Знак вопроса 1992 № 2

Рудольф Константинович Баландин

Жизнь, смерть, бессмертие?…

К читателю

Из вопросов, одинаково интересных для науки, философии, религии, для каждого человека самый, быть может, важный и безнадежный: что такое жизнь?

На эту тему написано множество работ. Исследованиям проявлений жизни посвящены особые науки, не говоря уж о целом комплексе биологических дисциплин. Ученые предпочитают искать основы жизни в микромире. Однако там на уровне атомов и простых молекул господствуют стандартные объекты, лишенные индивидуальности, а также механические взаимодействия… Или такой подход отражает прежде всего наше незнание сути жизни?

Как бы то Ни было, ответов на вопрос: «Что такое жизнь?» — имеется слишком много. Каждая наука и тем более каждое философское или религиозное учение предлагают свои варианты объяснений. Складывается впечатление, что ни одно из толкований сути жизни не будет убедительным до тех пор, пока не удастся постичь смысл смерти.

Что такое смерть? Противостоит ли она жизни или главенствует над ней? Возможно ли бессмертие для живых существ?

Подобные вопросы затрагивают интересы каждого из нас. От них мы переходим не только к области теоретических умозрений, но вольно или невольно задумываемся: как жить на этом свете? А есть ли свет, иной?

БАЛАНДИН Рудольф Константинович — член Союза писателей СССР. Автор 30 книг и многочисленных статей и очерков. Главные темы — история Земли и жизни, взаимодействие общества с природой, судьбы материальной и духовной культуры.

Жизнь, смерть, бессмертие?…

О смысле смерти

Перефразируем известную поговорку. «Скажи мне, кто твои враг, и я скажу, кто ты». Враг всего живого — смерть.

Оригинальный русский мыслитель Н. Ф. Федоров утверждал, что дальняя и высшая цель человечества — победа над смертью, воскрешение всех, обитавших на Земле. Таков сыновий долг живущих перед теми, кому обязаны они величайшим благом жизни. Федоров попытался приговорить смерть к смерти.

Пожалуй, попытка эта вызвана прежде всего отчаянием и стремлением во что бы то ни стало преодолеть леденящий ужас небытия.

Вспомним страх смерти, знакомый каждому из нас. Лев Толстой переживал его мучительно, и не только за себя, но и за своих детей: «Зачем мне любить их, растить и блюсти их? Для того же отчаяния, которое во мне, или для тупоумия? Любя их, я не могу скрывать от них истины, — всякий шаг ведет их к познанию этой истины. А истина — смерть».

В религиозных учениях этот страх обычно «нейтрализуется» верой в бессмертие души. Говорят, что американский философ Д. У. Джемс даже обещал после своей смерти найти способ духовного общения с друзьями. Но, как заметил И.И.Мечников, он так и не выполнил своего обещания.

В нашем веке науки вера в бессмертие души возродилась в новых формах (достаточно вспомнить интереснейшую работу американского ученого Р. Муди «Жизнь после жизни»). Однако при всей утешительности таких воззрений после недолгих размышлений с грустью сознаешь, что если дух отделится от своего обжитого родного тела, то это и будет смерть меня как существа телесно-духовного. Без тела мое сознание будет беспомощным, бездеятельным… Да и будет ли?

«Неизбежность смерти — наитягчайшая из наших горестей», — утверждал французский мыслитель XVIII века Вовенгарг. Трудно с ним не согласиться.

Смерть — это осознанная необходимость. Полнейшая наша несвобода. Высшая мера наказания, к которой приговорила каждого из нас равнодушная природа. Но есть и другая, прямо противоположная точка зрения. Смерть — благо!

«Признаем чистосердечно, что бессмертие обещают нам только Бог и религия: ни природа, ни наш разум не говорят нам об этом… Смерть — не только избавление от болезней, она — избавление от всякого рода страданий». Таково мнение М. Монтеня.

С научных объективных позиций — отрешенных от наших личных переживаний и страхов — смерть представляется регулятором и организатором жизни. Все организмы, как известно, в благоприятной среде размножаются в геометрической прогрессии. Этот мощный «напор жизни» (выражение В. И. Вернадского) очень быстро превратил бы земную биосферу в кишащий сгусток организмов.

К счастью, одни поколения освобождают арену жизни для других. Только в такой смене залог эволюции организмов. Ужасный образ скелета с губительной косой оборачивается воплощением сурового, но справедливого естественного отбора.

…Увы, каждый из нас, живущих, жаждет не только познания, но и утешения; понимание блага смерти для торжества биологической эволюции вряд ли помогает нам радостно ожидать прекращения своей бесценной — для нас! — и единственной во веки веков личной жизни. А против неизбежности вечного небытия после мимолетного пребывания на свете остается единственное противоядие — жить, как говорится, на всю катушку.

«Если вместе со смертью, — писал В. М. Бехтерев, — навсегда прекращается существование человека, то спрашивается, к чему наши заботы о будущем? К чему, наконец, понятие долга, если существование человеческой личности прекращается имеете с последним предсмертным вздохом? Не правильно ли тогда ничего не искать от жизни и только наслаждаться теми утехами, которые она дает, ибо с прекращением жизни все равно ничего не останется. Между тем иначе сама жизнь, как дар природы, протечет без тех земных удовольствий и наслаждений, которые она способна дать человеку, скрашивая его временное существование.

Что же касается заботы относительно других, то стоит ли вообще об этом думать, когда все: и „я“, и „другие“ — завтра, послезавтра или когда-нибудь превратятся в „ничто“. Но ведь это уже прямое отрицание человеческих обязанностей, долга и вместе с тем отрицание всякой общественности, неизбежно связанной с известными обязанностями.

Вот почему человеческий ум не мирится с мыслью о полной смерти человека за пределами его земной жизни, и религиозные верования всех стран создают образы бесплотной души, существующей за гробом человека в форме живого бестелесного существа, а мировоззрение Востока создало идею о переселении душ из одного существа в другие».

Но тогда и научное познание — не более чем развлечение и способ добывания жизненных благ, и нам, как всякому, приговоренному к «высшей мере», в последний час (месяц, год, десятилетие — не все ли равно?) поистине все дозволено, и нет никакого различия между добром и злом перед бездной небытия.

Можно, конечно, верить в бессмертие души, но следует знать, что бренное наше тело растворится в окружающем мире и никогда, никогда уже не суждено будет нам радоваться жизни земной..

С позиций естествознания смерть живого организма — это разложение на мельчайшие составные части, атомы и молекулы, которые продолжат свои странствия из одних природных тел в другие. Примерно так писал в своем дневнике В. И. Вернадский, подчеркивая, что страха смерти не ощущает. Но есть у него и другая запись: «…в одной из мыслей я касался… выяснения жизни и связанного с ней творчества, как слияния с Вечным Духом, в котором слагаются или который слагается из таких стремящихся к исканию истины человеческих созданий, в том числе и моего. Выразить ясно я это не могу…»

Последнее замечание очень обязательно. Вроде бы ученому с научных позиций все ясно. Однако его мысль не желает мириться с ограничениями научного метода, признающего лишь то, что можно доказать. Но смерть — это очевидный факт, в доказательствах не нуждающийся (как Любая деспотия). А посмертное существование — домысел, вымысел, догадка ничем не подтвержденная и принимаемая на веру. Есть ли какая-нибудь возможность подтвердить или опровергнуть ее по данным современной науки?

Попытаемся выяснить это не умозрительно, а на основе имеющихся фактов.

Биологическая вечность жизни

Начало жизни

Все рожденное обречено на смерть. В материальном мире мы не знаем вроде бы ничего, противоречащего этому закону. Животные и растения, звезды и планеты, даже Вселенная (или, точнее, Метагалактика, наблюдаемая нами часть мироздания), по современным представлениям, имели когда-то начало, а значит, будут иметь и конец.

В таком случае смысл смерти понятен: ограничивать экспансию жизни. Однако тогда смысл жизни вовсе пропадает: для чего нужны сложнейшие создания, если им заранее предопределена смерть? Только нелепой игрой слепого случая остается объяснять появление живых организмов. И уже вовсе трагической бессмыслицей бытия видится появление разумных существ, сознающих бренность своей жизни.

Кроме излишних страданий и страхов, это знание ничего не дает. А отнимает самое прекрасное — надежду на непрерывную жизнь, на бессмертие. Насколько более счастливы животные, одаренные чувствами, но лишенные понимания неизбежности смерти!

Для религиозного миросозерцания проблема снята ссылкой на Бога. Он — всевышний творец всего живого, и тайна творения недоступна слабому разуму человека. Надо не тщиться постичь ее, а верить в чудо.

На вопрос о бессмыслице появления жизни и разума ради торжества смерти ученый волен ответить предельно просто: так есть, такова реальность. По отношению к природе некорректны вопросы: почему или — зачем? Они заранее предполагают сознание и волю творца, его замысел. Для научного познания это излишняя гипотеза. Поэтому следует выяснять, как все произошло. Мы не спрашиваем, зачем, сгорая, светит солнце? Не ради же любителей позагорать…

О появлении живых организмов люди задумались очень давно. В некоторых мифах высказана мысль, о рождении первых растений и животных из грязи, ила. То же утверждал в системе своей материалистической философии Демокрит. По его представлениям, атомы, сплетаясь, образуют различные вещества, а также растения и животные не беспричинно, а на каком-нибудь основании и в силу «необходимости». Чуть подробнее он объяснял так (цитирую по Диодору): «Земля сперва затвердела, затем, когда вследствие согревания поверхность ее стала приходить в брожение, она во многих местах подняла вверх кое-какие из влажных (веществ), и (таким образом) возникли на их поверхности гниющие (образования), покрытые тонкими оболочками… Когда влажные (вещества) вследствие согревания… начали рождать жизнь, они (гниющие образования) тут же стали получать по ночам питание от влаги, осаждавшейся из окружающей атмосферы, днем же отвердевали от жары». В конце концов из них «возникли разнообразные формы животных».

Нечто подобное предполагали мыслители на протяжении многих веков. Особенно распространено было мнение, восходящее к Аристотелю, о саморождении личинок многих организмов я гниющем мясе. Эта легенда была опровергнута опытами итальянского ученого Франческо Реди во второй половине XVII века. Еще раньше англичанин Вильям Гарвей провозгласил: «Всякое животное — из яйца». Вернадский предложил называть утверждение «живое — от живого» принципом Реди.

Как же возникли первые организмы?

Из ученых XX века на этот вопрос большинство ответит примерно так. Некогда на безжизненной Земле сложились условия для химической эволюции, в результате которой синтезировались сложные органические молекулы, а из них после бесчисленных проб и ошибок сформировались крохотные сгустки органического вещества, способные осуществлять обмен веществ и размножение…

Такого рода гипотезы многочисленны и подчас подробно разработаны. Им посвящены — помимо статей — основательные монографии.[1]

Предполагается, что немалую роль сыграли глинистые частицы — коллоиды — и такие природные силы, как разряды молний извержения вулканов, распад радиоактивных минералов, вторжения метеоритов в атмосферу.

У всех этих гипотез есть один-единственный серьезный недостаток: нет ни единого факта, подтверждающего теоретическую возможность самопроизвольного зарождения живых организмов на Земле из неорганических веществ. Сложнейшие лабораторные эксперименты проводились много лет в разных странах, но искусственный, техногенный синтез хотя бы примитивнейшего организма все еще не удался.

Предположим, когда-нибудь такие опыты увенчаются успехом. Что они докажут? Только то, что для техногенного воспроизведения биовещества необходимы… человек разумный, развита наука, изощренная техника. Все это, безусловно, мало напоминает природные условия на первозданной Земле.

Более убедительными были бы факты, полученные в результате «путешествий во времени», в глубины геологического прошлого. Ведь если организмы появились некогда на Земле, пусть даже в виде «семян», занесенных из других обитаемых миров, то ее история должна начинаться с эры, лишенной жизни.

Поиски такой эры продолжаются с прошлого века и поныне безрезультатно. Самые древние из известных горных пород прямо или косвенно свидетельствуют о существовании в ту пору — около 4–4,5 миллиардолетий назад — микроорганизмов. Некоторые исследователи надеялись, что загадка предисловиям геологической летописи планеты прояснится в результате бурения глубочайшей в мире Кольской сверхглубокой скважины. По проекту она должна была пронзить всю земную кору, сложенную более или менее измененными (метаморфизованными) осадочными породами. Однако проектный разрез скважины не подтвердился: она до сих пор не вышла за пределы известных, изученных на земной поверхности горных пород.

Хочу напомнить, что благодаря вертикальным движениям земной коры и круговоротам литосферы древнейшие осадки обычно вновь «выныривают» на солнечный свет. Геологи имеют возможность мысленно путешествовать в любые эры, изучая приповерхностные каменные массивы.

Итак, несмотря на все усилия ученых разных специальностей, о происхождении живых организмов на Земле существуют только недоказанные фактами догадки. Некоторые специалисты вернулись к давно высказанной идее о переносе «зародышей жизни» на нашу планету из Космоса. Но в принципе это ничего не решает, если исповедовать наиболее популярную ныне теорию образования Вселенной (Метагалактики), относящую момент ее рождения на 15–20 миллиардолетий в прошлое. Все равно где-то на какой-то неведомой планете или в облаках космической пыли должно было свершиться великое таинство появления жизни.

Если было начало Вселенной, то, значит, было и начало жизни. События эти не могли происходить одновременно, если свершился, как утверждают астрофизики, «большой взрыв» первоначального сверхплотного и сверхгорячего сгустка материи. Лишь на определенном этапе остывания взорвавшегося вещества должны возникнуть благоприятные условия для формирования организмов

И вновь господствующие в современной науке представления о зарождении Вселенной, Солнечной системы, Земли, организмов приводят нас к признанию необязательности жизни в Космосе, где абсолютно преобладают — во времени и в пространстве — мертвые тела, осколки и шлаки, пыль, пепел и отсветы колоссальнейшего фейерверка, учиненного неведомо кем неизвестно для кого…

Увы, невольно переходишь на иронический тон: слишком уж беспросветной видится с научных позиций судьба каждого из нас и всей земной жизни — робких жалких искорок в мертвенно глухой бездне. И механический бег планет, и механическое вращение галактик с предельной очевидностью демонстрируют безысходность замкнутого круга царства необходимости, в котором господствует смерть… И даже мысль наша попадает в какой-то замкнутый круг.

Есть ли из него выход?

Конечно, есть. Должен быть. Живая наука — это тоже возможность выбора, преодоление неизбежности.

Обычно считается, что первые научные теории о происхождении живых организмов на Земле создали А. И. Опарин и Дж. Холдейн. Однако еще в самом начале нашего века немецкий ученый О. Леман предложил оригинальную теорию формирования первичных форм жизни из жидких кристаллов — своеобразных веществ, совмещающих свойства жидкости и твердого тела. Он провел эксперименты и представил фотографии капель жидких кристаллов, напоминающих одноклеточные организмы.

В те же годы была опубликована брошюра биохимика С. П. Костычева «О появлении жизни на Земле». Он критически отозвался о всех предлагавшихся в ту пору гипотезах самозарождения организмов. По его мнению, случайное появление живой клетки совершенно невероятно:

«Если бы я предложил читателю обсудить, насколько велика вероятность того, чтобы среди неорганической материи путем каких-нибудь естественных, например, вулканических процессов случайно образовалась большая фабрика — с топками, трубами, котлами, машинами, вентиляторами и т. п., то такое предложение в лучшем случае произвело бы впечатление неуместной шутки. Однако простейший микроорганизм устроен еще сложнее всякой фабрики; значит, его случайное возникновение еще менее вероятно».

Общий же вывод С. П. Костычева таков:

«Когда отзвуки споров о самозарождении окончательно заглохнут, тогда все признают, что жизнь только меняет свою форму, но никогда не создается из мертвой материи».

Через десять лет, в 1923 году, В. И. Вернадский по-своему развил эти идеи в докладе «Начало и вечность жизни». Он постарался обосновать положение о коренном различии живой и мертвой материи. И выдвинул тезис: жизнь геологически вечна. Иначе говоря, в геологической истории мы не можем обнаружить эпохи, когда на нашей планете отсутствовала жизнь.

«Идея вечности и безначальности жизни, — утверждал Вернадский, — получает в науке особое значение, так как наступил момент в истории мысли, когда она выдвигается вперед как важная и глубокая основа слагающегося нового научного мировоззрения будущего».

Дальнейшее развитие научной мысли беспощадно развеяло подобные надежды. Возобладало механическое мировоззрение и убеждение в существовании начала не только жизни, но и Вселенной. Однако будем помнить, что в науке самое распространенное мнение еще не является самым верным. Отдельные мыслители бывают ближе к истине, чем целые армии стандартно экипированных «научных работников». Придется еще раз повторить: до сих пор, несмотря на все усилия специалистов, не удалось обнаружить ни одного факта, доказывающего существование в геологической истории «абиогенной», безжизненной эры; нет ни одного опыта, подтверждающего возможность сконструировать живой организм из мертвой материи. Следовательно, подтверждаются идеи С. П. Костычева и В. И. Вернадского.

За последнее десятилетие некоторые ученые попытались возродить эти идеи на современном уровне знаний. Данные астрофизики и астрохимии показывают, что в межзвездной среде присутствует огромное количество сложных органических молекул. По подсчетам американских ученых Ф. Хойла и Ч. Викрамасингхе в нашей Галактике имеется около 10^52 (!) биомолекул и примитивнейших организмов.

Эти данные, по словам Викрамасингхе, «со всей очевидностью свидетельствуют, что жизнь на Земле произошла, как нам представляется, от всепроникающей общегалактической живой системы». Своим происхождением «земная жизнь обязана космическим газовым и пылевым облакам, которые позднее были захвачены кометами и выросли в них».

Он ссылается на подсчеты вероятности случайного синтеза сверхсложных биомолекул при условии случайных соединений их составных частей. Число таких всевозможных комбинаций оказалось чудовищным: 10^10000 — значительно больше количества атомов во Вселенной. Ученый сделал вывод:

«Скорее ураган, проносящийся по кладбищу старых самолетов, соберет новехонький суперлайнер из кусков лома, чем в результате случайных процессов возникнет из своих компонентов жизнь».

Как видим, наш современник невольно повторил довод, а в некоторой степени и образ, высказанный русским ученым в начале века. И даже прекрасно зная — как специалист — модную концепцию «большого взрыва», Викрамасингхе не признает ее: «Свои собственные философские представления я отдаю вечной и безграничной Вселенной, в которой каким-то естественным путем возник творец жизни — Разум, значительно превосходящий наш».

Несколько смущает в этой связи одно обстоятельство. Почему в вечной и безграничной Вселенной в какой-то момент времени неким естественным путем должен возникнуть творящий Разум? Для вечности нет принципиального различия определенных моментов времени, у нее их сколь угодно много. Вдобавок этот Разум все-таки возник в результате, надо полагать, закономерной эволюции. Значит, было время, когда ни этого Разума, ни жизни не было? Что же это за вечность, которая подчинена законам эволюции, предполагающим именно вполне определенный необратимый «ход времени»?

Получается, что и в этом случае речь идет о геологической вечности жизни. Где-то в недрах галактик или в причудливых вихрях космической пыли неведомым образом возникают биомолекулы. Достаточно на какой-то планете сформироваться среде, пригодной для жизнедеятельности, эти биомолекулы вторгаются туда, оживают, стимулируют активный обмен веществ с внешней средой, вступают во взаимодействия между собой и начинают долгий марафон эволюционных превращений, постоянно «подпитываясь» из космической среды биомолекулами, несущими новую информацию.

У этой концепции есть одна симпатичная черта: она признает Неведомое, нечто недоступное (пока?) нашему знанию. Однако геологическая «вечность» выглядит какой-то частностью, благоприятным стечением случайных обстоятельств. Из всех планет Солнечной системы только одна оказалась в таком чрезвычайно маловероятном относительно светила положении, что на ней появились газовая и водная оболочки — атмосфера и гидросфера, взаимодействие которых с земной корой определило «питательную среду» для зародышей живых организмов. Ну а сами зародыши когда и как возникли?

Если естественным путем, то это означает, что в мертвом Космосе где-то и когда-то синтезируется живое вещество из косного. Значит, нет космической вечности жизни?

…И снова после долгих блужданий наша мысль замыкается на той же исходной позиции: в мироздании господствует мертвая материя, торжествует смерть. На Земле со временем из-за сверхмощных всплесков солнечной активности, угасания светила или еще по какой-нибудь причине природная обстановка станет невыносимой для жизни. Следовательно, подвержены смерти не только отдельные особи, не только каждый из нас, не только все человечество, но и вся земная жизнь до нового благоприятного случая возрождения жизни где-то в иных звездных системах. Так есть ли все-таки, выход из этого тупика?

«Два синтеза Космоса»

Так определил В. И. Вернадский противостояние двух мировоззрений. С одной стороны, Вселенная предполагается величайшей механической системой, с другой — величайшим организмом. В первом случае дело обстоит так, как подразумевает большинство научных теорий. А во втором…

«Было ли когда-нибудь и где-нибудь начало жизни и живого, — спрашивал Вернадский, — или жизнь и живое такие же вечные основы Космоса, какими являются материя и энергия? Характерна ли жизнь и живое только для одной Земли или это есть общее проявление Космоса?..

Каждый из нас знает, как много для всех нас важного ценного и дорогого связано с правильным и точным ответом, разрешением этих вопросов… Ибо нет» вопросов более важных для нас, чем вопросы о загадке жизни, той вечной загадке, которая тысячелетиями стоит перед человечеством…

Мы знаем — и это знаем научно, — что космос без материи, без энергии не может существовать. Но достаточно ли материи и энергии — без проявления жизни — для построения Космоса, той Вселенной, которая доступна человеческому разуму?..

На этот вопрос он предпочел ответить отрицательно, ссылаясь именно на научные сведения, а не на личные симпатии, философские или религиозные убеждения:

«…Можно говорить об извечности жизни и проявлений ее организмов, как можно говорить об извечности материального субстрата небесных тел, их тепловых, электрических, магнитных свойств и их проявлений.

С этой точки зрения столь же далеким от научных исканий будет являться вопрос о начале жизни, как и вопрос о начале материи, теплоты, электричества, магнетизма, движения».

По мнению Вернадского, представления о мире, основанные на данных физики, химии, математики, механики, чрезвычайно упрощают реальность, предлагая схемы, далекие от действительности. Вселенная при этом превращается либо в хаос, в котором случайно возникают области упорядоченности, либо в грандиознейшую машину, управляемую мировым Разумом или божествами.

Для натуралиста Вселенная воплощена прежде всего в земной области жизни — биосфере (добавим: и в человеке-микрокосме). А здесь царит жизнь. «Эти представления о природе, — продолжает Вернадский, — не менее научны, чем создания космогонии или теоретической физики и химии, и ближе для многих; хотя они так же неполны, как и геометрические схемы упрощенной мысли физиков, но они менее проникнуты призрачными созданиями человеческого ума».

Добавим, что авторитет механики, физики, химии непомерно вырос в значительной мере за счет успешного использования соответствующих знаний для военных целей, для создания оружия массового уничтожения. Государства затрачивали на развитие этих наук гигантские средства. Большинством людей замысловатые формулы и непонятные научные концепции воспринимались как абракадабра, скрывающая потаенную мудрость. (Говорят, во время оваций публики, приветствовавшей Чаплина и Эйнштейна, великий артист шепнул великому физику: «Вас они приветствуют, потому что не понимают ваших работ, а меня — потому что все меня понимают».)

В нашем веке так называемые точные науки стали претендовать на абсолютное первенство. По ним сверяют мировоззренческие проблемы, а выведенные формулы всемирного тяготения, теории относительности, квантовой механики и т. д. принято считать основополагающими. Однако все эти науки построены на предположении, что ни жизнь, ни разум никакими особыми качествами не обладают, не принимая существенного участия в жизни Вселенной… Не в жизни даже, а в каком-то машиноподобном состоянии. Ясно, что мир, построенный по такой схеме, остается неживым и совершенно неуютным для живого мыслящего человека.

Конечно, любая конкретная наука, да и все науки вообще имеют вполне определенные ограничения. Главное, насколько умело и мудро каждый ученый сознает и учитывает их.

«Есть всегда ученые, — писал Вернадский, — которые ярко чувствуют и охватывают эту живую, реальную Природу нашей планеты, всю проникнутую вечным биением жизни, и для которых это понимание единой Природы является руководящей нитью всей их научной работы».

Почему же исследователи утрачивают это чувство живой Природы? Главная причина, пожалуй, в том, что окружающая человека среда радикально меняется. Создана искусственная «вторая» техногенная природа — техносфера. Современный человек в быту, труде, на отдыхе остается как бы крохотной деталью гигантской механической системы. Вот и весь мир начинает представляться человеку природным подобием техносферы — миром механических систем, оттесняющих жизнь на задворки бытия.

Одно замечание Вернадского хотелось бы выделить и внимательно осмыслить: «В науке нет до сих пор ясного сознания, что явления жизни и явления мертвой природы, взятые с геологической, т. е. планетной, точки зрения, являются проявлением одного процесса».

Логически тут не все верно. Сначала резко разделены явления жизни и мертвой природы, а затем указано, что они едины. Но какое возможно органичное единство живого и мертвого? И чем тогда отличается геологическая точка зрения от биологической? Если биологи разработали понятие организма, а представители точных, технических — механизма, то какой возможен симбиоз: то ли органический механизм, то ли механический организм? Невразумительно получается. Или возможен какой-то третий синтез Космоса, объемлющий первые два? И каким образом связан он с геологией?

Живое из мертвого или мертвое из живого?

У Максимилиана Волошина есть строфа:

И страшный шрам на кряже Лунных Альп

Оставила небесная секира.

Ты, как Земля, с которой сорван скальп —

Лик Ужаса в бесстрастности эфира.

Такая характеристика Луны не характерна для поэтических грез. Да и для научных размышлений Луна долгое время оставалась обителью таинственных селенитов. В прошлом веке многие астрономы всерьез обсуждали возможность присутствия разумных существ на спутнике Земли. В нашем веке стало ясно: небесные тела редко бывают обитаемы, подобно нашей планете. Чаще всего они безжизненны.

Любопытно, что поэт предпочел видеть в Луне образ лишенной жизни Земли, а не наоборот: в Земле — образ Луны, которая обзавелась «скальпом», а по-научному говоря — биосферой. Для Волошина вообще характерно одухотворение природы. Одним из ее воплощений является человек-микрокосм:

Он мыслил небом,

Думал облаками,

Он глиной плотствовал,

Растеньем рос.

Камнями костенел,

Зверел страстями,

Он видел Солнцем,

Грезил сны Луной

Гудел планетами,

Дышал ветрами.

И было все —

Вверху, как и внизу,

— Исполнено высоких соответствий.

Другой поэт-философ нашего века Николай Заболоцкий примерно в те же годы был настроен не так оптимистично. Пристально всматриваясь в жизнь природы, он обратил внимание на непрестанную жестокую борьбу за существование, в которой неразрывны жизнь и смерть, находящиеся в каком-то бессмысленном круговороте:

…Над садом

Шел смутный шорох тысячи смертей.

Природа, обернувшаяся адом,

Свои дела вершила без затей.

Жук ел траву, жука клевала птица,

Хорек пил мозг из птичьей головы,

И страхом перекошенные лица

Ночных существ смотрели из травы.

Природы вековечная давильня

Соединяла смерть и бытие

В один клубок, но мысль была бессильна

Соединить два таинства ее.

Однако душа человеческая не желает мириться с «вековечной давильней», где бытие утверждается смертью, Она ищет и находит выход из этого тупика:

Я не умру, мой друг. Дыханием цветов

Себя я в этом мире обнаружу.

Многовековый дуб мою живую душу

Корнями обовьет, печален и суров.

В его больших листах я дам приют уму,

Я с помощью ветвей свои взлелею мысли.

Чтоб над тобой они из тьмы лесов повисли

И ты причастен был к сознанью моему.

Над головой твоей, далекий правнук мой,

Я в небе пролечу, как медленная птица,

Я вспыхну над тобой, как бледная зарница.

Как летний дождь прольюсь, сверкая над травой.

Нет в мире ничего прекрасней бытия.

Безмолвный мрак могил — томление пустое.

Я жизнь мою прожил, я не видал покоя:

Покоя в мире нет. Повсюду жизнь и я.

Интересно отметить, что у Вернадского есть выражение: «всюдность жизни» (имеется в виду состояние биосферы). Но как же все-таки можно представить с научных позиций — да просто в реальности — единство явлений мертвой и живой природы? Какое из этих двух явлений преобладает? Или они действительно сплетены в неразрывный клубок?

Если речь идет об экосистемах, то Заболоцкий достаточно точно отобразил цепочки так называемых трофических связей — системы питания, где растения и микробы, ткани которых сотканы из земного праха и солнечных лучей, поедаются травоядными животными, а те, в свою очередь, идут в пищу плотоядным. Здесь действительно происходит круговорот жизни и смерти… ради жизни! Ибо вся экологическая круговерть гарантирует устойчивое существование входящих в нее видов.

Но экосистема — понятие в значительной мере умозрительное. Называть ее единым организмом можно лишь более или менее условно. Иное дело вся область жизни — биосфера. Это самая настоящая пленка жизни на планете.

Некоторые ученые предлагают называть биосферой совокупность живых организмов (живое вещество — по Вернадскому). Однако организмы вовсе не образуют единой сферы, обволакивающей Землю. Они разобщены, а самое главное — неотрывны от среды обитания. Все атомы, слагающие их, лишь на очень недолгий срок входят в их плоть. Вслед за Кювье можно назвать организмы устойчивыми, хотя и не долговечными, вихрями атомов. И вся биосфера как целое — тоже совокупность устойчивых организованных вихрей атомов, круговоротов веществ и энергии. Ее с полным основанием следует считать организмом.

Биосфера — живой космический организм. Питательной средой для нее является минеральный субстрат планеты, а энергию щедро поставляет Солнце.

Такой вывод, как мне кажется, следует из учения Вернадского о биосфере, ее космической и планетной сущности.

И все-таки что-то остается недоговоренным. Безусловно, молекулы и атомы нашего тела являются принадлежностью биосферы. Каждый из нас — словно крохотная клеточка этого космического сверхорганизма. Прекращение нашей личной жизни еще не означает сколь-нибудь заметной потери для биосферы. В нашем организме тоже постоянно отмирают одни клетки и нарождаются другие. Как показывает статистика, на Земле больше рождается людей, чем умирает. В этом смысле правомерно говорить о торжестве жизни, а не смерти.

Однако мы ощущаем себя не только телесно, но и духовно. Пожалуй, даже телесная гибель не слишком страшна. Если она не сопровождается мучениями, то выглядит подобием вечного сна без сновидений. Ужасно другое: мысль о прекращении сознания, разума, восприятия жизни. Это означает безнадежную потерю того, к чему мы так привыкли: окружающего живого мира, Вселенной, собственных чувств и мыслей…

Плата за совершенство?

У полузабытого русского философа Н. Н. Страхова есть оригинальное сочинение «Мир как целое», где одна из глав называется «Значение смерти».

«Смерть — это финал оперы, последняя сцена драмы, — пишет автор, — как художественное произведение не может тянуться без конца, но само собою обособляется и находит свои границы, так и жизнь организмов имеет пределы. В этом выражается их глубокая сущность, гармония и красота, свойственная их жизни.

Если бы опера была только совокупностью звуков, то она могла бы продолжаться без конца; если бы поэма была только набором слов, то она также не могла бы иметь никакого естественного предела. Но смысл оперы и поэмы, их существенное содержание требуют финала и заключения».

Мысль интересная. Действительно, в хаосе нет ни начала, ни конца. Только организованные тела способны развиваться в определенном направлении. Но всякая организация имеет предел своего совершенства. Достигнув его, остается либо сохранять устойчивость, либо деградировать. В первом случае рано или поздно начинают сказываться законы природы: в изменяющейся среде активно живущий организм достигнув относительного совершенства, начинает «срабатываться», нести невосполнимые потери.

«Если бы какой-нибудь организм, — продолжает Страхов, — мог совершенствоваться без конца, то он никогда бы не достигал зрелого возраста и полного раскрытия своих сил; он постоянно был бы только подростком, существом, которое постоянно растет и которому никогда не суждено вырасти.

Если бы организм в эпоху своей зрелости стал вдруг неизменным, следовательно, представлял бы только повторяющиеся явления, то в нем прекратилось бы развитие, в нем не происходило бы ничего нового, следовательно, не могло быть жизни.

Итак, одряхление и смерть есть необходимое следствие органического развития; они вытекают из самого понятия развития. Вот те общие понятия и соображения, которые объясняют значение смерти».

Как только проясняется смысл смерти, тотчас появляется для нее оправдание. Более того, она начинает мыслиться как великое благо! Это уже не просто количественное ограничение живых существ, способных к чересчур быстрому размножению. Речь идет об умирании достигших совершенства особей не только ради освобождения арены жизни, но и для возможности достижения более высокого уровня совершенства и поддержания наивысшей биологической активности живого вещества.

Оказывается, даже скоротечность умирания можно считать явлением благодатным: «Смерть замечательна своею быстротою, — утверждает Страхов, — она быстро низводит организм от состояния деятельности и силы к простому гниению. Как медленно растет и развивается человек! И как быстро, по большей части, он исчезает!

Причина этой скорости заключается именно в высокой организации человека, в самом превосходстве его развития. Высокий организм не терпит никакого значительного нарушения своих отправлений.

С этой точки зрения смерть есть великое благо. Жизнь наша ограничена именно потому, что мы способны дожить до чего-нибудь… смерть же не дает нам пережить себя».

Вроде бы логическое построение стройное, доводы убедительны. А многих ли они примирят с неизбежной смертью, с недолгой жизнью и вечным небытием? Многие ли пожелают воспринимать смерть благом?

Думаю, таких оригиналов будет немного. Да и что значат доводы рассудка перед неоспоримым свидетельством чувств? А они отвергают смерть. И даже в слове этом, в его звучании заключено нечто мрачное, мерзкое, страшное;

Н. Н. Страхов придерживался мнения о сомнительности дарвинизма. И в то же время идея смерти как расплаты за совершенство созвучна представлениям о прогрессивной эволюции видов, происходящей в результате выживания наиболее совершенных (если так понимать приспособленность). В лаборатории природы идут постоянные поиски все более активных, развитых, наилучшим образом организованных форм. Неудачные экземпляры отбраковываются быстро, а удачные имеют возможность сохраняться более долго, но и они должны уступить свое место новым, еще более совершенным видам. Творящая природа в своем неутолимом стремлении к совершенству вынуждена использовать смерть как средство все большего разнообразия и процветания жизни.

…Сказать по совести, в таком понимании эволюции есть что-то глубоко оскорбительное для любого живущего. Тут человек и каждое существо выступает как средство, как мертвый (хотя и живой, но для творящей природы — как бы лишенный чувств и сознания) материал для экспериментов, для «высшей селекции». Вспоминаются нацистские идеи о сверхчеловеке и неполноценных расах, а также концепция коммунистического рая, ради которого допустимо уничтожать и терроризировать миллионы людей.

Да и что это за высший творящий Разум (Природы или Бога — в данном случае безразлично), если он начисто лишен понятия добра и зла, сочувствия к умирающим или обреченным на смерть — то есть ко всем живущим?!

Конечно, не исключено, что мы просто-напросто не понимаем величия и мудрости замысла Природы. Но ведь понимание наше остается на поверхности океана чувств, эмоций, бессознательного. А все наше существо — не только рассудок — противится смерти, воспринимает ее как нечто ужасное, как абсолютное зло по отношению к личности, как нечто прямо противоположное жизни и свободе. Невольно согласимся с Николаем Бердяевым: «Природа прежде всего для меня противоположна свободе, порядок природы отличается от порядка свободы… Личность есть восстание человека против рабства у природы».

Природа приговорила человека к осознанию необходимости смерти. Самое разумное творение Земли оказалось в этом отношении и наиболее несчастным.

«Жизнь есть величайшее благо, дарованное Творцом. Смерть же есть величайшее и последнее зло» — так утверждает Бердяев, словно не замечая, что и смерть дарована человеку свыше, и что это зло опровергает начисто, перечеркивает великое благо жизни.

Русский философ Евгений Трубецкой, пересказывая воззрения атеистов, писал: «Страдание и смерть — вот в чем наиболее очевидные доказательства царствующей в мире бессмыслицы… Порочный круг этой жизни есть именно круг страдания, смерти и неправды». В чем же он видел выход из этого круга?

В принятии христианских ценностей, вере в Бога и явление Христа. Ну а если отрешиться от религии-утешительницы? Если обратиться к научной реальности? Тогда остается вспомнить высказывание Достоевского (устами Черта из видения Ивана Карамазова):

«Раз человечество отречется поголовно от Бога (а я верю, что этот период, параллельно геологическим периодам, свершится), то само собою… падет все прежнее мировоззрение и, главное, вся прежняя нравственность, и наступит все новое. Люди совокупятся, чтобы взять от жизни все, что она только может дать, но непременное для счастия и радости в одном только здешнем мире. Человек возвеличится духом божеской, титанической гордости и явится человеко-бог. Ежечасно побеждая уже без границ природу, волею своею и наукой, человек тем самым ежечасно будет ощущать наслаждение столь высокое, что оно заменит ему все прежние упования наслаждений небесных. Всякий узнает, что он смертен весь, без воскресения, и примет смерть гордо и спокойно, как Бог…»

Не правда ли, пророчески начертанная картина. Разве не победителем природы стал современный человек, вооруженный могучей техникой? Хотя в одной малости победа — окончательная! — остается все-таки за природой: она по-прежнему беззлобно и неукоснительно отправляет в небытие легионы «покорителей природы», как любые иные отходы, несовершенные продукты своего творчества, как отправляет на свалки сам человек сотворенные им предметы, технику…

Нет, о гордости и спокойствии нынешнего человека перед оскалом смерти говорить не приходится. Самые смертоносные войны в истории произошли именно в нашем веке. А что сулит будущее? Если не глобальную военную, то не менее гибельную экологическую катастрофу. Современный человек, порабощенный бытом, производством, техникой, силою государства и капитала, никакие ощущает себя всемогущим богом. Он все более разуверивается в грядущем счастливом будущем. И это предвидел Достоевский. Черт резонно замечает:

«Но так как, ввиду закоренелой глупости человеческой, это, пожалуй, еще и в тысячу лет не устроится, то всякому, сознающему уже и теперь эту истину, позволительно устроиться совершенно как ему угодно, на новых началах. В этом смысле ему „все позволено“… Все это очень мило; только если захотел мошенничать, зачем бы еще, кажется, санкция истины? Но уж таков наш русский современный человек: без санкции и смошенничать не решится, до того уж истину возлюбил…»

Может показаться, что таков удел атеиста: перед лицом смерти стараться урвать от жизни все наивозможное, не считаясь ни с чем ради собственных удовольствий. Не веря в Бога, он волен сам назначать «правила игры», когда добро и зло превращаются в понятия относительные. Однако и для верующего, как принято считать, тоже «все позволено»; над его душой не властен ни дьявол, ни даже Бог. У человека всегда есть выбор, кому посвятить свою душу: Богу или дьяволу, жить в добре или во зле.

Да, пока человек жив, ему дарован весь этот мир; человеку дано распоряжаться своей жизнью, выбирать те или иные поступки, надеяться на что-то, рассчитывать на счастье… Смерть — это полнейшая определенность, отсутствие выбора, когда ничего не дозволено. Правда, в религиозных учениях смерть нередко толкуется как освобождение. Бессмертная душа покидает телесную тюрьму и устремляется в свою вечную обитель. Возникают каверзные вопросы. Если отделение души от тела — благо, то зачем вообще их соединять ради недолгого пребывания на Земле? И смерть младенца чудовищным образом тогда оказывается предпочтительнее смерти старца, прожившего трудную жизнь.

И бессмертие души выглядит каким-то односторонним: оно появляется после рождения (переходит от умирающих к родившимся; хотя умирает, как известно, меньше людей, чем рождается): она формируется в течение нескольких лет, да и потом не пребывает в состоянии вечного покоя — вне времени. Она изменчива.

Короче говоря, если смерть — благо, творимое ради высшего совершенства, то жизнь можно считать сущей бедой, от которой надо бы поскорее избавиться. Верующий в Бога-Творца уже при жизни готовится к загробному «антибытию»; верующий в Творящую Природу должен радостно отдать свою жизнь ради высшего совершенства. Проще всего тем, кто ни во что не верит или ни о чем запредельном не задумывается. Однако для них тем самым осуществляется животная жизнь, не достойная мыслящего создания, а смерть их лишь очищает Землю от алчных и беспринципных потребителей.

Возможен еще один вариант: признать свое незнание, отказаться от четких выводов и обратиться к фактам. О чем они свидетельствуют?

Из всех организмов наименьшая продолжительность жизни у простейших одноклеточных. В благоприятной среде они дробятся, размножаясь, чрезвычайно быстро. Каждое такое деление клетки можно считать ее смертью. Хотя имеется и другая версия: одноклеточный организм бессмертен (в принципе), ибо он не умирает, а удваивается. Во всяком случае для многоклеточных ситуация более определенная: высшие животные обычно живут значительно дольше низших. Человек в этом отношении, бесспорно, принадлежит к долгожителям.

Однако и тут все не так просто, как хотелось бы. Щука или ворон превосходят человека по продолжительности индивидуальной жизни. К тому же современные люди имеют возможность максимально отдалять свою смерть с помощью медицины. А еще совсем недавно — несколько веков назад — абсолютно преобладали недолгие жизни.

Ну а сколько живут деревья? Не они ли по этому показателю являются рекордсменами? Следовательно, их можно считать особыми избранниками Творящей Природы, наиболее совершенными созданиями!

Обратимся к показателям продолжительности жизни не особей, а видов. В геологической истории известны виды, обитавшие на Земле десятки, а то сотни миллионолетий. Скажем, семейство крокодилов сохраняется со времен мезозоя, эры господства рептилий, а скорпионы — с еще более ранних- эпох, когда высшие животные начали осваивать сушу. Акулы, судя по всему, существенно не изменились почти за полмиллиарда лет. Ну а сине-зеленые водоросли обитают на планете с незапамятных времен — несколько миллиардолетий.

Едва ли не наиболее быстро вымирали… наши предки, гоминиды. Из всех видов за последние 2–3 миллионолетия сохранился только один Homo sapiens. Получается, что Творящая Природа особенно быстро браковала, обрекая на смерть, наиболее разумных обитателей Земли. Да и человечество в нашу эпоху выглядит обреченным видом: за 40 тысячелетий оно так преобразило среду своего обитания, что начался глобальный экологический кризис.

Человек древней кристалла

В судьбе любого живого существа наименее определена дата рождения, наиболее определена — смерти.

Дробление одноклеточного есть, по своей сути, рождение двух организмов. При половом размножении две клетки, сливаясь, дают начало новому организму. Однако в этот момент организма как такового еще нет. Появляется идея будущего индивидуума, сгусток генетической информации, определяющей врожденные его качества. Включается механизм кристаллизации особи (по выражению выдающегося физика Эрвина Шредингера, апериодического кристалла).

Возникает вопрос: разве организм появляется только тогда, когда активно поглощает из внешней среды молекулы, наращивая свое тело? В материальном воплощении — да, он оформляется именно тогда. Но ведь, как известно, все его атомы достаточно быстро замещаются новыми. Они не более чем строительный материал. А план строения, конструкция, устойчивость, динамика — все это определяется генетической информацией, записанной на молекулярном уровне.

Следовательно, в информационном аспекте идея данного конкретного организма складывается из двух источников — от двух родителей. И у каждого из них в свою очередь есть два источника генетической информации. Таким образом информационные истоки каждого существа, каждого из нас, уходят в далекое прошлое. От поколения в поколение, от родителей к детям непрерывно передается пламя жизни — идея жизни! — без малейшего перерыва

Возникает образ живой трепетной ткани, сплетенной из миллионов и миллионов особей в четырехмерном пространстве-времени биосферы. К каждому из нынешних организмов тянутся непрерывные нити былых жизней. В этом смысле наше прошлое — это история всего живого вещества планеты.

Когда мы говорим о продолжительности существования отдельной группы животных или растений, то имеем в виду определенный набор признаков, для нее характерный и устойчиво сохранявшийся от формирования до вымирания данной группы. Но ведь каждая из групп не возникла из ничего и чаще всего не канула в ничто. Ей предшествовали родственные формы, а от нее «отпочковались» новые виды.

Скажем так. Как индивид каждый из нас имеет определенный возраст, который можно отсчитывать либо от дня рождения, либо с момента зачатия. В то же время мы являемся представителями того или иного семейства, рода, племени, и эти корни могут уходить на сотни и тысячи лет в прошлое. Принадлежа к биологическому виду Homo sapiens, мы насчитываем 40 тысячелетий, а принадлежность к семейству гоминид отодвигает наше прошлое на миллионы лет… Так шаг за шагом мы углубляемся в геологическое прошлое. В конечном итоге придется достичь мифологической эпохи зарождения жизни на Земле или даже в Космосе.

Как разновидности единого живого вещества любые существующие виды имеют одинаковый возраст. Просто в истории биосферы они изменялись с разными скоростями. Одноклеточные организмы — и без того очень совершенные — остались более или менее неизменными, а те, которым суждено было стать людьми, эволюционировали с максимальной скоростью. Вот и все.

Рождение каждого из нас есть конечный результат бесконечно долгого складывания по частям и передачи из поколения в поколение генетической информации, биологической идеи, которая реализуется в виде того или другого организма. Рождение — это и есть материализация такой идеи. Но она при этом не исчезает, а продолжает храниться в генах, записанная на молекулярном уровне.

Получается, что любой ныне живущий организм, включая и нас с вами, как носитель, воплощение биологической информации значительно старше каждого кристалла, камня. Ведь кристалл, «умирая», полностью растворяется в окружающей среде. Он распадается на атомы, ионы или простейшие молекулы, в которых полностью стерта память о прежнем существовании. Пройдя циклы растворения в природных водах или переплавки в горниле земных недр, вновь родившийся кристалл индивидуален, подобно живому организму. В отклонениях от идеальной кристаллической формы и идеального химического состава проявляется его неповторимая «личность», содержатся сведения об особенностях зарождения и роста, окружающей геологической среде. Эта информация остается в пассивном состоянии до тех пор, пока не произойдут с кристаллом какие-то перемены, а в конце концов, пока он не исчезнет полностью.

Итак, у кристалла имеется фиксированная дата рождения. Обычно ее определяют по скорости распада радиоактивных минералов, содержащихся в данной горной породе и накапливающих со временем все больше продуктов радиоактивного распада. Интересно, что у живых организмов существует показатель противоположный: интенсивность размножения. И этим, пожалуй, жизнь принципиально отличается от инертной косной материи.

Другое принципиальное отличие относится к информации. Кристаллы накапливают ее в процессе роста, черпая из окружающей среды в виде «питательных веществ». Она хранится в благоприятных условиях очень и очень долго, а когда кристалл растворяется или плавится, она переходит в окружающую среду. Кристаллы того или иного вида практически одинаковы, к какой бы эпохе они ни относились: к современной или к невообразимо далекому архею. Можно сказать, кристаллы ничему не научились за всю геологическую историю.

Иное дело — живое вещество. Оно постоянно впитывало информацию, обучалось, видоизменялось. Увеличивалось разнообразие организмов, возрастала их сложность. Животные и растения обучались взаимодействовать между собой и с окружающей природной средой. Живые организмы хранили и хранят информацию как величайшую ценность. Умирает особь, но генетическую информацию она передает своим потомкам.

Среди ученых распространено мнение, что в живом веществе информация накапливалась благодаря ошибкам, недоразумениям, случайным искажениям ее в процессе хранения и передачи. Странная идея. Никакими математическими подсчетами она не подтверждается. Напротив — категорически опровергается! Да и здравый смысл ставит очень простой вопрос: можно ли улучшить описание будущего организма — сложнейшим образом закодированные сведения о его строении, свойствах, физиологии, развитии, возможностях, а то и о смерти — с помощью опечаток?

Конечно, есть вероятность того, что достаточно большое количество. обезьян, беспрестанно работающих за печатными станками весьма продолжительное время (скажем, миллионы лет; для теории и не такое можно предположить), когда-нибудь совершенно случайно наберут полный текст романа Льва Толстого «Война и мир». Даже если считать, что столь невероятное событие все-таки произойдет, надо бы учесть, что еще требуется и контролер, который должен знакомиться с получаемыми текстами и отбирать из них требуемые для «создания» романа.

Обычно утверждают, что генетическую информацию контролирует окружающая среда посредством естественного отбора наиболее приспособленных особей. Этот вариант то ли предполагает за средой бесконечную проницательность и мудрость (Бог-Творец!), то ли совершенно не учитывает, что, наиболее приспособлены к земным разнообразным условиям именно простейшие, способные обитать на ледниках, в горячих минеральных источниках, в глубинах земли, обходиться без солнечного света…

Виды животных и растений, существующие без заметных изменений миллионы или даже миллиарды лет, действительно хорошо приспособлены к условиям биосферы. Они избрали стратегию устойчивости, консерватизма, сохранения достигнутого совершенства. Для этого им даже вовсе не обязательно умирать: достаточно дробиться на одинаковые части. Обзаведясь надежными для жизнедеятельности качествами, закодированными в генетической системе, такой организм исправно штампует новые и новые копии этого текста. Торжествует стандартизация. Творческие порывы приглушены или запрещены.

Другая часть живого вещества исповедует иную стратегию. Эти виды пластичны, изменчивы. И творят они самих себя, черпая новую информацию благодаря активным взаимодействиям между собой и со средой обитания. Каким образом происходит обогащение информацией, во многом остается загадкой.

Это тема особая, непростая и для наших целей второстепенная. Важно отметить сам факт поисковой стратегии у значительной части растений и животных. Среди них ярко проявляется стремление к разнообразию, неожиданным решениям, свободе творчества. За последние миллионолетия эти качества наиболее полно были выражены в эволюционной линии наших предков, гоминид, ведущей к-созданию Homo sapiens — Человека разумного.

Допустимо ли тут говорить о стремлении к совершенству? И что в таком случае понимается под совершенством? Если приспособление к окружающей среде, то следовало бы говорить об уходе от совершенства, учитывая высочайшие приспособительные возможности простейших организмов.

Обратимся, например, к энергетическим показателям. По подсчетам американского биофизика Э. Брода человек на единицу массы излучает в тысячи раз больше энергии, чем Солнце. Подсчеты эти легко проверить, разделив общее количество излучаемой человеком и звездой энергии на массу соответственно человека и звезды. Однако одноклеточное создание по этому показателю в тысячи раз превосходит человека.

Исследуя следы биомолекул в древних осадочных породах ученые установили, что более миллиарда лет назад живые организмы в биохимическом отношении принципиально не отличались от современных. Наиболее просто устроенные виды устойчиво сохранялись на протяжении всей геологической истории. Уже сам этот факт свидетельствует об их совершенстве.

Наконец, пора вспомнить, что простейшие потенциально бессмертны. И в этом тоже проявляется их совершенство.

Допустима, пожалуй, техническая аналогия. Топор или мотыга за многие тысячелетия принципиально не менялись, тогда как компьютеры всего лишь за(полвека проделали стремительную эволюцию: сменилось несколько поколений «умных машин», из которых первые поколения выглядят безнадежно устаревшими и обречены на уничтожение. Сходным образом вымерло множество разновидностей сложных технических систем (самолетов, автомобилей…) при устойчивом существовании простейших приспособлений (крючок, игла, молоток…). В технике быстрее других выбраковываются самые хитроумные, наукоемкие, сложные создания. Нечто подобное происходит и в живой природе.

Выходит, смерть — плата за избыточную сложность, за возможность творческой свободы, а в конечном счете и за разум.

Итак, нормальный кристалл максимально приспособлен к окружающей среде, полностью зависит от нее, ничему (почти?) не обучается и существует — как особь — вне понятий жизни и смерти.

Простейшие организмы достигли совершенства во взаимодействии с окружающей средой, способны быстро приспосабливаться к ее изменениям и преобразовывать ее на благо жизни/Достигнув такой гармонии, они не склонны нарушать ее, осуществляя стратегию сохранения устойчивости, несмотря ни на какие изменения биосферы.

Для сложных многоклеточных организмов с внутренним разделением функций ситуация не столь однозначна. В них сохраняются простейшие молекулярные структуры (гены), обладающие потенциальным бессмертием. В этом смысле и для них можно говорить о непрерывности ткани жизни от начала геологической истории до наших дней. Но как биологический вид или как особь представители таких групп, осуществляющих стратегию творческого поиска новых форм, обречены на смерть.

Царство мертвых и мир живых

Обреченные мятежники

Максимилиан Волошин так начал свою замечательную философскую поэму «Путями Каина. Трагедия материальной культуры»:

В начале был мятеж,

Мятеж был против Бога,

И Бог был мятежом.

И все, что есть, началось чрез мятеж.

С удивительной проницательностью поэт выразил мысль, с трудом раскрывающуюся научным методом:

Лишь два пути раскрыты для существ,

Застигнутых в капканах равновесья:

Путь мятежа и путь приспособленья

Мятеж — безумие;

Законы

Природы — неизменны.

Но в борьбе

За правду невозможного

Безумец —

Пресуществляет самого себя.

А приспособившийся замирает

На пройденной ступени…

Что тут поделаешь: мятежность запечатлена в наших генах. Бесспорно, среди людей немало приспособленцев. Они приноравливаются к данной социальной среде — сколь бы уродлива, нечестива, унизительна она ни была. И получают взамен немалые преимущества. Но теряют, быть может, самое главное: способность жить в согласии с мятежной природой существ, устремленных к «правде невозможного».

Поэту близка человеческая, духовная, а не биологическая суть этого разделения всех живущих:

Настало время новых мятежей

И катастроф: падений и безумий.

Благоразумным:

«Возвратитесь в стадо!»

Мятежнику:

«Пересоздай себя!»

Однако следует помнить, что благоразумие не избавляет человека от неизбежности смерти. В этом смысле для всех нас совершенно безразлично, каким образом пройден жизненный путь. Все мы принадлежим к разряду «биологических мятежников».

Религиозные учения обещают верующему бессмертие души в награду за полное послушание. Предполагается, что тот, кто благоразумно выполняет предусмотренные заповеди, угоден Богу и после смерти обретет вечный покой в райских кущах.

Вспомним, Сатана — падший ангел — был жестоко наказан за свое восстание против всемогущего Бога. «Отец кибернетики» Норберт Винер в одной из своих работ писал, что дьявол, с которым борется ученый, — это беспорядок. И принимал позицию религиозного мыслителя Аврелия Августина, видевшего в мире не противостояние добра и зла, а просто определенную долю несовершенства.

В таком случае абсолютный порядок, полнейшее совершенство означали бы недвижность, покой, прекращение катастроф и мятежей, идеальную гармонию… Не проглядывает ли в этой благостной картине лик смерти?

Такое предположение может показаться кощунственным. Но ведь полный порядок — это определенность, отсутствие выбора, предельная несвобода, кристаллизованная намертво.

Большинство религиозных заповедей запретительные. Они указывают, что не надо делать. Этим они отличаются от заповеди жизни: люби, дерзай, твори! Ибо тогда не только продлится жизнь, но будет она еще более разнообразной, неожиданной, интересной.

Можно вообразить, что изъяны нашего материально-духовного мира не относятся к миру загробному, идеальному. Там происходит резкое разграничение: души праведников отправляются в рай, дабы вкушать вечное блаженство, а души неискоренимых грешников низвергаются в пучину адских мучений…

Вряд ли подобные религиозные образы рассчитаны на строгий логический анализ в соответствии с научными данными. Однако немного поразмыслить над ними следует.

Если согласиться, что некая духовная субстанция покидает тело после смерти и отправляется в инобытие, то возникают некоторые вопросы. Где находится этот «иномир»? Прежде предполагали — на небе. Теперь там не осталось места для райских чертогов, равно как в земных недрах определенно не сокрыт огнедышащий ад. Об астральных телах, пребывающих на других планетах, нет абсолютно никаких достоверных данных. Фантастическая гипотеза!

Предположим, однако, что существует «параллельный иномир», переход в который осуществляется посредством смерти телесной и духовного освобождения. Каким образом обитают там души? Обреченные на вечный рай будут ли там счастливы вечно? Многих ли удовлетворит бездеятельное инобытие? Для творчески одаренной личности это будет сущим наказанием, даже трагедией! На кого же ориентировано райское блаженство?

В исламе оно воплощено в образах сугубо житейских, земных. Там даже услаждают душу усопшего прекрасные гурии… В общем, имеется все то, чем обладает в этой земной жизни пресыщенный богатством падишах. А беднякам, лишенным этих благ на Земле, предлагают утешиться надеждой обрести их посмертно. В подобных случаях религиозный фанатик порой жаждет смерти или, во всяком случае, готов воспринимать ее как благо.

Как там ни рассуди, скучная, а тон пошлая получается вечность, лишенная дерзаний, творческих порывов, свободы поисков и сомнений, ошибок и озарений. Удовлетвориться ею способны лишь самые непритязательные обыватели, обделенные при жизни многими человеческими радостями.

Вечное мгновение

Идею рая и ада можно истолковать аллегорически.

Наша сознательная жизнь Пребывает в вечном настоящем. Мы сохраняем память о прошлом, но тоже в настоящем и так же думаем о будущем.

Как отметил еще Эпикур, смерть для каждого из нас существует лишь умозрительно. Пока мы живы — ее нет, когда она пришла — нет нас. Мы переживаем не смерть, а ее предчувствие, мысль о ней. Наша смерть будет отмечена сторонними наблюдателями. Для них она — реальность. Для нас — мнимость.

Можно предложить гипотезу, основанную на субъективности момента смерти человека. Последний миг для него не прерывается, а переходит в вечность. Текущие события жизни прекращаются, но остается переживание данного мгновения.

В каждый миг бытия мы соединяем настоящее-прошлое-будущее в единый сгусток. И не время течет, как обычно говорят, а сменяются события все в том же вечном настоящем. (Некогда русский физик Н. А. Умов писал: «Течет не время, течем мы — странники этого мира»; хотелось бы добавить: а может быть, и весь мир течет в недвижном настоящем?) Смерть прекращает для умершего поток событий. Остается — вечность…

Конечно, объективно жизнь человека прекращается. Но ведь и жизнь и смерть — индивидуальны. Тут каждый, что называется, сам за себя. Поэтому и точка отсчета — личная, субъективная. Только она нас в данном случае интересует.

Формально рассуждая, при бесконечной делимости времени последний миг действительно может длиться сколь угодно долго. Всегда будет возможность разделить оставшуюся часть надвое и так далее до, бесконечности. Однако если приблизить такую абстракцию к реальности, выясняются два обстоятельства. Первое. В пространстве мы имеем предельные размеры материального объекта, минимальные сгустки материи-энергии: кванты. Признав единство пространства-времени, приходится в таком случае для минимальной порции пространства предполагать и минимальную продолжительность во времени, не равную нулю.

Второе обстоятельство связано с возможностями нашего восприятия наименьших порций пространства и времени. Тут органы чувств человека — явно очень несовершенные «измерительные приборы». Миллионные или даже тысячные доли секунды остаются для нас неуловимыми. Следовательно, бесконечного дробления предсмертного мгновения ожидать допустимо лишь с ничтожно малой долей вероятности.

И все-таки последняя вспышка сознания — прощание с жизнью — может быть, необыкновенной, разворачивающей целые каскады событий (воображаемых) и ярких эмоций, зависящих от того, каким пришел человек в это состояние, что раскроет перед ним совесть, неявно ведущая счет добрым и дурным поступкам.

Недаром во многих-религиях существует обряд приобщения к близкой смерти, покаяния и отпущения грехов. Очищение от духовной порчи, скверны дает надежду на умиротворение перед вечным покоем.

В идеале такая процедура свидетельствует о милости Божией, открывающей даже грешнику незамутненную злом вечность, уготованную для чистых душ. Однако приходится вспоминать о тех, кто скончался скоропостижно, в катастрофе, во младенчестве, в глубоком сне. Им не дано осмыслить, уловить переход к вечному мгновению. Значит, оно для них отсутствует? Недопустимая несправедливость!

Есть и еще одна «слабина» в концепции вечного мгновения: категорическое несоответствие субъективного переживания и объективного наблюдения. Можно утешаться мыслью о непроходящем последнем миге своего бытия. Но все прочие люди будут бесспорно констатировать смерть. И если субъективно она и не будет ощущаться, то объективное ее существование не вызывает никаких сомнений.

…Великая сила религии — в обращении непосредственно к душе человеческой, к личным переживаниям и чаяниям. Мощь научных идей определяется их доказуемостью, общеобязательностью, опорой на достоверные знания. Там, где соединяются вера и знания, возникает прочнейший сплав, укрепляющий душу и разум. Но там, где вера и знания находятся в противостоянии, непримиримых противоречиях, приходится выбирать самостоятельно, чему отдать предпочтение. В зависимости от склада характера и ума одни отвергают доводы науки, как бы закрывая глаза на реальность; другие вынуждены мужественно отказываться от утешительных религиозных умозрений во имя бесстрастной научной истины.

Наконец, возможна еще одна позиция: признание собственного или даже всеобщего незнания, Такая неопределенность может быть творческой, предполагающей дальнейшие поиски и в религиозных и в научных областях.

Не станем предопределять свою позицию В стремлении осмыслить суть жизни и смерти. Заранее ясно, что к безусловным истинам, исчерпывающим тему до дна, прийти не удастся. Тайну жизни и смерти пытались понять величайшие мыслители всех времен и народов. Даже если кому-то удалось высказать совершенно верные идеи, то как обнаружить их среди множества других? Тут слишком многое зависит от наших личных умственных способностей, знаний, характера.

Возможно, кого-то вполне устраивают традиционные представления о рае и аде, кого-то — атеистический взгляд на смерть как абсолютную и безнадежную реальность, а кого-то — утешительный образ вечного мгновения. Человек, приняв любую из сложившихся концепций, волен отказаться от дальнейших интеллектуальных исканий. Однако более разумно и конструктивно, как мне кажется, избегать в таких вопросах окончательных и безоговорочных ответов. Это будет умерщвлением живой мысли, превращением ее в холодную окаменелость.

…Отправимся в дальнейшие плавания в безбрежном океане незнания.

Продолжая рассуждения о вечном мгновении, завершающем деятельную жизнь и раскрывающем вечность, невольно приходишь к печальным выводам. В нашем изменчивом мире жизни преобладают… мертвые!

Для многих и многих миллиардов наших предков уже осуществился переход в безвременье. И если каждый из них привнес в мир свою «каплю вечности», то в результате возник поистине океан вне движения, изменений, жизни.

В таком случае события текущей действительности мира живущих — не более чем мимолетные волны в бездонном океане. Возникает образ царства мертвых, где каждый из живых — всего лишь недолгий странник. Вспоминаются некоторые жестокие эпитафии на могильных плитах: «И ты здесь будешь» или «Ты дома, а мы в гостях».

Подобные мысли очень древни. По-видимому, из них исходили древние египтяне в своих представлениях о царстве мертвых. Не случайно же самые грандиозные строения предназначались не живым фараонам, а мертвым. И все-таки, как свидетельствует египетское искусство, культ мертвых не лишал людей оптимизма.

Например, в надгробной надписи сановника Хени (Среднее царство, более 4 тысячелетий назад) есть слова: «О, живущие на земле, любящие жизнь, ненавидящие смерть!» Удивительно, насколько созвучно нашему разуму это обращение из далекой эпохи, из иной культуры, от неродственного народа. Оно близко и понятно нам и словно специально на нас рассчитано.

Судя по всему, египтяне прекрасно понимали величие и «многолюдность» царства мертвых. Но это не примиряло их со смертью. Она была для них страшной и отвратительной: поистине царство необходимости, полнейшей несвободы!

Странным образом иначе представлена смерть в привычной для советского человека философии марксизма-ленинизма. В «Философском энциклопедическом словаре» (1983) П. П. Гайденко пишет: «Для марксистской философии трагизм смерти снимается именно тем, что индивид как носитель всеобщего остается жить в роде… Марксизм-ленинизм — философия оптимистическая: человек и после смерти остается жить в результатах своего творчества, — в этом марксизм видит его действительное бессмертие». Странность тут в том, что реальный трагизм смерти личности, каждого из нас иллюзорно снимается сознанием, что остаются жить другие, будто им, в свою очередь, не придется умирать, и некие продукты труда. Но ведь нормальное сознание подсказывает, что вовсе не в этих людях и вещах продолжает жить умерший человек, а они перестают жить для него. Каждого страшит потеря себя самого, собственного сознания, своей индивидуальной неповторимой жизни.

Вспомним диалектические упражнения Ф. Энгельса: «Отрицание жизни по существу содержится в самой жизни, так что жизнь всегда мыслится в соотношении со своим необходимым результатом, заключающимся в ней постоянно в зародыше, — смертью… Жить значит умирать».

Вот так, исповедуя диалектику, Энгельс «отменил» жизнь, сведя ее к умиранию. Было бы интересно выяснить, развивая мысль об отрицании жизни, содержащемся в самой жизни, можно ли тот же прием использовать для смерти? Присутствует ли в ней отрицание самое себя? Складывается впечатление, что в этом случае, когда речь идет о смерти индивида, она выглядит безоговорочной реальностью, не содержащей в себе никакого самоотрицания.

Идея смерти как необходимого результата жизни достаточно страшна. Учтем, что в марксизме-ленинизме всегда цель и результат преобладали над средствами. Предполагается, будто к счастливому будущему можно прийти путем насилия, жестокости, подавления свободы личности, убийств. Эта теория не выдержала проверку практикой.

Судя по всему, Энгельс верил в вечность и беспредельность Вселенной. Он даже предполагал: «…у нас есть уверенность в том, что материя во всех ее превращениях остается вечно одной и той же, что ни один из ее атрибутов никогда не может быть утрачен и что поэтому с той же самой железной необходимостью, с какой она когда-нибудь истребит на Земле свой высший цвет — мыслящий дух, она должна будет его снова породить где-нибудь в другом месте и в другое время».

Картина получилась достаточно оптимистичной. Если ограничиться только первым впечатлением. Осмысливая ее, приходишь к печальным выводам. Все-таки получается, что мироздание мертво. Повсюду в нем осуществляется механическое движение мертвой материи. Лишь кое-где кое-когда в этой мрачной бездне сами собой «самовозгораются» редкие отдельные очаги жизни, как темной ночью светлячки, чтобы вскоре угаснуть без следа.

На этом фоне вряд ли утешительными будут такие, например, доводы П. П. Гайденко: «В марксистской философий конечность индивида рассматривается как диалектический момент существования человечества, восходящего в своем поступательном развитии к более совершенным общественным формам выявления „сущностных сил“ человека».

Странным видится восходящее движение человечества по бесчисленным ступеням отживших поколений. Куда ведет этот путь? Не в бездну ли небытия? И что означают более совершенные общественные формы и более полное выявление сущности человеческой? Не то ли, что благодаря этим достижениям и выявлениям в XX веке свершились две мировые войны, каждая из которых по числу убитых превзошла все предыдущие войны в истории человечества, вместе взятые?

И еще одно недоумение сохраняется: да ведь и человечество вовсе не бессмертно! Придет пора — возможно не через миллионы, а всего лишь через тысячи лет — и оно исчезнет, как множество других биологических видов. Иначе быть не может: вечной жизнью не наделен не только индивид, но и все индивиды, вместе взятые.

Если жизнь личности — умирание, то и жизнь человечества — то же самое, только длящееся более долгий срок.

…Было бы явным упрощением полагать, что такой вывод заставляет сделать марксистско-ленинское учение, и только. По-видимому, любая материалистическая философская система, предполагающая первичность и абсолютное преобладание в мире материи, преимущественно мертвых небесных тел в безжизненном космическом пространстве, исходит, порой неявно, из признания господства смерти над жизнью.

Мы уже говорили, что современные научные космогонии, признаваемые подавляющим большинством ученых, доказывают, будто Вселенная началась со взрыва. Это ли не торжество разрушения и смерти?

Так, может быть, идеалистические философии, отдающие первенство Духу над материей, способны помочь нашему сознанию избавиться от мертвящей косности научного мироздания?

Бессмертная душа

Царство мёртвых древних египтян имеет серьезное преимущество перед «всевластием мертвенности», характерным для научных космогонии и материалистических воззрений. Сводя жизнь к скоротечному существованию белковых тел, сложных органических молекул, составляющих организм, приходится признавать, что подобное явление в масштабах космоса ничтожно, да и на Земле абсолютно господствует косная материя. Древние египтяне, напротив, не совмещали в единой реальности, а разделяли на два «параллельных мира» (пользуясь наукоподобной терминологией) мир живых и царство мертвых.

Представления египтян о загробной жизни отражены, в частности, в «Книге мертвых». Одна из важнейших глав этой книги наставляет душу умершего, как она должна вести себя перед судом Осириса, и озаглавлена «Как войти в чертог истины и освободить человека от его грехов, чтобы он созерцал лик богов». Душа обязана покаяться и держать ответ о своих земных деяниях перед Богом.

При соблюдении должных обрядов и обильных жертвоприношений «…у покойника будут хлебы, пироги, молоко, много мяса на алтаре великого Бога, он не будет отстранен ни от одной двери Аменти, он будет шествовать с богами Юга и Севера и воистину будет одним из слуг Осириса».

Схема перехода такова. Душа человека после пребывания на Земле прощается с бренным телом и отправляется в царство богов, где ей воздается по содеянному при материальной жизни. У бессмертной души сохраняются некоторые связи с материальным миром при условии, что в мире сохраняется память о ней. Тут даже можно усмотреть определенную аналогию с марксистскими представлениями о бессмертии в памяти будущих поколений (только здесь душа остается живой, а в системе материализма она как таковая отсутствует).

Надпись на скарабее, который клался на грудь мумии вместо сердца, гласила: «Я соединился с землей с восточной стороны неба. Пролежав распростертый на земле, я не умер в Аменти, здесь я чистый дух для вечности». Иначе говоря, конкретный человек в конкретном месте не умирает, а просто дух его переходит в инобытие. И все-таки в людях не был подавлен страх перед смертью. Например, в памятниках религиозной литературы Двуречья страна мертвых — владения Нергаля — изображалась так;

Иштар, дочь Сина, решила идти

В дом мрака, обиталище Нергаля,

В дом, откуда не возвращается туда входящий,

На стезю, по которой никто не возвращается назад,

В жилище, где всякий пришедший не видит света,

Где прах служит пищей, земля — едой.

Кто живет там, не видит света, пребывает во мраке.

Одет, как птица, в крылатую одежду,

На дверях и замке нависла там пыль…

Понятно, что нет никакого смысла торопиться попасть в страну мертвых. Расставание души с родным привычным обжитым телом представлялось трагедией, событие это оплакивалось.

Мрачен образ крылатых духов, навеки замурованных в подземной темнице. Трудно сказать, что имели в виду авторы этой картины, но она демонстрирует полное бессилие души, крылья которой даны лишь для мнимого полета.

Ну а если душа парит в небесах, если она блаженствует в светозарных сферах? Или более «научно»: переходит в параллельные миры?

Кому-то такая перспектива может показаться превосходной и утешительной. Однако она вызывает немало серьезных сомнений. Что означает бездеятельное сознание и чувствование? Впрочем, о чувствах приходится говорить условно ввиду отсутствия — соответствующих органов. В принципе возможны разнообразные галлюцинации. Но в наши времена мало кто верит в мистические основы галлюцинаций. Физиологи и психологи изучают эти феномены и очень убедительно объясняют их, не прибегая к ссылкам на сверхъестественные силы.

По-видимому, остается уповать на сохранение сознания «в чистом виде», вне материального субстрата.

Увы, о таком сознании вне материи можно только гадать и строить фантастические предположения. Никем и никогда оно не наблюдалось и не исследовалось. Как найти хотя бы намек на реальную его возможность, если согласиться с имеющимися научными данными о строении материи, превращениях энергии, биологических процессах, деятельности головного мозга?

И еще. Предположение о параллельном существовании отживших душ вновь возвращает к идее господства мертвых. В параллельном мире должно накапливаться все больше и больше мертвецов, которые все активнее вмешиваются в жизнь живущих. Иногда это представляют в виде «подпитки» энергией из этого мира энергетических потребностей обитателей параллельных миров.

Что же остается на долю живущих? Как выдержать это растущее давление? Каким образом Высший Разум допустил такую вопиющую несправедливость: добро и зло оказываются в равном положении, а мертвые царствуют над живыми? Почему не пресечен доступ в мир живых зла из иномира? Разве виновны мы в прегрешениях прежних злодеев?

Лучше уж тогда верить в чередование материальных воплощений духовной субстанции, переходящей от человека к былинке, животному, камню, праху и вновь после череды превращений возвращающейся к новому человеку. И праведнику, как предполагается в индуизме, обеспечены не райские блаженства, а полный покой, исчезновение, растворение в окружающем бессмертном мире.

Что ж, не исключено, что есть своеобразная душа, у растений (не потому ли так прекрасны цветы?) и, конечно же, у животных, и, как знать, у кристаллов тоже, быть может, вибрации атомов и электромагнитные поля свидетельствуют о потаенной духовной субстанции. Однако почему все эти такие разные природные тела имели душу, подобную человеческой? А миллиард лет назад крохотные обитатели Земли — на ту пору высшие организмы, которые теперь мы считаем простейшими, — тоже обладали такой же душой?

Вопросы возникают странные, порой неожиданные, и отвечать на них аргументированно, исходя из идеи бессмертия человеческой души, очень нелегко. Во всяком случае, научно обоснованных ответов получить не удается.

Обратимся к философии. Например, Джордж Беркли, доказывал естественное бессмертие души. По его словам, душа способна уничтожиться, но не подлежит «погибели или разрушению по обыкновенным законам природы или движения. Те же, которые признают, что душа человека есть лишь тонкое жизненное пламя или система животных духов, считают ее преходящей и разрушимой, подобно телу, так как ничто не может развеяться легче такой вещи, для которой естественно невозможно пережить смерть заключающей ее в себе оболочки…

Мы показали, что душа неделима, бестелесна, непротяженна и, следовательно, неразрушима. Ничего не может быть яснее того, что движения, изменения, упадок и разрушение, коим, как мы видим, ежечасно подвергаются тела природы (и что есть именно то, что мы разумеем под ходом природы), не могут касаться деятельной, простой и несложной субстанции; такое существо неразрушимо силой природы, т. е. человеческая душа, естественно, бессмертна».

При всем уважении к оригинальности и глубине мысли Беркли создается впечатление, что в основе его доказательства бессмертия души — собственные переживания, убеждения, желания. Такая установка для него принципиальна. И тут с ним трудно спорить. Действительно, основой наших представлений о мире является наше собственное «я», опыт самопознания. Однако этот опыт ничего не говорит о бессмертности души. Напротив, мы ясно сознаем, что душа наша эфемерна и появилась на свет сравнительно недавно — из небытия. Следовательно, есть основания полагать, что она канет в небытие. Почему бы не так?

Интересно, что Беркли опровергает мнение о «тонком жизненном пламени» души не столько из логических рассуждений и наблюдений, сколько из соображений морали, благочестия, человеческого достоинства. Ему кажется, будто такое представление — «средство против воздействия добродетели и религии», а распространено «у худшей части человечества».

Вообще, у религиозных теоретиков едва ли не главный — хотя и не всегда явный — довод в пользу веры в бессмертие души сводится к тому, что такая вера принуждает человека задуматься о своих земных деяниях, опасаться загробной расплаты за грехи, а потому вести благодетельный образ жизни. В таком случае верующего должна страшить не сама смерть, а последующее состояние души, продолжающееся вечно.

Проще говоря: если нет бессмертия души, то его надо выдумать для укрепления нравственных устоев и освобождения благодетельного человека от страха смерти, а в грешнике этот страх укрепить. Научные доказательства тут вовсе не нужны, ибо в любом случае человеку, чтобы жить праведно, чтобы преодолеть страх смерти, выгодно и удобно верить в бессмертие души.

Смертная душа

Кажутся кощунственными и циничными рассуждения о выгоде веры в бессмертие души. Вроде бы соединяется низменное — выгода и возвышенное — вера и душа. Однако не следует закрывать глаза на реальность. В действительности слишком часто соседствуют и даже соединяются в мыслях, а то и много хуже — в поступках одного и того же человека две эти категории.

Возникает сквернейший вид лжи: по отношению к самому себе, к совести, к Богу. Ханжество и лицемерие. И прежде эти качества имели немалое распространение. А ныне в нашей стране многие граждане, быстренько перестроив свои убеждения, обратились к церкви с тем же порывом, с которым прежде обращались в атеистические партийные органы, даже с Всевышним и Всеведающим общаясь как с высоким партийным начальством: говоря одно, думая другое, делая третье.

Что тут поделаешь, ложь слишком укоренилась в нашем изувеченном обществе, и чем выше поднимаешься по этажам власти, тем извращеннее и уродливее формы этой лжи. Впрочем, владельцам неправедно нажитых капиталов тоже приходится расплачиваться за материальные блага духовными ценностями.

На подобном фоне торжествующего криводушия особенно светло и ярко выделяются такие чистые и «благородные люди, как патриарх Тихон, отец Павел Флоренский, Махатма Ганди… Все они верили в бессмертие души. А противостояли их доброй силе революционеры, атеисты, искатели земных плотских благ и утех, отвергающие бессмертие души… Короче, все те, которых Достоевский относил в разряд бесов.

Как будто очевидный житейский опыт подтверждает верность и благотворность ориентиров, предлагаемых великими мировыми религиями, в частности, веры в загробное бытие души человеческой. Вне того, насколько оправдана с научных позиций эта вера, она, бесспорно, помогает достойнее жить и спокойнее умереть. А уж там будь что будет!

Откровенно говоря, в таком случае дело свелось бы именно к выгоде, удобству. Это будет означать отказ от поисков истины — святого божественного дара человеку! — ради выгодного… лицемерия или суеверия, пожалуй. Ведь истинная вера предполагает беспощадную правду, абсолютную искренность.

Итак, приглядимся более внимательно и беспристрастно к фактам (философы с древнейших времен с одинаковой убедительностью доказывали и смертность и бессмертие души; тут каждый из нас имеет возможность подобрать аргументы по своему усмотрению.) Они свидетельствуют о том, что благороднейшие поступки нередко совершаются теми, кто не верит в вечную душу и даже в Бога.

Вспомним революционера-анархиста, великого ученого князя П. А. Кропоткина. Во имя идеалов свободы, равенства и братства он отказался от всех своих немалых привилегий, от блестящей придворной карьеры, богатства и даже от профессиональной научной работы. Профессиональных революционеров, презирающих труд, он считал, говоря современным языком, демагогами-тунеядцами, жаждущими личной власти. Не веря в Бога, он всегда был устремлен к высочайшим нравственным ориентирам.

А Джордано Бруно? Его пример не менее поучителен. Многих просвещенных современников он потряс прежде всего тем, что принял казнь, не веря в бессмертие души. Он имел возможность хотя бы притворно раскаяться и тем самым продлить свою единственную и неповторимую жизнь. Что мешало ему так поступить? Если нет загробной жизни, значит, в этом мире человеку дозволено все, и не будет он после смерти держать ответ за свой грех лживого покаяния перед Богом!

Те, кто удивлялись мужеству Джордано Бруно перед лицом смерти, по-видимому, верили именно в выгоду», которую предоставляет вера в бессмертие души. А те, кто приговорили его к сожжению на костре, — кардиналы, епископы, великие инквизиторы, тем самым нарушили священные, заповеди пророка Моисея: не убий! и Иисуса Христа: возлюби ближнего, как самого себя, и не отвечай злом даже в ответ на зло. Как могли они решиться попрать основы учения Христа? Истинно веруя в неизбежность ответа перед Господом за свои прегрешения (а все они грешили всласть!) и угрозу вечных адских мучений, они должны были милосердно простить Бруно его «заблуждения» и проступки.

Выходит, Бруно верил в высокие идеалы добра, справедливости, человеческого достоинства, правды, не побоявшись отдать за них свою жизнь. А его набожные судьи (помните заповедь: не судите, да не судимы будете!) были насквозь пропитаны лицемерием. Справедливо отметил И. Кеплер: «Бруно мужественно перенес смерть, доказывая суетность всех религий. Бога он превратил в мир…»

Что же вдохновило Бруно на подвиг веры? (Не имея веры, можно ли решиться на мученическую смерть?) Ведь он предопределял человечеству не всеобщее благоденствие, а тяжкие времена: «Явятся новая правда, новые законы, не останется ничего святого, ничего религиозного, не раздается ни одного слова, достойного неба и небожителей. Одни только ангелы погибели пребудут и, смешавшись с людьми, толкнут несчастных на дерзость, ко всякому злу, якобы к справедливости, и дадут тем самым предлог для войн, для грабительства, обмана… И то будет старость и безверие мира!..»

И в то же время, по его мнению, все это можно будет пережить как тяжелую болезнь. Людям предстоит самим решать свою судьбу. Нам противостоит не Вселенная — противостоим мы сами, наши низкие помыслы, столь жалкие и пошлые перед неизбежностью смерти каждого. Лишь борьба и преодоление даруют счастье победы. Достигнув умения жить прошлым и будущим, человек приобщается к бессмертию и вечной красоте мира.

По его словам: «Кого увлекает величие его дела, не чувствует ужаса смерти».

Можно посчитать примеры Кропоткина и Бруно редкими исключениями. Однако такое мнение выглядит неубедительным. Уже одно то, что вера в смертность души кому-то не мешает или даже помогает жить и умереть достойно, доказывает ее плодотворность. Значит, есть люди — из лучших представителей рода человеческого! — способные преодолеть страх перед смертью и творить добро, мысль, красоту, совершать благородные деяния не под угрозой загробной кары, а по велению сердца, совести.

Вообще, как мне представляется, не следует рассчитывать в вопросе о смертности или бессмертии души найти единственно верный ответ для всех времен, народов, типов личности. Каждый выбирает эту веру по складу души, по уровню разума.

В любом случае, как бы мы ни решили для себя этот роковой вопрос, остается непоколебимой главная истина: наша земная бренная жизнь непременно завершится рано или поздно смертью — разобщением души и тела. Тело распадется на составные части, исчезнет. А душа… Что произойдет с ней, никому знать не дано. Можно только догадываться, фантазировать, верить. Не исключен даже такой вариант: каждому воздастся по его вере и по земным деяниям. Одним — вечные муки, другим — блаженство, третьим — небытие, вечный покой. И как знать, не последний ли вариант наилучший?

Одно ясно: прежнее единство души и тела не восстановится никогда.

Преодоление безысходности

Наши рассуждения о жизни и смерти, как нетрудно заметить, постоянно заходят в тупики. Словно какая-то роковая сила не дает мысли умчаться в светозарную безбрежность вечной жизни — как бы ее ни представлять — каждого из нас, любого человека. Как некое общее явление в биосфере Земли жизнь, безусловно, существует непрерывно с незапамятных времен. Но и тут ситуация достаточно безнадежная: если земная жизнь имела начало, то разумно предполагать и ее естественный конец.

Угаснет Солнце, остынет Земля, медленно погибнет биосфера. Последними вымрут те, кто первыми разжигали очаг земной жизни, — простейшие, вирусы… Какое уж тут бессмертие индивидуальной человеческой души!

Такая картина вполне отвечает современным научным представлениям, основанным на фактах, логически выстроенных и продуманных многими тысячами умнейших специалистов. Можно противопоставлять этим выводам утешительные религиозные фантазии, мифы, предания. Однако доводы рассудка и объективного опыта — не звук пустой.

Человек волен совершенно не считаться с наукой в оценке жизни и смерти, принимая ту концепцию, которая его больше устраивает. Сделать это проще всего тому, кто вовсе не знаком с естествознанием. В противном случае придется признать, что наука — не от Бога, а от дьявола. И тогда — торжествует бездумное мракобесие.

Надо оговориться. Подобные рассуждения предполагают спокойные теоретические умозрения вне реальной угрозы смерти. Совсем иная ситуация на практике, когда человек умирает. Тут уже не до науки, и поистине все средства хороши для того, чтобы уменьшить страдания, страх перед смертью. А прежде, если это необходимо, уменьшить физические боли, потому что они нередко делают последние дни и часы пребывания человека на свете невыносимыми.

Надо заметить, что одна из важнейших функций религиозных учений и обрядов — не только облегчить человеку жизнь, но и подготовить его к смерти. В некотором смысле то же предполагает философия. Недаром Платон говорил: философствовать — значит учиться умирать. Пример Сократа, мужественно принявшего смерть, с той поры вдохновлял многих. (Впрочем, в преклонные годы мудрецы обычно легче расстаются с жизнью, чем в молодости.)

Казалось бы, наука с ее беспощадной правдой в этом отношении принципиально отличается от религии и философии, склонных к подмене реальности иллюзиями. Опытный специалист, обследуя обреченного больного, может достаточно точно определить оставшийся ему срок. Не похоже ли это на приговор к высшей мере наказания?

Обратимся к примерам. Осенью 1990 г. в газете «Известия» была помещена беседа А. Васинского с Виктором Зорзой — журналистом, политологом, философом, уроженцем Западной Украины, много лет живущим в США. Он — инициатор создания в нашей стране хосписов, госпиталей для умирающих. К этой деятельности его подвигнула личная трагедия: смерть от рака кожи двадцатипятилетней дочери Джейн

— …Хоспис, в котором скончалась Джейн, — говорил Зорза, — показал мне, что если победа над смертью невозможна, возможно другое — уйти без отчаяния, с достоинством, завершив многие свои душевные помыслы.

По его словам, «согласно философии хосписов, скрывать от больного, если он хочет знать правду, сколько ему осталось, бесчеловечно. Он может подготовиться. Собраться с необходимыми мыслями. Проститься, простить…» И это не просто рассуждения, а выстраданная правда. Ведь его дочь в один из последних своих дней произнесла: «Для человека нет ничего важнее рождения и смерти. Когда я родилась, я ничего не знала. Умирая, я знаю все. Все вокруг меня добро, а не зло. Я готова умереть».

Это и есть, пожалуй, достойное человека последнее мгновение, переходяще, е в вечность: готовность принять неизбежное, ибо сделано все, что возможно для жизни. А дальше… неведомое? Хотелось бы признать именно такую неоспоримую истину.

Конечно, неведомое может страшить порой не менее, чем трагическая определенность. И тогда обычная стратегия отстранения от страха смерти — не думать о ней вовсе или, вернее, подавлять все мысли о ней. Что будет — то будет, а пока надо жить и веселиться.

— Не замечать смерти, не говорить о ней, — продолжает А. Васинский, — это похоже, входит в стиль жизни, ценится как признак мужества.

— Согласен, — ответил В. Зорза. — Но самое интересное в том, что хосписы и серьезное отношение к смерти покушаются не на подлинный, а на ложный оптимизм.

Действительно, оптимизм незнания и умолчания может обернуться на краю жизни ужасом перед разверзнутой бездной.

Чтобы избежать этой опасности, приходится смотреть правде в глаза. И учитывать практический опыт.

Ведь, оказывается, наука — биология, медицина, психология, фармакология — способна действенно помочь человеку, завершающему (тем более если преждевременно) жизнь. Об этом свидетельствует, в частности, опыт хосписов.

На этой оптимистичной ноте можно бы и закончить повествование. Да не дает успокоиться одна мысль. Смирение перед неизбежностью — вынужденная покорность. Поведение раба перед всесильным владыкой. И когда раб выказывает спокойную мудрость и человеческое достоинство, его вдвойне жалко!

Закон сохранения духовной энергии?

Трудно свыкнуться с мыслью, что столь тонко организованное, сложно чувствующее, разумное и красивое существо, как человек, отбыв на Земле некоторый срок, напрочь исчезает, растворяясь в окружающем мире без следа. Что можно противопоставить с научной позиции подобному выводу?

На этот вопрос попытался ответить В. М. Бехтерев в работе «Бессмертие человеческой личности как научная проблема». Ход его рассуждений был такой.

Тело умершего человека разлагается и прекращает свое существование — это бесспорный факт. Атомы и молекулы, слагавшие его организм, переходят в новые состояния, вступают в новые соединения. Материя, можно сказать, полностью преобразуется. А что происходит с энергией?

В природе действует закон сохранения энергии, не имеющий исключений. Энергия не возникает и не исчезает, лишь переходит из одной формы в другую. Это распространяется и на явления нервно-психической деятельности. «Этот закон по отношению к данному предмету, — пишет Бехтерев, — может быть выражен так: ни одно человеческое действие, ни один шаг, ни одна мысль, выраженная словами или даже простым взглядом, жестом, вообще мимикой, не исчезают бесследно».

Человек живет среди людей, и его духовному воздействию в той или другой мере подвержены многие окружающие, а они, в свою очередь, оказывают влияние на него. Таким образом нервно-психическая энергия организуется в форме обобщенной социальной «сверхличности». Она живет задолго до рождения данного конкретного человека и продолжает жить после его смерти. Человек передает ей свою нервно-психическую энергию. В этом проявляется его социальное бессмертие.

«Речь идет не о бессмертии индивидуальной человеческой личности в ее целом, — уточняет Бехтерев, — которая при наступлении смерти прекращает свое существование как личность, как особь, как индивид… а о социальном бессмертии ввиду неуничтожаемости той нервно-психической энергии, которая составляет основу человеческой личности…»

Иначе говоря, продолжает он, «речь идет о бессмертии духа, который в течение всей индивидуальной жизни путем взаимовлияния как бы переходит в тысячи окружающих человеческих личностей». А создавая духовные ценности и воплощая свою творческую энергию в материальные объекты, человек приобретает возможность воздействовать на многие грядущие поколения.

«Поэтому понятие о загробной жизни, — пишет Бехтерев, — в научном смысле должно быть сведено, в сущности, к понятию о продолжении человеческой личности за пределами ее индивидуальной жизни в форме участия в совершенствовании человека вообще и создания духовной общечеловеческой личности, в которой живет непременно частица каждой отдельной личности, хотя бы уже и ушедшей из настоящего мира и живет не умирая, а лишь претворяясь, в духовной жизни человечества».

Мысль ученого не останавливается на этом. По его мнению, «если человеческая личность бессмертна и остается жить в будущем, как частица духовной общечеловеческой культуры, то она же живет и в прошедшем, ибо она есть прямой продукт прошлого, продукт всего того, что она восприняла из прошлой общечеловеческой культуры путем преемственности и унаследования».

Возникает интересный и неожиданный образ «сгущения» и «рассеивания» личности. Некоторую аналогию этому можно усмотреть в формировании и растворении кристалла или росте и разложении тела. И в том и в другом случае происходят не только вещественно-материальные, но и энергетические явления. Более того, когда Бехтерев говорит о духовной культуре, то имеет в виду, говоря современным языком, информацию. Это действительно нематериальная субстанция в отличие от вещества и энергии. Но она от них не-отделима как от своих носителей. Информация вырабатывается, передается, воспринимается, теряется в результате материальных процессов.

Иначе говоря, духовная культура есть сумма информации, накопленной предыдущими поколениями: В такой формулировке теряется мистический смысл, который можно подозревать в любых проявлениях духовности. И становится ясно, что материальные носители информации — книги, скульптуры, архитектурные сооружения, картины… — сами по себе остаются косными продуктами творчества.

Скажем, старая кинолента сохраняет живой облик давно умершего артиста, продолжающего активно воздействовать на публику, пробуждая в них эмоции, мысли. Однако из-за этого нет никаких оснований считать киносеанса ритуальным актом вызывания бессмертного духа. И если так происходит в случае, когда появляется зримый образ, максимально подобный живому человеку, то что же тогда говорить о наскальных рисунках людей каменного века или египетских пирамидах?

Спору нет, каждый человек с малолетства впитывает из окружающей среды информацию, осваивает ее и на этой основе осуществляет свою деятельность. Только вот вырабатываемая им энергия почти вся рассеивается. А те относительные крохи, которые воплощаются в продукты труда, вряд ли допустимо связывать с бессмертием души….

Растворенная в воде поваренная соль — это вовсе не кристалл галита — поваренной соли. Атомы золота, рассеянные в водах Мирового океана, — вовсе не золотой самородок. Солнечные лучи и минеральные вещества совершенно не схожи с деревом, которое они рождают.

Что из этого следует? Наиболее очевидный, хотя и не бесспорный вывод: нервно-психическая энергия и информация, рассеянные в окружающей среде, не имеют никакого сходства, родства с человеческой личностью.

В таком случае если и существует закон сохранения нервно-психической энергии, если даже можно утверждать (что весьма сомнительно), будто она (а не просто энергия) вечна, то и тогда нет веских оснований делать из этого вывод о бессмертии души.

В. М. Бехтерев, по-видимому, это хорошо понимал, подчеркивая, что имеет в виду социальное бессмертие, а не личное. Он. предполагал, что человек нравственно возвысится и духовно очистится, осознав свою сопричастность всему роду человеческому, интеллектуальным достижениям прошлых и будущих поколений:

«Ответственность за свои поступки и действия является совершенно естественной, если каждый поступок, каждый шаг, каждое слово, каждый жест, каждое мимическое движение и даже каждый произнесенный человеком звук не остаются бесследными, а так или иначе отражаются на других, претворяясь здесь в новые формы воздействия на внешний мир и передаваясь путем социальной преемственности будущим поколениям человечества.

А если это так, то для всякой человеческой личности возникает и необходимость нравственного совершенствования в течение жизни».

Увы, какими бы верными ни были рассуждения ученого, последний заключительный вывод вызывает серьезные сомнения. Логическими посылами, и назиданиями не принудишь человеческую личность к нравственному совершенствованию. К этой цели направлена, в сущности, вся духовная культура. А весомых результатов, всеобщего нравственного прогресса не ощущается.

Но как такой прогресс мог бы осуществиться при условии неукоснительного соблюдения закона сохранения нервно-психической энергии? Он предполагает при увеличении концентрации этой энергии в одном месте соответственно уменьшение в другом. Иначе баланс не сойдется! Следовательно, прогресс должен бы сопровождаться равновеликим регрессом.

В какой-то мере, пожалуй, так и происходит в истории человечества. То, что мы называем научно-техническим или социальным прогрессом, осуществляется с огромным уроном для общества: духовным обнищанием личности, массовыми репрессиями, кровопролитнейшими войнами и т. д., а еще более — для окружающей природы. Достаточно взглянуть на состояние нашей планеты (биосферы), освоенной человеком. Отдельные «благополучные» регионы выглядят редкими оазисами на фоне обширнейших территорий, где природа резко обеднена, загрязнена, опустынена, да и духовная культура находится в таком же бедственном положении.

Спору нет, идет накопление информации. В этом отношении прогресс очевиден. Но только в суммарном выражении, как общее количество накопленных книг, статей, фактов, произведений искусства, открытых законов природы… Однако подобные массивы информации лишь в своей ничтожной части доступны для освоения конкретной личностью. А ведь духовная культура оживает лишь в том случае, если становится достоянием личности, воплощается в сознании, поступках, творчестве человека. Не реализованная в живом человеке духовная культура мертва.

И все-таки создается впечатление, что, следуя по пути, который проторяет мысль Бехтерева, есть надежда вырваться из замкнутого круга идей, постоянно возвращающих нас к признанию господства в мире смерти, а не жизни.

Для начала попытаемся отрешиться от привычки, обращаясь к науке, уповать только на знания — доказанные и утвержденные, как будто нет уже надежды на неожиданные прозрения научной мысли, открывающей новые области познания. Показательно, что Бехтерев это и имел в виду:

«Все вообще превращения материи и>ли вещества и вообще все формы движения, не исключая и движения нервного тока, представляют собою не что иное, как проявление мировой энергии, непознаваемой в своей сущности…» И хотя ссылка на нечто принципиально непознаваемое признает этот объект недоступным научному познанию, это не исключает хотя бы частичного проникновения в тайну.

За пределы бытия?

От целого — к части

Обратимся к работе биолога и философа В. П. Карпова «Основные черты органического понимания природы». Он не подменял мироздание физико-математическими моделями, схемами, а признавал его вслед за Платоном и его последователями единым и непостижимо сложным организмом: «Эволюция доступной нашему взору природы является результатом вечно усыновляющейся и нарушаемой гармонии миллионов жизней, иначе говоря, частью стихийного мирового процесса…

В каком направлении движется мировой процесс, по какому закону совершается эволюция вселенского организма — вероятно, навсегда пребудет для нас тайной. Для решения этого вопроса слишком мало данных; остаются гипотезы, более или менее остроумные».

Благодаря постоянному обмену веществ все содержащиеся в организме химические соединения и атомы более или менее недавно находились в разных местах окружающей природы; нет ни одной частички, составляющей неотъемлемую принадлежность организма. Существует некая сила, соединяющая их в определенную, строго обозначенную форму, причем динамичную, гибкую, нацеленную на самосохранение.

«Так как принципиального различия между естественными индивидуумами различных видов не существует и каждый из них состоит из материи и формы, — пишет Карпов (добавим еще энергию. — Р.Б.), — мы должны признать душу в каждом из них… В природе существуют организации самой различной сложности, их сопровождают, вероятно, всевозможные ступени самосознания, и трудно верится, что наш человеческий интеллект является последним звеном в этой цепи».

То, что мы называем живым организмом, — растение, животное— в свою очередь является частью несравненно более крупного и сложно организованного целого. И это объемлющее целое следует, по-видимому, считать одухотворенным, живым. По словам Карпова, «животные, растения, облака являются частью нашей планеты, главными органами ее обмена веществ… Земля, в свою очередь; является составной частью Солнечной системы, необыкновенно сложного и тонкого? организма; последняя сама входит в состав Млечного Пути и т. д… Если мы не имеем никакой возможности очертить пределы вселенной, мы должны тем не менее признать ее организованным целым…

Если это так, мы можем замкнуть цепь явлений природы и связать происхождение наиболее простых естественных индивидуумов данной эпохи с мировым целым».

В наше время стало общепринятым: организмы, включая человека, — часть биосферы. Но живые чувствующие создания не могут быть частями неживой бесчувственной механической системы. Ведь они объединены с окружающей средой обменом веществ, энергии, информации. Правда, может возникнуть недоумение. Если Земля — часть Солнечной системы, то не следует ли тогда последнюю считать живым организмом?

Совокупность звезды и планет — механическая система. Примерно так же, как совокупность атомов, составляющих молекулу. Но эта молекула, являясь частью организма и участвуя в жизнедеятельности, сама по себе неживая (хотя и не мертвая, конечно). Она — вне жизни, вернее, пассивная частичка живого или косного тела.

Вот и Солнечная система не витает в Космосе сама по себе, а входит в Галактику, миллиарды звезд и планет которой образуют нечто «организмоподобное». Жизнь галактик сложна и многообразна. С ядрами некоторых из них происходят странные процессы, напоминающие деление клетки (или радиоактивный распад атома?). Другие галактики, по-видимому, сливаются или как-то иначе взаимодействуют.

Возможно, продолжительность жизни галактик превышает человеческий век во столько же раз, во сколько галактики по размерам больше человека. Не исключено, что среди них имеются «одноклеточные» простейшие формы и галактические ассоциации, напоминающие многоклеточные организмы.

Продолжая наши рассуждения, можно предположить нечто объединяющее все эти галактические тела воедино — Биосферу Вселенной.

Сразу надо оговориться: подобные взгляды трудно совместить с признанной ныне теорией (гипотезой — так точнее) «большого взрыва». И время для Вселенной она отмеряет чрезвычайно скупо: всего 15–20 миллиардолетий. Такой срок едва ли достаточен для нормальной жизни одной простейшей галактики или даже одной звездной системы. (Величина в 15–20 млрд. раз больше человека ничтожна по космическим масштабам.)

Пришлось бы, отказываясь от теории «большого взрыва», пересмотреть многие современные представления о тончайшей структуре вещества. Быть может, так произойдет в результате дальнейшей разработки гипотезы кварков й эволюции космического вакуума.

Последнее особенно важно. С этой загадочной субстанцией — которую подчас отождествляют с океаном энергии, не обретшей привычных для нас форм окружающего материального мира, — есть. некоторое основание связывать… как знать, не бессмертие ли души? существование потустороннего мира? проявления информации и психической энергии?

В древнейших мифах общее преобладает над частным, синтез — над анализом, живое — над мертвым. Почти два с половиной тысячелетия назад этот принцип нашел логичное воплощение в философии Платона. По его представлениям, Творец — высший Разум Вселенной — устроил мир наподобие живого организма.

«Что же это за живое существо, по образцу которого устроитель устроил космос? — спрашивал Платон. — Мы не должны унижать космос, полагая, что дело идет о существе некоего частного вида, ибо подражание неполному никоим образом не может быть прекрасным. Но помыслим такое (живое существо), которое объемлет все остальное живое по особям и родам как свои части, решим, что оно-то и было тем образцом, которому более всего уподобляется Космос: ведь как оно вмещает в себя умопостигаемые живые существа, так Космос дает в себе место нам и всем прочим видимым существам. Ведь Бог, пожелавши возможно более уподобить мир прекраснейшему и вполне совершенному среди мыслимых предметов, устроил его как единое видимое живое существо, содержащее все сродные ему по природе живые существа в себе самом».

По сути, эти рассуждения могут быть выражены короткой словесной формулой, давним афоризмом: человек — микрокосм. В библейском варианте: человек — образ и подобие Бога. Не пытаясь отыскивать неопровержимые научные доказательства, свободно философствуя, невольно склоняешься к таким выводам.

Человек не возник на свете невесть как, игрой слепого случая. Он сотворен… биосферой, природой, Космосом, Богом — важны не понятия или образы, а сам факт существования творящего Нечто. И если идти от естественной аналогии с человеком-творцом, следует признать, что любое творение воплощает в себе — пусть частично, неполно — качества творца. Так, в наше время созданы механические подобия живых организмов и даже технические интеллектуальные системы — компьютеры.

В таком случае нечто, если угодно — творящая Природа, частными творениями которого явились живые организмы, включая человека разумного, необходимо обладает свойствами живого разумного организма. Более того: сверхразумного сверхорганизма (с человеческой точки зрения), всеми своими качествами превосходящего любую свою частность, в том числе и каждого из нас и всех нас вместе. Подобным образом отдельный нейрон нашего головного мозга и всю их совокупность никак нельзя признать более «живыми» и «разумными», чем весь организм, их включающий.

В системе идеализма благодаря гению Платона обычны рассуждения от общего к частному. Например, Шеллинг считал: «Мир есть организация, а всеобщий организм сам условие (и тем самым положительное) механизма». «Не вещи суть начала организма, а наоборот, организм есть начало вещей». Понятно, что в организме, лишенном сознания, не могут возникнуть группы клеток, обладающие сознанием. Откуда бы взяться этому новому качеству?

Каждый человек не только живет и умирает, но и творит сам за себя. Хотя при этом он остается малой частью человечества, которое, в свою очередь, малая часть земной биосферы. Только биосфера может считаться единым обособленным индивидуальным организмом. А дальше, расширяя охват реальности, можно считать цельным организмом галактику или совокупность галактик, а еще шире — Вселенную. Следуя принятому нами правилу идти от общего к частному, повторим вслед за К. Э. Циолковским:

«Все порождено Вселенной. Она — начало всех вещей, от нее все зависит. Человек или другие высшие существа и его воля есть только проявления воли Вселенной. Ни одно существо не может проявить абсолютной воли… Мы говорим: все от нас зависит, но ведь мы сами создание Вселенной. Поэтому вернее думать и говорить, что все зависит от Вселенной… Если нам и удается исполнить свою волю, то только потому, что нам это позволила Вселенная… Ни один атом Вселенной не избегнет ощущений высшей разумной жизни».

Живое от живого, разумное от разумного

Теперь попытаемся вновь обратиться к загадке происхождения живых организмов. Из мертвых деталей, как выяснилось, они не складываются. Даже готовые детали на заводском сборочном конвейере не «самоскладываются» в готовое изделие без участия рабочих или роботов, действующих по заранее продуманной программе. Биология и палеонтология свидетельствуют, что безоговорочно осуществляется принцип Реди: живое — от живого:

Так какой же в таком случае живой организм мог наделить жизнью первые примитивные одноклеточные существа, некогда возникшие на Земле?

Этот организм — биосфера Земли. А она в свою очередь явилась порождением космического сверхорганизма, включающего нашу Галактику. Ну а галактики остаются клеточками живого Космоса.

А что породило Космос?

Ответить волен каждый в меру своей фантазии. Ибо, как справедливо отметил Циолковский, о Причине Космоса можно только догадываться.

Не следует думать, будто идеи о живой Вселенной остаются достоянием мифологий, некоторых философий и научно-фантастических сочинений. Подобные взгляды разделяли многие крупные ученые. Сошлюсь на книгу крупного русского биолога, физиолога растений акад. А. С. Фаминцына «Современное естествознание и психология», изданную в самом конце прошлого века.

Рассматривая жизнедеятельность и животных, и растений (кстати, именно Фаминцыну принадлежит заслуга новаторского изучения фотосинтеза, а не К. А. Тимирязеву), он пришел к выводу:

«Нельзя не признать, что психические процессы вплетаются в жизнь всякого живого существа самыми разнообразными путями, образуя нерасторжимое целое с явлениями материальными. За этими пределами еще не удалось открыть психики; психическая сторона явлений так называемой мертвой природы остается пока еще неразгаданной тайной».

Существуют и нетрадиционно мыслящие крупные ученые-астрофизики. Вот что писал сравнительно недавно один из них — Налин Чандра Викрамасингхе:

«При сегодняшнем уровне знаний о. жизни и о Вселенной категорическое отрицание некой формы творения как объяснения происхождения жизни означает нежелание смотреть фактам в лицо, непростительное чванство. Подобно тому как некогда было доказано, что Земля не является физическим центром Вселенной, так для меня сегодня столь же очевидно, что высший Разум в мире не может сосредоточиваться на Земле».

Наконец, вспомним заключительную главу из знаменитой книги Э. Шредингера «Что такое жизнь с точки зрения физики?» (так не совсем точно называлась она в русском переводе 1947 г.). В ней один из крупнейших физиков нашего века привел такой довод.

Каждый из нас управляет действиями своего тела и предвидит их ближайшие результаты. Наше тело есть совокупность атомов и функционирует по законам природы. Следовательно, каждый из нас может управлять «движением атомов» согласно законам природы. В этом смысле «я» обладает качеством всемогущего Бога!

Для христианина, как оговаривается Шредингер, такое утверждение звучит богохульно и безумно. Но в нем присутствует истина, высказанная в библейские времена мудрецами Древней Индии. Суть ее в том, что эфемерная личная душа (Атман) является одновременно и вездесущей, всепостигающей, вечной мировой душой (Брахман).

Короче: Атман-Брахман. В этом единстве смыкаются два утверждения: человек — Микрокосм и, как утверждал Шопенгауэр, «мир — макроантропос» или «Космос — мегачеловек».

Учтем, что речь идет не о материальной субстанции, а о сознании, душе. Если жизнь и разум присутствуют во всей Вселенной, то они имеются и в каждом индивидуальном природном теле, ибо и жизнь и сознание проявляются только вообще, для объемлющего целого. А потому жизнь и разум, характерные для Вселенной, одновременно есть достояние человека. Тем самым каждый из нас приобщен к бессмертию Вселенной!

…Не знаю, верно ли переданы здесь идеи Шредингера о жизни и бессмертии, но полагаю, что они не бесспорны. Кто-то может припомнить высказывание философа прошлого века Серена Кьеркегора:

«Можешь ли ты представить себе что-нибудь ужаснее такой развязки, когда существо человека распадается на тысячи отдельных частей подобно рассыпающемуся легиону изгнанных бесов, когда оно утрачивает самое дорогое, самое священное для человека — объединяющую силу личности, свое единое, сущее я?»

…У нас в крови живут белые кровяные шарики. Они способны распознавать вредоносных микробов и стараются их уничтожить. При этом они могут погибать, защищая родной организм.

Проникаем ли мы своим сознанием в их жизнь, ощущая каждую индивидуальную клеточку? Нет. А они не способны, по-видимому, осмыслить наше общее с ними бытие, ощущая себя частью нашего организма. И внешне, и по уровню развития сознания эти подвижные клетки не похожи на нас. Они живут недолго, действуют достаточно разумно и умирают безболезненно для нас и, возможно, для себя тоже.

Подобным образом все живые организмы соединены с живой оболочкой планеты — биосферой. Она устроена значительно сложнее нас, хранит и перерабатывает несравненно больше информации, а свой жизненный цикл проходит за миллиардолетия.

Совершенно ясно, что телесно мы полностью принадлежим ей. То, что для нас жизнь и смерть, для нее — только жизнь. Энергия нашего тела и нашей мысли тоже принадлежит ей, и лишь Отчасти нам.

А как же сознание, душа?

Интересно, что структура слова «сознание» предполагает знание принадлежностью не только данного индивидуума, но и кого-то сопредельного: соучастника осмысления. Кто это? Другой человек? Вряд ли.

Ведь речь идет о собственном знании. Возможно, предполагается некая абстракция типа «коллективного разума» человечества или некой культурной общности. Однако более правдоподобно, что авторы слова имели в виду не подобные мудрености, а идею божественного Разума, объемлющего всевозможные знания. И тогда мы вновь возвращаемся к признанию тождественности личной и всеобщей души (Атман-Брахман).

Одухотворенное, пронизанное всеобщим сознанием мироздание непостижимо для нашего ограниченного рассудка. Так, белое кровяное тельце нашего организма бессильно осмыслить существование человека разумного. Об этом всеобщем сознании остается только догадываться, строить фантастические гипотезы, слагать мифы… Научный метод в подобных случаях демонстрирует свое бессилие, если ограничен принципами движения мысли от частного к общему, от мертвого к живому, изначально теряя понимание единства жизни и Разума Вселенной.

Быть может, на путях осмысления этого единства науку ожидают новые необычайные открытия? В чем они могут выражаться?

Попробуем пофантазировать. Для этого современная наука предоставляет не много возможностей. Одна из них, возможно самая перспективная, связана с исследованиями вакуума. Из этого океана неощущаемой нами энергии реализуются материальные объекты, различные поля. Следовательно, и психическая энергия нашего организма, и биополе тоже источником своим имеют вакуумный океан энергии.

Сознание, разум, душа — все это феномены идеальные. Они проявляются в окружающем материальном мире опосредованно. Уловить их с помощью приборов или органов чувств невозможно. Почему?

Не исключено, что причина скрыта в свойствах все того же бездонного энергетического океана — космического вакуума.

Подозреваю, что мистически настроенный читатель тотчас вообразит «научные обоснования» появления духов и привидений, ангелов и бесов, НЛО и барабашек в нашей реальности как представителей «иномира». Не посягая на право каждого свободно фантазировать и при желании тешить себя иллюзиями, хочу только еще раз оговориться: приведенные выше рассуждения об «антимире вакуума» — домыслы, которые не претендуют даже на роль научной гипотезы.

Другое дело — идея разумных биосфер Земли и Вселенной. Она выглядит логически и фактически более обоснованной, чем представления о мертвой механике Космоса. Хотя и в этом случае наш неизбежно ограниченный человеческий разум бессилен постичь то, что выше его возможностей. Правда, мы еще далеко не исчерпали тех великолепных возможностей, которые предоставила нам творящая Природа, Бог.

При всей своей малости и эфемерности мы остаемся воплощением непостижимо сложной, одухотворенной, разумной биосферы Земли, а она в свою очередь — носитель жизни и разума Вселенной. В причастности к вечному бытию и сознанию — залог нашего бессмертия.

Достоин вечного покоя…

«Боги, боги мои! Как грустна вечерняя земля! Как таинственны туманы над болотами. Кто блуждал в этих туманах, кто много страдал перед смертью, кто летел над этой землей, неся на себе непосильный груз, тот это знает. Это знает уставший. И он без сожаления покидает туманы земли, ее болотца и реки, он отдается с легким сердцем в руки смерти, зная, что только она одна успокоит его».

В этих словах Михаила Булгакова заключена печальная и примиряющая со смертью истина. Ибо на пути жизни для того, кто исчерпал свои силы до последней возможности, кто смертельно устал — не пресытился удовольствиями, а именно устал, подобно мастеру, завершившему непосильный труд, — для утомленного путника покой небытия не внушает страха.

Такова великая справедливость судьбы.

Как бы мы ни теоретизировали, какими бы идеями о переходе в иномир вакуума или в сверхжизнь биосферы ни утешались, неизбежно остается простейший обыденный облик смерти, рано или поздно ожидающий нас. И тогда многое — если не все — зависит от нас самих.

Быть может, в этом отношении проще всего тем людям, кто вообще перестает задумываться о своей погибели и тем более преждевременно оплакивать ее. Они живут — пока живется. Вот и все.

Другим страх смерти помогают преодолеть религиозные образы и обряды, надежда на бессмертие души.

Третьи полагают, что в нелепице жизни только и остается погоня за удовольствиями и материальными благами. Такие люди способны — на всякий случай, а вдруг Бог есть! — формально исповедовать ту или иную веру (не это ли суеверие?). Однако, несмотря на все свои ухищрения, они время от времени испытывают тягостный ужас предчувствия смерти, ее прижизненного переживания.

Четвертые стремятся обосновать научно-философские концепции, объясняющие смысл смерти. Становясь предметом научно-философского анализа, смерть предстает заурядным природным процессом, сопутствующим жизни, — не более того. В наилучшем положении оказываются мыслители, способные глубоко проникнуться жизнью природы, Вселенной. Порой они светло и спокойно ожидают перехода в вечность, последнего и полного воссоединения с жизнью мироздания и Разумом Вселенной.

Наконец, остаются те, о которых мы говорили в самом начале этой главы: утомленные путники, достойно пережившие удары и благодеяния судьбы, труженики и мастера, испытавшие счастье творчества и самоотдачи.

Было бы странно и неумно выбирать из этих вариантов (или из каких-то других) самый лучший. Ведь не мы выбираем их, а они нас. Каждый имеет те жизнь и смерть, то бессмертие, которые заслуживает. Бывают, конечно, исключения. Но надо ориентироваться не на них, а на справедливое воздаяние за все, что удалось или не удалось осуществить в этом мире, за добро и зло, оставленные после себя.

И еще одна очевидная истина: все мы бессмертны, пока живы.

…Мы уже упоминали книгу Раймонда Муди «Жизнь после жизни». С той моры на эту тему писали многие ученые, анализируя опыт «возвращения от смерти» не одной тысячи людей. Можно упомянуть, в частности, сборник «Жизнь после смерти» (1990). В нем приведена новая статья Р. Муди. Он вновь подтвердил на основе дополнительных многочисленных опросов наиболее характерные события «потустороннего бытия» (или инобытия), запомнившиеся тем, кто побывал в состоянии клинической смерти: отделение сознания и наблюдение за своим телом и текущими событиями со Стороны; ощущение освобождения; преодоление темного коридора, за которым возникает свет, несущий блаженство; возвращение в собственное тело порой без радости.

В общем, большинство людей разного возраста, умственного развития, образования и различных религиозных убеждений рассказывали о своем «посмертном опыте» примерно одно и то же. И еще одно характерное замечание Р. Муди: «В той или иной форме все пациенты высказали одну и ту же мысль — они больше не боятся смерти». Но это еще не все:

«Многие приходят к моному пониманию сущности потустороннего мира. Согласно этому новому взгляду, тот мир не односторонний суд, а скорее максимальное самораскрытие и развитие. Развитие души, совершенствование любви и познание не прекращаются со смертью тела. Напротив, они продолжаются и по ту сторону бытия, возможно, вечно или, во всяком случае, в течение какого-то периода, причем с такой углубленностью, о которой мы можем только догадываться».

«Я пришел к выводу, — пишет ученый, — что существует жизнь после смерти, и я верю, что явления, которые мы рассматривали, являются проявлением этой жизни. Тем не менее я хочу жить».

Оказывается, желание жить при жизни сильнее стремления к посмертному вечному бытию. Автор даже не замечает, что словами «я хочу жить» он резко отстраняется от «не-жизни».

Да какой же тогда смысл смерти, если личная жизнь после нее продолжается? И какие возможны объяснения «опыту бессмертия»?

Закономерности, приводимые Р. Муди и другими исследователями, носят статистический характер, выявляются в результате массовых опросов, последующей выборки и обобщения. Перед нами частные случаи, хотя и достаточно распространенные. Правда, остается тот вариант, который мы упомянули раньше: каждому посмертное инобытие дано индивидуально.

При реанимации используют различные препараты, способные давать психотропные эффекты.

«Околосмертные переживания, — добавляет Р. Муди, — имеют также известное сходство с нервным расстройством во время припадков, особенно обусловленных нарушениями в височной доле мозга: 1) люди, которые страдали подобным заболеванием, сообщали, что этому предшествует „шум“; 2) височная доля играет огромную роль в механизме памяти».

У каждого из нас имеется опыт сновидений, некоторые из них очень напоминают «посмертные видения». Например, во сне нередко наблюдаешь себя и происходящие события как бы со стороны. Подобный эффект должен усиливаться в нашем веке благодаря кинофильмам.

Приходится критически оценивать точность привязки во времени воспоминаний об инобытии. Вовсе не исключено, что во многих, если не во всех, случаях речь идет о последних секундах или минутах угасающего сознания, а его последующая полная потеря — это провал, который не ощущался вовсе.

Бывает и так, что более поздние мысли и образы, отчасти навеянные рассказами реаниматоров, представляются как «околосмертные». Есть даже значительно более редкие ощущения: «воспоминание о будущем», иллюзия предвидения совершающихся событий. В этом случае человек, впервые посетивший некий город, отчетливо понимает, что он, уже был здесь, видел эти дома, способен предвидеть, что встретит на следующей улице… Однако, как выяснили психиатры, все это лишь иллюзия знания.

В статье американского ученого Кеннета Ринга сказано: «Основная часть исследований предсмертных состояний свидетельствует о том, что большинство людей ничего не помнит из пережитого в результате предсмертного шока, однако довольно высок процент тех, кто утверждает, что может сознательно описать переживания…» А вывод его таков: «Мы должны подчеркнуть, что десятилетнее изучение предсмертных состояний так и не привело ни к какому общепринятому объяснению даже среди тех, кто годами тщательно их исследовал… В настоящее время вопрос о том, как можно объяснить подобные переживания — точнее, могут ли они вообще иметь место, — остается окутанным неясностью и спорностью».

Наконец, вспомним о так называемой реинкарнации — перевоплощении душ, передаче памяти о прошлых жизнях в иные поколения. Некоторые исследователи приводят сведения об отдельных случаях воспоминаний — обычно в гипнотическом сне — о событиях давно прожитой жизни. Передача подобных сведений по наследству («генетическая память») исключается. Даже если признать реинкарнацию, придется подчеркнуть ее редкость и загадочность.

Итак, научный анализ не дает веских оснований утверждать, будто опыт людей, переживших клиническую смерть, свидетельствует однозначно о существовании бессмертной души. Если она присутствует у каждого, то все без исключения испытавшие смерть должны были бы совершенно определенно ощутить ее. Этого нет. И все-таки… Пора вспомнить о незнании.

Тех читателей, которые надеялись в результате знакомства с этой работой получить однозначные исчерпывающие ответы на поставленные здесь вопросы, ждет разочарование. Окончательных ответов нет и не будет, судя по всему, до самой нашей смерти. Научная мысль — не всесильная волшебница. У нее свои законы и ограничения. Там, где нет объективных фактов, она бессильна. А ведь наша жизнь и наша смерть субъективны, и ни кому на свете не дано пережить наш индивидуальный неповторимый опыт, нашу бессмертную жизнь.

— Но ведь она оборвется!

— Воссоединится с жизнью и разумом окружающей нас природы.

— Но и земная природа не вечна!

— Она воссоединится с иными жизнями и Разумом Вселенной.

— А какая гарантия, что все именно так?

— Никакой. Каждому приходится обдумывать и выбирать.

— Но ведь это полнейший произвол!

— Таково одно из проявлений свободы человека.

— Какой же окончательный вывод?

— Никакого. Будет наш личный опыт. Подождем. Поживем! Каждому дарованы та жизнь и то бессмертие, которых он достоин.

— Так все-таки во что верить?

— В жизнь. В смерть. В бессмертие.

Примечания

1

Сошлюсь хотя бы на труд Джона Бернала «Возникновение жизни» (М., 1969) или: Д. Голсмит и Т. Оуэн «Поиски жизни во Вселенной» (М., 1983).

Content

Знак вопроса 1992 № 2
Рудольф Константинович Баландин
Жизнь, смерть, бессмертие?…

К читателю

Жизнь, смерть, бессмертие?…

О смысле смерти

Биологическая вечность жизни

Начало жизни

«Два синтеза Космоса»

Живое из мертвого или мертвое из живого?

Плата за совершенство?

Человек древней кристалла

Царство мертвых и мир живых

Обреченные мятежники

Вечное мгновение

Бессмертная душа

Смертная душа

Преодоление безысходности

Закон сохранения духовной энергии?

За пределы бытия?

От целого — к части

Живое от живого, разумное от разумного

Достоин вечного покоя…

Примечания