все это дело казалось преданным забвению навсегда, тем более, что из Шотландии доносились такие слухи о тамошнем положении дел, что трудно было допустить, чтобы Филли и Сэррей вернулись обратно.

Однако, несмотря на все это, Сэррей вдруг появился в Лондоне.

Прибытие Сэррея привело в немалое замешательство не только самого Лейстера, но также и Бэрлея и Ралейга.

Сейчас же по приезде в Лондон Сэррей явился к Ралейгу, но убедился, что тот далеко не расположен действовать в его пользу. Тогда он отправился к Бэрлею, но и тут встретил совершенно такое же отношение. Тем не менее министр обещал ему исходатайствовать аудиенцию у королевы: ведь Сэррей кинул обвинение Лейстеру в присутствии всего двора, поэтому как следствие, так и объявление приговора тоже должны были произойти в такой же обстановке.

Сэррей явился на эту аудиенцию одетый в парадное платье. Придворные пугливо избегали его, граф Лейстер снова высоко держал голову, а королева бросала на Сэррея грозные взгляды. Она спросила:

— Вы, кажется, прибыли из Шотландии, сэр?

— Да, ваше величество, и именно затем, чтобы выкупить оставленное в залог слово.

— Ну, вы с этим не очень-то торопились, как я вижу. Тем не менее ваше обвинение против лорда Лейстера, кажется, окончательно провалилось. Где та женщина, которой вы так особенно интересовались?

Леди Лейстер в Шотландии, ваше величество. Она поняла всю недостойность поведения супруга и решила навсегда покинуть его. Так как она в безопасности и не желает больше иметь ничего общего с лордом Лейстером, то всякое дальнейшее расследование предъявленного мною обвинения излишне.

— И вы являетесь сюда только для того, чтобы сказать это? — возмутилась королева. — Ну это слишком, лорд Сэррей!

— Я ручался своим словом, ваше величество. Я — ваш верноподданный и должен подчиниться вашему приговору. Но для того, чтобы доказать, что я возбудил обвинение не по злобе или легкомыслию, я позволю себе представить вам вот этот документ. Лорд Лейстер отрицает, что он женат, эта же бумага говорит совсем обратное.

Сэррей достал доверенный ему Браем документ и протянул его королеве. По ее знаку Бэрлей взял у него из рук бумагу и вслух прочел ее содержание.

Королева бросила на Лейстера строгий, испытующий взгляд. Дэдлей бросился на колени и воскликнул:

— Ваше величество! Я имел честь только что объяснить вам… Мой слуга Кингтон…

— Ах, да, да, знаю, — поспешно перебила его Елизавета, — и совершенно не имею желания выслушивать все это во второй раз. Вообще я смотрю на все это дело как на законченное. Документ, представленный вами, лорд Сэррей, подложен, а ваше обвинение несправедливо, хотя я и готова признать, что вы сами были введены в заблуждение.

Сэррей стоял, словно пораженный громом, и не в силах был проронить ни единого слова.

— Объявляю вас, лорд Лейстер, свободным от предъявленного вам обвинения, — продолжала королева. — А вы, лорд Сэррей, сэр Брай, равно как та женщина, из-за которой загорелось все это дело, и Кингтон, служащий у графа Лейстера, — все изгоняетесь из пределов нашего государства. Вы, лорд Сэррей, будете находиться в изгнании, пока мне не заблагорассудится изменить свой указ об этом, а остальные изгоняются навсегда. Ступайте, лорд Сэррей! Вас, наверно, заждались в Шотландии.

Сэррей вышел из зала, а королева дала знак, что официальная аудиенция окончена. В сопровождении придворных дам и Лейстера она отправилась в свои апартаменты. Бэрлей, которому надо было еще переговорить о разных делах с королевой, остался тем не менее в зале, как бы желая дать Лейстеру возможность окончательно оправдаться перед королевой наедине.

IV

Эпилог всей этой истории вызвал массу разговоров и удивлений. Но Елизавета имела достаточно времени, чтобы на досуге пораздумать над всем этим делом и прийти к верному способу поддержать свое достоинство. Однако ей удалось сделать все это только внешне, потому что внутренне она чувствовала себя более несчастной, чем когда бы то ни было, и проклинала, как никогда, блеск, пышность и власть, за которые ей приходилось расплачиваться такой дорогой ценой. Однако она убедилась в том, что по крайней мере ей хоть удалось обмануть окружающих, а в сущности именно это и было ее целью.

Прибыв в свои апартаменты, Елизавета отпустила придворных дам и осталась наедине с Лейстером.

— Ваше величество!… Высокая милость… — остановившись на пороге дверей, льстивым голосом начал было Дэдлей.

— Молчите, Дэдлей! — перебила ею Елизавета. — Только из-за великой милости я поступила так… Но если эта милость и не была заслужена вами, то обстоятельства требовали от меня такого отношения. Что же касается вас самого, то вы действовали самым бессовестным образом.

— Я признался в своей вине!

— Да, признались… А признались ли вы в том, что тайно помогли скрыться своему слуге, что заставили исчезать свидетелей его или — вернее — ваших проделок? Короче говоря, вы пытались обмануть меня. Но на этот раз вы поступили так, как только я сама могла желать!… Зато мой прекрасный сон кончился… Вы останетесь в прежней должности, граф Лейстер, вы по-прежнему будете близко стоять ко мне, но берегитесь! Больше думайте теперь над тем, что вы собираетесь делать!… Только при этом условии мы попытаемся простить вас, а может быть, и забыть происшедшее!

Сказав это, королева отвернулась от своего фаворита и сделала рукой движение, которое означало приказание удалиться.

Лейстер встал с колен и, словно побитая собака, выскользнул из комнаты.

В зале он встретил Бэрлея и шепотом сказал ему.

— Королева знает все!

— Все? — в изумлении переспросил Бэрлей.

— Да, милорд, но она не сердится на нас, она рада, что история наконец кончилась.

— Мы можем поздравить себя с этим. Но все-таки, милорд, замечу, что у ее величества имеются еще какие-то посторонние глаза и уши, кроме нас с вами! Нам нужно быть начеку. Поэтому постарайтесь как можно скорее спровадить Кингтона.

— Это будет сделано!… Ну а документ у вас?

— Вот он, передаю его вам в качестве сувенира!

Говоря это, лорд Бэрлей улыбнулся, но Лейстер, не обратив внимания на этот насмешливый тон, поспешно схватил документ.

— Благодарю вас! — почти простонал он и бросился вон из дворца.

Бэрлей приказал доложить о себе королеве и был немедленно принят Елизаветой. Он застал свою повелительницу в состоянии высшего возбуждения. До сих пор она находила в себе силы владеть собою, но с того момента, когда Лейстер ушел от нее, она уже не могла больше притворяться.

— Милорд Бэрлей! — сказала она ему. — Вы видите перед собой разбитое сердце. Но этот урок был необходим, чтобы сделать меня тем, чем я стала. Благодарю вас за разумное направление дела, но не будем больше никогда говорить о нем. Клянусь вам, что впредь я и думать не буду о замужестве и что меня так и опустят в могилу девственной королевой… Ну, что у вас?

Во время этих слов Бэрлей несколько раз поклонился королеве с выражением глубокого сочувствия на лице. Когда она кончила, он подал ей папку с бумагами и произнес:

— Ваше величество, слухи о поражении партии королевы Марии Стюарт подтверждаются. Шотландская королева снова бежала и испрашивает защиты и покровительства у вас. Ваше величество, по всей вероятности, в настоящее время она уже находится на английской территории.

Елизавета гордо вскинула голову.

— Мария явилась сюда? — вырвалось у нее. — Ну что же, она найдет в Англии защиту. Дайте ей знать об этом!

По мере того, как Елизавета читала письмо несчастной Марии Стюарт, выражение торжествующей радости все ярче отражалось на ее лице. В этом письме Мария почтительно и скорбно испрашивала английского заступничества, она упоминала, что взбунтовавшиеся подданные сначала продержали ее в тюремном заключении, а потом и вовсе выгнали из государства. Теперь она нашла приют у лорда Геррьеса, но ее состояние самое плачевное, она не успела ничего взять с собой не только из драгоценностей, но даже из платья, к тому же ей пришлось еще проделать более шестнадцати миль пешком. Мария заканчивала письмо признанием, что после Бога ей не на кого больше надеяться, как на Елизавету.

— Смотрите, милорд, — сказала Елизавета с холодной горделивой радостью, — вот какая судьба ждет королеву, если она забывает, что не имеет права быть женщиной. Пошлите курьера к шотландской королеве, пусть он отвезет ей разрешение пребывать в пределах моего государства, а на вечер созовите совет министров.

На состоявшемся вечером совете главным образом обсуждался вопрос, как быть с Марией Стюарт.

Елизавета могла поддержать Марию, помочь ей снова вернуть трон. Англия могла предоставить Марии временное убежище, чтобы потом переправить ее во Францию.

Елизавета могла стать судьей между Марией и ее восставшими подданными.

Наконец, английское правительство могло перейти на сторону восставших шотландских лордов и посмотреть на Марию как на пленницу.

Каждый из этих вариантов подвергся тщательному обсуждению и критике. Но было очевидно, что Елизавета внутренне уже приняла определенное решение, она распустила совет, не высказав, к чему именно склонилась сама.

Путь на эшафот

Глава первая

МОНАРШЕЕ ГОСТЕПРИИМСТВО

Вся жизнь несчастной шотландской королевы Марии Стюарт представляла собой цепь необыкновеннейших приключений, которые нередко встречаются в действительной жизни, Но последняя часть ее жизни, со времени ее вынужденного отказа от престола, превратилась в сплошную драму, и весь ее ужас только подчеркивался той медленностью развития, с которой шел к своему трагическому концу этот один из самых печальных эпизодов истории вообще, и в особенности — хроники царствующих особ и государей.

Мария Стюарт, потерпев поражение в попытке вернуть престол, покинула свою страну и вступила на английскую территорию у Виркингтона в Кумберлэнде; навстречу ей явился губернатор Карлейля, доставивший ее в свой город со всеми приличествующими ее сану почестями.

В то время губернатором Карлейля был лорд Лаутер. Он поспешил послать своей государыне донесение обо всем происшедшем, а пока окружил шотландскую королеву подобающими почестями. Но не успел еще он получить ответ на свое донесение, как к Марии прибыл гонец, вручивший ей письмо от английской королевы, в этом письме Елизавета высказала ей свое участие и дала разрешение оставаться в Англии.

Это было для Марии последним обманчивым сиянием, последним миражом того, будто ее прежний ранг еще вызывал в Европе какое-либо уважение.

Действительно, вскоре лорд Лаутер получил выговор за прием, устроенный Марии, а вслед за этим появились лорд Скруп, начальник западных провинций, и Фрэнсис Кнолисс, вице-канцлер Елизаветы, с инструкциями, касавшимися шотландской королевы, Им было поручено предупредить всех шерифов и мировых судей Кумберлэнда, чтобы они ни в коем случае не допускали бегства Марии, они привезли ей новое письмо Елизаветы, содержание которого в существенных чертах было таким же, как и первое, но с особенным прибавлением словесного поручения.

29 мая 1556 года Скруп и Кноллис были приняты Марией, передали ей письмо своей королевы и прибавили на словах, что Елизавета сожалеет о невозможности принять ее у себя, пока она не оправдается в подозрении, будто принимала участие в убийстве своего супруга.

Мария Стюарт разразилась слезами, в ее сердце зашевелилось подозрение о том, чего ей ожидать здесь в будущем.

— Господи Боже! — сетовала она. — Неужели это — ответ несчастной женщине, которая явилась с просьбой о помощи?

В тот же день прибыл отряд в пятьдесят солдат, которые должны были сторожить королеву; от нее удалили всех дам и слуг; в качестве компаньонки и смотрительницы к ней была приставлена леди Скруп. Мария уже не могла сомневаться, что попала в плен, но, все более убеждаясь в этом, не теряла головы, а наоборот — проникалась мужеством и истинно королевским достоинством, чего не могли отрицать в ней даже ее враги.

Она послала в Лондон лордов Геррьеса и Флеминга, чтобы они постарались там сделать что-нибудь для нее, кроме того, Флеминг должен был отправиться во Францию, чтобы испросить там заступничества и помощи.

А тем временем к английской королеве обратился регент Шотландии, лорд Мюррей, и это обращение дало Елизавете возможность пойти намеченным заранее путем.

После долгого ожидания посланцы Марии получили аудиенцию у английской королевы и передали ей мольбы и пожелания своей повелительницы.

— Я от всего сердца жалею мою царственную сестру, — ответила Елизавета с притворным сочувствием, — но ее честь, так же как и моя, требует строжайшего расследования слухов, касающихся ее поведения.

— Ну а если, ваше величество, — обратился к королеве лорд Геррьес, — обстоятельства — упаси Бог! — сложатся против шотландской королевы?

— Тогда я попытаюсь дать делу правильный ход.

— В таком случае моя повелительница желала бы, чтобы ей дали возможность переправиться на материк Европы, или же в крайнем случае позволили вернуться в Шотландию в том же челноке, в котором она приехала в Англию.

— Я лучше знаю, чего требуют интересы моей царственной кузины, — возразила Елизавета.

Посланцы уехали из Лондона ни с чем.

В это же время начался живой обмен письмами между английским правительством и графом Мюрреем, от которого в конце концов потребовали, чтобы он представил доказательства обвинений, предъявленных им королеве.

Теперь одну за другой стали принимать меры, направленные против Марии Стюарт. 13 июня 1556 года к несчастной королеве прибыл посол Елизаветы, лорд Миюльмор, в сопровождении Скрупа и Кноллиса. Марию ждало новое унижение, так как от нее потребовали, чтобы она подчинилась всем перипетиям правильного судебного процесса. Мария рассердилась и сама написала Елизавете письмо.

Марию стали содержать несравненно хуже, чем в первое время по приезде. Это вызвало протесты французского и испанского посланников; однако Елизавета не приняла их.

Прошло еще два месяца в переговорах, и Мария наконец сдалась. Она согласилась, чтобы ее дело было рассмотрено специальной комиссией, состоявшей из назначенных Елизаветой комиссаров. С этой целью ее перевезли из Карлейля в замок Болтон в графстве Йорк. Тем временем в Шотландии воцарился мир, и Мария снова стала надеяться на благополучный исход.

Комиссия, назначенная Елизаветой, состояла из герцога Норфолка, графа Суссекса и сэра Садлера, канцлера Ланкастера.

В качестве представителей мятежников явились сам Мюррей, граф Монтон, архиепископ Оркнейский, Питкэрн, лорды Линдсей, Макгильд, Голхил, Майтлэнд и Бенанан. Защитниками Марии были епископ Росский, лорды Льюингстон, Бойд, Геррьес, Гамильтон, Гордон Лочинфэр и Яков Коксбэрн.

Прения членов комиссии, которые велись с обеих сторон с одинаковой страстностью и непорядочностью, не имели другого результата, кроме того что Марию Стюарт 26 января 1559 года перевезли из Болтона и Тэтбюри, где она была подвергнута еще более строгому заключению под надзором лорда Шрисбюри. В общем, весь этот процесс превращался в какой-то грандиозный скандал, и Мария уже не могла сомневаться в истинных намерениях Елизаветы, После окончания работы комиссии беспорядки в Шотландии вспыхнули с новой силой.

Леди Скруп, сестра герцога Норфолка, бывшая в течение первого времени компаньонкой и надзирательницей Марии, поддерживала самую оживленную переписку с братом и неоднократно писала ему про красоту и образованность шотландской королевы, Эго заинтересовало герцога, так как он и ранее слышал такие же восторженные отзывы от Сэррея, которого укрывал у себя в первое время после изгнания.

Норфолк был очень честолюбив, владел громадными богатствами и состоял в родстве с первыми родами страны. После своего восшествия на престол Елизавета назначила его членом Тайного совета, и герцог играл блестящую роль в столичном обществе.

Норфолка преследовало странное несчастье в браке. Тридцати двух лет, он уже был в третий раз вдовцом и думал вступить в новый брак, когда Елизавета назначила его председателем комиссии, которой поручено было разобраться в деле Марии Стюарт. Шотландская королева особенно рассчитывала на его помощь, так как знала от его сестры, что герцог весьма участливо относился к ее судьбе. Это побудило Марию обратиться к Норфолку с письмом, и тот, в свою очередь, ответил ей. Эта переписка стала оживленной и регулярной, и у герцога мелькнула мысль просить руки пленной королевы.

Регент Шотландии граф Мюррей отлично видел, какое могло бы создаться положение, если раздуть дело Марии Стюарт в том направлении, в каком желало английское правительство. Однако такого конца он совершенно не хотел, а потому с радостью готов был найти какой-нибудь выход из создавшегося положения, Он не особенно доверял Елизавете и хотел только мира для своего измученного отечества, Мюррей сразу догадался о симпатии герцога Норфолка к Марии и принялся осторожно зондировать почву, чтобы узнать, что можно сделать ему относительно судьбы шотландской королевы.

В этом отношении регента поддерживал секретарь Лэтингтон. Этот человек был соучастником в убийстве Дарнлея, но, будучи более искусным и ловким, чем остальные заговорщики, сумел добыть копии переписки Босвела с Марией. Поэтому его боялся сам регент и старалась подкупить Елизавета.

Норфолк скоро разгадал Лэтингтона и сумел перетянуть его на свою сторону. Посвященный в планы и скрытые намерения Мюррея, Лэтингтон устроил свидание обоих важных для него людей. Разговор между Норфолком и Мюрреем начался с того, что первый пытался представить Шотландию ленным владением Англии, Мюррей же доказал ему, что Шотландия никогда еще не была ничьим леном. Затем Норфолк стал соболезновать о сложившемся положении Марии Стюарт, и Мюррей выказал готовность содействовать улучшению этого положения, если бы для него самого и для Шотландии можно было ожидать какую-нибудь выгоду.

Оба отлично столковались по поводу этого вопроса, и Мюррей, прежний обвинитель Марии, теперь стал выказывать абсолютно пассивное отношение в представлении улик и доказательств обвинения, так что казалось, что Елизавете придется попасть в дурацкое положение.

Но недаром говорил Бэрлей о существовании у Елизаветы каких-то незримых ушей, это пришлось испытать на себе и герцогу Норфолку, Елизавета вызвала его к себе и высказала ему прямо в лицо, что знает о его намерении освободить Марию и жениться на ней.

Из осторожности Норфолку пришлось самыми страшными клятвами отрицать предъявленное ему обвинение. Но Елизавета не поверила. Она перенесла заседание комиссии в Вестминстер и назначила в нее еще новых членов, а именно: Бэкона, Арунделя, Лейстера и секретаря Сесила. Таким образом, Норфолк был связан по рукам и ногам, а Мюррей, убедившись, что Норфолк не может ничего сделать для него, пошел на попятную.

Так Норфолк и Мюррей стали смертельными врагами. Видя, что все пропало, Норфолк решил поднять знамя восстания против своей государыни, стал вербовать приверженцев, и на первых порах это увенчалось успехом, Первыми к нему примкнули графы Арундель и Пемброк, Вестморлэнд, Нортумберленд и лорд Лэмблей Графы Кумберлэнд, Бедфорд, Суссекс, Дэрби и даже Лейстер ответили, что они тоже не прочь поддержать заговорщиков, и это доказывало, насколько Елизавета оттолкнула от себя своим обращением всех пэров государства и какую опасную соперницу она приобрела в лице Марии Стюарт. Нечего и говорить что это еще более раздуло ненависть к ней Елизаветы.

Но если недовольных было так много, что их трудно было счесть, если посланники большинства государств намекали на то, что на их правительства можно вполне рассчитывать, то такая голова, как Бэрлей, стоила всех их вместе взятых.

О том, что против Елизаветы составляется заговор, распространившийся не только в Англии и Шотландии, но и почти по всей Европе, быстро догадались как сама Елизавета, так и Бэрлей. Но в первое время в их руках не было никаких данных, и вот для того, чтобы получить их, Бэрлей учредил свою «Звездную палату». В те времена уже во всех государствах существовала тайная полиция, но не везде она работала так энергично, как эта — в Англии.

По требованию Бэрлея к нему был командирован один из самых смелых и ловких агентов.

— Как вас зовут? — спросил министр.

— Пельдрам.

— Пельдрам? — пробормотал Бэрлей. — Я уже слышал когда-то это имя. Почему вы поступили на службу в «Звездную палату»?

— Мне нужно свести счеты с одним субъектом.

— В данном случае у нас есть дело поважнее. До меня дошли слухи, что затевается заговор, к которому примкнуло много высокопоставленных лиц. Я желаю узнать имена заговорщиков.

— Мы знаем их, милорд!

— Как? — даже вскочил с места Бэрлей. — Вы знаете? Так почему же до сих пор против этих лиц не возбуждено преследование?

— Нам не хватало улик.

— Тогда их надо добыть.

— Вы приказываете, и это будет сделано!

С этими словами наш старый знакомый Пельдрам оставил министра и немедленно отправился исполнять возложенное на него поручение.

Его план добыть улики отличался простотой. Он поскакал в город Линн, где помещался замок Норфолка, явился туда и, вызвав управляющего, заявил, будто до властей дошли слухи, что в замке незаконно томится узник. В тот же момент к замку подскакал еще человек, назвавшийся тоже уполномоченным расследовать дело о незаконном задержании неизвестного узника в замке. Управляющему ничего не оставалось, как допустить их к обыску и тут агентам удалось найти целую кипу компрометирующих Норфолка бумаг. Захватив их, они бешеным галопом понеслись обратно в Лондон. Но и управляющий тоже не зевал, он дал знать заговорщикам о происшедшем, и еще ранее того, как Бэрлей получил улики, заговорщики успели бежать на север.

Восстание все же разразилось, но благодаря тому, что весь план попал в руки властей, его удалось подавить в самом начале. Норфолк и некоторые другие заговорщики были под страхом смертной казни вытребованы на суд Тайного совета и, как только явились в Лондон, были схвачены и немедленно посажены в Тауэр. Только графы Суссекс, и Нортумберленд продолжали активную борьбу с английским правительством. Но эта борьба окончилась для них поражением, им пришлось бежать в Шотландию, где они и были арестованы вместе с многими своими приверженцами.

Таким образом восстание свелось на нет и дало только Елизавете большие выгоды; она не удовольствовалась своей победой, а приказало назначить строгий суд над мятежниками, благодаря чему ей удалось избавиться от многих нежелательных лиц; в одном только Дургэме было казнено более трехсот человек.

Во время этой гражданской войны в Англии продолжалась борьба в Шотландии приверженцев королевы Марии против регента. В этой борьбе погиб самый жестокий враг и преследователь Марии — ее брат Джэмс Стюарт, лорд Мюррей; он был убит 23 января 1570 года лордом Джэмсом Гамильтоном Босвелом.

Смерть регента настолько ослабила партию короля Иакова Шестого, что на некоторое время приверженцы Марии одержали верх.

Но тогда Елизавета приказала своим войскам, стоявшим на северной границе, двинуться в Шотландию, и они выступили на защиту партии Иакова Шестого. Разгорелся короткий, но ожесточенный бой, партия Марии была окончательно разгромлена в стране был заключен мир, а победительницей стала Елизавета.

Глава вторая

ЧЭТСУОРТ

В 1570 году Марию Стюарт перевезли из Тэтбюри в Чэтсуорт в графстве Дэрби.

В это время в Лондоне разразилась чума, которая проникла также и в Тауэр, где томился в заключении Норфолк. Он и Мария ухитрялись и из тюрьмы продолжать начатую еще ранее переписку. Когда Мария Стюарт увидела, что Франция отказалась помогать ей, то она обратилась с просьбой о помощи к Филиппу Второму Испанскому, и Норфолк знал об этом.

Но об этой переписке знала и Елизавета, Она приказала из-за чумы выпустить Норфолка из Тауэра, но сослала его в замок Линн, где он должен был жить безвыездно под надзором двух агентов «Звездной палаты». Перед отъездом из Лондона он вынужден был обещать, что не станет впредь поддерживать с Марией Стюарт никаких отношений, он поклялся в этом своим честным словом и дал подписку с приложением своей печати, но в душе был полон твердого намерения нарушить обещание.

В один из пасмурных мартовских дней четверо всадников переезжали границу графства Дэрби, направляясь к Чэтсуорту. Они не торопились, хотя дождь и лил как из ведра.

По внешнему виду этих всадников можно было принять за купцов или торговцев, которые в то время постоянно колесили с дорожным мешком за спиной по всей Англии. Но в эти одежды вырядились Сэррей, Брай, Филли и Джонстон.

С тех пор, как Филли убедилась в подлости Лейстера, в ней произошел громадный внутренний перелом. Как когда- то прежде она была готова на все из-за любви к Лейстеру, так теперь из благодарности к Сэррею и Браю способна была пожертвовать чем угодно. Ведь она знала, какую жертву принесли ей они и сумела оценить ее.

Сэррей, отправившийся после изгнания в Шотландию, нашел случай примириться с Георгом Сэйтоном и получил от него разрешение посвататься к Джэн. Теперь же, вопреки запрещению королевы Елизаветы, он опять возвращался в Англию, чтобы попытаться сделать все, что в его силах, для шотландской королевы и — в случае возможности — также для своего родственника герцога Норфолка.

Что касается Брая, то у него было много оснований, чтобы последовать за Филли и Сэрреем. Джонстон рад был новому приключению.

Все четверо прибыли в Чэтсуорт к вечеру, когда почти совершенно стемнело. Там они остановились в харчевне сомнительного вида.

Марию Стюарт стерегли очень строго, она была лишена многих насущнейших удобств, но жестокость в отношении к ней не простиралась настолько далеко, чтобы лишить возможности общаться с кем ей захочется. В то время относительно этого еще не было отдано специальных распоряжений, а ее стражи чувствовали к ней достаточно уважения, чтобы не принимать более строгих мер, чем те, которые были предписаны. Поэтому, когда Филли знаками стала предлагать лицам свиты и придворным дамам разные безделушки для продажи, ее окружили покупатели и любопытные, среди которых, разумеется, были и стражники.

У них под носом Филли удалось передать Джэн Сэйтон три письма, из которых одно было к королеве от Сэррея, а остальные — ей самой, от Сэррея и ее брата.

Как только Филли ушла, Джэн Сэйтон поспешила к королеве. Нельзя описать радость Марии, когда она узнала, какие лица опять оказались вблизи от нее с готовностью оказать ей помощь. Она ответила на письмо Сэррея той же ночью, кроме того, написала письма епископу Росскому и герцогу Норфолку, оба шифрованные; эти письма Джэн должна была ухитриться передать Филли.

В то время как Мария Стюарт писала письма, возбужденная радостной надеждой, Джэн была задумчива и грустна, но в конце концов и она тоже написала свое письмо Сэррею, и когда Филли появилась на следующий день, то ей было вручено четыре письма.

Королева благодарила Сэррея за предложение своих услуг и верность, просила отвезти зашифрованные письма и выражала согласие принять к себе в услужение Тони Ламберт, как это предлагал Сэррей.

Джэн написала, что предаст свою сестру, если примет предложение Сэррея вступить с ним в брак, почему и вынуждена самым решительным образом отклонить его предложение.

Прочитав ее письмо, Сэррей закрыл лицо руками и долго молчал, но потом, тяжело вздохнув, взял себя в руки.

— Сэр Брай, — спокойно сказал он, — мы оба поедем с вами ночью дальше, а Филли и Джонстон останутся здесь, как только Тони прибудет сюда, Филли поведет ее к королеве и вообще постарается поддерживать постоянное сообщение с замком.

После ужина Сэррей и Брай сели на лошадей и, оставив Чэтсуорт, поскакали в Лондон.

В Лондоне Сэррею сказали, что герцог Норфолк выпущен из Тауэра. Поэтому он отправился в городской дом Норфолка, где секретарь герцога, некий Баркер, узнав Сэррея, поведал ему о том, что Норфолк отправлен в Линн. По счастливой случайности секретарь упомянул имя Пельдрама, который сторожит графа, И хотя Сэррей не мог твердо знать, тот ли это Пельдрам, который служил Лейстеру, но все же решил не ездить в Линн, а передать письмо королевы Норфолку через Баркера.

Герцог был страшно доволен, получив письмо. Он поблагодарил Баркера, приказал ему отдохнуть, пока будет готов ответ, а сам позвал своего старшего секретаря Гайфорда, которому и приказал расшифровать письмо Марии.

Она сообщала о предпринятых ею шагах. Послала письмо испанскому королю, так как считала его помощь безусловно необходимой. Просила Норфолка дать слово перейти в католичество, поскольку только при этом условии можно рассчитывать на поддержку английской аристократии. Спрашивала герцога, какое количество вооруженных людей ему необходимо для поддержки. Обо всем этом герцог должен был сообщить ей и епископу Росскому.

Норфолк сейчас же приказал Гайфорду написать требуемые письма. Он выразил согласие на переход в католичество и полную уверенность в поддержке большинства представителей английской знати, так как все они придерживаются католической религии. Сообщил, сколько войска мог бы выставить сам и сколько ему нужно для поддержки солдат и денег!

Приказав сжечь полученное письмо, герцог позвал Баркера и вручил ему оба своих ответных письма.

Брай тоже был не менее осторожен, чем Сэррей. Он отправился во дворец к графине Гертфорд и попросил ее съездить к епископу Росскому, жившему в Лондоне в качестве представителя интересов Марии, и испросить для него аудиенцию. Графиня согласилась и вскоре явилась с ответом, что епископ ожидает Брая.

Епископ принял Брая очень любезно, высказал полную готовность пойти навстречу желаниям королевы Марии и попросил Брая еще раз наведаться к нему.

Как только Брай ушел, епископ вышел из своего дома и направился в Сити; здесь он вошел в один из домов, который судя по вывеске, был банкирской конторой.

Банкир Ридольфи, директор итальянской промышленной компании в Лондоне, флорентинец по рождению и родственник Медичи, был очень богатым человеком, Его главная деятельность заключалась в защите интересов папы, тайным агентом которого он был. Ридольфи был кредитором многих важных особ и таким образом держал их в руках. Он был тоже замешан в заговоре против королевы Елизаветы и долгое время просидел в тюрьме, откуда его выпустили под залог в тысячу фунтов.

Для беседы епископ был приглашен в потайной кабинет Ридольфи.

Необходимо отправить в Испанию верного человека, — предложил епископ, — и я выбрал для этого вас!

— Я готов отправиться, — согласился итальянец.

От банкира епископ проследовал к испанскому посланнику дону Джеральдо Эспалю, чтобы получить для своего посланца необходимый паспорт и рекомендации. Он получил все требуемое, и теперь все дело было за письмом, которое Ридольфи должен был передать испанскому королю Филиппу Второму.

Баркер вернулся в Лондон и отыскал Сэррея в гостинице, где тот остановился.

— Милорд, — сказал он, — герцог Норфолк кланяется вам и благодарит вас. Мне, разумеется, не надо рекомендовать вам осторожность при выполнении всего этого предприятия?

— Разумеется, — ответил Сэррей. — Ну а что вы привезли?

— Два письма, которые вы должны доставить.

Сэррей взял письма, простился с секретарем и отправился к епископу Росскому.

Тот очень любезно принял графа, поблагодарил за содействие и обещал быстро и надежно передать письма по назначению.

Сэррей послал Брая с письмом к королеве Марии, а епископ поспешил отправить итальянца с важным документом из Лондона.

Глава третья

ВЫСШАЯ ПОЛИТИКА

Внезапный отказ Франции поддерживать Марию Стюарт, мог бы показаться странным, если бы не было веских причин, таившихся в закулисной дипломатической борьбе. Дело в том, что до этого Франция снова завязала переговоры с Бэрлеем относительно возможности замужества Елизаветы с одним из французских принцев графом Анжуйским, Пока эти переговоры велись на словах и неофициально, так как Бэрлей считал момент неподходящим для такого политического брака. Но канцлер также понимал, что в последнее время Англия сильно обеднела, чума и голод последних лет ослабили ее силы. Поэтому считал необходимым дать французскому посланнику надежду на скорое и благоприятное разрешение этого вопроса, потребовав взамен, чтобы Франция отказалась от активного заступничества за Марию Стюарт.

Бэрлей помнил клятву, данную в его присутствии Елизаветой, — клятву в том, что она никогда не выйдет замуж, и не думал, что она нарушит ее. Нарушение этой клятвы не входило в его планы. Как хитрый дипломат, он просто хотел использовать все благоприятное значение момента.

Он отправился к графу Лейстеру, высказал ему, в каком затруднительном положении находится сейчас страна, и потом рассказал о предложении французского посланника, графа д’ Обиспена, заключить вечный и нерушимый мир с Францией. Так как подобные миры заключались неоднократно, но обыкновенно вскоре нарушались, то залогом прочности данного мира должен был быть брак королевы Елизаветы с графом Анжуйским. По иронии судьбы Бэрлей предложил именно Лейстеру поговорить об этом браке с Елизаветой.

Как ни неприятно было подобное поручение Лейстеру, он должен был взяться за него. Он понимал, конечно, что в его устах подобное предложение должно показаться Елизавете особенно оскорбительным. Но надеялся, вызвав в ней вспышку гнева, перевести ее в приступ былой нежности. Тогда или все прошлое будет окончательно забыто, или Елизавета все-таки склонится к мысли о браке с ним, Лейстером. Он уже не в силах был оставаться в таком положении, в котором очутился после раскрытия его истории с Филли. Хотя внешне он вроде сохранил полную власть и влияние, но на самом деле Елизавета обращалась с ним теперь презрительно и высокомерно, и, когда они оставались наедине, он даже не осмеливался приблизиться к ней. Если же сватовство рассердит королеву, то ему легко будет указать, что это Бэрлей попросил его заговорить с ней о данном деле, а он, Лейстер, как лицо, стоящее к ней ближе всех, не счел себя вправе выдвигать личные чувства и забывать ради них выгоду государства.

С этими мыслями Лейстер отправился во дворец, чтобы присутствовать на утренней аудиенции, по окончании ее он последовал за королевой в ее апартаменты и остановился там в молчаливом ожидании на пороге.

Вскоре ему представилась возможность заговорить с Елизаветой, отвечая на брошенное ею замечание по поводу чумы. С этого замечания Лейстер перешел на внутреннее положение Англии и в конце концов коснулся вопроса о возможности вечного мира с Францией и высказал, каким образом этот мир мог бы быть осуществлен.

Услышав, что Лейстер предлагает ей замужество с французским принцем, Елизавета вскочила как ужаленная. Ее глаза метнули молнии, лицо запылало гневом, руки судорожно сжимались в кулаки, Это был опасный момент, и Лейстер хорошо сознавал это.

— Милорд, — сказала королева, — вот уже два раза вы рисковали на такие вещи, которые заставляли меня предполагать, что вы смотрите на свои отношения ко мне, как на легкомысленную интрижку с распутной девкой. Теперь вы, кажется, в третий раз решаетесь на это?

— Ваше величество, я думаю, меня трудно в этом заподозрить! Если я рискнул передать вам это предложение, которое исходит от милорда Бэрлея, то только потому, что он хотел сначала видеть, какое впечатление может произвести это на ваше величество, а уже потом сделать вам официальный доклад.

Елизавета несколько успокоилась, а в глазах, обращенных на графа Лейстера, теперь виднелась только глубокая скорбь.

— Вы обсуждали с Бэрлеем этот вопрос? — спросила она.

— Да, ваше величество.

— И что вы сказали по этому поводу?

— Я высказал, что вечный и нерушимый мир с Францией настолько неизмеримо важнее моих личных чувств, что о последних и речи быть не может…

— Ах, Дэдлей, и вы, вы…

Лейстер преклонил колено, схватил руку королевы и страстно поцеловал.

Но, словно ужаленная, Елизавета вырвала руку.

— Довольно! — холодно сказала. — Между нами не должно быть больше подобных глупостей! Ступайте! Я подумаю на досуге об этом деле.

Когда Лейстер рассказал Бэрлею о происшедшей сцене, тот, улыбнувшись, поблагодарил Лейстера и отправился к французскому послу с заявлением, что теперь может принять официальное представление об интересующем Францию предмете.

На следующий день лорд имел продолжительный разговор с Елизаветой. Он доказывал ей, что согласие в сущности ни к чему не обязывает, что переговоры можно будет затянуть года на два, а за это время Англия оправится и не будет уже нуждаться в помощи Франции. Иначе же их положение может стать затруднительным. Со стороны Испании надвигается гроза, и уже теперь надо готовить флот, способный дать ей отпор. Если под предлогом заступничества за Марию Стюарт в дело вмешается еще и Франция, то Англии придется слишком трудно. А пока переговоры о браке будут вестись, Франция будет вынуждена держаться строгого нейтралитета. В конце концов Елизавета согласилась с этими доводами, и было решено передать французскому посланнику, что его предложение встречено королевой очень милостиво.

Таким образом, благодаря тонкому политическому шагу Бэрлея Мария Стюарт потеряла надежду на поддержку с той стороны, с которой могла ожидать ее больше всего.

Глава четвертая

СОВЕЩАНИЕ В ЭСКУРИАЛЕ

Совещание о судьбе Марии Стюарт происходило как раз в Эскуриале в гигантской усыпальнице испанских королей, выстроенной Филиппом II, и это можно было бы счесть за дурное предзнаменование. Банкир Ридольфи, посланец заговорщиков, прибыл в Мадрид, и 5 июля 1571 года Филипп II дал ему тайную аудиенцию, На ней присутствовал лишь один министр, который просмотрел верительные грамоты и рекомендательные письма итальянца: от испанского посланника в Лондоне, дона Джеральде Эспаль, от герцога Альбы, который писал, что Ридольфи можно смело довериться, и, наконец, от римского папы Пия Пятого.

«Наш возлюбленный сын, Роберт Ридольфи, — писал папа, — представит Вам, Ваше Величество, с Божьей помощью суждения о некоторых делах, которые могут значительно помочь делу христианства и послужить во славу Божию.

Мы просим Вас, Ваше Величество, в этом отношении подарить Ридольфи полнейшее доверие и заклинаем Вас, памятуя о Вашем выдающемся рвении к интересам церкви, принять участие в его предложениях и сделать в этом отношении все, что покажется возможным Вам.

Мы просим Вас, Ваше Величество, подвергнуть все это дело зрелому размышлению и молимся Спасителю о ниспослании удачи всем Вашим делам и начинаниям».

Ридольфи передал также письмо герцога Норфолка и различные словесные поручения заговорщиков, согласно тому, что сообщил ему епископ Росский.

Через день было назначено совещание. Король предложил собравшимся просмотреть все документы, относящиеся к данному делу, и высказать свое мнение.

Просмотр документов не вызвал ни у кого особых замечаний, Только по поводу писем папы и герцога Норфолка Филипп II отметил, что в настоящее время его королевская сокровищница пуста, так что этим он служить не может.

В своем письме Мария Стюарт просила;

«Пусть Тайный совет испанского короля, защитника и опоры католической церкви, не откажет в своей помощи, если не ради меня, то дабы поставить весь остров (Англию) под покров и защиту высокого повелителя и короля».

Испанский посланник при папском дворе Дон-Жуан Цунига доносил, что счел себя обязанным представить папе все затруднения, связанные с данным делом, и предостеречь его от излишнего доверия к посреднику переговоров.

В письме Альбы к герцогу Фериа было коротко и определенно сказано, что предприятие слишком трудно и не может удасться хотя бы потому, что оно вверено дураку и болтуну, каким он считает Ридольфи.

Серьезное значение имело состоящее из двадцати страниц письмо герцога Альбы из Нидерландов к самому королю Филиппу, в котором, в частности, говорилось:

«Сострадание и интерес, которые должно внушить Вам, Ваше Величество, недостойное обращение с королевой шотландской и ее сторонниками, возлагаемая на Вас Богом обязанность содействовать по возможности победе и восстановлению католицизма в Англии, оскорбления, нанесенные в различных видах королевой английской Вам, Ваше Величество, и Вашим подданным, не оставляющие никакой надежды на улучшение отношений при ее царствовании, — все эти причины заставляют меня признать план королевы шотландской и герцога Норфолка, при его удачном исполнении, наиболее пригодным для отвращения зла».

Далее Альба разъяснял трудности выполнения плана и учитывал последствия его преждевременного раскрытия.

«Вследствие этого, — продолжал Альба, — никто не может посоветовать Вам, Ваше Величество, дать свое согласие на требуемое содействие в указываемой форме. Но, если бы королева английская умерла естественной или другой смертью, или если бы ее захватили без Вашего влияния, я ничего не имел бы против этого. Переговоры между королевой английской и герцогом Анжуйским прекратились бы, французы менее боялись бы Ваших замыслов завладеть Англией, а немцы стали бы менее подозрительны, видя, что Вы, Ваше Величество, не имеете другой цели, как только поддержать королеву шотландскую в ее правах на английский престол против других претендентов. Тогда справиться с последними было бы легко еще до вмешательства других коронованных особ…»

Герцог Альба, этот палач Нидерландов, как видно из письма, лишь осторожно намекал на возможность «другой» смерти для королевы английской, кроме естественной, словно он совсем не был посвящен в эту часть плана заговорщиков.

Из протокола совещания с Ридольфи понятно, что у заговорщиков было три пути для достижения цели, а именно: возбуждение восстания, поддержка этого восстания Филиппом II и, по возможности, честный бой; или захват королевы английской, восстание, бой или, наконец, убийство Елизаветы, уничтожение ее партии. В результате благополучного исхода дела можно было бы возвести Марию Стюарт на трон трех соединенных государств — Англии, Шотландии и Ирландии. Кроме того, в своих разъяснениях Ридольфи повторил обещания Марии, а также Норфолка и других заговорщиков.

Когда совет ознакомился с делом, король, предложив Ридольфи выйти, попросил советников высказать свое мнение. Большинство высказалось против оказания помощи заговорщикам.

После долгого молчания Филипп II велел позвать Ридольфи и объявил ему, чтобы он написал Марии Стюарт, Норфолку и епископу Росскому: король даст необходимые приказания. А за спиной Ридольфи остерег испанского посла в Лондоне не входить в слишком близкие отношения с заговорщиками.

Герцогу же Альбе король написал:

«Так как Вы твердо убеждены, что нам нет расчета принимать слишком близкое участие в этом деле, пока союзники не выступят в должной силе, и так как мне известна Ваша мудрая заботливость, то я полагаюсь всецело на Вас, дабы Вы, после зрелого обсуждения, служа Богу и мне, поступили как находите лучшим. Я же уверен, что Вы поведете это большое предприятие с усердием, стойкостью и мудростью».

Ридольфи под благовидным предлогом задержали в Испании, чтобы тайные письма успели дойти раньше его прибытия в Брюссель для встречи с Альбой. И когда Ридольфи встретился с ним, тот осторожно обещал послать подкрепления только в том случае, если в Англии разыграется настоящее дело. Ридольфи оказался в очень трудном положении: его доверители побуждали его действовать, Альба же не обнаруживал никакой уступчивости.

Наконец епископ Росский потребовал определенных донесений через одно доверенное лицо. Ридольфи изложил свой отчет шифрами и, кроме того, передал указанному лицу письма к Марии Стюарт, Норфолку, графу Лэмлею и дону Эспалю.

Фламандец, взявшийся за передачу писем, назывался Карлом Балльи. В Брюсселе он достал для епископа Росского шифрованную азбуку, которая должна была служить союзникам при их письменных сношениях.

Балльи выехал из Голландии и прибыл в гавань Дувр. Когда причаливали к берегу, он позвал своего лакея, а так как тот не являлся, пошел искать его и нашел этого молодца пьяным. Балльи велел ему подняться наверх, взять сундук и следовать за ним.

— Вот еще! — воскликнул лакей. — Мне следовать за вами! Мне нести ваш сундук! Несите его сами и убирайтесь к черту! Я — англичанин и значу больше, чем вы! Ну, что вам еще нужно?

Балльи не мог сдержать себя и ударил лакея. Тот ответил ему, началась бешеная потасовка, послужившая большим развлечением для матросов и пассажиров, Они признали в Балльи иностранца — и на него посыпались угрозы, заставившие его искать защиты. Полиция задержала Балльи и препроводила в адмиралтейство, где жил губернатор пяти портовых городов — лорд Кобам.

Совершенно незначительное это происшествие приняло более серьезный характер, когда лорд пожелал выслушать Балльи и его лакея.

Первым дал свои объяснения Балльи.

— Прекрасно, — возразил лакей, — этот человек — шпион, изменник, бунтовщик, ведущий преступные переговоры с палачом Альба в Нидерландах.

Балльи испугался.

— А кто вы? — спросил лорд Кобам лакея.

— Меня зовут Кингтоном, — ответил лакей. — Милорд Лейстер знает меня и удостоверит мою личность, если вы найдете нужным сообщить ему обо мне. А этот человек, указал он на Балльи, — имеет при себе важные бумаги, прикажите обыскать его. Сундук Балльи был осмотрен, пакет с депешами найден, а так как шифрованное письмо показалось подозрительным, то Балльи и Кингтон были арестованы.

Лорд Кобам послал об этом донесение в Лондон.

Между тем епископ Росский, с нетерпением ожидавший своего агента, поехал ему навстречу в Дувр. Он узнал о задержании Балльи и отправился к Кобаму, с которым случайно был знаком.

— Милорд, — сказал он после первого приветствия, — вы арестовали человека, который находится у меня на службе.

— И не думал, сэр, — ответил Кобам.

Да, вы арестовали фламандца Балльи, у него находятся мои вещи. И я прошу вас вернуть их мне, если его не отпустят на свободу.

— Не отпустят, так как против него есть обвинение.

— А мои вещи?

— Они будут вам возвращены. Вон там стоит сундук. Отыщите свои вещи сами.

Губернатор либо был слишком занят, либо питал слишком много доверия к епископу, или — что самое вероятное — состоял в заговоре с ним, так как тот спокойно взял свой пакет с письмами и удалился.

По приказу из Лондона Балльи и Кингтон вскоре были отправлены в Тауэр. К несчастью, у Балльи нашли записку от епископа Росского, в которой тот уведомлял его, что письма получил и предостерегал не изменять общему делу.

Это было серьезным козырем для Бэрлея, и он велел под пыткой допросить заключенного.

Балльи открыл все, что знал о переписке епископа Росского с Ридольфи и его отношениях с герцогом Альба.

Этого было достаточно, чтобы арестовать епископа и произвести у него домашний обыск. Хитрый епископ сумел устроить так, что у него ничего не нашли. Тем не менее было решено подвергнуть его допросу, и его объяснения должны были выслушать четыре члена государственного совета.

— Я не признаю этого суда, — гордо объявил епископ, — так как обязан отчетом только моей повелительнице, королеве шотландской. Я нахожусь в Лондоне и призван ее послом. Мое задержание считаю беззаконным.

Это было справедливо, и потому от допроса отказались.

Бэрлей знал теперь о существовании заговора, но не открыл еще его цели и имен заговорщиков. Он долго думал об этом деле и вдруг вспомнил о Пельдраме, уже однажды оказавшем ему подобную услугу Поэтому тотчас послал ему в Линн приказ явиться в Лондон. Четыре дня спустя Пельдрам был в приемной лорда Бэрлея, ожидая его распоряжений.

Глава пятая

ОТКРЫТИЕ

Как только первому министру Елизаветы доложили, что в приемной его ожидает некий Пельдрам, тот быстро вскочил и велел впустить ожидавшего. Пельдрам вошел, Бэрлей приказал присутствовавшему в комнате секретарю удалиться, а сам стал перед вошедшим и устремил на него пытливый взор. Пельдрам храбро выдержал этот взгляд и спокойно ждал, что министр скажет.

— Сэр Пельдрам, — наконец начал Бэрлей, — как вам живется в замке Линн?

— Очень спокойно, — ответил Пельдрам. — Мне редко приходилось вести столь мирную жизнь.

— А что делает герцог?

— О нем нельзя сказать ничего особенного: он гуляет, ездит верхом, катается, охотится, разговаривает со своими слугами.

— Принимает ли он посторонних?

— Никогда.

— Ведет ли он корреспонденцию?

— Несомненно?

— Кому поручаются для отправки его письма?

— Его лакеям. Но ведь был определенный приказ не мешать им ни в чем.

— Я знаю это, но ловкий человек должен понимать двойственность всякого приказа.

— А-а! Ну, я сомневаюсь, чтобы лакеи были посвящены в тайны герцога.

— Но можно было бы узнать адреса писем, отправляемых герцогом.

— Их я знаю, милорд.

— Значит, вы все же проявили зоркость. Ну, потом назовете мне имена адресатов, а теперь скажите; как вы отнесетесь к известию, что ваш друг Кингтон посажен мной в тюрьму?

— Слава Богу, милорд! Я думаю, что он не должен выйти из нее иначе, чем на виселицу.

— Дело обстоит приблизительно так. Но слушайте дальше! Кингтон был лакеем у некоего Балльи, везшего секретные письма к епископу Росскому. Господин и слуга были задержаны, а их бумаги конфискованы, но исчезли необъяснимым образом. Епископ, получивший эти бумаги, арестован, но у него ничего не нашли. Балльи сознался, что епископ через итальянца Ридольфи состоит в отношениях с герцогом Альба. Это что-нибудь да означает. Очевидно, есть заговор, и вы должны выяснить мне это.

— Задача нелегкая!

— Вы правы, но я выдам вам Кинггона, а вы мне взамен — заговорщиков.

— За голову Кинггона стоит постараться.

— Меня очень удивило бы, если бы герцог не был замешан в деле; назовите мне людей, которым он адресует свои письма.

— Большей частью своему секретарю Баркеру, живущему здесь, в Лондоне, затем Лэмлею, Соустэмитону и Перси.

— Так, так! Было бы хорошо, если бы вы послали верного человека в Чэтсуорт, так как настоящего главаря заговора, несомненно, надо искать там.

— Я буду наблюдать за этим уголком.

— Хорошо!… Я вскоре буду ожидать ваших сообщений. Теперь идите!…

Пельдрам раскланялся и вышел из комнаты. В глубоком раздумье он покинул дом и направился по улице и через какое-то время остановился напротив дома французского посла.

В этот момент из дома вышел секретарь Норфолка Баркер, осмотрелся кругом и поспешно удалился.

Это обстоятельство имело очень важное значение для Пельдрама, без долгих рассуждений он отправился ко дворцу Норфолка и, став поблизости, стал наблюдать. Уже через полчаса он увидел этого секретаря, отъезжавшего верхом.

Пельдрам поспешил в свою квартиру, велел оседлать лошадь и последовал за Баркером, который, судя по его расчетам, мог ехать только к своему господину. Но, прежде чем он оставил Лондон, ему неожиданно попался навстречу Брай, который, казалось, его не заметил.

У Пельдрама не было ни времени, ни охоты преследовать Брая, он преследовал Баркера. Секретарь явно смутился, когда Пельдрам объявил, что намерен совершить путь до замка Линн в его обществе. Отклонить компанию нежелательного спутника не было никакой возможности, и оба продолжали путь. Пельдрам ни на секунду не спускал взгляда со своего попутчика, так как его чутье подсказывало ему, что он напал на верный след.

Путешественники прибыли в замок Линн, и пока Пельдрам делал вид, что собирается позаботиться об отдыхе, Баркер отправился к своему господину.

— Деньги уплачены? — спросил Норфолк секретаря.

— Да, милорд, — ответил тот.

В кабинете графа находился и секретарь Гайфорд, которому Норфолк сказал:

— Расшифруйте присланное мне письмо.

Гайфорд принялся за работу и вскоре сообщил:

— Ваша светлость! Вас просят переслать верным путем переданные суммы лордам шотландской королевы в Эдинбург.

— Хорошо, это будет исполнено. Но кого пошлешь?

— Гайфорд, вы сами должны отправиться туда.

— Слушаю, милорд, — ответил секретарь.

О каких деньгах шла речь?

Несмотря на видимое уничтожение партии Марии Стюарт, война в Ирландии вспыхнула вновь. 2 сентября 1571 года графу Ленноксу, регенту Шотландии, назначенному Елизаветой вместо убитого Мюррея, удалось взять Дэмбертон. Среди пленных находился дядя Гамильтона, убившего Мюррея. Леннокс объявил его виновным в этом убийстве и приказал повесить. Это вызвало ярость в партии Марии, и ее члены попросили необходимые средства для продолжения войны у Франции, которая и выделила деньги.

Оба секретаря Норфолка покинули кабинет графа. Один из них отправился отдохнуть, другой — приготовиться к дороге. Они слышали впереди себя поспешно удаляющиеся шаги, но не придали этому значения. А между тем это Пельдрам подслушал весь разговор заговорщиков и быстро направился в комнаты, занимаемые им вместе с его агентом.

— Гекки, — приказал он, — надень оружие, пойди к герцогу, объяви ему, что он не смеет выходить из своей комнаты, и сторожи его хорошенько. Я думаю, что его голова представляет большую ценность для нас.

Гекки ответил пошловатым смехом, взял свое оружие и пошел исполнять приказание.

Герцог взглянул на него удивленными глазами.

— Что вам угодно?

— Я хочу составить вам компанию, милорд, — спокойно ответил охранник, — вы — мой пленник.

— По чьему приказанию?

— По приказанию сэра Пельдрама.

— Пельдрам не имеет никакого права вводить какие- либо ограничения моей свободы.

— Это — его дело. Мне же придется заставить вас повиноваться.

— Мы еще поговорим об этом, — сказал Норфолк как можно спокойнее, хотя заподозрил неладное.

Пельдрам отправился к коменданту замка и сказал ему твердым тоном:

— Выставьте караульных во дворе замка, велите часовым никого не пропускать в замок и не выпускать оттуда, приготовьте караульную комнату для приема пленников и дайте мне верного человека, который мог бы спешно доставить мой рапорт лорду Бэрлею.

Офицер не выразил не малейшего протеста, так как имя Сесила Бэрлея действовало магическим образом во всей Англии. Все требования Пельдрама были выполнены.

Пельдрам потребовал еще четырех стрелков в провожатые себе и вместе с ними тотчас же отправился к Гайфорду.

Тот был удивлен не менее, чем его господин при появлении стрелков.

— Отдайте письма, которые вы сейчас вынесли из комнаты герцога! — приказал Пельдрам.

Гайфорд отказался повиноваться.

Тогда Пельдрам подошел к нему, обыскал его, насильно отнял пакет и приказал солдатам:

— Свяжите его!

Его приказ был исполнен.

— Один из вас пусть отведет этого человека в караульную комнату и передаст его коменданту.

Гайфорда увели.

После этого Пельдрам отправился к старому кастеляну и также арестовал его. Баркера постигла та же участь.

Покончив с этим, Пельдрам поставил еще двух часовых перед помещением герцога, а затем написал Бэрлею свой рапорт и отослал его вместе с отобранными бумагами. В Чэтсуорт он отправил своего сотоварища Гекки для наблюдения за Марией. Стюарт.

Ничто не могло сравниться с радостью Бэрлея при известии об этом неожиданном раскрытии заговора. Тотчас же для следствия над арестованными в Линн была отправлена комиссия, и уже после первого допроса Гайфорд был отвезен в Лондон, где его заключили в Тауэр.

В тюрьме его снова допрашивали и подвергли пытке. Страх перед степенями пыток заставил его сознаться во всем и указать, где в замке Линн были спрятаны письма Марии Стюарт, епископа Росского и других к Норфолку. Письма были найдены и отправлены в Лондон вместе с Баркером и кастеляном. Их обоих пытали подобно Гайфорду, и они подтвердили показания своего единомышленника.

Был допрошен и епископ Росский. Он снова пробовал ссылаться на преимущества своего положения как посла, но ему дали понять, что своей изменой он утратил эти преимущества и точно так же может подвергнуться пытке, если еще долее будет упорствовать в своем молчании. Это подействовало, епископ сознался во всем, как и остальные заключенные.

По полученному приказу Пельдрам доставил в Лондон также и герцога Норфолка, который, как и другие, был посажен в Тауэр, а затем вскоре был также допрошен. Герцог написал королеве Елизавете письмо, полное раскаяния и просил о снисхождении и прощении. Но для такой просьбы время было слишком неблагоприятное, а события слишком осложнены.

Пельдрам окончил свою задачу в деле Норфолка и получил приказ ехать в Чэтсуорт для наблюдения за Марией Стюарт, а быть может, еще больше для того, чтобы добыть новые доказательства против обвиняемых или выискать новых заговорщиков.

Когда Гекки прибыл в Чэтсуорт, там еще ничего не знали о том, что произошло в Лондоне и Линне, и все вели себя по-прежнему свободно, так что Гекки мог беспрепятственно наблюдать за всеми. Вскоре он убедился, что тут находится какое-то лицо, при помощи которого Мария Стюарт сообщается с внешним миром, но долгое время никак не мог решить, кто был этим человеком, так как Филли и ее спутники выглядели простыми безобидными купцами, ради наживы посещающими замок.

В этот промежуток времени Сэррей пришел к решению освободить из заключения Марию Стюарт, не дожидаясь результатов заговора. С этой целью он несколько раз советовался с епископом Росским, сочувствовавшим его плану. И в то время, когда Пельдрам встретился с Браем, заговорщики были заняты приготовлениями к бегству Марии. Ради этого Брай был послан подготовить подходы к берегу моря и в маленьком городке — судно, на котором Мария Стюарт могла бы переправиться из Англии во Францию.

Арест епископа Росского, конечно, очень напугал заговорщиков, но они увидели, что арест не повлек за собой никаких серьезных последствий. Тем не менее Сэррей находил отсутствие епископа очень неприятным, так как союзники лишились главного действующего лица для связей, ставших со времени ареста епископа случайными и ненадежными. Поэтому легко себе представить весь ужас Сэррея, когда распространилась весть о раскрытии заговора, Он быстро вскочил на свою лошадь и помчался в Чэтсуорт спасти хоть что-то, что еще было возможно спасти.

Мария Стюарт со своей женской свитой жила спокойно в Чэтсуорте и искусно поддерживала отношения с внешним миром при помощи Тони Ламберт.

Так обстояло дело, когда Гекки наконец стал подозревать торговцев, постоянно посещающих замок, и постарался поближе познакомиться с ними. Это случилось, когда Брай вернулся, окончив порученное ему дело. Во время своей поездки он посетил Лондон и привез письма от Сэррея к Марии Стюарт. Гекки на правах земляка пытался сблизиться с Браем, но тот резко отвернулся от него, что и послужило для Гекки подтверждением его подозрения. Он сообщил об этом Пельдраму — и тот выехал в Чэтсуорт.

Сэррей прибыл раньше Пельдрама и тотчас же созвал своих товарищей.

— Друзья, — начал он, — я привез дурные вести: заговор раскрыт, самые важные его члены задержаны, наше пребывание здесь опасно. Филли, бегите в замок, сообщите там, что я сказал, и пусть уничтожат все письма и документы. Бегите скорей, скорей! А мы займемся приготовлением к отъезду.

Филли была теперь так известна в замке, что без особенного труда пробралась к Тони. Исполнив поручение, она хотела покинуть замок, но как раз в это время были усилены караульные посты и никого из замка не выпускали. Филли оказалась в плену вместе с другими.

Легко сообразить, от кого исходили эти строгости. Вскоре после Сэррея в Чэтсуорт прибыл Пельдрам. Когда он, как уже опытный полицейский, распорядился насчет главного, то пожелал повидать тех, кто был на подозрении.

А в это время Джонстон был на дворе, седлал лошадей. Брай отправился к хозяину уплатить по счету, а Сэррей беспокойно ходил взад и вперед по своей комнате. Приблизившись к окну, он бросил взгляд на улицу и отскочил от окна, схватившись за меч.

— Так и есть! Эта проклятая ищейка напала на наш след! — промолвил Сэррей и, спешно выбежав во двор, сказал Джонстону: — Поторопитесь, нас выследили.

Брай, покончивший расчеты с хозяином, вышел как раз в этот миг на лестницу.

— Вальтер, Вальтер! — позвал его Сэррей пониженным голосом. — Оглянитесь!

Пельдрам, стоявший со своими товарищами перед окном, увидел Сэррея и, тотчас узнав его, воскликнул:

— А!… Он самый! Это хорошо, Гекки, нам решительно повезло. Пойдем, но имей в виду, что нам придется здесь иметь дело с настоящими мужчинами.

Брай услышал предостерегающий голос Сэррея и тотчас узнал Пельдрама.

— Берегись! — обнажив меч, крикнул он, бросившись на Пельдрама, и страшный удар по голове сбросил того окровавленным на землю.

— Вперед, Гекки! — успел крикнуть Пельдрам, падая обессиленным.

— Ты — Гекки? — воскликнул Брай, парируя удар второго врага. — А, черт побери, с тобой-то и хотелось мне встретиться! Получи это за графа Нортумберленда.

Брай имел в виду то, что когда-то Гекки продал этого графа, попавшего в его руки.

Удар Вальтера был так меток и силен, что голова разбойника оказалась почти отрубленной, и он с предсмертным хрипом упал на землю.

— Что случилось? — воскликнул хозяин, выбегая во двор.

Все обитатели дома столпились у места происшествия.

— Разбойники хотели ограбить нас, — ответил Брай. — Нам нет надобности торопиться, друзья.

В это время появился солдат из замка и направился к Сэррею.

— Вы должны спешить, — тихо сказал он, — а молодая дама в безопасности.

— Задержите этих людей! — простонал Пельдрам.

— Кто вы? — спросил его солдат.

— Я…

— Пойдемте, Брай, нам лучше уйти! — сказал Сэррей…

Лошади были готовы, Джонстон, Брай и Сэррей вскочили в седла и выехали через открытые ворота на улицу, где уже собралась толпа. Когда трое смельчаков оставили далеко за собой Чэтсуорт, Брай спросил;

— А Филли?

— Она в безопасности, — ответил Сэррей.

— Куда мы направим свой путь?

— Я сам еще не знаю толком.

От ударов Брая сраженный Гекки скоро испустил дух, но Пельдрам все же пришел в себя. К его полномочиям относилось ужесточение мер, касавшихся заключения Марии Стюарт. Королеве были оставлены только две комнаты. Она была разлучена со своей свитой, ей прислуживала всего одна женщина. Случайно выбор пал на Тони.

При обыске в замке в прежних комнатах Марии и в принадлежащих ей вещах ничего не нашли.

Присутствия Филли в замке тоже, казалось, никто не замечал. Конечно, она держалась, по возможности, в тени. Незнакомые считали ее служанкой леди Джэн Сэйтон. К тому же она так изменила свою внешность, что и знакомые не могли ее узнать.

Глава шестая

ЦЕННАЯ ГОЛОВА

Следствие по делу Норфолка длилось до января 1572 года. Наконец двадцать четвертого числа этого месяца состоялся суд в большом Вестминстерском зале. Норфолка обвиняли в намерении лишить королеву Елизавету престола и жизни, в желании вступить в брак с Марией Стюарт, к которой он, как судья над ней, должен был бы относиться как к нарушительнице супружеской верности и мужеубийце, а также в преступных сношениях с папой римским и испанским королем.

После предъявления доказательств герцогу дано было право защищать себя, что он и исполнил в общем с ловкостью, умом и убедительностью. Одно лишь было позорно с его стороны — он с презрением говорил о браке с Марией Стюарт. Но его защитительная речь не увенчалась успехом. После долгого совещания члены суда единогласно приговорили его к смерти. Приговор был объявлен герцогу, и он выслушал его спокойно.

— Милорды, — сказал он в ответ, — я умираю верным моей королеве, насколько это только возможно. Вы вытолкнули меня из своего круга, но я надеюсь вскоре быть в лучшем кругу. Я не прошу никого из вас ходатайствовать за мою жизнь. Для меня все кончено. Но я лишь прошу быть моими заступниками у ее величества, чтобы она не лишила своей доброты моих бедных осиротелых детей, уплатила мои долги и не оставила в нищете моих бедных слуг.

Норфолк перед смертью написал письмо Елизавете, в котором выражал свое раскаяние, молил о милости и в особенности просил монархиню позаботиться о его детях.

Совершенно иначе поступила Мария по отношению к нему. Услышав о смертном приговоре Норфолку, Мария плакала день и ночь и объявила, что смерть Норфолка принесет ей более огорчения, чем кончина ее первого супруга Франциска II, которого она все же бесконечно любила.

В эти часы ее скорби Филли удалось пробраться к ней и посоветовать обратиться лично к Елизавете с просьбой о помиловании Норфолка. Мария ухватилась за эту мысль и написала трогательное письмо, которое Филли взялась передать.

Храбрая женщина с вверенным ей письмом покинула Чэтсуорт и отправилась в Лондон, прежде всего к своей матери.

Графиня Гертфорд, следившая со вниманием и не без сердечного волнения за текущими событиями, приняла ее с радостью.

Филли решила передать с матерью письмо Марии Стюарт и свое послание Лейстеру.

«Милорд, мой господин и повелитель! — писала она мужу. — Вы, быть может, рассердились на меня за то, что я без Вашего разрешения покинула указанное Вами мне местопребывание, и, быть может, думаете, что вследствие пережитых Вами обстоятельств я изменилась к Вам в своих чувствах. Это было бы заблуждением с Вашей стороны. Я ушла с намерением быть Вам полезной, и мне было больно, что Вы не выказали мне доверия, которым наградили дурных, вероломных людей. Моя любовь к Вам осталась неизменной, я готова быть Вам служанкой — всем, чем хотите, как это уж и было. Никогда не бойтесь, что я предъявлю к Вам какие-нибудь требования или претензии. Но я решила обратиться к Вам, ради другой особы, страдания которой так же велики, как незаслуженны. С чувством удовлетворения и радости узнала, что Вы не играли никакой деятельной роли во враждебной ей партии. Эта причина дает мне смелость просить Вас передать прилагаемое письмо несчастной королевы Марии Стюарт в руки королевы английской. В этом письме королева просит о помиловании Норфолка. Ведь герцог был также и Вашим другом. Итак, я по-прежнему близка Вам. Прикажите только — и с Вами сейчас же будет Ваша Филли».

Когда лорду Лейстеру доложили о графине Гертфорд, он колебался, принять ли ее, но благоразумно согласился. Правда, Лейстер принял графиню холодно, до известной степени настроенным против всяких ее требований и упреков. Взяв письмо, он вскрыл его, глазами пробежал несколько строк и испугался, но, дочитав до конца, глубоко вздохнул и долгое время оставался в раздумье, а затем произнес:

— Я постараюсь исполнить желание леди, на скажу прямо — надежды на успех очень мало.

Графиня поклонилась.

— Я также желал бы повидать вашу дочь, — продолжал он, — сегодня вечером я навещу ее.

Графиня снова поклонилась и вышла от лорда, чтобы поспешить к дочери и рассказать ей о своем посещении.

Филли была чрезвычайно рада сообщению своей матери.

Лейстер сдержал слово относительно письма Марии. Правда, он передал его королеве Елизавете не сам, так как это было для него слишком опасно.

Как и следовало ожидать, письмо не привело ни к чему. Мария Стюарт была самой неподходящей заступницей для герцога Норфолка.

Свидание Лейстера с Филли состоялось в тот же вечер, Филли была все так же красива, как и прежде, И при виде ее прежняя страсть снова возгорелась в сердце лорда, и он провел счастливый вечер в доме графини. Но не ограничился этим. Он объявил, что не желает более отпускать от себя Филли, и было решено сообща, что она вместе с матерью переселится в его замок Кенилворот. Действительно, уже на другой день обе отправились в путь.

Елизавета долго медлила подписать смертный приговор Норфолку. Не было недостатка в людях, просивших о помиловании и смягчении. Но ее сопротивление поддерживалось строгим неумолимым лордом Бэрлеем.

Наконец 31 мая 1572 года Елизавета подписала вынесенный Норфлоку смертный приговор, а 2 июня 1572 года Лондон снова сделался свидетелем зрелища, которое видел так часто в прежние времена и которое ему предстояло нередко видеть и в будущем. Ровно в восемь часов утра двери Тауэра для Норфолка отворились. На Тауэр-Гилле был воздвигнут для него эшафот. Он вступил на роковой помост спокойно и с достоинством.

По старинному обычаю, в Англии преступнику позволялось держать речь перед казнью, и у врат вечности говорилось много замечательного как невинно, так и справедливо осужденными. Норфолк воспользовался этим правом и долго говорил к народу, после чего обратился с молитвой к Богу и положил голову на плаху, не позволив завязать себе глаза. Секира палача сверкнула в воздухе — и великому заговору герцога пришел конец.

Во время этих событий Мария Стюарт была переведена из Чэтсуорта в Шеффилд, где содержалась под строгим надзором Шрисбери. Остальные участники заговора были наказаны различным образом, хотя не поплатились жизнью: большинство из них ждало изгнание и конфискация имущества. Епископ Росский также очутился в числе изгнанников, причем ему пригрозили жестокой карой, если он посмеет вернуться обратно. Балльи был схвачен и выдворен за границу.

Зато Кинггону повезло. По ошибке Бэрлею было доложено о смерти Пельдрама, как и Гекки. Это была значительная потеря для министра. Но так как теперь он освободился от обещания, данного Пельдраму, то подумал заменить его Кингтоном. И вот после переговоров с министром смелый злодей исчез из Тауэра. Когда же Пельдрам снова объявился, то от него отделались, сказав, что его враг бежал по недосмотру сторожей.

Глава седьмая

ВРЕМЕННОЕ ЗАТИШЬЕ

Неудача заговора герцога Норфолка охладила пыл не только Шотландии и Англии, но и почти всех европейских стран. Некоторое время никто не помышлял о способах освобождения из неволи Марии Стюарт и восстановления ее прав. У нее была отнята малейшая возможность затеять новые политические интриги, тогда как у ее приверженцев как будто пропала к тому всякая охота. Между тем политические дела Европы шли своим чередом.

Елизавета подавила восстание на севере своего королевства; заговор против нее герцога Норфолка провалился. Ее политике удалось разъединить две враждебные ей великие державы на европейском континенте. Елизавета воспользовалась заключенным ею миром с Францией, равно как проектом брачного союза между ней и герцогом Анжуйским, чтобы домогаться союза с французским королем Карлом IX. Путем заключения позднее договора об этом Англия заручилась поддержкой Франции в случае испанского нашествия.

Счастье было на стороне Елизаветы и в Шотландии. Мария Стюарт все еще имела там сильную партию. С тех пор, как снова начались военные действия между лордами верными королеве и лордами верными королю, графа Леннокса постигла участь его предшественника Мюррея: он также был убит. Вследствие этого знатнейшие лорды короля были арестованы. На следующий день регентом был избран граф Марр, состоявший воспитателем при молодом короле.

Несмотря на занятие Дэмбертона и поддержку королевы Елизаветы, партия короля не могла вполне подорвать партию приверженцев королевы Марии Стюарт, которые заняли кроме Эдинбурга замки Нидри, Ливингстон и Блекнесс. Они победоносно сражались как на севере, так и на востоке Шотландии.

Елизавета решила заставить эту партию добровольно сложить оружие и потому устроила между враждующими партиями перемирие, состоявшееся 20 июля 1572 года. За услуги, которые Елизавета оказала этим Иакову VI, она добилась выдачи графа Нортумберленда, который и был казнен в Йорке 25 августа.

Однако в тот момент, когда Елизавета воображала себя в полной безопасности, пришло известие о Варфоломеевской ночи в Париже. Вопль ужаса пронесся по всему королевству, Елизавета созвала свой Тайный совет.

Много дней заставила она прождать аудиенции французского посланника Ла-Мот-Фенелона в Оксфорде, куда он прибыл, чтобы оправдать эту кровопролитную резню мнимым открытием заговора протестантов. Когда королева приняла его наконец, она сама, как и члены ее государственного совета и знатнейшие дамы, была облачена во все черное, а ее кабинет походил на погребальный склеп. Ла-Мот-Фенелон прошел мимо безмолвных присутствующих и приблизился к Елизавете. Она приняла его с необычайно строгим видом, снова высказала свое отвращение к подобному злодейству и решительно не поверила объяснениям Фенелона. Она отнеслась с удивлением и порицанием к поступку французского короля Карла IX, а на уверения, которые возобновил посланник, возразила, что сильно опасается, как бы те, которые склонили французского короля пожертвовать своими наследственными подданными, не заставили его пожертвовать потом королевой.

Елизавета думала, что ее предали, и ей казалось, что протестантству грозит большой заговор, сигналом которого послужила резня в Париже. По этой причине она заключила союз с Германией, велела вербовать там солдат, укрепила Портсмут, Дувр и остров Уайт, снарядила десять больших кораблей для крейсирования в Ла-Манше, оказала поддержку протестантам во Франции, строже прежнего следила за католиками в своем королевстве и строила самые пагубные планы относительно королевы Марии Стюарт, на которую возлагались надежды католической партии как в Англии, так и в Шотландии.

После раскрытия заговора герцога Норфолка Елизавета официально заявила, что не могла бы прожить спокойно ни единого часа, если бы Мария Стюарт снова вступила на престол, и что теперь она приняла твердое решение никогда больше не возвращать ей свободы. Протестантское духовенство считало, что смертная казнь шотландской королевы была бы справедлива, законоведы, со своей стороны, доказывали ее законность. Обе палаты парламента хотели предать Марию Стюарт суду. Однако Елизавета воспротивилась этому. Чтобы избавить царственную пленницу от преследований подобного рода, парламент был распущен и правительство удовольствовалось тем, что решило запугать шотландскую королеву лишь подобием обвинения.

Марию Стюарт подвергли допросу. Она отвечала осторожно, утверждая, что не питала никаких враждебных намерений против Елизаветы, когда задумала вступить в брак с Норфолком, а посылая Ридольфи к папе Пию V и Филиппу II, имела в виду только освобождение Шотландии. Елизавета, которая нашла ее объяснения неудовлетворительными, не хотела затевать судебный процесс. Но после кровопролития Варфоломеевской ночи стала все же помышлять о том, как бы избавиться от Марии. План, начертанный ею с этой целью при помощи Бэрлея и Лейстера, должен был осуществиться в Шотландии, и выполнять его доверили одному из самых ловких агентов. В Шотландию отправился Генрих Киллегрю, зять Бэрлея, с двумя поручениями, одно из которых было явным, а другое тайным, Первое заключалось в том, чтобы привести к окончательному примирению враждующие политические партии, второе — чтобы договориться с графом Мортоном относительно смерти Марии Стюарт.

Киллегрю должен был дать понять союзникам Елизаветы, что ради общей безопасности Мария Стюарт не может оставаться в живых, но что ее неудобно судить в Англии, а лучше — в Шотландии. С этой целью шотландцы должны были бы потребовать к себе пленную Марию, которая и будет выдана им Елизаветой.

Киллегрю встретил в Шотландии также крайнее волнение по поводу Варфоломеевской ночи. Престарелый Нокс, удалившийся в Сент-Эндрю, снова вернулся в Эдинбург. Хотя вследствие апоплексического удара у него отнялась половина тела, он все же приказал внести себя на кафедру и, будучи терзаем страданиями и разгорячен гневом, громил убийц его протестантских братьев во Франции. Нокс со своими учениками много способствовал тому, что союз Шотландии с Францией стал делаться все популярнее.

Киллегрю воспользовался этим для своих целей; ему удалось убедить графа Мортона в необходимости казни Марии Стюарт, но регента Марра не так легко было убедить в этом.

Киллегрю при поддержке Нокса все более и более восстанавливал народ против католиков и имел многократные совещания с Марром и Мортоном о «великом деле». Оба графа согласились наконец устранить предмет несогласий, то есть Марию Стюарт, и даже было оговорено время для ее гибели — не позже четырех часов после выдачи ее шотландцам. Условием этого они поставили следующее: чтобы Елизавета объявила себя защитницей молодого короля Иакова VI, чтобы права последнего не были умалены смертью матери, чтобы между обоими королевствами был заключен оборонительный союз, чтобы три тысячи человек из английского войска присутствовали при казни (это была военная сила, которая, соединившись с войском молодого короля, должна была взять приступом крепость Эдинбурга) и, наконец, чтобы эта крепость была уступлена регенту и Англия заплатила бы шотландскому войску недополученное им жалованье.

Елизавета, по своей скупости, нашла такие условия неприемлемыми. Она очень желала погубить Марию Стюарт, но не имела никакой охоты платить убийцам и выставлять себя соучастницей этого злодейства.

Внезапная смерть регента графа Марра, умершего 28 октября 1573 года в Стирлинге (как полагают, отравленного), задержала эти постыдные переговоры, но они продолжались до 1574 года.

Бэрлей предложил королеве избавиться от Марии Стюарт в Англии. Елизавета не решилась последовать его совету, но склонила на свою сторону и совершенно подавила партию Марии Стюарт в Шотландии. Мортон был назначен регентом после умершего графа Марра; в тот самый день, когда он принял бразды правления, скончался Нокс. Этот непреклонный деятель реформации, так много способствовавший своими поучениями религиозному и политическому перевороту в Шотландии, умер, хотя и больной телом, но крепкий духом, в возрасте шестидесятисеми лет.

Партия королевы Марии после пятилетней бесплодной борьбы значительно обессилела. В ее руках оставалась теперь лишь крепость Эдинбург. Киркэльди ла Гранж и Летингтон держались в эдинбургской цитадели, где ожидали помощи, обещанной французским двором. Тогда как прочие приверженцы Марии Стюарт, с Гамильтонами и Гордонами во главе, пошли на соглашение, предложенное им Мортоном, эти двое храбрых защитников Эдинбурга имея в своем распоряжении всего двести солдат, решили сопротивляться до конца. Они не хотели слышать о сдаче, полагаясь на неприступность своей твердыни и ожидаемую помощь французов.

Однако союзники не пришли им на выручку. Против крепости повели осаду. За недостатком средств обороны она не могла оказать продолжительного сопротивления, и вскоре ее мужественные защитники принуждены были сдаться. Летингтон умер в тюрьме, а Киркэльди ла Гранж был повешен мстительным регентом Мортоном на Крестовой площади Эдинбурга.

С их смертью партия Марии Стюарт в Шотландии окончательно погибла. Королева страшно горевала, часто впадая в уныние. Однако суровость ее заточения насколько смягчили, да и сама она изменила теперь свое поведение и речи. Она старалась кротостью добиваться свободы, которой ей не удалось достичь силой. Вооружась терпением, Мария, прежде высокомерная, красноречивая, беспокойная и смелая, превратилась в почти смиренную женщину. Она избегала всего, что могло возбудить подозрительность Елизаветы, и ограничивалась в своих письмах к ней только тем, что относилось к управлению ее вдовьей частью во Франции. Из-за сырости тюремных стен Мария заболела ревматизмом, который мучил ее вместе с хронической болезнью печени. По ее просьбе ей было разрешено пользоваться минеральными ваннами в Шеффилде.

Вместо того, чтобы затевать заговоры в Англии, в Шотландии и на континенте, Мария Стюарт рассеивала скуку неволи, забавляясь птицами и собаками, или же занималась шитьем. Она поручала покупать для нее шелк, атлас, ленты для изящных дамских рукоделий, которые подносила потом, через посредство Ла-Мот-Фенелона, королеве Елизавете. При первом известии о том, что та благосклонно приняла ее подношения, Мария написала ей, что была обрадована такой милостью и готова во всем угождать и повиноваться Елизавете. Движимая этим желанием, она часто просила епископа. Глазгоуского выписывать ей из Франции то одно, то другое, что можно было поднести в дар Елизавете, какие- нибудь браслеты, зеркала или модные новости. Она радовалась, что эти подарки всегда принимались благосклонно. Вот до чего дошла несчастная Мария Стюарт!

Вместе с тем она старалась задобрить также и наиболее важных советников Елизаветы; она просила принца, своего родственника, передавать от нее подарки и изъявления благодарности графу Лейстеру, который обещал действовать в ее пользу; Бэрлею она писала самые дружеские письма; льстила даже беспокойному Валингэму, сделавшемуся статс-секретарем после назначения Бэрлея государственным казначеем. Она опасалась беспокойной фантазии этого министра, который, заведуя полицией, заботился теперь о безопасности Елизаветы.

После смерти Карла IX на французский престол вступил Генрих III. До этого он славился мудростью и твердостью, но, сделавшись королем, недолго обнаруживал эти достоинства. Мария Стюарт полагалась на него более всех прочих деверей, которых у нее было трое. Поначалу она думала, что он вступится за нее энергичнее Карла IX, просила не признавать ее сына королем Шотландии. Она хотела, чтобы Генрих III заключил с ней тайный союз и помог ей восстановить свои права, а прежде всего, чтобы он не возобновлял договора, заключенного в апреле 1572 года между Карлом IX и Елизаветой.

Однако Мария лишилась своей главной опоры при французском дворе в лице кардинала Лотарингского, которому была искренне предана, больше, чем всем родственникам, и к которому питала, наибольшее доверие. С его смертью у нее рухнула последняя надежда на поддержку со стороны Генриха III, потому что он под руководством своей матери следовал политике, сделавшей все правление Карла IX тревожным и кровавым. Эта политика лукавства соответствовала наклонностям Екатерины Медичи.

Генрих III возобновил заключенный в 1572 году союз с Англией; тогда Мария Стюарт снова обратилась к Филиппу II и папе через посредство епископа Росского, которого она снова аккредитовала при римском дворе после его освобождения. Папа Григорий XIII, следовавший планам своего предшественника Пия V и поддерживавший восстание в Ирландии, пытался уговорить Филиппа II снарядить экспедицию против Англии под началом дона Хуана Австрийского и предлагал, кроме того, устроить брачный союз между Марией Стюарт и этим молодым принцем. Однако Филипп II остался равнодушен к этим планам, несмотря на часто повторяемые просьбы Марии Стюарт передать ему своего сына как залог католичества. Она даже хотела лишить наследства своего ребенка и перенести его права на могущественного защитника католической веры в Европе.

Частые приступы ее болезней, окружавшие ее в неволе опасности и возможные последствия затеваемых ею заговоров принудили Марию Стюарт составить завещание. Оно было весьма обширно. И в нем она прежде всего заявляла, что оставит свой престол сыну лишь при том условии, если он отречется от учения Кальвина, принятого им по внушению приближенных, и пожелает вернуться в лоно католической церкви.

Тем временем никакого проблеска надежды на лучшее будущее для Марии Стюарт не было, и она уже не рассчитывала больше ни на чью поддержку и участие, за исключением не особенно могущественных Гизов, которые много обещали, но были бессильны сдержать свои обещания.

В продолжение пяти лет своего регентства Мортон поддерживал мир в Шотландии, в течение этого времени в ней не возникали новые политические партии и не возобновлялись старые раздоры. При таких благоприятных условиях росло благосостояние страны. Городская промышленность развивалась, флот прибавлялся, народное благополучие увеличивалось. Столь счастливая перемена в Шотландии возбуждала удивление и почти зависть посланников Елизаветы. Однако оставаться долгое время в спокойствии и подчинении было не в духе шотландского дворянства, ему надоело повиноваться Мортону, ненасытная скупость и крайнее высокомерие которого способствовали возникновению новых заговоров.

Александр Эрскин, гувернер короля, и Бэченан, один из королевских опекунов, заключили между собой союз с целью ниспровергнуть Мортона. К этому союзу примкнули многие из значительнейших представителей старой партии; с общего согласия они отрешили Мортона от регентства в 1578 году и утвердили Иакова VI, не достигшего еще одиннадцатилетнего возраста, в королевских правах, пользование которыми союзники разделили между собой. Мортон внешне спокойно подчинился своему отрешению и после того, как сам провозгласил в Эдинбурге непосредственное управление короля, добровольно удалился в замок Далькейт, оставив, по-видимому, всякие честолюбивые помыслы, и предался мирным занятиям. Но втайне он подготавливал ниспровержение тех, которые низложили его.

Не прошло и двух месяцев, как этот хитрый и предприимчивый вельможа снова ринулся в борьбу с редкой смелостью и полнейшим успехом. При поддержке своих союзников он овладел замком Стирлинг и спорной особой юного короля. От восстановления регентства Мортон отказался, но от имени парламента, который под его руководством и влиянием собрался в замке Стирлинга, он составил государственный совет для ведения общественных дел; высшее руководство советом было передано ему, тогда как на словах авторитет Иакова VI оставался в прежней силе. Снова облеченный королевской властью, хотя и в иной форме, Мортон отчасти поладил и со своими врагами.

Тем не менее против него подготовлялись более решительные действия. Это было делом рук двоих молодых шотландцев, которые, незадолго перед тем прибыв с континента, сумели приобрести доверие Иакова VI и сделались его любимцами.

Эсм Стюарт, известный под именем Д’Обиньи кавалер привлекательной наружности и пленительного ума, утонченных и мягких привычек, покинул французский двор, где он был воспитан, появился в 1579 году при шотландском дворе с тайным поручением от герцога Гиза. Он был католиком, и ему предстояло заменить герцога Этола в качестве главы политической партии, которая осталась верна старинной религии страны и ее королевскому роду. Иаков VI, приходившийся двоюродным братом Эсму Стюарту, принял его чрезвычайно приветливо, привязался к нему, назначил его своим камергером и дал ему титул графа Леннокса. Такое внезапное повышение Эсма Стюарта встревожило Мортона и Елизавету. Они провидели намерения нового любимца; он подвергался нападкам партии ревностных просвитериан как католик, а в то же время английская партия обвиняла его в том, что он замышляет овладеть королем, чтобы увезти его в Джэбертон, а оттуда за границу. Это подозрение было небезосновательно, так как в 1579 и 1580 годах Мария Стюарт только и думала о том, чтобы вывезти своего сына из Шотландии. Однако Елизавета, предупрежденная Мортоном, приняла свои меры.

Эсма Стюарта поддерживал другой шотландец, превосходивший его смелостью и ловкостью. Это был лорд Джэмс Очильтрен. Он в качестве искателя приключений участвовал в войнах на континенте, а после своего возвращения в Шотландию был сделан капитаном королевской гвардии. Любимый своим повелителем и действовавший заодно с дворянской партией, враждебной Мортону, капитан Очильтрен обвинил бывшего регента в соучастии в убийстве Дарнлея и приказал арестовать его прямо в собрании государственного совета и в присутствии самого короля. Этот крайне смелый шаг увенчался успехом и возвестил предстоящее падение английской партии в Шотландии.

Елизавета была в сильнейшей степени поражена случившимся, она сделала, казалось, все, чтобы спасти Мортона, но просчиталась. Арестованный в декабре 1580 года Мортон был приговорен и 2 июня 1581 года обезглавлен за участие в заговоре против отца короля. Он показал, что знал о готовившемся покушении на Дарнлея, однако не принимал в нем участия; выдать заговорщиков он не посмел не мог, потому что все, по его словам, происходило с согласия и под руководством королевы Марии.

Мортон был казнен. Партия его была ниспровергнута, а большая часть его родственников и друзей была приговорена к смерти или тяжким наказаниям, более счастливые из них успели бежать. Иаков VI обвинителя Очильтрена сделал графом Аррапским, отдал графство Мортон католику Максвелу, графство Оркней — графу Марчу, а лорда Рутвена сделал графом Говрином.

При известии о смерти Мортона Мария Стюарт почувствовала, что ее жажда мщения удовлетворена, и у нее мелькнула надежда на благоприятный поворот в ее собственной судьбе. С Ленноксом, которому королева прежде не доверяла, она вошла теперь в сношения. Мария долгое время не соглашалась признавать королевский титул за своим сыном и предлагала католическим державам сделать то же самое. Но тут она приняла наконец проект совместного управления страной, по которому ее сын, в силу ее нового — на этот раз добровольного — решения, должен был принять королевский сан и править вместе с ней. Мария Стюарт уполномочила герцога Гиза устроить и завершить это соглашение, Но кроме названного плана, который не было уже надобности скрывать, назревал другой, безусловно тайный. Этот план, набросанный иезуитами, одобренный папой, принятый Ленноксом и получивший согласие шотландского короля, а также обеспеченный содействием лотарингского дома и военной помощью короля Испании, заключался в том, чтобы сделать Шотландию снова католической страной, а Марию Стюарт освободить и возвести вновь на трон.

Возникновение этого плана прервало временное затишье в деятельности Марии Стюарт, тот период ее бессилия, безнадежности и нравственного угнетения. Мария вновь воспряла духом и в короткое время развила деятельность, которую можно назвать грандиозной и которая вновь грозила прежними опасностями ее противнице Елизавете.

Глава восьмая

ТАЙНАЯ ПОЛИЦИЯ ВАЛИНГЭМА

По некоторым причинам Бэрлей, назначенный государственным казначеем, не считал возможным доверять парламенту. Вероятно, тот не вполне согласовывался с его волей в процессе против сообщников Норфолка. Вдобавок Бэрлею было слишком трудно сверх основных занятий руководить еще и полицией. Поэтому он почувствовал необходимость передать должность главного начальника полиции надежному человеку. Он нашел вполне подходящего заместителя в лице своего зятя Валингэма, который успел возвыситься тем временем до звания статс-секретаря. Бэрлей дал ему приказ завести собственную полицию, причем рекомендовал для услуг вне пределов Англии сэра Кингтона.

Валингэм принялся исполнять полученное поручение с большим рвением и удовольствием, а Кингтон отправился во Францию, откуда долго переписывался со своим патроном, пока нашел необходимым потолковать с ним лично. Валингэм назначил своему агенту свидание осенью 1582 года.

Кингтон явился скоро и был приведен к статс-секретарю.

По наружности Кингтон смахивал теперь на честного зажиточного горожанина, и Валингэм невольно рассмеялся над простецким видом своего подчиненного, которому, впрочем, не особенно доверял. Он предложил Кингтону представить отчет о своей деятельности.

— Я должен начать издалека, милорд, — сказал Кингтон. — Мои прежние сообщения нужно дополнить, чтобы сделать понятным дальнейшее.

— К делу! — поторопил его Валингэм.

Кингтон сообщил, в каком положении находится дело заговора о новом вступлении Марии Стюарт на трон. Во главе этого заговора стали иезуиты, причем ими посланы в Англию и Шотландию специальные эмиссары, главными из которых были Роберт Пэрсонс и Эдмунд Кэмпиан. Они, заботясь о расширении папской власти, состояли в связи с Гизами и имели обещание Филиппа II Испанского на выдачу денег, необходимых для освобождения Марии Стюарт. К герцогу Ленноксу посланы иезуиты Крейтон и Гольт для того, чтобы условиться, как привести в исполнение задуманное дело.

Валингэм, услышав это, поблагодарил Кингтона за сообщение и спросил, как можно было бы помешать этому заговору.

— Для этого прежде всего необходимо изловить иезуитов и под пыткой добиться у них признания, — ответил Клинтон.

— Но где же их найти?

— Кэмпиан находится в Шеффилде, вблизи Марии Стюарт, и потому нужно особенно внимательно наблюдать за ней. Далее следует занять войсками шотландскую границу и предложить лорду Бэрлею помощь.

— Это ловко придумано, и, по-моему, вы правы! — одобрил Валингэм.

Кингтон, улыбнувшись, произнес:

— Милорд, могу ли я позволить себе один вопрос?

— Разумеется.

— Милорды Бэрлей и Лейстер в данную минуту как будто не особенно ладят между собой?

— Ах… это обстоятельство…

— В высшей степени интересует меня, милорд, — подхватил Кингтон. — Между Лейстером и мной также не все еще выяснено: я не могу забыть, что во время процесса Норфолка он не помог мне выкарабкаться из беды, и если я разузнаю все, а самое главное, если получу позволение лорда Бэрлея, то могу сыграть с ним такую шутку, что все мы останемся вполне довольны.

— Не стану отрицать, сэр, между этими двумя сановниками действительно замечается некоторая холодность…

— … проистекающая из того, что ваша повелительница до такой степени благоволит к лорду Лейстеру, что он позволяет себе возноситься… Не правда ли?

— Вы, должно быть, состоите в союзе с сатаной?

— Я — тайный агент вашей светлости. И хотел бы попросить, чтобы меня тайно допустили к королеве.

— Но… ведь вы изгнаны из страны… Приказ о вашем изгнании не отменен.

— Дайте мне только письменное удостоверение, что я состою на вашей службе и принес на своем посту значительную пользу. С этим удостоверением в руках я предстану перед королевой.

— Это кажется мне рискованным… Подобный шаг опасен как для вас, так и для меня.

Кингтон улыбнулся.

— Тем не менее вы велели мне явиться и приняли меня. Конечно, вы полагали, что можете пожертвовать мной. Но это только навредило бы вам. Между тем мы можем договориться. Выдайте мне удостоверение, а я дам вам письменный документ, не лишенный ценности.

— Вы торгуетесь? Но ведь вам платят за ваши услуги.

— Все это прекрасно, однако определять границы этих услуг предоставлено мне самому Я достаточно сделал за полученные мной деньги, а за этот письменный документ желаю получить от вас свидетельство.

Кингтон показал министру письмо.

— Оно важно? — спросил тот.

— Да, — кивнул Кингтон и прочитал: — «Ваш король и папа, судя по тому, что говорил иезуит, кажется, желают воспользоваться моими услугами, чтобы осуществить задуманный ими план относительно восстановления католичества в Шотландии и освобождения шотландской королевы».

— Кто это пишет? — резко спросил Валингэм.

— Герцог Леннокс.

Кингтон отдал листок статс-секретарю, и тот прочитал его до конца. Агент посматривал на него с довольной улыбкой.

— Это весьма ценно! — сказал Валингэм.

— Да, милорд. Пожалуйте же мне свидетельство!

Министр подсел к столу и написал требуемый документ; за неимением казенной печати он воспользовался своим перстнем с гербом и передал листок Кингтону.

Тот принял его с поклоном и произнес:

— У меня еще есть к вам просьба! Не может ли лорд Бэрлей провести меня к королеве без предварительного доклада о том, кто я таков!

— Но я не могу тут ничего решить.

— Вот это второе письмо может помочь решению, — подал Кингтон министру новый документ.

— Ага, — воскликнул тот, — от Леннокса к королеве Марии… весь план заговорщиков. Вы — очень полезный человек!

— Таким я был всегда… — сказал Кингтон, — меня только не умели ценить.

— Этот упрек не должен относиться ко мне, сэр, — сказал министр. — Я уважу вашу просьбу, приходите ко мне завтра вечером, мы еще с вами потолкуем.

Кингтон поклонился и вышел из конспиративной квартиры.

Вскоре после него покинул ее и Валингэм в сопровождении своего слуги. За ними обоими последовал украдкой человек до самого дома Валингэма, он несомненно наблюдал за домом, где происходило тайное свидание.

— Пусть меня повесят, — пробормотал этот шпион, — если статс-секретарь не совещался здесь с отчаянным малым Кингтоном.

Этим шпионом был Пельдрам. Полиция парламента в Англии следила за полицией государственного казначея, и наоборот.

На следующий вечер Кингтон, как ему было приказано, явился к своему начальнику, и тот велел ему следовать за собой.

Во дворце Кингтона привели в комнаты королевы, и он предстал перед ней в том самом кабинете, где Елизавета так часто принимала его бывшего господина, графа Лейстера. Кингтон немедленно бросился на колени.

По весьма понятным причинам, королева держалась от него в отдалении, но комната была так ярко освещена множеством свечей, что она вспомнила лицо посетителя.

— Ваши черты как будто знакомы мне, — сказала она. — Должно быть, я видела вас раньше.

— Человек подвержен перемене времени, и я не избег этого закона, — ответил Кингтон, — но последние двенадцать лет не коснулись моей высокой повелительницы. Вы, ваше величество, именно столько времени тому назад подарили меня милостивым взглядом.

Кингтон затронул тщеславие женщины такой с виду грубой, но на самом деле тонко обдуманной лестью. Однако Елизавета как будто пропустила ее мимо ушей.

— Кто же вы такой? — задала она вопрос.

— Верный слуга вашего величества! Позвольте пока остаться при этом определении.

— Ах, кажется, вы хотите здесь повелевать?!

— И не думаю… но мне, я полагаю, позволительно надеяться, что ваши министры уже успели сообщить вам, ваше величество, о замыслах ваших врагов, открытых благодаря мне.

— Эти сообщения вообще рекомендуют вас, — поспешно сказала королева. — Вы желаете дополнить их?

— Не соблаговолите ли вы, ваше величество, принять и просмотреть вот эти два документа.

Елизавета колебалась некоторое время, но вид и обращение незнакомца не вызывали никаких опасений. Она подошла к нему ближе и взяла оба письма, после чего снова удалилась, чтобы приняться за чтение.

Вдруг с ней произошла резкая перемена, и это было совершенно понятно. Одна из бумаг представляла собой письмо Марии Стюарт к Мендозе. Другая была ответом ей этого посланника Филиппа II при английском дворе. Оба письма касались затеянного заговора.

— Я обязана вас благодарить, — сказала она Кингтону. — Встаньте!… Кто вы такой?

— Ваше величество, предварительно еще одно слово, — сказал Кингтон. — Священник Кэмпиан, переодетый зубным врачом, служит посредником для передачи писем между Марией Стюарт и послом Мендозой. За зеркалом в комнате последнего спрятана переписка заговорщиков.

— Благодарю… благодарю вас!… Ваша верность должно быть награждена. Ну, а теперь ваше имя!

— Оно находится в этом документе, — ответил Кингтон, подавая королеве бумагу, написанную Валингэмом.

Елизавета бросила на нее беглый взгляд.

— Кингтон? — удивилась она с совершенно особенным выражением внутренней борьбы.

— Да, я — Кингтон. Я — ваш всеподданнейший слуга и прошу только об одной милости! Дозвольте мне служить и дальше вам, ваше величество, так как я рассчитываю в скором времени предать Кэмпиана в руки правосудия.

Хитрец ловко вел свою игру. Елизавета, пожалуй, успела уже сообразить, что Бэрлей неспроста прислал ей этого человека.

— Что же, — решила королева, — ваши прежние проступки должны быть забыты ради услуг, которые вы оказали нам. Не рассчитывайте однако на награду за них… Встаньте!…

— Я уже награжден вашей милостью! — не вставая с колен, возразил Кингтон. — Но у меня есть, еще одна просьба к вам, ваше величество.

— Я согласна выслушать ее, — ответила Елизавета.

— То, что я сделал раньше для лорда Лейстера, было ради его спасения; я принес жертву, которую он принял, но за которую я не удостоился его признательности. Ведь он действительно вступил в брак с леди Филли Бэклей.

Королева на минуту задумалась, а затем сказала:

— Я поняла вас. Но самопожертвованию в пользу вашего господина равнялась ваша дерзость против вашей королевы. Вы не заслужили награды.

— А может быть, я удостоюсь ее, когда доложу, что супруга графа Лейстера вот уже десять лет живет в его замке Кенилворт, принимает там его у себя и вообще пользуется всеми своими правами.

— Правда ли это? — опешила Елизавета.

— Да, ваше величество, — подтвердил Кингтон. — Вы сами могли бы убедиться в справедливости моих слов, если бы в той местности случайно устроилась охота. А до тех пор я буду наблюдать за охотничьим замком, чтобы не допустить удаления этой особы.

— Это вы из мести предаете Лейстера?

— Я не предаю лорда, ваше величество, а только доношу по долгу верноподданного вам, моей повелительнице. Кто неверен в одном, тому нетрудно при случае дойти до измены и в другом.

Елизавета размышляла некоторое время.

«Правда, — думала она, — моя слабость навлекла на себя жестокую кару». И вслух произнесла:

— Молчите о своих сообщениях, наблюдайте за Кенилвортским замком и доносите мне! Но это не самое главное. Первым долгом заботьтесь об исполнении приказов лордов Бэрлея и Валингэма. Можете идти.

Кингтон покинул королеву, и вскоре пустился в путь, направляясь в Шеффилд.

А тем временем лорду Лейстеру доложили о приходе агента парламентской полиции.

Название тайного судилища для политических и уголовных преступлений звучало грозно даже для высших сановников государства. Поэтому Лейстер немедленно принял посетителя и, к своему удивлению, тотчас узнал его. Перед ним стоял Пельдрам.

— Как вы осмелились? — с досадой воскликнул Лейстер.

— Милорд, мое теперешнее звание должно было бы послужить вам достаточным ответом, — сказал Пельдрам.

— Но я пришел не по долгу службы, а в ваших интересах.

— Как… в моих интересах?

— Именно так, милорд… Это побудило меня еще много лет назад попытаться уничтожить змею, которую вы пригрели на своей груди и которая замышляла вашу гибель.

— Вы намекаете на Кингтона?

— Разумеется, милорд. Не скрою, я действовал небескорыстно, потому что хотел поступить на его место, но я служил бы вам верой и правдой, на что готов еще и теперь.

— Допустим, что я поверил бы вам, в чем же заключается услуга, которую вы намерены оказать мне?

— Прежде всего в сообщении, что Кингтон принадлежит к полиции Валингэма и попал на службу при содействии лорда Бэрлея.

— Неужели?

— Да, милорд… Затем скажу вам еще, что в настоящее время Кингтон наблюдает за Кенилвортским замком, а это немаловажно.

— Боже мой! — воскликнул Лейстер.

— Тот человек — мой заклятый враг, отомстить ему — цель моей жизни. Но в настоящее время он мне недоступен. Я знаю, что происходит в замке, и догадываюсь, по чьему приказу находится там Кингтон. Может быть, вы еще в состоянии помешать замыслам ваших врагов?

Лейстер вздрогнул.

— Благодарю вас, Пельдрам, — сказал он, — мы еще увидимся с вами. Надеюсь, что мне удастся все уладить. Но пока я остаюсь вашим должником.

Пельдрам поклонился и вышел.

Лейстер сел к письменному столу и поспешно написал письмо, которое тотчас отправил с верховым гонцом. Сам же он переоделся и поехал в Вестминстер. Он надеялся получить на некоторое время отпуск, чтобы посмотреть самому, как поступить для сокрытия связи, которая так долго оставалась необнаруженной, что он почти перестал опасаться ее разоблачения.

Глава девятая

НАСИЛИЕ

Несмотря на то, что арест, процесс и казнь Кэмпиана были крупной неудачей для заговорщиков. однако, когда им стало известно, что он никого не выдал, они успокоились. Кроме того, Пэрсонс благополучно вернулся из Англии, чтобы сообщить о настроении народа. Приверженцы Марии Стюарт решительно не догадывались, насколько посвящены в заговор их противники. Пэрсон уехал в Шотландию с деньгами, собранными на общее дело, а в то же время Гизы все энергичнее вели дело заговора к его осуществлению.

Между тем Валингэм имел повсюду своих шпионов. Секретарь французского посланника был подкуплен; посланник Иакова VI предал сам своего повелителя; один из слуг Леннокса был предателем.

Был создан еще один более ограниченный союз с целью убийства Елизаветы. В состав его входили лорды Арден и Соммервиль, а также священник Галл. Союзникам много содействовал в Англии сэр Фрэнсис Трогмортон, сын бывшего посланника Елизаветы при дворе Марии Стюарт, он был арестован первым. За ним — граф Нортумберленд с сыном, граф Эрондэль, его жена, дядя и брат. Лорду Пэджету и Чарльзу Эрондэлю удалось бежать. Трогмортона трижды подвергали пытке, но он не сознался ни в чем до самой смерти, которую принял на эшафоте. Крейтон и прочие арестованные священники также были казнены.

До этого времени распространилась молва о любовных похождениях Елизаветы и ее безнравственных поступках, что жестоко возмутило королеву.

Конечно, этот заговор только ухудшил положение Марии Стюарт, и, несмотря на ее жалобные письма к Елизавете, та приказала перевести ее в замок Уитфилд, а затем в еще более мрачный замок Тильбэри.

В разгар всех этих событий случилось то, что Лейстер совершил или приказал совершить деяние, которое заклеймило навсегда этого любимца Елизаветы.

Филли занимала по праву положение супруги Лейстера и в течение нескольких лет подарила ему двоих детей. Мать находилась при ней, и вся маленькая семья жила тихо и спокойно в отдаленном охотничьем замке Кенилворт, где уединение обитателей нарушалась только редкими посещениями Лейстера.

Сэррей и Брай наконец нашли Филли, но когда она заявила, что желает всецело посвятить свою жизнь супругу, то они в сопровождении Джонстона покинули Британию вообще, чтобы поступить на военную службу за границей. Однако слухи о замышляемой казни Марии Стюарт, уже тогда носившиеся в Европе, впоследствии вернули их обратно.

К этому времени мать Филли умерла и была погребена и оплакана дочерью и внуками.

Когда Пельдрам предостерег Лейстера о нависшей над ним опасности, тот вообразил, что имеет дело лишь с Бэрлеем и Валингэмом, и надеялся, что в силах вступить в борьбу с ними. Поэтому, отправившись в Вестминстер, Лейстер обошелся с Бэрлеем довольно резко. Неучтиво обошелся он и с Валингэмом.

На аудиенции у королевы в тот день не произошло поначалу ничего особенного; только в заключение Бэрлей подал Елизавете депеши, которые считались тайными, так как их содержание не обсуждалось на государственном совете.

Когда Елизавета удалилась в свои апартаменты, лорд Лейстер, по обыкновению, последовал за ней. Королева сначала прочла депеши, а когда наконец взглянула на графа, то ее глаза были полны гнева.

— Ваше величество, — сказал Лейстер, — я принужден; просить о кратком отпуске.

— Вот как? — промолвила Елизавета. — Разве вы опять больны? Насколько я заметила, вы заболеваете через правильные промежутки времени. Ах, если бы я могла также ссылаться на болезни!…

— На этот раз неотложные дела призывают меня в мои поместья.

— А куда именно собираетесь вы ехать?

— В мои владения в восточной части графства, ваше величество.

— Кажется, у вас там обширные, прекрасные леса?

— Молва часто бывает обманчива!

— В этих лесах есть красивые охотничьи замки?

— Замки, да, но не из красивых, ваше величество.

— Как вы думаете, не вправе ли я воспользоваться отдыхом при таком множестве занятий и среди стольких треволнений?

Лейстер насторожился и уклончиво ответил:

— Никто не может помешать в том вам, ваше величество!

— А мой долг? — возразила королева. — Но я хочу попробовать, не удастся ли мне успокоить свою совесть. Право, я сделаю так! Когда собираетесь вы ехать?

— Завтра же утром.

— Не можете ли вы подождать до послезавтра?

— Если вам, ваше величество, угодно…

— Прошу вас, Дэдлей!

— Я повинуюсь.

— Ну, тогда я напрошусь к вам на неделю в гости. Чтобы воспользоваться удовольствием охоты, мы можем поселиться… ну, хотя бы в Кенилворте. Послезавтра мы выедем из Лондона.

Лейстер был отпущен жестом руки и не посмел прекословить, Ему казалось, будто его ударили по голове, — до такой степени был он ошеломлен.

Вернувшись домой, граф тотчас же послал за Пельдрамом и, когда тот пришел, объявил ему, что желает знать, каким образом наблюдают за Кенилвортом и той местностью, где расположен замок.

— Я буду там с достаточным количеством людей, — сказал агент, — но боюсь, что мне не удастся сделать многое, так как нам могут помешать люди королевы.

Вскоре стало известно, что королева покидает на неделю свою столицу, для чего поспешно приступили к сборам и приготовлениям. Особенно усердно принимались меры безопасности, и в назначенное время королевский двор покинул Лондон.

Лейстеру эта поездка далась кровью. Каждый его шаг подвергался строжайшему контролю, точно он был пленником. Вместо того чтобы ехать прямо в Кенилворт, Елизавета расположилась на ночлег в деревне, недалеко от замка. На место прибыли только на другой день, к завтраку.

Напрасно пытался Лейстер тайно снестись со своими людьми — этого не допустили. После завтрака Елизавета потребовала, чтобы ей показали внутреннее убранство замка, который уже сильно обветшал. Лейстер должен был водить ее повсюду сам.

Пройдя анфиладу комнат, царственная гостья дошла до запертой двери, которую Лейстер хотел миновать.

— Куда ведет эта дверь? — спросила Елизавета.

Я и сам толком не знаю, что там. Какие-то жуткие заброшенные комнаты, куда редко кто входил и до меня…

Королева окинула взглядом высокие своды дверей, массивные дубовые доски и, покачав головой, промолвила:

— Я мало верю сказкам про старинные замки, поэтому прикажите отворить эту дверь; мне интересно знать, что скрывается за ней…

Лейстер побелел как смерть, однако велел позвать дворецкого и приказал ему отворить дверь. Тот, поискав дрожащими руками ключ, отпер дверь, трясясь как лист.

Когда ключ еще только начал поворачиваться в замке, раздался оглушительный треск, от которого дрогнули и пол, и каменные стены. Почти все охнули от неожиданности. Смотритель толкнул одну половинку дверей и отскочил назад.

С первого взгляда можно было убедиться, что за этой дверью скрывалась внутренность одной из башен, но в этом помещении не было ни пола, ни потолка; вверху виднелись башенные зубцы, внизу зияла темная, мрачная пропасть, откуда доносился глухой шум. Королева стояла окаменев от ужаса, как и все ее провожатые.

— Покинем этот замок, — воскликнула наконец Елизавета, бросив зоркий взгляд на побледневшего графа, — я не смогу ни секунды чувствовать себя здесь в безопасности!

Королева ушла, за нею последовала ее свита, а позади всех неверными, дрожащими шагами шел Лейстер.

Из охоты ничего не вышло, все возвратились в Лондон, и Елизавета никогда, ни единым словом не напоминала Лейстеру о случившемся. Она, вероятно, думала, что он жестоко наказан, так же, как и она жестоко отомщена соперницей, которая, несмотря на свое убожество, бедность и низкое происхождение, одержала победу над богатой, красивой, знатной королевой.

С того момента Филли совершенно исчезла. Можно было бы предположить, что Лейстер укрыл ее и детей в более надежном месте. Но продолжительная болезнь, которой он страдал после этого случая с неудачной охотой, заставляет предполагать худшее.

Кенилворт был, во всяком случае, одним из ужаснейших сооружений седой старины. Будучи первоначально итальянским изобретением, оно затем быстро распространилось во всей Европе и служило для бесследного исчезновения людей. Возможно, что Лейстер отдал приказание, в случае обнаружения убежища его семьи в башне, погубить их всех Возможно также, что Филли мужественно решила лучше погубить себя и детей, нежели еще раз поставить своего возлюбленного супруга в затруднительное положение из-за нее. Однако достоверных сведений не было, а Кенилвортская башня продолжала наводить ужас на население страны.

Удивленный столь быстрым отъездом двора, Кингтон навел в замке справки. Результаты, по-видимому, мало соответствовали его желаниям, так как он велел своим людям немедленно отправиться в Лондон, сам поехал отдельно. Он ехал, глубоко задумавшись. Вдруг на пути ему встретились трое, и от неожиданности их появления Кингтон на миг даже испугался.

— Черт возьми! — воскликнул один из всадников. — Это он!

— Брай! — вырвалось из уст Кингтона.

— Да, негодяй, это — я! — воскликнул тот.

Все стремительно обнажили свои мечи.

— Именем королевы, вы арестованы! — крикнул Кингтон.

— Попробуй арестовать! — пригрозил Брай, двинувшись на Кингтона.

Тот быстро сообразил, что ему следует заманить их поближе к своим людям и тогда уже с их помощью принудить к сдаче. Поэтому он повернул своего коня обратно и поскакал, надеясь, что Брай и его спутники бросятся за ним — и тогда попадут в западню.

Всадники скакали сначала по открытой местности, а потом попали в большой лес.

— Стой! — раздался окрик за деревьями.

Кингтон, бывший впереди, растерялся и придержал коня, в тот же момент ожил весь лес, со всех сторон подлетели более пятидесяти всадников и окружили как преследуемого, так и преследующих.

— Стой! — послышался вторично тот же голос. — Именем закона…

— Пельдрам! — простонал пораженный Кингтон.

— Совершенно верно! Мы знаем друг друга. Ваше оружие, господа!

— Проклятие! — воскликнул Брай. — Как поступить, милорд Сэррей?

— Все равно, — сказал граф. — Мы не можем вступить в борьбу с таким отрядом.

— Ну и к черту! — крикнул старый забияка, бросая свое оружие. — Я довольно уже пожил!

Пельдрам принял оружие от Брая, Сэррея и Джонстона Когда же он потребовал его и от Кингтона, тот заявил.

— Я состою на государственной службе!

— Это после выяснится! — отрезал Пельдрам.

Он хотел доставить себе удовольствие арестовать и под конвоем отвезти в Лондон столь ненавистного ему человека. Отряд вместе с пленниками направился в столицу.

У Пельдрама были свои счеты с Сэрреем и Браем. Но Брай был его земляком, а шотландец всегда питает слабость к другому шотландцу, даже если они и готовы перервать друг другу глотки. Поэтому Пельдрам подумал, что за двойное поражение будет достаточной местью, если он сдаст Брая с Сэрреем в ближайшем местечке. Так он и сделал, оставив Джонстона на свободе, так как совершенно забыл, кто это такой. Но Пельдрам не мог отказать себе в удовольствии доставить Кингтона в Лондон и сдать его там в Тауэр.

Разумеется, Пельдрам не мог рискнуть на убийство Кингтона, но хотел наказать его всеми неудобствами хождения по этапу, надеясь оправдаться потом, что просто не узнал его.

Конечно, Кингтона очень скоро выпустили из Тауэра, но он счел за лучшее признать, что в данном деле произошло простое недоразумение, и не стал ни в чем обвинять Пельдрама или выводить на свет Божий их старые счеты. Потому Бэрлей и Валингэм не узнали о проступке Пельдрама, направленном против их общих интересов.

Вражда Бэрлея и Лейстера со времени катастрофы в Кенилворте достигла значительной силы и королеве Елизавете не раз приходилась быть посредницей между ними, причем она часто становилась на сторону Лейстера. Жертва, которую он, как ей казалось, принес в Кенилворте, примирила ее с фаворитом, несмотря на всю преступность этого акта. Бэрлей же был достаточно умен, чтобы идти слишком далеко, и, по-видимому, примирился с утвердившимся положением Лейстера.

Оставшийся на свободе Джонстон сумел быстро вернуть свободу Сэррею и Браю, взломав их оковы.

Когда Сэррей узнал подробности событий в Кенилворте, заподозрив в преступлении Лейстера, когда увидел, что Елизавета не только оставила безнаказанным виновника столь мерзкого убийства, но даже не лишила его своего благоволения, — он окончательно и решительно перешел на сторону ее врагов.

Глава десятая

ТЮРЕМЩИК

На одной из равнин графства Стэффорд находится одинокий холм, на вершине которого в старину стоял укрепленный замок Тильбэри. Была зима. Сугробы снега покрывали землю, резкий ветер завывал вокруг старого замка и, носясь по обширной равнине, вздымал и кружил снежные вихри. С юга по равнине тянулся отряд всадников численностью около пятидесяти лошадей. Во главе отряда ехали два человека. Один из них был высокий, несколько угловатый. Его лицо носило отпечаток суровости и строгости. Звали его рыцарь Амиас Полэт. Спутником рыцаря был его помощник в делах, офицер-стрелок Друри. Он был ниже ростом и плотнее, с добродушными чертами лица. Всадники, сопровождавшие этих двух господ, были стрелками.

Надзор за Марией Стюарт в замке Тильбэри был теперь поручен таким людям, которые в ней не видели ничего, кроме узницы самого низкого сорта, женщины преступной, уличенной убийцы, словом, женщины-дьявола, за которой нужно зорко следить и поступать с ней сообразно ее проступкам. Таких надзирателей и нашли в лице Амиаса Полэта и его помощника Друри.

Полэт несколько раз поднимал голову и устремлял мрачный взгляд в пространство, чтобы сквозь метелицу разглядеть очертания видневшегося вдалеке замка. Воспользовавшись моментом, когда воздух несколько просветлел, Друри рассмотрел старый замок и невольно вздохнул.

— Вам не нравится тут? — резко спросил Полэт.

— Что? Дорога, снег или старый замок? — спросил Друри вместо ответа на вопрос.

— Ну, снег и неудобства пути не должны смущать солдата, — заметил рыцарь. — Я имел в виду тот старый замок.

— Откровенно говоря, я желал бы лучше попасть туда, куда, вероятно, желала бы переместиться и обитательница этого, с позволения сказать, замка.

— Полэт перекрестился, и черты его лица приняли выражение фанатического благочестия, делавшего и без того непривлекательное лицо Амиаса прямо отвратительным.

— Это — доброе пожелание, — сказал он елейным голосом, — и да исполнит его Господь Бог! Но уверяю вас, Друри, это место как нельзя более подходит для укрытия этой клятвопреступницы, государственной изменницы и мужеубийцы, которая под нашим надзором должна приобрести кротость агнца.

Друри испуганно взглянул на своего начальника и молча опустил голову.

— Не огорчайтесь, — продолжал рыцарь, — на мою долю выпала честь занять ответственный пост надзирающего за этой великой грешницей, а для вас такая же высокая честь быть моим помощником. Подумайте, какая награда ждет нас за эту службу, не говоря уже о той высокой награде, которую мы приобретем в загробной жизни за то, что уничтожим все коварные проделки этого чудовища!…

Полное, раскрасневшееся от ветра лицо Друри свидетельствовало о том, что он не особенно спешит заручиться небесной наградой.

— Я не сомневаюсь, — ответил он с легкой улыбкой, — что нас вознаградят хорошо, но все же нам предстоит тяжелая, беспокойная и даже опасная служба.

— Знаю, Друри, знаю отлично, но ревностное отношение к долгу службы облегчит нашу задачу, моя бдительность нелегко притупляется. Вы будете заменять меня лишь в те часы, когда слабость бренного тела потребует некоторого отдыха.

— Я готов служить, — ответил Друри, — и надеюсь, что вы останетесь довольны моей помощью.

Сильный порыв ветра заставил их умолкнуть, и дальнейший путь до самой крепости они совершали молча.

Еще далеко от замка послышались звуки сторожевого рожка, а затем оклики. Приблизившись на расстояние, когда можно уже расслышать звуки человеческого голоса, всадники дали знать о себе. Немного спустя им открыли ворота.

При въезде в крепость отряд был встречен Ральфом Садлером и его помощником. Затем Полэта и Друри пригласили в комнату, которую до тех пор занимал Садлер. Было отдано приказание разместить вновь прибывших людей, а Садлер тем временем знакомил Полэта с порядками и условиями жизни в замке.

Молча, но чрезвычайно внимательно следил рыцарь за речью Садлера и с зоркостью ястребиного ока осматривал каждый переданный ему предмет.

— А теперь я хотел бы увидеть главный пункт, которого касаются мои служебные обязанности, — сказал наконец Полэт, после того как принял все дела от Садлера.

— Быть может, вы отдохнете с дороги, — спросил тот, — и переоденетесь, чтобы представиться королеве в более соответствующем виде?

Полэт выпрямился во весь рост и, бросив на своего собеседника проницательный, уничтожающий взгляд, ответил строгим тоном:

— Я не совсем понимаю вас. Я думал, что буду иметь дело не с королевой, а с заключенной, относительно обхождения с ней у меня есть точные предписания, которые намереваюсь выполнять со свойственной мне точностью. На службе у моей королевы я позволяю себе отдыхать лишь тогда, когда могу получить ее разрешение. Проводите меня к заключенной!

— Весьма охотно, — сказал сдержанно Садлер, — это — моя последняя служебная обязанность, и я постараюсь отделаться от нее как можно скорее.

— Великолепно! В таком случае мы с вами одного мнения! — сказал Полэт.

Оба направились к покоям Марии Стюарт. Садлер велел доложить, что желал бы предстать перед ней вместе с новым комендантом замка.

— Этим докладам нужно положить конец, — пробормотал Полэт.

Мария Стюарт велела ответить, что ей в такое время неприятно принимать посетителей, но тем не менее она их примет. Полэт глухо засмеялся и последовал за Садлером в покои королевы.

Мария Стюарт занимала в убогом замке Тильбэри всего две комнаты. По стенам струилась вода, отопление было, по-видимому, очень скудным, и окна были такого устройства, какое встречается только в самых бедных хижинах. Мария стояла, опершись на комод из орехового дерева. Ее костюм был в беспорядке, вид болезненный, страдальческий, и в непричесанных волосах серебрилась седина.

Войдя в комнату, Садлер поклонился, но Полэт не счел нужным этого делать. Мария взглянула на него испытующе и с упреком, но этот взгляд оставил сурового пуританина равнодушным.

— Вы, должно быть, имеете важное сообщение, что являетесь в столь неурочный час? — обратилась Мария к Садлеру. — Быть может, моя царственная сестра Елизавета поняла наконец, какое обхождение подобает мне?

— На этот вопрос я не могу ответить вам, — ответил сэр Садлер с поклоном. — Я передал свои обязанности своему преемнику, и мне остается только представить вам его: рыцарь Амиас Полэт, новый комендант Тильбэри.

Взгляды Марии Стюарт и Полэта встретились. Ему и в голову не пришло хотя бы из приличия поклониться королеве. Садлер досадливо отвернулся, а Мария, поразмыслив, решила, что лучше не обращать внимания на грубость рыцаря.

— Сэр, — обратилась она к нему, — я надеюсь, что вы посланы королевой Англии с целью улучшить мое положение? Взгляните на эту комнату, стены, печи; это не похоже на человеческое жилище.

— Моя высокая повелительница предназначила вам это помещение, — ответил рыцарь сухим тоном, — и я прибыл сюда лишь для того, чтобы выполнять ее приказания.

— Королеве, очевидно, неизвестно, каково мое жилище и поэтому вы должны доложить ей об этом.

— Не вы отдаете здесь приказания, а я, — резко ответил пуританин. — Вам придется лишь в точности их исполнять.

— Как? — возмутилась Мария. — Я не ослышалась? Как вы смеете говорить со мной в такой форме? Вашу невежливость я еще могу понять, но грубости я не допущу!

— Не нужно лишних слов! Отныне вы будете видеться и говорить с вашей прислугой только в моем присутствии.

— Отлично, сэр! — сказала Мария насмешливым тоном.

— Выходить из комнаты вы будете лишь с моего разрешения и в моем сопровождении!

— Благодарю вас за честь!

— Ни одного письма вы не отправите, пока я предварительно не прочту его. Вне замка вы ни с кем не будете говорить даже в моем присутствии. Раздавать милостыню вам запрещено.

— Мне кажется, вы — не рыцарь, а тюремщик!

— Я сторожу преступную женщину и принимаю соответствующие меры. Пойдемте, сэр Садлер! Представьте мне слуг, чтобы я мог отобрать их по своему усмотрению.

Садлер поклонился королеве и последовал за строгим Полэтом. Мария стояла ни жива ни мертва.

Когда были улажены все дела, старый комендант стал готовиться к отъезду.

— Не желаете ли погостить у меня еще день? — спросил Полэт.

— Нет, благодарю, — ответил Садлер, — здешняя атмосфера мне всегда была противна, а теперь более, чем когда-либо.

— Ну, как вам угодно! — пробормотал фанатик, и Садлер со своим товарищем и приближенными людьми покинул замок, пустившись в дорогу по открытой снежной равнине.

Сэр Амиас стал распоряжаться в замке подобно злому духу.

Мария Стюарт переживала ужасное, тяжелое время. Полэт не отступил от своего постановления. Королева была лишена всякого сообщения с внешним миром, любая ее сторонняя деятельность была парализована, она не имела возможности переписываться со своими приверженцами. Кроме того, горе, причиненное поведением ее сына, короля Шотландии, отказавшегося от нее, угнетало ее. Состояние ее здоровья ухудшилось настолько, что даже бесчувственный железный пуританин Полэт нашел необходимым донести об этом Елизавете и выставить причиной болезни запущенность замка. Вследствие этого донесения Марию перевели в замок Чартлей, в графстве Бедфорд, где ей возвратили ее слуг и предоставили большие удобства. Переезд состоялся в конце декабря 1585 года. Однако Полэт остался, по-прежнему, ее охранником, и его бдительность нимало не уменьшилась, напротив, строгость приняла даже более злобный характер.

Однако Мария мало-помалу привыкла к своему тюремщику, а он, в свою очередь, становился все предупредительнее и вежливее. Лицемерие, за которое старый пуританин так презирал католиков, было доведено им самим до блестящего совершенства.

Так, например, он явился к Марии в один прекрасный августовский день и предложил ей принять участие в охоте, которая предпринималась в Тиксальском парке.

Мария взглянула на рыцаря с недоверием.

— Что это значит, сэр? — спросила она. — Это — проявление милости ко мне королевы Елизаветы?

— Не уверен, — ответил Полэт. — Это я прошу у вас милости!

— Не знаю, как вас понимать? Каким образом мое присутствие на охоте может оказаться милостью для вас?

— Служебный долг обязывает меня, миледи, не покидать вас. Если вы согласитесь принять участие в охоте, то, следовательно, и я могу воспользоваться ей, если же нет, то и мне пришлось бы отказаться от этого удовольствия.

— Ах, вот в чем дело! — поняла Мария. — Рыцарь Амиас просит свою пленницу об одолжении! Ну, я не хочу оказаться нелюбезной! Когда же должна состояться охота?

— Восемнадцатого числа.

— Хорошо, я согласна принять участие!

— Вы очень милостивы! — произнес лицемер, отвешивая низкий поклон.

В назначенный для охоты день Мария встала очень рано. Летнее время и более гигиеничные условия жизни немного восстановили ее здоровье, и она снова приобрела прежнюю жизнерадостность. С тех пор как ей возвратили экипаж, она совершала частые прогулки в окрестностях замка Чартлея, Правда, эти поездки были всегда обставлены чрезмерными предосторожностями. Сам Полэт с восемнадцатью конными стрелками сопровождал экипаж королевы, к которому никто, даже ни один нищий, не смел приблизиться.

Хотя Полэт не подавал Марии никакого основания предполагать, что этот выезд на охоту можно считать уступкой со стороны королевы Англии, но, кто знаком с ощущениями человека заключенного, тот поймет, как охотно тот цепляется за самую слабую надежду и желает видеть в этом надежду на скорое освобождение. Такими мыслями была занята и Мария. Несомненно, что и развлечение предстоящей охотой имело известную прелесть для лишенной свободы королевы.

Она много шутила со своими дамами, пока совершала туалет, а затем позавтракала с большим аппетитом.

Немного спустя подъехал экипаж, запряженный четверкой лошадей, появился обычный эскорт, и Полэт проводил Марию из ее комнаты к экипажу. Она была настолько хорошо настроена, что сказала несколько любезных слов старому лицемеру и позволила ему помочь ей сесть в экипаж. Затем рыцарь сел на лошадь, и все тронулись в путь. Полэт держался у самой дверцы экипажа.

Приблизительно на полдороге от Чартлея к Тиксалю Мария вдруг заметила всадника с конвоем.

— Это — тоже участник охоты? — спросила она своего спутника.

— Возможно, — ответил Амиас, — сейчас узнаем!

Подъехали ближе. Часто случалось, что во время выездов королевы попадались на пути люди, побуждаемые любопытством взглянуть на узницу. Это были или приверженцы английской королевы, которые со злорадством смотрели на узницу; или иностранцы, которые с большим или меньшим интересом следили за судьбой Марии; или, наконец, люди из партии Марии Стюарт, которые искали случая выразить ей свое почтение. Само собой разумеется, что последняя категория была наименьшая по численности, так как проявление преданности не всегда было безопасно для них и самой заключенной.

Мария уже привыкла быть постоянным предметом любопытства и потому отворачивалась, когда к ее экипажу приближались злобствующие зеваки, и, наоборот, приветливо кланялась сочувствующим.

Однако человека, которого она увидела тут, нельзя было отнести ни к одной из перечисленных категорий, в этом королева очень скоро убедилась, и ею овладело беспокойство.

«Боже мой, кто бы это мог быть?» — подумала она.

Полэт подскакал к всаднику и стал почтительно докладывать ему о чем-то.

Когда экипаж приблизился, незнакомец приказал кучерам остановиться, а сам направил своего коня к дверце экипажа.

— Меня зовут Томас Джордж, — заговорил он, — и я встречаю вас по поручению королевы Англии, этого вам достаточно, чтобы подчиниться моим требованиям, в случае же сопротивления с вашей стороны я уполномочен прибегнуть к силе.

— Боже мой! — испугалась Мария. — Что это значит?

— Я имею приказание препроводить вас в Тиксаль.

— Значит, мое местожительство снова меняется?

— Да, но лишь на короткое время.

— По какой причине?

— Для того, чтобы произвести обыск в замке Чартлей!

Мария побледнела.

— Для чего нужен обыск в замке? — спросила она дрожащим голосом.

— Чтобы найти письма и документы, свидетельствующие против вас и ваших сообщников.

— Это гнусно! — крикнула королева. — Я хочу вернуться тотчас же!

— Вы, по-видимому, забыли то, что я только. что сказал.

— На помощь! — крикнула Мария. — На помощь, слуги мои! Защищайте свою королеву! Это переходит всякие границы, я попала в руки разбойников с большой дороги… Помогите, освободите меня!

Мария пришла в исступление, а в это время по приказу Джорджа ее обоих секретарей Кэрлея и Ноэ под конвоем отправили в Лондон.

— Успокойтесь! — сказал Томас Джордж, перекрывая крик Марии, — успокойтесь! Я надеюсь, что вы поутихните, если я назову вам одно только имя — Бабингтон!

Мария опешила.

— Все открыто, — продолжал Джордж, — и вас может спасти лишь уступчивость. Примите это к сведению!

— Я погибла! — прошептала Мария.

Королеву привезли в замок Тиксаль, принадлежавший Вальтеру Астону, и там она в продолжение семнадцати дней была в одиночном заключении.

В это время в замке Чартлей производили тщательный обыск, обыскали все углы, а найденные письма, драгоценности и деньги были освидетельствованы и отправлены в Лондон.

Когда дело было окончено, Марию снова перевезли в Чартлей в сопровождении, можно бы сказать, почетной свиты, если бы она не была вместе с тем и стражей.

Сто сорок дворян сопровождали королеву от одного замка до другого. Впереди ехал Амиас Полэт.

Глава одиннадцатая

БАБИНГТОН

В замке Тильбэри Мария Стюарт в течение целого года была лишена возможности поддерживать отношения со своими защитниками, но они не оставались в бездеятельности. Филипп II Испанский безусловно принадлежал к ее приверженцам. У этого жестокого, хитрого и мстительного государя вообще не было никаких добрых движений души. Он хотел нанести ущерб политическому положению Англии, хотел вредить Елизавете, а это легче всего можно было сделать под видом участия к судьбе Марии Стюарт, прикрываясь оскорблением, наносимым католической религии, верховным рыцарем и заступником которой Филипп любил представляться. Но он был слишком недоверчив, чтобы быстрым и решительным выступлением нанести врагам Марии серьезный удар. Поэтому-то часто все его начинания кончались неудачей, и этим можно объяснить, почему его заступничество не принесло реальной пользы Марии Стюарт. Тем не менее он все-таки поддерживал деньгами ее приверженцев в Шотландии и выплачивал пенсии и субсидии изгнанным шотландским мятежникам в остальных частях Европы. Так, например, доктор Аллан, основавший в Реймсе семинарию, в которой воспитывались в иезуитском духе молодые люди, чтобы, став священниками, рассеяться по всей земле, работая в пользу папской власти, получал от Филиппа две тысячи золотых талеров в год, а Томас Трогмортон, попавшийся во Франции из-за какой-то проделки и заключенный за это в Бастилию, получал в тюрьме ежемесячно 40 талеров, выплачиваемых ему за счет Филиппа.

Семинария доктора Аллана помещалась в здании прежнего монастыря, которое было предоставлено папой ее основателю. К этому-то монастырю в один из дней поста 1586 года подошел какой-то офицер, внимательным и испытующим взглядом окинул местность вокруг и позвонил у входной двери.

Привратник выглянул сначала в маленькое слуховое оконце, а потом высунул голову в приоткрытую дверь и спросил офицера:

— Что вам угодно?

— Мне нужно повидать кое-кого в монастыре, если только тот, кого я ищу, находится тут, — ответил путник.

— Это — вовсе не монастырь, — сказал привратник. — Но соблаговолите все-таки назвать того, кого вы хотите повидать, чтобы я мог вам ответить, здесь ли он.

— О, мне нужны патер Гугсон и доктор Джиффорд! ответил офицер.

— А как зовут вас?

— Саваж, Джон Саваж. Вы только передайте им мой привет, а они уж сами скажут, насколько они рады повидаться со мной!

Привратник закрыл окно и скрылся.

Прошло почти четверть часа, пока он вернулся, и без всяких разговоров открыл дверь, попросив офицера войти.

В портале здания его уже ждали два духовных лица… Оба с большой радостью приветствовали Саважа, хотя в их обращении чувствовалась некоторая сдержанность, приличествующая людям их сана.

— А, вот так свиданьице, ребята! — радостно воскликнул офицер. — Ну, как видите, я остался все тем же необузданным школьником, чего о вас уж во всяком случае не скажешь, достопочтенные отцы!

Священники кротко улыбнулись, один из них, Гугсон, был маленьким и очень полным; другой, доктор Джиффорд, очень худым и высоким.

— Ты стал мирянином, к чему всегда имел ярко выраженную склонность, — ответил Гугсон. — Но мы пошли совсем другой дорогой.

— Да уж, правда! Мне-то черная ряса никогда не была по душе! Что угодно, только не это, братец!

— Стал офицером? — спросил Джиффорд. — На чьей службе состоишь?

На службе испанского короля Филиппа, или, если тебе это больше нравится, у принца Пармского в Нидерландах.

— Да благословит Господь твоего господина! — сказал Гугсон. — Однако не лучше ли нам отправиться в келью?

— Да, да, пойдемте ко мне, — пригласил Джиффорд.

Трое друзей отправились в келью доктора и вскоре уже сидели за столом, заставленным пищей и питьем.

В связи с постом кушанья, поданные гостю, отличались некоторой скудностью, но вина было в изобилии.

Бравый офицер не преминул отправить несколько бокалов в пересохшее горло, что его примирило с недостаточной изысканностью закуски.

— Ну, — сказал Джиффорд, — расскажи нам о своей мирской жизни.

— О да, — поддержал Гугсон, — послушать о том, как храбрый человек поражает врагов истинной веры, поучительно; это возвышает душу!

— Что же, послушайте, — ответил им Саваж и, еще раз промочив горло, принялся рассказывать.

Возбужденный выпитым вином, Саваж оказался на высоте призвания рассказчика. Почти три часа подряд он занимал своими повествованиями друзей своих детских лет, а они с большим вниманием слушали его, изредка обмениваясь многозначительными взглядами.

— Да, ты много пережил, — сказал Джиффорд, когда Саваж остановился, — этого отрицать нельзя!

— А все-таки твои переживания прежде всего бессмысленны и бесцельны! — заметил Гугсон.

— А чтобы черт побрал все ваши высшие цели! — воскликнул вояка. — Какое мне до них дело? Я просто живу себе!

Бравый Джон осушил еще бокальчик.

— Но нельзя же отрицать, что каждый человек должен выполнить свое предназначение! — произнес Джиффорд.

— Да, он не смеет, как лукавый раб, зарывать в землю данный ему талант! — прибавил Гугсон.

— Что-то я не понимаю, о чем вы, братцы!

— Ведь ты — англичанин, Джон?

— Ну, разумеется.

— У тебя есть законная королева?

— Есть-то есть, да она сейчас же повесила бы меня, если бы смогла достать!

— Неужели ты считаешь дочь Ваала своей законной государыней?

— Дочь Ваала? Ну, нечего сказать, славное имечко для королевы.

— Законной государыней является только Мария Стюарт!

— Мария Стюарт? — переспросил Джон, изумленный подобным утверждением.

Достопочтенные отцы помолчали, как бы предоставив Саважу время для размышления над этой новостью для него.

— Да, Мария Стюарт! — повторил наконец Джиффорд. — И если бы ты служил ей, этой мученице за правду и веру, то послужил бы также и единой святой церкви!

— Да как ей послужишь? Надо иметь твердую ночву под ногами.

— Смелый человек, вроде тебя, мог бы сделать многое. Он вручил бы Марии ее законный трон, а церкви вернул бы заблудшую в неверии Англию.

— Ты говоришь загадками, брат!

— И тому, и другому мешает только злодейка, именуемая Елизаветой!

— Черт возьми! Значит…

— Значит, тот, кто ниспровергнет ее, совершит действие, угодное небесам и миру.

— Да, говоря прямо, что ты хочешь от меня?

— Елизавета должна пасть.

— От моей руки?

— Да, от твоей, если только, разумеется;, у тебя найдется достаточно религиозного усердия!

— Словом, ты считаешь, что я мог бы и должен был бы убить Елизавету, королеву английскую?

Джиффорд замолчал, многозначительно глянув на Гугсона, сидевшего все время с молитвенно сложенными руками.

— Ты правильно понял нас, брат, — сказал Гугсон. — Все подвиги, совершенные тобой до сего времени, — ничто в сравнении с этим одним.

Джон задумчиво посмотрел на священников и потупил взгляд. Собеседники не мешали его размышлениям.

— Если подумать как следует, — прервал молчание Джон Саваж, — то это ведь, собственно говоря, такой же способ уничтожения врагов, как и всякий другой, А Елизавета — мой враг, мой самый отчаянный враг. Ведь сущее несчастие — болтаться из-за нее по всему свету, вдали от родины.

— И более того! — сказал Гугсон. — Елизавета — еретичка, узурпировала трон, принадлежащий Марии Стюарт.

— Гм! — пробормотал Саваж. — Но я один… что могу я сделать в одиночку?

— Ты найдешь друзей, поддержку и помощь, ты не будешь один, брат!

— Подумай над этим, — прибавил Гугсон. — Если ты решишься, то мы откроемся тебе во многом, что даст тебе решимость в дальнейшем. А до тех пор будь нашим гостем, брат! Решай, как знаешь, но мы во всяком случае останемся друзьями!

И Джон Саваж стал думать над этим и думал целых три недели. В течение этого времени он был объектом непрерывной нравственной пытки, так как наставлять его на путь истины взялся весь семинарский синклит во главе с самим начальником, доктором Алланом. В конце концов Саваж сдался и выразил согласие убить Елизавету.

Вскоре в семинарию прибыли Пэджэт и Морган. Саважа наделили необходимыми средствами, снабдили инструкциями и направили в Англию. Ему указали в Англии человека, который должен был руководить его деятельностью. К этому лицу по имени Бабингтон дали рекомендательное письмо.

А почти в то же время священник Джон Баллар, организовавший в Англии шпионскую сеть для партии Марии Стюарт, благополучно вернулся во Францию и поспешил в Париж, чтобы дать отчет в своих действиях.

В самом центре Парижа тогда встречались громадные пустыри и пустынные улицы, тем не менее в редких зданиях на этих пустырях жили очень знатные лица, в особенности, если у них был недостаток в средствах или если имелись особые причины жить подальше от любопытных глаз.

В старом развалившемся доме, находившемся на одной из пустынных улиц, через несколько недель после отъезда Саважа в Англию, происходило собрание представителей шотландских эмигрантов. Среди них — лорды Пэджэт и Морган. На собрании присутствовал также испанский посланник при парижском дворе дон Мендоза. Все эти господа собрались для постной вечери, однако она была роскошнее и обильнее любой праздничной пирушки большинства граждан и вполне заслуживала название политического обеда.

За столом было очень весело, присутствующие рассказывали анекдоты из интимной жизни Елизаветы, а испанский посланник со слезами на глазах от смеха все умолял рассказать еще что-нибудь такое же веселое.

Вдруг появился лакей и передал Моргану листок пергамента. Едва взглянув на него, Морган вскочил с места и воскликнул:

— Господа, теперь нам придется перейти от смеха и шуток к серьезным делам. Попроси войти!… — обратился он к лакею.

Вошел священник Джон Баллар, статный мужчина со смелым, энергичным лицом, и стал докладывать обо всем, сделанном им в Англии. После тщательных расспросов и подробных разъяснений Морган рассказал священнику, что им удалось завербовать Джона Саважа, который обещал убить английскую королеву и с этой целью уже отправился на место назначения.

— Вот это — настоящий путь, который должен привести нас к цели, — воскликнул храбрый священник, и его взгляд засверкал радостью. — Я немедленно вернусь обратно, чтобы делом и советом поддержать этого отважного человека.

Было решено, что Баллар вернется в Лондон под именем полковника Форсо.

На этом и покончили. Баллару вручили рекомендательное письмо, на адресе которого стояло: «Сэру Энтони Бабинггону».

Глава двенадцатая

ЗАГОВОР БАБИНГТОНА

Года за четыре до этого в Париже проживал молодой англичанин, он не принадлежал к числу изгнанников, а находился там для собственного удовольствия. Обладая большими средствами и имея рекомендательные письма к влиятельным парижанам, этот англичанин вскоре занял довольно видное положение в рядах местной знати. Но в этом положении не было ничего такого, чего пришлось бы стыдиться молодому человеку. Энтони Бабингтон хотя и был весел и жизнерадостен, но это не мешало ему оставаться нравственным и порядочным, между прочим он щедро помогал бедным соплеменникам, принужденным жить в Париже по политическим причинам. Благодаря всему этому, благодаря его симпатичной наружности и богатству многие с большой настойчивостью добивались знакомства с ним, а куда хотел проникнуть он сам — для него не бывало запрета.

Будучи ревностным католиком, Бабингтон не чувствовал особой любви к Елизавете, и равнодушие к английской королеве легко превратилось у него, вследствие ее политики, в пламенную ненависть. Как чувствительный, рыцарски настроенный человек, он искренне сожалел Марии Стюарт, и, когда попал в среду ее приверженцев, эта симпатия переросла в энтузиазм.

Когда прошло время, которое Бабингтон собирался провести в Париже, он оказался не только вполне посвященным во все планы заговорщиков, но и сам всей душой примкнул к ним. На первых порах он взял на себя роль посредника, через руки которого проходила корреспонденция Марии Стюарт с ее приверженцами в Париже. Это было нетрудно, так как его поместья были расположены недалеко от Чэтсуорта, где в то время Мария содержалась под надзором лорда Шресбюри.

Когда Марию перевели в Тильбэри, Бабинггону еще удавалось по временам помогать обмену писем, но со времени назначения надзирателем за шотландской королевой Амиса Полэта это стало невозможным. Когда же Марию перевели в Чартлэй, то Бабингтон переселился в Лондон, где вел существование джентльмена, ищущего в жизни одни только забавы и наслаждения. Там, в Лондоне, у Бабингтона были громадные связи, в различных салонах ему приходилось встречаться даже с Валингэмом и лордом Лейстером, так что он постоянно бывал в курсе придворной жизни. И скоро он убедился, что помочь Марии совершенно невозможно.

Отчасти в силу этого, а отчасти из сознания громадной опасности, которой он совершенно бесцельно подвергался, Бабингтон стал все больше и больше удаляться от кружка заговорщиков, не подозревая, что они уже наметили его для одной из главнейших ролей. Он уже подумывал, во избежание всяких случайностей, переселиться на материк и начал готовиться к эмиграции, но судьба готовила ему иное.

В мае 1586 года Бабингтон окончательно решил уехать как раз в то самое время, когда в Лондон прибыли Саваж и Баллар.

Однажды, вернувшись поздно вечером домой, Бабингтон узнал от лакея, что в его отсутствие был какой-то незнакомец, который обещал прийти на следующее утро. Бабингтон с большим неудовольствием принял это известие, он догадывался, что должно было означать это появление таинственного незнакомца, а когда справился о его внешнем виде, то подумал — уж не скрыться ли ему на рассвете из Лондона? Но посетитель явился на другое утро настолько рано, что Бабингтон еще был в постели, и ему волей-неволей пришлось принять его.

Посетителем оказался Джон Саваж. Если патер Баллар счел необходимым надеть форму солдата, чтобы не быть узнанным в Англии, то вояка, наоборот, нацепил рясу священнослужителя. Однако Бабингтон был достаточно проницателен, чтобы разгадать, что внешний вид Саважа — только личина. Поэтому довольно недружелюбно принял его и недовольно ответил на приветствия посетителя, пытливо осматривавшего того, от кого должен был получить ближайшие инструкции для столь важного дела, как цареубийство.

— Вы уже вчера были здесь, сэр? — начал Бабингтон. — Чем могу служить вам?

— Собственно ничем, — осторожно ответил Саваж, — Но, быть может, окажется, что мы оба служим кому-нибудь другому, для которого было бы очень выгодно, если бы мы объединились с вами в нашей службе.

— Я — свободный дворянин, — гордо произнес Бабингтон. — Я что-то вас не понимаю. Да и кто вы такой вообще?

— Мое имя не имеет никакого отношения к делу. Но, если хотите, меня зовут Джон Саваж, я — капитан армии герцога Пармского, католик и приверженец королевы Марии Стюарт, как и вы, если верить слухам.

— Все это располагает меня в вашу пользу, — ответил Бабингтон, — нужны доказательства.

— А вот и доказательства! — сказал Саваж, подавая принесенные с собой бумаги.

Бабингтон сначала осмотрел внешний вид поданных ему писем и только потом распечатал их. Во время чтения он несколько раз изменился в лице, и со стороны могло бы показаться, что его бросает то в жар, то в холод.

Саваж решил, что Бабингтон трусит.

«Вот каковы все эти знатные барчуки! — подумал он. — На разговор горазды, а чуть дошло до дела — так и на попятный!»

Но он сильно ошибался, делая такие умозаключения. Конечно, Бабингтон далеко не равнодушно относился к опасностям, которые ему грозили, но по существу он все-таки был не трусом. В данном же случае его волнение объяснялось отчасти некоторой неожиданностью, заключавшейся как в необходимости против воли снова выступить на арену открытой противоправительственной деятельности, так и в исключительности намеченных мер.

Кончив чтение, он несколько раз прошелся взад и вперед по комнате и, вдруг остановившись перед Саважем, произнес:

— Ваших рекомендаций вполне достаточно, имена, которыми они подписаны, не оставляют желать ничего лучшего. Но тем не менее, мне ни к чему подробно обсуждать с вами содержание врученных вами писем. Однако вы сами должны понять, что осторожность необходима не только в смысле общего правила, но и в том отношении, что ни за какое дело нельзя браться, если почва для него не подготовлена.

— Поспешишь — людей насмешишь. Поэтому пока что вам придется подождать моих инструкций.

Саваж не ожидал, что Бабингтон заговорит в таком тоне. Он был удивлен и заметил, вставая с кресла:

— Я думал, что лучшим путем всегда является самый короткий.

— Наоборот, сэр, — возразил ему Бабингтон. — Если задуманное предприятие сорвется, то это может повести только к окончательной гибели того самого лица, которому мы хотим послужить. В данном деле имеется еще и другая сторона, которую непременно надо принять во внимание. Для того чтобы правильно подойти к нашему делу, необходимо выждать некоторое время.

— Время? — переспросил Саваж. — Но я здесь в большой опасности.

— О вашей безопасности я позабочусь, сэр.

Бабингтон заставил Джона снова переодеться и послал его в сопровождении слуги в свои поместья. Что именно предпринимал он в это время, так и осталось неизвестным.

Вскоре к Бабингтону явился Баллар, и благодаря этому переодетому священнику все дело приняло новый оборот.

Вообще Баллар был рожден скорее воином, чем священником. Во всей его внешности, в повадках было что-то импонирующее, и отвага, которой дышало его лицо, была действительно главной чертой его характера. А вдобавок ко всему этому он отличался еще и истинно монашеским фанатизмом!

Прибыв в первый раз к Бабингтону, он тоже вручил ему свои рекомендательные письма.

К этому времени Бабингтон несколько свыкся с мыслью о затеянном заговорщиками смелом деянии, но продолжал считать, что насильственное освобождение Марии Стюарт все-таки лучше, чем убийство Елизаветы. Поэтому Бабингтон уже не удивлялся, как при встрече с Саважем, а стал разрабатывать план, который давал всему этому безрассудному предприятию хоть какое-нибудь разумное движение. По прочтении писем он сказал Баллару:

— Лорд Морган пишет мне, что я во что бы то ни стало должен помешать вам или Саважу вступать в непосредственный контакт с шотландской королевой. Это требование очень разумно, вы должны согласиться.

— Разумеется, — ответил священник, — и не входит в мои намерения.

— Выслушайте-ка внимательно, что я вам скажу. Толкуют, как и всегда, будто на Англию готовится нападение извне. Это безусловно необходимо для осуществления нашего плана, хотя бы для отвлечения внимания. Но одновременно с нападением внутри страны должно произойти восстание. Тогда освобождение Марии и убийство Елизаветы должны произойти одновременно, так как иначе Бэрлей вырвет у нас из рук все благие последствия задуманного нами предприятия. Но, пока мы подготовим все это, наступит осень, лучшее время года для проведения намеченного плана.

— Мне предписано повиноваться вам, и я готов к этому.

— Ну, тогда вы еще получите от меня дальнейшие инструкции. Кстати, какова ваша безопасность в Лондоне?

— О ней я позабочусь сам.

— Хорошо! Теперь скажите мне, где я могу найти вас?

Баллар объяснил Бабинггону, где он будет находиться и каким образом ему можно дать знать, а затем ушел.

Баллар нашел убежище у некоего Мода, весьма загадочного человека, с которым он познакомился за границей и которому слепо доверял. У этого Мода собирались для обсуждения подробностей заговора секретарь французского посольства Поли, Артур Грегори, Филиппс и, наконец, иезуит Жильбер Джиффорд, которого ни в коем случае не надо смешивать с доктором Джиффордом из Реймса.

Все эти люди служили главным образом посредниками при обмене письмами заговорщиков, рассеянных по всей Европе, и в сущности играли только подчиненную роль.

У Бабингтона был загородный дом, куда он и поместил Джона Саважа в качестве управляющего.

Познакомившись с Балларом, Саваж несколько раз посещал собрания в доме Мода, но члены этого собрания не расположили его в свою пользу, а Джон даже находил, что все эти люди слишком легкомысленны для того, чтобы им можно было доверять.

Но Бабингтон уже не мог отступать назад. Деятельно работая по всем направлениям, он довел дело до той точки, когда оказалось существенно необходимым снестись с Марией Стюарт. Для этой цели Баллар предложил иезуита Джиффорда, и Бабингтон велел тому придти к нему.

Джиффорд произвел далеко не благоприятное впечатление на Бабингтона, но когда он вкратце описал всю свою предшествующую деятельность, то Бабингтон не мог сомневаться, что иезуит посвящен во все детали заговора. Поэтому он сообщил иезуиту о своих намерениях и спросил о том, как бы можно было их исполнить.

Тот на короткое время задумался, а затем ответил:

— Знаю!… Во время моих попыток вступить в отношения с людьми в Чартлее я заметил, что каждую неделю в определенный день туда привозят бочку пива.

— Подобные поставки делаются очень часто, но все предметы, проходящие этим путем, подвергаются тщательному досмотру.

— Конечно. Но в пиве можно переслать письмо так, что его не заметят. Разрешите мне только попробовать. Сначала произведем маленький опыт. Можно?

— Ну что же, попытайтесь!

Джиффорд направился переодетым к пивовару, который, по его сведениям, доставлял пиво, подкупил одного из рабочих и попросил, чтобы тот, доставив пиво в Чартлей, обратил внимание смотрителя винного погреба королевы на втулку, которой была закупорена бочка.

В эту втулку было вложено письмо на имя секретаря Марии Стюарт — Ноэ; в письме не было ничего особенного, но просили сообщить таким же способом, возможен ли в дальнейшем этот путь для передачи корреспонденции.

Ответ не замедлил последовать, и Джиффорд отправился с ним к Бабингтону. Тогда тот переслал Ноэ шифрованное письмо, в котором сообщал о намерениях и планах, питаемых приверженцами королевы.

И на это письмо тоже пришел ответ, так что Бабингтон не замедлил переслать новоизобретенным путем самые важные из тех писем, которые накапливались в течение этого времени для Марии Стюарт.

На последние Мария ответила лично. Хотя ее письмо и было адресовано на имя Моргана, но в сущности предназначалось для сведения всех ее приверженцев. Между прочим она написала:

«Берегитесь — очень прошу вас об этом — втягиваться в такие дела, которые позднее только увеличат подозрения против вас. Что касается меня, то в настоящий момент я имею основания не сообщать об опасности, которая грозит в случае раскрытия дела. Мой тюремщик ввел такой строгий и педантичный порядок, что я не могу ничего принять или отослать без его ведома».

Вообще все письмо было полно уговоров отступиться от задуманного.

Между прочим необходимо отметить, что с самого начала этого обмена письмами Марии была предоставлена большая свобода, а Полэт стал притворяться более приветливым. Но Мария Стюарт не могла совершенно переродиться, поэтому вновь кинулась в самый водоворот заговора. Каждую неделю вышеописанным путем письма шли в Чартлей и обратно. Мария была в курсе всего происходящего и затеваемого ее приверженцами, ей даже представилась возможность лично руководить всем делом из тюрьмы.

Одно из самых важных заседаний состоялось в первых числах июля в загородном доме Бабингтона, и тут было решено, что освобождение Марии Бабингтон возьмет на себя, с этой целью он купил имение Лихтфилд, находившееся в непосредственной близости от Чартлея.

На этом же заседании были намечены люди, обязанностью которых будет убить Елизавету. Это были: Джон Саваж, Патрик Баруэль, ирландец родом, Джон Черсик, Эдуард Абингтон, Чарльз Тильнай, Чидьок Тичбори.

Поднять знамя восстания в провинции поручалось Эдуарду Виндзору, Томасу Салисбэри, Роберту Геджу, Джону Тауерсу, Джону Томасу, Генриху Дэну. К числу этих заговорщиков принадлежал также и Сэррей.

Из высшей английской аристократии готовыми по первому знаку подняться за Марию Стюарт были: сын герцога Норфолка, граф Арундель, Томас и Вильям Говарды, граф Нортумберленд, лорд Дакр, лорды и графы Стрэндж, Дерби, Сэнлей, Монтэдж Комптон, Морлей, всего — тридцать девять человек.

Помощь, обещанная Филиппом II, тоже начинала вырисовываться, он готовился к экспедиции в Англию. Шотландские отряды тоже готовы были двинуться на Англию.

Бабингтон участвовал в заговоре против Елизаветы в общем-то по своей глупости. Но руководство заговором было очень разумным и могло бы даже обеспечить успех, если были бы сдержаны все обещания и, наконец, если бы не было измены. А предатель таился в том обществе, среди которого вращался Баллар, или полковник Форсо, как он назывался в Лондоне.

Вообще Баллар был очень странным человеком. Будучи одет в рясу и сдерживая себя строгими тисками монашеского долга, он мог легко провести кого угодно. Но в мундире, стараясь поступками и привычками подражать разнузданным нравам военных, он чувствовал себя не в своей тарелке, так что даже не особенно дальновидный Саваж мог его разоблачить. Это и заставляло Бабингтона доверять Баллару менее того, сколько нужно было для успеха дела. Так, например, Баллар был исключен из числа тех, которые собирались в загородном доме Бабингтона на совещания, и он, считая себя одной из важнейших фигур заговора, был очень обижен этим.

Мод, хозяин Баллара, был долгое время его верным товарищем в его распутных похождениях. И вот случилось так, что однажды они попали в кабачок, где приносились жертвы не только Бахусу. В этом кабачке возникла ссора, оба приятеля вмешались в нее, и когда появилась полиция, то в числе других собралась арестовать и их обоих.

То, что для всякого другого человека могло оказаться только неприятным происшествием, для наших героев должно было повлечь за собой очень дурные последствия. Поэтому они обнажили оружие и напали на полицейских, в чем их ревностно поддержал весь остальной сброд посетителей кабачка, А так как их было довольно много, то полиция потерпела поражение, и забияки поспешили разбежаться. Баллар и Мод думали, что довольно счастливо выкарабкались из этой истории и через несколько дней совершенно забыли о ней.

Но вот однажды, отправляясь в Кастэнд, загородный дом Бабингтона, Баллар встретил человека с перевязанной головой и загляделся на него. Тот обратил на это внимание и неожиданно поскользнулся. Баллар спокойно продолжал свой путь, а перевязанный последовал за ним на некотором расстоянии.

Вскоре им навстречу попался человек, одетый в мундир одного из высших полицейских чинов «Звездной палаты». Это был Пельдрам.

Перевязанный человек почтительно поздоровался с ним и указал на Баллара:

— Вот человек, который ранил меня несколько дней тому назад в кабачке.

Пельдрам мрачно посмотрел вслед Баллару и злобно пробормотал:

— По виду — это дворянчик, ну а этим господам не вменяется в особенное преступление, если они ткнут шпагой низшего служителя «Звездной палаты». Но на всякий случай проследи за ним, Том, а чтобы он не заметил этого, постарайся встретить кого-нибудь из коллег и поручи ему продолжить наблюдение. Я хочу знать, кто этот человек. Понял?

— Слушаюсь! — ответил подчиненный Пельдрама и поспешил за Балларом.

А тот все продолжал спокойно идти своей дорогой, не заметив никакого преследования. Так дошел он до окраины города, где начинались уже поля, прошел в какую-то лачугу, побыл там короткое время и затем вернулся в Лондон в свою квартиру.

Агент, которому Том поручил проследить за Балларом, дождался, когда тот через шесть часов вышел из дома, и наблюдал за ним до тех пор, пока не встретил товарища и не поручил продолжать слежку. Сам же поспешил вернуться к квартире преследуемого, чтобы навести там требуемые справки.

Он узнал, что живет здесь Баллар, и без всяких размышлений отправился в квартиру Мода.

Мод был дома и с удивлением взглянул на вошедшего полицейского. Когда же тот объяснил, что он — служащий «Звездной палаты», то от испуга у Мода кровь в жилах застыла и волосы чуть ли не встали дыбом. Полицейский потребовал, чтобы Мод назвал свое имя и род занятий.

Это было легко Моду. Чем-чем, а документами он был снабжен в достаточном количестве. Он предъявил доказательства того, что он — англичанин, состоящий на службе секретаря французского посольства.

— Хорошо, — произнес полицейский, — совсем хорошо, по крайней мере в отношении вас, хотя с другой стороны, англичане, состоящие на службе у французов, всегда подозрительны. Но у вас имеется квартирант.

— Квартирант?

— Пожалуйста, не притворяйтесь! Я знаю, что это так! Кто этот человек?

— Ах, вы про этого?.. Да это, собственно говоря, не квартирант, а, так сказать, гость…

— В таком случае я должен сказать еще, что вы принимаете у себя очень подозрительных гостей… Дело, должно быть, не чисто, раз люди с наружностью джентльмена живут в такой дыре, как ваше жилище, раз они посещают низкопробные вертепы и вступают там в драку со стражами общественной безопасности!

— Этого я уж не знаю, — дерзко ответил Мод.

— Готов вам поверить, но все-таки будьте любезны сказать мне, как попал этот человек в ваш дом?

— Мне его рекомендовали…

— Кто именно?

— Мой патрон.

— Тоже хорошая рекомендация! Как его зовут?

— Форсо.

— А чем занимается Форсо?

— Он военный, полковник, в настоящее время в отставке.

— Так, так!

Полицейский в замешательстве почесал затылок. Положение полковника в отставке сразу объясняло все, что с первого взгляда казалось подозрительным, а именно — привычку к бесшабашной жизни и неимение средств. Кроме того, полицейский из личного опыта знал, что с безработными военными шутить не приходится. Но как бы там ни было, а поручение ему было дано в самой категорической форме, и он должен был довести дознание до конца.

— Когда же вернется этот господин домой? — спросил он Мода.

— Это совершенно неопределенно.

— Так я подожду его здесь, — решительно заявил полицейский. — А пока он не вернется домой, вы тоже должны оставаться здесь.

Но Баллар не был таким неосторожным и легкомысленным, как это могло показаться, он нарочно колесил по городу, чтобы измучить преследователя. Когда же полицейский отмахал за ним два больших конца, то Баллар неожиданно исчез.

Домой Баллар решил тоже сразу не возвращаться — сначала послал мальчишку, чтобы тот прощупал почву.

Когда мальчишка прибыл на квартиру Мода, полицейский все еще оставался на своем посту. Следуя данным инструкциям, мальчик сказал Моду, что его кузен просил спросить, как его здоровье.

— Ага! — воскликнул полицейский. — Знаем мы этих кузенов! Не трудитесь отвечать, сэр Мод! Слушай-ка, мальчик, я — служащий «Звездной палаты».

Мальчишка страшно перепугался.

— Тебе меня нечего бояться, если ты будешь послушным, — продолжал полицейский. — Но берегись, если ты не сделаешь того, что я тебе сейчас прикажу!

— Я готов все сделать! — ответил мальчик.

— В таком случае ступай обратно к «кузену» и скажи ему, что сэр Мод ждет его.

Мальчик отправился, а полицейский пошел следом за ним и встал настороже у двери.

Баллар принял ответ мальчика за правду, но в последний момент лисьим нюхом почувствовал что-то неладное. Он юркнул в сторону, хотя полицейский и кинулся за ним, но не мог помешать иезуиту ускользнуть из его рук.

Надутый полицейский вернулся к своему начальнику и доложил ему обо всем происшедшем. Выслушав его, Пельдрам решил лично взяться за это дело.

Эта история затянулась. Преследование Баллара продолжалось несколько месяцев, но Пельдраму так и не удалось поймать человека, следить за которым его заставляла скорее честь сыщика, чем подозрение, что преследуемый и на самом деле — важный преступник.

Что может показаться очень странным — так это то, что соучастники заговора не имели никакого понятия об этом преследовании. Таким образом, это было каким-то состязанием на приз, происходившим только между Пельдрамом и Балларом.

За это время Бабингтон вообще редко видел иезуита. Он только что вернулся из имения, купленного им вблизи от Чартлея, и так много работал над подготовкой переворота, что даже его внешний вид совершенно изменился. Прежде он отличался некоторой полнотой, а теперь стал худым, физически и нравственно истощенным. Кроме того, лето стояло очень жаркое, и во время своих частых путешествий Бабингтон изнемогал от палящих лучей солнца. Он истосковался по отдыху, и твердо решил в течение нескольких дней сделать передышку.

Прибыв в свой городской дом, он разделся с помощью камердинера, вытянулся на софе и сказал:

— Джек, меня ни для кого нет дома сегодня!

— Слушаюсь! — ответил тот.

— Меня нет в Лондоне вообще, понимаешь?

— Понимаю.

— Я устал, Джэк, так устал, что на отдых и восстановление сил мне понадобится по крайней мере неделя.

— Совершенно верно!

— Теперь ты знаешь, значит, что нужно делать. Всем посетителям ты скажешь, что меня нет, что я в Париже, что ли.

— Я желал бы, сэр, чтобы мы действительно были там.

— И я желал бы того, ей Богу, но делать нечего, приходится оставаться здесь.

— К сожалению, — произнес слуга со вздохом и вышел из комнаты.

Бабингтон был настолько утомлен, что заснул.

Вдруг слуга снова появился с очень обеспокоенным видом и воскликнул:

— Сэр! Дорогой сэр, проснитесь!

Но так как тот не двигался, то Джэк стал будить его.

— Мне слишком скоро пришлось ослушаться вашего приказания, сэр, но я принужден сделать это, — сказал он.

— Ну, в чем дело? — недовольно спросил очнувшийся хозяин.

Пришел какой-то незнакомец.

— К черту его, я никого не хочу видеть!

— Этот человек настаивает, к тому же у него, кажется, имеются важные вести.

— Кто же он такой?

— Это — агент «Звездной палаты», состоящий у вас на жаловании.

Через две минуты в комнату вошел посетитель, находившийся, по-видимому, также в большом волнении.

— Да хранит вас Бог, сэр! — быстро проговорил он. — Какое счастье, что я застал вас в Лондоне и имею возможность говорить с вами.

— У вас, по-видимому, имеются дурные вести?

— Дурные, очень дурные, сэр!

— Что-нибудь открыто?

— Да, во всяком случае нас предали!

— Черт возьми! Кто же мог быть этим предателем?

— Вы знаете, сэр, некоего Мода?

— Конечно!

— Так вот он явился сегодня к нашему начальнику Пельдраму и заявил, что проживающий у него полковник Форсо на самом деле — священник и зовут его Баллар.

— Будь проклят этот предатель!

Затем он заявил, что после долгих стараний ему удалось заманить Баллара в свою квартиру, где он осилил его и связал, так что можно теперь взять его оттуда.

— Ох! — простонал Бабингтон. — В таком случае все погибло! Ну, что же? Взяли его?

— Это должно совершиться с минуты на минуту.

— Хорошо, благодарю вас за сообщение. Джэк, Джэк, поди сюда!

Лакей вошел, а посетитель удалился.

— Коня мне поскорее! — крикнул Бабингтон.

Слуга вышел, а Бабингтон стал одеваться, Он совсем потерял голову и думал не о том, чтобы кого-то предупредить, а лишь о бегстве и о спасении своей особы. Одевшись, он выбежал во двор, вскочил на коня и поспешил из Лондона. Некоторое время он скакал вперед без всякой определенной цели, пока наконец не стемнело. Тем временем он собрался с мыслями и понял, что его бегство не только испортит все дело, но послужит еще проявлением трусости. Наконец, известия могли быть ложны, даже в случае их достоверности еще многое можно было бы спасти. Под влиянием этих соображений он повернул обратно в Лондон, переночевав по дороге в плохонькой гостинице.

На следующее утро он отправился в Сэнт-Эгидиен, свое загородное поместье, где его встретил Саваж.

Последний проводил его в жилую комнату и спросил:

— Вы знаете, сэр, что нас выдали и что Баллар уже арестован?

— Да, знаю. А кто еще арестован?

— Больше никто! Вот письмо королевы!

Прочтя письмо, Бабингтон сказал:

— Я отвечу, но что можно предпринять, сэр Джон?

Бабингтон старался казаться таким же спокойным, каким был Саваж.

— Немедленно убить Елизавету! — ответил Саваж.

— Хорошо, возьмите это на себя.

— Завтра этой женщины не будет в живых! — сказал отважный офицер.

— Хорошо, хорошо! — сказал Бабингтон, вынимая кошелек и снимая с пальцев кольца. — Вот вам на всякий случай необходимые средства. Только ваша рука может спасти нас… Не мешкайте!

— Завтра это свершится! — подтвердил Саваж. — Вообще все эти большие приготовления были совершенно излишни.

Джон удалился, а Бабингтон принялся за письмо к Марии Стюарт. Он извещал ее о том, что случилось, но обещал употребить все средства, чтобы удалось их предприятие.

Это письмо уже не попало в руки Марии.

Насколько Бабингтон в первый момент струсил и потерял бодрость, настолько потом в нем явилась какая-то отчаянная отвага. Он решил самолично принять участие в свержении Елизаветы. Для этого он поехал в Лондон. Но Бабингтону не удалось исполнить свое намерение, поэтому он отправился в свою квартиру, где его уже ждал Саваж.

— Это невозможно, — воскликнул тот, — ни сегодня, ни завтра, ни вообще в ближайшее время. Приняты все меры предосторожности, весь наш план обнаружен.

После краткого совещания оба покинули дом и отправились к Тичборну. Последний, встретив их, возбужденно спросил:

— Знаете ли вы, что Баллара подвергли пытке и он выдал всех нас?

— Будь проклят этот поп! — воскликнул Саваж. — Я это предвидел… Чего можно было ждать от него и всей его шайки!

— Необходимо бежать! — сказал Бабингтон.

Только не днем, — заметил Тичборн. — Следуйте за мной, я укажу вам убежище, где мы можем выждать ночи! — с этими словами Тичборн ввел своих посетителей в подвальное помещение с несколькими выходами.

Заговорщики все прибывали к Тичборну, и его слуга препровождал их в упомянутое убежище, Про неявившихся говорили, что они все арестованы. Тичборн распорядился, чтобы к вечеру были приготовлены лошади.

Вечером Бабингтон бежал из Лондона вместе со своими сообщниками. Достигнув Сэн-Джонского леса, они надеялись укрыться там, но их преследовали, настигли очень скоро и, арестовав, отправили в Лондон.

Так закончился заговор Бабингтона. Понятно, почему Мария Стюарт, услыхав имя Бабингтона, так побледнела и воскликнула, что все погибло. Раскрытие этого заговора послужило поводом к разыгранному Амиасом приглашению на охоту по приказанию Валингэма.

Однако разоблачению способствовал не только арест Баллара. Сыграла роковую роль и измена Кингтона.

Глава тринадцатая

ДЕЯНИЯ КИНГТОНА

Не менее, чем Мария, была потрясена Елизавета, когда узнала о готовившемся против нее заговоре. Королева Англии узнала о нем от Бэрлея в присутствии Валингэма и Лейстера. Был при этом докладе и Кингтон. Елизавета в первый момент как бы окаменела, но затем разразилась бурным неистовством. Она плакала, кричала, яростно металась по комнате, издавая какие-то нечленораздельные звуки. Когда ее возгласы стали несколько явственнее, можно было разобрать проклятия, относящиеся к Марии.

Присутствующие испуганно смотрели на нее. Бэрлей пытался несколько раз заговорить, но Елизавета не слушала его. Наконец ему удалось привлечь ее внимание.

— Ваше величество, — начал он, — вы не дали мне договорить. Неужели ваши верные слуги решились бы выступить перед вами с таким известием, если бы заранее не обезвредили ядовитого жала змеи?

Придя несколько в себя, Елизавета приказала Кингтону удалиться, а затем обратилась к присутствующим:

— Милорды, вы застигли меня врасплох. Поговорим теперь! Неужели, лорд Лейстер, вы ничего не знали о заговоре, грозящем моей жизни и всей стране?

По замешательству Лейстера видно было, что ему ничего не было известно.

— Ваше величество, — смущенно пробормотал он, — это, собственно, не входило в круг моих обязанностей.

Елизавета бросила на него уничтожающий взгляд, расположилась в кресле и предложила Бэрлею продолжать свой доклад. После Бэрлея давал отчет статс-секретарь Валингэм. Наконец позвали Кингтона. Выслушав его с полным вниманием, Елизавета сказала наконец:

— Так нужно схватить их всех!

— Простите, ваше величество, — заметил Валингэм, — эти люди, равно как и все доказательства их виновности, находятся в наших руках, но дело идет об установлении виновности еще одной особы, главной зачинщицы и злоумышленницы в этом деле. Быть может, было бы своевременно теперь положить конец всем этим козням, но я не мог решиться без позволения вашею величества.

Елизавета вздрогнула и взглянула на всех троих испытующим взором, из ее груди вырвался тяжелый вздох, а затем она медленно произнесла:

— Я даю вам на то мои полномочия, милорды, поступайте как находите необходимым; а теперь дайте мне возможность несколько отдохнуть. Вас, лорд Сесил, я желала бы видеть в скором времени.

Все четверо вышли из комнаты.

Какие же сети в этот раз были расставлены Кингтоном?

В туманное осеннее утро 1585 года в большой тюрьме одного из городов, где десять лет тому назад вспыхнуло крупное восстание, заметно было оживление. Причиной тому стало событие в тюремной жизни — арестанта выпускали на волю. Такое счастье выпало на долю некоего Андрея Полея, рабочего с мельницы. За участие в восстании он был приговорен к пятнадцатилетнему тюремному заключению, но, отбыв десять лет, нынче освобождался милостью королевы, простившей ему остальные пять лет.

Выйдя на свободу, первым делом Полей отправился в родное село, находившееся в десяти часах от города, чтобы повидаться с родными. Но каково было его удивление и разочарование, когда из его мельницы вышел навстречу совершенно чужой человек.

После некоторых расспросов Андрей Полей узнал, что в течение этих десяти лет многое изменилось. Мельник Полей со своим семейством покинул село и вероятнее всего уехал во Францию. Из односельчан, которые могли бы дать точные сведения, тоже никого не осталось.

Андрей грустно поник головой и, усталый, голодный, поплелся в ближайшую корчму, чтобы подкрепить свои силы. Там ему назвали человека из соседнего городка, который мог бы дать сведения относительно его родных.

Наутро Андрей Полей отправился в тот городок и нашел этого человека, священника иезуита Джильбера Джиффорда.

Джиффорд родился в графстве Стаффорд, его отец за религиозные убеждения был долгое время в заключении в Лондоне. Сам же он покинул Лондон двенадцати лет от роду, получив потом воспитание у иезуитов во Франции и приняв посвящение в реймской семинарии доктора Аллана.

Молодой Джиффорд снискал расположение своего начальства и проявлял участие к судьбе Марии Стюарт. На этом основании он выполнял роль посредника и наконец отправился в Лондон, где он вступил в сообщество Баллара и вызвался способствовать переписке Марии с Бабинггоном. Ему было известно о заговоре, он сообщался с наиболее видными участниками его, но сам, казалось, был склонен выдать партию и ждал только благоприятного случая.

Такой не замедлил представиться.

Во время своих частых разъездов Джиффорд однажды встретился в корчме с человеком, который заинтересовал его.

Оба они много путешествовали по Италии и Испании, оба оказались одних политических взглядов. Джиффорду так понравился новый знакомый, что он пригласил его к себе на другой день.

В назначенный час тот явился. После трапезы и приятных разговоров гость вдруг совершенно переменил тон и, вынув из кармана пистолет, сказал:

— Вы — иезуит. Вы — корреспондент Моргана и Пэджета в Париже, вы — участник заговора против нашей королевы. Я же — помощник начальника полиции Валингэма, меня зовут Кингтон. Теперь попытайтесь оправдаться, а я посмотрю, следует вас арестовать или нет.

Джиффорд, хотя и был озадачен таким оборотом дела, но сразу решил извлечь выгоду из этой встречи. Поэтому, спокойно улыбаясь, обратился к Кингтону:

— Мне очень приятно познакомиться с вами, я уже давно хотел сделать разоблачения, но не знал, куда обратиться, чтобы при этом не пострадать. Готов служить вам во всех отношениях.

После некоторых расспросов Кингтон и Джиффорд заключили союз. Джиффорд дал обязательство сообщать Кингтону о всех деяниях участников заговора и с этого момента стал вести двойную игру, причем его услуги Кинггону оплачивались, конечно, звонкой монетой.

Когда Полей явился к Джиффорду, тот как раз нуждался в надежном посыльном к Кингтону. Познакомившись с судьбой Андрея, он предложил ему поступить к нему на службу и отправил его в Лондон с письмом.

Полей явился в Лондон, Кингтон позаботился пристроить его на службу в полиции и сделать посредником в своей переписке с Джиффордом.

В письме, доставленном Кингтону Полеем, говорилось:

«Ваше мнение относительно Грегори и Фелиппса совершенно верно, но я полагаю, что их незачем арестовывать, а лучше склонить на свою сторону путем подкупа. Грегори обладает особым искусством вскрывать письма и снова запечатывать их, Фелиппс же умеет подобрать ключ к любому шифру. Оба могут пригодиться».

Грегори был членом сообщества Баллара и постоянным посетителем квартиры Мода. Таким образом, все нити заговора были в руках Кингтона довольно продолжительное время, а полиция могла действовать довольно успешно. Главную роль в этом играл Кингтон.

Французский посланник Шатонэф работал в кабинете вместе со своим секретарем Жереллем. Просматривая бумаги, он время от времени вздыхал. Наконец сказал:

— Я очень хотел бы избавиться от всей этой переписки! Роль посланника как-то не вяжется с ролью почтовой конторы для врагов королевы!

— Сожгите всю эту корреспонденцию, и вы избавитесь от всяких затруднений! — посоветовал ему секретарь.

— Вероятно, я так и сделаю. В течение месяца я решу этот вопрос, а пока припрячьте все это, — сказал посланник и удалился из кабинета.

Немного спустя вошел Кингтон и приветливо поздоровался с Жереллем.

— Вы пришли очень кстати, — сказал француз, — в течение месяца я сдам вам весь запас накопившихся для королевы писем.

Кингтон обрадовался и условился с Жереллем, что он познакомит его с Грегори и Фелиппсом.

Встретившись после этого со своим начальником Валингэмом, он предложил ему:

— Милорд, необходимо королеве Марии Стюарт в Чартлее предоставить возможность свободно переписываться, тогда в наших руках будут несомненные улики.

Валингэм с восторгом принял это предложение и дал свое согласие. Грегори и Фелиппс были подкуплены без всяких затруднений, вступили на службу к Валингэму, но вместе с тем продолжали общаться с заговорщиками, чтобы оставаться в курсе дела.

Амиас Полэт получил необходимые указания от Валингэма и принял деятельное участие в этом провокационном деле. Вся переписка королевы теперь шла через руки Валингэма и его приспешников, все ее планы и намерения были известны ему. Это и объяснило перемену в обращении и чрезвычайную любезность и предупредительность сэра Полэта по отношению к Марии Стюарт.

Но, расставляя сети Марии Стюарт и ее приверженцам, Кингтон через своих агентов установил строгое наблюдение за тем, что происходило в кабинетах Мадрида, Парижа, Рима и даже в немецких придворных сферах. Для этих целей ему понадобилось значительное число агентов, которые, кроме своих прямых обязанностей, должны были еще следить друг за другом. Джиффорд, Полей и Мод были отправлены им во Францию. Вербуя новых агентов, он обратил внимание на рослого, веселого, добродушного молодого человека по имени Тичборн. Имущественное положение парня находилось далеко не в блестящем состоянии и из-за легкомыслия ему пришлось вести в Лондоне довольно сомнительное существование.

Однажды в обществе, где присутствовал и Кингтон, Тичборн позволил себе отозваться несколько пренебрежительно о британцах и всех приверженцах короля Иакова. Кингтон принял это к сведению и надеялся использовать это таким же образом, как то ему удалось с Джиффордом.

По уходе гостей Кингтон под благовидным предлогом задержался с Тичборном.

— Если я не ошибаюсь, — сказал ему Кингтон, — вы — приверженец несчастной королевы Марии?

— Я — шотландец, — ответил Тичборн, — а потому это естественно. А вы?

— Что касается меня, то… Скажите, вы посвящены в подробности заговора?

— Заговора? — переспросил Тичбор, чрезвычайно удивленный.

— Да! Существует заговор освободить Марию Стюарт и возвести ее на английский престол.

— Боже мой! И вы — участник этого заговора!

— Да! Я предполагал, что и вы — наш единомышленник, я был неосторожен, но надеюсь, что имею дело с честным человеком, который не станет доносить на меня!

— Будьте покойны — поспешно заявил Тичборн. — Я вообще никогда не выдаю, а тем более приверженцев Марии, напротив, если вы ближе познакомите меня с этим делом, то убедитесь, что я с готовностью приму участие в нем и готов на самопожертвование.

Кингтон ответил не сразу, как будто раздумывая о чем- то. По всему было видно, что он ошибся в Тичборне, рассчитывая встретить в нем соучастника заговора. Впрочем, это была не беда, так как молодой человек выразил готовность вступить в партию заговорщиков.

— Вы мне не доверяете? — огорчился Тичборн.

— О нет, вы не ошибаетесь! — ответил сыщик. — Я только раздумывал, как бы лучше всего познакомить вас с подробностями дела, сейчас у меня слишком мало времени на это.

— Как вам будет угодно! — сказал Тичборн. — Я всегда к вашим услугам.

Надеюсь, мы скоро свидимся, — заключил Кингтон и распростился со своим собеседником.

Тичборн был впоследствии вовлечен в заговор, но Кингтон ошибся, предполагая встретить в нем послушное орудие для своих целей. Напротив, Тичборн очень скоро потерял к нему доверие и прервал с ним всякие отношения по причинам, которые остались невыясненными.

Кингтон был взбешен поведением молодого человека, но решил щадить его до последнего момента, чтобы не разоблачить своей роли перед заговорщиками, и выжидал до поры до времени. А Чидьок Тичборн вошел в число тех пяти молодых людей, которые позднее хотели взять на себя дело убийства Елизаветы.

Глава четырнадцатая

НОВЫЙ ЧУДОВИЩНЫЙ ПРОЦЕСС

В своих планах Елизавета предполагала смерть Марии, но чтобы ни у кого не могло зародиться и тени подозрения относительно ее участия в этом деле. Валингэм понял желание королевы и хотел, чтобы вина за опасный заговор всецело пала на Марию Стюарт. Но ни письма Марии, ни ее планы и намерения не давали достаточного повода к смертному приговору над ней. Лишь с появлением в Лондоне Баллара и Саважа и ведением заговора под руководством Бабингтона дело приняло желательный оборот, так как теперь были все данные, что Мария одобряла намерения своих приверженцев.

Чтобы удобнее было следить за всей перепиской, Фелиппса отправили в Чартлей. Там на месте он должен был дешифровать письма Марии и, кроме того, втереться к ней в доверие, воспользовавшись тем, что она знала его с давних пор.

Но Марии помог инстинкт самосохранения — она отказалась от отношений с Фелиппсом. Или, быть может, ее оттолкнула его неприглядная внешность (Фелиппс был мал ростом, тщедушен, рыж, с лицом, изрытым оспой). Но тому оказалось достаточным ее писем к Бабингтону. Фелиппс, равно как и Полэт, позаботился о доносах, результатом чего был арест заговорщиков.

Лондон, вся Англия, можно сказать, и вся Европа были поражены разоблачением этого заговора. Следствие началось с допроса Бабингтона, Саважа и Баллара. Бабингтон держал себя на допросе с достоинством. Он сознался в своих намерениях и действиях, словом, признал свою вину. Так же держали себя Саваж, Баллар и многие другие их соучастники, подтвердив, таким образом, преступность заговора. Всем угрожал смертный приговор, вопрос был только в том, какого рода смерть должна была их постигнуть.

Перед загородным домом Бабингтона в Сэнт-Эгидиене, обычным местом сходок заговорщиков, в назначенный день были сооружены подмостки. Народу собралось несметное количество не только из Лондона, но и всех отдаленных окрестностей.

На лобном месте был еще раз прочтен смертный приговор Бабингтону, Саважу, Баллару, Тичборну, Баруэлю, Тильнаю и Абингтону. А затем всем им вспороли животы.

Зрелище было настолько отвратительное и потрясающее, что многим зевакам сделалось дурно. Тысячи людей разошлись до окончания казни. В толпе слышался громкий протест, несмотря на то, что заговорщики далеко не пользовались симпатиями народа.

Из-за такого грозного настроения толпы приговор над остальными преступниками пришлось несколько смягчать. Семеро остальных были на следующий день повешены в Лондоне на обычном лобном месте. Этим закончился первый акт заключительной драмы из жизни Марии Стюарт.

Вечером этого знаменательного дня в небольшую корчму в Грэйдоне сошлись Сэррей, Брай и Джонстон.

Время наложило свою печать на этих людей. Сэррей совершенно поседел, и его лицо было изборождено глубокими морщинами, но по его уверенным движениям было заметно, что силы еще не оставили его. Брая можно было сравнить со старым дубом, потерявшим листья и сучья, но еще могучим и способным противостоять невзгодам житейских бурь. Джонстон был моложе их и меньше перенес превратностей судьбы; по наружности он казался человеком в самом расцвете лет.

Сэррей и его спутники отправились было на север по делам заговора, но, узнав о событиях в Лондоне, возвратились обратно. Они явились слишком поздно, чтобы хоть как-то помочь делу, поэтому держались поодаль от развернувшихся роковых событий. Сэррей и Брай не решались показаться в Лондоне, поэтому Джонстон один отправился на разведку и, возвратившись, стал рассказывать, что удалось узнать. Сэррей, заложив руки за спину, крупными шагами ходил по комнате. Брай слушал, сидя за столом и подперев голову руками. Когда Джонстон окончил свой рассказ о казнях, Сэррей заметил:

— Иначе и не могло быть! Дело Марии погибло теперь окончательно.

— Безвозвратно! — согласился Брай.

— А что вы слышали о несчастной королеве? — спросил Сэррей.

— Королева находится еще в Чартлее, — ответил Джонстон, — но, говорят, ее перевезут в другое место. Куда — не знаю.

— Наверное, в Тауэр? — заметил граф.

— А оттуда — на несколько ступеней выше!… — прибавил Брай.

— Да, возможно! — продолжал Джонстон. — Говорят о процессе против нее, графа Арунделя и еще нескольких господ. Впрочем, вот список имен тех лиц, которые лишаются прав состояния и имущество которых конфискуется.

Сэррей просмотрел список и молча передал его Браю. Имена их обоих значились в этом списке. Брай тоже ничего не сказал.

— Говорили вы с леди Сэйтон? — спросил Сэррей.

— Да, милорд. Леди Джэн намерена возвратиться в Шотландию. Ее брат желает этого, и она повинуется. Леди дала понять, что люди в ее и вашем возрасте не могут ни о чем больше думать, кроме как о чисто дружеских отношениях.

— Она не написала мне ни строчки?

— Нет, милорд, она посчитала, что это может повредить как вам, так и ей.

— Она права, — сказал Сэррей с глубоким вздохом. — И эта надежда утрачена, как все надежды в моей жизни. Сэр Брай, наши жизненные задачи значительно упрощаются.

— По-видимому, так, милорд.

— Я намерен довести эту игру до конца, быть может, королеве Марии можно еще помочь чем-нибудь. Если вы желаете избрать себе иной путь, я ничего не имею против этого.

— Я остаюсь с вами! — сказал Брай.

— А вы, Джонстон?

— И я также, милорд.

— В таком случае поселимся на морском 6epery, где, в случае опасности, останется для нас свободный путь к бегству.

Все трое отправились в тот же вечер на восток графства.

Перед колесницей, на которой везли осужденных в Сэнт — Эгидиен, ехал впереди Кингтон с частью своих конных стражников. Этот бывший слуга Лейстера теперь чувствовал себя прочно и мог рассчитывать на повышение и награды.

У Кингтона несомненно имелись завистники, но все они смолкли, ослепленные его взлетом. Один только человек больше всех был раззадорен его удачами и готов был ему мстить — это Пельдрам. Но по некоторым причинам все медлил проявить свою месть по отношению к столь ненавистному ему человеку. Но теперь, когда Кингтон возглавлял парадное шествие, Пельдрам обложил городские ворота своими людьми.

Заметив Пельдрама, Кингтон иронически улыбнулся, но тем не менее очень вежливо поклонился своему бывшему товарищу. Эта насмешка была последней каплей, переполнившей терпение Пельдрама.

Волнение, вызванное в народе жестокой картиной казни, в первый день доставило много забот полиции, так что Пельдрам не мог думать ни о чем другом, кроме исполнения своих обязанностей, поэтому и на второй день он вернулся домой лишь к вечеру после затянувшихся служебных дел.

Пельдрам был холостяк, как и Кингтон, но по своим средствам жил вполне прилично и удобно, имел даже слугу, с помощью которого он разделся, поужинал и затем отпустил его. Но вскоре встал и оделся сперва в кожаную рубаху, как было принято в те времена одеваться для путешествия, а сверх нее надел верхнее платье. Потом отправился на конюшню, оседлал коня, вооружился и, покинув свое жилище, направился на восток.

На одном из первых попавшихся постоялых дворов Пельдрам оставил коня и пешком вернулся в город.

Кингтон после дней, даже недель, проведенных в беспрестанной суете, тоже решил было отдохнуть.

Но вот дверь отворилась, он оглянулся и побледнел, узнав Пельдрама, сумевшего проникнуть к нему без доклада.

— Это вы, сэр? — вот все, что он нашелся сказать в первый момент.

Пельдрам окинул взглядом всю комнату.

— Честь имею кланяться, сэр! — сказал он. — Не беспокойтесь, я пришел к вам по служебному делу.

Кингтон поднялся, несмотря на неожиданность визита, он не терял присутствия духа, ясно оценивая свое положение.

— Служебное дело? — повторил он с расстановкой, зорко следя за вошедшим. — Какое же?

Пельдрам медленным шагом направился к его постели.

— Стой! — крикнул Кингтон. — Остановитесь там! Мы можем говорить с вами и на расстоянии.

— Разве вы боитесь меня?

— Во всяком случае мы не имеем основания доверять друг другу, — ответил Кингтон, — поэтому делайте, как я вам говорю.

Пельдрам остановился, как бы наслаждаясь страхом злодея.

Кингтон был всегда отважен и не раз имел случай доказать это, но Пельдрам был тоже не из робкого десятка, к тому же разница в годах была в его пользу.

— Переходите к делу! — потребовал Кингтон. — Чем скорее мы покончим, тем лучше.

— Вы правы! — сказал Пельдрам и одним прыжком очутился близ своей жертвы, в один миг он всадил кинжал в грудь Кингтона, который упал с громким криком.

Пельдрам, не произнеся ни слова, вытащил кинжал из груди своего противника, очистил его от крови, набросил одеяло на скончавшегося преступника и вышел из комнаты.

Он вернулся к тому месту, где оставил своего коня, вскочил на него и направился из Лондона к северу.

В тот вечер многие высокопоставленные лица получили письма, доставленные загадочным образом. Одним из первых получил такое письмо первый лорд «Звездной палаты». В нем говорилось следующее:

«Милорд, я хорошо знал, что нужно сделать, чтобы спасти честь верховного суда, поэтому не дожидался Ваших прямых указаний. Что касается меня, то я сделал все, что мог. Надеюсь, что Вы, ваше превосходительство, окажете мне свое покровительство в том случае, если меня будут преследовать. Если бы заговорщики одержали верх, Кингтон перешел бы на их сторону, в этом я убежден. Впрочем, место моего пребывания указывает Вам, какое я предприму решение, если мои услуги окажутся неоцененными. Гэнслоу-Гайд, 1586 г. Пельдрам».

Вторым лицом, к которому обратился Пельдрам, был лорд Лейстер.

«Милорд, — говорилось в его письме, — я освободил Вас от человека, который постоянно только и думал о том, как бы погубить Вас. Вам грозила бы полная гибель, если бы ему удалось добиться еще более высоких ступеней власти, чем теперь. Так примите же участие в моей судьбе и выхлопочите мне прощение. Ответ прикажите положить у белого креста в Гэнслоу-Гайде».

Третье письмо было адресовано лорду Бэрлею.

Пельдрам резко упрекал лорда в нарушении данного слова и грозил объявить всем об отношениях, если тот не помилует его, в противном случае он клялся, что будет продолжать мстить и организует воровскую шайку, которая будет грабить и разорять Лондон и его окрестности.

Четвертое письмо получил Валингэм.

«Милорд, — написал ему Пельдрам, — место, из которого я пишу Вам эти строки, уже само говорит за себя. На мой призыв за мной последуют все те, кто служит Вам теперь, и в особенности — кто имеет основание бояться Вас. Я поступил в „Звездную палату“ только для того, чтобы выследить Кингтона, но мне пришлось найти другую дорогу для мести, так как на избранном пути я не мог добиться поставленной дели. Кингтон убит, и если Вы действительно так умны, как это говорят, то Вы не только простите меня, но и назначите на место покойного; поверьте, что я могу служить Вам так же хорошо, как и он».

Это были очень смелые требования, исходящие от беглого убийцы, и все-таки они были приняты!

Валингэм сам вернул Пельдрама в Лондон и передал ему место убитого Кингтона.

Возможно, что смерть верного помощника была более на руку Валингэму, чем это можно было думать. Теперь ему уже не надо было делиться с кем бы то ни было славой и наградой.

Глава пятнадцатая

ОБВИНЕНИЕ МАРИИ СТЮАРТ

Бэрлей и Валингэм добились теперь своей цели. У них в руках были ясные доказательства того, что Мария Стюарт не только интриговала против государственной безопасности Англии, но и принимала участие в заговоре на жизнь королевы Елизаветы. Эти доказательства заключались в показаниях некоторых арестованных, в показаниях, которые ожидались от других арестованных, в показаниях предателей и в переписке, которая была сразу раскрыта, так что удалось снять точные копии всех писем, которыми обменивалась Мария Стюарт с заговорщиками.

Теперь Елизавета имела случай избавиться уже на законном основании от своей соперницы и навсегда обезвредить ее.

Но всех этих улик, добытых Валингэмом при раскрытии заговора, было ему недостаточно. Он хотел иметь в руках более бесспорные улики. С этой целью он с самого начала изолировал двух человек, близко стоявших к Марии, от процесса, направленного против Бабингтона и его соучастников; эти лица должны были стать главными свидетелями обвинения, направленного против Марии Стюарт. Это были оба секретаря Марии, Кэрлей и Ноэ, которых задержали и арестовали на пути из Чартлея в Тиксаль.

Во время процесса над другими заговорщиками Валингэм приказал доставить обоих секретарей к себе на дом и там держать под строжайшим арестом. Из этого видно, какую важность придавал он этим лицам.

Только тогда, когда процесс Бабингтона был закончен и приговор суда приведен в исполнение, Валингэм снова занялся судьбой арестованных. Однажды он явился к своему шурину Бэрлею обсудить с ним дальнейшую возможность их использования в деле.

— Самым простым было бы судить и казнить их вместе со всеми другими заговорщиками, — сказал первый министр Елизаветы.

— Нет, милорд, — ответил Валингэм, — я много думал об этом. Этих секретарей нельзя назвать заговорщиками, так как в их обязанность совсем не входило доносить о том, что делала их повелительница, они были подчинены только ей и исполняли данное им приказание. Поэтому, если бы они фигурировали на процессе, ныне окончившемся, то их, наверное, оправдали бы. Мы должны использовать их другим образом.

— А именно?

— Об этом-то я и хочу поговорить с вами, — ответил Валингэм. — Для нас совершенно безразлично, умрут эти люди или останутся в живых, ведь они были безвольным орудием в чужих руках. Но мы могли бы их так запугать, что получили бы от них показания, направленные против бывшей шотландской королевы.

— В этом есть свой резон, — задумчиво сказал Бэрлей.

— Так вы все еще стараетесь вести намеченную вами линию?

— Пока я не вижу оснований отступать от нее, — ответил Валингэм, — пожалуй, больше и не представится такой счастливой возможности стряхнуть кошмар, угнетающий столько времени Англию. Когда у меня в руках будут показания Кэрлея и Ноэ, я представлю на обсуждение государственного совета предложение учинить формальный процесс против настоящей виновницы всех этих злодеяний.

— Да, да! — оживленно воскликнул Бэрлей. — Это действительно — самый верный путь.

Валингэм с благодарной улыбкой поклонился ему и вышел.

Вернувшись домой, он послал за Пельдрамом.

Лорд-президент «Звездной палаты», Бэрлей и Лейстер приняли Пельдрама после его возвращения в Лондон достаточно прохладно, но он все-таки убедился, что они не питают к нему дурных чувств. Бэрлей даже добился для него полного прощения королевы. Между прочим, Елизавета помянула убитого Кингтона — человека, который сделал так много для ее безопасности, лишь одной фразой:

— Жаль! Это был полезный человек.

Только один Валингэм не захотел встретиться с Пельдрамом, а просто выслал ему с лакеем патент на новую должность.

Такое отношение насторожило шотландца. И теперь, когда ему передали приказание государственного секретаря немедленно явиться, Пельдрам не мог отделаться от чувства некоторого беспокойства. Тем не менее он поспешил одеться и отправиться по вызову, сознавая, что от этого свидания, быть может, зависит вся его будущность.

Когда он вошел в кабинет Валингэма, тот с ног до головы окинул его пытливым взглядом. Поклонившись, Пельдрам ждал, пока с ним заговорят.

— Знаете ли вы, — начал государственный секретарь, — кто и что вы в сущности такое?

— Кажется, знаю, — ответил Пельдрам. — Я — орудие в ваших руках, вещь, которой пользуются, пока она нужна, и которую выбросят вон, когда в ней отпадет необходимость.

— Подобный ответ избавляет вас от нагоняя, — улыбаясь, ответил Валингэм. — Вы, очевидно, нашли, что из Кингтона я уже извлек всю возможную пользу?

— Да, милорд.

— И думаете, что можете заменить мне его?

— Вполне, милорд!

— Вы слишком много берете на себя. Кингтон отличался умом, храбростью и знанием обстоятельств момента.

— Я, разумеется, не могу знать многое так, как знал он, но я тоже храбр и неглуп. Кроме того, я — верный слуга, что никак нельзя сказать про Кингтона.

— В этом отношении я не могу пожаловаться на него.

— Возможно, ведь его подлость хорошо оплачивалась на вашей службе!

Валингэм закусил губы и отвернулся от Пельдрама.

— Может быть, и так, — произнес он после паузы. — Ну-с, посмотрим, как вы замените его. Правда, я не рассчитываю, что нам в ближайшем будущем снова предстоят такие истории, как в последнее время, но необходимо позаботиться о том, чтобы они не могли повториться. Не знакомы ли вы с секретарями Марии Стюарт?

— Я знаю их только по именам, не более.

— Ну да это неважно. Вы должны втереться к ним в доверие и постараться напугать их возможностью следствия и суда.

— Слушаю-с, милорд.

— При этом вы должны вселить в них надежду, что имеется возможность вылезть сухими из воды.

— А какова эта возможность?

— Если они дадут показания против их прежней госпожи.

— Я настрою их как следует!

— В настоящий момент они находятся здесь, во дворце; вы отправите их в Тауэр, это поможет вам поближе сойтись с ними, так как в Тауэре они останутся под вашим специальным надзором.

— Великолепно, милорд!

Валингэм отпустил Пельдрама, и тот немедленно принялся за исполнение возложенного на него поручения. Было ли оно ему по душе — неизвестно, но к Марии Стюарт он никогда не чувствовал особенной симпатии, поэтому ему не приходилось употреблять насилие над собой, чтобы выполнить все, что от него требовалось.

Кэрлей и Ноэ были допрошены сейчас же после ареста, но не признали справедливости возведенного на них обвинения, а относительно того, что касалось Марии Стюарт, отговорились полнейшим неведением.

Их беспокойство отчасти улеглось, когда из Тауэра их переправили в дом Валингэма, но вскоре перед ними явились новые заботы, Будучи изолированы от всех, не имея ни малейшего представления о том, что делалось в то время на свете, они терзались неизвестностью, которая была для них тем тяжелее, что совесть их была нечиста. Их арест не отличался особенной строгостью, и условия жизни были неплохи. Но лакеи Валингэма отличались полнейшей непроницаемостью, и арестованным не удавалось выпытать у них ни единого слова. Тем не менее оба подозревали, что происходит что-то очень важное, в чем им уготована определенная роль.

В таком состоянии духа секретарей и застал Пельдрам, когда вошел к ним и резким тоном заявил, что их снова переводят в Тауэр, а на приготовления дают два часа. После этого заявления он ушел, чтобы позаботиться о конной страже, которая должна была конвоировать арестантов, а испуганные секретари Марии приготовились к самому худшему.

Когда Пельдрам явился снова, он застал их в страшно угнетенном состоянии духа и решил притвориться, будто тронут их судьбой.

— Только носов не вешать, друзья! — сказал он. — Если бы с вами хотели поступить, как с остальными заговорщиками, ваша песенка уже давно была бы спета!

— Чья песенка? — испуганно спросил Кэрлей.

— Черт возьми! Да вы ничего не знаете? — удивился Пельдрам.

— Мы изолированы от всего света, — ответил Ноэ. — Пожалуйста, расскажите, что произошло!

— Да, если дело обстоит так, то я сам ничего не знаю, — ответил Пельдрам.

— О, пожалуйста, расскажите! — взмолился Ноэ. — Вы не можете представить, как мучит нас эта неизвестность!

— Ну что же, в конце концов это ничему повредить не может! — согласился Пельдрам. — Так слушайте: все сообщество заговорщиков казнено, за исключением вас и тех, которые успели сбежать.

— Ну а королева? — вырвалось у Кэрлея.

Ноэ бросил на товарища укоризненный взгляд.

Пельдрам насторожился.

— О вашей королеве я не буду говорить, — ответил он.

— Могу лишь добавить, что с вами собираются поступить так же, как с ними. Выяснилось, что вы… Впрочем, это меня не касается.

— Что вас не касается?

— Выяснилось, что вы принимали близкое участие в замыслах Марии Стюарт; таким образом, вам не избежать наказания, если только вы что-либо умолчите в своих показаниях.

— Да мы ничего не знаем о делах королевы! — поспешил возразить Ноэ.

— Королева не замышляла ничего дурного! — прибавил Кэрлей.

— Меня это, господа, нисколько не касается, — с притворным равнодушием махнул рукой Пельдрам. — Ну, вы готовы?

— Мы к вашим услугам.

Оба секретаря последовали за Пельдрамом и под сильным конвоем были отправлены в Тауэр, где их приняли в свои объятия мрачные подземелья, на страже которых стояли сумрачные тюремщики.

Как могло казаться на первый взгляд, Пельдрам принялся за выполнение возложенного на него поручения довольно-таки неуклюжим образом, но на самом деле это был совершенно правильный путь, и разлученные между собой арестанты на все лады день и ночь повторяли про себя его слова. Каждому из них становилось совершенно ясно, что более всего может выиграть тот, кто первый принесет повинную.

Пельдрам неоднократно посещал их в камерах, не упуская случая внушать им каждый раз то же самое. Хотя никто из них не сделал признаний, но по истечении некоторого времени Пельдрам почувствовал, что почва достаточно подготовлена, и доложил об этом Валингэму.

Государственный секретарь только и ждал этого.

Чтобы выслушать показания обоих секретарей, была назначена целая комиссия под председательством его самого, разумеется, остальные члены этой комиссии сидели там только для вида.

В день допроса перед комиссией привели сначала одного Ноэ, и Валингэм обратился к нему необыкновенно ласково.

— Сэр, — сказал он, обращаясь к Ноэ, — ваша повелительница очень глубоко провинилась перед законом, и весьма возможно, что все ее соучастники вместе с ней должны будут предстать перед судом. Но соучастниками могли быть только лица, которые вели ее корреспонденцию, то есть секретари — вы и Кэрлей!

— Милорд, — после некоторого раздумья ответил допрашиваемый, — мне неизвестно никакой вины за королевой Марией, а тем менее могу быть виновным в чем-либо я сам.

— Вы хотите, может быть, сказать этим, что Мария Стюарт сама вела всю корреспонденцию?

— Да, она сама вела всю свою корреспонденцию, но то, что я видел, — была самая невинная переписка. Впрочем, отправкой корреспонденции заведовал не я, а Кэрлей.

Валингэм приказал увести Ноэ и привести Кэрлея.

Первые ответы Кэрлея были в общих чертах похожи на ответы Ноэ, но, когда ему предъявили показания Ноэ, что отправкой корреспонденции заведовал он, Кэрлей испугался и показал, что Мария Стюарт диктовала Ноэ все письма, и Ноэ потом исправлял ошибки и правил слог. Вновь вызванному Ноэ был предъявлен этот оговор, и он был принужден признаться, что это так и было. Но он добавил, что Кэрлей шифровал все письма и заботился о доставлении их по адресатам. Кэрлею пришлось признаться в этом, и, когда их обоих уличили в отрицании или, по крайней мере, в сокрытии важных показаний, им стали грозить пыткой. Напуганный этим, Ноэ признался, что письмо к Бабингтону, перехваченное властями и касавшееся планов бегства и деталей заговора, Мария Стюарт написала совершенно самостоятельно. Кэрлей должен был сознаться, что и это письмо он тоже шифровал. В конце концов оба секретаря сдались под угрозами и показали, что Мария Стюарт была отлично осведомлена о ходе заговора и замыслах заговорщиков.

На этом допрос был закончен. Теперь власти имели в руках все доказательства участия Марии Стюарт в заговоре.

Валингэм спешно принялся за доклад государственному совету, в этом докладе он объединил все показания и улики, что должно было послужить фундаментом для обвинения Марии Стюарт.

Между прочим, когда заговор был открыт, симпатии народных масс оказались на стороне Елизаветы, что доказывало, насколько в воображении заговорщиков были преувеличены любовь и сочувствие населения к Марии Стюарт. Очень часто на площадях и на народных собраниях раздавались голоса, проклинавшие Марию и ругавшие ее бранными словами, порочащими ее репутацию и честь. Но в то же время и жестокость расправы Елизаветы с заговорщиками вызывала порицания толпы.

Валингэм, разумеется, часто и подолгу совещался с Бэрлеем о ходе следствия против Марии, представил ему полный доклад, и, когда наконец увидал, что может предъявить шотландской королеве веское обвинение, то заставил шурина пойти на решительный шаг.

Но для этого прежде всего надо было получить согласие Елизаветы. Из всего образа действий английской королевы довольно ярко проступает ее характер; при все своей энергии она прежде всего оставалась женщиной, боящейся последнего, решительного шага. Поэтому каждый раз, когда Бэрлей заговаривал с ней о судьбе Марии Стюарт, Елизавета впадала в нерешительность и не могла побороть свои колебания. В конце концов это так надоело Бэрлею, что он заявил Валингэму о необходимости прекратить все это дело.

— Милорд, — ответил Валингэм, — я понимаю вас. Но будьте так добры, возьмите меня как-нибудь с собой, когда вы отправитесь на совещание с королевой.

Так и было сделано. И Валингэм напомнил королеве обо всем, что замышляли заговорщики. Он указал, что в стране не может наступить успокоение, пока существует причина волнений — Мария Стюарт. Сослался на то, что короли могут прощать личные обиды, но не имеют права подвергать страну вечной опасности, а до тех пор, пока не будет покончено с Марией Стюарт, Англии будет грозить постоянная опасность и извне, и изнутри.

Елизавета была бы очень рада, если бы ее уговорили, но она именно не хотела, чтобы все дело получило окраску личной мести с ее стороны.

Но Валингэм был наготове и тут.

— Ваше величество, — ответил он — народ требует от вас справедливости. Пусть сам народ, в лице своих представителей — первых пэров государства, решит судьбу виновницы вечных беспорядков. Пусть специально вами назначенная комиссия выслушает мой доклад и вынесет свое решение.

— Допустим, что это так и будет, — сказала королева, — но ведь короли и государи всей земли ревностно отнесутся к приговору коронованной особе, и все они станут моими врагами, если этот приговор будет чересчур суров.

— Быть может, вы, ваше величество, соблаговолите ответить мне, — возразил Валингэм, — какой, собственно, страны государыней является Мария Стюарт?

Елизавета замялась.

— Выгнанная собственными подданными и преследуемая за преступления, — продолжал государственный секретарь, — она в течение девятнадцати лет только и занимается тем, что сеет раздоры и мятеж в стране, которая приняла ее, дала ей кров и защиту. Мария Стюарт уже давно извергнута из сонма коронованных лиц.

Елизавета не могла не согласиться с этим, так как отлично видела всю свою выгоду в такой постановке вопроса. Но она была умна и изворотлива. Поэтому не взяла на себя ответственность выносить приговор Марии Стюарт, а, как советовал Валингэм, передала дело решению совета пэров государства.

Как только была сделана такая уступка королевы, сейчас же был созван Тайный совет, которому и предъявили все улики и доказательства виновности Марии Стюарт. Пэры, принимавшие участие в этом совещании, высказывались за то, чтобы Мария была подвергнута еще более строгому заключению, чем до сих пор, большинство высказалось за смертный приговор, а Лейстер, как говорят, даже сделал предложение просто отравить ее. Но Валингэм, заранее уверенный в исходе затеваемого дела, все-таки настаивал, чтобы всему делу был придан вид официального судебного процесса, и это предложение было принято.

В конце концов совет пэров выделил из своего состава сорок шесть человек для участия в судебном заседании, которое должно было выяснить виновность Марии Стюарт. Председательство в этом суде совет предоставил канцлеру Бромлею, о чем был издан 5 октября 1586 года особый указ, привлекший к суду Марию Стюарт, С юридической стороны совет основывался на особом законе, изданном при Эдуарде III и касавшемся государственных предателей, бунтовщиков и зачинщиков смут.

Членам суда было предписано немедленно отправиться в Фосрингай, присутствовать там в судебных прениях и потом вынести приговор, И вскоре мир стал свидетелем такой драмы, подобной которой еще никогда не было.

Глава шестнадцатая

СУДЕБНОЕ ЗАСЕДАНИЕ

Сорок четыре года Марии Стюарт исполнилось 8 декабря 1586 года. Восемнадцать из них она провела в изоляции, переходя из более суровых условия в менее суровые и наоборот, Причем последние четыре года прошли в самых тяжких условиях среди мятежных смут и непрестанной опасности, Мария была одной из красивейших женщин своего времени. Но в последние годы жизни ее уж никак нельзя было назвать красивой. В 1580–1586 годы она превратилась в невзрачную матрону с седеющими волосами. Ревматические страдания исказили ее былую пластичность, болезнь печени изменила фигуру, и только ее лицо сравнительно мало изменилось, причем, ее большие черные глаза по-прежнему сверкали горячим огнем.

Последние события особенно тяжело отразились на Марии, и вполне ясно, что изысканная жестокость, с которой ее сторожа сообщили ей о судьбе ее приверженцев, должна была усугубить силу ее страданий.

Благочестивый Амиас Полэт особенно в этом постарался. После того как предательски затеянная им ловушка с успехом сделала свое дело, он опять стал относиться к пленнице строго и грубо.

5 октября 1586 года в день, когда был издан злополучный указ совета пэров, перед замком Чартлей остановился отряд всадников. Полэт вышел к воротам и приветствовал прибывших, это были тайный советник Вальтер Мидлмэй и нотариус Баркер со свитой.

— Ну-с, сэр Амиас, — сказал первый, — получили ли вы последние распоряжения?

— Да, сэр! — ответил тот.

— И приняли нужные меры?

— Разумеется, сэр.

— И объявили этой женщине то, что решено насчет ее судьбы?

— Нет, сэр! Да с этим нечего особенно торопиться. Я думаю, что после такой скачки вы с удовольствием позавтракаете, а я позабочусь обо всем остальном.

— Ну что же, хорошо, сэр, — ответил тайный советник.

— Давайте примем это приглашение, сэр Баркер?

Полэт и Друри отлично посидели за завтраком, и только после этого Полэт, послав Друри позаботиться о приготовлениях к отъезду, отправился к Марии Стюарт, чтобы объявить ей о перемене места ее заключения.

По приказанию Друри, к воротам подъехал крытый экипаж. Его окружили пятьдесят всадников, к конвою присоединилась также и свита приезжих.

Мария Стюарт была больна и уже несколько дней не покидала постели. Из слуг у нее остались лишь бывшая кормилица и еще одна женщина. Кормилица Кеннеди хотела помешать Полэту проникнуть в спальню, но тот резко оттолкнул ее в сторону, прикрикнув:

— Что вы себе позволяете? Быть может, вы затеваете здесь еще заговор, а потому и не хотите пропустить меня?

— Королеве сегодня очень плохо, — ответила кормилица.

— Больна она или нет, — воскликнул Полэт, — а меня она должна выслушивать в любое время. Ступайте обе вон!

Служанки не сразу повиновались, глядя вопросительно на королеву.

— Ступайте! — сказала им Мария. — Что вам нужно здесь, сэр?

— Чтобы вы немедленно встали! — строго ответил Полэт.

— Для чего? — спросила королева.

— Чтобы отправиться отсюда в Фосрингай.

Мария вздохнула, ничего не ответив. Она с трудом встала, оделась и приготовилась пуститься в путь. Вскоре экипаж под прикрытием конвоя двинулся из Чартлея. Быть может, в этот момент Мария инстинктивно почувствовала близость развязки…

Поздно ночью она прибыла в место своего нового заточения. Служанки, которых ей разрешили оставить себе, прибыли позднее.

6 октября Амиас Полэт, Мидлмэй и Баркер явились к королеве, которая только проснулась. Без всяких околичностей Мидлмэй передал Марии Стюарт письмо Елизаветы. Мария молча взяла его, вскрыла и прочла.

В этом письме Елизавета в самых строгих выражениях укоряла Марию Стюарт в том, что она принимала участие в заговоре, направленном против Англии и самой Елизаветы, и потребовала от Марии, чтобы она согласилась подчиниться судебному следствию, которое должно выяснить степень ее вины.

Прочитав письмо, Мария помолчала некоторое время и, гордо глянув на посетителей, сказала:

— Моя сестра Елизавета, с одной стороны, плохо осведомлена, с другой — забывает о своем и моем положении. Я не подданная ей, и ее суд не вправе судить меня.

— И тем не менее наша государыня держится того взгляда, что вы должны будете подчиниться решению суда, — ответил Мидлмэй.

— Что?! — воскликнула Мария. — Неужели она могла забыть, что я — прирожденная королева?

— А между тем вам было бы лучше подчиниться ей, — сказал Баркер.

Никогда в жизни! Я не опозорю до такой степени моего положения, пола и сана! — воскликнула Мария. — Передайте этот ответ своей государыне.

— Так и будет сделано, — холодно произнес Мидлмэй.

Оставив Марию, прибывшие вернулись обратно в Лондон.

Тем временем в Фосрингай прибыли члены назначенного суда, а с ними — Бэрлей и Валингэм.

Самым важным вопросом была компетентность суда, потому что раз Мария не соглашалась признать его, то трудно было подыскать для него юридическое основание. Очевидно, слишком легкомысленно с самого начала понадеялись, что Мария быстро и добровольно согласится подчиниться суду.

При этих обстоятельствах Елизавета приказала продолжать расследование, но только пока не доводить его до приговора. Она написала Марии Стюарт еще письмо, которое было настолько же заискивающим, насколько предыдущее — строгим. В этом письме она уверяла, что назначила суд только для того, чтобы Мария имела возможность оправдаться как женщина, государыня и гостья Англии. И она будет виновата сама, если добрые намерения Елизаветы останутся безрезультатными. Но, с другой стороны, — было указано в письме, — Мария имеет равное право предъявить свои обвинения против Елизаветы, и назначенный состав суда уполномочен рассмотреть их и вынести свой приговор.

Таким образом, все дело представили Марии в совершенно другом виде. Правда, и теперь она все еще колебалась, но камергер Гаттон взялся уговорить ее согласиться. Он явился к ней под видом искреннего друга, и ему удалось убедить Марию предстать перед судом. И как только она выразила согласие, было назначено заседание на 14 октября.

Для зала судебного заседания воспользовались большой комнатой замка Фосрингай, куда и ввели Марию Стюарт под конвоем нескольких алебардистов. При этом она опиралась на Мелвила и на домашнего врача Буркэна, потому что чувствовала себя настолько нездоровой, что не могла идти одна без посторонней помощи.

Кроме судей, в зал заседания были допущены в качестве зрителей также и посторонние лица.

При входе в зал Мария Стюарт с достоинством поклонилась всем присутствующим, и ее попросили занять место на приготовленном для нее сиденье, обитом бархатом.

Мария села.

Сейчас же после этого поднялся канцлер Бромлэй, который произнес длинную речь. В ней он излагал все основания, побудившие Елизавету потребовать Марию Стюарт к суду и следствию. Затем секретарь суда прочел указ, на основании которого был созван настоящий состав суда.

После этого заговорила Мария. Она рассказала историю своего появления в Англии, сообщила о том, как с ней стали обращаться, как ей пришлось страдать. Затем она выразила протест против всякого ущерба, который мог бы быть нанесен ей вследствие данного судебного заседания, причем ссылалась на свой сан и положение иностранки, находящейся на английской территории.

На это ей ответил Бэрлей, он заявил, что каждый, находящийся на английской территории, обязан подчиняться английским законам.

По его требованию поднялся государственный прокурор, который доложил суду историю заговора Бабингтона. Он обвинял Марию Стюарт в соучастии и подстрекательстве к этому заговору, приводя в подтверждение обвинения улики и доказательства.

Мария отрицала свое участие в заговоре, оспаривала действительность улик и доброкачественность доказательств и потребовала, чтобы Ноэ и Кэрлей были вызваны на очную ставку с ней. В общем, защита Марии отличалась мудростью и убедительностью, она проявила недюжинный дар слова.

После этого начались судебные прения, которые по своему характеру никоим образом не могли послужить к чести достопочтенных судей. В этих прениях принимали участие Бэрлей и Валингэм. В конце концов Мария обвинила последнего в обмане и подлоге. Государственный секретарь ответил ей резкостью, и на этом закончилось заседание этого дня.

На следующий день Мария Стюарт категорически отказалась признать компетенцию суда и снова уверяла в своей невиновности. В дальнейших дебатах она потребовала, чтобы был назначен для нее защитник, и отказалась присутствовать на дальнейших заседаниях суда и давать какие-либо показания. Поэтому суд прервал заседание, 25 октября он должен был снова открыться, но уже в Лондоне. Это заседание было последним — прения пришли к концу, и суд единогласно вынес Марии Стюарт смертный приговор. Через несколько дней на заседании парламента приговор суда был утвержден.

Конечно, все это было сплошной комедией. Могущественная королева Елизавета заставила назначенных ею же судей приговорить к смерти ненавистную соперницу, а продажные живодеры выбивались из сил, чтобы оскорбить и побольнее обидеть одинокую, слабую, больную женщину!

Но даже и теперь, кода, казалось, все было кончено, когда были приговор суда, решение парламента, а следовательно и народа, английская королева все еще не была у желанной цели. Опять всплыли прежние опасения и страхи, она не решалась привести приговор в исполнение, как ни старались советники подействовать на ее волю. Особенно старался Валингэм, который неустанно твердил королеве Елизавете о необходимости решиться, причем делал это так дерзко, что при других обстоятельствах неминуемо вызвало бы немилость королевы.

Марии Стюарт 10 ноября объявили приговор, который она выслушала с полным спокойствием, лишь снова выразив протест против действий английской королевы.

Пэры государства, судьи, парламент, народ — все требовали казни женщины, которая в течение ряда лет служила источником непрерывных смут и беспорядков в стране. Но через месяц после приговора и из-за границы послышались голоса, протестовавшие против решения суда. Эти протесты сыпались со всех сторон, хотя им и придавали очень мягкую форму.

Государи, выражавшие протест, думали, что Елизавета никогда не решится утвердить приговор, что она просто не хочет брать это на себя и ждет именно протестов, чтобы на основании их отменить решение суда.

Прежде всего из числа коронованных особ за Марию заступился ее сын, Иаков VI, который и предпринял ряд шагов в ее защиту. Кроме голоса крови, он имел и другие основания для этого.

Приняла свои меры и троица верных слуг Марии Стюарт.

Сэррей, Брай и Джонстон скрылись в маленькой гавани графства Кент от преследований. Когда сыск закончился, они решили вместе отправиться в Лондон, поменявшись для конспирации ролями… Джонстон теперь разыгрывал барина, а Сэррей и Брай — его слуг.

У Сэррея было в Лондоне достаточно верных друзей, при помощи которых он скоро мог узнать, какие намерения питают теперь по отношению к судьбе Марии Стюарт, и, получив требуемые сведения, отправился со своими спутниками в Чартлей, а потом и в Фосрингай, где оставался до тех пор, пока не закончились заседания судебной комиссии. За ней троица вернулась в Лондон. Там Сэррей сейчас же после произнесения приговора над Марией принялся серьезно обсуждать со своими друзьями вопрос, чем могли бы они теперь помочь несчастной королеве.

К сожалению, они были бессильны сделать что-либо самостоятельно, и в горе Сэррей решил отправиться к королю Иакову, чтобы убедить его заступиться за мать. Товарищи Сэррея согласились с этим решением и без долгих сборов последовали к цели.

Сама Мария тоже не оставалась бездеятельной, она обратилась с письмом к папе Сиксту Пятому, испанскому королю Филиппу Второму, королю Франции Генриху Третьему, герцогу Гизу и многим другим. Хотя во всех этих письмах она и писала, что не дорожит своей жизнью, но требовала помощи во имя принципа справедливости. Благодаря всему этому дело Марии Стюарт должно было вступить в новую стадию, и Европа с лихорадочным возбуждением следила за его исходом.

Глава семнадцатая

ПОПЫТКА ВМЕШАТЕЛЬСТВА

Самый серьезный и содержательный протест был сделан королем Франции Генрихом III. Его посланник Шатонэф подал протест против приговора, еще не дожидаясь специальных полномочий своего монарха. Поэтому Елизавета отправила в Париж Ваттона с точными копиями всех фигурировавших в процессе документов и протоколов судебных заседаний, чтобы доказать фактами Генриху III, насколько действительно провинилась Мария.

Генрих сейчас же ответил на представления этого посланника Елизаветы. Он соглашался, что Мария действительно провинилась, но причину всех этих преступных действий он видел в несправедливом и суровом заключении, которому она была бесправно подвергнута; при этом он выдвигал на первый план положение, что государь не подлежит ответственности перед трибуналом из неравных ему по сану лиц. По понятиям того времени, это положение было совершенно бесспорно. В качестве «лучшего друга» Генрих III советовал Елизавете отказаться от строгого наказания и явить акт милосердия. В этом отношении французский король действовал настолько разумно, насколько это возможно. Вслед за этим ответным посланием он командировал в Лондон специального полномочного посла де Бельевра, который прибыл к английскому двору 1 декабря 1587 года и немедленно попросил аудиенции.

27 декабря Елизавета собрала на совещание своих ближайших советников, чтобы до приема посла обсудить с ними положение дел.

— Вы видите, милорды, — начала она, — что мои опасения были более, чем справедливы. Мой народ и я согласны в необходимости сделать решительный шаг, но вся Европа — заметьте себе: вся Европа — горой стоит за эту женщину, и нам придется вступить во вражду со всеми европейскими государями.

— Пусть вся Европа выступает против нас хотя бы с оружием в руках, — ответил Бэрлей, — она натолкнется на несокрушимое могущество Англии.

— Да, но подобная война может привести мое государство к окончательному разорению и гибели! — воскликнула королева.

— Ваше величество, — настаивал Бэрлей. — Эта война только явит в настоящем свете все величие Англии и ее повелительницы!

В этом отношении Бэрлей оказался пророком.

— Вам-то хорошо говорить, — ответила ему Елизавета, — на вас падает самая ничтожная часть ответственности, я же должна буду вынести ее в полной мере!

— Ваше величество, моя голова в вашей власти, пусть она падет, если я дал вам дурной совет, вас же никто не может привлечь к ответственности!

— Но подумайте, вся Европа против нас!

— Только католическая Европа, и у нас тоже найдутся друзья.

— Эти друзья придут на помощь слишком поздно или попытаются выторговать что-нибудь для себя, воспользовавшись нашим тяжелым положением.

— Наше войско, наш флот достаточно сильны, чтобы защитить страну, а отсутствие единодушия и взаимное недоверие наших врагов являются тоже нашими могущественными союзниками.

Елизавета задумалась.

— Итак, значит вы категорически рекомендуете мне отклонить просьбу о помиловании осужденной? — сказала она наконец.

— О нет, ваше величество, в этом отношении вам ни к чему давать какой-либо категорический ответ. Приговор над так называемой «шотландской королевой» состоялся — это никто не станет, да и не захочет отрицать. Но что касается дальнейшего — тут не о чем говорить. Помилование составляет прерогативу английской государыни, этой прерогативой вы можете воспользоваться вплоть до последней минуты перед приведением приговора в исполнение. Но никто не имеет права настаивать на том, чтобы вы пользовались ею, равно как никто не смеет требовать от вас категорических заявлений и обещаний поступить так или иначе. Это — дело вашего собственного усмотрения, и только.

— Но ведь французский посол потребует определенного ответа?

— Тогда путь подождет, пока совершившийся факт ответит ему вместо всяких слов.

Елизавета задумалась.

— Ну что же, — ответила она, — пусть войдет посол!

Елизавета предпочла принять де Бельевра в присутствии немногих близких лиц.

Посол вошел в комнату с вежливостью и изысканностью манер истинного француза, но и с уверенностью храброго франка. Он в изысканных выражениях приветствовал Елизавету от имени своего государя.

Когда ему было разрешено говорить, он произнес длинную, содержательную речь, которая должна была произвести несомненное впечатление. Бельевр осветил дело Марии Стюарт с точки зрения исторической науки. Он сослался на все примеры суда и казни над коронованными особами. Все эти прецеденты он разбил на две категории — на случаи, когда подобная судьба коронованной особы юридически оправдывалась, и когда она не могла быть оправдана таким образом. Случай Марии Стюарт он отнес сначала к первой категории и после ряда доказательств сделал вывод, что приговор над ней противоречит исторической логике. Таким образом, осуждение Марии Стюарт могло быть отнесено только ко второй категории — к категории случаев незаконного суда над государями. Затем посол перешел к политической стороне события в отношении настоящего и будущего и намекнул на бесконечное количество мстителей, появление которых вызовет за границей казнь Марии Стюарт. После этого де Бельевр перешел к Англии и английскому народу. С неотразимой логикой он доказал, что тот самый народ, который теперь требует казни Марии Стюарт, потом будет проклинать виновницу этой смерти. В конце концов он постарался доказать, что казнь Марии будет только на руку всем внешним и внутренним врагам Елизаветы, что они только и ждут этого, так как в суровости этой меры надеются найти оправдание их действий и намерений.

Елизавета и ее советники никак не ожидали встретить во французском после такого оратора.

Бэрлей и Валингэм в первое время чувствовали себя разбитыми по всем пунктам, Елизавета вначале испугалась, но именно потому, что стрелы посла попали в цель, ее гордость зашевелилась и вызвала у нее необдуманный припадок ярости, Не чувствуя себя в состоянии сейчас же ответить что-нибудь на положения, выставленные Бельевром, она принялась попросту поносить Марию на чем свет стоит. Она забылась до такой степени, что представила себя и Марию врагами не на жизнь, а на смерть.

— Только смерть одной из нас, — сказала она, — могла бы обеспечить спокойную жизнь другой.

Она потребовала от Бельевра чтобы он указал ей какой- нибудь выход, который гарантировал бы страну от бунтовщических посягательств Марии, тогда она с удовольствием не только помилует ее, но и отпустит на все четыре стороны.

Бельевр ухватился за это и просил, чтобы ему было разрешено развить в дальнейшем эту мысль, но для этого он должен сначала испросить специальных инструкций у своего государя. Это было ему разрешено, и посол удалился.

Когда он ушел, Елизавета и ее советники тяжело вздохнули. Бельевр нарисовал им такие перспективы последствий казни Марии, о которых до сих пор они даже и не думали.

— Я жила под вечной угрозой, пока Мария Стюарт оставалась на свободе, — сказала Елизавета, — я продолжала жить под угрозой, когда она попала в мои руки, и такое же положение вещей ожидает меня и после ее смерти. Я — несчастная королева!

— Вы напрасно изволите беспокоиться, ваше величество! — пытался утешить ее Валингэм. — Ваша особа находится в полной безопасности.

— Но как мне теперь быть с этими переговорами? Как отклонить вмешательство Франции?

— Вам нужно для отдыха переменить резиденцию, — ответил Бзрлей, — а ведение дальнейших переговоров возложить на меня.

— А мне поручить, — вставил Валингэм, — дать этому господину, равно как и всем любителям совать нос в чужие дела, подобающий ответ.

— Что же вы собираетесь предпринять? — спросила Елизавета.

— Заставить ответить население Лондона, всей Англии! — ответил государственный секретарь.

— Это не повредило бы! — заметил Бэрлей.

— Хорошо, я согласна на это. Принимаю ваше предложение, милорды. За каждое облегчение, которое вы сделаете мне в этом трудном деле, я щедро награжу вас.

Одновременно с переговорами с Францией происходили также переговоры с шотландским королем Иаковом.

Когда известие о процессе, начатом против Марии Стюарт, дошло до Шотландии, там в душах всех вспыхнуло возмущение против этого. Часть дворянства выразила его в письмах к Елизавете и Валингэму. В них содержались угрозы, заслуживавшие внимания.

Лишь сын несчастной Марии, король Иаков VI, казалось, не сочувствовал страданиям и мрачному будущему своей матери и ясно выразил это перед французским посланником.

— Ваше величество, — проговорил посланник, — обращение английской королевы с вашей матерью должно было бы возмутить вас до последней степени.

— Вы забываете, что я — король и что для меня важнее всего спокойствие моего государства! — возразил Иаков VI.

— Но ведь подданные вашего величества ничего не имеют против Марии Стюарт как матери своего короля! — заметил посланник.

— Нет, нет, не говорите мне ничего о бывшей королеве, — нетерпеливо ответил король. — Моя мать пожинает лишь то, что она посеяла.

Шотландский же парламент высказал иное мнение на этот счет и предложил Иакову VI объявить войну Англии.

Король ограничился тем, что написал письмо Елизавете, в котором просил английскую королеву держать Марию Стюарт еще в более строгом заточении, чем это было до сих пор.

Многие шотландские лорды, среди которых был и Георг Сэйтон, продолжали горячо убеждать короля заступиться за свою мать, но он относился очень холодно к их просьбам и решительно заявлял, что предпочтет видеть Марию Стюарт мертвой, чем решится поссориться с Елизаветой и лишиться, таким образом, надежды унаследовать от нее английский престол.

В это-то время в Шотландию и приехал граф Сэррей со своими спутниками. Он прежде всего отправился к Георгу Дугласу, который принял его с распростертыми объятиями. Сэррей рассказал, с какой целью он явился в Шотландию, и просил сообщить ему, какое настроение господствует при дворе и среди народа. Дуглас предупредил преданного друга Марии Стюарт, что трудно рассчитывать на успех его дела, и познакомил его со всем тем, что происходило в последнее время в Шотландии. Между прочим он упомянул и о том, что семья Сэйтонов совершенно удалена от двора.

— Мне нужно видеть сейчас же Георга Сэйтона, — сказал Сэррей.

— Поедемте к нему, — предложил Дуглас, — я буду сопровождать вас.

Сэйтоны были непоколебимы в своей привязанности к Марии Стюарт. Но глава семьи, Георг Сэйтон, несмотря на все старания, ничего не мог сделать для улучшения судьбы бывшей шотландской королевы: его сестры тоже оказались бессильными. Мария Сэйтон уже давно была больна: горе, всевозможные волнения, страдания за королеву и свою судьбу окончательно подорвали ее здоровье. Даже, остававшаяся дольше всех при Марии Стюарт, была всецело поглощена мыслью о ней и не переставала оплакивать несчастную королеву. В замке Сэйтонов царила грусть, которая еще усиливалась от зимней непогоды и замкнутой, уединенной жизни.

Вся семья была очень удивлена когда однажды вечером слуга доложил, что в замок приехали гости.

Георг Сэйтон велел просить неожиданных посетителей и был искренне обрадован при виде Дугласа и графа Сэррея. Сестры смутились, отвечая на поклон графа. Мария побледнела, а Джэн, наоборот, вспыхнула, как молоденькая девушка. Сэррей тоже не мог побороть свое волнение.

— Что привело вас снова в Шотландию? — спросил Сэйтон после первых взаимных приветствий. — Я думал, что вы вынесли уже достаточно много страданий в нашей несчастной стране и не захотите больше приезжать сюда.

— Правда, мне пришлось пережить много грустных минут в Шотландии, — ответил Сэррей, — но тут же я испытал и счастливейшие часы в моей жизни. Теперь же я приехал в Шотландию для того, чтобы сообщить Иакову Шестому, как дурно обращаются с его матерью.

— Он это знает! — мрачным голосом заметил Сэйтон.

— Да, но он слышал об этом от лиц, не видевших, как оскорбляют Марию Стюарт, а я сам — очевидец недостойного поведения Елизаветы. Я надеюсь, что мне удастся убедить короля спасти свою мать! — сказал Сэррей.

— Ах, если бы вы могли сделать это! — с тяжелым вздохом произнесла Джэн.

— Граф Сэррей может многое сделать! — колко заметила Мария Сэйтон.

— Благодарю вас за такое доверие ко мне, — поклонился Сэррей, — оно для меня тем более ценно, что я редко видел его с вашей стороны.

— Господи, — нетерпеливо воскликнул Георг Сэйтон, — я думаю, что вы уже настолько помудрели с возрастом, что можете говорить о серьезных вещах без всяких колкостей и шуток.

— Я и не шучу, милорд, — возразил Сэррей. — Однако скажите, каким образом я могу видеть короля? Говорят, что он живет очень замкнуто и доступ к нему труден.

— Обратитесь к любимцу Иакова, лорду Грэю, — насмешливо ответил Сэйтон, — если вам удастся попасть к нему в милость, то и король отнесется к вам благосклонно.

— Вы смеетесь, — заметил Сэррей, — но я действительно обращусь к нему.

— Это ни к чему не приведет! — пробормотал Дуглас.

— Я знаю, — продолжал Сэррей, что Грэй — враг Марии Стюарт и оказывает самое пагубное влияние на ее сына; тем не менее я надеюсь достигнуть через него того, чего желаю.

— Дай Бог! — недоверчиво пожал плечами Сэйтон.

После ужина, за которым присутствовали Мария и Джэн, гости разошлись по своим комнатам.

На другое утро Сэррей встал пораньше и вышел в столовую, надеясь увидеть Джэн и поговорить с ней наедине. Его надежды оправдались. Младшая леди Сэйтон, очевидно, тоже была не прочь повидаться со своим поклонником, и когда Сэррей вошел в комнату, то застал там предмет своей неизменной любви.

— Вы, вероятно, не думали, миледи, встретиться со мной после нашего последнего свидания и моего прощального письма? — обратился Сэррей к Джэн.

— Сознаюсь, милорд, что не рассчитывала видеть вас! — ответила Джэн.

— Ваш ответ заставляет меня спросить вас, довольны ли вы, что ваш расчет не оправдался, или жалеете об этом? — продолжал Сэррей.

— Не расспрашивайте меня, граф, — проговорила Джэн, — вам прекрасно известно, что именно заставляет нас всех страдать! Вы сами знаете, что я ничего не могу иметь лично против вас.

— Благодарю вас, миледи, за эти слова, — сказал Сэррей. — Поверьте, что только беспокойство за участь королевы принудило меня явиться к вам; ведь я знаю, что вы и не желаете встречаться со мной.

— Я очень признательна вам, граф, за вашу преданность королеве, — заметила Джэн. — Впрочем, я никогда не сомневалась, что до последней минуты своей жизни вы готовы служить ей.

— Вы думаете, что только королеве, миледи? — нежно спросил Сэррей.

— Эта служба так велика, что всякие другие интересы бледнеют перед ней! — уклончиво ответила Джэн.

— Но, оставаясь верным королеве до самой кончины, я все же надеюсь и на свое личное счастье. Скажите, Джэн, могу ли я рассчитывать на это счастье? — горячо спросил Сэррей, сжимая руку смущенной леди Сэйтон.

Джэн молчала, потупившись.

— Граф Сэррей, — начала она наконец почти торжественным тоном, — я не буду говорить о том, что брак в нашем возрасте вызовет всеобщий смех, мы можем не обращать на это внимания. Но существует другое препятствие для нашего союза: я не могу быть счастливой в то время, когда моей обожаемой королеве грозит опасность. Устраните это препятствие, освободите королеву, и тогда я ваша.

— Вы смеетесь надо мной, Джэн! — с горькой улыбкой воскликнул Сэррей. — Как можете вы требовать от жалкого изгнанника того, что не в состоянии сделать короли и целые государства?

— Я ничего не требую от вас, граф, — возразила Джэн. — Вы предложили мне вопрос, и я откровенно на него отвечаю вам.

— Вы забыли, Джэн, что я принес в жертву Марии Стюарт свое состояние и положение в обществе! — напомнил Сэррей.

— Я ничего не забыла, Роберт, — возразила Джэн, — я ценю вас за это, преклоняюсь перед вами! Скажу без всякого стеснения, что среди всех мужчин, которых я встречала в жизни, вы — единственный человек, которому я могла бы отдать свою руку.

— Я целую эту руку, ваши слова придают мне новую силу и энергию. Я, конечно, не в состоянии один спасти королеву, но могу повлиять на других. Измените несколько свои условия, скажите, что вы будете моей, если мне удастся склонить короля Иакова на свою сторону. Я думаю, что союз между Шотландией, Францией и Испанией может оказаться настолько опасным королеве Елизавете, что она решится освободить Марию Стюарт. Итак, вы согласны?

— Не мучьте меня, граф Сэррей! — взмолилась Джэн.

— А мои мучения? Как можете вы, Джэн, такая добрая и отзывчивая, быть жестокой со мной? — проговорил Сэррей. — Умоляю вас, не заглушайте в себе тех чувств, которые хранятся в вашем сердце. Ведь ваша жестокость ко мне не спасет королевы. Не приводите меня в отчаяние. Если я буду сознавать, что могу надеяться на личное счастье, во мне оживут юношеские силы, которые в соединении со зрелым опытом могут сделать многое.

Джэн ничего не ответила.

— Что означает ваше молчание? — спросил Сэррей. — Я принимаю его за согласие на предложенное условие. Итак: если король Иаков Шестой предпримет что-нибудь серьезное для спасения своей матери, вы обещаете быть моей женой! Да?

— Да! — прошептала Джэн. — Поговорите с моим братом.

Сэррей заключил Джэн в свои объятия, и легкая грусть охватила обоих. Сэррей поцеловал руки своей невесты и отправился к Георгу Сэйтону. Но тот довольно холодно принял его предложение. Узнав, на каких условиях Джэн согласилась быть женой графа Сэррея, Сэйтон согласился на этот брак, хотя и не мог вполне подавить свое неудовольствие.

В тот же день вечером Сэррей и Дуглас покинули замок Сэйтонов. Дуглас отравился в свое поместье, а Сэррей с двумя спутниками поехал в Эдинбург.

Случайно или умышленно, но воспитание короля Иакова велось крайне небрежно. В юности он подпадал под совершенно противоположные влияния, которые не могли не отразиться на его характере. Он был в одно и то же время добродушно бесхарактерным и страшно жестоким. Вид обнаженного меча приводил его в трепет, а вместе с тем он был способен на безумно смелый поступок. Отличаясь большой скупостью, Иаков VI все же тратил большие деньги на подарки своим любимцам, которые менялись очень часто, пока король не приблизил к себе Патрика Грэя.

Главной страстью Иакова VI или, вернее, главной его слабостью была охота. Всякий, кто хотел попасть в милость к королю, должен был интересоваться охотой или по крайней мере делать вид, что интересуется ею. Большую часть своего времени король проводил на охоте, в обществе Грэя.

Когда Сэррей приехал в Эдинбург, Иаков VI тоже охотился в горах вместе со своим фаворитом.

Сэррей словно помолодел с тех пор, как Джэн Сэйтон обещала быть его женой. Даже Брай заметил перемену в своем друге. Узнав, в чем дело, он только глубоко вздохнул над напрасно потраченными годами и своей разбитой жизнью.

Сэррей нанял квартиру и начал нетерпеливо ожидать возвращения короля. Сначала он думал поехать вслед за ним на охоту, но потом решил, что для дела будет полезнее, если он переговорит с Иаковым VI в Эдинбурге.

На этот раз король охотился недолго. Как только Сэррей узнал о его приезде, он отправился к всесильному Патрику Грэю.

Фаворит Иакова VI принял Сэррея с некоторым удивлением.

— Граф Сэррей? — переспросил он, задумавшись. — Мне кажется, что я вас знаю, милорд. Где мы с вами встречались?

— В Париже, в Англии и здесь, — ответил Сэррей, — но вам, вероятно, более знакомо мое имя, чем я сам.

— Совершенно верно! — смеясь, воскликнул Грэй. — Я очень рад видеть вас и думаю, что какие-нибудь особенные обстоятельства привели вас ко мне. Садитесь, милорд, и расскажите, в чем дело.

— Я хотел просить вас доставить мне аудиенцию у короля! — проговорил Сэррей.

Грэй принял важный вид. Просьба Сэррея польстила его самолюбию.

— Ах, вы просите аудиенции, — улыбаясь, сказал Грэй, — только аудиенции? Моего ходатайства вам не нужно?

— Напротив, о нем я особенно прошу вас! — возразил Сэрррей.

— Скажите же мне, чего вы хотите. Ввиду того, что вы не шотландец, я не моту предугадать, в чем дело.

— Как вам, может быть, известно, — проговорил Сэррей, — я изгнан из Англии, хотя и оставался там до сих пор.

— Я этого не знал! — заметил несколько смущенно Грэй.

— Мои поместья в Англии не конфискованы, но все же на них наложен запрет, — начал Сэррей.

— Вы хотите получить их обратно? — перебил Грэй.

— Не совсем так. Я намереваюсь вступить в брак с шотландкой и перейти в подданство короля Иакова VI…

— Я думаю, что король ничего не будет иметь против этого.

— Я уверен, что после вашей милостивой просьбы его величество не откажет мне в этой просьбе. Но, помимо этого, я хочу просить короля ходатайствовать перед Англией, чтобы мне была выплачена деньгами стоимость моих имений.

— Ах, так вот в чем вся суть! — воскликнул Грэй.

— В знак признательности к вам за милостивое содействие я прошу вас, сэр, принять от меня эту бумагу.

Сэррей вынул из кармана сложенный лист и передал его Грэю, который с удивлением развернул его.

Это была дарственная запись на имя Патрика Грэя. По ней половина английских поместий лорда Сэррея переходила во владение фаворита короля Иакова VI.

Грэй с изумлением смотрел на человека, так просто предлагавшего ему огромный подарок. К числу недостатков Грэя можно было отнести и страшное корыстолюбие.

— Милорд, — весело воскликнул он, — я обещаю вам и аудиенцию, и свое ходатайство, и все, все, что вы захотите.

Легкая улыбка скользнула по губам Сэррея и тотчас же исчезла. Он знал, что его щедрый подарок ничего не стоит, но, конечно, умолчал об этом.

— Когда я могу иметь счастье представиться его величеству? — спросил Сэррей.

— Когда хотите, милорд, хоть сегодня! — ответил Грэй.

— Чем скорее, тем лучше! — заметил Сэррей.

— Тогда скажите мне, где вас найти, и я пошлю за вами, как только будет можно! — проговорил Грэй.

Сэррей оставил свой адрес и распростился с могущественным любимцем Иакова VI. Он не сомневался, что получит аудиенцию, так как Грэй сам был заинтересован в том, чтобы Англия заплатила за поместья Сэррея.

Придя домой, Сэррей сел за письменный стол и очень долго писал длинное письмо. Затем он запечатал его и надписал за нем имя своей невесты.

Отложив письмо в сторону, Сэррей осмотрел имевшееся у него оружие: меч, кинжал и маленький пистолет, который легко было спрятать. Убедившись в исправности оружия, он позвал к себе Брая и Джонстона и заявил им:

— Друзья мои, в скором времени я должен буду отправиться к королю Иакову. Вы знаете, с какой целью я домогался этого свидания?

Брай утвердительно кивнул головой, а Джонстон весело ответил:

— Да, мы знаем, и от всей души желаем вам успеха!

— Я решил, — продолжал Сэррей, — во что бы то ни стало достигнуть своей цели. Все меры будут пущены для этого в ход, весьма возможно, что придется погубить себя, и в таком случае вы больше никогда не увидите меня.

Брай равнодушно выслушал это сообщение, а Джонстон с удивлением посмотрел на графа.

— Если я к вам больше не вернусь, — заговорил снова Сэррей после некоторого молчания, — то вы оба останетесь моими наследниками. Разделите мое имущество по равной части между собой. Я прошу вас только, сэр Брай, передать это письмо лично леди Джэн Сэйтон.

— Все будет исполнено, как вы приказываете, — ответил Брай. — Во всяком случае знайте, что за вашу смерть жестоко отомстят. Я беру на себя это дело.

— Я присоединяюсь к вам! — поддержал клятву и Джонстон.

— Благодарю вас, друзья мои, за вашу верность и привязанность ко мне, — проговорил он, подавая им руку. — Я все надеялся, что в состоянии буду вознаградить вас за ваши труды, но, кажется, моим надеждам не суждено сбыться. Прощайте и будьте счастливы!

По уходе Сэррея Патрик Грэй оделся и отправился во дворец. Дар Сэррея был так заманчив, что любимец короля решил действовать безотлагательно.

У Иакова VI был сонный и скучающий вид, когда Грэй вошел в комнату. При виде своего любимца король оживился.

— Ты уже встал, Патрик? — спросил он. — А я все ломал себе голову над вопросом, — приказать ли разбудить тебя, или ждать, пока ты сам проснешься! Как поживают наши собаки, Патрик?

— У меня еще не было времени справиться о них, Иаков, — шутливо ответил Грэй, — приличие требовало, чтобы я прежде всего навестил их хозяина. Как я вижу, ты дьявольски хорошо чувствуешь себя, Иаков!

— Именно дьявольски! — недовольным тоном ответил король. — Я провел скверную ночь, теперь мне хочется спать, все раздражает, одним словом, я готов подраться с чертями.

— Ты в дурном настроении, король! В таком случае позвольте откланяться, ваше величество! — шутливо поклонился Грэй.

— Не дурачься, Патрик! Садись и постарайся развлечь меня.

— Попробую. Мне сегодня с утра пришлось иметь дело с весело настроенными людьми…

— Ах, у тебя есть какая-то новость? — перебил Грэя король. — Говори скорее.

— Ну хорошо. Скажи мне, Иаков, ты любишь своих верных друзей? — спросил Патрик.

— Что ты хочешь этим сказать? Я знаю, что все друзья — очень дорогая мебель; черт бы их побрал.

— Да, я думаю, что они тебе дорого обходятся, — подтвердил Грэй, — ты осыпаешь их благодеяниями, твоя щедрость не имеет границ!

— Я не понимаю тебя, Патрик, ты точно смеешься, а между тем нет еще и недели, как я подарил тебе французскую борзую.

— Черт бы побрал всех собак вместе с твоими друзьями! — засмеялся Грэй. — А знаешь ли ты, Иаков, что простой английский лорд перещеголял в щедрости шотландского короля?

— Что ты выдумываешь! — махнул рукой Иаков.

— Уверяю тебя, что говорю серьезно! Вот посмотри-ка, какой подарок я получил сегодня утром..

Грэй протянул королю дарственную запись, полученную от Сэррея.

— Это недурно! — воскликнул Иаков. — Скажи, пожалуйста, не тот ли это Сэррей, который слишком интересовался ее величеством, моей матерью?

— Я думаю, что тот самый! — ответил Грэй.

— Тот самый, у которого вышла история с Лейстером? — снова спросил король.

— Да!

— Он теперь здесь? Интересно знать, любит ли охотиться этот малый! — задумчиво произнес Иаков.

— Не малый, а старик! — поправил Грэй. — Я думаю, что он — прекрасный охотник!

— Ах да, я и забыл, что Сэррей не может быть молодым. Отчего же он не представился нам? — спросил король. — Я хотел бы видеть его.

— А он — тебя! — засмеялся Грэй. — Дело устраивается в лучшем виде.

— К твоей выгоде, Патрик? — мрачно заметил Иаков.

— Никоим образом, — серьезно возразил Грэй, — для меня совершенно безразлично, примешь ли ты Сэррея, или нет. Вероятно, он хочет исполнить просто долг вежливости, желая представиться тебе, а может быть, попросить, чтобы ты принял его к себе на службу. Говорят, что он — храбрый воин.

— Мне кажется, что его выслали из Англии, — вспомнил Иаков, — пожалуй, кузина Елизавета рассердится на меня, если я приму его.

— В таком случае я предложу ему поскорее уехать из Шотландии, — сказал Грэй.

— Нет, нет, я хочу поговорить с ним! — капризно заявил король.

— Тогда, быть может, позвать его сегодня? — предложил Патрик. — Ты скучаешь, а лорд Сэррей — старый холостяк, жил долго при французском дворе и может рассказать кое-что очень веселое про парижские нравы.

— Пошли за ним! — распорядился Иаков.

— Ваше величество изволит приказывать — и верному рабу приходится повиноваться! — шутливо раскланялся Грэй и вышел из комнаты.

— Повеса! — крикнул ему вслед король.

Лакей, посланный Грэем, застал Сэррея дома, и граф немедленно явился во дворец короля, где его принял сначала Грэй.

— Я ничего не сказал королю относительно вашего дела, — предупредил Патрик Сэррея, — говорите с ним смело, сами.

Он ввел Роберта Сэррея в приемную короля и затем удалился под каким-то предлогом, оставив Иакова VI наедине с лордом Сэрреем, который внимательно осматривал все выходы из комнаты, думая, что ему, может быть, придется тайно скрыться из дворца.

Король предложил Сэррею сесть и начал говорить с ним сначала о делах Англии и о судьбе самого Сэррея, который рассказал о том деле, ради которого будто бы приехал в Шотландию.

Иаков не дал определенного ответа, он обещал подумать, это означало, что хотел посоветоваться со своим фаворитом. И Сэррей перевел разговор на то, для чего действительно явился к королю.

Иаков сейчас же понял главную цель Сэррея и с непостижимым упрямством заявил, что не намерен ничего больше делать для своей матери.

Однако Сэррей не отступал. Он постарался осветить с самой благоприятной стороны этот вопрос в чисто политическом отношении. Был уже такой момент, когда король начал видимо склоняться на его сторону, как вдруг опомнился и пошел на попятный:

— Нет, нет, не говорите мне больше ничего о моей матери! Она получает по заслугам.

Сэррей хотел затронуть сердце короля, но оно было покрыто непроницаемой броней. Он так грубо отвечал на просьбы Сэррея, что граф вышел из себя и решил пустить в ход последнее средство. Он обнажил свой меч и бросился к Иакову VI, который смертельно побледнел, задрожал и закрыл глаза от страха.

— Вы хотите убить меня? — закричал король. — Спрячьте свой меч!

— Выслушайте меня, ваше величество, — угрожающим тоном проговорил Сэррей, — обнаженный меч так испугал вашу мать, что эта боязнь перешла и на вас. Этот же меч закончит вашу жизнь, если вы не согласитесь исполнить мое требование.

— Спрячьте свой меч, я сделаю все, что вы хотите! — простонал Иаков.

— Прежде всего дайте мне слово, что вы никого не позовете на помощь и никому не расскажете о том, что сейчас происходит между нами! — потребовал Сэррей.

— Даю вам слово! — весь дрожа, ответил король.

— Затем вы должны согласиться на все мои условия и дать мне в этом письменное доказательство, подписанное вашим именем.

— Хорошо, хорошо, я на все согласен, только спрячьте свой меч! — твердил Иаков.

Сэррей вложил меч в ножны и проговорил, не спуская с короля взгляда:

— Мое условие заключается в следующем: вы сейчас же отправите своего посла к Елизавете Английской и потребуете, чтобы она немедленно освободила Марию Стюарт и дала ей возможность уехать, куда та пожелает.

— Я сделаю это, хотя убежден в бесполезности моего требования, — ответил король.

— Вы объявите английской королеве, что в случае ее отказа исполнить ваше требование вам придется воевать с ней, и начнете действительно готовиться к войне.

— Хорошо, я уже дал вам свое слово и теперь не могу отказаться от него! — тоскливо пробормотал Иаков.

— Вы предложите Франции и Испании войти в союз с вами для освобождения Марии Стюарт и пошлете меня в качестве своего посланника к представителям этих двух держав.

— Хорошо, хорошо!

— Теперь я попрошу вас, ваше величество, дать мне письменное удостоверение в том, что вы согласны на все мои условия.

Иаков VI подошел с тяжелым вздохом к письменному столу и написал Сэррею требуемый документ.

Тот внимательно прочел и, пряча его в карман, сказал:

— Спешное дело заставляет меня уехать на несколько дней. Этого времени будет достаточно для того, чтобы отправить кого-нибудь к королеве Елизавете и приготовить для меня полномочия как для вашего посланника во Франции и Испании. Торопитесь, ваше величество!… Если вы промедлите, я должен буду рассказать всем о том, что тут произошло, и опубликовать ваше письменное обязательство. Предупреждаю вас, что всякое покушение на мою жизнь будет поставлено вам в вину и найдутся люди, которые жестоко отомстят вам за мою смерть.

Сэррей поклонился и вышел из комнаты, не ожидая никаких возражений со стороны короля.

Грэй ожидал Сэррея в следующей приемной и спросил его, доволен ли он результатами аудиенции. Граф ответил, что очень доволен разговором с королем. Тогда Грэй многозначительно улыбнулся и поспешно направился в кабинет Иакова VI.

Король находился еще всецело под впечатлением только что пережитой сцены, когда к нему вошел Грэй. Несмотря на свою ограниченность, Иаков понял, что не следует рассказывать своему фавориту о том, что произошло между ним и Сэрреем.

— Странного человека ты посадил мне на шею, Патрик! — притворно спокойным тоном обратился король к Грэю, — он хочет, чтобы Англия заплатила ему деньга за его поместья и просит моего ходатайства. Но не в этом дело. Он рассказал мне кое-что о жизни моей матери в Англии, и я пришел к заключению, что должен серьезно позаботиться о ее участи. Я хочу послать доверенное лицо к Елизавете и пригрозить ей войной, если она не освободит моей матери. Как ты думаешь, кого можно послать в Лондон?

— Я должен раньше знать подробно весь план действия и только тогда могу предложить кого-нибудь! — ответил Грэй.

Иаков сообщил ему о своих намерениях таким тоном, точно сам придумал весь план. Грэй спросил, разрешается ли этому послу позаботиться также и о поместьях Сэррея, и когда получил утвердительный ответ, то предложил себя в качестве посланца к Елизавете Английской. Король неохотно согласился на это предложение, но Грэй сумел так обставить дело, что Иаков на другой же день отправил его в Лондон.

Сейчас же по приезде Грэй попросил аудиенции у королевы, на что и получил немедленное разрешение. Елизавета прекрасно помнила его. Письмо Иакова VI чрезвычайно удивило и рассердило ее, и в порыве гнева она объявила, что король Шотландии ни под каким видом не унаследует от нее английского престола.

Когда французские послы узнали, что Грэй приехал в Лондон и уже два раза был принят королевой, они тоже явились к ней. Это было 15 декабря 1586 года.

Королева Елизавета очень сетовала при встрече с ними на Генриха III, но опять уклонилась от прямого ответа относительно своих дальнейших намерений и отослала французов к лорду Бэрлею для переговоров. Чтобы избежать участия в совещании по поводу Марии Стюарт, она на другой же день покинула Лондон, оставив широкие полномочия как лорду Бэрлею, так и Валингэму. Она поручила главному сыщику привести в исполнение задуманный им план — организовать народную демонстрацию против Марии Стюарт.

Глава восемнадцатая

ДЕМОНСТРАЦИЯ ВАЛИНГЭМА

Статс-секретарь Валингэм 7 декабря 1586 года предложил созвать английский народ и сделал его судьей между королевой Елизаветой и Марией Стюарт. Делая это предложение, Валингэм, очевидно, не уяснил себе хорошо, что представляет собой народ. В то время народные массы во всей Европе были измучены тяжелыми войнами, бедны и лишены всякого политического развития. План Валингэма ясно доказывает, что он не был настоящим государственным деятелем. Согласие Бэрлея на этот проект кладет тень и на прозорливость главного советника королевы; а поведение самой королевы Елизаветы в этом деле несомненно убеждает, что она не знала, что и для абсолютизма существуют известные границы.

На другой же день после своего предложения Валингэм позвал к себе начальника тайной полиции Пельдрама.

— По-видимому, вы чувствуете себя прекрасно, — обратился статс-секретарь к своему подчиненному, — почиваете на лаврах и свое место превратили в синекуру! Великолепно устроились, нечего сказать!

— В чем вы упрекаете меня, ваша светлость? — улыбаясь, возразил Пельдрам. — Я могу сказать, что действительно считаю себя виновником настоящего спокойного состояния Англии. От души желаю ей и в будущем такого же мира и тишины!

— Это хорошо сказано, но вы упускаете из виду одно обстоятельство, — заметил Валингэм. — Полиция так же должна ждать преступлений, как солдат — войны. Без этих условий полицейский и военный становятся бесполезными людьми.

— Нечто подобное испытываю я сам, но войну ведут не ради удовольствия, и преступления — не самоцель, хотя это, как я полагаю, было правилом моего предшественника.

Валингэм опешил, может быть, он почувствовал себя задетым лично, но быстро пришел в себя.

— У вас, ей-Богу, есть здравый смысл! — сказал он. — Ну мы скоро подвергнем его испытанию!

— Вы весьма лестного мнения обо мне!

— Не совсем так, сэр Пельдрам. Каково общее настроение народа в Лондоне?

— Благоприятное, милорд.

— Я подразумеваю отношение к королеве и правительству?

— Благоприятное, милорд.

— Ну а по отношению к так называемой королеве шотландской?

— Плохое, милорд.

— В каком смысле?

— Королеву осуждают, как сделали это и ее судьи.

— Значит, ее смертный приговор встречен с одобрением?

— Да, милорд.

— Народ требует его исполнения?

— Вот уж не знаю, милорд!

— Но народ должен потребовать этого!…

— Вот как? — сухо сказал Пельдрам. — Если бы народу сказали о том, он обрадовался бы.

— Вы — глупец, сэр! — сердито воскликнул Валингэм.

Трезвый, ясный рассудок Пельдрама, вероятно, вполне схватывал значение этого дела. Ведь так часто бывает, что совершенно простые люди мыслят и судят правильнее, чем мудрейшие из мудрецов, когда вопрос касается только человеческих постановлений и действий. Резкое замечание министра как будто совсем не оскорбило агента.

— Ну, — спокойно ответил он на его брань, — колпак дурака впору чуть ли не всякой человеческой голове. Болезнь эта всеобщая.

Статс-секретарь порывисто обернулся и бросил на говорившего зоркий взгляд, после чего однако громко расхохотался.

— Черт возьми! — воскликнул он. — Мне кажется, мы с вами поладим. Да, да, должность научит уму-разуму! Я почти готов подумать, что вы уже поняли меня.

— Позволю себе объяснить точнее. Судьи высказались, парламент тоже; королева, наша всемилостивейшая повелительница, осталась довольна их речами, но теперь ей угодно, чтобы и народ, объяснявшийся до сих пор молча, возвысил свой голос.

— Превосходно, сэр. Именно так. Население Лондона, население Англии должно возвысить голос, должно одобрить произнесенный приговор и потребовать его исполнения. Лондон при этом пойдет впереди, народ последует за ним. Вы же с вашими людьми обязаны стараться вызвать чудовищную овацию.

— Дайте мне более точные указания, и я посмотрю, что можно будет сделать.

— Предстоит публичное торжественное объявление приговора Марии Стюарт, и этот день должен сделаться праздником для столицы Англии. Ради того вам поручается огласка предстоящего события, и до наступления знаменательного дня вы будете воодушевлять народ к громким манифестациям.

— Слушаюсь, милорд!

— Хорошо, значит, мы столковались, — воскликнул Валингэм. — Принимайтесь за дело.

И Пельдрам принялся.

Конечно, редко бывало, чтобы шайке сыщиков давалось поручение подобного свойства. Пожалуй, нечто похожее происходило во времена римских императоров в эпоху упадка Рима.

Подчиненные Валингэма, под руководством Пельдрама, сновали по всему городу, появлялись везде. В семейных домах, в трактирах, а также на улицах возвещали они о новом празднике, жители Лондона, радостно настроенные близостью рождественских праздников, жадно бросились на приманку.

Странный подарок к Рождеству готовила Елизавета своим подданным.

День публичного объявления приговора наконец наступил. Предстоящая казнь шотландской королевы была обнародована посредством плакатов, вывешенных на улицах, и словесных объявлений через глашатаев. Кроме этого, круглые сутки трезвонили все лондонские колокола. Жители города день и ночь бродили по улицам. То там, то здесь гремело громкое ликованье. Потешные огни взвивались к ночному небу. Весь Лондон словно спятил с ума.

Когда рассеялся угар, одурманивший английскую столицу и нашедший некоторый отклик в стране, были собраны донесения лиц, поставленных наблюдать за народом, и Елизавете отправили бумагу, в которой излагалось ясно выраженное желание народа.

Однако вместе с тем Бельевр написал королеве, увещевая ее не уступать принуждению и твердо держаться данного слова.

Елизавета ответила ему, что даст еще двенадцатидневную отсрочку. Бельевр тотчас отправил с этим ответом виконта Жанлиса к Генриху III, чтобы ускорить присылку новых инструкций, а затем, по прошествии праздников, явился сам к Елизавете, которая, покинув Лондон, жила в замке Гриниче, где проводила Рождество.

Бельевр удостоился приема, но Елизавета встретила его неблагосклонно.

— Милостивый государь, — сказала она, — я вовсе не желаю больше вмешиваться лично в это злополучное дело; поступок, на который вы решились, перешел границы смелости и заслуживает уже иного названия.

Однако Елизавета ошиблась, рассчитывая запугать этого человека.

— Ваше величество, — сказал он, — вы должны быть благодарны каждому, кто осмелится поступить таким образом, чтобы не дать запятнать вам свой сан и имя.

— Как вы смеете говорить это? — возмутилась Елизавета. — Я одна знаю, что подобает мне делать и что предписывает мне долг по отношению к себе самой! Но прежде всего позвольте спросить: говорите ли вы от имени вашего государя?

— Да, ваше величество!

— Удалитесь! — обратилась королева к своей свите и, оставшись с посланником наедине, холодно спросила: — Значит, до вас уже дошли инструкции короля?

— Не те, которые вы подразумеваете, ваше величество! Инструкции, которым я следую, получены мною уже давно и на крайний случай.

— Тогда говорите, но взвешивайте свои слова и не забывайте, что вы стоите перед королевой, которая обязана отчетом в своих действиях только Господу Богу.

— Богу и человечеству! — возразил Бельевр. — Кроме того, вы ответственны также перед международным правом, если дело дойдет до угроз моей личности, главное правило каждого повелителя — по возможности избегать крови. Кровь вопиет о крови, и этот призыв никогда не остается без последствий.

— Как, вы угрожаете?

— Я уполномочен на это, ваше величество.

— Письменным документом?

— Вот он!

Бельевр подал Елизавете бумаги; королева была озадачена.

— Мой брат, французский король, берет на себя слишком много! — сказала наконец она.

— Не мне судить о том, ваше величество, — возразил Бельевр, — но выслушайте еще одно: вы воображаете, что вам грозят наемные убийцы, подосланные королевой Марией Стюарт. Вы ошибаетесь, потому что если бы она захотела посягнуть на вашу особу таким образом, то ей было бы легко найти человека, который мог бы появиться перед вами под тем же видом, как и я. Откажитесь от этого призрака — и тогда вы посмотрите на дело иными глазами.

Елизавета побледнела, она поднялась с места, ей было трудно скрыть свой страх и принять внушительную осанку.

— Я отправлю своего посланника к королю Генриху! — с усилием произнесла она. — А вы можете возвратиться во Францию.

Бельевр покинул Гринич и Англию. Елизавета написала Генриху пространное письмо, полное обвинений, упреков и угроз.

В своем благородном негодовании Бельевр совершил еще больший промах, который принес весьма прискорбные плоды.

Вскоре после него отбыл и шотландец Грэй, после чего Мария могла уже считаться погибшей.

Глава девятнадцатая

ПРОПАВШИЙ ЖЕНИХ

Сэррей достиг одной из намеченных им целей, а это помогло ему приблизиться и к другой. Теперь как будто ничто не препятствовало больше его женитьбе на Джэн Сэйтон. Замок Сэйтон стоял среди пустынной, дикой местности в горах; была зима, и погода приняла крайне суровый характер. Бурный ветер то и дело поднимал снежную метель, а жестокая стужа удерживала людей в их жилищах.

Между тем зимнее ненастье не пугало Сэррея, который спешил верхом в замок Сэйтон. Разгоревшийся снова сердечный пыл делал его менее чувствительным к холоду, мешал ему замечать жестокую снежную вьюгу. Его манила вперед сладкая надежда: он рассчитывал в скором времени достичь цели своих желаний.

Обитатели замка не ожидали возвращения Сэррея в такой короткий срок. Поэтому при виде приближающегося гостя они были удивлены, а Георг даже мрачно нахмурился. Тем не менее он радушно приветствовал графа и первым долгом распорядился, чтобы домашние позаботились о его удобствах.

Несмотря на железную волю, Сэррею понадобилось несколько часов, чтобы восстановить свои силы, и лишь после надлежащего отдыха он появился в гостиной замка, где его ожидали трое людей с самыми разнородными чувствами.

Взаимные приветствия опять возобновились.

— Ваше скорое возвращение, — начал Георг, — избавляет меня от необходимости задать вам один вопрос.

— В том-то и дело! — с улыбкой сказал гость. — Между тем было бы лучше, если бы вы задали мне его.

— Вот как? — произнес Сэйтон. — Значит, у вас были известные намерения?

— Разумеется, были, и вы можете быть уверены, что я их не забыл!

— Следовательно, вы сделали попытку, граф?

— Да, и она увенчалась успехом.

— Да? — изумился Георг, а сестры посмотрели на Сэррея широко раскрытыми глазами.

— Я так и знала! — шепотом промолвила Мария. — Да, графу Сэррею доступно очень многое.

Гость поклонился и взглянул украдкой на Джэн. Та покраснела и потупила голову.

— Вы, должно быть, искусны в колдовстве, — воскликнул Георг, — или же произошло чудо.

— Да, нечто подобное, — ответил граф. — Добром, конечно, мне не удалось бы заставить короля Иакова изменить его намерения. Вообще он — человек бесчувственный, просто бессердечный!

— Я давно знал это! — тихо произнес Сэйтон. — Значит, вы прибегли к силе?

Я угрожал обнаженным мечом, и… ну, ведь вы знаете малодушие короля!

— Значит, вы провинились в оскорблении величества, граф?

— Несомненно и даже потребовал удостоверения в том.

Трое слушателей графа посмотрели на него во все глаза. Между тем он вытащил бумагу, написанную королем Иаковом, и подал ее Георгу Сэйтону. Тот взял документ, прочел и передал сестрам.

Пока они читали, Георг мрачно смотрел в пол. Мария тяжело вздохнула, а Джэн бросило в дрожь, когда она вернула документ Сэррею.

— И после такого происшествия вы рискуете еще оставаться в пределах Шотландии и даже путешествовать? — спросил Георг.

— Да, и совершенно один! — улыбаясь, подтвердил Сэррей. — И, как вы видите, без малейшей опасности.

— Вы не знаете короля Иакова.

— Я знаю его и в дополнение составленной им бумага упомянул еще о том, что его посланник к Елизавете, должно быть, теперь уже находится в дороге.

— Хорошо, если бы так! Но каковы однако ваши дальнейшие намерения?

— Я отправляюсь в качестве посланника короля Иакова во Францию и Испанию.

— Вот это — дело. Я полагаю, вы уедете скоро?

— Как только привезу свои полномочия из замка Голируд.

— Значит, вы собираетесь вернуться в Эдинбург?

— Через несколько дней.

— На вашем месте я не стал бы делать этого.

— Я должен, согласно условию. Кроме того, мне надо убедиться, точно ли посланник короля Иакова отбыл в Лондон. Между тем и здесь, как известно вам, моим любезным хозяевам, мне предстоит устроить одно дело.

Сестры и брат примолкли.

— Леди Джэн, — с новой улыбкой начал Сэррей, — я сдержал свое слово.

— Да, граф! — прошептала девушка.

— Ну а вы, леди, сдержите свое?

— Я еще раньше просила вас обратиться к моему брату, он — глава семьи, граф.

— А вы что скажете, лорд Георг? — спросил Сэррей. — Ведь вы также давали мне слово!

Георг продолжал мрачно и молча смотреть в пространство.

— Да, я дал вам слово, — с расстановкой произнес он, немного помолчав, — а для меня мое слово священно.

— Благодарю вас обоих! — с живостью сказал Сэррей. — Но вы знаете, что времени у меня в обрез, и потому свадьба должна быть тихая и на скорую руку.

— Согласен с вами, — ответил Сэйтон, — но, в свою очередь, попрошу вас обратиться с этим к сестрам.

— А вы что скажете, Джэн? — спросил Сэррей, взяв руку молодой девушки.

— Роберт, — ответила она, — у меня нет более собственной воли. Время принадлежит вам и вашей цели, потому что, как вам известно, мое решение было принято лишь с тем, чтобы содействовать ей.

По лицу Сэррея скользнуло страдальческое выражение, но он вскоре преодолел себя и сказал:

— В таком случае можно ли в пятидневный срок справиться со всеми необходимыми приготовлениями?

— Да, — ответил Георг, — в воскресенье может состояться ваша свадьба.

Сэррей по очереди пожал руки брату и обеим сестрам Сэйтон.

Наступила продолжительная пауза, после которой переговоры возобновились опять. Дело в том, что хотя свадьба затевалась тихая, но это значило только, что на нее не будут приглашены гости издалека. К людям своего клана это не относилось, их было необходимо пригласить и угощать на свадебном пиру; в подобных случаях это было их правом и посягнуть на него значило подстрекать их к неповиновению и упорству.

Жених не принимал участия в этих переговорах между домашними, а лишь извинялся, что причинил столько хлопот; но делать было нечего.

На другой день из замка потянулись люди и подводы за съестными припасами, снаряжались гонцы, чтобы оповестить людей клана, и вскоре замок Сэйтон принял иной вид, оживился и повеселел. Действительно, его комнаты мало-помалу наполнились гостями, которые только и знали, что угощались с утра до вечера или поднимали шумные споры, когда виски ударяло им в голову. Между тем подвозили все новые запасы съестного, чтобы доставлять дальнейшую работу желудкам приглашенных, и те приятно проводили время, насколько позволяли обстоятельства и суровая погода.

Так настал знаменательный день, и священник уже совершил поутру богослужение, на котором присутствовали все гости, прибывшие в замок.

После полудня должно было состояться само бракосочетание, и ввиду близости важного момента Сэррей, а также и его невеста чувствовали себя в торжественном настроении. Сэррей пожелал еще переговорить с Джэн наедине, прежде чем предстать с ней перед алтарем, и молодая девушка согласилась исполнить его желание.

Однако не успел он начать разговор, как Мария подала Сэррею записку, сильно озадачившую его. Он дважды пробежал ее глазами, и удивленная Джэн тотчас заметила в нем тревогу, вызванную этим посланием.

— Что с вами, Роберт? — спросила невеста. — Кажется, вы получили неприятные известия?

— Я сам еще не знаю толком, дорогая Джэн, — ответил он. — Мне пишут только, что податель записки должен сделать мне важные и безотлагательные сообщения.

— Я сам еще не знаю толком, дорогая Джэн, — ответил он. — Мне пишут только, что податель записки должен сделать мне важные и безотлагательные сообщения.

— Важные и безотлагательные? — переспросила девушка. — Тогда сначала переговорите с ним, Роберт.

— А вы разрешаете это?

— Что за вопрос, Роберт! Кто может знать, как много зависит от того, что вы повидаете присланного гонца?

— Ваша правда, тем более, что писавший эти строки может сообщить только важное.

— Так ступайте, Роберт!

— Кто принес эту записку, Мария? — спросил Сэррей старшую Сэйтон.

— Этот человек ждет во дворе!

— Тогда прошу извинения! — сказал граф, поклонился и поспешно вышел.

В коридоре Сэррей столкнулся с незнакомым человеком, который сообщил, что ему поручено проводить графа к тому, кто желает переговорить с ним.

— Кто послал вас? — спросил граф.

— Сэр Брай и сэр Джонстон, — ответил тот.

— А где они находятся?

— В Эдинбурге, — последовал ответ. — Но со мной прибыл человек, который хочет с вами переговорить по их поручению.

— Где же он?

— За воротами замка.

— Пойдемте! — сказал Сэррей, и они вдвоем покинули замок.

Кто-то из прислуги замка слышал происходивший между ними разговор и был свидетелем ухода Сэррея.

Так как стояли короткие зимние дни, то и при ясной погоде около трех часов пополудни начинало уже темнеть, а в тот день при непрекращавшейся снежной метели стемнело еще раньше. В этом вечернем сумраке и скрылись Сэррей и его провожатый.

Между тем гости и священник постепенно собрались в церкви замка. Недоставало только обрученной четы, а также брата и сестры невесты…

И в этом немалую роль сыграли события в Эдинбурге.

Едва только Грэй успел покинуть Голируд, как король Иаков стал тотчас собираться в отъезд из столицы своего королевства. Однако еще до своего отъезда он потребовал к себе егеря из своих отдаленных поместий и долго беседовал с ним, после чего тот направился в Эдинбург.

Приезжий егерь, получивший поручение этого рода, нанял себе квартиру в Эдинбурге, тогда как Иаков с небольшой свитой, несмотря на скверную погоду, отправился на север Шотландии.

Оставшийся в Эдинбурге егерь часто появлялся в той местности, где была квартира Сэррея, занятая до сих пор его спутниками. И вот однажды он столкнулся здесь с Джонстоном. Последний опешил при виде егеря, смутился и тот при этой встрече. Не было сомнения, что они узнали друг друга, но это не доставило им удовольствия.

Королевский егерь первый решился заговорить, пожалуй, из-за того, что чувствовал себя в полной безопасности.

— Здравствуйте, сэр! — сказал он. — Вот уж не думал не гадал когда-нибудь встретиться с вами, а тем более здесь, в столице Шотландии!

— Это вы?! — откликнулся Джонстон. — Однако вы носите теперь военную форму, да еще королевскую; это — вовсе не то платье, каким довольствовался некогда Джэмс Стренглей, и потому вам позволительно теперь смотреть свысока на старого друга.

— Ну расстались-то мы как раз не по-дружески, — возразил Джэмс. — Но все-таки с какой стати быть нам на «вы»? Я могу с таким же удобством спросить: «Как поживаешь, друг Джонстон?»

— Благодарствую! — ответил тот. — Не могу жаловаться. Однако ты, во всяком случае, более удачлив?

— Это что-нибудь да значит, друг Джонстон! Человека, терпевшего гонения от Босвела, король Иаков, конечно, мог возвысить.

— Но Босвел, пожалуй, был прав?

— Это как смотреть на вещи, старина. Скажи, однако, ты сделался папистом?

— Вовсе нет, но я перестал воровать чужую дичь.

— О, я также давным-давно бросил это ремесло! Значит, мы оба стали порядочными людьми.

— Как будто и так.

— По-моему, ничто не мешает нам теперь достойно отпраздновать нашу встречу.

— Гм!… — замялся Джонстон.

Однако королевский ловчий приставал к нему до тех пор, пока тот не согласился позавтракать вместе с ним.

Старые приятели отправились в харчевню, где заказанный ими завтрак продлился не только до обеда, но даже до ужина.

Когда, после возобновления прежней дружбы, они поднялись наконец, чтобы отправиться по домам, голова Джонстона сильно отяжелела. Джэмс Стренглей выведал от него все, что желал знать, а вдобавок получил еще несколько строк, написанных его рукой, чего, собственно, и добивался главным образом.

Джонстон, пошатываясь, поплелся восвояси и на другой день не помнил хорошенько, что с ним произошло. Стренглею также понадобилось некоторое время, чтобы очухаться после дружеской попойки, однако это удалось ему скорее и лучше, чем Джонстону. На следующее же утро, в сопровождении другого человека, он затем верхом покинул Эдинбург и направился к замку Сэйтон.

Именно эти двое бродяг выманили Сэррея из замка, и, как можно догадаться, исчезновение графа Сэррея произошло по наущению короля Иакова.

Сэррей исчез бесследно как раз перед своим бракосочетанием с Джэн Сэйтон.

Однако нужно прибавить, что и другим лицам могла быть выгодна гибель этого ревностного приверженца шотландской королевы.

Думали и на Георга Сэйтона, так как он постоянно смотрел на Сэррея как на человека, который нанес ему смертельное оскорбление. Установить что-либо верное насчет этого случая так и не удалось.

А тем временем все обитатели замка Сэйтон вместе с прибывшими гостями собрались в церкви, и ввиду того, что жених с невестой мешкали слишком долго, Георг пошел сам поторопить их.

Тут сестры сообщили ему о том, что Сэррей вышел по какому-то поводу из замка и не вернулся.

Георг не обнаружил при этом особенного удивления, однако послал людей на поиски жениха. Его искали повсюду, около замка и в окрестностях, искали тщательно и настойчиво, но и Сэррей, и присланный к нему гонец словно канули в воду.

Вскоре весть об исчезновении графа проникла и в церковь. Она постепенно опустела, и вместо свадебного пира приглашенные приступили к подобию погребальной тризны.

Джэн никто не мог утешить. Гостям осталось только покинуть замок, погруженный в печаль.

Брай и Джонстон деятельно разыскивали своего друга повсюду и наконец пропали без вести сами, причем никто не мог сказать, куда они девались.

Итак, от Сэррея уже нельзя было ожидать никакой помощи Марии Стюарт.

Глава двадцатая

МОРДИ

Беспорядкам, вызванным из-за шотландской королевы, было еще не суждено улечься. Во время народных манифестаций в Лондоне Пельдрамом был арестован какой-то подозрительный субъект. Этого человека звали Морди, и на допросе он указал на некоего Стаффорда как на своего спутника, однако отрицал всякую вину как со своей, так и с его стороны.

Стаффорд был сыном статс-дамы королевы Елизаветы и братом английского посланника в Париже, следовательно, особой, на которую не так-то легко было посягнуть.

Между тем Пельдрам счел нужным обратить внимание своего патрона Валингэма на связь Стаффорда с Морди, и тот поручил ему наблюдать за молодым Стаффордом.

История этого случая, этого предпоследнего заговора в пользу Марии Стюарт, несколько темна, а так как здесь был замешан Валингэм, то заговор казался подстроенным им самим.

В один осенний день 1586 года английский посланник в Париже, лорд Стаффорд, в сильнейшей тревоге шагал по своему кабинету. Он остановился лишь для того, чтобы, позвонив, вызвать лакея и узнать, не получен ли ответ.

— Нет, милорд! — снова ответил слуга и удалился по знаку своего господина.

Однако вскоре он вернулся без зова и доложил посланнику о посетителе.

— Это — он? — с живостью спросил посланник.

— Нет, милорд, — сказал лакей, — это — сам начальник полиции.

Лорд поспешно вышел, чтобы принять главного в те времена полицейского чиновника в Париже и ввести его в свой кабинет; лакей удалился.

— Премного обязан вам, — сказал Стаффорд начальнику полиции, когда они остались вдвоем, — что вы потрудились сами… Однако какие вести предстоит мне услышать от вас?

— Милорд, — ответил француз, — я считаю за счастье, что могу успокоить вас: дело идет вовсе не о нападении с целью грабежа, но о похищении девушки.

— Славу Богу!… Но каким образом можно уладить это?

— Его величество приказал немедленно выслать виновных из Франции.

— Пусть так и будет.

— Сколько понадобится времени на их дорожные сборы?

— Один… нет, постойте… три часа.

— Хорошо, через три часа оба молодых человека будут доставлены сюда. Вам предоставляется дать им обоим провожатых из служащих при посольстве.

— Это мне тем приятнее.

Начальник парижской охранной полиции встал и пошел к выходу, сопровождаемый новыми изъявлениями живейшей благодарности посланника. Как только посетитель вышел из комнаты, лорд Стаффорд велел позвать своего секретаря.

— Вы уплатили долг моего брата и мистера Морди? — спросил он.

— Да, милорд!

— Составьте тотчас письменное требование, — продолжал посланник, — по которому эти двое господ по прибытии в Англию должны быть арестованы за долги и препровождены в лондонскую долговую тюрьму.

Секретарь поклонился.

— Распорядитесь еще, чтобы курьер держался наготове.

— Все будет исполнено!

Секретарь удалился, а посланник сел к письменному столу и принялся писать письмо своей матери.

Когда оно было окончено, то на его зов явился секретарь с написанным требованием, а вскоре и готовый к отъезду курьер. Последнего снабдили деловыми бумагами, разнородными словесными распоряжениями и приказали ему как можно скорее исполнить полученные поручения. С тем он и покинул дом посольства. Посланник дал теперь приказ, чтобы еще четверо из его слуг собрались ехать в Англию. Было велено оседлать шесть лошадей.

Эти приготовления были окончены, когда парижская полиция доставила в дом посольства двоих молодых людей, которые были введены к посланнику поодиночке.

Один из них был младший брат лорда Стаффорда, другой — его приятель, Морди, также состоявший секретарем при посланнике. Лорд Стаффорд жестоко разбранил того и другого за их непристойную выходку и сказал им, что они должны ехать в Англию, где получат новые распоряжения. Виновные не смели возражать и немедленно отбыли разными путями в Лондон, каждый в сопровождении двух слуг.

Так как путешествие совершалось на курьерских лошадях, то путники скоро достигли гавани Па-де-Кале и отплыли в Англию, где обнаружилось, какого рода меры были приняты против обоих так поспешно высланных жуиров. Эти меры были для них совершенной неожиданностью, и единственным утешением виновным послужила надежда, что они снова свидятся между собой в лондонской долговой тюрьме.

Молодой Стаффорд тотчас написал оттуда матери, и хотя старший брат упрашивал ее подольше подержать взаперти юного повесу, однако материнское сердце не выдержало, леди Стаффорд уплатила долги младшего сына, и он был выпущен на свободу. Его же друг Морди оставался в тюрьме до тех пор, пока Стаффорд не освободил его в день обнародования смертного приговора Марии Стюарт; оба они вздумали потешаться в этот день, подстрекая народные массы к различным крайностям.

Как это часто бывает, подчиненные Пельдрама приняли этих молодых шалопаев за опасных бунтовщиков, что вызвало их преследование и арест. Морди был принужден в конце концов откровенно рассказать о своих обстоятельствах, и так как ни он, ни Стаффорд, собственно, не совершили никакого преступления, то Морди снова посадили в долговую тюрьму, тогда как судебное преследование против Стаффорда было прекращено.

Но хотя мать и выкупила Стаффорда из долгов, однако она не собиралась сделать для него еще что-нибудь и тот оказался лишенным всяких средств. Рассерженный на мать и брата, он очень скоро перенес этот гнев на других лиц, и когда посещал в тюрьме своего друга, то они жестоко бранили вдвоем всех тех, кто вредил им или преследовал их.

Это привело обоих ветреников к тому, что они принялись строить планы насчет того, как бы им разжиться деньгами. И вот приятели уговорились между собой обратиться к французскому посланнику с предложением такого рода: они брались убить королеву Елизавету, если каждому из них заплатят по сто двадцать червонцев. Но если вспомнить, что Пельдрам уже вел переговоры с Морди и Стаффордом, а Валингэм давал Пельдраму указания насчет их обоих, то дело принимало совсем иной оборот. Во всяком случае выговоренная плата за преступление была весьма ничтожна.

Заговор между двоими искателями приключений был вполне обдуман; но Бельевр покинул Англию, и потому молодой Стаффорд обратился к Шатонефу. Старое родовое имя открыло испорченному юноше доступ к посланнику и как раз в такое время, когда француз был сильно занят, диктуя письмо своему секретарю Кордалю.

На вопрос, чего он желает, Стаффорд объявил, что некто, содержащийся в долговой тюрьме, может сообщить посланнику важные сведения, касающиеся Марии Стюарт.

Как раз в то время Шатонеф особенно хлопотал в интересах шотландской королевы; в сообщении, предложенном ему каким-то арестантом, он не видел решительно ничего таинственного и потому велел своему другому секретарю, Дестранну, отправиться вместе с Стаффордом к означенному лицу и переговорить с ним.

Стаффорд и Дестранн отправились в Ньюгейт, где в то время содержались несостоятельные должники. Здесь Морди открыл посетителю без утайки свой план и свои намерения, Однако Дестранн назвал его сумасбродом и в сильнейшем гневе покинул тюрьму, а также обоих достойных приятелей. Шатоннеф, со своей стороны, дал знать Стаффорду, чтобы тот не смел больше показываться в доме посольства, если не хочет, чтобы на него донесли.

Однако Стаффорд предупредил возможность подобного доноса, сделав сам на посланника донос о том, что он будто бы старался склонить его и Морди к убийству королевы Елизаветы.

Несмотря на нелепость подобного обвинения, было возбуждено следствие. Дестранна арестовали, бумаги Шатонефа опечатали, а Елизавета написала угрожающие и строгие письма Генриху III. В продолжение многих недель всякое сообщение Англии с материком было прервано, и это, пожалуй, также входило в планы Валингэма.

После глупой истории Морди и Стаффорда, главные виновники которой, впрочем, бесследно исчезли, казалось, не было больше никакого основания щадить Марию Стюарт, тем не менее Елизавета все еще не решалась дать приказ об исполнении смертного приговора.

Первый раз в жизни у королевы обнаружились признаки уныния и меланхолии. Елизавета прекратила все свои обычные увеселения, в особенности охоту. Она искала уединения и по временам впадала в мрачное раздумье. Несмотря на ее болезненное состояние, настойчивый Валингэм не давал ей покоя. Он умел добраться до нее в любое время и, требуя вновь смерти Марии Стюарт, жестоко мучил этим английскую королеву.

В своих переживаниях она то и дело возвращалась к прежней мысли — тайно избавиться от Марии. Однако проницательный Валингэм решительно не мог сообразить, на что намекала королева. Наконец Елизавета поняла, что со своими планами ей надо обратиться к кому-нибудь другому.

Однако случаю было суждено прервать ход этих событий. Новый заговор в пользу Марии, о котором она решительно не подозревала, разразился, как гром, с невероятной внезапностью.

Глава двадцать первая

ХОРОШИЕ СОВЕТЫ

День этот был для могущественной королевы Англии одним из самых дурных. Советники ее короны, возвращаясь в зал из ее комнаты после очередного доклада, одним своим видом уже свидетельствовали о мрачном настроении своей повелительницы. У королевы остался один только Валингэм. С некоторого времени Елизавета стала предпринимать над ним совершенно своеобразные экзерциции, однако он выказывал себя при этом таким же несообразительным, как глупейший новобранец из крестьян при наставлениях унтера. Правда, и намеки, и заигрывания Елизаветы тоже не превосходили ясностью цветистой речи и унтера, но Валингэм, этот всегда столь тонкий государственный человек и прирожденный полицейский, должен был бы стыдиться, что в этом деле проявил так мало сообразительности. Отчего Елизавета еще более сердилась на него, обыкновенно такого покладистого и услужливого, а теперь — невыносимо упрямого, словно заезженная лошадь.

После утренних разговоров с Валенгэмом душевная болезнь Елизаветы зачастую возрастала до настоящих пароксизмов, когда было очень трудно иметь с ней какое- либо дело. Но в такие минуты наготове держали козлов отпущения, способных принять на себя первые потоки ее гнева, и с этой целью Бэрлей очень часто пользовался графом Лейстером.

Отношения обоих лордов друг к другу ни на волос не улучшились с тех пор, когда Лейстер убедился, что казначей содействовал его падению. Но в то же самое время политическое ничтожество Лейстера высветилось еще яснее, да и сам он приближался к тому переходному возрасту, когда красивый мужчина превращается в престарелого фата.

Лейстер глубоко ненавидел Бэрлея и не доверял ему, но каждый раз попадался на удочку Бэрлея, когда тот делал вид, будто верил, что фаворит Елизаветы имеет особое влияние на королеву.

И в этот роковой день, когда по окончании аудиенции лорды вышли из покоев королевы, лорд-казначей дал понять Лейстеру, что хочет переговорить с ним. Лейстер принял это сообщение с выражением холодной вежливости, и оба лорда уединились у окна.

— Милорд, — начал Бэрлей, — я принужден задать вам нескромный вопрос и даже, быть может, упрекнуть вас кое в чем…

— А именно? — с удивлением спросил Лейтстер.

Он был поражен особенным тоном, которым начал разговор Бэрлей.

— Мне кажется, что вы пренебрегаете нашей всемилостивейшей государыней!

— Милорд! — возмутился Лейстер.

— Простите, но как может тогда ее величество так долго пребывать в столь дурном настроении, если за ней ухаживают с должным вниманием и заботливостью?

— Да разве же вы не видели и не слышали, — с раздражением сказал Лейстер, — как она обошлась со мной сегодня?

— Преданный слуга коронованной особы должен уметь все перенести. Благоволением дарственных особ нельзя пользоваться без известных жертв, это — столь же лестное, сколь и полное ответственности положение! Ведь почти преступно выказывать неудовольствие там, где вы должны проявить двойную заботливость и внимание!

— Но послушайте, милорд Бэрлей…

— Дайте мне договорить до конца, милорд! Мы беседуем с вами наедине, и слова, которые говорятся в интересах нашей государыни, нашей высокой повелительницы, не должны и не могут оскорбить вас. Но ваше неудовольствие превращается в государственное преступление, раз благодаря ему у королевы продолжается дурное расположение духа!

Доказательства Бэрлея сыпались с присущей ему логической меткостью, и Лейстер чуть на задыхался от злости, так как не мог придумать никаких основательных возражений на пересыпанную лестью речь своего врага.

— От удивления у меня нет слов, — произнес он наконец. — Мне казалось, что я навсегда потерял благоволение и милость ее величества…

— Ничего подобного! — возразил Бэрлей. — Но давайте сначала посмотрим, куда нас ведет то состояние духа, в которое погружена ее величество. Никогда до такой степени не сказывалась необходимость в ее влиянии на ход политики, как в данный момент, а мы, несмотря на это, никак не можем побудить ее к какому-либо решению.

— Я тоже вижу это.

— Наши внешние враги строят целые комбинации на этом состоянии монархини, и их расчеты заходят очень далеко. Если королева не воспрянет духом, если ее страдания прогрессивно будут расти, то она сыграет с нами очень неприятную штуку…

— Да… да, к сожалению… к сожалению… Но как, спрашивается, изменить это настроение?

— А вот послушайте, что я думаю относительно этого. Итак, наши враги видят в затишье нашей придворной жизни в настоящий момент малодушие, нерешительность, раскаяние в тех шагах, которые были сочтены разумными с точки зрения нашей политики; поэтому они с большей смелостью подняли голову и дерзнули даже угрожать. Это требует от нас контрвызова, блеска, пышности двора, веселья, быть может, даже больших охот, которые в прежнее время составляли любимое развлечение королевы!

— Вы совершенно правы, милорд. Но я все-таки повторяю свой последний вопрос: как прогнать это настроение?

— Мне казалось, что вы могли бы указать королеве на несовместимость подобного состояния духа с королевским саном, указать на возможность потери красоты лица от тоски и горя, на потерю популярности, на исторические последствия, наконец!

— Это очень тяжелая задача!

— Я знаю. Но только вы один и были бы способны разрешить ее!

— Слишком лестно, милорд!

— В то же время вы получите солидную поддержку. Мы сумеем довести до сведения монархини желания двора и народа и сообщить о недовольстве, которое вызывает этот необоснованный траур, и опасения, как бы он не превратился в действительно необходимый…

— Такие намеки я не хотел бы делать.

— Да вам и не нужно делать их. В конце концов я вскользь упомянул ей об иностранной политике, и королева, осажденная таким образом со всех сторон, неизбежно придет в другое состояние духа.

— И при этом я непременно должен быть тем, кто станет таскать для вас каштаны из огня?

— Каждый делает то, что в его силах! — холодно ответил лорд-казначей. — Ведь вы знаете, что для достижения моих целей — то есть целей, связанных с государственными интересами, я охотно довольствуюсь собственными силами и во всяком случае не стал бы искать союза именно с вами, если бы мог как-нибудь обойтись без вас.

— Это по крайней мере высказано с достаточной ясностью и определенностью, — ответил Лейстер, почувствовавший себя и обиженным, и польщенным, — и я готов поверить вам на слово!

— Вы видите, я отдаюсь в вашу власть, отдаю должное вашим заслугам и признаю ваши выдающиеся качества, как это делает наша высокая повелительница. И если я лично иногда держусь иного мнения, то в результате все-таки подчиняюсь взгляду ее величества. Так попытаемся же каждый с своей стороны исполнить свою обязанность, как того требует наша служба ее величеству!

— Вы правы, — вздохнув, согласился Лейстер. — Значит, я должен покориться печальной необходимости… Мне следует сейчас же отправиться к ее величеству?

— Чем скорее, тем лучше, милорд. Но подождите сначала Валингэма; он сообщит вам, каково теперь настроение ее величества. Честь имею кланяться!

Оба лорда глубоко склонились друг перед другом с обязательной улыбкой на устах. И эта улыбка не была так лжива, как всегда, потому что на этот раз они не чувствовали обычной жажды свернуть друг другу шеи.

Лейстер остался в зале, чтобы обождать Валингэма, а Бэрлей прошел в приемную комнату, где встретил даму, с которой очень почтительно раскланялся.

— Леди Анна, — сказал он ей, — мне нужно поговорить с вами, если вы разрешите.

— Пожалуйста, милорд, я к вашим услугам! — ответила дама и последовала за министром в соседнюю комнату.

Леди Анна Брауфорд была в то время обер-гофмейстериной королевы, так глубоко преданной ей, что готова была позволить растоптать себя, если бы это понадобилось для блага Елизаветы. Очень гордая и ограниченная, но добродушная женщина, она имела характер, как нельзя более подходящий для той цели, которую наметил в данном случае Бэрлей.

— Вы, миледи, вероятно, опять и глаз не сомкнули ночью? — спросил лорд леди Анну.

К сожалению, нет: дежурная камер-фрейлина доложила мне, что ночью королева была беспокойнее, чем когда-либо прежде.

— Это просто несчастье!

— Страшное несчастье, милорд!

— Нам нужно как-нибудь помочь этому делу!

— Кто тут может помочь, милорд!

— Вы, леди!

— Что?.. Я?.. Интересно, каким образом я могла бы помочь?

— Ее величество не любит, когда ей говорят правду, но в данном случае необходимо кому-то решиться, даже под угрозой немилости. Но для этого не всякий годится, да и не у всякого найдется столько преданности и готовности к самопожертвованию, как у вас, леди…

— Если бы этого одного было достаточно…

— Вы должны открыть государыне глаза на то, как изменилась она за последнее время; на то, как она изменится еще более и какой неизгладимый след оставит на лице болезнь, если она не справится с ней.

— Вы пугаете меня, милорд!

— Вы должны сообщить ее величеству, что народ уже ропщет, что народ боится за последствия ее болезни, и что все это можно было бы изменить развлечениями и удовольствиями. Время карнавала прошло, но мы могли бы устроить блестящую охоту. Стоит только ее величеству сделать первый шаг, а другие уже не заставят себя ждать. Я уверен, что вы при своей безграничной преданности государыне поможете нам предотвратить несчастье!

— Ну конечно, конечно! — согласилась леди Брауфорд. — Я готова сделать все, что вы считаете нужным, милорд!

— Так сделайте все, что я говорил. Как только милорд Лейстер поговорит с королевой, ступайте к ней!

Лорд-казначей схватил руку леди Брауфорд и поднес ее к своим губам, хотя обыкновенно он не удостаивал этой чести ни одной из придворных дам.

Польщенная леди Брауфорд залилась ярким румянцем и низко поклонилась, эта любезность министра еще более подогрела ее готовность стать громоотводом для него.

Тем временем из апартаментов королевы вышел Валингэм. Он казался чрезвычайно довольным и веселым, словно только что получил величайшую милость, чего, разумеется, на самом деле вовсе не было.

Лорд Лейстер пошел ему навстречу и спросил:

— Что, ее величество спокойна?

— Как всегда!

— Пожалуйста, не уклоняйтесь от ответа! — нетерпеливо сказал Лейстер. — Дело идет о слишком важных вещах. Я спрашиваю вас согласно договоренности с лордом Бэрлеем.

— Так, так! — сказал Валингэм, пытливо всматриваясь в лорда Лейстера. — Но мне казалось, что мой ответ достаточно определен!

— Значит, королева все еще возбуждена и раздражена?

— Ну да!… Но лучше бы она пришла в еще большее раздражение, но по другому поводу.

— Хорошо, — кивнул Лейстер и поспешил к покоям королевы.

Он застыл у порога в глубоком поклоне.

Действительно, внешний вид Елизаветы говорил о глубоком душевном расстройстве. В чертах ее лица, во всех движениях сквозило беспокойство; лихорадочный румянец горел на щеках, глаза бегали по комнате с беспокойным трепетом, лоб был мрачно нахмурен, костюм, вопреки всем привычкам королевы, был небрежен. Она шагала по комнате из угла в угол. Приметив Лейстера, королева резко остановилась и сурово спросила:

— Кто вас звал?

— Ваше величество, — ответил Лейстер, — ваше милостивое позволение на вход в ваши апартаменты для верного слуги является уже само по себе призывом в те минуты, когда это оказывается нужным.

— Ваше присутствие нужно? Но для чего?

— Я не могу больше смотреть на то, как прекраснейшая в мире женщина пренебрегает дарами природы, словно кающаяся грешница!

— Что вы себе опять позволяете, безумный вы человек! — окончательно вышла из себя Елизавета.

— Я позволю себе скорее рискнуть головой, чем молчать долее и не сказать вам, что ваша красота пропадает, что ваш ум теряет в блеске и остроте, что ваши недруги уже радуются тому, что вы вот-вот заболеете. Даже больше, когда-нибудь история упомянет, что до известного момента Елизавета была великой государыней, но…

Надо признать, что для подобного момента слова Лейстера были чересчур смелы. Елизавета даже побледнела от бешенства и крикнула ему, величественно указав рукой на дверь:

— Вон! И не появляйтесь ко мне на глаза до тех пор, пока я не прикажу позвать вас!

Лейстер исчез. Дело оказалось гораздо хуже, чем он мог ожидать, и в его голове уже мелькнула мысль, не подстроил ли всего этого Бэрлей умышленно, чтобы окончательно лишить его благоволения королевы. Он осмотрелся по сторонам, нет ли где-нибудь Бэрлея, и, не найдя его, ушел из дворца.

Леди Анна зорко наблюдала за Лейстером, когда он выходил из комнаты королевы. Он не обратил на нее никакого внимания, поэтому она не решилась заговорить с ним, но ей нетрудно было догадаться, что его визит окончился не очень-то удачно. Несмотря на это, она все-таки отправилась к королеве.

Елизавета не обратила ни малейшего внимания на появление в комнате леди Анны, но крайне удивилась, когда обер-гофмейстерина опустилась около нее на колени и поцеловала подол ее платья.

— Что тебе, Анна? — раздраженно спросила Елизавета.

— Выслушайте меня, пожалуйста, ваше величество!

— Да что тебе нужно? Ну, говори! — еще раздраженнее ответила Елизавета.

— Вы сами, ваше величество, часто говорили: женщина, которая появляется перед мужчиной в небрежном виде, унижает себя!

— Как?… Разве я так небрежно одета?

— Да, ваше величество, и теперь это больше бросается в глаза, чем обыкновенно!

— Но почему?

— Горе начинает отражаться в ваших чертах, государыня, вы худеете, у вас портится цвет лица, взор тускнеет…

— Господи Боже! И это все заметили?

— Конечно, заметили и говорят об этом…

— Ах, сплетники!… Разве солнце всегда блестит?

— Но во времена затмений, когда блеск солнца помрачается, это вызывает смятение.

— Правда… Ну, и что еще?

— Люди думают, что при дворе объявлен траур, и спрашивают, почему?

— Ох уж эти мне людишки!… Они только и жаждут развлечений и удовольствий! Неужели они не могут понять, какие чувства обуревают мою душу? Неужели они хотят, чтобы я была их рабой?

— Королевой, государыня! Они хотят, чтобы вы были королевой! Да и вам самой станет легче, если вы немного рассеетесь и потом привычной рукой возьметесь за бразды правления! Ведь уж сколько времени продолжается все это!… А за границей болтают, что английский двор оскудел… А почему? Этого я уж не знаю..

— Нет, это не смеют говорить! — с раздражением воскликнула Елизавета. — Нет, только не это! Дай мне зеркало!

Леди Анна поспешила исполнить приказание.

Конечно, Елизавета не раз смотрелась в зеркало, но в ее голове не было тех мыслей, которые сейчас вызвали в ней разговоры с Лейстером и обер-гофмейстериной. Теперь же, бросив взгляд в зеркало, она невольно отшатнулась и пробормотала:

— Да, я сильно изменилась!

— Соизволите приказать подать вам одеться? — поспешила спросить леди Анна.

— Да, сделай это.

Обер-гофмейстерина радостно поспешила позвать фрейлин; против всякого ожидания она добилась очень многого, и, может быть, только потому, что первый гнев королевы обрушился на Лейстера.

Леди Анна позвала фрейлин, заведовавших гардеробом королевы, и камер-фрейлин. Все поспешили к исполнению своих обязанностей. Леди Анна выбрала любимое платье Елизаветы. Через пять минут королева уже была занята большим туалетом, но для кого собственно — этого она не знала и сама. Но если бы эта всемогущая государыня догадалась сейчас, что служит просто марионеткой в ловких руках своего первого министра, ему пришлось бы плохо..

Через некоторое время Бэрлей снова подошел к леди Анне с немым вопросом. Та сразу поняла его.

— Ее величество занята туалетом, — ответила она.

Ласковая улыбка и новый поцелуй ее руки были наградой министра послушанию обер-гофмейстерины.

— Дайте мне знать, когда государыня окончит свой туалет, — сказал он.

— Слушаю-с, милорд, — ответила леди Анна.

Бэрлей вернулся обратно в кабинет, где он обыкновенно работал во время своих занятий во дворце. Вскоре ему дали знать, что туалет окончен, и он отправился к королеве.

Слезы облегчают горе женщины, но в еще большей степени заботы о собственной наружности могут облегчить ее страдания. Теперь в Елизавете проснулось прежнее кокетство, и казалось, что она забыла обо всем на свете, кроме наряда и украшений.

Королева сидела посреди своей гардеробной в кресле. Перед ней, по бокам и сзади стояли венецианские зеркала выше человеческого роста, и около нее хлопотали парикмахерши да камер-фрейлина, старавшаяся половчее укрепить какое-то бриллиантовое украшение.

Бэрлей так и застыл, словно окаменев, у порога. Елизавета поняла своего министра и улыбнулась. Она выслала из комнаты своих дам и, улыбаясь, спросила Бэрлея:

— С чем вы явились, милорд?

— Ваше величество, я даже забыл, зачем явился к вам, — ответил Бэрлей, весь погруженный в восхищенное созерцание. — Я благословляю небо, что мои глаза удостоились видеть вас в присущем вам блеске, красоте и величественности, что весь ваш вид говорит о лживости уверений ваших врагов!

— В чем дело? — Елизавета поспешно встала и скользнула в находившийся по соседству рабочий кабинет. Бэрлей последовал за ней. — Говорите!

— Злобная зависть и подлое недоброжелательство врагов Англии заставляют их распространять за границей слухи, будто над лондонским двором веет призрак смерти…

— Ого! — в гневе воскликнула королева.

— Врага государства и религии, — продолжал Бэрлей, — уже торжествуют, что в Англии естественным путем произойдет перемена царствования…

— Довольно! — крикнула Елизавета, и ее щеки покраснели даже под слоем белил и румян. — Все остальное я уже поняла! Лорд Дэдлей прав, в известном отношении он обладает огромным тактом…

Бэрлей насмешливо улыбнулся.

— Но хорошо же, — продолжала Елизавета. — Теперь я снова покажу себя! Мы устроим несколько праздников. Я докажу всему свету, что никакие государственные заботы не могут слишком тяжело придавить мне плечи! Что вы посоветуете?

— Погода очень хороша, ваше величество. Прикажите устроить большую охоту. При этом мы не только докажем, что наш двор полон жизни, но и ваша особа явится во всем своем лучезарном величии. Сплетни в народе будут опровергнуты, издевательства и злобные надежды заграничных недругов исчезнут сами собой и все их оскорбительные расчеты разлетятся прахом!

— Вы правы! Завтра же пусть будет устроена большая охота. У вас есть что-нибудь для меня?

Бэрлей сделал ряд незначительных докладов, с которыми было скоро покончено, и ушел от королевы, довольный успехом своего плана.

Елизавета подозвала дежурную камер-фрейлину и приказала:

— Если лорд Лейстер еще в Гринвиче, то позовите его сюда!

Камер-фрейлина ушла.

Лейстер, сейчас же явившийся по переданному ему приказанию, был очень поражен переменой во внешнем виде королевы, но затаил в себе это изумление и стоял у порога с низким поклоном, ожидая приказаний Елизаветы.

— Милорд Дэдлей, — сказала королева, — мы желаем устроить завтра большую охоту, позаботьтесь о всех необходимых приготовлениях, вы будете нашим кавалером.

Счастливый Дэдлей! Как ему было владеть собой!

Он поклонился так низко, что чуть не коснулся лбом пола, и, пятясь, пятясь, вышел из кабинета королевы, ободряемый ее ласковыми улыбками. Сверкая счастьем и гордостью, он прошел через приемную, куда уже проникло известие об устраиваемой большой охоте, что вызвало всеобщую радость и оживление.

Глава двадцать вторая

ЭДУАРД МАК-ЛИН

Приговор Марии Стюарт вызвал в Англии народную радость, а в Шотландии — страшное раздражение. Негодовали и правители всей Европы. В глазах протестантов этот приговор подрывал уважение к Елизавете и увеличивал ненависть католиков. А на всех заграничных приверженцев Марии Стюарт, на всех английских и шотландских лордов, бежавших за границу, он произвел впечатление удара грома среди ясного неба, так как они смотрели на нее как на политическую и религиозную мученицу. К таким приверженцам принадлежал и шотландский лорд Мак-Лин, который давно уже жил не в Шотландии, а в Италии, у озера Комо.

Мак-Лин был скорее приверженцем католической религии, чем королевы Стюарт. Его меньше всего интересовали счеты Елизаветы с Марией, гораздо больше — восстания против протестантского господства в Шотландии. Тем не менее он считал Марию Стюарт законной государыней, а себя — ее подданным.

Когда партия Марии Стюарт была рассеяна, враги Мак-Лина воспользовались удобным случаем свести с ним личные счеты. Поэтому Мак-Лин был вынужден бежать и скрыться во Франции с частью преданных ему людей.

В изгнании скончалась супруга лорда, оставив ему сына Эдуарда в возрасте пяти лет. После смерти любимой жены Франция опротивела лорду. Поэтому в сопровождении тех слуг, которые по-прежнему не желали расставаться с ним, Мак-Лин переехал в северную Италию. Купив там имение, он основал небольшую шотландскую колонию. С того времени прошло пятнадцать лет, лорд состарился и познал равнодушие к мирской суете.

Но за это время вырос его сын Эдуард, которому исполнилось уже двадцать лет, вместе с ним выросло и новое поколение шотландских эмигрантов.

В раннем детстве воспитанием Эдуарда руководила старая кормилица, ярая католичка и фанатическая поклонница королевы Марии Стюарт. Позднее воспитанием юноши занялся суровый шотландский ученый по имени Буртон, который бежал вместе с лордом из Шотландии и о котором можно было сказать то же самое, что и о кормилице. Одновременно с сыном лорда старик занимался также и с остальными детьми колонии.

К одному из этих юношей Киприану Аррану лорд Эдуард питал особенно крепкую и дружескую привязанность. Позднее Киприан стал кузнецом. Но это обстоятельство не мешало совместному обучению, которое продолжалось теперь по воскресным и праздничным дням. Старый лорд и сам время от времени читал молодой аудитории нечто вроде лекций, состоящих из описаний различных местностей и красот родины, из рассказов по истории ее государей. Благодаря этому молодые люди росли религиозно и патриотически настроенными, что сделало их фанатичными сторонниками несчастной Марии Стюарт.

С особенной силой все эти чувства проявлялись у Эдуарда, который вырос в сильного, красивого и энергичного молодого человека. Он стал самым отъявленным приверженцем Марии Стюарт и увлек этим и своего друга Киприана.

Сначала эти симпатии не преследовали какой-нибудь определенной цели, да и воспитание молодежи велось без предвзятого намерения. Лорд спешил женить сына, и тот уже успел обручиться с одной из своих соотечественниц.

Но вдруг в их краях появился незнакомый шотландец, оказавшийся агентом, который был послан из Парижа в Рим по делам Марии Стюарт и возвращался теперь обратно. Этого человека звали Петром. Он-то и принес своим соотечественникам весть об осуждении Марии на смерть, при этом заметил, что с приведением приговора в исполнение английское правительство не торопится.

Эта весть изменила обстановку в доме Мак-Лина. Все перепугались и переживали за королеву. Но вскоре пришло и утешение: Эдуард решил освободить Марию Стюарт, и отец одобрил этот план.

Шотландец Петр отправился в один из соседних городков, и Эдуард поспешил к нему, чтобы сообщить о своем решении. Петр был очень удивлен, что и в чужой земле зреют такие надежды и намерения, одобрил план Эдуарда и обещал ему помощь кардинала Лотарингского, кроме того, он предложил юноше отправиться вместе с ним в Париж.

Эдуарду понадобились помощники, и первым делом он подумал о своем лучшем друге. Киприан Арран немедленно согласился и постарался уговорить своих товарищей. Двенадцать соотечественников выразили согласие помочь Эдуарду и Киприану в их деле.

Эдуард простился с невестой и ее родителями, придумав правдоподобный предлог для отъезда. Его снабдили рекомендательными письмами и достаточными средствами. И вот Эдуард в сопровождении Петра и дюжины смелых, отважных, хорошо вооруженных людей на великолепных лошадях поспешил к намеченной цели.

От озера Комо направились через Савою, перебрались через Мон-Цени и без всяких препятствий добрались до французской границы. Но по ту сторону границы натолкнулись на такое приключение, которое можно было счесть за счастливое предзнаменование.

Через несколько дней пути по Франции они прибыли в округ Бон, местность, где вообще никогда не бывало недостатка в бандитах. Путники хотели добраться до города до наступления вечера, им предстояло проехать неспокойным лесом, о чем их предостерегали еще на последней остановке. Лес состоял из старых каштанов и дубов, густые вершины которых не пропускали света даже днем, вечером же там постоянно царила полная тьма. Почва была очень холмистая, а дорога так извивалась, что даже и при полном свете было бы невозможно видеть что-нибудь впереди. Путники были начеку, держали оружие наготове не только для защиты, но и для немедленного нападения при первой угрозе. Не прошло и получаса, когда вдруг из лесного мрака до них донеслись звуки выстрелов и крики о помощи.

— Там на кого-то напали! — сказал Петр.

— Не поспешить ли нам на помощь! — спросил Эдуард.

— Ну разумеется! — отозвался Киприан.

— Тогда вперед! — скомандовал Петр, и вся кавалькада галопом понеслась в сторону разбойничьего нападения.

Домчавшись до места нападения, наши путешественники застали только опрокинутую карету, под которой лежал человек, видимо, тяжело раненный. Вырвавшаяся из упряжки четверка лошадей пугливо храпела. В кромешной тьме трудно было что-нибудь разглядеть.

Петр и Эдуард заговорили по-французски с человеком, лежавшим на земле. Но тот сообщил, что он — кучер некоего лорда, которого только что утащили разбойники вместе с супругой, детьми и слугами.

— Так значит, это — англичане? — тихо сказал Петр. — Попытаемся освободить их!

— Но где их найдешь в этой темной гуще леса? — возразил Эдуард.

— Вы только скажите своим людям, чтобы они слушали мои распоряжения! — произнес Петр.

Эдуард так и сделал.

Тогда Петр велел десятерым всадникам спешиться, сам тоже слез с лошади и повел их за собой.

Призывы о помощи служили им хорошим ориентиром. Бандиты, которых задерживало сопротивление пленников и детей, не могли двигаться так быстро, как их преследователи. К тому же они надеялись, что наткнулись на марэшоссэ (особый род конной стражи, оберегавшей проезжие дороги и шоссе) или полицию, которые обыкновенно довольствовались тем, что спугивали разбойников и благоразумно не пускались преследовать их. И бандиты немало удивились, когда заметили, что преследователи почти уже догнали их. От испуга они бросили пленников и добычу, чтобы поскорее скрыться от погони. Таким образом, пленники были освобождены и окружены спасителями.

— Посмотрите, — крикнул Петр по-английски, — все вы здесь, потому что еще есть время продолжать погоню.

Среди спасенных началась страшная суматоха и крики; им пришлось на ощупь убеждаться, здесь ли все.

— Не хватает еще кучера! — сказал наконец кто-то из них.

— Он там, на дороге, — ответил Петр. — Теперь идите за нами к карете.

— Помогите дамам и детям, — приказал Эдуард своим людям.

Все торопливо направились к дороге.

— Кому я обязан за спасение? — спросил один из англичан. — Я — лорд Стаффорд, посланник ее величества английской королевы при французском дворе.

Петр, шедший рядом с Эдуардом, сжал руку молодого человека и шепнул:

— Не выдавайте меня! Говорите с ними вы.

— О, прошу вас, не утруждайте себя выражениями благодарности за такую ничтожную услугу, милорд! — произнес Эдуард. — Меня зовут Мак-Лин, я — шотландец и направляюсь в Париж, Я бесконечно рад, что имел случай оказать вам эту небольшую услугу.

— Вы меня смущаете, сэр! — воскликнул лорд. — Но мы, разумеется, еще увидимся с вами?

— Мне будет очень приятно поближе познакомиться с вами, — ответил Эдуард.

Тем временем все дошли до дороги. Оставшиеся на месте люди Эдуарда оказали раненому кучеру первую помощь и поставили карету на колеса. Киприан, который, как и все кузнецы того времени, понимал кое-что в медицине, исследовал раны кучера и наложил повязки. Люди лорда пристроили поклажу обратно на место, и все семейство могло уже продолжить свой путь. Вместо кучера, которого устроили поудобнее, на козлы влез один из слуг.

Лорд Стаффорд направлялся в Бон после короткого отдыха на юге Франции. Но если принять во внимание те чувства, которые питали в то время французы к англичанам, то станет понятным, что посланник уезжал из Парижа просто для того, чтобы уклониться от ненависти парижан к английскому послу при вести о смертном приговоре Марии Стюарт.

Петр распорядился, чтобы часть всадников ехала перед каретой, а часть — позади нее вместе с ним и Эдуардом.

— Сэр Эдуард, — шепнул Петр, — это — такая встреча, которая может очень пригодиться вам.

— В каком смысле? — спросил Мак-Лин.

— В самом простом. Вы никого не знаете в Англии, так попросите у этого лорда Стаффорда рекомендаций ко двору. Он охотно даст, Вы избавитесь от массы хлопот и вам не нужно будет прятаться. К тому же он принял вас за знатного человека, оставьте его при этой иллюзии.

— Но не могу же я выдавать себя за того, кем на самом деле не являюсь?

— Не нужно быть таким щепетильным, когда речь идет о важном деле. Во мраке ваша свита производит солидное впечатление, а днем лорд не должен видеть ее. Мы устроимся в другой гостинице, а вы отправьтесь к лорду с визитом. Утром мы уедем раньше лорда.

— Я подумаю об этом, — ответил Эдуард.

В Боне шотландцам пришлось остановиться в одной гостинице с англичанами, но шум и суета, вызванные свитой Эдуарда, в темноте и при смутном свете ламп могли создать впечатление знатности молодого человека.

Лорд Стаффорд подошел к Эдуарду и, попросив у него извинения, что в данном случае он нарушает обычные правила вежливости, пригласил его отужинать вместе с ним и его семейством. Эдуард согласился и отравился к себе в комнату, чтобы переодеться.

В данных обстоятельствах необходимость присутствовать на ужине была скорее тяжелым бременем, нежели удовольствием, но его необходимо было перенести; кроме того, Эдуард был обязан справиться, как себя чувствует семья лорда после ночного потрясения. В кругу семьи лорда он был принят очень радушно. Жена и дети лорда поблагодарили его, и все отправились к столу, чтобы поужинать. Когда перед сном дети и жена лорда прощались с гостем, они выразили надежду увидеть его на следующий день. На это Эдуард не сказал ни «да», ни «нет», а только выразил надежду, что неприятное приключение в лесу обойдется без всяких дурных последствий. Мужчины остались одни.

Лорд Стаффорд, снова выразив Эдуарду свою признательность, сказал, что надеется поехать с ним в Париж вместе.

— Я очень сожалею, милорд, что не могу воспользоваться вашим предложением, — ответил Эдуард. — Я очень тороплюсь, в Париже меня ждет важное дело, которое требует, чтобы я вовремя попал туда.

Стаффорд пытливо уставился на говорившего. Ему хотелось узнать, какого рода это дело, так как в его глазах человек, путешествующий с такой большой свитой, должен был обязательно быть особой, преследующей какие-то дипломатические цели. Но лорд счел себя обязанным подавить в себе на этот раз любопытство и лишь высказать сожаление, что вместе с Эдуардом поехать ему не удастся.

— Тем не менее, — продолжал он, — я надеюсь еще встретиться с вами, сэр. Если могу быть полезен вам чем- либо, то очень прошу вас, скажите, чем — и я готов к вашим услугам. Правда, я чужой в этой стране, но у меня имеются громадные связи, которыми я рад буду воспользоваться для того, чтобы быть полезным вам.

Эдуард помолчал некоторое время. Ему было очень неудобно пользоваться рекомендациями посланника, чтобы проникнуть в те круги, которые для него мало доступны. Но поставленная цель заставила его последовать совету Петра.

— Я боюсь, что покажусь слишком нескромным, — сказал он наконец.

— Ни в коем случае, сэр! — возразил лорд. — Вы не можете себе представить, как я был бы рад, если бы и в самом деле мог хоть чем-нибудь услужить вам!

— Во Франции мне не нужны никакие рекомендации, — продолжал Эдуард, — так как я рассчитываю отправиться в Лондон. Мне очень хотелось бы иметь возможность появиться при дворе, но, к сожалению, я не знаю там никого из влиятельных лиц…

— О, если дело только в этом… — начал лорд.

Вдруг он запнулся и снова пытливо уставился на молодого человека. Но молодость Эдуарда быстро рассеяла смутные подозрения, да и врожденная вежливость помешала высказать их. В свою очередь, Эдуард постарался сохранить самый непринужденный вид, и это удалось ему в достаточной мере.

— Простите, милорд, — сказал он, — я слишком мало знаком вам, чтобы иметь право на ваше доверие.

— Вы меня поняли вовсе не так, — смутился лорд. — Я просто задумался о том, каким именно лицам я мог бы вас рекомендовать. Но скажите, мы еще увидимся с вами в Париже ранее того, как вы отправитесь в Лондон?

— Это неизвестно.

— В таком случае я сейчас же напишу письма.

— Помилуйте… такое затруднение…

— Никаких затруднений, наоборот, это — просто приятная работа для меня. Я поручу вас моей матери, она лучше всякого другого сумеет оценить оказанную вами мне услугу. В качестве статс-дамы королевы Елизаветы она может в значительной мере удовлетворить ваши желания.

Эдуард ответил поклоном, он с беспокойством подумал о том, что может сделать несчастной целую семью, а удастся или нет его предприятие, это — еще вопрос.

— Кроме того, — продолжал Стаффорд, — я дам вам рекомендательные письма к лорду Бэрлею и Лейстеру; больше вам никого не нужно.

— Очень благодарен вам, милорд! — ответил Эдуард.

Не должно казаться странным, что оба они ни разу не упомянули в разговоре о шотландской королеве. Самому Стаффорду было очень неприятно касаться этой темы, а Эдуард боялся выдать себя, если разговор зайдет о Марии Стюарт.

Во время написания писем лорд Стаффорд назвал еще несколько лиц, которым Эдуард мог передать привет от него.

Наконец с письмами было покончено. Эдуард взял их, поблагодарил и простился с лордом. Он чувствовал себя сильно утомленным, поэтому сейчас же ушел к себе в комнату, чтобы лечь спать.

На следующий день отряд шотландцев двинулся в путь с первыми проблесками зари. Лорд Стаффорд и его семья еще спали.

Когда всадники выехали из города, Мак-Лин рассказал Петру о разговоре, происшедшем вчера между ним и лордом Стаффордом.

— Хорошо, очень хорошо! — заметил Петр. — Я считаю, эта встреча и рекомендательные письма лорда очень помогут нам.

— Я тоже очень рад этому происшествию, — сказал Эдуард. — Но ночью мне пришла в голову идея попросить аудиенции у королевы Елизаветы.

— Вы хотите представления ко двору?

— Нет, настоящей и тайной аудиенции.

— Для чего?

— Чтобы убедить королеву Елизавету отпустить на волю Марию Стюарт.

— Молодой человек, это пытались сделать уже многие!

— Но, быть может, делали это не так, как следует.

— Эго делалось всевозможными способами. Если вы хотите знать мое мнение, то от этой мысли надо отказаться.

— Хорошо, я подумаю.

— Передача рекомендательных писем, знакомство с знатными господами, представление ко двору, — продолжал Петр, — все это — очень хорошие ширмы, за которыми вы можете скрыть ваши истинные намерения. Между прочим, вы должны рассчитывать и на то, что лорд Стаффорд поможет вам и в других отношениях. Епископ Росс кий даст вам дальнейшие указания, поэтому оставим пока все так, как есть.

Наступила зима, когда Эдуард со своим отрядом прибыл в Париж. Он поместился в рекомендованной ему Петром гостинице и на следующий день отправился к епископу Росскому. Тот принял его очень любезно, так как уже был оповещен Петром. В беседах епископ дал юному искателю приключений необходимые указания и наставления и одобрил мысль поговорить еще с кардиналом Лотарингским.

В начале декабря Эдуард со своей свитой въехал в Реймс — город, где издревле короновались французские государи, и получил несколько аудиенций у кардинала. Этот кардинал вызвал к себе и Киприана Аррана, с которым поговорил наедине. И Мак-Лин заметил, что с этих пор в друге произошла значительная перемена. Арран стал серьезен, мрачен и скуп на слова, большую часть времени предавался своим раздумьям. Вероятно, кардинал отдал предпочтение Аррану.

В скором времени путники выехали из Реймса, чтобы отправиться в Кале, откуда надеялись переправиться в Англию и Лондон. Эдуард мог безбоязненно решиться на это, так как его имя было почти неизвестно в Англии, и едва ли кто-нибудь знал, что его отец покинул Шотландию.

Для переезда в Дувр Эдуард воспользовался собственным, специально для этой цели зафрахтованным судном, на котором все и добрались вполне благополучно до английского берега.

И тут Киприан стал проявлять такое беспокойство, что Эдуард решился его спросить:

— Что с тобой? Уж не раскаиваешься ли ты? Или боишься?

— Я ни в чем не раскаиваюсь, — ответил кузнец, — и ничего не боюсь, наоборот, сгораю от желания скорее покончить наше дело.

— И все-таки тебе придется сдерживаться! Наша задача сводится к лозунгу: «Терпение!» Да и вообще нам придется изменить свой план.

— В каком отношении? — удивился Киприан.

— Мы не последуем указаниям кардинала, а, как решили сначала, воспользуемся рекомендательными письмами Стаффорда.

— Но ведь, если я верно понял желания его преосвященства, то он хотел, чтобы мы не пользовались рекомендательными письмами лорда Стаффорда!

— Да, он так считает, но я держусь совершенно другого взгляда на вещи, и мой взгляд, надеюсь, правильнее его.

— Смею я спросить, что ты имеешь в виду?

— Разумеется. Но сначала я укажу тебе на те неблагоприятные для нас моменты, которые возникнут, если мы решим воспользоваться указаниями кардинала.

— Значит, мы напрасно посещали кардинала?

— Почти, Киприан, хотя, нужно признать, благодаря ему мы достаточно ориентированы. Кардинал рекомендовал нам завязать отношения с тем самым кружком, от которого исходили все неудавшиеся предприятия и в котором постоянно обретались предатели.

— Я и сам подумал об этом!

— Мы совершенно чужие в Лондоне, чтобы быстро разобраться в людях, они же все, наверное, отлично известны английской полиции, и если мы будем водиться с ними, то нас выследят.

— С твоими выводами нельзя не согласиться. Значит, мы бросимся в объятия противной партии?

— Да, и никто не догадается о наших намерениях. Кроме того, таким образом нам будет легче узнать все, что нам необходимо узнать.

— Что же, у меня нет оснований держаться иного взгляда.

— Это мне приятно. И вот еще что: я с остальными людьми поселюсь в большом доме, ты же поселишься отдельно и будешь для нас как совершенно посторонний.

— Да?

— Твоей задачей будет наблюдение за теми людьми, которых нам рекомендовал кардинал; ты должен держать наготове экипаж, словом, подготовить все для внезапного и быстрого отъезда.

Киприан ничего не ответил и только в мрачной задумчивости опустил голову.

— Ты что молчишь? — спросил Эдуард. — Недоволен этим поручением?

— Абсолютно доволен, — ответил Киприан, словно просыпаясь от глубокого сна.

Добравшись до Лондона, они отыскали себе желаемое помещение. Как было решено, Киприан не поселился вместе с другими своими товарищами, а нашел себе другое место.

Глава двадцать третья

МАК-ЛИН В ЛОНДОНЕ

На следующий день по приезде в Лондон Эдуард Мак-Лин оделся в приличествующий данному случаю наряд и отправился засвидетельствовать свое почтение леди Стаффорд. Леди уже была предупреждена о его визите, поэтому юный шотландец был принят очень любезно, и его пригласили бывать и впредь. От леди Стаффорд Эдуард отправился к лорду Бэрлею, который тоже уже знал о его прибытии. Он приветствовал молодого человека с появлением на английской земле и объявил, что его дом всегда открыт для него.

Более осторожным оказался Лейстер. Скорее инстинкт, чем разум, заставил его принять молодого иностранца довольно холодно.

Но за исключением графа Лейстера все, к кому обратился Эдуард, оказались в высшей степени предупредительными, так что он мог быть очень доволен первым приемом в Лондоне.

Мак-Лин не остался незамеченным, уже на другой день между Бэрлеем и Валингэмом состоялся разговор о нем.

Оба они только что покончили с делами, когда лорд Бэрлей вдруг поднял голову и, пытливо уставившись на зятя, спросил:

— Ну-с? Что новенького?

— Сегодня ничего, — ответил Валингэм, — то есть по крайней мере ничего такого, что могло бы интересовать вас.

— А все-таки кое-что есть, зятюшка! — улыбаясь, возразил Бэрлей. — Вчера мне был сделан визит…

— Ах, да, да, этот молодой шотландец! — воскликнул статс-секретарь. — Что же, он засвидетельствовал свое почтение по крайней мере дюжине влиятельных лиц, и все приняли его очень хорошо, за исключением лорда Лейстера.

— Графу везде чудится угроза, — сказал Бэрлей, — но мне кажется, что Мак-Лин совершенно не опасен.

— Это — мальчишка!

Ну а его свита?

— Это все — почти такие же юнцы, как и он.

— Обращаю ваше внимание на этого молодого человека, — закончил Бэрлей, — если у молодежи создается хорошее впечатление, она охотно повсюду трубит об этом, а для нас это очень важно.

Валингэм, вернувшись домой, послал приглашение молодому иностранцу.

Эдуард знал значение Валингэма, который встретил его с предупредительной любезностью. Но знай он всю полноту обязанностей статс-секретаря, он так беззаботно не переступил бы порог его дворца.

Министр полиции захотел только познакомиться с молодым Мак-Лином и предложить ему свои услуги. Он представил ему также Пельдрама в качестве человека, который постоянно будет готов к его услугам и которому можно вполне доверять.

Эдуард прибыл в Лондон перед Рождеством и пробыл в городе целых шесть недель, причем отлучался только на короткое время.

А за это время пронесся целый вихрь событий: переговоры Бельевра с Елизаветой, переговоры с шотландцами, открытие заговора Морд-Стаффорда. Двор переселился в Гринвич на продолжительное время.

Но тем не менее Мак-Лин имел всюду доступ и был принят даже при дворе, хотя поставленная им задача быть замеченным Елизаветой казалось несбыточной мечтой. Лорд Лейстер постепенно тоже довольно тесно сошелся с Мак-Лином и даже выказал полную готовность доставить ему частную аудиенцию у королевы Елизаветы. Однако это оказалось невозможным в силу затянувшегося убийственного настроения государыни.

По временам Эдуард думал, что судьба Марии Стюарт может еще повернуться в лучшую сторону и без всяких насильственных действий, этим и объяснялось его промедление. Когда же он понял наконец, что эта надежда совершенно тщетна, то решил сделать вид, будто покидает Лондон и Англию.

Мак-Лин очень умно избегал знакомства с людьми, которые могли показаться властям хоть немного подозрительными. Поэтому, когда он прощался с приобретенными в Англии друзьями, все они были твердо убеждены в его лояльности.

А что поделывал Киприан со времени своей разлуки с Эдуардом в Лондоне?

Его первой задачей было, разумеется, подыскать себе постоянную квартиру, после того как он прожил два или три дня в гостинице самого низшего ранга. В конце концов он нашел себе помещение у оружейного мастера. Был ли это просто случай, или же его тянуло к родному ремеслу, к привычному перезвону молотов? Возможно, что и так.

Его хозяин, Яков Оллан, был тоже родом из Шотландии. Маленького роста, с лицом, испещренным морщинами, он был немногоречив, и казалось, что постоянно о чем-то думает. Говорил он короткими, отрывистыми фразами.

У Оллана были собственный дом, большой магазин и мастерская с массой подмастерьев. Так что он казался состоятельным. Несмотря на это, постоянно сам работал в мастерской, руководил всем делом. С рабочими был краток, но не груб, строг, но не жесток. За ошибки и небрежность в работе наказывал увольнением, за глупости и баловство вне дома сначала делал выговор, а не помогало — увольнял.

У Оллана был так называемый управляющий, но это звание давало право только наблюдать за порядком в мастерской во время отсутствия хозяина, что случалось очень редко, когда было нужно отнести оружие к знатному заказчику, или же когда его вызывали в лавку для переговоров с покупателем.

Обыкновенно в лавке продажей занимались жена и дочь Оллана. Жена — почтенная матрона, молчаливая, как и ее муж, а дочь, которую звали Вилли, — хорошенькая девушка девятнадцати-двадцати лет. Весьма возможно, что много кавалеров являлось в лавку под видом покупки оружия только ради Вилли, но девушка никогда не оставалась одна, и все попытки поближе познакомиться с ней разбивались о бдительность матери. Впрочем, вести торговлю в лавке было очень легко. У каждого предмета существовала определенная цена, торговаться было немыслимо, а о кредите не могло быть и речи. Если же и случалось, что кто-нибудь начинал торговаться или требовал кредита, то сейчас же звали самого Оллана, а в его отсутствие — управляющего Дика Маттерна.

Этот Дик Маттерн был истинным продуктом Лондона и, как все юные обитатели столиц, немного фатом, немного мотом, а в общем — чересчур много о себе воображающим дурнем. Впрочем, это был довольно ловкий, вкрадчивый парень, о котором его товарищи говорили, что он прилежен только тогда, когда за ним следят, но в сущности не упускает случая полентяйничать. Женщины благоволили к Дику за ту внимательность, с которой он относился к ним. Сам хозяин, быть может, смотрел на него иначе, чем жена и дочь, но никогда не высказывался об этом.

У Оллана четверо детей умерло еще в детском возрасте, а взрослый сын исчез самым таинственным образом, что по тогдашним временам случалось довольно часто. Посторонние держались того мнения, что когда-нибудь он вернется, и тогда окажется, что молодой Оллан добился очень высокого положения. Но сам мастер Оллан не разделял этой надежды, он слишком хорошо знал, что сын действительно занял довольно высокое положение… на виселице, так как где-то в провинции был изобличен в изготовлении оружия для приверженцев Марии Стюарт.

Такова была семья, у которой Киприан снял квартиру, сказав, что приехал в Лондон для того, чтобы совершенствоваться в своем ремесле. Поэтому он очень быстро сошелся с мастером и с наслаждением снова взялся за инструменты.

В то время итальянцы считались специалистами в шлифовке стальных изделий. Искусство Бенвенуто Челлини стало общим достоянием, и Киприан оказался настолько посвященным в его тайны, что сразу выказал свое превосходство над всеми остальными рабочими мастерской. Поэтому Оллан предложил ему поступить к нему на службу. Киприан условно принял это предложение, но работал лишь тогда, когда сам хотел.

Оллан был очень доволен Киприаном, но Дик Маттерн невзлюбил иностранца в мастерской и в особенности — за семейным столом. Дик таил надежду стать зятем Оллана, а впоследствии — хозяином всего дела. И Киприану пришлось расплачиваться за свою опрометчивость.

Молодому кузнецу еще не приходилось испытать на себе власть любви. Увидев Вилли, он возгорелся пламенной страстью к ней. Но, отлично владея собой, затаил глубоко в груди свое чувство, потому что хотел сначала как следует ознакомиться с бытом семьи. Что касалось первоначальной задачи, то в главных чертах деятельность Киприана ограничивалась заботой о подготовке всего необходимого на случай поспешного бегства, и для этого ему нужно было прежде всего разузнать, как можно добыть эти средства легче и секретнее.

Молодой человек мог похвастаться своей красотой, внешний же лоск и некоторое образование он получил благодаря общению с Эдуардом. Поэтому немудрено, что и Вилли с удовольствием поглядывала на Киприана, и у нее пробудилась любовь к нему, которую она тоже затаила в своем сердце.

Ее мать и отец ничего не замечали, но у ревности зоркие глаза. А Дик Маттерн ревновал, так как Вилли до сих пор оставляла без внимания все его намеки и заигрывания.

Прошло две недели, и Дик счел своей обязанностью предупредить Оллана. Однако тот двумя-тремя словами указал управляющему на его настоящее место у наковальни.

Теперь к ненависти против Киприана у управляющего прибавилось еще раздражение против хозяина. Дик хорошо знал, что во второй раз к хозяину не обратишься с нашептыванием. Поэтому он решил пойти другим путем. Он втайне предпринял меры, последствия которых не замедлили сказаться.

Дело свелось к тому, что однажды в лавку Оллана внезапно вошел Пельдрам, который, вежливо поздоровавшись с женой и дочерью мастера, попросил показать ему какое-то оружие. По-видимому; он знал особенность постановки дела в магазине, так как принялся торговаться, вследствие этого, как и всегда, жена Оллана послала за самим мастером. Впрочем, ни мать ни дочь не знали полицейского.

Когда Оллан появился в лавке, то он бросил пытливый взгляд на полицейского, поклонился ему, выслушал, что он хочет, а затем выслал из лавки Вилли и жену, так что остался наедине с покупателем.

— Черт возьми, мастер, — сказал Пельдрам, — у вас здесь, в лавке, много прекрасных вещей, но среди них лучше всего эта девушка. Вероятно, это — ваша дочь?

— Да, дочь, только она не продается! — холодно ответил старый шотландец.

— Ого, земляк! — смеясь, воскликнул Пельдрам. — Она не продается — это так, но выдается замуж, ведь каждая девушка должна выйти замуж, если это окажется для нее возможным; но не корчите гримасы от шутки, которой я не хотел вас обидеть, но которая тем не менее могла бы окончиться серьезным делом!

Надо сказать, что Пельдрам все еще оставался холостым.

— Вы хотели выбрать оружие, сэр? — произнес Оллан, прерывая разговор о дочери.

— Да, ваше оружие мне нравится.

— Хорошо! Выберите себе три предмета из моей лавки — какие угодно. Денег с вас я не возьму. Оружие в ваших руках — порука моей безопасности.

— Вы щедры, земляк! — обидчиво сказал Пельдрам.

— А вы начинаете издалека, как истый шотландец!

— Ого, мастер Оллан!

— Да, да, сэр! Вам не нужно оружия, не нужно моей дочери, а нужно что-то другое. Что именно?

Пельдрам рассердился еще более.

— Вы, кажется, собираетесь поменяться со мной ролями! Спрашивать — мое дело.

— Так спрашивайте!

— У вас живет иностранец?

— Да.

— Шотландец?

— Да, наш с вами земляк.

— Что это за человек?

— Тихий, порядочный, прилежный юноша, кузнец по профессии, желающий усовершенствоваться в ремесле. Ну он и совершенствуется — ручаюсь вам!

— Я верю вам. Но мне выставили этого субъекта в подозрительном свете.

— И я тоже верю вам в этом, потому что знаю причину. Дику Маттерну, моему управляющему, приглянулись Вилли и мое хозяйство, он как будто боится приезжего юноши, уже предостерегал меня от него и хотел бы, чтобы его убрали. Вот он-то и обратился к вам. Разве не так, сэр? Мы, шотландцы, умеем видеть насквозь.

Старик улыбнулся. Пельдрам покраснел и пробормотал:

— Так-то оно так, но я обещал не выдавать доносчика.

— Этого и не нужно! Я и без того знаю, где зарыта собака. Но дальше что?

— Я хотел бы поговорить с этим человеком.

— Хорошо.

Старик крикнул Вилли и, когда она пришла, приказал ей попросить Киприана пожаловать в лавку.

— Так значит, ее зовут Вилли? — пробормотал Пельдрам, бросая вслед девушке многозначительный взгляд.

Появился Киприан; мастер познакомил его с полицейским.

Надо полагать, что при этой неожиданной встрече сердце молодого человека забилось несколько быстрее обычного, но он овладел собой, с холодной вежливостью поздоровался с полицейским.

Пельдрам задал ему несколько вопросов, на которые немедленно последовали вполне удовлетворительные ответы.

— В общих чертах мастер уже ответил за вас, — сказал наконец Пельдрам. — Извините, что я задерживаю вас, но мне пришло в голову, что как раз теперь в Лондоне находится шотландский лорд, который удостаивает меня своей дружбой. Это — сэр Эдуард Мак-Лин. Вы знаете его?

— Я слышал о нем, — ответил Киприан. — Это имя известно мне издавна и пользуется большим почетом у нас на родине.

— Хотите познакомиться с этим господином?

— Мне было бы очень приятно, но, конечно, если бы он пожелал видеть меня.

— Он — очень добрый господин и совсем не гордый; я спрошу его, — предложил Пельдрам.

— Очень благодарен вам, сэр, быть может, я мог бы в его свите отправиться на родину?

— И там на родине быть его придворным кузнецом? — заметил Пельдрам с улыбкой. — Зайдите ко мне на этих днях!

— Хорошо, сэр.

Наконец Пельдрам понял, что пора уходить.

— И вас, мастер, я также представлю лорду, — сказал он Оллану на прощание. — Кланяйтесь от меня жене и дочери! Прощайте, сэр, не забывайте меня!

Пельдрам ушел.

Оллан посоветовал Киприану не упускать случая познакомиться с таким влиятельным господином, а затем отправился в мастерскую.

Дик Маттерн поглядел на входящего мастера искоса, очевидно, он знал или догадывался, зачем того позвали в лавку. Но Оллан, казалось, не обратил на него внимания и молча принялся за свою работу. Лишь спустя почти час старый шотландец подошел к Дику и спросил, указывая на лежавшую перед ним деталь:

— Готово, Дик?

— Скоро будет готово, мастер! — ответил Маттерн.

— Поспешите!

Дик окончил свою работу и отнес деталь мастеру.

— Хорошо! — сказал тот.

Когда настал час обеда, по обыкновению собралась вся семья; старик казался молчаливее обыкновенного. Когда же встали из-за стола и Дик вышел из комнаты, мастер пошел за ним.

Увидев на дворе двух рабочих с вещами управляющего, Оллан удивленно спросил:

— Эй, куда вы?

— Мастер, я не знаю… разве… почему же… — забормотал Дик.

— Ну и отправляйте ваши вещи, куда хотите, — произнес Оллан строгим тоном. — И сами отправляйтесь куда знаете!

Мастер вернулся в дом, а управляющий, постояв некоторое время в раздумье, распорядился, куда отправить вещи, и сам последовал за рабочими, бросив негодующий взгляд на дом, так неожиданно закрывшийся перед ним.

После ухода Дика Оллан имел продолжительный разговор с женой и дочерью, по окончании которого Вилли вышла с заплаканными глазами. Тотчас после этого старый шотландец побеседовал один на один с Киприаном, в результате чего сделал его заместителем ушедшего Дика, но с условием — не входить в жилые комнаты и лавку Оллана, не пользоваться у него столом.

После этого разговора Киприан впал в раздумье и беспокойство. Быть может, мастер открыл ему перспективу развития его склонностей? Но в таком случае, он должен был бы проклинать истинную цель своего появления в Лондоне. А может, мастер разуверил его в возможности освободить Марию Стюарт? Не зря же Оллан был чрезвычайно прозорливым человеком.

Киприан поспешил сообщить Эдуарду о намерениях Пельдрама. Друзья увидели в этом большую выгоду и решили, что Киприан должен отправиться к Пельдраму.

Директор полиции Валингэм принял молодого человека чрезвычайно любезно и сообщил ему, что лорд выразил согласие познакомиться с ним. Но, раньше чем повести Киприана к Мак-Лину, Пельдрам решил объяснить, почему заинтересовался им.

— Мастер Оллан прогнал Дика, — начал он, смеясь, — это хорошо! Он, по-видимому, шпионил за вами и доносил мне обо всем, что вы делали. Вы, оказывается, уже были в доме лорда?

— Да, сэр, вчера и позавчера, — ответил Киприан. — После вашего любезного предложения я хотел собрать некоторые сведения о лорде.

— А раньше вы не бывали там?

— Однажды я встретил своего земляка и проводил его до дому, когда вчера я отправился разыскивать дом лорда, оказалось, что это — тот самый дом, где я уже бывал.

— Вы — любитель лошадей?

— Да, конечно. Ведь это входит в круг моих занятий.

— А экипажи также интересуют вас?

— Конечно!

— А корабли?

— В этом деле требуется слишком много кузнечной работы, — смеясь, заметил Киприан.

— Впрочем, это не касается меня. А все же остерегайтесь Дика!

— У меня нет основания бояться его, — спокойно заметил Киприан.

— Тем лучше. Послушайте, я обратил внимание на Вилли Оллан.

— На Вилли? — переспросил Киприан.

— Да! А Дик, который также интересуется ею, полагает, что и вы страдаете из-за нее.

— Вилли — красивая девушка.

— Но вы уклоняетесь от ответа.

— Нисколько! Вилли нравится мне, но…

— В чем же состоит это «но»?

— Я — чужестранец, спешу вернуться на родину, принадлежу к другому вероисповеданию, — словом, как бы ни была мила мне Вилли, но слишком много препятствий для того, чтобы я мог мечтать о браке с ней. Вот я и думаю выкинуть ее из головы.

— Это вы хорошо делаете! Вы — рассудительный человек, как я вижу. Я буду часто навещать вас и прошу, не препятствуйте этому.

— Конечно, нет! — ответил Киприан.

— Говорил ли молодой человек искренне — неизвестно. Но его соперничество с Пельдрамом, считал он, могло свободно обойтись без личной ненависти.

Пельдрам и Киприан отправились к лорду Мак-Лину.

Эдуард принял обоих, как подобало благородному господину. После краткого приема Киприан удалился, а Пельдрам остался. Это знакомство доставило Киприану возможность являться к лорду во всякое время совершенно свободно, а лорд и Пельдрам стали часто появляться в доме старика Оллана.

Эдуард делал заказы оружейному мастеру, Пельдрам же посещал Киприана, а попутно, конечно, и старого шотландца, главным же образом его жену и дочь, и снискал их расположение, так как умел быть очень любезным, когда хотел.

При таких обстоятельствах протекло время до конца января.

Однажды Эдуард зашел к Оллану, купил у него какое-то оружие и попросил прислать ему на дом с мастеровым. Послан был Киприан.

Когда тот появился у приятеля, Эдуард сказал ему:

— Ну, Киприан, мы уже близки к цели. Надежды на благополучное окончание дела Марии Стюарт больше нет, мы должны приступить к своему плану.

Киприан молчал.

— Я завтра уезжаю! — продолжал Эдуард. — Все ли готово у тебя?

— Да, остается только выполнить!

— Мне было бы приятнее иметь тебя при себе, но ты здесь нужнее. Обеспечь корабль, два экипажа, лошадей и, конечно, какое-либо хорошее убежище; дня через три-четыре будь наготове. Моя квартира остается в твоем распоряжении под тем предлогом, что ты займешься укладкой и отправкой моих вещей.

— Хорошо, — кивнул кузнец, и Эдуард не обратил внимания на сумрачный вид Киприана.

Мак-Лин действительно уехал, но прошло три, четыре, даже пять дней, а Киприан не получал от друга никаких известий. Он, по-прежнему, исполнял свою работу, а Оллан, хотя и замечал перемену в его настроении, но не выказывал этого.

В лавку Оллана нередко заглядывали знатные господа, но особенная честь была ему оказана в тот день, когда настроение королевы Елизаветы резко изменилось к лучшему под впечатлением разговора с Бэрлеем. К Оллану явился не кто иной как сам лорд Лейстер, и заказал себе великолепный охотничий нож с украшением из драгоценных камней.

Вот тогда в доме Оллана узнали о предстоящей большой охоте. И когда мастер поручил Киприану отделку заказанного ножа, у того молнией блеснула новая мысль. Отсутствие известий от Эдуарда начинало беспокоить кузнеца. На собственные его замыслы надежд было мало. А теперь вдруг представился благоприятный случай для намеченного дела. Если планы Эдуарда уже рухнули, то Киприан еще может произвести свой удар. И пока он работал над ножом, все обдумывал, как привести свой план в действие, причем не раз останавливался мыслью на своем новом приятеле Пельдраме.

Работа была закончена, и Оллан велел Киприану отнести ее во дворец лорда Лейстера. Это как нельзя более соответствовало планам молодого кузнеца. Кроме заказанного охотничьего ножа он захватил с собой еще пару богато отделанных пистолетов и, раньше чем отправиться по назначению, зашел к Пельдраму.

Тот был уже извещен о предстоящей королевской охоте и готовился к ней. Приход Киприана был некстати, и он встретил его несколько рассеянно.

— Милости просим, сэр, — сказал Пельдрам, — я, как всегда, рад видеть вас, но не могу вам уделить много времени: я очень занят служебными делами.

— Не стану задерживать вас, — ответил Киприан. — Хочу только показать вам охотничий нож, изготовленный для его светлости графа Лейстера!

Пельдрам стал любоваться изящной работой, которую ему показал Киприан. При этом последний как бы вскользь заметил:

— Я видал много интересного в этой стране, но мне хотелось бы еще повидать королевскую охоту, чтобы потом, на родине, было что рассказать!

— Зрителям дозволено присутствовать, — сказал Пельдрам.

— Да, но только издали, а я хотел бы быть среди охотников; тому, кто оказал бы мне содействие в этом деле, я подарил бы вот эти штучки. Как вы думаете, дворецкий лорда Лейстера мог бы предоставить мне место в свите?

— Возможно! А эти вещицы прелестны!

— Как бы мне обратиться с моим желанием?

— Но когда и где? Ах да, вот кстати! Я провожу вас туда, мне все равно нужно во дворец лорда.

Они отправились. Киприан ликовал в душе, что его планы, кажется, удаются.

Дворецкий лорда Лейстера был еще молодым человеком, надменным, как избалованный холоп, и тщеславным, как павлин. Приди Киприан один, тот не удостоил бы его даже вниманием, но в сопровождении Пельдрама дело пошло совсем по-иному.

— Рекомендую вам моего друга и соотечественника, оружейного мастера Аррана, — сказал Пельдрам дворецкому, — у него есть просьба к вам, а я, в свою очередь, прошу за него.

— Будет исполнено! — ответил дворецкий.

— Ну, прощайте, господа! Завтра увидимся, а пока кланяйтесь старику Оллану и его семейству, не забудьте только! — произнес Пельдрам.

— Не беспокойтесь! — ответил кузнец, улыбаясь ему вслед.

— Вы принесли охотничий нож для милорда? — спросил дворецкий.

— Да, сэр, а для вас вот эти два пистолета, — сказал Киприан.

Дворецкий принял оружие. Нож он быстро отложил в сторону и занялся рассматриванием пистолетов.

Носить пистолеты в Англии разрешалось лицам дворянского происхождения, но отнюдь не мещанам и слугам. Но известно, насколько сладок запретный плод, поэтому дворецкий с живостью сказал Киприану:

— Я с благодарностью принимаю этот ценный подарок. А что же вы хотите от меня?

— Немногого! Я очень любопытен…

— В каком отношении?

— Мне хотелось бы присутствовать на королевской охоте!

— И вы хотите, чтобы я помог вам в этом?

— Да. Помогите мне поступить в свиту вашего графа.

— Это не представит затруднений. Только есть ли у вас лошадь?

— Я достану.

— А верхом вы прилично ездите?

— Как настоящий араб!

— Ну и отлично!… Ливрею я вам достану, а пока идите к милорду!

Дворецкий велел доложить лорду о приходе оружейного мастера. Киприан имел честь лично представить свою работу Лейстеру и получить одобрение вместе с денежной наградой.

Тем временем дворецкий достал ливрею, и, после примерки, Киприан ушел домой со своей добычей.

На следующий день он попросил себе отпуск у мастера Оллана и отправился в известное место, где для него стояли кони наготове. Домой он вернулся довольно поздно, но, несмотря на поздний час, поговорил с мастером, после чего тотчас же отправил все свои вещи, сам же остался переночевать в доме Оллана.

Еще задолго до наступления следующего дня Киприан покинул дом, где так долго пользовался приютом. Он ни с кем не простился, но, когда ушел, старый мастер вышел за ворота и долгое время смотрел ему вслед. Когда Киприан скрылся, старик вернулся в дом с тяжелым вздохом.

Глава двадцать четвертая

УЖАСНАЯ НОЧЬ

Неподалеку от замка Фосрингай лежит одна из пустошей, которыми в те времена особенно изобиловала Англия. Для путешественников такие пустоши были страшнее леса и представляли одинаковую опасность, как и путешествие по морю. Путник, медленно пробиравшийся по глубоким пескам, завидев черную точку на горизонте, заранее ожидал беды.

За редким исключением такая точка на горизонте была не что иное как хорошо вооруженный всадник, который более или менее вежливо требовал с путника контрибуцию. Люди этой профессии чувствовали себя в пустоши более вольготно, чем в лесу. Намечая свою жертву на далеком расстоянии, они таким образом могли понять, нападать или скрыться.

Близ самого Лондона была пустошь Гренсло, которая долгие годы являлась истинным бичом столицы и путешественников. Так как ночью никто не решался проезжать по пустоши, то и властители большой дороги не давали себе труда выезжать ночью, а занимались своим ремеслом свободно среди бела дня, ночью же спали, как и все порядочные люди.

Пустошь близ замка Фосрингай пользовалась громкой славой в смысле грабежей и разбоя. Но с появлением в замке шотландской королевы обстоятельства несколько изменились. Амиас Полэт считал своим долгом усиленно охранять дороги как ночью, так и днем, вследствие чего шайке грабителей приходилось бездействовать и наконец, за отсутствием заработка, совершенно покинуть местность.

Приблизительно в пяти английских милях от замка был один из постоялых дворов, владелец которого злобно смотрел на замок и проклинал свою королеву, сэра Полэта и заключенную. Этого человека по имени Нед Бейерс нередко посещал Эдуард Мак-Лин во время рекогносцировки окрестностей Фосрингая. Нед не знал, за кого принять ему этого редкого одинокого гостя, но так как тот бесстрашно ездил один и был хорошо вооружен, то Нед решил в конце концов, что это — один из рыцарей с большой дороги, пустившийся на разведку, стоит ли вновь приняться здесь за свое дело. Впрочем, Эдуард не оставался на ночлег, а проводил на постоялом дворе лишь недолгое время, чтобы дать отдохнуть коню.

Однажды, как раз перед намеченным отъездом в Лондон, ненастная погода заставила его остаться дольше обыкновенного. Он велел подать себе ужин, после чего хозяин предложил ему приготовить постель. Но Эдуард отказался от постели, предпочтя отдохнуть на скамье. Хозяин увидел в этом лишь подтверждение своего предположения, так как предпочесть твердую скамью удобной, мягкой постели мог только человек, опасавшийся за свою безопасность.

— Мой дом вполне надежен! — сказал он, подмигнув. — У меня имеются маленькие, уединенные комнатки, которых не найдет тот, кто не должен их находить, сэр!

Эдуард заинтересовался.

— Разве? В таком случае они могли бы пригодиться нам. А сколько человек могли бы вы приютить? — спросил он.

— Около двенадцати, сэр!

— И столько же коней?

— И это можно, — ответил Нед с плутоватой усмешкой.

— Ну, быть может, я воспользуюсь этим и даже на несколько дней!

— Милости просим! А как обстоят дела там, с той старухой? Скоро с ней покончат?

Эдуард сразу не понял слов хозяина, когда же он догадался, то лишь вздохнул в ответ.

— Да, да, — продолжал Нед, — она много зла принесла нам всем. Честному человеку нет возможности зарабатывать свой хлеб.

— Как это понять? — спросил Эдуард.

Ведь с тех пор, как она здесь, наступил полный застой в делах как в наших, так и в ваших. На этот раз Эдуард лучше понял своего собеседника, так как был достаточно осведомлен о делах и нравах обитателей пустоши.

— Вы правы! Но этому делу можно было бы помочь.

— Каким образом? — удивился Нед.

— Если бы удалить эту женщину отсюда.

— Ну, это трудновато!

— Или, быть может, заставить охранителей удалить ее отсюда?

— Черт возьми! Но как взяться за это дело?

— Устроить нападение на замок!

— Гм… об этом нужно подумать! — задумчиво произнес Нед, почесав в затылке.

Эдуард сообразил, что, подвигая на это дело подобного сорта людей, можно было воспользоваться ими, не открывая своих истинных намерений.

— Одним словом, — продолжал он, — я хочу попытаться избавить местных жителей от этих затянувшихся неприятностей.

— Гм… гм… — пробормотал Нед. — Это — трудная штука!

— Менее трудная, чем вы полагаете, тем более что в замке запуганы многими заговорами.

В конце концов Нед предложил свое содействие и показал помещения для значительного количества людей. Мало того, обещал к известному дню собрать людей и со своей стороны.

Затем Эдуард распростился со своим новым столь неожиданным сообщником и уехал.

Несколько дней спустя, вечером, трущоба Неда необычайно оживилась. Приезжали друг за другом всадники, и все оставались на ночлег. Кроме одиннадцати человек приближенных Эдуарда явилось еще по крайней мере двадцать, которые были наняты для неизвестного им дела.

Около полуночи Эдуард объявил им свое намерение произвести переполох в замке, а потом рассеяться.

Все совершилось неожиданно как для охраны замка, так и для самой заключенной Марии Стюарт.

План Эдуарда был таков: часть отряда из людей, не посвященных в истинную цель нападения, была в запасе, другая часть должна была совершить нападение на замок и произвести там шум. Одна часть друзей Мак-Лина должна была стараться проникнуть в покои Марии со стороны сада, а другая, во главе с самим Эдуардом, — проникнуть в комнаты Марии через камин.

Когда Эдуард решился привести в исполнение свое отважное предприятие, была холодная, суровая ночь.

Ко всем невзгодам тюремной жизни Марии Стюарт нужно прибавить еще жестокие страдания от ревматизма, которые почти не оставляли ее ни на минуту. Тем же недугом был одержим и ее неумолимый страж, старый, ворчливый Амиас Полэт. Он не мог спать уже несколько ночей подряд и не решался выходить на воздух при такой холодной, сырой погоде. Друри исполнял за него все обязанности по охране замка, которые осложнялись тем, что старый, подозрительный Амиас беспрестанно гонял его то туда, то сюда, не давая отдыха ни на минуту. Вечером, когда боли стали нестерпимы, Полэт хотел забыться в молитве. Он уткнулся в молитвенник и действительно вскоре его стало клонить ко сну. Проспав около трех часов, он встал, поужинал с Друри, после чего они принялись играть в шахматы. Но при этом каждый час Друри должен был отрываться от игры и делать обход замка и двора, что, конечно, доставляло ему мало удовольствия.

Был третий час ночи, когда Друри возвратился из последнего обхода.

— Все в порядке? — спросил Полэт.

— Все, — ответил Друри, — стража бодрствует, и все в замке спокойно!

— А она спит?

— Нет! Она страдает от боли и просила почитать ей вслух!

На лице Амиаса промелькнуло выражение злорадства. Вероятно, он чувствовал известное удовлетворение в том, что несчастная узница испытывает такие же страдания, как и он.

— Читает, наверное, какой-нибудь папистский вздор! — проворчал он. — Следовало бы запретить ей подобные занятия!

— Недолго уж осталось, — заметил Друри, — было бы слишком жестоко.

— У вас вечная склонность к состраданию, — досадливо возразил Амиас. — Друри, когда вы наконец научитесь подчинять свои чувства долгу?

В том смысле, как вы это понимаете, никогда, — ответил Друри, — я не создан для этого!

— Плохо, очень плохо! — пробормотал Полэт, однако вернулся снова к начатой игре, и оба замолчали.

Амиас проигрывал, и, быть может, это было причиной того, что он потерял интерес к игре.

— Послушайте, Друри, — сказал он, — как бы при таком ночном бодрствовании нашей узницы опять не затеялось что-нибудь недоброе у нее?

— Едва ли, — ответил Друри, — она действительно страдает!

— Да, да! Однако я чувствую себя несколько лучше и пойду проверю.

Друри поморщился, но все же последовал за стариком, который, накинув шубу, поплелся по коридорам в комнаты Марии.

Полэт подозрительным оком осмотрел все уголки передней, а затем без доклада вошел в комнату заключенной.

Мария лежала на постели, скрестив руки на груди и уставившись в потолок. Близ нее находились ее старая нянька Кеннэди и другие женщины, занятые каким-то рукоделием, а также Кэрлей. У камина сидели Буркэн, ее духовник, Мелвил и Жэрвэ, ее врач. Священник читал книгу. При появлении Амиаса он умолк, и все присутствующие, кроме Марии, повернулись к дверям.

— Кто там? — спросила Мария слабым голосом.

— Тот, кто заботится о вас, — ответил Амиас с хриплым смехом, не считая нужным поклониться. — Здесь так уютно, что хочется присоединиться к вашему кружку.

Мария ничего не ответила, остальные также, конечно, молчали.

Очевидно раздосадованный таким нелюбезным приемом, Полэт стал оглядывать комнату, выискивая, к чему бы придраться, наконец его взор упал на огонь в камине.

— Какая жара в комнате! — воскликнул Амиас. — Какая нелепость задыхаться в такой жаре, не говоря уже о том, что может произойти пожар. Друри, позови кого- нибудь из слуг! Мы не можем допустить этого.

Друри вышел, но вскоре возвратился и доложил, что все люди, которые могли бы погасить камин, спят.

Амиас произнес какое-то проклятие, потоптался по комнате и затем ушел без поклона, без приветствия.

— Боже мой! — вздохнула королева. — Я почти засыпала, неужели этот злой человек лишит меня даже ночного покоя?

Все окружающие молчали в подавленном настроении, прислушиваясь к завывающим звукам ветра на дворе.

Но вдруг послышался глухой зловещий звук, проникший в комнату как бы через камин.

Мужчины вскочили со своих мест у камина, женщины испугались и готовы были громко крикнуть, если бы не присутствие королевы. Мария приподнялась.

Звук повторился громче, отчетливее, но менее зловеще и можно было расслышать слова:

— Погасите огонь!

Замечено, что все отважные и к тому же тайные предприятия зависят более или менее от простой случайности. В данном случае явилось такое случайное совпадение обстоятельств, что неизвестный голос требовал именно того, что и Полэт, грубо нарушивший ночной покой заключенной.

— Погасите огонь! — повторил голос еще явственнее.

— Это превосходит всякое терпение! — воскликнул Мелвил.

— Старик, должно быть, помешался, — заметил священник.

— Погасите огонь! Хотят спасти ее величество! — послышалось снова.

Все замерли и вопросительно смотрели друг на друга.

— Это только насмешка и издевательство! — сказала Мария.

Она, по-видимому, утратила уже всякую надежду на освобождение.

Но голос все настойчивее повторял, просил, угрожал.

— А может, и вправду? — заметил врач.

— Невозможно! — не поверил Мелвил.

— Будем молчать! — решительно сказала Мария. — Если мы не будем обращать внимания, то эти чудеса прекратятся сами собой.

Вдруг на дворе раздался выстрел. Оконные стекла зазвенели, послышались крики. Одновременно какой-то тяжелый предмет с глухим шумом упал в огонь, разметав уголья и головни. Присутствующие громко вскрикнули, увидев, как из камина выскочил человек в загоревшейся одежде. Закоптелый до неузнаваемости, он сбивал огонь с платья.

— Вставайте, господа! — обратился он. — Все сложилось хорошо, и можно надеяться на успех. Ваше величество, возможность бегства устроена, помощь ждет на дворе. Спешите! Нужно воспользоваться временем, пока стража приготовится к отпору.

Все стояли молча, как прикованные, никто не шевелился. Кто этот человек? Не сумасшедший ли какой-нибудь?

А время шло, на дворе шум все усиливался, слышалась борьба.

Вдруг дверь распахнулась, и на пороге показались Амиас Полэт, Друри и несколько солдат.

— А, я так и думал! — крикнул Полэт, увидев незнакомца. Кто вы?

— Слишком поздно! — послышался душераздирающий вопль Марии. — Ах, этот огонь, ах, это недоверие!

Снаружи кто-то разбил окно — и незнакомец одним прыжком выпрыгнул в него.

— О. эта низкая женщина снова затеяла козни! — прорычал Полэт. — Друри, оставайтесь здесь и стерегите ее, а я велю поймать негодяя.

С этими словами Амиас поспешно вышел.

Со двора слышались суета, выстрелы, крики, конский топот. Весь гарнизон замка был поднят на ноги и громко топал по коридорам. Шум борьбы продолжался с четверть часа, затем все стихло. Солдаты разошлись опять по местам, только долго еще бушевал Амиас. Он снова явился в комнату королевы, обыскал все уголки и подверг строгому допросу всех присутствующих. Но ничего не добился, да и не мог ничего открыть.

Хотя нападение было отражено, все же, по распоряжению Амиаса, Друри и несколько солдат остались на страже в комнате у королевы.

На другой день выяснилось, что несколько солдат было ранено, а на дворе нашли двух убитых молодых, никому не известных людей. Вот и все, чем закончилось нападение на замок.

Наутро Амиас Полэт позвал своего помощника и продиктовал донесение первому министру страны. Как всегда, он был чрезвычайно точен в изложении подробностей происшествия. Так как не имелось доказательств участия Марии в этой попытке к освобождению, то Полэт высказывал лишь свои предположения. По его мнению, оба убитых налетчика были шотландцами.

Лорд Мак-Лин напрасно ждал своего сына Эдуарда, а невеста — своего нареченного жениха.

Глава двадцать пятая

ОХОТА

Королева Елизавета в 1587 году пользовалась огромным почетом у своего народа. Как только стало известно, что состояние ее здоровья улучшилось, Лондон сильно воодушевился. Если бы охота была назначена поблизости от столицы, то, наверное, все ее население высыпало бы глазеть на это зрелище. Предвидя это, Лейстер решил совместно с обер-егермейстером королевы перенести охоту подальше от Лондона. Вместе с тем народу было объявлено, что королева будет проезжать по улицам столицы. Был назначен час проезда, и к тому времени все улицы были обложены войсками и полицией.

Население Лондона поднялось рано, а еще раньше того — знатные господа со своей свитой, которые должны были сопровождать Елизавету из Гринвича. Со всех сторон стекались отряды, щеголявшие друг перед другом убранством и выправкой.

Гринвический парк, дворец и его ближайшие окрестности были наполнены наездниками и наездницами. Те, кто имел право доступа к королеве, спешили засвидетельствовать ей свое почтение, когда она появилась в приемном зале.

Королева почти никогда не заставляла себя ждать. Так и на этот раз она явилась с точностью до минуты и была встречена восторженными овациями.

В этот день Елизавета имела сияющий вид; благодаря богатому наряду ее статная фигура приобрела прежнюю величавость, а милостивая улыбка королевы доказывала, что она довольна собой.

Поблагодарив за приветствие, она села на лошадь и, предшествуемая герольдами и своим личным войском, открыла шествие. Рядом с ней ехал Дэдлей. Поезд был такой большой, что, когда его начало достигло уже Гайдпарка, конец был еще в Гринвиче, а это составляет значительное расстояние. Путь был дальний, но в то время привыкли делать большие путешествия на лошадях.

В Виндзоре королева завтракала. Тем временем меняли коней и заведующие охотой распределяли общество по месту назначения, так как не все имели право охотиться за дичью и некоторые являлись лишь зрителями.

После получасового отдыха Елизавета отправилась в дальнейший путь, сопровождаемая личной свитой. Все отдельные части потянулись к северу.

В северо-восточном направлении от Ридинга тянется цепь холмов, в те времена еще покрытых лесом. На склонах этих холмов и намечалась охота. Лес был огражден, чтобы дичь не разбежалась, устроили облаву на оленя. Красивый, стройный старик-олень был спущен, собак направили по его следам, и охота началась.

Елизавета любила такого рода охоту. Она оживилась, была весела, впереди всех направлялась по следам оленя и собак. Охота шла все время в северо-восточном направлении и продолжалась целых четыре часа.

Наконец собаки загнали оленя; обер-егермейстер сразил его по всем правилам охотничьего искусства и на серебряном подносе преподнес королеве его рога.

В знак своей признательности всему охотничьему персоналу Елизавета положила на тот же поднос туго набитый кошелек и выразила желание устроить привал на открытом воздухе.

Но это не входило в намерения Лейстера. По его мнению, королева уже доказала всем, что она здорова, бодра и что настроение ее духа далеко не соответствует ходившим слухам. И желая доказать, что он, по-прежнему пользуется благосклонностью своей повелительницы, Лейстер решился возразить:

— Ваше величество, вы разгорячены, а между тем солнце садится и вечера еще довольны прохладны. Соблаговолите назначить привал не под открытым небом. Я уже позаботился, чтобы все было приготовлено в доме поблизости. Теперь полнолуние, и обратное путешествие в карете будет очень приятно.

— Разве моя карета здесь?

— Да, ваше величество.

Королева любезно улыбнулась.

— Вы так заботитесь обо мне, что было бы неблагодарностью с моей стороны отклонить ваше предложение.

Лейстер поклонился так низко, что его голова почти коснулась шеи лошади.

Было отдано распоряжение о том, что участники и участницы охоты могут располагаться по собственному желанию; только министры и еще несколько лиц получили приглашение последовать за королевой и принять участие в ее трапезе в небольшом охотничьем доме. Этот дом очень понравился королеве своей идиллической обстановкой.

После ужина Елизавета почувствовала вдруг такую сильную усталость, что решила отдохнуть несколько часов. Поэтому леди Брауфорд должна была съездить в Виндзор и привезти королеве другое платье. Шел разговор даже о том, что королева останется в охотничьем доме до утра. Так как имелся только один экипаж королевы, то леди и воспользовалась им для поездки в Виндзор. Дело было уже к вечеру, смеркалось.

Кузнец Киприан выехал из Лондона вместе с графом Лейстером и, встретившись на границе города с Пельдрамом, обменялся с ним любезностями. В дальнейшем они еще не раз встречались, последний раз — в Виндзоре, так как Лейстер оставался с королевой.

— Ну, что, как вам нравится охота, — спросил Пельдрам, — весь этот блеск, почет, ликующие крики?

— Ах да, все это великолепно!

— Я очень рад, что мог быть полезен вам; вы — славный малый, — произнес Пельдрам.

— Очень признателен вам, — с улыбкой поклонился Киприан.

Разговор прервался, так как Пельдрама отозвали по делам службы.

Вдруг среди общей суеты и оживления вокруг охотничьего дома появился гонец от Амиаса Полэта с донесением к лорду Бэрлею. Передав донесение, он отошел в сторону, и его сейчас же окружила толпа, и, узнав по ливрее, откуда он, все стали расспрашивать, с каким известием он явился.

— Пытались выкрасть Марию Стюарт!

— Неудачно?

— Людей разогнали, несколько человек убиты.

Эти слова долетели до слуха Киприана.

Бэрлея это известие поразило и сильно взволновало, но он счел необходимым скрыть его от королевы.

Тем временем подали экипаж королевы, и леди Брауфорд с камеристкой сели в него. Киприан был так взволнован страшным известием, что не заметил, кто именно сел в экипаж; в голове билась одна мысль: попытка освобождения Марии Стюарт не удалась, есть убитые, все дело погибло. Значит, необходимо как можно скорее привести в исполнение задуманное убийство королевы. Ему показалось вполне естественным, что Елизавета, получив неприятное известие, поспешила вернуться во дворец.

Киприан вскочил на коня и последовал за экипажем. Никому из незначительного конвоя, сопровождавшего экипаж, это не показалось подозрительно, так как Киприана приняли за слугу графа Лейстера, спешащего к леди Брауфорд с каким-нибудь поручением.

Киприан заглянул в карету; так как сумерки еще более сгустились в лесу, то внутри кареты нельзя было различить лица. Люди конвоя видели, как Киприан что-то сказал дамам, затем вынул из платья какой-то предмет и сделал рукой несколько сильных движений.

Послышался крик о помощи, конвой окружил карету, тут же появился и Пельдрам. В руках у Киприана был окровавленный кинжал.

— Несчастный, что вы наделали? — крикнул Пельдрам. — Вы арестованы!… Помогите леди Брауфорд!

Киприан ничего не ответил, обвел всех блуждающим взором, затем всадил кинжал себе в грудь и тотчас же молча свалился с лошади.

Пельдрам очень быстро нашелся придать делу такой оборот, будто убийца ошибся, думая, что преследовал свою возлюбленную. А так как Киприан был мертв, то дело прекратилось само собой.

Что касается леди Брауфорд, то она отделалась только испугом, а у камеристки были легко поранены руки, которыми она в испуге защищалась от убийцы. Раны перевязали, и леди продолжили свой путь к Виндзору.

Сам факт разбоя нельзя было скрыть от королевы, но виновников не стали доискиваться. Леди Стаффорд не хотела, чтобы ее, а также ее сына, втянули в процесс; Бэрлей молчал, потому что когда-то протежировал этому руководителю заговора, Лейстер не выступал, потому что ливрея его слуги оказалась на этом подозрительном самоубийце. Валингэм и Пельдрам молчали, чтобы не выдать своего глупого промаха обманутых блюстителей безопасности.

Минутное веселое настроение Елизаветы сменилось из-за этих событий более угрожающим гневным состоянием. Более чем когда-либо она убедилась, что для ее безопасности необходима смерть Марии. Но выступить решительно боялась по-прежнему. Ей хотелось, чтобы смерть Марии произошла помимо нее, чтобы никто не мог обвинить ее и назвать убийцей.

Глава двадцать шестая

ИНТЕРЕС

На следующий день Пельдрам очутился в лавке мастера Оллана и нашел здесь, по обыкновению, жену и дочь хозяина. Пельдрам был в веселом и шутливом настроении, располагавшем к балагурству. Желая занять своим разговором обеих женщин, он повел речь о том, что ему пора жениться и у него достаточно средств, чтобы содержать семью. Жена оружейника согласилась с ним.

Пельдрам продолжал, что ему надо жениться на своей землячке и с этой целью предстоит ехать в Шотландию. Жена оружейника возразила, что до Шотландии не рукой подать, а шотландские девушки-невесты не так доступны, как зрелые груши.

Пельдрам наконец высказал, что и в Лондоне найдутся шотландские девушки и, пожалуй, более подходящие для него, чем в самой Шотландии. Почтенная хозяйка не могла отрицать это. И гость сказал, что у него даже есть на примете одна вполне подходящая молодая девица, а после этого вступления заявил, что он берет на себя смелость посвататься. Мать поспешила выслать Вилли из лавки.

В доме Оллана уже давно догадывались о намерениях Пельдрама, и потому удаление Вилли могло считаться ответом на его сватовство. Пельдрам засмеялся. Впрочем, его игривое настроение не находило отклика в душе матери и дочери. До них уже дошла весть о злополучном покушении Киприана, и они по своей женской впечатлительности были огорчены и напуганы этим. Сверх того Вилли, по-видимому, была огорчена смертью молодого человека, к которому она была, по меньшей мере, неравнодушна.

Вы могли бы оставить здесь вашу дочь, миссис Оллан! — сказал Пельдрам. — Ведь в моих словах о том, что я хочу остепениться, нет ничего щекотливого. Или, может быть, вы полагаете, что я заглядываюсь на вашу Вилли?

— Мало ли на кого вы заглядываетесь! — уклончиво ответила хозяйка. — Но в вашем обращении с моей дочерью я не заметила ничего особенного.

— В этом вы совершенно правы. Но что сказали бы вы, если бы я в самом деле стал не шутя заглядываться на Вилли?

— Ничего не могу сказать на этот счет. Нельзя же вам запретить смотреть на девушку.

— Вот как?… Вы так полагаете? Ну а если бы за этим последовало предложение?

— Его нужно еще дождаться.

— Но допустим, что оно уже сделано, что сказали бы вы тогда?

— Ступайте к моему мужу и спросите его. Только он может дать вам определенный ответ.

— Я так и думал… Ну а вы-то сами не прочь породниться со мной?

— Я не буду перечить тому, чего захочет муж.

— Так, так… вы — послушная жена. Но, быть может, в глубине сердца вы таите иное желание?

— Вовсе нет. Согласится старик, соглашусь и я. Вот и все!

— А Вилли?

— Не могу знать, что она скажет или чего ей хочется.

— Ну, чтобы не распространяться много, скажу напрямик, что мои намерения серьезны, и потому я переговорю с Олланом, но только наедине. Пошлите его ко мне, всего лучше в гостиную.

Отца позвали. Он, как всегда, поздоровался с Пельдрамом холодно и спокойно, после чего пригласил его в гостиную, где они уселись вдвоем.

Гость улыбался. Может быть, непривычная роль жениха отчасти смущала его.

— Где ваш мастер? — спросил он наконец хозяина.

— Уволен! — отрезал тот.

— Так… А когда последовало его увольнение?

— Третьего дня вечером.

Вы поссорились с ним? Из-за чего вы отказали ему?

— Из-за того, что он увлекался удовольствиями, неподходящими нашему званию и нашему ремеслу.

— Так, так!… А известно ли вам, где он теперь?

— Я за ним не следил.

— Отлично! Вы поступили умно, отказав ему.

— Я и сам так полагаю.

— Значит, мы все были согласны между собой на этот счет. Посмотрим, не упрочится ли наше взаимное согласие. Ведь вы шотландец, как и я! — продолжал гость.

— Шотландец, да, — подтвердил оружейник, — только не чета вам — полицейскому!

— Ну, это — пустяки! Мы — соотечественники, и я, ваш соотечественник, желаю жениться.

— Это — ваше дело.

— Совершенно верно, но я желаю жениться на вашей дочери, а это — уже отчасти и ваше дело.

— Моя дочь вам не пара.

— Однако я иного мнения.

— Ну, значит мы с вами несогласны.

— По-видимому, так… Только мне кажется, что мы все-таки поладим между собой. Я опять возвращаюсь к Киприану. Его уже нет в живых.

— Весьма сожалею.

— И я также. Он был славный малый и сам лишил себя жизни. Собственно говоря, он поступил умно, потому что перед самоубийством совершил деяние, за которое ему предстояло поплатиться жизнью, он напал на одну придворную даму и ранил ее…

— Это нехорошо!

— Да… как относительно того, что подразумеваете вы, так и с моей точки зрения.

— Что подразумеваю я?…

— Мы потолкуем об этом после. Накануне вечером была сделана попытка освободить фосрингайскую пленницу. Однако заговорщики бежали, и двое из них были убиты. Одним из убитых оказался лорд Мак-Лин, которого вы также видели и к которому я сам привел Киприана.

— Странно!

— Да, да!… Что касается Киприана, то я сам нарочно пустил такую молву, будто у него была знакомая дама при дворе, которую он приревновал и хотел убить.

— В сущности, мне это безразлично.

— Не думаю! Лорд Мак-Лин и Киприан, по-моему, были знакомы между собой и раньше.

— Может быть!

До настоящей минуты оружейник отвечал Пельдраму спокойно, холодно и слегка насмешливо. Но теперь он как будто стал обнаруживать больше интереса и внимания к разговору.

— Они состояли в заговоре, — продолжал Пельдрам, — с целью освободить Марию Стюарт и убить нашу королеву.

— Ну, вот еще выдумали! — проворчал Оллан.

— У них были сообщники, которых надо искать среди людей их окружения.

— Киприан был вашим другом!

— Да, я держал его на привязи, как и подобало, а теперь у меня в руках весь заговор, и от меня зависит открыть его и засадить в тюрьму заговорщиков.

— Пожалуй, это — ваша обязанность.

— Как смотреть на вещи!… Вот, например, я могу быть убежден, что некоторые люди невиновны, несмотря на улики против них…

— Такое убеждение было бы приятно!

— Я сам так думаю, и если я прошу руки вашей дочери, то это служит верным доказательством того, что у меня нет никакого предубеждения против вас, и я совсем не считаю вас виновным.

— По-видимому, так!

— Но если вы отвергаете мое искательство, то я, пожалуй, буду думать иначе.

— Нисколько в том не сомневаюсь!

— Дело обстоит приблизительно так: Вилли — о вас я не буду распространяться более, так как вы сами можете оценить свою пользу — Вилли сделается миссис Пельдрам, настоящей леди, заживет в достатке и всяком довольстве. Или же она окажется дочерью государственного преступника, обреченной на нищету, горе, презрение, преследование — одним словом, на всякие бедствия, Ясно ли это?

— Вполне!

— А что вы скажете на мои слова?

— Я скажу: если вы нравитесь Вилли, то я не имею ничего против вашего сватовства.

— Хорошо сказано! Итак, спросите Вилли, нравлюсь ли я ей.

— Сейчас?

— Конечно!

— Хорошо… тогда обождите немножко.

Оллан оставался таким же холодным и спокойным, как и в начале разговора, несмотря на грозную перспективу, развернутую Пельдрамом перед ним. Соучастие оружейника в покушении Киприана было для полицейского вне всякого сомнения, но вместе с тем Пельдрам отлично сознавал, что старик готов на все и не согласился бы отдать ему руку Вилли, если бы угроза Пельдрама не напугала его. Впрочем, оба они были шотландцы и обделывали дело по-шотландски сухо, обдуманно, согласно здравому смыслу.

Итак, результат сватовства зависел теперь от Вилли.

Переговоры отца с дочерью носили тот же характер, как и предшествующая беседа между Олланом и Пельдрамом. Старый оружейник увел дочь из лавки в другую комнату и сказал ей:

— Вилли, пришел Пельдрам и просит твоей руки.

— Я не могу выйти за него, он противен мне! — вспыхнула девушка.

— Знаю и потому не стал бы передавать тебе его предложение, а сам отказал бы ему наотрез, да дело в том, что Киприан умер.

Вилли заплакала.

— Он не мог, — продолжал отец, — выполнить свою задачу. Однако главное — Пельдрам все-таки может покарать или помиловать нас…

— Пусть так! — заявила Вили. — Я не имею никакого отношения к делам, которые дают ему на это право.

— Но я замешан в них… И потом, совершенно безразлично, виновны ли мы, или невиновны, этот человек имеет власть погубить нас, если захочет, Дело идет теперь о том, чтобы из двух зол выбрать меньшее.

Вилли осушила слезы и, посмотрев на отца, решительно сказала:

— Тогда я пожертвую собой ради вас!

— Нет, мне этой жертвы не надо. Я знаю, что мне нужно. А ты должна думать только о своей пользе. Конечно, своим согласием ты сохранишь себе отца… Ну, что же, как ты решишь?

— Я согласна! — твердо сказала Вилли.

— Хорошо, — буркнул старик, — пойдем со мной к матери.

Отец и дочь пошли в лавку.

— Вилли — невеста сэра Пельдрама, — сказал Оллан жене. — Ты ничего не имеешь против этого?

— Нет! — холодно ответила жена.

— Тогда следуйте за мной.

Семейство отправилось в гостиную, где ожидал Пельдрам.

— Вот, сэр, моя дочь, — сказал старик, — она соглашается. Я привел к вам невесту.

Пельдрам поднялся с места, взял руку молодой девушки и сказал ей какую-то любезность. Он был мастер по этой части!… Наконец он поцеловал Вилли, которая не уклонилась от его поцелуя, и обменялся рукопожатием с ее родителями.

— Я не стану торопить со свадьбой, — заметил Пельдрам, — мне нужно только, чтобы она состоялась в нынешнем году!

— Хорошо, — ответил Оллан, — мы еще успеем потолковать обо всем.

Пельдрам простился с женщинами, и Оллан пошел провожать его. Когда они вышли из комнаты, Вилли, рыдая, упала на стул, мать же не проронила ни слова. Остановившись у порога, Оллан следил за своим будущим зятем. В его глазах таилось что-то зловещее. Старик заметил еще, что полицейский заговорил с кем-то в отдалении, после чего оружейник вернулся к себе в дом.

— И этот бредет сюда же!… Только уж опоздал, голубчик! — ворчливо процедил он сквозь зубы.

Человек, заговоривший с Пельдрамом, был Дик Маттерн. Заносчивый, непроходимый болван, воображавший о себе очень много, он считал себя вправе бесцеремонно заговаривать с директором полиции.

— Хорошо, что я встретил вас, — сказал он, поздоровавшись с Пельдрамом. — Вы разрешите мне обратиться к вам с несколькими словами?

Пельдрам, весело настроенный и раньше, окончательно расцвел душой после удачи своего сватовства к прекрасной Вилли. Вероятно, дорогой он соображал про себя, что его должность, принесшая ему и без того много выгод, способствовала теперь устройству его судьбы.

— Разрешаю, — с улыбкой ответил он, — если только вы по своей мудрости не наговорите опять какой-нибудь нелепости.

— Нелепости? — переспросил озадаченный Дик. — Я полагал, что вы признали теперь справедливость моей догадки.

— Относительно чего? — спросил Пельдрам.

— Да насчет Киприана, Ведь он оказался заговорщиком. Хотя ранил только служанку, но покушался-то убить нашу всемилостивейшую королеву.

— Черт побери! Так это вам известно?.. Тогда я должен немедленно схватить вас за шиворот.

— Меня?.. Я ровно ничего не знаю, а только предполагаю.

— Так я и думал, дружище Дик. Держите-ка лучше про себя свои предположения; не надо возбуждать напрасное любопытство, иначе вам могут учинить весьма подробный допрос. Если я услышу от вас еще что-нибудь подобное, то буду вынужден распорядиться на этот счет. Впрочем, вы — осел, вот вам и весь сказ!

С этими словами Пельдрам отправился своей дорогой.

Дик Маттерн остался на месте, как пораженный громом. У него хватило рассудка опомниться и внезапно прозреть. Наконец он хлопнул себя по губам и подумал:

«А ведь этот малый прав!… Мне следовало сообразить, что власти хотят на этот раз замять дело, а если понадобится, то станут хватать тех, кто болтает зря. О, как глупо с моей стороны! Что же, я ошибся и насчет старика? Нет, его будет нетрудно запугать. По крайней мере попытаюсь».

И Дик зашагал к дому оружейника. Он прошел прямо в мастерскую, где встретил хозяина и поздоровался с ним. Оллан спокойно ответил на его приветствие.

— Ну, что, — сказал Маттерн, — не прав ли я был относительно того чужеземца?

— Совершенно прав! — подтвердил мастер.

— Мне пришло в голову, что теперь вы, пожалуй, возьмете меня к себе обратно.

— Отчего же нет? Если вы исполните одно условие.

— Все, какие вам угодно, мастер! — поспешно подхватил Дик. — Но у меня к вам еще одна просьба. Если уж мы с вами разговорились по душам, то я хотел бы попросить у вас руки вашей дочери Вилли!

— Хорошо, мы потолкуем об этом после, я не отказываю вам пока, тем более, что наши намерения отчасти сходятся между собой. Пельдрам только что был здесь. У него точно такие же виды на Вилли, как и у вас…

— У этого?…

Дик запнулся.

— Значит, он — ваш соперник.

— Черт бы его побрал!…

— Но в этом человеке есть то, из-за чего его нельзя спровадить со двора!

— О, я понимаю!

— Тем лучше! Значит, ваше дело избавиться от соперника, и, если это случится, я опять возьму вас к себе мастером и тогда мы поговорим насчет Вилли.

— Прекрасно… но…

— Вы хотите сказать: как вам разделаться с ним?

— Вот именно!

— Это уж ваша забота, Дик. Может статься, меня вынудят заявить, что вы были заодно с Киприаном.

— Что вы? Что вы?..

— Так что, избавляйся от соперника, или попадай ему в когти.

— Я подумаю, — проворчал Дик и ушел.

Самонадеянно заговорил он сегодня с Пельдрамом и победоносно явился к Оллану, но Пельдрам сбил с него спесь, а Оллан повернул все дело в другую сторону.

На обратном пути Маттерн обдумывал случившееся. Вероятно, он не принял еще никакого решения, когда невольно оказался около жилища Пельдрама, но, поколебавшись, собрался с духом и вошел в дом.

Глава двадцать седьмая

БЕЗ ВЕРНЫХ СЛУГ

Валингэм все не хотел понять намерения Елизаветы относительно Марии Стюарт, и она решила обратиться к другим придворным, выбрав для этого секретаря Девисона. Его обязанность состояла преимущественно в том, чтобы излагать королеве содержание бумаг, подаваемых ей на подпись. Поэтому они во время его доклада часто оставались вдвоем, это и послужило Елизавете поводом намекнуть ему о своих желаниях.

Однажды, по окончании занятий с бумагами, Девисон только что собирался удалиться из королевскою кабинета, как государыня сказала ему:

— Погодите немного! Вы не захватили сегодня с собой приказ о казни?

— Не захватил, ваше величество, — ответил Дэвисон. — Прикажете принести?

— Нет, не надо, — приветливо ответила королева, — это не к спеху; кроме того, Валингэм перепугался бы до смерти, если бы вы принесли ему этот документ с моей подписью.

И Елизавета засмеялась своей шутке.

Дэвисон, в высшей степени честный человек, сохранял полнейшую серьезность. Он невольно удивился тому, что Елизавета сама завела сегодня речь о кровавом приказе, о котором уже столько времени ей никто не смел заикнуться.

Не дождавшись ответа, королева вздохнула, признавшись:

— Я достойна сожаления! У меня нет верных слуг.

Дэвисон поклонился, не зная, что сказать, а затем нерешительно произнес:

— Ваше величество, я полагаю…

— О, мой упрек не относится к вам! — поспешно перебила королева. — Я знаю вас. Но Валингэм, рыцарь Полэт и многие другие энергичны только на словах и медлительны в деле.

— Я, право, не понимаю, ваше величество…

— Тем не менее это — истинная правда. Несчастная женщина, доставляющая мне столько хлопот, должна умереть… Между тем никто не хочет снять с меня бремя, почти непосильное для моих плеч. Эти господа присягали мне, но, кажется, у них нет охоты действовать согласно принятой присяге.

Тут Дэвисон понял, куда клонит королева, однако промолчал.

Елизавета пристально всматривалась в него.

— Если бы кто-нибудь, — продолжала она, — сообщил о моих желаниях Амиасу, то, может быть, он согласился бы тогда положить конец всем тревогам.

— Вы приказываете, ваше величество, чтобы я взялся за это? — спросил Дэвисон.

— Разумеется! — с живостью ответила Елизавета. — О, я вижу, вы действуете чистосердечно и сразу угадываете, как нужно поступить! Вы и всякий другой, кто доставил бы мне известие о смерти Марии Стюарт, может вполне рассчитывать на мою благодарность.

Дэвисон поклонился и вышел. Однако он не счел удобным написать Полэту прямо от себя, но отправился к Валингэму, чтобы сообщить ему о своем важном разговоре с королевой.

Валингэм сначала разозлился, но скоро одумался и приказал секретарю сочинить письмо главному тюремщику Марии Стюарт. И Дэвисон написал от себя и от Валингэма следующее:

«Прежде всего, шлем наш задушевный привет. Из некоторых, недавно сказанных ее величеством слов, мы усматриваем, что государыня замечает в Вас недостаток усердия и заботливости, так как Вы сами по себе, без постороннего побуждения не нашли еще средства лишить жизни заключенную королеву, несмотря на страшную опасность, которой ежечасно подвергается ее величество, пока упомянутая королева остается в живых. Помимо недостатка в Вас любви к ней, государыня видит еще, что Вы не только пренебрегаете собственной безопасностью, но не думаете и об охране религии, общественного блага и благосостояния всей страны, как того требуют разум и политика. Перед Богом Ваша совесть была бы спокойна, а перед светом Ваше доброе имя осталось бы незапятнанным, потому что все обвинения против заключенной королевы подтвердились в достаточной степени. Ее величество крайне недовольна тем, что люди, которые поклялись в своей преданности к ней, как сделали и Вы, столь плохо исполняют свои обязанности и стараются взвалить настоящее тягостное дело на ее величество, хотя им хорошо известно, как неохотно государыня проливает кровь, тем более кровь особы женского пола, высокого сана и вдобавок ее близкой родственницы. Мы удостоверились, что эти побуждения причиняют большое беспокойство ее величеству, и она сама — в чем мы ручаемся Вам — не однажды подтверждала, что если Вы будете по-прежнему пренебрегать опасностями, которые угрожают ее верноподданным, как пренебрегать и собственным благополучием, то она никогда не согласится на смерть той королевы. Мы считаем весьма нужным передать Вам эти недавние речи ее величества, советуем продумать их и поручаем Вас охране Всемогущего. Ваши добрые друзья».

Валингэм с Дэвисоном подписали письмо и отправили с нарочным.

Амиас Полэт гордился тем, что содействовал изобличению ненавистной ему женщины. После того как Марии Стюарт был вынесен смертный приговор, он выказывал величайшую жестокость в обращении с ней, может быть, с целью вознаградить себя за труды и заботы, которых требовал последний надзор за царственной узницей, когда находилось еще довольно отчаянных голов, готовых освободить Марию перед самой казнью.

Однако Амиас был чем угодно, только не наемным убийцей, и, пожалуй, обладал достаточным здравым смыслом для того чтобы добровольно стать козлом отпущения в чужих кознях. В его глазах Мария была тяжкой преступницей перед людьми и великой грешницей перед Богом; фанатизм побуждал Полэта передать ее в руки палача, но не более того. И, получив письмо от «друзей», он в бешенстве крикнул своему помощнику;

— Друри, сломай свою шпагу и герб, нас унизили до звания подкупленных убийц! На вот, читай, и скажи свое мнение!

Друри прочел. Хотя он был моложе главного тюремщика Марии, но превосходил своего начальника хладнокровием и рассудительностью.

— Что ж тут дурного? — спокойно заметил он. — Мы просто не сделаем того, что требуется в этом письме, вот и весь сказ!

— Вот именно! — подхватил старый ханжа. — И я тотчас напишу тем господам.

Не давая остыть своему гневу, Амиас действительно тут же настрочил ответ такого содержания:

«Ваше вчерашнее письмо получено мною сегодня в пять часов вечера; я сожгу его, согласно Вашему желанию, выраженному в приписке к нему, а теперь спешу безотлагательно ответить Вам. Моя душа преисполнена горем. Как я несчастлив, что дожил до того дня, когда, по приказанию моей всемилостивейшей королевы, меня побуждают к поступку, запрещенному Богом и законом! Мои поместья, моя должность и моя жизнь находятся в распоряжении ее величества, если они нужны ей, я готов завтра же пожертвовать ими, так как владею всем этим и желаю владеть лишь с милостивого соизволения ее величества. Но сохрани меня Бог дожить до крайне жалкого крушения моей совести или оставить моему потомству память о запятнанной жизни, как это случилось бы непременно, если бы я пролил кровь без полномочия со стороны закона и без всякого публичного одобрения. Надеюсь, что ее величество по своей обычной милости примет мой подобающий ответ».

Это письмо было помечено 2 февраля 1587 года, оно пришло в Лондон ночью и, по приказанию Валингэма, на следующий день было передано королеве Дэвисоном.

Королева прочла и возмутилась.

— Мне противен этот трусливый болтун, — воскликнула она, — противны эти лукавые и чопорные люди, которые обещают все, но не исполняют ничего!… Принесите мне приказ о совершении казни.

Дэвисон удалился, чтобы исполнить волю государыни; вернувшись назад с роковым документом, он нашел Елизавету значительно спокойнее прежнего.

— Положите бумагу туда, — сказала она, указывая на стол, — и пришлите мне человека, занявшего теперь место Кингтона.

Дэвисон ушел и послал за Пельдрамом.

Когда тот явился, то был, введен секретарем к Елизавете, которому она велела явиться через час.

Согласно придворному обычаю, вошедший Пельдрам остановился у дверей кабинета в согбенной позе, у него, должно быть, скребли на сердце кошки. Хотя на его совести не лежало ничего особенного, кроме убийства Кингтона, но кто не привык к близости венценосцев, тому редко бывает по себе в их присутствии.

Пельдрам полагал, что его станут допрашивать о недавних событиях на охоте, и приготовился отвечать так, как считал нужным и как было согласовано с Валингэмом.

Елизавета быстро ходила по комнате, как делал всегда в расстроенных чувствах, и время от времени бросала испытующие взгляды на полицейского.

— Сэр!… — начала она резким тоном, но не прибавила больше ни слова.

— Что прикажете, ваше величество? — отозвался Пельдрам, слегка приподняв голову.

— Сэр, — повторила Елизавета, — вы состоите уже довольно времени на службе, привыкли к ней и доказали свою пригодность. Вы — храбрец, я знаю, и не боитесь даже необычайного. На таких людей, как вы, можно положиться.

Королева замолкла.

Пельдрам поднял голову еще немного повыше, но явно недоумевал, что следует ему ответить на эту похвалу.

— Есть много людей, — продолжала Елизавета, — много слуг короны, которые хвалятся своей преданностью, но когда от них что-нибудь понадобится, то они отступают, прикрывая свою трусость пустыми рассуждениями. Но короне, стране, государству нужен смельчак, и я уверена, что нашла его в вашем лице.

— Распоряжайтесь мною, ваше величество, — сказал Пельдрам, — я готов повиноваться.

— Я не могу приказывать, сэр. Вы должны понять меня без приказания.

— Но… ваше величество… всемилостивейший намек…

— Да, разумеется, без этого нельзя, в этом вы правы. Существует замок Фосрингай, а в нем — женщина, которая приговорена к смерти. Закон осудил ее, приговор ей произнесен и может быть приведен в исполнение, но мне противно назначить его к исполнению.

— Ваше величество, вы вправе еще и теперь всемилостивейше отменить приговор!

— Конечно… Но мне одинаково неприятно и помиловать виновную.

Пельдрам выпучил глаза.

— Я думаю, — продолжила Елизавета, улыбнувшись при виде его изумления, — что вы поняли теперь, в чем дело. Народ хочет смерти Стюарт. Страна нуждается в этой развязке, Заключенная — слабая, больная старуха, изнывающая в долгом заточении. Если бы она умерла естественной смертью, у меня камень скатился бы с души.

— Ах, ваше величество!… — промолвил Пельдрам, тяжело вздыхая.

— Если бы комендант замка в один прекрасный день, в очень скором времени, доложил мне о смерти Стюарт, я была бы весьма признательна ему. Вы еще не получили, собственно, никакой награды за ваши значительные услуги. Что сказали бы вы, если бы я назначила вас комендантом Фосрингая?

— Ваше величество, такая высочайшая милость…

— Так вы признательны за нее? — оживилась Елизавета.

— Превосходно!… Вы понимаете меня? Значит, вы — комендант Фосрингая… Однако держите это пока в тайне.

Пельдрам низко поклонился.

— Я сейчас выдам вам полномочие.

Королева подсела к письменному столу и принялась писать.

Пельдрам сильно волновался. Раз он угадал желание королевы, для него уже было невозможно отклонить оказанную ему честь. Всякое уклонение грозило теперь гибелью. Пельдрам должен был согласиться, охотно ли он это сделал — вопрос другой. Обуревавшие его чувства довольно ясно отражались на его лице. На его лоб набежала туча, глаза потуплены в землю.

Елизавета очень скоро написала полномочие и приложила к нему печать, она приблизилась к Пельдраму и, подав ему это назначение вместе с туго набитым кошельком, сказала:

— Поезжайте сейчас! Доложите мне поскорее, как чувствует себя больная Стюарт; докладывайте мне об этом чаще. Ступайте.

Елизавета гордо отвернулась, сопроводив свои слова легким жестом руки.

Пельдрам на коленях принял от нее бумагу и деньги и поднялся, как в чаду. Не зная, следует ли ему поцеловать руку государыни, он не сделал этого.

Бывший конюх вышел из дворца комендантом Фосрингая.

После его ухода Елизавета села к столу и взяла принесенный ей Дэвисоном приговор. Она пробежала его глазами в опять положила на стол, потом снова взялась за него и перечитала вторично, долго раздумывала и наконец подписала роковой документ.

Дэвисон ожидал уже некоторое время ее приказания и вошел, когда ему подали знак. Он тотчас понял, что королева осталась довольна.

— Сэр, — почти весело начала она, — рыцарь Полэт не только несговорчив, но просто стар. Последний случай доказывает, что он уже не в состоянии как следует исправлять свою должность. Изготовьте приказ об его увольнении и отошлите ему сейчас же с примечанием, что его преемник вскоре прибудет в Фосрингай.

Дэвисон поклонился.

— Вот тут еще другой приказ, — небрежно продолжала Елизавета, — вы должны знать, как с ним поступить. Я не хочу больше ничего слышать об этом деле, запомните хорошенько!

Девисон взял приказ, взглянул на подпись и вздохнул.

С этим королева его и отпустила.

В течение дня Елизавета обнаруживала такую веселость, которой не замечали в ней уже много лет.

Дэвисон поспешно изготовил приказ Полэту и отправился с ним к Валингэму, захватив с собой и утвержденный приговор. Статс-секретарь улыбнулся.

— Следовательно, Полэт попал в немилость! — заметил он. — Хорошо, Дэвисон, но это ничего не значит. Должность все равно будет упразднена, когда все совершится. Поспешите же к моему зятю, я хочу осчастливить сэра Полэта. Старый мальчик еще очень может угодить королеве.

Валингэм, очевидно, не подозревал намерений Елизаветы.

Дэвисон явился к Бэрлею и представил ему утвержденный королевой приговор.

— Наконец-то! — воскликнул государственный казначей. — Это стоило немалого труда. Ну, а теперь мы свалим с плеч долой надоевшее дело!

— Государыня сказала, — заметил Дэвисон, — что я пойму сам, как поступить с этим документом. У меня, право, как-то неспокойно на душе!

— Глупости! Ваша обязанность передать мне документ, чем и кончается вся ваша причастность к делу! — возразил Бэрлей.

Дэвисон сообщил еще лорду об увольнении Полэта от должности и о назначении Пельдрама на его место.

Бэрлей не придал этому особой важности. Он снабдил приговор большой государственной печатью и отправил в Тайный совет.

Тот немедленно приступил к его обсуждению и наложил резолюцию: привести приговор в исполнение без дальнейшего доклада об этом королеве.

Бумага за подписью Бэрлея, Лейстера, Гэнедона, Ноллиса, Валингэма, Дэрби, Говарда, Кобгэма, Гэстона и Дэвисона уполномочивала графов Шрисбери и Кэнта распорядиться об исполнении смертного приговора над Марией Стюарт.

Глава двадцать восьмая

ОШИБКА В РАСЧЕТЕ

Посетить льва в его логовище было бы менее отчаянным риском для Дика Маттерна. Ему вздумалось собрать сведения о ненавистном сопернике и, основываясь на них, принять свои меры. Дик решил, что грозный полицейский, как и всякий обыкновенный смертный, проживет не два века и может потерять только однажды свою жизнь. Однако Дик для рискованного дела хотел воспользоваться чужими услугами.

Благодаря своему ремеслу оружейника он имел знакомства с людьми, занимающимися темным ремеслом.

Маттерн весьма скоро успел разведать в доме Пельдрама обо всем, что ему хотелось знать. Мало того, он нашел человека, который согласился за плату шпионить за директором полиции, с одним из слуг которого он был знаком.

После этого Дик отправился к людям, которые охотно брались за хорошее вознаграждение исполнить любую рискованную работу, и посвятил их в свой план.

Но у этих молодцов невольно вытянулись лица, когда они услышали, как зовут человека, которого им предлагали убить. Однако если бандиты и считали этого человека опасным, то, с другой стороны, они имели на него давнюю злобу. Поэтому согласились спровадить директора полиции на тот свет за сотню золотых.

Дик Маттерн не был бедняком. Оружейное ремесло приносило в те времена хорошие барыши, а он с самого начала откладывал свои заработки. Сто золотых были для него сущим пустяком и он согласился выплатить их.

Пельдрам, вернувшись домой с новым назначением в кармане, в сердцах разбранил своих слуг и стал собираться в дорогу. Во время переодевания он делал дальнейшие необходимые распоряжения. Только один слуга должен был сопровождать его, и этому человеку Пельдрам сообщил, куда и в какое время предстоит им отправиться. Этот лакей случайно оказался приятелем шпиона, нанятого Диком Маттерном.

Пельдраму было необходимо сделать прощальные визиты перед отъездом, и с этой целью он вышел из дома.

Бэрлей не принял его, узнав, что ему угодно. Лейстер был озадачен неожиданным распоряжением королевы. Впрочем, быстро успокоился, пользуясь случаем, изъявил Пельдраму свою благодарность за его умное поведение на охоте. Если бы он знал, что именно Пельдрам помог приезжему воровским манером облачиться в его ливрею, то, конечно, не подумал бы благодарить его.

Валингэм пожалел об удалении Пельдрама из столицы.

— Впрочем, — прибавил он, — эта история протянется недолго, и вскоре мы будем опять действовать вместе. Желаю вам здравствовать!

В семье Оллана Пельдрама приняли очень холодно, а потому он не засиделся долго.

Непродолжительного отсутствия Пельдрама было достаточно, чтобы его слуга успел уведомить шпиона, и тот поспешил с важной новостью к Дику.

Такой неожиданный поворот дела пришелся как нельзя кстати молодому оружейнику. Он тотчас побежал к своим бандитам, и они, не теряя времени, вскочили в седла и поспешили опередить указанную им жертву.

Когда Пельдрам выезжал из дома, Дик ждал в некотором отдалении, желая убедиться в его отъезде.

— Так тебе и надо! — пробормотал он и пошел прямо к Оллану сообщить ему, что с помощью черта уже на следующий день у Вилли не будет больше жениха, если она согласится отдать свою руку ему, Дику Паттерну.

— Тогда и посмотрим! — кивнул ему Оллан, и Дик ушел обнадеженный этим ответом.

Пельдрам, раздосадованный полученным поручением, тронулся в путь из Лондона на Кингсбери. В связи с поздним временем он не мог совершить целый дневной перегон, но ему все-таки хотелось подвинуться поближе к цели, и он усердно погонял свою лошадь.

В то время по дорогам Англии попадалось очень много одиноких постоялых дворов и гостиниц, некоторые из них служили как бы станциями, и путешественники охотно останавливались в них, чтобы расположиться на ночлег. Пельдрам знал, что только в этих домах можно достать все нужное для удобства и отдыха человека и лошади, начиная с корма и кончая уютным помещением.

Было уже поздно, когда Пельдрам достиг одного из этих постоялых дворов. В тот вечер на этом постоялом дворе не оказалось других приезжих. Только приблизительно за час до прибытия Пельдрама туда завернуло двое всадников на взмыленных конях, которые искали себе ночного приюта.

Усталые лошади были отведены в конюшню, а для путешественников стали готовить ужин. В ожидании его они обшарили весь дом, после чего пригласили хозяина посидеть с ними за столом.

Хозяин согласился исполнить желание приезжих.

— Знаете ли вы нас? — спросил один из них, как только они сели.

— Не имею чести, господа! — возразил хозяин.

— Ну, это легко сделать, — продолжал гость, — раз мы приехали сюда ночью, значит называйте нас людьми ночной поры или ночного тумана… Теперь понятно, кто мы?

— Так точно, почтенные господа, — торопливо ответил испугавшийся хозяин гостиницы.

— Тем лучше, — сказал гость. — Не будете ли вы однако любезны сделать нам некоторое одолжение?

— Распоряжайтесь мною, господа. Я весь к вашим услугам.

— Скоро сюда пожалует новый гость или — точнее — двое: господин и слуга!

— Ваши знакомые, наверно!

— И да, и нет… Впрочем, это — не ваше дело… Всыпьте вот этот порошок им в вино или в кушанье, поняли? Он дает только крепкий сон.

— Будет исполнено, сэр!

— Затем вы сами крепко заснете в эту ночь и не услышите ничего до тех пор, пока вас не позовут.

— За этим дело не станет, — с готовностью согласился хозяин, — я всегда сплю как убитый, наработавшись за день.

— Об остальном мы потолкуем завтра, — заключил приезжий, — теперь ступайте; так как вы нас узнали, то угрозы, думаю, уже излишни. Мы с товарищем ляжем спать.

Содержатель гостиницы поклонился и молча вышел из комнаты. Его бледное лицо, стеклянные глаза и дрожащие руки красноречиво объясняли его состояние после такого разговора.

Приезжие довольно быстро отужинали и удалились к себе в комнату.

Вскоре явился Пельдрам в сопровождении своего слуги и был принят хозяином. На нем была форма, тотчас узнанная содержателем гостиницы. Может быть, совесть хозяина успокоилась, когда он понял, что замыслы его первых гостей направлены против полицейского агента. Впрочем, он уже внушил своим домашним, как они должны держать себя ночью.

Лошади Пельдрама и его слуги были отведены в конюшню, после чего приезжим подали ужин. Только Пельдрам не приглашал хозяина разделить компанию.

После ужина он опять вынул из кармана полученную от королевы бумагу, чтобы прочесть ее чуть ли не в двадцатый раз. Его слугою овладела чудовищная зевота, которая передалась и Пельдраму; оба почувствовали непреодолимую усталость.

— Черт возьми, — пробормотал Пельдрам, — никак старость одолевает!… Или это от весеннего воздуха меня так клонит ко сну? — Он еще раз наполнил до краев стакан и осушил его залпом, оставшееся же в бутылке вино отдал своему слуге, после чего сказал: — Ну, теперь спать! Завтра мы должны ранехонько тронуться в путь. Проведай-ка еще напоследок наших лошадей!

Слуга, пошатываясь, вышел во двор. Пельдрам позвал хозяина и, спросив, где спальня, велел разбудить себя пораньше. У себя в комнате он проворно разделся и бросился в постель, и через минуту им уже овладел глубокий сон.

Слуга расположился в конюшне на соломе и заснул, вероятно, еще раньше своего господина. Обитатели дома также улеглись спать, и глубокая тишина водворилась как в доме, так и за его стенами. Стояла тихая ночь.

Между тем двое незнакомцев, прибывших ранее, не спали, хотя и потушили у себя огонь. Спокойно и почти неподвижно сидели они на стульях в ожидании. Когда все стихло, они зажгли свечу, осмотрели свое оружие и потихоньку отправились в комнату, занятую Пельдрамом.

Тот лежал, не шевелясь, погруженный в крепкий сон; его шпага и пистолеты были рядом.

Вошедшие злодеи осмотрели мельком комнату, поставили свечу на стол, приблизились к постели спящего и наклонились над ним. Их руки потянулись к его шее и сдавили ее. Пельдрам застонал и стал сопротивляться во сне, однако его сопротивление скоро ослабело, наконец он судорожно вытянулся и перестал хрипеть. Когда бандиты отпустили руки, задушенный лежал неподвижно с остановившимися выпученными глазами. Ужасное дело совершилось почти без всякого шума.

Убийцы положили платье и оружие Пельдрама возле него, взяли себе его кошелек и драгоценности, бывшие при нем, остальное же вместе с трупом своей жертвы завернули в простыню. С помощью веревок они упаковали все в плотный тюк, после чего налегке спустились на нижний этаж дома и осторожно постучались в дверь хозяйской спальни.

— Вы можете проснуться — прошептал один из бандитов. — Выйдите к нам, любезный, мы должны потолковать с вами.

— Сию минуту! — засуетился хозяин и вышел, закутанный в теплую шубу, к своим гостям.

— Фонарь! — было первое слово, с которым обратились к нему в сенях.

Хозяин отыскал фонарь, и один из убийц, взяв его, отправился во двор, а другой тем временем стал расплачиваться с содержателем гостиницы за угощенье, поданное накануне ему с товарищем и Пельдраму с его слугой. Разумеется, расплата производилась деньгами убитого. Кроме того, постоялец заплатил и за простыню, понадобившуюся им. Хозяин взял деньги с почтением, скрывая им свой страх.

— Теперь слушайте! — сказал бандит. — Ложитесь сейчас в постель, не подсматривая за нами!… Завтра, когда проснется слуга, вы сообщите этому болвану, что его господин уехал один, а ему приказал возвратиться в Лондон.

— Будет исполнено, сэр!

— Больше ничего не нужно…

Хозяин беспрекословно убрался к себе в спальню, оттуда было слышно, как лошадей выводили со двора и подали к крыльцу. Заслышав стук их копыт, один из бандитов, оставшийся в доме, поднялся в верхний этаж и, вскоре вернувшись назад с упакованным трупом, вынес его на крыльцо. Тут стоял другой со своими лошадьми и с лошадью Пельдрама. На нее навьючили труп, после чего, предусмотрительно погасив фонарь, убийцы прыгнули в седла и поскакали во всю прыть.

На другой день слуга Пельдрама проснулся довольно поздно, и хотя приказ и решение его господина показались ему странными он не мог усомниться в их подлинности, тем более, что хозяину было уплачено сполна за постой и угощение. Он снарядился в дорогу и поехал обратно в Лондон.

Так исчез Пельдрам, грозный директор полиции, исчез почти бесследно. Когда стали производить розыск, многие решили, что он скрылся добровольно.

Что касается Дика Маттерна, то он снова поступил мастером к Оллану, стал женихом прекрасной Вилли и готовился стать ее мужем, но как раз накануне свадьбы имел несчастье утонуть в волнах Темзы. Был ли причастен к этому делу Оллан, как будущий тесть, — трудно сказать. Вилли впоследствии вышла замуж также за оружейника, который сделался компаньоном ее отца и продолжал добросовестно вести его дело. Но все эти события произошли намного позже.

Елизавета долго была уверена, что ее уполномоченный Пельдрам находится в Фосрингае. Так как она не хотела ничего больше слышать о деле Марии Стюарт, то, естественно, не слышала также и о тюремщике шотландской королевы.

Чтобы предупредить возможную перемену в намерениях королевы, члены Тайного совета спешили выполнить приказ королевы.

Глава двадцать девятая

ЭШАФОТ

Поздно вечером 7 февраля 1587 года оба графа, на которых было возложено исполнение смертного приговора, двое лиц судебного ведомства и слуги при замке вышли от Марии Стюарт, объявив ей:

— Завтра, около восьми часов утра!

А в это время уже гулко гремели топоры плотников, которые сколачивали эшафот в парадном зале замка.

Слуги Марии бросились к ней с громким плачем, хотя они не могли слышать все, что происходило между королевой и уполномоченными правительства, однако поняли, что произошло.

— Не плачьте, друзья мои, — сказала Мария, — не отравляйте мне последние часы жизни. Ступайте, позаботьтесь лучше о моем ужине.

Вскоре скудный ужин королевы был готов. Сели за стол.

— Бургоэн, — сказала Мария своему врачу, — вы можете прислуживать мне, остальные пусть остаются здесь.

Королева поела очень немного.

— Слышали ли вы, — спросила она Бургоэна, — что граф Кент вздумал поучать меня, чтобы обратить в свою веру?

— К сожалению, мне пришлось слышать это, ваше величество!

— Успокойтесь, мой друг, для моего обращения нужен человек науки, а не этот неуч.

— Однако с вами обошлись возмутительно грубо, ваше величество!

Мария улыбнулась.

— Неужели это удивило вас? — спокойно возразила она.

— Эти прихвостни сделали бы то же самое с моей неприятельницей, если бы наши роли поменялись. Налейте мне немного вина в бокал!

Бургоэн исполнил это приказание.

— Подойдите ближе! — обратилась Мария к своим слугам. — Я пью за ваше благополучие. Может быть, этот тост умирающей будет услышан небом.

Люди бросились на колени, многие плакали навзрыд.

— Пожалуй, иногда я была к вам несправедлива, — продолжала королева, — тогда простите меня. Я же довольна всеми вами. Не отступайте и после моей смерти от католической религии, как единственно истинной, а теперь дайте мне немного отдохнуть, чтобы я могла сделать свои последние распоряжения.

Слуги неслышно удалились, Мария осталась одна.

Несколько лет назад она уже составила обширное завещание, теперь же написала краткое добавление к нему. В этом предсмертном завещании заключались только распоряжения, касавшиеся ее личного имущества, и были назначены суммы для выдачи ее слугам. После этого королева написала письмо королю Франции Генриху, поручая ему уплату денежных сумм, бывших в ее распоряжении. Кроме того, ею было написано еще несколько писем. За этой работой Мария Стюарт просидела до двух часов ночи.

Позвав опять слуг, она объявила им, что не хочет больше заниматься земными делами и хочет устремить все свои помыслы к Богу. Она послала записку своему духовнику, находившемуся также в замке, но разлученному с ней, прося его молиться за нее. Затем она убрала в шкатулку свое завещание и письма к королю Генриху и другим лицам, разделила между прислугой принадлежавшие ей драгоценности и деньги и попросила почитать ей вслух из «Жития святых».

Старая нянька Марии выбрала историю несчастного разбойника.

— Постой, добрая Кеннэди! — воскликнула Мария Стюарт на одном месте, где описывались страдания разбойника.

— Он был великий грешник, но все-таки меньше моего, и я молю Господа, в память Его страданий, помиловать меня, как Он помиловал разбойника в последний час его жизни.

Чувствуя себя утомленной и боясь совершенно обессилеть веред своим последним тяжким путем, королева легла наконец в постель. Однако ей не спалось, служанки видели, что несчастная королева шевелила губами, молясь про себя. При наступлении утра она поспешила встать.

— Еще два недолгих часа, — с улыбкой сказала обреченная, — и земная плачевная юдоль останется позади меня. Помогите мне, мои верные слуги, нарядиться для моего последнего пути.

Она велела подать ей драгоценное платье и все принадлежности дамского туалета, служившие для большого парада, а для повязки на глаза выбрала носовой платок с золотой бахромой.

Когда ее одели, Мария опять оделила свою прислугу мелкими подарками, ничто в ее внешности не указывало в ту минуту на близость рокового удара, от которого ей предстояло погибнуть. После этого она прошла в свою молельню, опустилась на колени перед поставленным здесь маленьким алтарем и стала читать себе отходные молитвы.

Не успела она еще окончить их, как в дверь комнаты постучали, давая ей знать, что последний час настал.

— Скажите этим господам, — ответила Мария, — что я сейчас выйду.

Ответ был передан стучавшимся, но через несколько минут повторился, и дверь наконец была отперта.

В нее вошел местный шериф с маленьким белым жезлом в руке, он приблизился вплотную к Марии, которая, впрочем, как будто не замечала его, и сказал ей:

— Миледи, лорды ожидают вас, они послали меня за вами.

— Хорошо, — ответила королева, поднимаясь с колен, — пойдемте!

Когда она собиралась выйти из комнаты, к ней подошел Бургоэн с маленьким Распятием из слоновой кости. Осужденная благоговейно приложилась к нему и велела нести его перед собой.

Мария могла сделать лишь несколько шагов без посторонней помощи из-за болезни ног, поэтому двое слуг поддерживали ее с обеих сторон.

Они довели королеву до последней комнаты, примыкавшей к залу, и стали просить, чтобы их отпустили, так как они не хотели вести свою государыню на смерть. Мария улыбнулась с довольным видом и промолвила:

— Благодарю вас, друзья мои! Будьте уверены, что на это найдутся другие желающие.

Двое слуг Полэта подошли им на смену, и печальное шествие направилось в зал.

У лестницы, которая вела к нему, осужденная столкнулась с Шрисбери и Кентом.

— Эй, вы, назад! — грубо крикнул граф Шрисбери слугам королевы. — Не смейте ходить дальше!

Люди подняли крик и плач. Но так как это не помогало и граф настаивал на том, что никто не смеет входить в зал, кроме заранее назначенных лиц, то несчастные слуги Марии Стюарт бросились на колени и стали целовать руки и платье Марии.

После этой тяжелой сцены она вступила в зал казни, взяв в одну руку Распятие, а в другую молитвенник.

В зале перед ней предстал Мелвил, которому позволили проститься с ней здесь. Он опустился на колени и дал полную волю своей сердечной скорби.

Мария, обняв его, сказала:

— Ты всегда оставался верен мне, и я благодарю тебя за это! Вот тебе мое последнее поручение: сообщи подробно моему сыну о моей смерти; я знаю, ты сделаешь это!

— Какая печальная обязанность для меня! — промолвил Мелвил. — Бог знает, хватит ли у меня сил исполнить ее!

Мария ответила ему довольно длинной речью, которая не прерывалась шерифом. Потом она, обратившись к Кенту, сказала:

— Милорд, я желаю, чтобы мой секретарь Кэрлей был помилован. Его смерть не может принести пользу никому. Далее я прошу, чтобы служившие при мне женщины были допущены сюда и могли присутствовать при моей смерти.

— Это противно обычаю, — возразил граф Кент. — Женщины легко могут поднять крик при столь важном деле.

— Не думаю, — ответила Мария, — бедные создания будут рады, если им позволят видеть меня в последнюю минуту.

Она говорила еще долго, желая достичь своей цели, и графы посовещавшись, разрешили четверым слугам и двум служанкам Марии войти в зал.

Тогда королева выбрала из своего штата ее врача Бургоэна, аптекаря Горвина, хирурга Жервэ и еще одного человека по имени Дидье, а из женщин — Кеннэди, а также секретарь Кэрлей. Их впустили в зал, и осужденная попросила их смотреть молча на то, что будет здесь происходить.

Затем Мария поднялась на эшафот. Мелвил нес шлейф ее платья. Оно было из алого бархата с черным атласным корсажем. Плечи покрывала атласная накидка, опушенная соболем. На шее был высокий воротник, к волосам приколота вуаль.

Воздвигнутый в зале эшафот был в два с половиной фута высоты и представлял собой квадрат, стороны которого имели двенадцать футов длины. Он был обтянут черным фризом, как и сиденье на нем, плаха и подушка перед ней.

Мария, нимало не изменившись в лице, вступила на роковой помост и заняла место на приготовленном для нее сиденье. Справа от него помещались графы Шрисбери и Кент, слева — шериф, напротив — два палача в черной бархатной одежде. Поодаль от эшафота, у стены, было указано место служителям Марии; перила отделяли эшафот от остального пространства зала, которое занимали двести дворян и местных жителей. Кроме них тут же выстроилась военная команда Полэта.

Когда все было готово, Биэль стал читать вслух приговор. Мария слушала молча, не обнаруживая волнения и не шевелясь. Лишь когда Биэль умолк, она перекрестилась.

— Милорд, — начала тогда осужденная, — я — королева по праву рождения, владетельная особа, неподвластная законам; я прихожусь близкой родственницей английской королеве и состою ее законной наследницей. Долгое время, наперекор всякой справедливости, держали меня в этой стране в заточении, где я подвергалась всевозможным бедствиям и страданиям, хотя никто не имел права лишать меня свободы. Теперь, когда человеческой властью и произволом приближается конец моей жизни, я благодарю Бога за то, что Он сподобил меня умереть за мою веру. Я умру перед собранием, которое будет свидетелем того, как я, даже перед лицом смерти, защищала себя — что делала постоянно, частным образом и публично — от несправедливого нарекания в том, будто я придумывала способы погубить королеву Елизавету или одобряла покушение на ее особу. Ненависть к ней никогда не руководила моими поступками, и, домогаясь своей свободы, я всегда предлагала самые действенные средства для умиротворения Англии и защиты ее от политических бурь.

Чиновники оставили речь Марии без ответа, и она начала молиться. При этом зрелище приведенный обоими графами протестантский пастор, декан Питерборо, доктор богословия Флетчер подошел к Марии.

— Миледи, — сказал он, — королева, моя высокая повелительница, прислала меня к вам.

— Я не колеблюсь в католической вере, — ответила Мария, — и приготовилась пролить за нее кровь.

Однако фанатик-пастор пытался обратить осужденную на путь своей истины, склонить ее к чистосердечному раскаянию и сокрушению о грехах. Мария была наконец вынуждена заставить его замолчать.

Между тем в их пререкания вступили оба графа, что едва не повело к ожесточенному богословскому спору. Но он был прекращен самим деканом, который принялся громко читать отходную. Мария читала вслух латинские покаянные псалмы.

Шрисбери сделал презрительное замечание, на что королева ответила коротко, но решительно и продолжала молиться, чтобы в заключение передать свою душу Христу. Наконец она поднялась с колен, и палачи приблизились к ней.

Однако Мария велела им отступить и подозвала своих служанок, чтобы с их помощью раздеться. Когда ее голова, шея и плечи были обнажены, она еще нашла в себе силы утешить плачущих женщин и, отпустив их села на табурет. Палач на коленях просил у нее прощения за то, что должен совершить, и Мария простила ему, как и всем, наносившим ей обиды. Затем она опустилась на колени перед сиденьем. Палачи придали правильное положение ее голове, склоненной на плаху, и, пока Мария молилась, последовал первый удар топора, пришедшийся вместо шеи по затылку. Лишь при втором ударе голова Марии Стюарт скатилась с ее царственных плеч.

Шериф поднял ее кверху и торжественно возгласил, озираясь кругом:

— Боже, храни королеву Елизавету!

— Пусть все ее враги погибнут таким же образом! — подхватил пастор Флетчер.

— Аминь! — прибавил Кент.

Итак, Мария Стюарт, королева Шотландии, злая тень Елизаветы, пятно на ее величии, перестала существовать.

Обезглавленный труп казненной был завернут в черное сукно. Ее драгоценности и платья сожгли, а следы ее пролитой крови уничтожили.

Любимую собачку Марии, незаметно проскользнувшую на место казни, никак не могли отогнать от ее бренных останков.

Замок Фосрингай оставался запертым, пока не было написано сообщение о совершении казни. Отправленный с ним гонец прибыл 8 февраля 1587 года в Гринвич. После полудня того же числа слух о казни шотландской королевы распространился в Лондоне, где снова ударили во все колокола, зажгли иллюминацию и стали пускать фейерверки.

Так кончилась жизнь многострадальной некогда дивно прекрасной королевы Шотландии. Судьба жестоко насмеялась над этим дивным цветком красоты, который, казалось, создан был лишь для наслаждения, но память о нем останется вечной в мире.

Эпилог

На другой день после казни Марии во дворце Елизаветы произошли большие перемены: Бэрлей без объяснения причин был отрешен от должности премьер-министра, Лейстер получил приказание не являться ко двору, и только Валингэм по какой-то странной, необъяснимой случайности не попал в немилость.

По-видимому, этими мерами Елизавета хотела снять с себя подозрение в соучастии в убийстве шотландской королевы. Но маневр не помог ей, и иностранные державы не переставали открыто высказывать свое возмущение неслыханным преступлением, совершенным по приказу королевы. Сторонники несчастной казненной тоже не переставали тайно возбуждать за границей ненависть к английской королеве и настаивали на том, что Мария Шотландская должна быть отомщена. Однако вступить в открытые враждебные отношения с Елизаветой никто из европейских монархов не решался. Даже сам шотландский король, сын Марии Стюарт, по-видимому, окончательно махнул рукой на это злодеяние. Он был в это время занят сватовством, намереваясь вступить в брак с датской принцессой.

Более решительно выступил против Елизаветы испанский король Филипп. Он когда-то делал предложение Елизавете, но был отвергнут. Это, пожалуй, было главной причиной того, что Филипп так сильно ненавидел английскую королеву. В течение тринадцати лет он готовился к войне с Англией, и, хотя за это время несколько раз было достаточно основательных причин для открытия военных действий, он не начинал их, так как чувствовал себя не вполне подготовленным. Главным оружием в войне с Англией должен быть флот, и Филипп соорудил огромное количество судов, которому дал название «Непобедимая Армада». Большое количество судов находилось наготове в лиссабонской гавани. Кроме того, сюда же прибыли суда из Италии и даже Америки. Собралось сто тридцать пять кораблей, на которые были посажены восемь тысяч матросов и двадцать тысяч солдат. Провианта был сделан запас на полгода. С этими средствами Филипп решил выступить против Англии. В Нидерландах деятельно готовился к войне герцог Пармский, находившийся там наместником. Вся Европа притихла, когда узнала об этих страшных приготовлениях.

Елизавета, конечно, не теряя времени, принялась со своей стороны за приготовления. Прежде всего она немедленно вернула находившихся в изгнании Лейстера и Бэрлея и обнародовала в стране воззвание, чтобы все способные носить оружие были готовы достойно отразить врага. Приготовления Англии далеко не были закончены, когда в 1587 году Филипп отправил в море свою «Непобедимую Армаду». Но тут пришла на помощь Англии сама природа. Страшная буря, поднявшаяся в Бискайском заливе, загнала суда в северные гавани Испании.

После того как разбросанные ветром суда собрались и произвели необходимый ремонт, прошло немало времени, и только 30 июля 1588 года армада снова вышла в море. Если бы испанский флот сразу напал на английский, морское могущество Англии могло быть уничтожено. Но Филипп дал категорический приказ не приступать к бою без эскадры герцога Пармского. И в ожидании союзника армада отправилась в Кале. Сюда постепенно начали прибывать нидерландские корабли. Но в ночь с восьмого на девятое августа разразилась роковая буря, а командующий английским флотом Дрэйк в то же время начал атаку на испанские суда и заставил их выйти в открытое море. В этот момент поднялся смерч. В результате уже к утру пятнадцать испанских судов были разбиты в щепы, большая же часть флотилии была раскидана бурей в разные стороны, и лишь отдельные суда еще пытались вернуться домой, обогнув неприютные берега Шотландии. Гонимые бурей корабли вынуждены были выбрасываться на берег, и в одной только Ирландии их оказалось около двадцати. Короче говоря, вся «Непобедимая Армада» была совершенно уничтожена расходившейся стихией, даже ни разу не сразившись с неприятелем. В целости осталась только нидерландская эскадра герцога Пармского.

Таким образом, королева Елизавета как бы одержала полную и блестящую победу над врагом.

Филипп довольно покорно принял весть о гибели своего флота и простил своего адмирала. Он обнародовал воззвание, в котором говорил, что не замедлит предпринять новый поход на Англию, но это были только слова, так как казна государства была совершенно пуста и о новой войне нечего было и думать.

И вот волей судьбы, к концу 1588 года, Елизавета достигла такого могущества и силы, что уже никто из европейских монархов не мог и думать вступить с ней в открытую борьбу.

Мстителям за смерть Марии приходилось теперь искать другие пути.

В течение последующей жизни Елизаветы было несколько случаев покушений на нее. Из этих случаев мы приведем лишь два, чтобы показать, к каким отчаянным и хитрым средствам прибегали ее враги.

Однажды наместнику Нидерландов, герцогу Пармскому, попалось в руки письмо придворного врача Елизаветы, в котором тот просил лейденский университет прислать ему в помощь молодого хирурга, так как стареющая королева все чаще и чаще прибегала к кровопусканию, которое в те времена считалось одним из самых радикальных средств против всяких болезней и недомоганий, Герцог не преминул воспользоваться письмом. Среди находившихся в его распоряжении военных врачей он нашел такого, который окончил лейденский университет, был родом ирландец и ненавидел Елизавету, так как по ее приказу были казнены его предки. Он давно пылал мщением и рад был случаю снова вернуться в Англию, чтобы там, находясь вблизи королевы, отомстить ей за смерть своих родственников. Было решено, что он прибудет в Англию под видом врача, отправленного факультетом лейденского университета, а чтобы это было более достоверно, он должен был перед отъездом побывать в Лейдене и взять у знакомых профессоров рекомендации к лейб-врачу Елизаветы.

Патрик, так звали этого подставного врача, дал слово герцогу Пармскому, что при первом же удобном случае отравит или убьет каким-нибудь другим способом Елизавету. Приехав в Лондон, он представился придворному врачу, сумел ему понравиться и был в скором времени представлен королеве.

В первое время его обязанности состояли в том, что он помогал главному врачу при кровопусканиях почти каждую неделю.

Самому делать эту операцию ему не разрешали и поэтому для исполнения своего плана он должен был ждать более удобного случая. Так прошел почти год. В этот промежуток времени Патрик вполне освоился со своими обязанностями, и наконец ему стали поручать в некоторых случаях самостоятельные операции кровопускания. Но Патрик не торопился убивать королеву. Спокойная жизнь при дворе, хорошее жалование, виды на дочь придворного врача, с которой он подружился и хотел сочетаться браком, — все это заставляло его откладывать со дня на день осуществление своего намерения. Но в Лондон приехал посланник герцога Пармского, который напомнил Патрику, что герцог ждет от него исполнения его замысла и дает ему месячный срок, если же к этому времени королева не будет отравлена, то он раскроет его инкогнито, и тогда пусть пеняет на себя.

Это подействовало на Патрика. При следующем же визите к королеве он явился с отравленным ланцетом. Однако его волнение при операции было так велико, что вместо того, чтобы ударить по руке Елизаветы, он сделал насечку ланцетом на собственном пальце и с криком: «Я отравлен!» — пустился бежать домой за противоядием.

Само собой разумеется, что окружающие Елизавету придворные поняли, какой опасности подвергалась королева. За врачом сейчас же кинулись в погоню. Арестовали и того врача, который рекомендовал его королеве.

На суде выяснился весь план Патрика, и он вместе с главным врачом был казнен.

Вторая попытка отправить на тот свет Елизавету тоже не обошлась без участия герцога Пармского, который вообще старательно соблюдал интересы своего короля Филиппа и подыскивал средства и послушных людей для исполнения преступных желаний испанского короля.

Придворный повар королевы Елизаветы случайно познакомился с каким-то неизвестным ему человеком, который стал часто захаживать к нему на кухню, постоянно расхваливал искусство повара, действительно великолепно готовившего. Этот незнакомец несколько раз спрашивал рецепт того или другого кушанья, и повар с удовольствием рассказывал ему, как надо готовить, хотя, конечно, не выдавал всех секретов своего искусства. На кухне в те времена всегда толклось много постороннего народа, который любовался на приготовления королевских блюд.

Однажды королеве готовили рагу. Новый приятель повара стал уверять всех, что он знает новый рецепт рагу, которое вкусом будет лучше, чем то, что всегда готовит повар. Понятно, эти заявления вызвали насмешки со стороны зевак и снисходительную улыбку старшего повара. Слово за слово — и наконец повар, задетый за живое, предложил своему приятелю встать к плите и начать стряпать. Тот, по-видимому, только и ждал этого. Подвязав передник, он начал готовить и распоряжаться младшими поварами, и через какой-нибудь час рагу у него было готово. Все с нетерпением ждали этого момента и подошли, чтобы попробовать. Действительно, рагу было хорошим, но хуже, чем его приготовлял опытный придворный повар. Тогда самозванный повар прибавил новых специй, прежде чем подать рагу к королевскому столу.

В это время из толпы зевак выступил стоявший все время молча какой-то человек. Он наклонился к уху старшего повара и шепнул ему, что кушанье подавать нельзя, так как оно отравлено — он сам видел, как приготовлявший его человек высыпал туда яд.

Видя, что его тайна раскрыта, самозванец упал на колени перед поваром и принес чистосердечное раскаяние. Он сказал, что находится на службе у герцога Йоркского и сделал все это по его наущению. Отравителя, конечно, немедленно отправили в Тауэр, а герцога Йоркского решено было схватить и привести на суд.

На суде раскрылись обстоятельства этого мрачного дела.

Подосланный от герцога Пармского человек сумел убедить герцога Йоркского, что он имеет права на английскую корону больше, чем сама королева Елизавета, и что если ему удастся устранить Елизавету, то он может рассчитывать на поддержку испанского короля для вступления на английский трон.

Действительно, в старинных церковных документах Йоркского герцогства имелись указания на родство этих герцогов с королевским родом, и герцог Йоркский, пребывающий в бедности, прельстился возможностью изменить свою судьбу к лучшему. Однако открыто восстать против любимой народом и могущественной королевы он не рискнул и решил устранить соперницу хитростью и лукавством. Для этого он подговорил своего верного слугу отправиться в Лондон, чтобы там проникнуть в число королевской челяди и во время приготовления пищи подсыпать яд в кушанье королевы.

Узнав, что попытка отравить королеву не удалась, герцог Йоркский немедленно обратился в бегство, думая достигнуть границы Шотландии и там ускользнуть от правительства Елизаветы и ожидавшего его наказания.

Но Валингэм, который все еще находился во главе английской полиции, не дремал: он без промедления отправил за ним погоню; герцог был настигнут и, несмотря на оказанное им отчаянное сопротивление, арестован и отвезен в Лондон. Ему сделали очную ставку со слугой, под пыткой герцог скоро повинился в своем преступлении и вместе со слугой был повешен на одной из лондонских площадей.

Эти покушения, хотя и не достигли цели, все же сильно повлияли на королеву Елизавету, которая с годами стала подозрительной и жестокой. Ее веселость, ее любовь к развлечениям мало-помалу совершенно исчезли, и даже страсть к нарядам, которая всегда была одной из главных черт ее характера, тоже как будто умерла в ней.

Королева сильно постарела и, конечно, немало подурнела. Вместе с ней подурнел и постарел двор, при котором теперь не осталось ни одного молодого, нового лица.

Многих из приближенных Елизаветы уже не было: одни умерли, другие удалились окончательно на покой. Место премьера занял сын Бэрлея, человек, выросший при дворе, знакомый со всеми его тайнами но как государственный деятель далеко уступавший отцу. Из прежних знакомых остался только один Валингэм, который теперь пользовался неограниченным влиянием на королеву.

Лейстер какое-то время еще то занимал блестящее положение, вызывавшее к себе зависть многих, то впадал в немилость и в течение долгого периода не получал приглашения ко двору. Все зависело от тех порывов, которые с годами все более и более случались у Елизаветы. Она не забыла графу той измены, которую он позволил себе, вступив в брак с Филли. И ему не удалось снова завоевать ее сердце настолько, чтобы она согласилась на брак с ним. Он так и умер, не дождавшись осуществления своих честолюбивых планов.

Казалось, что сердце Елизаветы было уже вполне закалено против опасных стрел Амура. Однако, несмотря на всю ее изумительную силу воли, и ее не миновала горячая вспышка нежного сердечного чувства, которая очень часто замечается у многих стареющих женщин, в особенности у тех, которые в своей жизни насильственно подавляли в себе голос природы.

Однажды в штате ее придворных вдруг появилось новое лицо — граф Эссекс, вернувшийся из Шотландии. Он сразу произвел приятное впечатление на Елизавету. Она, несмотря на свою старость, все еще обладала пылким сердцем. Елизавета старалась приблизить Эссекса ко двору, но он упорно отказывался от этой чести и только по необходимости являлся на приемы к королеве. Женщина, давно потерявшая молодость и красоту, своим кокетством производила на Эссекса отталкивающее впечатление. Все прозрачные намеки он оставлял без ответа, как будто их не понимал. Но Елизавета, хотя и сознавала, что время ее молодости прошло, все же не хотела смириться с поражением, в глубине души думая, что граф остается к ней холоден только потому, что увлечен кем-нибудь другим.

Для раскрытия этой тайны была пущена в ход всемогущая полиция Валингэма. Преданные министру лица отправились на разведку и вскоре узнали, что Эссекс действительно посещал какой-то домик на окраине города, где проживала молодая дама. По приказу министра, один из полицейских пробрался к окну в то время, как в доме сидел граф Эссекс, и подслушал его разговор с этой дамой.

Валингэм получил важные улики против графа и его возлюбленной, так как парочка потешалась над смешными претензиями изрядно постаревшей королевы покорить сердце Эссекса.

В это время в Ирландии разразилось восстание. Находившийся там наместник королевы не вполне соответствовал требованиям момента, и государственный совет решил отправить туда кого-нибудь более энергичного. Молодой Сесил Бэрлей воспользовался этим, чтобы спровадить от королевы графа Эссекса, к которому он питал непримиримую вражду, так как его личные попытки ухаживания за королевой не имели никакого успеха, и он думал, что, если будет убран с глаз долой соперник, ему будет легче покорить сердце Елизаветы.

Но Эссексу этот выход был как нельзя на руку. Он все время рвался подальше от двора, чтобы спокойно наслаждаться своей любовью, и, когда был поднят вопрос о том, кого отправлять в Ирландию, стал просить королеву послать его.

Елизавета долго не соглашалась, но когда на государственном совете за это высказался и Валингэм, она с болью в сердце решила расстаться с любимым человеком.

Эссекс отправился в Ирландию, а свою возлюбленную отослал к себе в замок с намерением время от времени посещать ее там. Конечно, после отъезда Эссекса Валингэм доложил королеве обо всем, что ему удалось узнать относительно любовного увлечения графа. Оскорбленная королева приказала немедленно арестовать соперницу, на которую ее променял Эссекс. Но исполнить это было довольно трудно, так как возлюбленная графа в это время уже переехала в замок и врываться в него без особого на то повода было нельзя.

Тем не менее хитрый Валингэм и здесь нашел возможности услужить королеве. Близ замка он расставил полицейских, которые неотступно следили за каждым шагом соперницы королевы.

Между прочим во время своего пребывания в замке молодая женщина познакомилась с одной девушкой с соседней фермы и почти каждый день посещала ее, конечно, без всяких провожатых, так как расстояние было невелико, и к тому же кругом в окрестностях замка все носило отпечаток полного мира и тишины. Именно этими-то прогулками и воспользовались люди Валингэма. Однажды женщина, уйдя из дома, больше уже не возвратилась туда. Напрасно слуги графа искали ее по всем окрестностям, молодая женщина пропала бесследно, точно провалилась сквозь землю.

Конечно, об этом странном и печальном событии было немедленно дано знать графу. Однако он, занятый усмирением мятежа, не мог пока ничего предпринять. Но тут произошло событие, которое заставило его сразу же действовать.

Несколько дней спустя после внезапного исчезновения его возлюбленной от королевы пришло письмо, в котором она в довольно резких выражениях требовала его принять более решительные меры по отношению к повстанцам.

Это письмо окончательно возмутило графа Эссекса. Он пробыл всего несколько месяцев в Ирландии и, понятно, еще не мог достигнуть каких-нибудь особых результатов. Письмо королевы показалось ему личным оскорблением, которое он не захотел оставить без ответа.

Эссекс решил отправиться в Лондон, чтобы оправдаться от обвинений в бездействии, которые с несправедливостью бросала ему в лицо Елизавета.

Когда граф Эссекс появился при дворе, королева приняла его холодно, но не особенно строго.

— Вы прибыли, — сказала она, — передать мне лично отчет о положении дел в Ирландии? Пожалуйста, говорите, что у вас есть.

Сделав полный доклад о положении дел в Ирландии, граф тотчас же отправился к Валингэму, чтобы узнать, где находится его возлюбленная, и тот из расположения к графу сообщил ему, что она находится в Тауэре и ее обвиняют в оскорблении ее величества.

Когда граф Эссекс на другой день появился во дворце, королева не приняла его и через слугу приказала графу немедленно отправиться во дворец к лорду Бэрлею, где он и должен находиться, пока ей не будет угодно принять его вновь. Таким образом, Эссекс неожиданно для самого себя стал пленником.

В этом старинном и неприятном заключении он провел несколько дней и наконец по совету друзей написал королеве письмо, в котором просил у нее прощения за свой необдуманный шаг и обещал впредь не давать ей повода сердиться на него. Елизавета приняла письмо, но вместо ответа приказала образовать комиссию, которая должна была рассмотреть дело графа.

Собравшаяся комиссия, обсудив все обстоятельства, признала графа виновным в непослушании и приговорила к заключению, пока на него не будет обращена милость королевы. Впрочем, эта милость не заставила себя ждать. Эссексу была возвращена свобода, но ему было приказано не покидать Лондона и своего дворца.

Елизавета, по-видимому, была довольна, что сломила гордость своего непокорного вассала, и надеялась опять приблизить его к себе.

Но граф, претерпев столько унижений, уже не помышлял примириться когда-нибудь с Елизаветой.

Первым его делом было написать письмо королю Иакову, он сообщил ему о всех поступках, которые совершила Елизавета с целью умертвить своего наследника, так как она ненавидела его. Кроме того, в этом письме Эссекс настаивал, чтобы Иаков объявил войну Англии, и обещал поддержку многих влиятельных людей. Отослав это письмо, граф стал обдумывать план спасения из Тауэра своей возлюбленной.

При помощи слуги ему удалось подкупить смотрителей тюрьмы, которым было вменено в обязанности наблюдать за заключенной. При их содействии леди Анна, как звали возлюбленную Эссекса, оказалась на свободе и тотчас же была переправлена во Францию.

Вскоре после ее отъезда пришел ответ и от короля Иакова. Через своих лондонских агентов он успел собрать сведения, что война с Англией ему теперь невыгодна, и потому в письме Эссексу он советовал до времени ничего не предпринимать.

Однако бездействие было совершенно не в характере Эссекса, и потому он с радостью ухватился за совет своего приятеля Каррея, который предложил ему поднять восстание на свой страх и риск. Оба, не теряя времени, приступили к осуществлению задуманного ими плана. Как могло нечто зародиться в голове графа Эссекса — совершенно непонятно. Казалось бы, каждому было ясно все безумие этой затеи, но граф в ослеплении ничего не видел и не слышал. Он ревностно занимался вербовкой людей и покупкой оружия и наконец в одно прекрасное утро выехал из дома в сопровождении нескольких сот оборванцев и бродяг, которые за деньги согласились идти за ним.

Во главе этой жалкой банды граф Эссекс задумал произвести государственный переворот в Англии и свергнуть с престола ненавистную ему королеву английскую.

С этой толпой граф первым делом направился к Сен-Джемскому дворцу, предполагая среди бела дня захватить в плен королеву Елизавету. Остановившись перед дворцом, граф произнес зажигательную речь и решительно повел своих оборванцев на солдат, которые стояли перед дворцом, недоумевая, что должны они делать при виде этой наступающей банды.

Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы в этот момент среди солдат не появился Дигс, который в это время занимал должность, исправляемую до него Кингтоном. Он подошел к стоявшему в нерешительности офицеру и проговорил:

— Сэр, прикажите солдатам атаковать бродяг, я же в это время арестую их предводителя…

По команде офицера солдаты взяли наперевес свои пики и решительно двинулись на толпу. В ту же минуту раздались крики, в рядах повстанцев произошло замешательство, а затем большинство их поспешно обратилось в постыдное бегство.

Дигс между тем подошел к Эссексу и самым спокойным тоном предложил ему следовать за ним. Можно предположить, что Эссекс временно помешался от пережитых волнений, иначе ничем нельзя объяснить его поступки. Он спокойно сошел с коня и покорно направился во дворец за Дигсом. Там происходило как раз заседание совета министров в присутствии королевы. Когда в один из залов был введен Эссекс, к нему вышел Валингэм. Он вежливо поздоровался с Эссексом и заявил, что хотя королева и уведомлена о его прибытии, но принять его сейчас не может и просит подождать, пока она освободится, до тех пор она приказывает графу провести время в Тауэре, куда его отвезет Дигс.

Эссекс вежливо раскланялся и пошел за Дигсом, сопровождаемый еще дюжиной полицейских. Он вошел в Тауэр так спокойно, как будто это был его собственный дом.

Королева, которая из окна зала следила за приближением Эссекса с толпой буянов, сперва была близка к обмороку. Когда же Валингэм вскоре сообщил, что все уже устранено и Эссекс отведен в Тауэр, королева пришла в себя и приказала учредить комиссию, которая рассмотрела бы причины бунта и строго покарала бы виновных.

Комиссия собралась через четыре дня и, рассмотрев дело о бунте, приговорила графа Эссекса к смертной казни. Когда ему сообщили об ожидавшей его участи, он остался совершенно спокоен и объявил с непоколебимой уверенностью, что королева никогда не допустит того, чтобы его казнили. Напрасно немногочисленные друзья советовали ему просить королеву о помиловании. Эссекс оставался спокойным и отвечал на все советы, что его и так все равно не казнят.

Королева Елизавета, по-видимому, смотрела на дело иначе. Правда, она не сразу подписала смертный приговор Эссексу и, подписав, не отдала его тотчас же Бэрлею, но в то же время и слышать не хотела о помиловании своего бывшего фаворита.

Леди Сиваж попыталась было замолвить перед королевой словечко о несчастном узнике, но поплатилась за это опалой. Ей было приказано немедленно удалиться от двора и больше не показываться на глаза Елизавете.

С этим печальным известием леди Сиваж прибыла в Тауэр к графу Эссексу. Но узник и тут не выказал беспокойства и не потерял уверенности. Он снял с пальца кольцо и попросил леди Сиваж передать его королеве.

— Но я же не являюсь более ко двору, — ответила леди, выслушав эту просьбу.

— Разве у вас там нет друзей? — спросил ее граф Эссекс.

На что леди ответила:

— Друзья-то, пожалуй, найдутся. А что я должна им сказать?

— Ничего. Пусть только передадут это кольцо, — ответил граф.

Эссекс недаром оставался все время непоколебимо уверен, что Елизавета простит его. Когда он еще был пажом, она обратила внимание на его внешность и, посылая в Шотландию в качестве члена посольства, дала ему в виде особой милости кольцо со своей руки, сказав, что стоит ему только послать это кольцо ей обратно — и всякое его желание будет исполнено.

Однако, к его величайшему удивлению, помилование не поступило, и наконец настал день казни. Эссекс смело вошел на эшафот, в глубине души все еще, вероятно, рассчитывая, что его помилуют.

Перед казнью он произнес речь, в которой восхвалил справедливость и мудрость королевы, обвиняя себя в разных проступках. В промежутках он все еще посматривал вдаль, не едет ли долгожданный гонец с вестью о помиловании.

Наконец он с решительным видом склонился на плаху, и через минуту его голова уже скатилась на землю.

Смерть Эссекса так подействовала на королеву, что она заперлась во внутренних комнатах и в течение нескольких дней никто не имел к ней доступа.

Кроме Елизаветы, большое горе переживала одна из приближенных придворных дам королевы, а именно графиня Ноттингэм.

Только через два года выяснилась история с кольцом. В это время болела леди Ноттингэм и на смертном одре поведала Елизавете, что леди Сиваж просила ее передать королеве кольцо от графа Эссекса, но она, по приказанию матери-графини держала кольцо у себя. Это признание произвело потрясающее действие на Елизавету. Она как-то сразу осунулась и отказалась принимать пищу. По распоряжению придворных явился врач, но он не мог ничего добиться от королевы. Елизавета и на следующий день ничего не ела и не спала. Окружающие королеву лица были страшно взволнованы. Елизавета отказывалась принимать даже лекарства, все время была погружена в мрачную задумчивость и сидела только на полу.

Было грустно и страшно видеть эту могущественную королеву охваченной безумием. Бессмысленно глядя перед собой, она сидела на полу с кольцом Эссекса, зажатым между губами, и только изредка произносила два имени: «Роберт» и «Мария».

Никто не мог заставить ее раздеться и лечь в постель и лишь с трудом удалось подложить ей подушки. В течение десяти дней и десяти ночей оставалась в таком положении королева, не принимая совершенно пищи.

Наконец 24 марта 1603 года смерть избавила ее от дальнейших мучений. Королева Елизавета умерла семидесяти лет от роду, процарствовав сорок пять лет.

Content

Эрнст Питаваль
Голова королевы. Том 2

Дворцовые страсти

Глава тринадцатая ДАВИД РИЧЧИО

Глава четырнадцатая УБИЙСТВО РИЧЧИО

Глава пятнадцатая НЕПОСТОЯНСТВО

Глава шестнадцатая В БУДУАРЕ КОРОЛЕВЫ

Глава семнадцатая РАСЧЕТЫ С ДРУЗЬЯМИ

Глава восемнадцатая ГРАФ БОСВЕЛ

Глава девятнадцатая УБИЙСТВО ДАРНЛЕЯ

Глава двадцатая ЛАМБЕРТ

Глава двадцать первая ГОСПОДИН И СЛУГА

Глава двадцать вторая ОБВИНИТЕЛЬ

Глава двадцать третья КРИЗИС

Глава двадцать четвертая ПРОКЛЯТИЕ ЗЛА

Глава двадцать пятая ДОКУМЕНТ

Глава двадцать шестая ОБМАНУТЫЙ РАСЧЕТ

Глава двадцать седьмая СЕРЕБРЯНАЯ ШКАТУЛКА

Глава двадцать восьмая В ЗАМКЕ ЛОХЛЕВИН

Глава двадцать девятая БЕГСТВО

Глава тридцатая ПОХОЖДЕНИЯ БОСВЕЛА

Глава тридцать первая ТАЙНА ЛОРДА СПИТТЫ

Глава тридцать вторая ПИРАТ КОРОЛЕВСКОЙ КРОВИ

Глава тридцать третья МЕСТЬ

Глава тридцать четвертая В РАТГОФ-КАСТЛЕ

Глава тридцать пятая КОНЕЦ БОСВЕЛА

Глава тридцать шестая КЛЯТВЕННОЕ ОБЕЩАНИЕ

Путь на эшафот

Глава первая МОНАРШЕЕ ГОСТЕПРИИМСТВО

Глава вторая ЧЭТСУОРТ

Глава третья ВЫСШАЯ ПОЛИТИКА

Глава четвертая СОВЕЩАНИЕ В ЭСКУРИАЛЕ

Глава пятая ОТКРЫТИЕ

Глава шестая ЦЕННАЯ ГОЛОВА

Глава седьмая ВРЕМЕННОЕ ЗАТИШЬЕ

Глава восьмая ТАЙНАЯ ПОЛИЦИЯ ВАЛИНГЭМА

Глава девятая НАСИЛИЕ

Глава десятая ТЮРЕМЩИК

Глава одиннадцатая БАБИНГТОН

Глава двенадцатая ЗАГОВОР БАБИНГТОНА

Глава тринадцатая ДЕЯНИЯ КИНГТОНА

Глава четырнадцатая НОВЫЙ ЧУДОВИЩНЫЙ ПРОЦЕСС

Глава пятнадцатая ОБВИНЕНИЕ МАРИИ СТЮАРТ

Глава шестнадцатая СУДЕБНОЕ ЗАСЕДАНИЕ

Глава семнадцатая ПОПЫТКА ВМЕШАТЕЛЬСТВА

Глава восемнадцатая ДЕМОНСТРАЦИЯ ВАЛИНГЭМА

Глава девятнадцатая ПРОПАВШИЙ ЖЕНИХ

Глава двадцатая МОРДИ

Глава двадцать первая ХОРОШИЕ СОВЕТЫ

Глава двадцать вторая ЭДУАРД МАК-ЛИН

Глава двадцать третья МАК-ЛИН В ЛОНДОНЕ

Глава двадцать четвертая УЖАСНАЯ НОЧЬ

Глава двадцать пятая ОХОТА

Глава двадцать шестая ИНТЕРЕС

Глава двадцать седьмая БЕЗ ВЕРНЫХ СЛУГ

Глава двадцать восьмая ОШИБКА В РАСЧЕТЕ

Глава двадцать девятая ЭШАФОТ

Эпилог