Владимир Христофоров

Невеста для отшельника

Повесть и рассказы

Невеста для отшельника

Однажды он выдвинул из-под кровати фанерный чемодан, поковырял ключиком в висячем замке, приподнял крышку. Ровно настолько приподнял, чтобы просунуть руку, и извлек плоский пакетик из тончайшего, вроде капрона, материала. Сосредоточенно посапывая, Устин Верхососов опрокинул пакетик на ладонь, осторожно ущипнул его двумя пальцами и потянул вверх.

Пахнуло нафталином, перед самым моим носом взволнованно колыхнулась прозрачная серебристая ткань. Этот неожиданный шелковистый поток в заскорузлых руках Верхососова слегка ошарашил меня: в нем чешуйчато переливались малиновые отсветы из щели чугунной печной дверки, и вся изба наполнилась слабым дополнительным свечением.

— Что это? — вскрикнул я и откинулся, при этом больно ударившись затылком о край стола. Впрочем, я успел разглядеть в очертаниях ткани женскую комбинацию без бретелек. Некоторый опыт подсказывал, что она должна с помощью какой-то резинки-невидимки держаться поверх груди. Стоит такую штуку слегка потянуть вниз — и готово…

— А вот смотри-любуйся! — Довольный произведенным эффектом, Устин Верхососов смешно склонил голову набок, а губы сложил гузкой. — Японское изделье, миникюрное.

За годы одинокой жизни Устин Анфимович кое-какие слова подзабыл, путал, а иные значения их изобретал сам. «Миникюрный» у него означало «красивый».

— Миникюрное, — повторил он. У него была привычка повторять слова дважды, как бы обрамляя ими свою мысль. — Две штуки, помню, привезли на поселок, две. Одну сразу взял управляющий, вторую выпросил самолично. Завсяко просто и не дала б. С чирьями пришлось подкатываться, с чирьями (имелась в виду рыба чир).

— Да для чего оно тебе это, Устиныч? (Так я его называл. Он меня — Свистофорыч).

Устиныч задумчиво пожевал губами, не спеша сунул «аврорину» в короткий самодельный мундштук, высоко поднял брови, отчего лоб сразу сжался в частую гармошку — верный признак душевного предрасположения к «Жизненно-кровопролитным беседам» — так он называл наши вечерние разговоры.

— А вот и взял! — Устиныч дурашливо изогнулся, развернул руки, словно собираясь пуститься в пляс. За этой дурашливостью он, старый хитрец, скрывал истинную причину столь легкомысленной покупки. Как бы хотел сказать: а что, я еще того, отчего бы и мне не заготовить какой-нибудь бабенке заграничный гостинец. Он поднял глаза к потолку, намереваясь, однако, не заострять на этом моменте мое внимание. — Подожди, подожди, подожди… Когда же это, дай бог вспомнить, было? Ага, Макар еще в прорубь по этому делу свалился. — Устин профессионально чиркнул пальцами возле горла, словно гитарист мимолетно ударил по струнам. — Да, точно, Макар — в прорубь. Пять лет, значит, прошло, пять.

— Ладно, Устиныч, не пудри мне мозги. — Слишком хорошо я его знал и уже догадался, что этот пеньюар или комбинация имеет прямое отношение к неудавшемуся сватовству Верхососова, о котором вспоминают и поныне. — Вообще, Устиныч, ты правильно сделал, что не женился на ней, — сказал я, чтобы сильно не огорчать его своей осведомленностью.

Устиныч и глазом не моргнул (на Севере друг о друге знают больше, чем о себе), лишь вздохнул, поплевал на кончик сигареты. В его глуховатом голосе неожиданно зазвучали высокие ноты:

— А все от того, милый, что женщинам сейчас поблажка жестокая дадена. — Он просверлил меня насквозь испепеляющим взглядом.

Я не удивился бы, если бы сзади, на плакате об охране природы, задымились две точки.

— Вы их, своих жен, — он протянул вперед руки вверх ладонями и повел ими из стороны в сторону, — вы их — во! На вытянутых руках носите. Твой вон Петюнчик дошел — тряпки жене стирает…

— Так на стиральной же машине! Вроде как механик, — успел я втиснуться в плотный частокол слов обличительного монолога Верхососова.

— Мил чело-ве-е-ек! Дело-то оно разве в этом? Механиком не механиком… Тряпки стирать! Тьфу… А надо как у японцев. — Для убедительности он помахал рукой за своей спиной.

— Как это? — не понял я его жеста. — При чем тут японцы?

— А при том, что у них баба только за шесть метров сзади своего мужа смеет идтить.

— Далековато, Устиныч, хотя бы метра за три, чтоб поговорить…

Устиныч с нескрываемой жалостью посмотрел на меня, безнадежно махнул рукой и отвернулся: — Свистофорыч ты и есть Свистофорыч. У тебя внутри еще не начало вырабатываться понятие жизненное. Дурачок еще.

В отношении дурачка я не обиделся. По возрасту Верхососов годился мне в отцы, да и несправедливо было бы сносить безнаказанно мои постоянные подначки. Он это чувствовал и был даже доволен, имея всегда повод разразиться обличительными речами.

Чтобы объяснить, почему Верхососов не очень высокого мнения о прекрасной половине человечества, придется рассказать историю его неудавшейся женитьбы.

Женат он был, как и положено, с молодости, имел троих детей. На Курилах с женой скопили деньжат и возвратились в родную Астрахань. Купили там дом, обставили мебелью — все чин чином. Но черт дернул его вернуться без семьи еще «на годик», чтобы, значит, частично компенсировать урон, который был нанесен сберкнижке покупкой дома. О том, что случилось за время его отъезда, Устиныч рассказывал мне, наверное, раз двадцать, «С порога чую — не тот дух дома, чужой. На этот счет меня не проведешь. Поздоровкались. Однако виду не подаю, а сам все взглядом ее шпигую-шпигую. Ну а потом сосед мне все и обсказал. Так нехорошо, веришь, стало. Что ж ты наделала, сволочь?! Я там последние жилы рвал, копейку берег, в рот спиртного не брал, а ты тут… хвостом крутила. Короче, плюнул, оставил все, в чем был, в том и уехал».

Однажды я не выдержал: мол, сам и виноват, что так вышло, разве можно оставлять женщину одну на целый год? Он впервые осекся, поджал сердито губы, хотел возразить, но промолчал, А опомнившись, заорал, что в войну солдаты не год отсутствовали, так что, выходит, все их жены хвостами крутили? «Что ж это получается? — злился он. — Выходит, ничем супротив естества противостоять не можно? Неужто над душой верх берет сатана?»

— Не знаю, берет или не берет, — сказал я. — А теперь пожизненно плати алименты.

— Одна отпала, — поправил Устин Анфимович. — В прошлом месяце вышла в совершеннолетие. Двое еще остались. Я и работу через это не ищу оплачиваемую, хотя, сам знаешь, мужик я приимчивый (то есть предприимчивый). На самой низшей зарплате сижу, чтоб ей, суке, меньше досталось. Я человек не прощающий.

Все эти годы, до того как стать егерем Тундрового заказника, Верхососов жил в крошечном рыбацком поселке в верховьях Лососевой реки. От зимней скуки колхозные строители, долбившие ледник, подговорили местную пекаршу — добрую и бестолковую бабу — «обратить внимание» на Устина, знали — нравится она ему. По рассказам, в ту зиму недоверчивый и вечно подозрительный Устин Анфимович перетаскал в дом пекарши, где жили строители, ящика два водки. Надеялся, подарок даже заготовил. Весной пекарша неожиданно вышла замуж за одного из постояльцев, парня лет на десять моложе ее. Верхососов тотчас покинул поселок и устроился егерем на дальнем глухом озере Плачущей Гагары.

У него я бываю часто. Моя работа — завозить продукты, принимать отловленную пушнину. Это зимой. Летом — охранять заказник от браконьеров. Ведаю я и финансовыми делами Устиныча: но доверенности получаю зарплату, трачу на продукты и одежду, оставшиеся деньги кладу на сберкнижку (верхососовскую, конечно). Как могу, лечу его от всяких недугов, пишу письма многим знакомым — он якобы совершенно неграмотный. И вообще Устиныч у меня как большой ребенок. Поэтому я иногда отчитываю его, «учу жить». Он же в свою очередь считает прямой обязанностью постоянно костерить меня на чем свет стоит. Характер — труднейший! Чуть дал слабинку, непременно сядет на шею.

— А что, Устиныч, женись! — брякнул я бездумно.

Он пошуровал кочергой в печи.

— Хозяйка нужна, тут и говорить нечего, — пробурчал Верхососов и потрогал на лбу большой жировик (не могу заставить его обратиться к хирургу. Кто-то ему сказал, что, если удалить жировик, голова будет болеть). — Для каждой двери нужны петелья, для каждой. Хозяйка мне необходима, хозяйка. Я ведь непривычен к женской работе, даром что девятый год живу в одиночку. Готовлю еду без всякого настроения, а стирки скопилось — за целый год. Н-да…

— А вот шишку надо вырезать, не к лицу она тебе, — наставительно вырвалось у меня.

— При чем тут шишка? При чем? Пускай растет, эвакуировать всегда успею. Ты о жизни начал, так доканчивай. Где, я спрашиваю, ее взять-то, хозяйку? Где?

Он еще долго в раздумье глядел на меня, потом сказал. — Дай-ка я лучше тебе поиграю. — Прислушался. — Надо же, опять со всех штанов дует (имеется в виду «сторон») — Нынче, как назло, пурга на пурге пургой погоняет. Света белого не видать.

Стены избы содрогались от частых ветровых ударов, словно авиационный мотор, за стеной гудела металлическая мачта.

Устиныч вынул из футляра потертую гармошку. Установил на коленях и, даже не попиликав для пробы, начал медленно уходить от меня в свой далекий и сложный туманный мир. Гармошка для Верхососова была как церковь для глубоко верующего христианина. Он прислонил ухо к матерчатым мехам, прислушался к утробным вздохам, выпрямился. И враз сжатое пространство избы густо зазвенело, заметалось многоголосьем тоскливо и тревожно.

Третьи сутки дул жестокий «южак». Темная точка верхососовской избы совсем пропала в этом гигантском снежном вихре, мчавшемся вдоль побережья Ледовитого океана. Миражем, подслеповатым звериным глазом, но только не огнем керосиновой лампы могло показаться слабое мутновато-желтое пятно в полузанесенном окошке. И если бы понадобилось кому-то вдруг срочно добраться до Верхососова, это невозможно было бы сделать даже с помощью самых новейших транспортных средств, включая космические. Пока дул «южак», ни одна живая душа не смела выйти из дому, ни один существующий на земле механизм не смог бы преодолеть эти ревущие километры.

Устиныч немигаюче глядел на огненный лепесток керосиновой лампы и, слегка привирая, извлекал из старого инструмента старую, как мир, мелодию вальса «На сопках Маньчжурии». Он не мог определить то чувство, которое опять растравило сегодня душу. Это была и тоска по неосуществленному, и досада на прошлое, и злость от бессилия что-либо переустроить. Вся его жизнь казалась ему всегда хорошо смазанным подшипником, пока однажды невесть откуда не попала в этот нежный механизм песчинка. И все полетело к черту.

В расстегнутом щеголеватом кителе я любовно протирал бархоткой свой сверкающий ТТ — единственное занятие, от которого никогда не уставал. Но далекой ассоциации с японским пеньюаром мне привиделся ялтинский пляж, высокая незнакомка с удивительным разрезом глаз и прилипшими к изгибу голой спины ореховыми волосами.

Через сутки пурга внезапно прекратилась. Стало тихо.

— Луноход шпарит, — крикнул Устиныч со своего наблюдательного пункта-навеса. — Шпарит, аж уши заворачиваются… Прячь, Свистофорыч, все лишнее.

Я обрадовался: теперь уж точно попаду сегодня домой к своей. Людмиле. Кроме того, Верхососов за эти дни изрядно мне поднадоел своими «жизненно-кровопролитными» беседами. Как, впрочем, и я ему.

— Не сглазь. С этим Луноходом можешь вообще дома не увидеть, — сказал Устиныч.

Если вдруг наш отъезд задержится, это даст ему возможность лишний раз подчеркнуть свою правоту. Хитрюган!

И избе Устиныч задернул и плотно подоткнул со всех сторон брезентовой занавеской вешалку, убрал из-под рук всякие мелкие предметы: фонарь, бинокль, компас. «Спидолу» выключил и поставил под стол, гармошку — в футляр.

Луноходом звали колхозного вездеходчика Вову Аввакумова. То ли из-за косолапой, какой-то особенной походки — носками внутрь, то ли из-за его шлепающего гусеничного вездехода. Вова-Луноход обслуживал оленеводческие бригады, расположенный западнее озера Плачущей Гагары. Иногда он брал меня и высаживал у егеря. Ездить с Аввакумовым было рискованно. Почти ни одна его поездка не обходилась без ЧП. Просто удивительно, как эти ЧП оканчивались в конце концов благополучно.

Ничто и никогда не могло выбить Лунохода из седла. В Аввакумове сочетались странные свойства: оптимизм, когда нет для него достаточных оснований; упрямство, которое отнюдь не является синонимом твердости; еще неприхотливость в еде, одежде, выносливость, готовность запоем работать и запоем ничего не делать, умение выворачивать веки и подушечками пальцев гасить сигарету. Короче, все то, что французы, пожимая удивленно плечами, вкладывают в понятие «ам сляв» — славянская душа.

Я принадлежу к послевоенному поколению, но когда думаю о войне, то мне почему-то видится именно Аввакумов, видится в растоптанных «кирзачах», в лихо надвинутой на затылок пилотке, вооруженный до зубов трофейным оружием, с чумазым, расплывшимся в улыбке лицом. Может, вот такие, ничем не пробиваемые работяги-пехотинцы вынесли на своих плечах все главные тяготы войны.

Вова-Луноход за время работы колхозным вездеходчиком успел схватиться с медведем, замерзать в пургу, тонуть в реке и гореть в огне. В дороге Аввакумов «ломался» бессчетное число раз. Однажды при мне полетел в пути шатун цилиндра. Луноход выкинул его и заколотил «дырку» консервной банкой. Доехали. В другой раз из-за отсутствия воды радиатор пришлось залить пивом, которое мы везли Верхососову на Новый год. А за неимением автола, помнится, в картер бухнули растопленное сливочное масло. Перед тем как собраться к Устинычу, я встретил неподалеку от райцентра Лунохода. Он выписывал по снегу странные большие круги. На мои расспросы Луноход невозмутимо ответил, что обломился рычаг поворота правой гусеницы и теперь придется передвигаться кругами. Он довольно точно рассчитал траекторию стыковки вездехода с поселком и к ночи благополучно ткнулся в угол гаража, вдребезги разбив при этом единственную целую фару.

Характеру Лунохода была присуща черта, из-за которой Верхососов ни на минуту не спускал с него глаз. Дело в том, что для Лунохода не существовало понятие «твое — мое». По забывчивости он мог напялить чужую шапку (если к тому же она была лучше собственной), обуться в разные сапоги, прихватить чей-то бинокль, между делом разобрать оказавшуюся под рукой «Спидолу», пальнуть в форточку из ракетницы.

Верхососов всегда ожидал от него подвоха, какой-нибудь каверзы. Так, однажды на плакате об охране природы, заменявшем егерю коврик, в слове «друг» Луноход исправил две буквы. Получилось: «Турист — враг природы». В другой раз, чтобы выманить «подкожную» бутылку вина, он вручил егерю почетную грамоту — якобы от руководства колхоза, как лучшему охотнику-промысловику. На грамоте стояла почему-то нефтебазовская печать.

Пока я все это вспоминал, вездеход, заложив крутой вираж, на полной скорости летел прямо на избу.

— На лобовую, видать, пошел, — сказал я как можно спокойнее.

Верхососов бросился наперерез транспорту, выставил костлявый кулак. Его голос потонул в гусеничном лязге. И хорошо, что потонул. Вездеход еще раз лихо крутанулся, обдал нас с ног до головы снежной пылью, замер. Хлопнула и напрочь отвалилась дверка кабины.

— Мое вам с кисточкой! — Луноход приподнял замусоленный козырек маленькой кепки-восьмиклинки. В вездеходе он всегда надевал кепку. — Как вы тут?

Верхососов вначале не удостоил Лунохода ответом, лишь огрызнулся:

— Ты у меня доиграешься, лихач зачуханный! Куда, спрашивается, прешь? Жилье здесь, жилье! Ладно, здорово, — он протянул руку, — заходь.

Гость с ходу полез к столу, подцепил пальцем соленый груздь, сладко причмокнул и закатил глаза. В следующую минуту Верхососов хлопнул Лунохода ложкой по лбу и взревел:

— Куда лезешь с грязными руками?

Луноход долго гремел рукомойником и, как всегда вместо приготовленной Устинычем тряпки схватил чистое полотенце, чем снова вызвал целый поток брани.

— Ладно, Устиныч, не переживай. Скажи лучше сколько песцов добыл?

— Нето добудешь, нето домой не будешь, — уклончиво ответил Верхососов.

— Не прибедняйся. Был бы хорошим человеком, плеснул бы на нитку. «Колосники» горят.

— Отчего это они у тебя горят-то? Опять брагу хлестал?

— Не хлестал, а принял слегка.

— Все равно не дам. И так один плафон (имеется в виду флакон) остался. Мало ли что случится. У вас там магазин под боком, а мне тут никто не поднесет.

— Плафон, плафон, — с сожалением передразнил Луноход, — а я тебе патефон присмотрел у одного. Правда, пока не дает, говорит, историческая реликвия.

— Патефон? — Устиныч строго посмотрел на Лунохода. — Знаю, патефоны сейчас назад вертаются. Только от дури это. Патефон нужен там, где нет электричества. К примеру, сюда. Мне этот механизм давно знаком и любезен. Лучше всяких батареек. Если пружина еще, скажем, упрямая (то есть упругая), так ему век сносу нет, а иголки я и сам могу вытачивать.

— Не дает патефона, — равнодушно сказал Луноход.

— А ты лагируй (значит — действуй), — разозлился вдруг Верхососов, — Лагируй! Объясни ему, дураку, что людям, живущим в отдалении, помогать надо.

— Лагировать, Устиныч, лагирую, — развел руками Луноход, — а… никак.

Верхососов опять внимательно посмотрел на Лунохода сплюнул на пол, порылся под столом, и выставил на середину круглый стеклянный флакон, найденный мной еще прошлым летом на морском берегу.

— Черт с вами! — Он разлил каждому спирт в микроскопические стопки, — По единой — и будет.

Чокнулись. Луноход крякнул и, проследив обратный путь флакона, вздохнул:

— Э-эх! Выпрошенная соль пищи не солит…

— Слыхал новое указание медицины? Соль приносит вред организму…

— Мне ничего не вредно, — Луноход почесал под рубахой живот, потом вывернул содержимое кармана на стол и среди гаек, болтиков и прочего металлического хлама нашел замусоленный пакетик с таблетками.

— Викалин? — спросил я, зная, что у него язва желудка.

Он махнул рукой.

— Врачи долбят: диета, диета… Какая уж тут к черту диета, в тундре-то?

— Женись, вот и будет диета. Хватит болтаться, — наставительно произнес Верхососов.

— После тебя, Устиныч.

— А мы уже со Свистофорычем сговорились, будем мне хозяйку искать, — Он кивнул в мою сторону, — Подтверди, командование.

Я подтвердил.

Луноход недвусмысленно заглянул под стол.

— Одно скажу, отец, просто молодец! Мо-ло-дец! Бери и меня в сватья. Сделаем. Без всякой наклевки. Верняк обеспечен. Я человек с опытом, ты же знаешь…

— Ты себя со мной не равняй, — пригрозил пальцем Верхососов. — Ты еще в себе несешь много зазнайства. Мне не до баловства, понял? Я человек сурьезный, и женщина мне нужна строгая, в годах…

— Ладно, Устиныч, найдем тебе сурьезную бабусю.

— А чтоб тебя! Каку таку бабусю? Погоди, я вот поброюсь, эвакуирую со лба шишку, еще погадаешь, сколько мне годков.

Я хотел скорее ехать домой и поспешил успокоить егеря что с этим деликатным вопросом обращусь к его товарищу колхозному счетоводу Драгомерецкому.

— Во, это ты сделаешь умно и красиво, — обрадовался Верхососов. — Драгомерецкий человек приимчивый. Через него, Свистофорыч, и лагируй.

Ни я, ни Верхососов не заметили, когда Луноход успел разобрать шариковую авторучку с плавающей внутри обнаженной женщиной. Когда на столе образовалась, густая лужа глицерина, егерь спохватился:

— Опять натворил, язви тебя в душу! Что за наказанье такое! Чтоб тебе пакши-то (руки, значит) оббило!

Луноход растерянно оправдывался:

— Да вот хотел взглянуть на нее поближе. Сделаю, не волнуйся.

— Да не сделаешь! В ней же все метрически устроено: и чтоб жидкость держалась, и чтоб баба центрально плавала…

Я прервал их перепалку, взял рюкзак и вышел из избы. Было морозно и тихо. Вспомнился ласковый пес Ахмет. Сейчас бы он крутился под ногами, прыгал, визжал от избытка чувств. Без него в этом глубочайшем безмолвии было что-то противоестественное, даже жутковатое, Верхососов Ахмета привез сюда щенком, а потом, через год, сам сунул, не моргнув глазом, в вездеход — мол, распугивает ему тут всех песцов. Дурень старый! Как можно без собаки в тундре жить?

Мы кое-как закрепили дверку кабины вездехода, помахали Устинычу. Отъехав на приличное расстояние, Луноход внимательно посмотрел на свои валенки.

— Черт, опять одни чужой попался. Теперь твой егерь меня убьет.

На озеро Плачущей Гагары меня и Верхососова забросили в середине июня. До начала холодов нам предстояло построить новый егерский кордон — так он громко именовался в отчетах начальника охотинспекции, который за короткое время сумел создать настолько грандиозное и хорошо налаженное делопроизводство, что ему позавидовало бы любое областное управление. На деле кордон этот предстояло возвести в виде одной небольшой засыпной избенки.

Все лето мы прожили в палатке. В двух километрах от нас находилась речка. Она впадала в большой залив. Здесь было много плавника. Оттуда мы на себе таскали весь необходимый материал. Это был адский труд. Жара с комарьем то и дело сменялась дождливым холодом. Мы простудились, и у обоих почему-то опухли и стали гноиться глаза. На самый сезон дождей пришлась утрамбовка стен избы землей. Вначале нарезали чавкающую тундру — верхний слой шел на обкладку завалинки, — затем на штык лопаты выворачивали глинистый пласт, рыхлили его, сушили и только потом мешками поднимали на стены, лишь тогда в ход шли деревянные колотушки.

Вертолет доставил нам кирпич, стекло, рубероид и краску. Все остальное, вплоть до рам, делали сами. В завале плавника обнаружили почти целую дверь; на ней сохранился даже почтовый ящик и полустертая надпись: «Осторожно, злая собака!».

Вообще изматывались до того, что порою не оставалось сил приготовить хороший ужин. Так и хлебали жидкий консервный борщ среди гогочущей гусями тундры, возле рыбного озера.

Верхососов побожился, что до окончания строительства не будет умываться, бриться, переодеваться. Одежда на нем тлела от пота и грязи, щеки ввалились, лишь глаза блестели странным горячечным блеском.

Меня он подбадривал:

— Ничего, Свистофорыч, ничего. Перекури, не надрывайся. Вот закончим дела, баню устроим, облачимся во все чистое, а это с себя — в костер. Заживем тогда красиво и умно. У этой стены тебе лежанку соорудим, а тут моя будет…

Признаться, меня поддерживало воображение. Я видел наш дом таким, каким мечтал о нем с самого детства: именно в глухомани, именно на берегу речки или озера, с большой печью и керосиновой лампой, стенами, обвешанными ружьями и какими-нибудь трофеями. И чтобы за его стенами чаще случалась непогода…

Верхососов был моим непосредственным подчиненным, дом мы строили сообща, и я считал его в равной степени и моим, особенно когда выяснилось, что за строительство нового егерского кордона нам платить не будут. Сначала обещали, а потом где-то наверху не утвердили. Впрочем, это было и не так важно. Трудно измерить деньгами те муки, которые мы приняли в то проклятое лето.

Верхососов тоже строил не егерский кордон, а себе жилье. Здесь он намеревался пробыть до пенсии, а может, и сверх того.

Свободного места для предполагаемой мне лежанки, однако, не нашлось, Я это видел и сам. У глухой стены мы еле втиснули егерскую кровать, а у противоположной сбили стол и лавку. На кухне вообще двоим развернуться негде. Так что приходилось довольствоваться полом и спальным мешком. И это не беда. Угнетало другое. Если ко мне приезжали студенты-биологи или просто знакомые, Верхососов уходил в тундру и ждал, когда все разъедутся. Этим он как бы хотел сказать: чем быстрее уедут, тем лучше.

Я и это понимал прекрасно. Изба для Верхососова была, может, последней гаванью в жизни, и он имел полное право на уединение.

Будущим летом я намеревался с помощью Верхососова соорудить для себя пристройку. Но егерь помогать отказался («Когда же мне отдыхать?»). Более того, наотрез запретил что-либо пристраивать к его дому («Знаю вашего брата, спалите себя и меня»).

Вечерами иной раз я втолковывал Верхососову, что так жить, как он живет, сейчас нельзя. Он злился: подумаешь, какой-то молокосос учит жить. Злился и я: жизненного опыта у него хватало, поди, на троих. Но эти «кровопролитные» споры нас настолько сблизили, что мы знали друг о друге все, словно самые близкие родственники, словно отец и сын.

Поначалу, грешным делом, я думал, что Верхососов принадлежит к какой-нибудь секте. Однажды мы нарезали тундру, и я вдруг услышал, как он, наклонившись к земле, что-то вполголоса, бормочет. Я даже слегка испугался — не рехнулся ли? — и зачем-то посмотрел на столб, где висел мой ремень с пистолетом. Подошел ближе к егерю. Вокруг него вся тундра будто вспахана плугом, а у ног зеленым островком торчит клочок нетронутой землицы с кустиком созревшей морошки. Я услышал: «Эка, милая! Расти тут рядышком со мной, не трону тебя».

Увидав меня, он смутился:

— Огорожу участок, чтоб вездеходами не испортили землю, — сказал он мечтательно и вместе с тем твердо, — Запрещу палить из ружей. Пускай живность подле меня размножается.

Обещание свое он сдержал. На озере под окном все лето плавали утиные выводки, поодаль, на бугре, устроилась журавлиная пара, а за поленницей дров с ранней осени прижились восемь молодых песцов. Верхососов кормил их из рук, а в день открытия промыслового сезона всех передушил. Таким образом, принадлежность его к секте, где проповедовалась заповедь «Не убий», вызывала после этого случая большие сомнения.

Кустик морошки? Кустик морошки очень удобно и поберечь — хоть и небольшая, а все же компенсация за грубое несовершенство человеческой природы.

На исходе первой зимы у Верхососова сломался зубной мост. Луноход предложил заклепать его стальной проволокой. «Гвозди будешь дергать», — заверил он егеря и вынул зачем-то из нагрудного кармана комбинезона большие ржавые пассатижи. Верхососов уже неделю жил лишь на манной каше и размоченных сухарях. Он недобро покосился на инструмент в руках Лунохода, потом на яркую картинку из старой поваренной книги. Эту картинку, живописно отливающую всеми цветами изысканных кушаний праздничного стола, нашел и приклеил к стене Луноход. Верхососов попытался в первый же вечер сорвать ее, но картинка намертво склеилась с обоями. А обои портить было жалко. Устин Анфимович выбрал такое место за кухонным столом, чтобы не видеть соблазнительных блюд. Так и сидел, вполоборота, скосив глаза на темный угол и осторожно двигая беззубыми челюстями. «Упитанности в птице — никакой, — говорил он каждый раз и вздыхал. — Отпуск отдыхающий пора брать, отпуск».

— Ну и возьми, — сказал я. — Сейчас самое время. Зубы склепаешь, шишку уберешь со лба, в баньке попаришься… Дней этак с десяток. А поживешь у меня.

— Не, жить мне есть у кого. У Драгомерецкого.

Наконец мы уговорили его поехать с нами в райцентр. Избу закрыли на большой амбарный замок. Как ни упрашивали Верхососова оставить а замке ключ, ни в какую. «Нет, в это время здесь никто не может быть, а порядок есть порядок, раз закрыто — не лезь, значит, чужой дом». Я возразил: а если случайный путник набредет или понадобится ему переночевать, обогреться? Луноход добавил яснее: ни один замок в тундре не удержит, надо — дверь взломают.

Не переубедили.

В райцентре Верхососов прожил пять дней и пришел утром ко мне на квартиру.

— Командование, пора домой, — сказал он с порога.

Я как раз занимался расшифровкой его полевого дневника, куда заносились сведения о летающей дичи в заказнике. Верхососов, как только был зачислен в, штат охотинспекции, сразу выдал: неграмотен, протоколы составлять не способен, пугнуть — пугну, можно даже ружье отобрать, а протоколы — не. Мы уставились на него, потом на заявление. Оно было написано школьным почерком. Как — неграмотный? А как заведовал на Курилах тепличным хозяйством? Однако Верхососов непреклонно объяснил, что рос на отшибе в семье лесника, в школу ходить было далеко, потом сам не захотел, а на Курилах всем делопроизводством ведала жена, работница тепличного хозяйства, он лишь командовал.

Вроде убедительно, хотя совершенно немыслимо. Ни я, ни мой начальник еще не встречали пожилого человека, исколесившего почти всю страну, но абсолютно неграмотного.

Короче, договорились, что Верхососов цифрами будет регистрировать пролетающих птиц. Счет он знал по деньгам, знал якобы и несколько букв алфавита. Теперь в полевом дневнике эти записи выглядели столицами корявых больших цифр и букв: «жу», «ут», «гу», «гн». Соответственно это означало: «журавли», «утки», «гуси», «гнездо».

— Проходи, Устиныч. Как зубы?

— Еще не привык, ляскают, язви их в душу.

— Да что же ты у порога стоишь, проходи! — Я вскочил и пожал ему руку.

Он потоптался смущенно, стянул ушанку, по не сдвинулся с места. Мне никогда не приходилось видеть Верхососова таким робким и даже стеснительным. Однако упрямый подбородок напоминал о твердости характера.

— Нет, нет, Свистофорыч. Я постою тут. Чай попил, рассиживаться некогда. Вертаться надо. Там дом, мало ли что…

— Как хочешь. А чего так быстро? Отдохнул бы еще, Походи в кино, баню, закупи все необходимое…

— Нет, нет. Пора. Баню я сам себе устрою. От кино у меня голова болит. Пора.

Я снова стал упрашивать егеря пройти в комнату, попутно выясняя, почему он так спешит в тундру, где его никто не ждет. Уж не обидел ли кто?

— Войди, командование, в мое понятие, войди. Тут мне все не так, да и люди кругом… Теснота. Копотно и дымно… Кашлять вот начал. Одним словом, вызывай Лунохода — пусть готовит свой механизм.

Отправил я их на другой же день. Верхососова провожал его друг, колхозный счетовод Драгомерецкий.

Я пожаловался ему на странное поведение егеря — даже в комнату не прошел.

Дратомерецкий схватил меня за пуговицы и громко закричал, икая:

— Мы с ним, эк, жили на Лососевой. С тех пор и дружим, эк! Удивляюсь, как он отважился у меня жить. Ни к кому никогда не ходит: боится, что к нему ответно в гости придут. А он этого не любит. Отшельник, эк!

— Хозяйка ему нужна. Где ее взять?

Драгомерецкий заложил руки за спину и нервно зашагал по комнате. Затем снова схватился за мою пуговицу.

— Есть у меня на примете, эк, одна. Серьезнейшая бабенка. Сам бы ее в хозяйки взял, эк! Мы с ней на курорте познакомились. Рассудительная, с приданым — у нее в Майкопе домишко, яблоневый садик, малинка, Верхососов как раз для нее. Начнем, эк, действовать!

Месяца через два Драгомерецкий вручил мне письмо и фотографию невесты. Устиныч долго и придирчиво разглядывал миловидное лицо женщины неопределенного возраста. Опытный глаз не мог не заметить следов ретуши. Однако понравился ее серьезный взгляд, полные губы, чуть тяжеловатый, но все еще приятный овал лица.

Устиныч довольно пошевелил усами, ничего не сказал, но поставил карточку рядом с поздравительной открыткой из военкомата по случаю юбилея Дня Победы. Таким образом, в красном углу избы Верхососова соседствовали теперь два дорогих для него образа — Воин и Невеста.

В письме Елена Станиславовна, так ее звали, кратко описала свою жизнь. «Супруг погиб в войну, детей не было, замуж больше не вышла, сейчас на пенсии и хотела бы разделить старость с тихим, порядочным человеком». Почерк и стиль письма выдавали в ней грамотную современную женщину. Да она и не скрывала этого, упомянув вскользь, что имеет среднее техническое образование, что почти всю жизнь проработала мастером на шпагатно-веревочной фабрике.

Луноход с сомнением пожал плечами:

— Из Майкопа — сюда? Хм-хм…

— Чего хмыкаешь? — обиделся Верхососов, — География тут дело второстепенное. Главное, чтоб вот здесь понятие было, — Устиныч постучал пальцем по виску, — Свистофорыч, составь от моего имени послание и обскажи честно и жестоко всю мою жизнь. Чтоб без утайки. Пошли на дорогу три сотни.

С этого дня любая наша беседа сворачивала на предстоящие изменения в судьбе Верхососова. А он с каждым днем все смелел, все увереннее говорил об этих изменениях, как о деле решенном и бесповоротном:

— Поживем сначала тут, приглядимся друг к дружке, Пообвыкнем. Однако задерживаться не будем. Дом там без присмотра. Да и сад требует постоянной заботы. Перво-наперво я куплю в гостиную стоячие часы, с мелодией. Этак рублишек за пятьсот. Ежели плотно и душевно сойдемся, конечно.

— Да зачем они тебе, Устиныч, стоячие часы? Возьми будильник — дешево и сердито.

— Ничего ты, Луноход, не понимаешь в нашей жизни. Стоячие часы я, можно сказать, все свое существование держал в голове. С ними совсем другой коленкор образуется в доме. Уют и радость. Если хочешь жить умно и красиво, думай о всякой мелочи. Вот, скажем, мыло. Это мы здесь пользуем всякую вонючую гадость, а при иной жизни и мыло нужно особое, духовое, простыня из мадипалана, бурки — пензой начищены. Да-а. За малину возьмусь самолично. Ягоды тазьями будем таскать, тазьями. В земле я толк понимаю.

— Японскую комбинацию сразу подаришь или как? — приставал Луноход.

— Торопиться некуда. С неделю понаблюдаю, войду в ее понятие, а потом уже и гостинец преподнесу. Да сначала-то и недосуг будет, стирки у меня — целый угол в коридоре.

Я не выдержал:

— Что ты за человек, Устиныч! К нему за тридевять земель женщина одет, а он ей вместо «здрасьте» — кучу грязного белья.

— Только так. Надо круто, с первого же дня. Однако, Свистофорыч, вернешься в райцентр, но поленись, отбей ей тут же репетицию (то есть петицию, телеграмму), чтоб, значит, поторопилась, а то и реки скоро станут. Тогда жди зимы.

Луноход на корточках возле печки мастерил манок для гусей.

— Три дня будем гулять свадьбу, — сказал он, — В честь такого события выкрашу свою коломбину в желтый цвет, украшу бумажными цветами, чтоб как у людей.

— Драгомерецкого везите. И все. Изба больше не вместит, — сказал Верхососов. — А уж брак узаконим позже.

Луноход дунул в манок, раздался довольно неприличный звук.

— А ну, дай сюда, — Верхососов схватил манок, — За такое изделье руки не грешно пооббивать. Эх ты, горе-мастер! Манок штука довольно затейная, с серьезом. Вот эту дырку эвакуируй повыше, а отверстие здесь разбавь, слегка. Вот и будет тебе манок со Знаком качества.

Устиныч посмотрел в окно и со вздохом произнес.

— Морской опять работает (имеется в виду ветер с моря). В саду-то пора яблоки собирать. Управилась бы там без меня… Землю-то каждый год одобрять надо, за ей уход нужон. Бабе одной несподручно.

Не прошло и месяца, как позвонил Драгомерецкий: невеста прибыла, остановилась у него, ждет вездехода.

Я побежал в колхоз. Дверь мне открыла Елена Станиславовна. Я ее узнал сразу, хотя на фотографии она выглядела значительно моложе… «Точно, бабуся», — мелькнула мысль.

Лицо ее казалось раскаленным, словно после бани, глаза — цвета поблекшей синевы, дрябловатая шея и пучок редких седоватых волос, стянутых на затылке, — так выглядела невеста Верхососова.

— Лена, — протянула она руку, как-то озорно и вместе с тем стеснительно улыбнулась, одернула халат. — Как там мой жених?

— Нормально. Завтра поедем. Осталось оцинкованную ванну купить да тазик. Заказывал.

Елена Станиславовна рассмеялась:

— Сразу и ванну? Ребенка купать будем?

Я пожал плечами, потому что поддерживать шутливый тон мне почему-то не хотелось.

— Может, для стирки, — сказал я.

— Стирать удобнее на машинке. Я уж и забыла, как это делается в корыте.

— Электричества пока нет, но скоро привезем движок, хоть свет будет.

— Волнуюсь я. Какой человек окажется…

— Да он ничего, приноровиться можно. Грибов там, ягод — пропасть! Рыбы полно. Понравится.

— Я гостинцев везу Устину Анфимовичу: варенье из собственного сада, носки теплые, рубашку.

А мне, честно говоря, стало тоскливо. Я почувствовал вдруг ту огромную ответственность, которую взвалил на свои плечи. Мне тогда казалось, что с Верхососовым, если кто и сможет ладить, то только я, а не какая-то там Елена Станиславовна, мастер с Майкопской шпагатно-веревочной фабрики.

Драгомерецкий суетился, приговаривая:

— Не знаю, не знаю, эк! Больно уж характер… того… труден. Да и тундра, эк, тундра… Может, пока у меня поживете, Лена, осмотритесь?

— Нет, коли забралась в такую даль, теперь уж — до конца, — твердо сказала гостья.

Луноход до обеда чинил бензонасос, подтягивал гусеницы. Мы ходили вокруг вездехода, в сотый раз перекладывая ящики и мешки с продуктами. Елена Станиславовна изредка посматривала в зеркальце, поправляла волосы, осторожно стирала мизинцем помаду с уголков губ. Волновалась. Вчерашняя простота в ней исчезла, и теперь она смотрела на расхристанного Лунохода, на грязь и печальное небо отчужденно, если не враждебно.

С горем пополам мы втиснули ее на изорванное сиденье возле водителя. Она села неестественно прямо и, даже когда вездеход рванулся с места, за масляные поручни не ухватилась.

Драгомерецкий мгновенно задремал. Луноход повернулся ко мне и с ходу влетел в озерцо. Шматки грязи ударили в лобовое стекло. Невеста вскрикнула, пришлось уцепиться за поручни. В кабине сделалось темно, Елена Станиславовна, словно ища защиты, посмотрела на меня. Мой безразличный вид ее успокоил, она поерзала на сиденье и затихла.

Возле первой речки перекусили, слегка выпили из свадебных запасов. Елена Станиславовна молчала, только все оглядывалась, пытаясь что-то увидеть.

— Тундра… Такая вся?

— Какая?

— Пустынная, мокрая и… унылая. Здесь даже растений нет.

— Это дожди потому что, осень. А летом красиво и цветов много.

Луноход сказал:

— Конечно, с Майкопом кой-какая разница есть. Север — ведь край сильных. Вы, видать, из таких. Вроде как жены декабристов…

Елена Станиславовна довольно зарделась и вынула из сумки зеркальце:

— Скажете тоже!

Мам нужно было преодолеть три речки. Днище вездехода протекало, и мы с Драгомерецким лихорадочно отчерпывали воду ведрами.

Вторая речка была широкой, и Луноход заставил нас влезть на фанерную крышу вездехода. Невеста стояла на четвереньках, ее заячья шапка сползла на глаза, слегка размазалась губная помада. Я еле сдерживался, чтобы не расхохотаться.

На берегу Елена Станиславовна соскочила довольно прытко, сдвинула шапочку на затылок, вытерла помаду и лихо откинула дверцу:

— Теперь мне даже черт не страшен.

Луноход это понял по-своему и осторожно предложил:

— Может, на ниточку, Елена Станиславовна?

— Можно. За форсирование реки.

Наши сердца совсем оттаяли, когда невеста заправски, одними зубами, вынула из пачки беломорину.

Третью речку переплывали уже совсем затемно, а перед самой избой, километрах к пяти, неожиданно рухнули в узкую глубокую протоку. По колено в ледяной воде мы с Луноходом пытались завести под гусеницы бревно, но то срывались цепи, то бревно становилось наискось. Елена Станиславовна молча смотрела на нас. В ее глазах был не то испуг, не то восхищение. Луноход потихоньку ругался и в десятый раз пытался накинуть цепь на бревно. Я знал, что он не отступит до тех нор, пока не сделает так, как нужно. Меня всегда поражало его отчаянное упорство в самых, казалось, безвыходных ситуациях.

— Это так всегда? — спросила гостья.

— Обыкновенно, — отозвался Луноход.

— Вам же, ребята, памятник надо ставить.

— И непременно из силикатного кирпича, — добавил Луноход.

— Нет, ребята, я серьезно. У нас бы вы давно героями стали.

Часа два промучались в этой канаве. Последние километры шли на ощупь, ориентируясь по огням верхососовской избы. Устин Анфимович, словно чужой, как-то слащаво всем нам улыбнулся, норовя в темноте разглядеть лицо гостьи:

— Давненько вас жду, давненько. Думал уж на подмогу идти, да чуток далековато. Ну проходите, я завсегда рад дорогим гостям.

С Драгоморецким они расцеловались.

Верхососов в коридоре снял свои ремни — одежду егерь носил, надо сказать, до последней нитки, а тут на нем был форменный егерский китель, брюки-галифе, всякие значки. Однако шапку он не снял даже за столом — стеснялся показать жировик на лбу.

— А я словно чуял, что вы приедете. Весь день на душе будто баян играл, — сказал он, щурясь, и переставил керосиновую лампу так, чтобы видеть лицо Елены Станиславовны. Она принялась распаковывать свои сумки…

— Варенье вот вам, Устин Анфимович, малины нынче — ужас сколько! А это тоже вам, подарок. — Она встряхнула яркую клетчатую рубашку. — Не знаю угадала ли? А тут свежие яблочки, прямо из сада. Откушайте, откушайте. А это мед с сотами. Очень полезен.

Верхососов от волнения постукивал фальшивыми зубами безо всякой надобности выходил в коридор, спохватившись, принимался доставать из своих тайников рыбу, икру.

Сели тесно. Выпили. Елена Станиславовна раскраснелась, но от еды, однако, отказалась, лишь попробовала икорки.

— Дуб высотой своей отличен, а человеку вес приличен, — серьезно сказал Верхососов, — Я вот никак не могу добиться упитанности тела, даром что ем сытно.

— А я всю жизнь борюсь с полнотой, — откликнулась Елена Станиславовна, — женщина должна быть изящной.

— Это городским пигалицам пристало худобу вырабатывать, чтоб в трамваи влезать, — возразил Устиныч, — А женщина деревенская по природе своей должна иметь широкую стать, крепость. На ей ведь весь дом держится.

— Я человек не деревенский. Всю жизнь на фабрике. За день так набегаешься, что и захочешь — не располнеешь.

Верхососов довольно хмыкнул.

— Это правильно. Сиднем сидеть — последнее дело.

Захмелевший Луноход пытался чуть ли не силой влить Устинычу рюмку водки, но тот решительно пресек назойливость Лунохода и внимательно посмотрел на гостью:

— Я хмельное не употребляющий. Это организму жестокая отрава.

— А я для веселья иной раз и пригублю.

— Это дело, можно сказать, ваше, я лично — ни-ни. Не балованный. Курить — курю, но это… — Устиныч брезгливо поморщился.

— А я когда закурю, вроде бы и не так тоскливо сделается.

— Отчего же тосковать? Жизнь не может быть плохой или хорошей, она просто разная. Меня вон как вертело… А ничего, не позволяю душе поблажку. Креплюсь.

— Вы мужчина, Устин Анфимович. А женщине иной раз, знаете, как ласка нужна…

— От слабости это. Ну да женщина — вещество мягкое, чуть дал слабинку… — Верхососов посмотрел на меня и почему-то смешался, — Да нет, что это я говорю. Я говорю, что душевность должна обоюдно содержаться в теплоте, в лелеянности. — Он махнул с досадой рукой. — Да что это я? Какую-то чушь несу, Лучше я вам поиграю.

Он достал свой баян и заиграл мелодию, от которой у всех защипало в горле.

— Душевный человек, — сказала мне на ухо Елена Станиславовна и украдкой смахнула слезу. — Жалость такая у меня вдруг.

Гостье постелили на егерской кровати. Сам хозяин с Драгомерецким расположились на полу, а мы с Луноходом устроились в коридоре на шкурье. Выло жарко, и дверь в избе осталась приоткрытой.

— Я, Лена, человек открытый, — доносился тихий вразумительный голос Верхососова. — Обскажу без утайки всю свою судьбу, а ты откройся мне. Чтоб как на духу!

— Какой вы, однако, Устин Анфимович! Легко ли? Всяко бывало. А вот с годами жизнь стала пуста, как раковина. Не знаю и сама, как это случилось.

— Нужно стремиться, чтобы жизнь была простой, как свет дня. В этом весь смысл. Я вот живу здесь простой красивой жизнью. Солнце — мой календарь, земля — кормилица, небо — мое дыхание, воздух — моя вода…

Я удивился, потому что не предполагал в Устиныче дара поэтического воображения.

— Но ведь и так жить нельзя, Устий Анфимович, — Кровать скрипнула. — Один, словно перст.

— Так теперь нас двое, как я понимаю. Или нет?

— А смогу ли я здесь жить, Устин? Посредине-то болота. С тоски оглохнешь.

— Да это не болото, это дожди.

— Все равно. Случись что — и врача не вызовешь. Люди мы немолодые…

— Командование обещало рацию поставить.

Ответом была тишина.

— Ну да утро вечера мудренее, — сказала через некоторое время, зевая, Елена Станиславовна.

— Конечно, конечно. Отдохните пару деньков, а там и за дела.

— За какие дела?

— По дому все, по дому. Бельишко состирнуть, обед сготовить, летом — ягодья, грибы, рыбка. Зимой пушнину начнем обрабатывать.

Елена Станиславовна опять долго молчала, потом вздохнула:

— Я вижу, вы человек строгих правил, мастеровой. Жизнь вас помыкала, но не сломила. Вот вам мое слово: айдате ко мне в Майкоп. Хоть по-человечески жить будете. Возьмите отпуск поначалу, осмотритесь. Да и я поближе вас узнаю… А мне там тоже мужская рука нужна: то огород вскопать, то гвоздь где забить — да мало ли дел…

Луноход шепнул мне с ухмылкой:

— Слыть, баба она не промах. «Мужская рука»… Нашего Устиныча голыми руками не возьмешь. Интересно, кто кого пересилит?

— Сейчас не могу, Лена. Только на ноги здесь встал, только дело начал. Для собственной самостоятельности необходимо мне еще год-два пожить, собрать деньжат, а уж тогда кумекать о новом направлении в жизни.

— Зачем вам деньги? Пенсия есть — и хватит.

— Есть у меня заветная мечта, Лена, — купить часы стоячие, со звоном. Чтобы каждые полчаса таким прозрачным голоском — тлинь-тлинь-тили, тлинь-тлинь-тили… А? И чтоб маятник позолоченный, с блюдце. А футляр под орех.

— Странный вы человек. Есть у меня часы, хоть и не стоячие, а со звоном…

В том же духе они еще немного поговорили и утихли под хмельной храп Драгомерецкого.

Елена Станиславовна все утро до самого обеда сиротливо просидела на поваленном бревне, что-то вычерчивай прутиком возле ног. Грустно поглядывала на просторы мокрой тундры.

Луноход выклянчивал у Верхососова бутылку рома и пытался выяснить подробности первой брачной ночи. Устиныч ответил зло, с раздражением, но откровенно.

— Я мужик неторопливый. Другой бы, сломя голову, ухватился за подол, да не отпускал бы до самого Майкопа. Шутка ли — сразу и дом, и сад, и баба. Такого случая больше не будет. А я подожду, когда она свои слова в третий раз повторит.

Он закурил и задумался, потом с недовольным видом.

— Вообще-то она сильно в годах. Портрет-то, который присланный, не нынешний…

— Молчи, Устиныч. Сам бы на себя посмотрел, — не выдержал я.

— Так-то оно так, да помоложе — оно затейнее…

Елена Станиславовна вернулась в райцентр к нам, как-то неопределенно пообещав Верхососову, что надо подумать, взвесить все.

Устин Верхососов был ошарашен ее отъездом, замкнулся, мрачно сдвинул брови. Видно, надеялся, чудак, что она сразу и останется у него насовсем.

В райцентре Елена Станиславовна подарила мне и Луноходу по штопору в виде большого ключа, поблагодарила за все. Я спросил ее, когда опять поедем к Верхососову.

— Большое, большое спасибо за хлопоты. Вы настоящие герои! Но к Устину Анфимовичу я не поеду. Он ведь совсем отвык от людей, и я ему скоро стала бы в тягость. Передайте, пусть в отпуск ко мне приезжает. А там будет видно.

Луноход смачно сплюнул:

— Выходит, наклевка вышла, небольшой, так сказать, прокольчик?

— Он ведь ждать будет, — сказал я. — Душа у него ранимая, обнаженная.

Фотография невесты со стола Верхососова исчезла. И серый профиль воина на открытке, казалось, стал еще жестче и суровее. Что-то изменилось в лице Устиныча: то ли складки вокруг рта стали глубже от сбритых усов, то ли в глазах появилась тоска, отрешенность.

Уже давно, с того самого дня, когда он поселился на озере Плачущей Гагары, все словно бы проходило мимо его сознания. Мир ограничился замкнутым пространством тундры, в котором кроме него из людей были я да Луноход. Однажды он заметил, что перестал тосковать по дождю, когда стояла жара, а в пурговые дни не особенно ждал затишья. Не вздрагивало сердце, когда мимо окон ковылял выводок утят…

Он привык ко всему этому, как привыкают горожане к звону трамвая.

Окончательно вывела его из равновесия затеянная было история с женитьбой. Как будто натянутая струна лопнула вдруг в душе Верхососова, но продолжала безысходно, тоскливо звенеть.

Однажды Луноход брякнул за чаем:

— Чего, Устиныч, жалеешь привозного варенья?

— Это какого такого варенья? — У Верхососова даже побелели скулы.

— Которое она привезла.

— Вот туда! — Верхососов ткнул пальцем в печь. — Туда же, куда и ее поганый портрет. Я сразу разглядел, что она за птица, сразу, — Он рубанул ребром ладони по столу и уставился на нас. — Сволота она, вот кто! На экскурсию, видите ли, приехала. Поглядеть на Чукотку, да рассказать потом подружкам своим, как бесплатно туда слетала. «Приезжайте, Устин Анфимович, поживите, сад у меня, яблочки, малина…» Тьфу! Побежал, сейчас. — Верхососов свел свои кустистые брови в одну линию. На всей его фигуре лежала печать обнаженной тоски, злобы и полного одиночества.

Даже мы с Луноходом не посмели, как обычно, свести разговор на очередную хохму. Мы будто осознали глубину этой тоски, и я подумал, что по-прежнему на смену этой зиме придет весна, что в райцентр приедут новые люди с материка, кто-то поженится, а кто-то разойдется. Только ничего не изменится в жизни егеря Верхососова. Из года в год он будет помаленьку стареть и дичать, может быть, скоро так и умрет однажды и закоченеет в своей остывшей избе.

— Там мне письма-то нет? — впервые спросил как-то Верхососов.

— Нету, Устиныч. Да и кто тебе напишет? Разве из дому?

— Из дому не будет. Это ломоть отрезанный. Вот что, Свистофорыч, на тебе тетрадь, на карандаш. Надумал я Елене отписать про свой отпуск отдыхающий. Заеду, напиши, мимоходом…

Я помусолил химический карандаш и грустно поглядел на линованный тетрадный лист.

Верхососов ткнул пальцем в лист бумаги:

— Пиши, что про город Майкоп слыхал много знатного. А мое озеро Плачущей Гагары обмелело, — Тут он схватил меня за руку. — Это зачеркни. А как-нибудь так заверни, что, мол, мало вы у нас отгостили. Лето у нас сейчас, ягоды…

Верхососов взял лист, посмотрел на него, далеко отстраняв от себя:

— Все не так, Свистофорыч. Дай-ка карандаш, — Он достал очки, обстругал карандаш и довольно рьяно застрочил по листу, — Подумаешь, мастер-технолог с завода! Я, брат, тоже не лыком шит. И грамоте моей еще кой-кому учиться да учиться…

Я оторопело смотрел, как красиво и уверенно выстраивались в ряд крупные буквы под рукой моего «неграмотного» егеря. Как знать, может быть, впервые за долгие месяцы одиночества на озере Плачущей Гагары Устин Анфимович вдруг снова почувствовал былую напряженность восприятия окружающего большого мира.

Накануне случилось событие, на первый взгляд малозначащее, даже несколько трагикомическое. Однако на Верхососова оно произвело настолько сильное впечатление, что еще более укрепило в нем мысль о необходимости переустройства своей жизни. А случилось вот что. Проверяя как-то песцовые капканы, Устий Анфимович буквально наткнулся на блестящий продолговатый предмет величиной с коробку из-под домино. Одиночество приучило Верхососова к осторожности. Обойдя дважды странный предмет, он подцепил его лыжной палкой, перевернул, Предмет оказался легким, Он состоял из двух дюралевых пластин, из-под которых выглядывали зубчатые колечки, пружина и стрелка — точь-в-точь вынутый из старинных часов-«ходиков» механизм, егерь посмотрел в предвечернее небо. Предмет мог свалиться лишь оттуда «И тут покоя нет тундре», — проворчал он, по находку взял. Дома сунул оттаять на печь и забыл.

А среди ночи странный шипящий звук, словно удар бича разбудил Верхососова. Он резко сел и машинально схватился за карабин, висевший над кроватью. Холодная от пота ладонь нащупала теплую сталь затвора. В избе стояла плотная привычная тишина. Показалось!

Но вот что-то тренькнуло, зашипело и часто-часто затикало. Но не так, как часы, а чуждо и угрожающе. Устин Анфимович вспомнил о странной находке. Осторожно зажег свечу и опасливо глянул на верхнюю приступку печи — блестящий предмет вроде бы качнулся и пополз. Верхососов, как был в нижнем белье, схватил предмет, толкнул дверь, одним махом проскочил сени и что есть силы закинул его в серое холодное пространство. Однако уснуть не мог, а с рассветом взял лом и, найдя предмет, стал молотить по нему, пока все не смешалось в одно месиво: крошки льда, снег, кусочки блестящего металла. Он отер мокрый лоб и устало поплелся домой, тупо уставившись в одну плывущую точку.

Под большим секретом Верхососов рассказал эту историю мне, и лишь тогда окончательно успокоился, когда я его убедил, что сам нередко находил в тундре подобные штучки от радиометеорологических зондов, запускаемых с научной станции, расположенной в нашем райцентре. Сказав это, не отказал себе в удовольствии пожурить Устиныча: вот, мол, ружейным мастером когда-то был, а в такой фигне не мог разобраться, там же как дважды два — пружина самописца оттаяла и закрутила всю систему.

— Ты мне скажи, Свистофорыч, кто это выдумал про счастье одинокой жизни в природе? — спросил он тогда. Иной раз читаешь или слушаешь радио — диву даешься, сколько выдумано всякой дребедени: встречать рассветы, беседовать с травами, затопить баньку, чай не спеша дуть с блюдца и прислушиваться к шороху за избяной стеной, пропитанной смолой и еще чем-то. А ведь и я так думал. По радио слова услыхал, что тот человек силен, кто испытает одиночество. Пустые все это слова! Дурь для несмышленых, — Верхососов закурил, пустил густой клуб дыма в потолок. — Я тоже через это сюда эвакуировался. Веришь, нет, вот вы уедете от меня, а я еще неделю словно чумной хожу, все настраиваюсь на одиночество. Только привыкну — опять вы, опять злюсь. Лена женщина обыкновенная. Да разве, скажи, согласится она в этом болотище жить? А уехала — словно вынула из меня что-то.

— Не переживай, Устиныч. Черт с ней, с твоей Леной. Найдется другая. Живи себе, не тужи. Скоро лето, дело веселей пойдет.

— Веселей-то веселей, а ты все же доложи своему верхнему командованию, что так, мол, и так, пусть подыскивают другого егеря в заказник. Верхососов сделал свое дело, отстроил дом, а теперь переезжает в райцентр, к людям. Скажи им, что старому человеку в одиночестве жить негоже. — Голос Верхососова на мгновение дрогнул, но он крякнул и взял себя в руки, — Все так и скажи. Я тут скоро не только обыкновенной погремушки бояться буду — самого себя…

А через месяц-полтора мы погрузили скарб Верхососова на вездеход, заткнули щеколду избы прутом. Устиныч постоял в сторонке, смахнул слезу. Луноход заботливо прикрыл окна дощатыми щитами, слазил на крышу засунуть в трубу старую шапку. Верхососов удивился заботливости Лунохода, он еще не знал, что у нас в охотинспекции лежало заявление Лунохода с просьбой принять его на место Верхососова. Начальник подписал его, так как желающих больше не оказалось. Но я подумал с грустью и о другом. О том, что Луноход здесь продержится сезон — но более, что за этот сезон слегка одичает и, не дай бог, еще свихнется маленько. Я сам подолгу жил в одиночестве, и каждый раз душа моя корчилась, наполнялась тоской и отчаянием.

Совсем подавно я попал в больницу. Там вся наша палата с благоговением слушала рассказы рыбака-одиночки с глухого верховья реки Канэн.

— Эх вы, калики-моргалики, — говорил он, — В тундру вас надо. Бывало, встанешь, ружьишко за плечи и — пошел, мускулы как у зверя. Пятнадцать верст туда, пятнадцать обратно. Аппетит зверский, сердце точно часы. А вы тут в вашем паршивом городе только инфаркты наживаете.

Умалчивал он лишь об одном: его самого вывезли санрейсом с явными признаками алкогольного психоза.

Отшельники сейчас крайне редки.

…Верхососов, говорят, по-прежнему живет в райцентре, работает столяром. Еще не женился. Луноход до того загадил некогда сверкающий чистотой егерский домик, что летом предпочитал жить в палатке, а к зиме снова ушел в колхоз вездеходчиком. На озеро Плачущей Гагары опять требуется егерь.

Пленник стойбища Оемпак

I

Летние каникулы заканчивались. Женщины стойбища собирали детей в дорогу, и сегодня они должны быть доставлены в райцентр, где находится большая школа-интернат. С утра ждали вертолет с обещанной муфтой для трактора.

Вертолет появился лишь на исходе дня. Августовское небо уже подернулось медной окалиной уходящего солнца. К ярангам, казалось, подкрадывались темными боками вечерние сопки. Воздух еще только-только настаивался густой синевой, еще дрожала в нем теплая плоть былого дня.

Нарушив тишину, вертолет обдал людей небесным холодом и керосиновой вонью, принял на борт школьников и круто поднялся вверх.

Все это случилось так быстро, что даже привязанные к кольям ездовые псы не успели всласть налаяться, а люди стояли растерянные, лишившись вмиг на всю долгую зиму своих детей. Они почти безучастно смотрели на долговязого парня в шляпе с прижатыми по бокам полями, машинально ожидая традиционного чукотского приветствия «етти» — «я пришел». Но парень молчал, лишь слегка сдвинул на затылок острополую шляпу.

— Етти! — наконец первым поздоровался бригадир Омрувье.

— Здрасьте! — ответил по-русски гость.

Пропустив это «здрасьте», Омрувье спросил что-то по-чукотски.

— Наин, наин, — мотнул головой парень.

Пастух Векет шагнул вперед и обрадовано закричал:

— Неужели шпрехен зи дойч?

Парень смутился и тихо по-чукотски произнес:

— Коо, не знаю.

Все рассмеялись. Векет вздохнул:

— Жаль, я изучаю немецкий…

Омрувье сказал по-чукотски:

— Все ясно. Интернатовский чукча. Моя дочь тоже забыла многие слова. Странное, однако, пришло время…

Возле ног приезжего поблескивала металлическая штуковина размером с небольшой таз. Муфта. Из-за нее пастухи вот уже третьи сутки топтались возле стойбища Оемпак, Нетронутые кормовые пастбища лежали далеко, за той вон Сторожевой сопкой. Без трактора туда не добраться. Гусеничный транспорт стал основной тягловой силой современного оленевода. С ним можно уводить стада даже к побережью Ледовитого океана, где нет гнуса. К тракторному грохоту олени привыкли. Но старик Пананто-Тке не скрывал радости, когда стальная машина в очередной раз выходила из строя.

— Глупые! — восклицал он несколько высокопарно, — Для вас эта железка, как титька для младенца. Тьфу! Посмотрите на свои ноги — они стали тонкими, как мой посох, руки слабыми, как у старухи. В мое время пастух все нес на себе. Э-эх, сильные люди ходили по тундре! — вздыхал старик и первым лез в сани, чтобы поудобнее устроиться на мягких шкурах.

II

Гость окончательно пришел в себя, закурил сигарету и с высоты своего роста покровительственно изрек:

— Муфту вам привез, деды. С утра оказываю носильную помощь и — салам алейкум, ауфвидерзейн! В Энмыгране меня ждут.

Сообща муфту подтащили к крайней яранге. Парень согнулся и шагнул внутрь, но согнулся недостаточно — толстая перекладина оказалась как раз на уровне его лба. Этот удар был словно предупреждением излишней самоуверенности и высокомерию.

Хозяйка яранги, старушка Эттыне, простодушно рассмеялась и мудро заключила:

— От русской еды это все. В тундре сила нужна, а не рост. Скоро яранги придется поднимать. — Она слышала разговор у вертолета и сейчас с сожалением глядела на парня, забывшего родной язык.

Кипяток еще с обеда был разлит в большие китайские термосы, но Эттыне все же раздула костер, подвесила на цепь котел с утренним мясом. Подумав, не поленилась отыскать за пологом кем-то оставленную консервную банку с «русским мясом». Пододвинула гостю. А он развязал свой рюкзачок и вынул бутылку дешевого вина «Памир». В ярангу постепенно втиснулось все население стойбища. Векет, пастух средних лет, с потрескавшимися стеклами очков, сказал:

— Я здесь самый молодой, мне сорок стукнуло. Учился на курсах оленеводов в Норильске. А ты откуда к нам приехал?

— В Энмыгране я живу после училища механизации сельского хозяйства. Звать — Ждан.

Векет согласно кивнул:

— Ждали, ждали тебя. Наш тракторист извелся с этой муфтой. Хорошо, что новую привез. — Ему хотелось подробнее расспросить парня о его родителях — на Чукотке ведь все в отдаленных или близких родственных связях, — но пока он не осмелился.

Пананто-Тке, знающий по-русски с десяток слов, высвободил одно ухо из-под малахая, наклонился к Векету и нетерпеливо потребовал:

— Рассказывай!

— Из самой Москвы парняга. Окончил академию. Говорит, с космонавтами знаком, ракеты на заводе строил. Трактор ему разобрать, что Вовке твои часы…

Женщины прыснули в рукава кернеров. Все они знали о выдумках Векета, называли его «балаболкой», по всегда слушали приоткрыв рот, — умел Векет рассказывать всякие были и небылицы. Упоминание о Вовке развеселило даже мрачноватую старуху Окконакай, жену Пананто-Тке.

Пятилетний сын бригадира Омрувье, родившийся довольно поздно, от второго брака с Любой Нутакалянной, однажды стащил у деда ручные часы и с помощью тракторной отвертки и молотка пытался их разобрать. Сейчас он, услышав о часах, мышью юркнул в полог, подлив тем самым масла в огонь общего веселья. Сам Пананто-Тке, зарекшись верить хоть одному слову Векета, был, однако, сбит с толку упоминанием о Москве и космосе.

— Колё мэ-эй! — протянул он как можно равнодушнее, и ни один мускул не дрогнул на его темном, в глубоких складках морщин лице.

Попив чаю здесь, вскоре все разошлись пить чай в другие яранги. Остались Ждан, старушка Эттыне, жена бригадира Люба Нутакалянна и уснувший в пологе Вовка. Гостю выдали пуховое одеяло. Он выбрал место с краю. Эттыне легла с другого, прижав к себе внука. Люба принялась зачем-то разжигать примус, но тут же задула его, поискала что-то в темноте и вдруг заплакала, опустив руки на согнутые колени.

Ждан растерянно смотрел на плачущую чукчанку в приспущенном кернере. Первой мыслью было — разбудить старушку, но та не могла не слышать плач невестки. Ждан подсел к расстроенной женщине. Люба Нутакалянна умолкла, наклонилась в его сторону и неожиданно прошептала: «Скучаю. По старшим детям мужа скучаю».

Ждан понятливо кивнул и лег. Люба, продолжая всхлипывать, завернула колпачки термосов, убрала посуду, вышла из яранги. И сразу, что называется, взвыла во весь голос. Ждана буквально сдуло с постели. Он выскочил из чоттагика — Нутакалянна сидела у входа, слегка раскачиваясь, смотрела в сторону соседних яранг — и выла. Увидев Ждана, Люба взъерошила волосы и прибавила голосу — робким воем сразу же откликнулись псы. Ждан решительно направился к ярангам. Его встретил Векет.

— Ты, парняга, спи, не обращай внимания. Она просто тоскует по детям.

— Успокоили бы как-то…

— Нет-нет, так надо.

— Почему же другие женщины не ревут?

Векет помялся:

— Видишь ли, Люба хорошая жена бригадиру Омрувье. Она плачет… по его детям от первой жены.

— Понятно, — сказал, ничего не поняв, Ждан и поплелся обратно. Его нагнал Омрувье.

— Ратан, хватит, — сказал он жене. Та мгновенно умолкла, принялась деловито хлопотать у костра. Спросонья вдруг заревел Вовка:

— А где-е Танька-а?

— Еще ты тут будешь выть! — погрозила ему пальцем мать. — Сестренка твоя учится читать-писать, грамотным человеком станет. Спи, а то ворона позову…

Вовка умолк. Стойбище окончательно погрузилось в сои. Только чуткие уши верных псов улавливали все движения и шорохи в ночной тундре.

Утром с дежурства вернулись три пастуха. Они подогнали стадо почти вплотную к стойбищу Оемпак. Олени неторопливо огибали яранги, и рождались звуки, похожие на тихое щелканье кастаньет. Во время ходьбы копытца задних ног оленя соприкасаются с копытцами передних — отсюда это дружное дробное постукиванье. Потом животные замерли, и раздалось характерное потрескиванье, словно горели в костре сухие мелкие ветки. Олени принялись торопливо выстригать ягель.

Тракторист, толстый неповоротливый чукча по прозвищу Вано, уже ковырялся возле трактора. Поодаль сидела белая собака с нежно-розовым носом и разорванным почти надвое ухом. Ждан снял куртку. Подошел Николай Векет:

— Как спалось? Хорошо бы сегодня починить — скоро туманы, дожди пойдут.

— Починим.

— Я одно не пойму, — тракторист оглядел свою машину, — зачем отправлять эту рухлядь в тундру? В Энмыгране есть мастерские, есть механики… Зачем, спрашивается?

Ждан обошел трактор, заглянул в кабину.

— Машина-то новая, ей ходить да ходить, — сказал он, мысленно обругав Вано разгильдяем. Такой запущенности ему еще не приходилось встречать: краска облезла, стекла в дверцах заменяла грязная фанера, подвеска сзади полуотвалилась и уперлась в край гусеницы, буксировочный крюк отсутствовал, вместо него — кусок бруса.

Ждан потрогал вылезшие из сиденья пружины и опять повторил без всякого энтузиазма:

— Машине-то ходить да ходить. Сколько вы на ней работаете?

Вано почесал затылок:

— В ту навигацию совхоз получил. Значит, с того времени.

— Тогда за дело! — Ждан достал из рюкзачка и натянул на себя новенький комбинезон, шляпу сменил на тюбетейку, — Давай ЗИП.

— Чего?

— Ключи.

Вано порылся под сиденьем, достал два торцовых ключа, большие и малые плоскогубцы.

— Это все.

Ждан посмотрел на грустное лицо Векета, ничего не сказав, полез в рюкзак, извлек плоский брезентовый пакет, развернул — сверкнули торчащие из кармашков головки разнообразного инструмента.

— Подарок моего учителя, — не удержался он. — Вместе с дипломом вручил. — Тут же спохватился, покраснел, проклиная себя за неуместное хвастовство, и сердито добавил: — Все получили. У нас в училище такая традиция.

— Где это училище? — поинтересовался Векет. — Дай адрес Вано, может, надумает…

Ждан оглядел толстую фигуру тракториста, рассмеялся:

— Не пройдет по возрасту. А училище это в самой Москве.

— Больно надо, — проворчал Вано. — Я никогда не собирался стать трактористом. Оленевод я.

Теперь рассмеялся Векет:

— Пока ты еще оленеед.

Вано добродушно помял ухо:

— А ты, Векет, самый настоящий амтымнэвэтгавыльин, болтун. Пойду хлебну чаю, в горле что-то пересохло. — Он не спеша побрел к ярангам.

— А муфта как же? — растерялся Ждан и сдвинул тюбетейку на самые глаза.

— Давай помогу, — вызвался Векет. — На курсах мы трактор проходили.

Вдвоем они сначала сняли коробку передач, потом закурили.

— Вано я вытянул в тундру, — признался Векет, — В бригаде не хватало пастухов, вот и пристыдил его: мол, ты же рожден тундровиком, а какой-то ерундой занимаешься — он кочегарил в сельской котельной. Говорю, позор на твою бестолковую башку! Долго думал, потом согласился. Говорит, ты прав, Векет, надоела мне эта копоть, буду работать пастухом, пока зубы не вывалятся.

— Почему зубы?

— Такая у него поговорка. Однако не получился из Вано пастух, Омрувье так и сказал: «Ты слишком неповоротлив, и ноги у тебя короткие, бегать за оленем не можешь». Вано чуть не плакал, пошел трактористом, когда прежний заболел. Так и остался. Но и здесь — видишь сам. — Векет умолк, — Я вот посмотрю на нынешнюю молодежь: умные растут, все знают, гоняют по селу на мотоциклах, соображают в магнитофонах, теликах, прыгают, как молодые олени, на танцах, а коснись тундры — не, не загонишь. Отвыкли! Чтобы знать и любить тундру, мало родиться в яранге. Молодых девок совсем не стало в стойбищах — все или в учителя, пли в медсестры. А чего, спрашивается, делать парию в стойбище, где одни старухи?

Ждан, деловито осматривая узлы, подтвердил:

— Без девок плохо. Это верно. Без девчат… Так-так, здесь пары болтов не хватает, — Продолжая что-то усердно протирать, он по инерции в песенной форме развил тему, затронутую Векетом: — Без женщин жить нельзя на свете — нет, там-там-та, ра-ра-ра-ра… Погоди, а где же гайка? Выходит, уйна, нету? Вот черт, пассатижами свернул всю резьбу! Без женщин нам никак-никак, без женщин…

Подошел бригадир Омрувье и стал сосредоточенно вслушиваться в смысл слов песни приезжего механика. Внутренне он в общем-то с ним соглашался — без женщин действительно плохо, но зачем же об этом петь вслух. Ушел слегка озадаченный.

Вано попил чаю, закурил, размышляя о своей с помощью Векета поломанной судьбе. Вспомнил теплую энмыграновскую кочегарку, друга Шомпола и, неопределенно ругнувшись, направился к ненавистному трактору.

К обеду они сняли старую муфту. Ждан ее придирчиво осмотрел и вынес окончательный диагноз — разгильдяйство! Вано значений этого слова не знал, но на всякий случай кивнул:

— Совершенно верно, механик! Чего они там сидят в поселке, о чем думают — неизвестно, чтоб зубы повываливались изо рта.

— Я эту муфту заберу, — сказал Ждан, пропустив мимо ушей откровенную галиматью тракториста. — Я еще сделаю из нее человека, не я буду!

Вано хихикнул:

— Там… это самое… Шомпол все еще в кочегарке — дружок мой?

— Не, сейчас гальюны в райцентра чистит. Попал на пятнадцать суток по этому делу, — Ждан щелкнул себя по горлу.

— Да-а? — протянул несколько, ошарашенный Вано, — Сегодня здесь, завтра… Слушай, может, мне податься в бригаду чумработницей, а? Научусь готовить, обшивать пастухов, за порядком в яранге следить… Как думаешь, директор пойдет мне навстречу?

Ждан жалеючи посмотрел на него:

— Муфту давай ставить, чумработница!

Опять Подошел Коля Векет.

— Парень, а ты не желаешь остаться в бригаде? Омрувье интересуется.

Из-под трактора показалось встревоженное лицо механика:

— У вас? Здесь? Не-е. Это, дорогой Коля, будет квалифицироваться, как не рациональное использование молодых специалистов. Пока главмех в отпуске, на мне, Коля, вся совхозная техника висит. Что мне эта развалюха? Не. — Тюбетейка Ждана скрылась под трактором.

Оттуда донеслось: «Без женщин нам нельзя на свете-те…»

«Ну, заладил», — с досадой подумал Векет и вернулся к ярангам передать слова механика бригадиру.

Омрувье не спеша раскурил трубочку:

— Завтра хорошо бы выйти, телята вес теряют.

— Выйдем. Этот парняга дело знает. Оказывается, он действительно в Москве учился, без трепа, я как чувствовал. Нам бы его…

— Может, оленей подарить, из личных?

Векет горестно хмыкнул:

— Не олени ему нужны — женщина! Слышал, поет: без женщин никак нельзя — и хоть лопни!

— Это я слыхал, — посуровел Омрувье. — Может, действительно не может? У нас кто самая молодая? Хм-хм… выходит, моя жена?

Векет придирчиво оглядел Любу Нутакалянну — та рядом шила кухлянку Вовке.

— Стара, — кратко определил Векет.

— Сам старый! — обиделась Люба. — Поищите, поищите молодую, все равно я самая молодая в стойбище Оемпак.

— Много говоришь, женщина! — свел недовольно брови Омрувье, — Когда мужчины разговаривают, женщина должна помолчать.

— Так было раньше, — огрызнулась Люба. — Сейчас время иное. Вот мне как-то жалуется Алла Кергинто… — но, поймав сердитый взгляд мужа, не решилась больше испытывать его терпение.

III

После обеда сыпанул дождишко, стремительный, озорной, будто пробежал, разбрызгивая лужи, босоногий мальчишка.

Ждан потрогал висящие в глубине яранги связки амулетов. Старая Эттыне не позволила вынести их на свет. «Надо же, какой любопытный», — проворчала она, вспомнив, что среди прочих предметов есть там и кожаный ремешок ее умершего мужа Пананто. Старик Пананто-Тке приходился ему сродным братом. Чтобы не путать их, и была к имени одного из Панантов приставлена эта отличительная частица Тке.

Гость перебирал черные от времени и жира веточки, когтистые лапки куропаток, черепа мелких хищников. А это байдарка, вырезанная из древесины, костяной человечек — подлинный образец национального искусства, каменный окатыш, ловко оплетенный ремнями, пояс с медной бляшкой… Ждан зажмурился, не верилось: ему, современнику космической эпохи, представилась возможность заглянуть в дремучую глубину утра человечества. Сейчас эти амулеты всего лишь память об умерших родственниках, символы старых семейных очагов.

— Неужели в яранге твоих родителей не было амулетов? — поинтересовался Векет. Ему показалось странным, что они вызвали на лице гостя удивление и даже нечто похожее на страх.

— Нет, не было. Я рос не в яранге.

— Тогда скажи свою фамилию.

— Тукай. Ждан Тукай.

— Известное имя на Чукотке. Знатному косторезу оно принадлежит.

— Нет-нет, к нему я как раз не имею никакого отношения.

— Однофамилец, значит. Бывает, — заключил Векет и толкнул в бок задремавшего Вано. — Оленеед, пора за дело. Завтра выходим.

Ждан рассчитывал затемно установить муфту, но все как-то складывалось неудачно: пока проискал недостающие болты и гайки, пока снял старую муфту и разобрал ее, а тут послеобеденный дождик, разговоры. Теперь никак не сходились шлицы. Пананто-Тке сидел возле трактора и слушал странный диалог Вано и приезжего парня.

— Лево.

— Так?

— Так.

— Попал?

— Не-ка.

— Давай снова. Чуть-чуть…

— Попал?

— Не-ка.

— Крутни еще раз. Во-о, во-о…

— Еще?

— Самую малость.

— Эх, проскочил…

— Снова?

Ждан вылез из-под трактора:

— Иди, Вано, спать. Иди, ради бога! Я больше не могу, — Сам подумал: «Да я с ним тут неделю буду возиться. Ладно, утро вечера мудренее». Собрал инструмент, снял комбинезон и направился к стойбищу.

В яранге Омрувье опять было полно гостей. Эттыне переворачивала в кипящем котле куски оленины. Чета Пананто молча восседала в левом «красном» углу для почетных гостей. Вовка возился с белым, похожим на песца, псом. Вано, сидя, дремал. Векет протирал любительскую кинокамеру «Красногорск», а бригадир точил о гальку свой нож. Его жена Люба таскала с улицы проветренные шкуры. Остальные пастухи находились в стаде.

Сытный запах разлился по яранге, когда Эттыне вывалила огромные куски мяса на деревянное блюда. Тотчас встрепенулся Вано.

— Скажите, братья, что означает слово «разгильдяйство»? — спросил он. — Ни разу не слыхал.

Все задумались.

— Коо, не знаю, — откровенно признался Омрувье и вопросительно поглядел туда, где сидел Ждан.

— Лентяй, значит, — мрачно буркнул механик.

Векет пырнул в полог и появился с огромной книгой в руках.

— Проверим по словарю, я люблю точность. Та-ак «Развратник, развязать, разгибать»… Ага, вот. «Разгильдяй — нерадивый, небрежный в делах, разболтанный человек». Валюм? Понял?

Вано поскреб затылок:

— Зря ломал голову. Я-то думал, это что-то техническое.

После еды вместо развлечения стали мучить Вовку труднопроизносимыми словами.

— Вовка, скажи «Эйзенхауэр».

Вовка старательно повторял:

— Иссенкаурткен.

Хватаясь за живот, хохотал Векет. Сдержанно улыбалась чета Панантов, смеялись остальные.

— А теперь скажи «дифференциал».

Вовка благоразумно решил более не подвергать свой авторитет насмешкам, лишь смущенно улыбался.

Ждан покрутил «Спидолу», она отозвалась диким треском и воем.

— Не работает, — сказал Омрувье. — Надо менять.

— Починить надо, — поправил Ждан, осматривая транзистор, — Тут полчаса дела.

— Сможешь?

— Говорю же — полчаса дела.

— Тогда очень просим, — сказал Векет, — С этими «Спидолами» вначале один смех был. Рассказывают, тундровики, как только кончалось питание батареек, выбрасывали приемники, думая, что кончилось их действие. Заказывали новые. Может, конечно, вранье, но, наверное, где-то раз так было. Вот и пошел анекдот по всей тундре.

— Аккумуляторы у тебя в норме? — спросил Ждан Вано, продолжая думать о муфте.

— А как же! — горделиво и слегка обиженно отозвался тракторист. — Лучше зубам выпасть, чем иметь плохое питание, — никакая муфта не поможет, это уж я вам точно говорю.

— Пойдем ставить муфту с подсветкой.

— Ты спятил, механик! Ночь, спать надо.

— Успеем. Пойдем, дорогой! Иначе завтра без меня будешь ставить. Вдруг рано вертолет придет.

— Вертолет? Хм! А обзываться непонятными словами будешь?

— Да, теперь я вижу, что ошибался. Только настоящий механизатор может поступить так, как ты.

— Как?

— Пойти ночью ставить муфту, чтобы утром выйти в рейс, — отчеканил Ждан.

Вано важно оглядел лица сидящих и строго проговорил:

— Я вернусь, братья, утром — выпасть всем моим зубьям! Такая, извините, работа. Чтоб чай был, между прочим, наготове…

Когда они вынырнули из чоттагина, Омрувье сказал:

— Этот парень будет большим человеком. — Потом добавил: — Если, конечно, поработает с нами.

— Может, историями и анекдотами его заговорить — предложил Векет, — Я могу рассказывать без перерыва три дня и три ночи.

— Без перерыва не надо, — поправил поспешно бригадир, — иначе пасти оленей некому будет — все стойбище уши развесит.

— Эттыне, Пананто-Тке, — обратился Векет к старикам, — вы много сказок знаете?

— За-бы-ли-и. Некому рассказывать…

— Я могу петь, — сказала Эттыне.

— Хорошо, ты будешь петь. Эттыне улыбнулась.

IV

Ждан и Вано вернулись на рассвете и сразу завалились спать. А утром полил настоящий ливень.

Вано заважничал пуще прежнего:

— То-то у меня шрам на черепе ныл. Думаю, нет, надо поторопиться с трактором. А ну-ка еще кружечку!

— Ну вот, деды, — повеселел Ждан, — трактор сделан, первым вертолетом — салам алейкум, гуд бай, ариведерчи, как говорится, чао…

Никто ничего не сказал.

Через час или полтора, когда прекратился ливень чуткое ухо Любы Нутакалянны уловило далекий рокот вертолета.

— Пора? — спросил Векет бригадира.

— Надо, — кивнул тот.

— Чего надо? — спросил Ждан, торопливо укладывая свои пожитки в рюкзак.

— Сейчас узнаешь, только спокойно, — сказал Векет и, навалившись на механика, ловко прижал его к земле Омрувье завернул ему руки за спину, связал, потом занялся ногами.

— Спокойно! — повторил Векет и поправил тюбетейку на ждановской макушке. — Сказки перед сном будешь слушать, оленину есть…

Ждан мудро решил не сопротивляться:

— А не убьете? — поинтересовался он.

— На руках будем носить.

— Э-эх! — вздохнул пленник. — Ну, погодите! Объявлю голодовку, буду орать, сбегу, повешусь и застрелюсь.

— Орать не будешь! — Векет осторожно прикрыл рот Ждану кожаной повязкой.

— Не давит? — заботливо спросил он.

Ждан в ответ замычал, хотел даже всплакнуть, но раздумал. Вдвоем с Омрувье они бережно закатили механика в глубь полога, укутали шкурами.

Пананто-Тке выбил о колено трубку и вышел встречать вертолет.

Летчики заглянули в ярангу.

— Когда же явится их светлость? — Ждан узнал знакомый голос командира вертолета.

Вовка загадочно улыбался и прыгал на одной ноге.

— Марш отсюда! — прикрикнул отец. — Ждан говорите, когда придет? Коо… В стаде он, помогает пастухам. Поправилось ему здесь, решил поработать.

Векет поддакнул:

— В Энмыгране, говорит, до смерти все надоело. Я верю.

— Может, к стаду подлететь?

— Ни в коем случае! Олени вмиг разбредутся.

Полог изнутри тряхнуло, скрипнули ременные оттяжки, послышалось сдавленное мычание.

— Кто это там у вас, — спросил один из летчиков.

— Да пастухи с ночи спят — устали…

В ярангу вошел молодой незнакомый парень.

— Вот вам пополнение, — сказал командир, — После школы решил пастухом стать.

— Олег Кергият, — представился юноша.

Летчики дружно посмотрели на часы:

— Время! Вернется механик, скажите, что будем через пару дней.

— Конечно, конечно! — с живостью пообещал Векет. — Прилетайте, всегда рады.

Полог опять тряхнуло. Командир вертолета покосился и вышел. Когда стих гул, Омрувье и Векет выкатили связанного пленника сняли повязку. Лицо Ждана было мокро от пота, глаза недобро вращались.

— Ждан, здоров! — кинулся к нему новый пастух. — Значит, вместе? Вот здорово! А я у рыбаков отработал, теперь сюда.

Механик вытер с губ прилипшие оленьи волосы, глянул на Векета:

— Чтоб на сон не менее двух сказок, понял? Рация в порядке?

— В порядке, в порядке, — услужливо и боязливо пролепетал Вано. — Только… это самое… отсюдова не достает.

— У меня достанет, — сурово пообещал пленник. — Так, Вано немедленно к трактору, там дел — невпроворот. — Ни на кого не глядя, Ждан нервно развязал рюкзак, взял под мышку пакет с инструментом и вышел из яранги. Но, прежде чем направиться к трактору, зачем-то долго смотрел на горизонт, прислушивался.

— Бывает, что возвращаются, — туманно пояснил он Вано, а сам подумал: «Кто возвращается? Куда? Зачем?»

К вечеру трактор, умытый керосинчиком, протертый и подлатанный, сиял, словно праздничный самовар. Даже удалось выпрямить примятые бока фар. Вставили новехонькие лампочки, извлеченные из недр ждановского рюкзака. Убрали начисто заднюю подвеску, чтобы не цепляла левую гусеницу, обтянули сиденье нерпичьей шкурой, прикрутили дверцы, отладили замки, убрали фанеру…

— Внешний вид машины — лицо водителя, — сказал довольно Ждан и посмотрел на совершенно чумазую физиономию Вано.

Перед сном пленник потребовал обещанных сказок. Векет поудобнее устроился в изголовье гостя, подул в кружку с чаем.

— Страшную историю рассказать или смешную?

— Давай со страшной. — Ждан развалился на шкурах и блаженно пошевеливал большими пальцами натруженных ног.

V

С рассветом все стойбище Оемпак готовилось к последней перекочевке перед забоем. Трое пастухов погнали стадо вперед, остальные загружали сани необходимым: продуктами и снаряжением. Взревел пускач. Ждан сел с Вано в кабину.

Люба Нутакалянна, держа Вовку за руку, слегка всплакнула, заботливо поправила на голове мужа шапку. Она стояла на вершине холма до тех пор, пока трактор и сани с фургончиком не растворились в ярко-рыжем покрове тундры.

Не сиделось Олегу Кергияту. Он часто спрыгивал с саней и куда-то убегал, а то помогал искать брод через речку, удобный объезд вокруг топкого болота, таскал трос, заколачивал «пальцы» гусениц. Еще попутно глотал ягоду, а в конце дня небрежно кинул под ноги сидящим ржавый винчестер.

— Резвится, парняга, — сказал Векет. — Интересно, насколько хватит его прыти?

На берегу Каменной Скользкой речки — так она называлась в переводе на русский язык — решили заночевать. Омрувье достал плоский, очень тяжелый железный чемоданчик — копию выходящих из моды портфелей «дипломат». В нем были уложены «пальцы» тракторных гусениц.

— Ценная вещь в тундре, — сказал бригадир, — лучших кольев для палатки не придумаешь.

После ужина, когда совсем стемнело, Векет, Омрувье и Олег Кергият собрались в ночное дежурство.

— И я с вами, — попросился Ждан. — Хоть живых оленей увижу.

— Как будто никогда не видел, — усомнился Векет.

— Близко ни разу.

— Странно, однако, ты жил…

Они шли гуськом, осторожно нащупывая зыбкие кочки — осенние пони темны, Омрувье стал тихонько насвистывать.

— Сигнал олешкам, — пояснил Векет. — Мол, свои идут, не волнуйтесь.

Остальные тоже принялись посвистывать. Крайние животные лишь поворачивали в их сторону головы, потом снова бережно опускали их, ища рогами удобные неровности тундры.

— Спичками не чиркайте, — предупредил Омрувье, — Минут тридцать еще будут лежать. Поспим немного и мы. — Сам он замер в позе отдыхающего тундровика: на четвереньках, руки поджаты к груди — чтоб не застудиться, колени подтянуты к животу.

Ночь пронизывает холодом, стыло мерцают крупные чистые звезды. Похрапывает стадо, дожевывая во сне вкусный ягель. Но вот Ждан заметил; от дальнего края отделилась легкая тень, за ней вторая, поменьше.

— Важенка поднялась, следом теленок, — прошептал Векет. — Теперь потянутся соседние. Эти хитрюганы разве дадут поспать?

Зашевелились рога других животных. Из ночи, словно из старого погреба, потянуло грибным ветром. Этот запах сводит с ума оленя — так он любит грибы, по-чукотски «пон-пон». Еще черта несколько минут все двухтысячное стадо было на ногах. Ждан подумал о том, как мудро распорядилась природа, создав примерно на каждую полсотню коричневых и пепельных оленей одну совершенно белую особь. В кромешной тьме по этим светлым пятнам пастухи угадывают направление, в котором двигаются животные. Да и сами олени, чтобы не растеряться, очевидно, тоже ориентируются по своим собратьям-альбиносам.

Дикая беготня началась внезапно. Где-то справа зашлепал по лужам Векет и угрожающе заорал: «Э-эк! Э-эк!», добавив, впрочем, по-русски: «Куда вас, окаянные, несет!» Ждан ринулся влево, пытаясь завернуть расползающийся, будто чернильная лужица, темный клин. Издалека раздавался звонкий, еще не окрепший на тундровых ветрах и стужах голос Олега Кергията. Появился обеспокоенный бригадир.

— Так можно все стадо распустить.

Незаметно просочился рассвет: потускнели звезды, проявились, точно на фотографическом отпечатке, очертания далеких сопок. Бледно-зеленым светом зажегся ободок на востоке.

Когда стало совсем светло, обнаружился откол — кусок голов в сто сумел-таки ускользнуть. Он ушел к самому обрыву, где несла свои воды Каменная Скользкая река. За ней поднимались сумрачные фиолетовые горы.

Омрувье вытер потное лицо, сжал губы и задумался. Бригадир пригладил усы и посмотрел на пастухов вопросительно, с легкой улыбкой. Так смотрит учитель на своих питомцев, словно спрашивая: ну, а какое решение примете вы?

Основное стадо рассыпалось по всей громадной сочно-зеленой долине, будто небрежно брошенная пригоршня серых речных камушков. Древняя земная картина, способная вдохновить живописца, но не начинающих пастухов.

— Задача у нас с вами такая, — сказал Омрувье. — Собрать стадо и направить его по широкому руслу вон той пересохшей реки. Сделаем трехкилометровый полукруг и выйдем к палатке. К этому времени олени устанут и расположатся отдыхать на галечнике, а мы в кукулях. Валюм? Понятно?

Ждан с Векетом направились к обрыву. Омрувье затрусил в обход основного стада, к покатым рыжим сопкам, которые, словно магнит, притягивали оленей. Олег остался с северной стороны долины.

За Векетом увязались две оленегонные лаечки. Одна вся белая, вторая — черная. Первую поэтому назвали Рекокальгин — песец, вторую странным именем — Пикки. У Пикки, кстати, была одна особенность. Он страшно любил, когда его пощелкивали ногтем по носу. Пес блаженно жмурил глаза и не отходил. «Балдеет», — в таких случаях говорил Векет.

Оленегонные лаечки еще молодые, с придурью. Их только нынешней весной привезли из Марковского питомника. Псы часто входят в азарт и вместо того, чтобы толково и целенаправленно заворачивать крайних оленей, врезаются иной раз с диким лаем в самую гущу. Животные срываются с места и несутся с грациозной стремительностью по маршруту «куда глаза глядят». Пастухи кричат на все лады, созывая своих непутевых помощников, и только тогда восстанавливается прежний порядок.

Векету и Ждану не без труда удалось направить оленей куда следует, их все сносило куда-то в бок.

Мощно и яростно вставало белое солнце. Густой пар длинными космами стелился по еще прохладной земле. Небо без единого облачка сулило по-летнему жаркий день. Ждан оперся на кривой посох, зажмурился, медленно втягивая в себя, точно пробуя, чистейший тундровый воздух.

— Нравится? — Векет подставил лицо теплым лучам. — А еще не хотел оставаться.

— Скажи, что труднее — ночное дежурство или дневное?

— Одинаково. Существует поговорка; в летнюю жару пастухам надо гнать стадо с такой скоростью, чтобы выпадающие личинки подкожного овода не могли его нагнать, превратившись в летучих кровососов. Еще испытаешь эту радость, не волнуйся.

— Нынче вряд ли. Завтра будет верталь.

Откуда-то взялся отливающий черным лаком большой ворон. Покружился над пастухами и так же внезапно исчез.

— Раньше старики по полету ворона могли угадывать разные события. Так и говорили: «Ворон на крыльях новость несет». Помню, когда я был маленький, мой дедушка однажды сказал: «С плохой новостью ворон летит». И точно, вскоре узнали, что в соседнем стойбище умер человек.

— Сказки, — заключал Ждан.

— Быль. Сказка другая. Вот послушай. В старину чукчи запрещали малым ребятишкам выходить из яранги, когда становилось темно. Моя мама говорила: «Не ходи, а то ворон спросит». А что спросит, она и сама, наверное, не знала. Однажды, снедаемый любопытством — что же спросит ворон? — я затаился неподалеку от яранги и долго ждал его прилета. Не дождался, вернулся. Говорю: «Мама, а меня ворон спросил», — «Что-о? — удивилась та, — Что же он тебя спросил?» — «Чей ты, сыночек, мальчик?» — «Какомэй! — еще больше удивилась моей выдумке мама. — И что же ты ответил?» — «Я коснулся ворона, и он улетел спать». С тех пор меня перестали вороном пугать.

Часам к восьми стадо наконец успокоилось, расположилось тесным кругом на теплом галечнике. Пастухи мгновенно уснули в своих кукулях. Ждан еще некоторое время во сне продолжал насвистывать, все «пас оленей». Векет захрапел с такой яростью, что даже Омрувье не выдержал, сел, протер глаза и удивленно пробормотал: «Надо же, будто кто волочит по камням пересохшую моржовую шкуру».

Проснувшись, Ждан взял «Спидолу» и залез в фургончик, где умещались нары и узкий столик. Через полчаса округу оглушил слаженный и мощный хор имени Пятницкого.

— Полчаса дела! Я же вам говорил! — силился перекричать транзистор механик. — Кому еще чего починить? Налетай, пока я добрый!

Омрувье поспешно извлек из фанерного чемоданчика, где хранились винтовочные патроны и ракетницы, карманные часы невиданных размеров.

— Сумеешь?

Ждан потряс хронометр, приложил к уху, затем щелкнул крышкой и долго изучал допотопный механизм.

— Эх, отверточку бы сюда потоньше. Ну, да не беда, гвоздь расплющим. — Посмотрел на Омрувье. — Все будет антик-марэ, как говорят французы.

Занятый часами, он не услыхал шум вертолета и очень удивился, когда в фургончик втиснулись Омрувье и Векет.

— Будут, сегодня будут. Не мешайте…

— Да мы по другому вопросу, — извиняюще сказал Векет и поднял указательный палец. — Слышишь? Верталь приближается.

Ждан нехотя отложил винтик.

— Ясно. Опять будете связывать?

— Угу! — мрачно кивнул Векет.

— Только осторожно. Тут теснота такая, по дай бог, винтик потеряем. — Он еще раз оглядел разложенные детальки часового механизма и покорно вытянулся на нарах, — Попадет вам за меня, ей-ей!

— Не попадет. Ты чукча, значит, должен помогать своим братьям по тундре, — веско заключил Омрувье. — Там, в Энмыгране, своих бездельников хватает…

Ждан хотел возразить, внести, так сказать, одну важную поправку в рассуждения бригадира, но Векет уже связывал узелки кляпа.

Командир вертолета сразу к Омрувье.

— Где этот пацан? Приказ директора — немедленно доставить! В стойбище сказали, что он ушел с вами. Так где же он?

— Ждан? — переспросил бригадир, — А-а, Ждан. Так он ушел с пастухами искать отколовшихся олешек. Может, к утру будет. Или, на худой конец, к вечеру…

— В какую сторону ушел? Бригадир развел руками:

— Коо, не знаю.

— Передайте ему, что выговор уже на доске приказов. Я больше гоняться за ним не буду. Все!

VI

Ждан потер затекшие руки.

— Хватит! Хва-тит! Завтра ставлю антенну повыше, сам все объясню директору. Тащите сюда свет. Я, пока лежал, понял секрет этого дореволюционного «велосипеда». Через полчаса будет вам «тик-так».

Омрувье предупредил:

— Утром снимаемся. Поведем стадо вон к той Сторожевой сопке.

— Почему Сторожевой?

— В старину, когда случались войны, на ней сидели наблюдатели, предупреждали о появлении неприятеля.

Уже с наступлением темноты в палатку неожиданно ворвался пляшущий Ждан. На вытянутой руке он держал за кончик цепочки бригадировы часы.

— Павел Буре! Поставщик двора его императорского величества!

Омрувье ни одного из этих слов не понял, с недоверием поднес хронометр к уху. Широкая довольная улыбка расползлась по его лицу.

— Надо же, лет десять молчали. Погоди-ка, — он снял с пояса нож и протянул Ждану, — твой. Носи.

Ждан с восторгом потрогал массивную рукоятку в виде плывущей нерпы.

— Из мамонтовой кости, — сказал Векет. — я этот нож два года выпрашивал. Ты везучий… Ну, нам пора на дежурство. Ты пойдешь или Вано?

Вано недовольно закряхтел в углу, пробормотав что-то насчет застарелого радикулита.

— Пойду я, — сказал Ждан. — А то еще назовете оленеедом.

Векет рассказал дневной сон. Будто привиделся ему повисший над головой маленький самолетик. Колеса его почему-то были повернуты поперек хода. «Как же он садиться будет?» — подумал Векет и попытался выправить колесики, но те снова становились на свое место, словно были на пружинках.

— Что интересно, — добавил Векет, — сквозь иллюминаторы я видел пассажиров, видел, как стюардесса разносит питье, а в одной женщине вдруг узнал свою жену Софью. Наверное, скучает…

— Ветер переменится, это точно, — разгадал сон Омрувье. — Или снег пойдет.

— Не, снег, это когда снится голая женщина, — возразил Векет. — В ту летовку так было, А вот еще моя бабушка всегда говорила…

— Векет, продолжи свои сказки про бабушку в стаде, — перебил его бригадир, — Опять уши все поразвесили. Пора!

Исход дня подарил им редкий по красоте закат. Чтобы рассмотреть его, Ждан и Векет поднялись на вершину невысокой сопки.

Между двумя уже совершенно темными дальними горами, словно в мартеновском ковше, лежал остывающий золотой слиток. Вот он, ослепительно-соломенный, подернулся на глазах багровым оттенком, изнутри загустел и в следующую секунду оплавился у краев темно-зеленой окалиной. Точно такой окалиной подернуты плоские камни на вершине сопки, словно кто раскидал куски старой окислившейся меди. На густо-синем небе с противоположной стороны возник бледноватый, еще такой немощный диск луны.

Стадо внизу угадывалось большим темным пятном. Совсем близко вдруг бесшумно скользнула короткая тень. Собака?

— Волк, — сказал Векет. — Послушай историю про хитрость. Это было ранней весной. Бредет по тундре волк, видит — ворон с горки катается. «Я тоже хочу. Разреши мне покататься?» — «Нельзя, — отвечает ворон, — видишь внизу ручей? Мне он не страшен, а ты утонешь». Не послушался волк, скатился и упал в воду. Сам выбраться не может, просит ворона: «Ворон, ворон, спаси меня», — «Я тебя предупреждал, теперь выбирайся сам». — «Спаси, милый ворон! Я тебе своих оленей отдам». — «Не надо мне твоих оленей, у меня свои есть», — «Спаси, родимый, я тебе свою жену отдам». Ворон призадумался, жены у него не было. Спас он волка. Вечером, как условились, волк приводит свою жену. Ночью, когда ворон стал ее ласкать, она растаяла, так как была слеплена из снега. Вот так. Ну, пошли вниз.

VII

Весь следующий день пастухи снова тряслись на санях.

Олег Кергият бежал рядом.

— Ноги тренирую, — пояснил он, — в интернате совсем ослабли.

— Думается мне, из этого парня толк будет, — решил вслух Векет. — Значит, еще один пастух родился. Это хорошо!

Как только остановились на ночлег, Ждан срочно занялся антенной к рации: сбил крест-накрест два бруска, набил гвоздей, обмотал их изоляционной лентой, начал подыскивать нужную проволоку. Бригадир с Вано отцепили сани и уехали на тракторе. Векет сказал, что утром вернутся — дела, мол, какие-то в соседней бригаде, которая летует западнее Сторожевой сопки.

Ночное дежурство прошло обычно. Накрапывал дождик.

Утром Ждан улегся в фургончике. Проснулся от близкого грохота трактора. Распахнулась дверца.

— Выходи, Ждан! — радостно провозгласил Омрувье, — Приехали!

Ждан недовольно натянул на голову оленью шкуру: «Подумаешь, радость великая — приехали! Будто год не виделись»…

— Выходи, выходи! Знакомиться надо…

Ждан нехотя слез, яростно поскреб немытую голову, также яростно зевнул — и замер с полуоткрытым ртом. За стенкой явно слышался девичий голосок. Он метнулся к выходу.

— Вот! — страшно довольный, бригадир подталкивал стоящую рядом черноволосую девушку с опущенными ресницами.

— Лия ее звать! Лия Чайвун! — кричал возбужденно бригадир. — У нее семь сестер и два брата. Мать была самой красивой в Энмыгране. Теперь все дети самые красивые. Видишь? С трудом отдали…

Лия еще пуще покраснела и опустила глаза, пролепетав:

— Какой вы, дядя…

— Ну, знакомьтесь, знакомьтесь. Не буду мешать. — Омрувье отошел к палатке.

— Надолго к нам? — спросил Ждан, чтобы как-то начать разговор.

Девушка пожала плечами и впервые с любопытством посмотрела на Ждана.

— Вы правда в Москве учились?

— Правда.

— Расскажите о Москве. Я еще там не была.

— Сразу и не расскажешь — Москва большая. Да что же мы стоим, садитесь хоть сюда.

Девушка высвободила из-под капюшона куртки тяжелые смоляные волосы, присела на край саней.

— Я тоже поеду учиться в Москву. Год мы всем классом решили поработать в тундре. Но потом все равно уеду, я ведь хочу стать археологом и обязательно учится в МГУ.

— А вы в каком сейчас классе?

— Уже десятилетку закончила.

Сзади незаметно подкрался Олег Кергият, накинул на голову девушки капюшон. Аня ойкнула и стала отчаянно вырываться. Оглянулась:

— Олег? Ты тоже здесь?

— Вместе школу кончали, — радостно произнес юноша, — Наша слава и гордость!

Со стороны палатки раздался строгий голос Омрувье:

— Олег, а ну быстро сюда!

Они снова остались вдвоем.

— Так вы к нам надолго?

— Не знаю. Дядя сказал, что я нужна здесь. Они так ругались с нашим бригадиром — жуть! Не хотели отпускать… А что мне у вас делать?

Ждан пожал плечами:

— Мы вроде управляемся. Может, еду готовить? Так это не проблема.

— Все равно я рада. Там надоело — одни старики… Ворчат только. Давайте я зашью вашу куртку, разве можно так ходить?

Ждан забыл об антенне и целый час слонялся между палаткой и санями. Омрувье с Векетом перемигивались, загадочно улыбались.

— Теперь его отсюда целая эскадрилья не вывезет, — решил вслух Векет.

— Не знаю, не знаю. Ты… это, забрось-ка подальше антенну…

Обедали на вольном воздухе. Ждан сидел в заштопанной куртке, имел вид серьезный и важный. С расстановкой и веско говорил о вверенной ему совхозной технике, вспоминал Москву и училище. Как обычно, в оставленную кастрюлю тотчас ткнулись мордами псы, дружно зачавкали. Раньше на это никто не обращал внимания, да и Векет сразу всех заверил, что накануне рикорином выводил у псов каких-то микробов, «А так у них ничего не может быть, — равнодушно заключил он, — Чистейшие организмы тундры! Это люди травят себя никотином и алкоголем…» Псы вылизывали кастрюлю до алюминиевого блеска.

Однако сейчас Ждан неожиданно для всех рявкнул: «Э-эк! Эк!» Псы замерли, по морды от кастрюли не подняли.

— Чего ты? — искренне удивился Векет.

— Гигиена, — односложно ответил, смутившись, Ждан и посмотрел на Аню.

— Одичали вы совсем. Ждан прав.

Омрувье тут же трахнул посохом но кастрюле — псы отскочили и сели невдалеке, облизываясь.

— Гигиена, — согласился бригадир. — Я об этом и не подумал.

После обеда с таинственным видом куда-то заспешил Олег Кергият.

— Не пойму, куда он все время исчезает, — сказал Векет, — Вано, ты не знаешь?

Вано сквозь дремоту пробормотал что-то невнятное. Омрувье, посмотрев на лежащего тракториста, задумчиво произнес:

— Я только благодаря Вано уяснил смысл слова «лентяй». На нашем языке звучит точнее: «Человек, постоянно греющий свои бока».

Все рассмеялись.

— Может, побиноклим? — предложила Аня Ждану.

— Что? — не понял механик.

— Ну, побиноклим. С этой сопки, наверное, хорошо биноклить.

Векет услужливо протянул свой бинокль.

— Не потеряйте. В первый год после армии я потерял восемь штук. Потом перерыв был…

Ждан взял карабин.

На вершине Сторожевой сопки они увидела сложенный каменный барьер. Краснел мох, росла трава, похожая на овес.

— Ой! — воскликнула Аня. — Смотри!

У ног Ждан разглядел вросшую в мох деревянную чашу. Возле проросшего стебелька белели остатки яичной скорлупы.

— Гнездо! — прошептала девушка.

Чаша не хотела расставаться со своим кусочком земли, с которым она срасталась, быть может, не один десяток лет. Ждан осторожно поднял находку. Чаша была вырезана не то из корня, не то из крупного сучка дерева. По ободку вился неясный орнамент, сохранилась часть удобной ручки. Чашу скорее следовало бы назвать ковшом.

— Наверное, кто-то приносил воду, — предположила Аня, — Может быть, раненому воину.

Ждан понюхал ковш, словно собираясь испить из него водицы. Пахло сырым мхом и вечностью.

— Возьмем в школьный музей? У меня уже есть старинное копье, стрелы…

Лежа рядом, они долго рассматривали в бинокль лежащий перед ними огромный мир гор, сопок, озер и рек. Это напоминало воздушное путешествие. Сизые изгибы гор, зубчатые силуэты каменных останцов, похожие на башни средневековых замков, колышащиеся в зыбких потоках воздуха далекие долины и мрачные ущелья.

— Красота! — восхищенно проговорил Ждан, передавая бинокль девушке. — Никогда не думал, что здесь так прекрасно.

— Ой, смотри, кого вижу! — вскрикнула Аня, не отнимая бинокль от глаз. — Это же Олег! Как интересно… На, смотри.

Почти вплотную Ждан увидел сосредоточенное лицо Олега, Сидя, он привязывал к ногам большие плоские камни. Потом встал, потоптался на месте, тяжело побежал по кругу.

— Неужто свихнулся?

Аня рассмеялась:

— Это древний способ тренировать ноги. Человек потом бежит по тундре словно олень. Но! — Аня подняла палец. — Этого никто не должен видеть. Иначе засмеют.

Олег все кружил и кружил с камнями на ногах.

— Теперь попятно, почему он все время бежит впереди трактора. Мне тоже надо потренироваться, — Ждан посмотрел в близкие иссиня-черные глаза девушки и снова поразился их таинственной красоте.

Внизу у палатки Омрувье с Векетом смотрели на Сторожевую сопку и высказывали всякие предположения.

— Думаю, не придется больше связывать парня.

— Хорошо бы после летовки, вернее, после забоя, отгрохать свадьбу на весь Энмыгран. Мы с Софьей, пожалуй, им пуховое одеяло подарим. Под пуховичком, говорят, близнецы рождаются…

— А я, так и быть, выделю оленей, помогу новую ярангу в нашем стойбище поставить.

— Как бы не так! Будут они, интернатские, жить в твоей яранге.

Омрувье досадливо сплюнул:

— Надо — дом построим, Я хочу, чтобы парень снова полюбил тундру, чтобы в моем стойбище семья молодая появилась, чтобы старики с внуками возились… Дети — это радость и жизнь стойбища!

— Иная сейчас жизнь, Омрувье. Правильно твоя Люба говорит. Вон в космос забрались, к нашим умершим предкам… А ты про ярангу, тундру…

— Тогда к чему все это? — бригадир показал на Сторожевую сопку, махнул рукой и, расстроенный, полез в палатку, где заливисто похрапывал бывший энмыграновский кочегар, а ныне неудавшийся пастух и тракторист Иван Како, по прозвищу Вано.

VIII

Ане выделили фургончик. Она повесила на гвоздь зеркальце, проветрила шкуры, навела порядок и чистоту, Когда стемнело, достала из чемоданчика и подвесила к потолку электрический фонарик, раскрыла справочник для поступающих в вузы.

Всю ночь опять моросил тихий дождь.

— Сезон осенних дождей, — сказал Векет, устраиваясь на четвереньках подремать.

Рядом дышало теплом стадо.

— Скоро соберемся в Энмыгране, попьем водочки, отдохнем — и снова в тундру. Как тебе Аня?

— Мировая девчонка. Шик-модерн!

Такое сравнение Векету не понравилось.

— Однажды девочка нашла красивую каменную чашку. Мать предупредила — никому не показывай! Девочка не послушалась, стала всем хвастаться. Чашка не выдержала, разбилась на мелкие кусочки.

— Мораль сей басни ясна, — буркнул Ждан, — я и не хвастаюсь, просто у нас так в училище говорят. Давай лучше про мамонтовые бивни расскажи, обещал ведь.

— Про бивни так про бивни. Ну, слушай. В далекую старину зимой на льду большого озера пастухи обнаружили два торчащих заостренных пня. Принялись спиливать, думая, что это дерево. Старуха, сидевшая на последней нарте аргиша, запротестовала и увела подальше на берег своих близких родственников. Люди продолжали пилить. Вдруг под догами что-то заворочалось, лед треснул и показалась громадная волосатая туша. Люди попадали в полынью и утонули.

После паузы Векет продолжил:

— В ту пору, я думаю, но каким-то религиозным соображениям нельзя было спиливать торчащие из вечной мерзлоты мамонтовые бивни. Поэтому их сейчас нередко можно увидеть в глухих уголках тундры. Я вот совсем недавно нашел кусок кости. Вырезал две ложки — одну себе, вторую подарил Вовке. Дал Пананто-Тке; он смастерил инетричгин — иглу для развязывания нартовых ремней. В преданиях мамонтовая кость приносила удачу. Как-то один чукча проиграл в карты все свое состояние и жен. Живет один, плачет. И вот во сне к нему приходит добрый дух Келе. Говорит: «Пойди туда-то и возьми мамонтовую кость. Сыграй на нее, но лишнего не бери». Так чукча отыграл все свое богатство.

Лежащие рядом псы неопределенно тявкнули. Потом враз поднялись и с лаем бросились в темноту. Застукали рогами олени. Тревожно всхрапывая, поднялось все стадо. Омрувье расчехлил карабин.

— Волк, или медведь, — сказал он. — Обходите стадо живее!

Псы, однако, вернулись. Поскуливая, ткнулись мордами в колени пастухов. Скоро успокоилось уставшее за день стадо. Векет тоже прилег.

Первыми, как обычно, поднялись мамаши-важенки. Подросшие телята с такой силой тыкали их под живот, что у иных зад подлетал высоко над землей. Молодые бычки схватывались между собой, пробуя на крепость свои еще слабые рожки.

Омрувье метнул чаат и подтянул к себе упиравшуюся всеми четырьмя ногами важенку. Вывернул и прижал к земле рога — олениха упала на бок. В грустном фиолетовом глазе, как в объективе фотоаппарата, отразился закругленный мир. Векет схватился за лодыжки задних ног, бригадир легонько ткнул кулаком важенку в сосцы, наклонился.

— Уже мало, — сказал он, утирая губы, — Телята подросли, отвыкают от материнского молока. Это хорошо. Ждан, попробуй.

Он почувствовал на языке теплоту густого молока.

— Вот теперь ты настоящий пастух, — сказал Омрувье, — Попьешь еще горячей крови, отведаешь панты, тогда никакая хворь не возьмет.

После дежурства Ждан тихонько приоткрыл дверцу фургона. Девушка еще спала, высунув из-под одеяла лишь кончик носа. Ждан прикрыл дверь и сразу вспомнил о рации. Всем станом принялись искать заготовку антенны.

— Я же помню, что сюда клал, — твердил обиженно механик. — Знаю, это все ваши шуточки. Ну, погодите! Мне ничего не стоит выйти отсюда на райцентр или округ.

Спать он не лег, а рьяно взялся за дело. Но тут пастухи быстро свернули палатку, и трактор двинулся на новые пастбища.

Вечером Ждан установил на шесте громоздкое сооружение из палок и проволоки, в условленный час надел наушники. Оленеводы собрались возле кабины трактора.

— Не достанет, зубы изо рта! — сказал Вано. Обычно в бригадах тракторист является и радистом.

— УВИ-5! УВИ-5! Я — РД-2. Как слышите? — Ждан послушал, снял наушники и приложил к уху Вано.

— Странно, — захлопал глазами Вано. — Никогда отсюда не доходили эти… как их?… радиоволны.

Омрувье долго кричал и доказывал что-то про Сторожевую сопку, Каменную Скользкую речку. Потом слушал, кивая головой.

— Да, он с нами. Помог здорово, заслуживает только похвалы. На, говори, — он передал наушники Ждану.

— Вы почему, товарищ Тукай, застряли? Помощь — это конечно, хорошо, но и здесь технику к зиме надо готовить. У нас проливные дожди, туман. Вам всем пора возвращаться в стойбище. Сообщите о прибытии — вездеход пришлем.

— Возвращаться велено, — передал слова директора Ждан.

— Слышал. Завтра обогнем сопку и будем возвращаться другой долиной, там пастбища отличные.

Но прошло еще пять дней, прежде чем они смогли подойти к родному стойбищу Оемпак.

Ливень их все же прихватил, а последние сутки они продвигались к сплошном тумане. Пастухи вконец вымотались, следя за стадом. Несколько суток подряд не спал Вано, чудом преодолевая вздувшиеся реки и топкие озера. Ждан сильно простудился и отлеживался в фургончике, глотая подряд все таблетки, обнаруженные в походной аптечке. Аня поила его горячим отваром из приозерного трилистника, заменявшего чукчам в старину чай. Ночью она согревала его дрожащее тело своим молодым и горячим.

IX

Все население стойбища Оемпак собралось на бугре в ожидании оленеводов. Псы Рекокальгин и Пикки поспешили первыми сообщить радостную весть, а привязанные ездовые собаки подняли настоящий гвалт.

Люба Нутакалянна обняла Аню. Пананто-Тке хлопотал возле саней. На корточках сидели и улыбались старушки Окконакай и Эттыне.

Ждан доплелся до яранги и сразу залез в полог. Скоро и чай согрелся, чоттагин наполнился мясным духом. Женщины без умолку тараторили по-чукотски, спеша сообщить разные новости, расспросить о летовке. Мужчины сдержанно отвечали, обмякшие и разомлевшие от домашнего тепла и внимания.

— Ты мне переводи, — попросил Ждан Аню, — Вот сейчас что Эттыне сказала псу?

Аня засмеялась:

— Она сказала: «Подавишься, пес, костью». А теперь о том, что под ногами разбросано много вещей.

— А Окконакай почему смотрит на меня и ворчит?

Аня помялась:

— Она сказала тебе, что если ты будешь болеть, то помрешь. Болеть нельзя.

Заболеть и не выйти из яранги в старые времена было бедой для всего стойбища. Особенно во время переночевок. Это сейчас чуть что — санрейс.

Окконакай опять сурово глянула на механика. Поднялась, отцепила большой котел с мясом, подвесила поменьше. Плеснула туда оленьей крови, из темных углов яранги достала пучки каких-то трав, отщипнула от каждого — и тоже в котел. Затем нарезала тонкими ломтиками печень, перемешала с медвежьим жиром. Когда варево закипело, сразу сняла.

Ждан, морщась, выпил невкусную густую массу, Аня укутала его пуховым одеялом, и он начал сразу потеть. Ночью несколько раз просыпался, чувствуя на лбу прохладную руку девушки.

Утро принесло легкость и радость выздоровления. У костра сидела Люба Нутакалянна и вплетала в косички нить с разноцветными бусинками. Потом она начнет прибирать свое жилище, вытряхивать шкуры, а после завтрака сядет за шитье. Тут она заноет мягким грудным голосом. Эттыне, довольная, тоже займется чем-нибудь по хозяйству. Хорошо у нее на душе: Вовка здоров, а веселая невестка в доме — и сыну радость, и свекрови.

Люба вплела бисер, уложила косички, достала новые торбаса. Одну пару протянула мужу, вторую — Ждану.

— Пока вас не было — шила. Носите и вспоминайте добрым словом Нутакалянну. Больше никто вам так не сошьет.

Ждан обратил внимание, что сегодня все стойбище Оемпак нарядилось в красивые одежды. Даже Вовка щеголял в белоснежной кухляночке, подпоясанной ремешком, на котором болтался настоящий нож, ложка из мамонтовой кости и древняя праща. Эти «рогатки», впрочем, и сейчас можно увидеть у иных пастухов. В былые времена из пращи убивали утку или гуся. В наши дни ей можно разве что отпугнуть крупного хищника. Круглый камень, пущенный из пращи, рождает характерный свистящий звук.

Нашелся и Ане нарядный керкер.

— Сегодня праздник будет, — сказала она. — Окончание летовки.

Пастухи подогнали стадо к стойбищу, заарканили крупного оленя, Омрувье отошел в сторонку с копьем, снял шапку и некоторое время смотрел на восток, беззвучно шевеля губами. Затем он подошел к пойманному оленю, примерился и аккуратно ткнул его под левый бок, в сердце. Предсмертная дрожь пронзила тело животного — оно рухнуло на землю. Женщины подняли оленя, подложили под него зеленые ветки ивняка. Старуха Окконакай плеснула на тушу водой из кружки. Началась разделка.

Эттыне принялась готовить праздничную чукотскую кашу, сдабривая ее непереваренной травой из желудка оленя. Это кушанье придаст силы участникам предстоящих соревнований. По прежде она по древней традиции добыла огонь трением. От предложенной Жданом бензиновой зажигалки наотрез отказалась.

Перед ярангой разложили призы: мешок с нерпичьим жиром, красивую шкуру пестрого оленя, лисий воротник. Эттыне вынесла котел с кашей. Первым сунул свою ложку маленький Вовка; Бабушка подала внуку кэпрольгин — посох удачи с родовой меховой полоской, украшенной бусинками. Вовка побежал к соседнему озерцу. За ним отец и мать, старая Эттыне. Они смешно расставляли ноги, делая вид, что никак не могут догнать малыша. Вовка пришел первым, и ему под дружные возгласы был вручен главный приз — шкура оленя. Страшно довольный, он поволок ее в свою ярангу.

Взрослые бежали по всем правилам — от сопки и назад. Олег Кергият ринулся с такой скоростью, что остальные участники забега от удивления даже приостановились — эй, куда же ты? — но, спохватившись, рьяно припустили за молодым пастухом. Олегу достался медвежий жир. Вторым пришел Ждан, и Аня вручила ему лисий воротник. Николай Векет стрекотал кинокамерой.

Весь день бесконечной рекой лился ароматный чай, котлы пополнялись свежей олениной, рокотал, не умолкая, бубен в руках старого Пананто-Тке.

Ждан и Аня вышли побродить по ночной тундре. Яранги лежали полукругом, точно большие и добрые животные.

— Завтра должен быть вездеход, — сказал Ждан. — Ты поедешь со мной?

— Еще нет, — ответила Аня тихо. В ее голосе звучала грусть, — Меня ждут в моей бригаде.

— Когда мы встретимся?

Аня приблизила лицо к лицу юноши:

— Ты не хочешь… к нам приехать? У нас тоже… трактор есть…

Ждан привлек к себе девушку.

— Может быть… Может быть, директор разрешит сразу или спустя несколько дней.

X

Долго в этот день не мог заснуть Векет.

— Я ведь тоже соскучился по Софье. Подрастут ребятишки, опять возьму ее в тундру, Ну, а вы, молодые, до чего договорились?

— Он — в Энмыгран, я — в бригаду свою, — быстро отозвалась, словно жалуясь, Аня.

— Вот как. Мне сейчас пришла на память одна притча. Осенью, когда улетают журавли, каждый из них берет под крыло пассажира — маленькую пичужку. Ведь ей трудно самой добираться до теплых стран. Однажды всей стае почему-то плохо было лететь. Сели отдохнуть и тут обнаружили, что молодой журавль забыл взять меньшую сестричку. Вожак повернул стаю назад, и они вскоре увидели одиноко сидящую на берегу замерзающего озера маленькую птичку. Взял ее журавль под свое крыло, и тогда вся долгая дорога показалась им легкой и быстрой.

…Вездеход заметили еще задолго до того, как услышали его рокот. Он медленно полз с увала на увал, то исчезая, то снова выныривая.

— Через полчаса подойдет, — сказал Омрувье.

Ждан, стараясь ни на кого не глядеть, молча завязывал рюкзак. В ярангу вошли и расселись тундровики. Отвернулась Аня. Омрувье с мрачным видом перебирал чаат, потом решительно откашлялся:

— Послушай, парень. Мы здесь собрались, чтобы услышать твое окончательное решение. Ты родился чукчей, твои деды выросли и прожили жизнь в тундре. Ты стал хорошим механиком. Механики сейчас нужны здесь. Почему все люди с дипломами живут в Энмыгране? Мы стареем и скоро умрем. Кто нас заменит? Пусть тогда оленей будет меньше.

Ждан потрогал рукоятку подаренного ножа, прерывисто вздохнул:

— Моя фамилия Тукай, Но… но я не чукча. Эту фамилию носят многие мои земляки в Татарии. Я татарин. У вас совсем недавно, после училища. Но, мне кажется, я успел полюбить… — он посмотрел на Аню, — успел полюбить вашу землю и людей, живущих на этой земле.

Молчание нарушил протяжный возглас Омрувье:

— Колема-э-й!

— Какомэй! — выдохнула Люба Нутакалянна. — Совсем лицо наше, чукотское…

Рядом послышался надрывный гул вездехода. Но никто не поднялся, чтобы его встретить, потому что никто не знал, какое решение примет этот черноволосый юноша, так похожий на людей Севера.

Водоем

— От курей это все, — говорит Игнат Степанович и, значительно пожевывая губами, вроде бы отрешенно, смотрит в оконце. — Завезут исключительно курей, так потом целую неделю из всех подъездов жирным духом несет. Аж тошнит иной раз. Кур-то едят, а запивают исключительно сырой водой из крана. Вот тебе и расстройство желудков получается. А дизентерия тут ни при чем. Откуда у нас, скажи, пожалуйста, Марья Николавна, микроба заведется?

Марья Николаевна, женщина лет пятидесяти, поспешно соглашается, подливая Игнату Степановичу горячего чая.

— Куры, куры это все, Игнат Степанович. С жирной пищи чай хорошо, а не сырую воду. — Она умолкает, раздумывая, чтобы бы сказать еще позначительнее и умнее, — Я вот аккурат вчера за хлебом шла. Иду, значит, а ветер такой поднялся, ветер! Ну, думаю, опять запуржит, как третьеводни. Смотрю — мальчишки, среди них этот, ну, известный шалопай, как его? Отец у чего еще по утрам бегает в одном костюме.

— Знаю, знаю. Спортсмен он исключительный, — поддакивает Игнат Степанович, — ребятишек кататься на лыжах учит.

— Во-во! Лучше бы он сынка-то своего учил уму-разуму. Я вот тоже зятю своему говорю: ты с газеткой-то поменьше на диване рассиживай, сын у тебя дома и секунду не усидит, что ветер в поле. Безнадзорщина одна…

— Исключительная безнадзорщина, — с готовностью повторяет Игнат Степанович. — Внучка вот у меня. Нет, я не скажу про нее ничего такого: и матери когда поможет, и дома порядок, а как вечер — все! Нет моей внучки, то танцульки у них там какие-то, то вечера.

Марья Николаевна тяжело вздыхает и торопится сказать свое:

— А у меня внученьки нет, померла в позапрошлую зиму, царство ей небесное. И нельзя сказать, чтобы очень болела, нет. А вот, поди ж, грипп обыкновенный скосил. Осложнение — и все тут. Да и врачи…

— Исключительно врачи, — не выдерживает Игнат Степанович, вспомнив свои мучения с грыжей. — Я тоже занемог как-то, сильно занемог, ну, прямо исключительно житья нету, — Он с секунду раздумывает, называть свою болезнь или нет. Решает не называть. — Да, вызвал сын, значит, «скорую», а у тех разговор короток — под нож!

— Под нож? — участливо переспрашивает Марья Николаевна.

— Исключительно! — отрезает Игнат Степанович, — Пролежал, помнится, недолго, да ведь для нашего с вами возраста как: день-то длинно волочится, а годы бегут, бегут.

— Ой бегут! Оглянуться не успеешь — и вот тебе на, старость.

Марья Николаевна подсовывает собеседнику румяный пирожок и тут же спохватывается, возвращаясь к ускользнувшей нити начатого ею рассказа:

— Ну, так иду я, значит, за хлебом и вижу — мальчишки пихают в люк водопроводный дохлую кошку. Вот, думаю, откуда расстройство желудков-то у людей. Я на них — таки-рассяки… Убежали. А от дохлой кошки не то что дизентерия… — Сказав это, Марья Николаевна удовлетворенно складывает руки на своей широкой и мягкой груди.

Игнат Степанович слушает внимательно, однако все еще отдаленно переживает злоключения со своей грыжей; оттого часто и сосредоточенно моргает, словно решая какую-то важную проблему.

— Дохлая кошка — это исключительно никуда не годится! Только тот люк, Марья Николавна, канализационный. Питьевая вода, она защищена металлом, трубами. Самое такое уязвимое место — тут, у нас с вами. Скажем, брось сейчас туда, — Игнат Степанович даже привстает и показывает пальцем в оконце, откуда видна квадратная металлическая крышка водоема, — скажем, подбери кто ключ к замку, открой крышку и сыпани горсть этого… как-его… цинкового калия, и весь поселок исключительно к вечеру будет лежать бездыханно.

Марья Николаевна испуганно всплескивает руками, слегка отстраняется:

— Бог с вами, Игнат Степанович! Думать-то про такое страшно, не то что говорить вслух.

— То-то и оно, — довольно, но серьезно говорит Игнат Степанович. — Вот какую мы с вами службу несем — государственной важности! Это не деньги охранять — те хоть, и деньги, а все одно — бумажки.

Он осторожно берет пирожок, оглядывает его со всех сторон, аккуратно откусывает и запивает чаем. Марья Николаевна, опять уютно устроив руки на груди, ласково смотрит на Игната Степановича и ждет похвальных слов своей стряпне. Но Игнат Степанович молчит. Ему так хорошо в этот утренний час, так покойно и ладно на душе, что и говорить не хочется. Тихо потрескивают дрова в железной печурке, тикает, будто раскачивается на коротких блестящих ножках большой будильник, по-домашнему приятно подвывает за оконцем морозный ветерок. Игнат Степанович отставляет пустую кружку, утирает усы:

— Ну, вот и чайку с вами попил, дома уж теперь пить не буду. Займусь сараем, опять снегом замело.

— С ночи бы поспали. Дежурства ночные утомляющие, как ни говори.

— Да я вздремнул немного. Приезжали опять эти проверять. Делать нечего, так разъезжают. Поругался с ними. Просились войти обогреться, а я им — от ворот-поворот. Нечего на территория водоема грязными сапогами топать, машина вон у них милицейская, утепленная — грейтесь на здоровье!

— Это они из-за Калистратова ездют, — заключает Марья Николаевна, — Тот раз, говорят, не достучались — выпимши спал.

— Калистратова гнать надо отсюда в шею! — возмущенно говорит Игнат Степанович. — Такой объект требует серьезного отношения. А ему разве что снег зимой можно доверить. Прихожу я как-то на дежурство его менять, а возле ворот опять консервные банки, бутылку-то он подальше забросил, знаю. Говорю, ты что же это, сукин сын, соришь тут? «А чего, я ничего, не на самой же территории, Степаныч». Показываю ему вниз, где свинарник: там исключительно крысы расплодились. По нюху найдут твои объедки, А крыса, Марья Николавна, это пострашнее самой исключительно дохлой кошки.

— Ну-у, крысы вообще страшнее ничего нет, — кивает Марья Николаевна. — Я уж до чего чистоплотная, и то все остатки боюсь кинуть даже в распадок, с собой несу. Если крысы повадятся сюда — беда будет.

— То-то же и оно. А Калистратову этому хоть кол на голове теши. Сегодня скажу на собрании, все исключительно скажу, как на духу. Пускай замену делает третьему сменщику. Не могу я такое терпеть.

— А что за собрание? — интересуется Марья Николаевна.

— А шут его знает, производственное, какие-то, говорят, важные вопросы решать будут.

— Может, повышение зарплаты?

— Не, повышение было.

— Вы там, Игнат Степанович, про спецовку скажите. Кожухи совсем истерлось, пора бы и новые.

— Срок не вышел. У нас как в армии: положено три года — носи.

— Я и двух не проходила, а уже и швы расползаются.

— Это, Марья Николавна, мы сами, как бы это сказать? — Игнат Степанович подыскивает нужные слова, чтобы ненароком не обидеть Марью Николаевну. — Не сильно бережем мы их сами, потому как исключительно в этих кожухах ходим все дни, а не только на службу, — Игнат Степанович извинительно покашливает, ему делается неловко оттого, что он упрекнул Марью Николаевну в использовании спецодежды, так сказать, в личных целях.

Марья Николаевна смущенно поправляет под шалью волосы, собираясь с духом, и пока еще не знает, как ответить на такие слова.

— Да уж куда мне, старой, ходить? Так, пробежишься за хлебом — вот и все дела. — Потом находится: — Прелый мне кожушок-то достался, прелый. Видно, лежал где в сырости, вот швы-то и ослабли. Ну, да ничего, починю.

— Конечно, конечно, — обрадованно соглашается Игнат Степанович, радуясь такому повороту разговора. — У меня дратва еще своя сохранилась, игла исключительная, в другой раз прихвачу. — Он стыдится предложить Марье Николаевне починить ее кожух, но она это понимает и благодарно смотрит на собеседника.

Молчат. Пауза неловко затягивается.

Откровенно говоря, Марье Николаевне совсем ни к чему эти беседы про одно и то же: водоем, куры, кожухи, крысы, дизентерия… Хочется ей иного разговора — про то, как она жила, как ждала своего Семена с фронта и не дождалась, про сны свои чудные, в которых все чаще ей видится собственная былая молодость, про болезни нонешние, про детишек, которые из-за родителей обделены на этой Чукотке материковскими благами… Да и о самом Игнате Степановиче она мало знает: всю жизнь проработал инкассатором, похоронил жену и подался на Север, к сыну, — вот и все. Но нравится он ей своей обстоятельностью, спокойным нравом: непьющий, душевный, с таким-то и доживать спокойно, любо. Да как об этом скажешь?

Игнат Степанович смотрит в одну точку, скатывал в крепких пальцах хлебный мякиш. Исключительно не похожа Марья Николаевна на его покойную супругу Марфу Тимофеевну — та-то говорлива, говорлива была, слово не даст вымолвить, да и на подъем скорая, хохотушка… Даже внешностью исключительно разные. А вот, поди ж, встречаясь с Марьей Николаевной, он непременно вспоминает свою Марфу.

Игнат Степанович крутит ус и все покряхтывает, не зная, что сказать:

— Весна нынче затягивается, одни пурги. А у нас, на Кубани, верно, грачи уже в борозде. Думка у меня есть: разбить летом возле водоема пару грядок под редис.

— А я храню семена ромашки, — оживляется Марья Николаевна, — говорят, в Певеке они вовсю растут. А мы то южнее — значит, у нас будет своя ромашковая красота. Начальство не воспротивится?

— Оно будет исключительно радо. Где вода, там и растительность должна произрастать.

— Господи, скорей бы уж тепло! — вздыхает Марья Николаевна. — Так эти зимы чукотские надоели.

Разговор потихоньку затухает, Игнат Степанович поднимается, еще некоторое время топчется своими подшитыми валенками по комнатенке: заглядывает в печь, без нужды трогает обклеенные газетами стены:

— Ну, я пошел. Счастливенько вам тут. Закрывайтесь, — Он натягивает кожух, шапку.

— А расписываться в журнале, Игнат Степанович? — с улыбкой напоминает ему Марья Николаевна. — Забыли?

— Тьфу ты! Опять забыл. Памяти — никакой.

Игнат Степанович водружает на нос очки, берет журнал и в графе «Дежурство сдал» ставит подпись. Ниже ее, в графе «Дежурство принял», расписывается Марья Николаевна. Она расписывается аккуратно, стараясь не задеть размашистые буквы Игната Степановича, а сама в который уже раз думает: «Ну точно, как в загсе, только свидетелей нету…»

Они вместе выходят из балка. Поселок отсюда, с водоема, как на ладони. Нещадно дымит кочегарка, не портя, впрочем, нежных розовых красок позднего северного рассвета. Горы вдали еще студено-сини, молчаливы. На ровном снежном поле бухты темнеют черные точки флажков — зимний аэродром. Слева за зубчатыми останцами крутой сопки небо подернуто сумрачными тенями — там находится крупная электростанция и водохранилище, откуда вода по трубам идет вначале в охраняемый ими водоем, а потом разливается в дома и квартиры. На водоем проведен телефон, и надо раза два-три за дежурство сообщить уровень воды в резервуаре. Мерку изготовил сам Игнат Степанович: обычная веревка с узлами через каждый метр, на конце — запаянная консервная банка — поплавок. Просто и удобно. А раньше с шестом мучались, опускали его в питьевую воду до самого дна. Не мог спокойно глядеть на это Игнат Степанович, вот и придумал свой способ. Баночка-поплавок всегда чистая возле печки висит, не то что шест… Да что говорить, все здесь своими руками устроено: и ограждение, и засов с клинышками, чтобы, значит, с той стороны никто не мог сдвинуть, а сколько внутри балка пришлось повозиться? Спасибо, Марья Николаевна помогла обклеить стены да коврики из дома принесла. Чисто и уютно на посту помер три, как дома. Лишь после дежурства Калистратова непорядок: то окурок воткнут в неположенном месте, то клеенка на столе чем-то залита, то мусорно возле печки…

Игнат Степанович не спеша прощается и потихоньку спускается вниз, в поселок, к людям. И пока он идет, все думает об этих еще спящих в своих теплых постелях мужчинах, женщинах, детях. Они спят, а вода по трубам неслышно журчит, огибая всякие закругления, поднимаясь вверх на пятый этаж, снова скатываясь вниз. Над кирпичной баней клубится пар. Пойдет сегодня Игнат Степанович в парилку… Даже когда выпадает ему дежурство, любит Игнат Степанович эти суматошные банные дни — субботу и воскресенье. Расход воды резко увеличивается, и он, словно главный диспетчер большого предприятия, непрерывно звонит то на насосную — тормошит дежурных, то в баню, а если надо, и самому начальнику комбината коммунальных предприятий. Как же иначе, люди за неделю наработаются, парилка для них — праздник и отрада. Ванные, они и есть ванные, а баня совсем иное дело — баня парит, баня правит, баня все поправит…

В родном подъезде пахнет вареной курятиной, смешанным запахом многих квартир.

Часа через два Игнат Степанович выходит из дома, но уже не в кожухе, а в своем старом материковском пальто с цигейковым воротником. Он идет на собрание в отдел вневедомственной охраны.

Из милиции Игнат Степанович выходит другим человеком. Он растерянно топчется возле крыльца, потом отворачивает воротник и зябко прижимает концы его к самому носу. Бредет он совсем не в ту сторону, в какую ему надо идти. Добрые глаза Игната Степановича вдруг приобретают старческое кроткое выражение, в них усталость и печаль. А в ушах все еще гудит рокочущий бас майора, их начальника: «С вводом автоматической сигнализации у нас появилась возможность высвободить людей с поста помер три»…

«Высвободить людей… Всех троих? А за водоемом-то кто смотреть будет? — запоздало возражает майору Игнат Степанович. — Это же питьевая вода! При ней исключительно человек живой нужен, а не сигнализация. Мало ли что может случиться с этой сигнализ…» Игнат Степанович усиленно моргает, силясь разобраться в неожиданно возникшей незадаче. Грядки ведь хотели, цветы… Погоди, погоди, а Марья Николаева? Он останавливается и опускает руки, придерживающие воротник. Внутри у него делается как-то совсем нехорошо. А… а как же Марья Николавна? А их утренние разговоры? Пирожки вот сегодня горячие принесла, а он уж и дратву с иглой заготовил, чтобы подлатать ее кожушок…

Как же теперь? Неужто и все на этом? Игнат Степанович, ссутулившись, всем телом поворачивается к сопкам и различает там далекий огонек лампочки на столбе. Опять Марья Николавна забыла выключить. Что же делать теперь ему, как жить? Он утирает под шапкой влажный лоб. Где им теперь найти такое укромное, такое тихое место для чаепитий и бесед? «Вот напасть-то какая, — шевелит он губами, — прямо исключительная».

Игнат Степанович машинально сворачивает на тропу, ведущую к водоему. Сбоку размашисто шагает парень в расстегнутом полушубке. Он радостно обхватил обеими руками плоский ящик со свежеморожеными курами и весело насвистывает. «Посвистишь, посвистишь», — ворчливо думает Игнат Степанович. Горы ослепительно сверкают нетронутым снегом, а тропка все круче и круче. «Вон там, возле брошенного вездехода, и передохну, — думает Игнат Степанович, — а уж оттуда рукой подать до Марьи Николавны, голубушки…» И он, экономя силы, маленькими шажками идет по утоптанному снегу.

Лакированная туфелька

— Тельман Ивтэкович, такое дело… Мои ребята обнаружили два разбитых военных самолета, останки летчиков…

Шло заседание исполкома. Последним пунктом повестки дня значился ход подготовки профессионально-технического училища к новому учебному году. Вопрос оказался довольно сложным, и приглашенные на заседание руководители предприятий так переругались, что даже самому председателю райисполкома Тельману Ивтэковичу было трудно понять, кто же виноват в медленном ремонте и реконструкции; снабженцы или строители, заказчик или проектировщики. Подлила масла в огонь заведующая районо, назвав начальника комбината коммунальных предприятий «бездушным грубиянов», а директора строительного управления «растяпой».

— Как вы не можете понять! — горячилась заведующая районо. — Училище уже стало бельмом на глазу всего района. Как ЧП — обязательно там. Срезанные на окнах домов сетки с продуктами — пэтэу, драка на танцах — опять пэтэу… Ну так же нельзя, товарищи!

— При чем тут сетки с продуктами? — рявкнул начальник комбината коммунальных предприятий. — Воспитывать надо получше этих шалопаев, распустили совсем…

Заведующая районо от негодования даже подскочила на месте:

— Какая близорукость! Вы не можете представить, что ремонт и реконструкция помещений имеют самое прямое отношение к воспитательному процессу. Театр начинается с вешалки! Вы посмотрите на ребячьи мастерские — повернуться негде. Классы тесные. Хотя, впрочем, вам это не дано понять.

Тельман Ивтэкович посмотрел в окно — знакомые очертания бархатно-синих сопок, небесная голубизна с перистыми легкими облаками. Он подумал, что давно не был в тундре. Пожалуй, с самой весны. Вернулся с отела оленей — и началось: пуск завода крупных панелей для домов типа «Арктика», подготовка к навигации, паводки на золотодобывающих приисках, путина, очередная сессия, приезд областного руководства, конфликт в торге, пожар на корале… Бессчетное число больших и малых дел, возникавших каждый год с приходом короткого и энергичного чукотского лета.

Такие минуты полной отрешенности ему были необходимы. Они помогали заново сосредоточиться на самой сути дела, отбрасывать побочное, второстепенное.

«Дети это! Де-тн… — вернулся председатель из своих далеких мыслей к ремонту ПТУ. Кстати, почему они срезают сетки? Все лучшее — им, обуты, одеты, сыты…»

На щитке селекторной связи замигал зеленый огонек. Тельман Ивтэкович щелкнул рычажком. Он узнал голос начальника геологоразведочной экспедиции. Все разом умолкли, уставились на щиток — эта связь появилась недавно и для многих была еще новинкой.

— Тельман Ивтэкович, такое дело. Мои ребята километрах в ста отсюда обнаружили два разбитых военных самолета, останки летчиков. На плоскости красная звезда. Кое-что найдено из личных вещей, документы. Похоже, с времен войны там никто не был. То есть вообще никто не был. Невероятно! Лет тридцать пять, считай, пролежали…

— Не может быть! — закричал вдруг Тельман Ивтэкович. Он был разгорячен спором на исполкоме. Сообщение по селектору только начинало входить в его сознание. А когда вошло, то всплыли в памяти воспоминания.

Он тогда работал радистом на полярной станции и слышал, как нещадно ругались в воздухе летчики, перегонявшие самолеты с Аляски. Что-то у них там не ладилось с пересчетом футов и миль. Запомнилось выражение: «елки-моталки». Летчики летали одни и те же, и эти «елки-моталки» он узнавал каждый раз. Елок и вообще деревьев Тельман в ту пору еще не видал, а моталки представлял этакими кустиками на тонких длинных стеблях, которые все время мотаются из стороны в сторону.

— Не может быть, елки-моталки! — проговорил он уже спокойнее, — Там же оленеводы бродят, да и ваши ребята облазили каждую сопку.

— Я сам не поверил, Тельман Ивтэкович, но… мы нашли канистры, а в них — спирт.

— Вот как! Ну тогда точно, никто там не был. Что с летчиками?

— Собрали, сложили пирамиду.

— Они что — рядом?

— Да. Один в оплавленной кабине, второй… раскидан.

— Я имею в виду самолеты.

— Километрах в пятнадцати друг от друга. Один врезался в сопку, второй пытался сесть в долине ручьи, но там такие валуны — не приведи господь!

Председатель снова посмотрел на сопки, но что-то заставило его скосить глаза на начальника комбината промышленных предприятий. Странный, углубленный в себя взгляд. Так бывает, когда человек остается наедине с собой и пытается вспомнить для себя нечто важное. Таким председатель его не знал, считал, что это довольно грубый человек, которого ничем не прошибешь, Тельман Ивтэкович вспомнил, что на Девятое мая видел его при орденах.

— Хорошо. Спасибо. Я тут посоветуюсь, как быть. Все вещи и документы сдайте в милицию. Под расписку.

Селектор захрипел и умолк.

— Подумать только! — первой нарушила молчание заведующая районо. — Невероятно!

Вернулись к делу. Однако что-то изменилось во взаимоотношениях этих расстроенных и усталых людей. Первым сложил бумаги представитель проектно-сметного бюро, и это послужило сигналом к завершению заседания. Директор строительного управления вяло согласился: «Раз надо, найдем и олифу, и трубы». Начальник комбината коммунальных предприятий буркнул, что снимет с другого объекта маляров и завтра они будут в ПТУ.

Все каверзные вопросы неожиданно разрешились в одну минуту.

Тельман Ивтэкович подошел к карте. Он не знал квадрата, где произошла катастрофа, но решил, что вот именно здесь, где Главный хребет разветвлялся на многочисленные распадки. Самолеты перегонялись через Анадырь, значит, где-то в этом районе. Он задумался. Это была территория оленесовхоза «Новая жизнь». Пожалуй начальник экспедиции прав: вряд ли кто мог побывать на этих скалистых сопках. Разве только снежные бараны… И все равно удивительно — тридцать пять лет тишины над упавшими летчиками. Председатель вынул расческу и без нужды пригладил редеющие волосы. Так он делал всегда, когда волновался. Ему захотелось сейчас же пойти в милицию, взглянуть на вещи летчиков. Затрещал телефон: Анадырь вызывал на совещание. «Хорошо», — коротко ответил он далекому голосу и вспомнил, что сегодня приемный день — значит, визит в милицию отпадает. Уже перед сном Тельман Ивтэкович решил, что надо побывать на месте катастрофы и кто туда полетит.

Начальник милиции поставил на стол картонную коробку, извлек обожженную пилотку с хорошо сохранившейся звездочкой. Вот помятые, но не лопнувшие банки с консервами. Тельман Ивтэкович хорошо их помнил, эти аккуратные баночки с американской тушенкой. Два котелка, два термоса.

— Представляете, один термос целехонек!

Тельман Ивтэкович открутил крышку и подставил горлышко к свету. На дне блеснуло темное глянцевое пятно.

— Дай что-нибудь, — попросил он.

— Попробовать хотите?

Председатель взял пластмассовую указочку и поковырял ею дно термоса. Почувствовал, как кончик увяз в густоте. Он долго рассматривал коричневый комочек на острие указки, потом осторожна Лизнул.

— Вот. Сладкий, Может быть, кофе или чаи с сахаром. Не удалось попить, а я пробую.

Заглянул в коробочку и бережно вынул ремни офицерской портупеи. Они были совершенно белесыми, лохматились по краям. От неосторожного движения рассыпалась петля возле позеленевшей кнопки.

— Все? Ага, перочинный ножик. — Тельман Ивтэкович повертел ржавую железку с кусочком оставшегося перламутра. — Давай документы.

В полиэтиленовом пакете оказалась буро-зеленая полевая сумка. Один угол и целлофан, прикрывавший карту, сгорели, но сама карта сохранилась. Сквозь темные пятна проглядывала извилистая линия и надпись: «Алдай». Река. Вот город Якутск. И все. Через весь лист карты с востока на запад протянулась прямая красная карандашная линия. Конец ее обрывался сгоревшим краем.

В пачке полуистлевших слипшихся документов трудно было что-либо разобрать. Но когда она распалась надвое, обнажилась корочка комсомольского билета. Председатель райисполкома осторожно его раскрыл — на месте фотокарточки сплошное темное пятно. И вдруг он радостно воскликнул:

— Прочесть можно! Га-ра-нин… Евг… Евгений, значит. Фед… Ясно, Федорович. Гаранин Евгений Федорович. Выдан. Ленин… Ленинград, конечно! А? Зацепка!

— Может быть, и Ленинабад, — сухо поправил начальник милиции. — Мы тоже рассматривали. Больше, к сожалению, выяснить не удалось. Зря трогаем все это, на экспертизу надо послать.

— Не обижайся. Я об этом не подумал, а ты не сказал. — Тельман Ивтэкович хотел развернуть вчетверо сложенный желтоватый лист дешевой бумаги времен войны, но передумал. — Отправляйте все. Здесь, кстати, что?

— Заявление в загс.

— Вот как! Что там?

— Просит зарегистрировать брак с некой Лоскутовой Варварой… Отчество разобрать не удалось, как и название загса.

— Да-а… И война шла, и люди еще успевали жениться. Вещи передайте школьникам, нет, пожалуй, в пэтэу — там у них есть кружок «Поиск».

— Искать вроде бы некого. Несостоявшуюся жену как-то неудобно, своя, может быть, жизнь… Родители? Вряд ли живы. Дети?

— Значит, так рассуждаем. Гаранин — офицер, время на училище плюс время на практику. Сюда брали опытных летчиков. Выходит, ему было от двадцати пяти и выше, родителям, следовательно, сейчас под восемьдесят или — за, если, конечно, учесть их предельно молодой возраст, когда они поженились. Да, сомнительно. Все равно надо искать. Могут быть братья, сестры. Когда летите туда?

— Сейчас и летим. Часа через два. Я договорился с райсельхозуправлением, они планируют залет в бригаду. Вы, конечно, с нами?

Тельман Ивтэкович опять вспомнил бархатистые сопки и летнее небо, подумал о звонке из Анадыря, достал из кармана расческу и аккуратно провел ею по вискам. К нему снова вернулась давняя тоска по тундре.

— Я просто по долгу службы обязан быть там.

С ними полетел начальник геологической партии, той, которая обнаружила самолеты. На центральной усадьбе совхоза выгрузили ящики с препаратами для обработки оленей, свежую почту, яблоки.

Дальнейший путь лежал строго на северо-запад, где за синен зубчатой стеной Главного хребта плотно и неподвижно лежали мрачноватые кучевые облака. Тундра внизу уже по-осеннему бурела, и лишь бесчисленные блюдца сизых озер окружала ярко-зеленая выносливая полярная трава осока. Потом стали попадаться черные каменные останцы, вылезшие наружу в далекие геологические эпохи. Тундра постепенно всхолмливалась, вершины сопок были усеяны ровными темными пятнами с еще более темной точкой посередине. Ни дать, ни взять, маленькие кратеры. Такое увидишь лишь в зоне вечной мерзлоты: дождевые ручьи летом постепенно просачиваются внутрь земли, растопляют мерзлоту, увлекая в глубину осыпающиеся плоские камешки.

Вертолет тряхнуло. Тельман Ивтэкович открыл глаза, удивился внезапно нахлынувшей дремоте. Они вошли в облачность. Сквозь пряди тумана проступал Главный хребет, на карте обозначенный одной жирной ломаной линией, множился по бокам островерхими горами и покатыми сопками, жуткими гигантскими сколами. Природа, работая здесь, наверное, находилась в состоянии беспричинной ярости и потому создала территорию, совершенно непригодную для жизни человека.

Минут через десять вертолет с большой осторожностью коснулся колесами каменистого грунта.

— Та-ак, — протянул радостно Тельман Ивтэкович, трепетно втягивая прохладный воздух. Необжитые скалы и сопки были частью земли, где он родился и вырос. Вот почему председатель райисполкома оглядывал их по-хозяйски, с чувством некоторого превосходства над своими спутниками, глаза которых с детства привыкли к мягким изгибам холмов России.

Начальник геологической партии сунул карту в полевую сумку, повертел головой и показал на высокую сопку.

— Далековато топать. А ближе сесть негде. Надо идти по этому склону.

Командир вертолета, сообразив, что здесь обещанным получасом не обойтись, нервно поглядывал то на часы, то на небо, забитое раздувшимися, готовыми вот-вот пролиться дождем облаками. Он знал, куда и зачем пойдут эти люди, и тоже вызвался пойти с ними.

Шли минут двадцать в очень быстром темпе, намеренно взятом командиром вертолета.

Широкий кусок плоскости крыла заклинило между двумя валунами. Рваные алюминиевые края. В мелкой сетке трещин некогда зеленая краска. Рыжеватый силуэт пятиконечной звезды. Авиационный мотор, на котором хорошо был виден заводской номер. Его они нашли сразу у подножия солки. Он лежал нелепо смятый и обгоревший. От удара мотор скатился вниз. На вершине сопки был сложен гурий.

— Это «Дуглас» — транспортный самолет, — сказал председатель райисполкома, — Должен быть второй мотор.

Мотор и второе крыло они обнаружили по другую сторону сопки. Там же лежали лопасти винта, оплавленная кабина. На щитках приборов стояли английские обозначения. Дата выпуска — 1942 год.

— Товарищи, да что же мы, елки-моталки, стоим, как истуканы! Надо искать. Всюду. Каждый клочок земли, каждый камень осмотреть надо…

Первым закричал командир вертолета:

— Часы! Часы нашел!

Это были карманные часы с монограммой на обратной стороне крышки. Стекла не было, но стрелки показывали 11 часов 15 минут.

В хвостовой части фюзеляжа обнаружили кобуру с пистолетом, уголок лейтенантского погона, сильно обгоревший деревянный чемоданчик с оторванной крышкой, пуговицы со звездочками, кусок солдатского ремня, половинку бинокля, зажигалку…

Командир вертолета вежливо торопил. Найденное сложили в рюкзак и так же быстро, почти бегом, начали спускаться к вертолету. Тельман Ивтэкович задержался, рассматривая странный предмет, торчавший из щебенки. Это была женская туфелька, с тонким ремешком и высоким каблучком. Такие носят сейчас. Он видел, что это — туфелька, но не верил своим глазам. Не могла быть здесь туфелька, никак не могла быть. Может, в самолете находилась женщина, скажем, радистка? Но при чем здесь туфелька? Не в туфлях же летали, Тельман Ивтэкович сунул находку в карман и затрусил вниз.

Второй самолет лежал в восемнадцати километрах на северо-восток, в долине большого ручья. Обломки корпуса и крыльев — на левом берегу, кабина наполовину уже в русловом песке.

— Вынужденная посадка, — профессионально заключил командир вертолета. Он с восхищением покачал головой, — Заставить здесь садиться могла лишь самая крайняя необходимость.

Начальник милиции снял фуражку и не знал, куда ее деть.

На правый берег ручья упал груз: лопасти винтов, обогреватели, канистры.

Беглое обследование подтверждало догадку геологов. Летчики второго самолета могли остаться в живых: их или кто-то подобрал, или они сами добрались до базы, расположенной в восьмидесяти километрах. Или погибли в тундре. Не было ни останков, ни личных вещей членов экипажа.

Прошел год.

— Здравствуйте. Я — Лоскутова. — Очень полная женщина высокого роста в необъятном плаще мышиного цвета приблизилась к столу и крепко пожала руку Тельману Ивтэковичу, — Ну и лестница у вас, голову можно свернуть в два счета!

— Вы?

— Я жена летчика Гаранина. Варвара Кирилловна.

Тельман Ивтэкович решил про себя, что и сам бы догадался кто эта женщина с красными склеротическими жилками под усталыми глазами. Почему? Трудно объяснить. И не потому, что с месяц или чуть более назад он подписывал вызов на Чукотку Лоскутовой. Просто всю эту зиму разговоры с сыном Маратом только и вертелись вокруг истории с найденными самолетами. Может быть, поэтому седьмым чувством, как только Лоскутова переступила порог кабинета, он понял — это она.

Ребята из ПТУ, где учился Марат, энергично и настойчиво принялись за поиски родственников летчика Гаранина. Собрали обширный материал по перегону самолетов по трассе Аляска — Сибирь, завели переписку с бывшими летчиками, организовали у себя музеи боевой славы.

Появились публикации в областной прессе. Молодежная газета напечатала воспоминания бывшего командира 1-й перегоночной авиадивизии Героя Советского Союза генерал-майора в отставке И. П. Мазурука. Окружная газета Чукотки сообщила: школьники города Анадыря взяли шефство над могилой экипажа летчиков, потерпевших катастрофу в районе речки Танюрер.

Областная газета рассказала о том, как была найдена дочь погибшего на Колыме летчика Ковылина. Вместе с мужем она переехала в соседний с могилой отца колымский поселок, где сейчас преподает физику в школе. Спустя несколько лет ее супруг обнаружил останки летчиков другого экипажа под командованием капитана Михасева. На месте гибели был воздвигнут монумент. Найдены жена и дочь Михасева.

В одной из районных газет Чукотки появился рассказ о первом чукотском летчике Дмитрии Тымнетагине, который тоже участвовал в освоении воздушной трассы от Нома до Красноярска. Его племянник, выпускник Уэленской средней школы Сергей Тымнетагин, со своими сверстниками Александром Умкиным и Иваном Нутевентиным решили поступить в Омское летное училище.

Сколько же их погибло на чукотской и колымской земле, венных летчиков, работавших на фронт! На этот вопрос пока никто не может дать ответа. Самолеты разбивались, потому что летчикам приходилось летать на больших высотах с применением кислородных масок, при очень низких температурах, без отопления и с обмерзшими стеклами, без радиокомпасов и приводных радиостанций. Молодые летчики допускали порою ошибки, переводя галлоны в литры, футы в метры, мили в километры…

Лоскутова нашлась благодаря заметке, напечатанной в одной из центральных газет.

Тельман Ивтэкович, приглаживая расческой волосы, смотрел на гостью, и, пока она раскуривала папиросу (у него в кабинете не курили), он быстро восстанавливал в своей памяти все, что узнал за эту зиму о перегоне американской воздушной техники. Это была его обычная профессиональная особенность — собрать воедино все сведения, которые могли бы пригодиться в предполагаемом разговоре.

«Итак, протяженность трассы четырнадцать тысяч километров. Марки перегоняемых самолетов: истребители P-40 «Киттихаук», Р-30 «Аэрокобра», средние бомбардировщики Б-25, А-20 «Бостон», транспортные Си-47 «Дуглас». С начала 1943 года и до конца войны было доставлено из Америки на советский фронт 7308 самолетов. В 1944–1945 годах отечественная промышленность ежегодно выпускала десятки тысяч самолетов. Что еще?»

Лоскутова глубоко затянулась, выдохнула облегченно дым и только тогда в упор посмотрела на председателя:

— Чего же вы не спрашиваете о дороге, погоде и самочувствии? Да, дорога утомительна — две пересадки. Погода отвратительная, самочувствие неважное — давление.

— Мы рады, Варвара Кирилловна, приветствовать вас на нашей земле,.

— Оставьте! — она махнула рукой, и пепел упал на зеленое сукно стола, — Чем скорее я отсюда выберусь, тем будет лучше мне и вам.

— Ну зачем же так! Погостите. Ребята ждут вас.

— Да-а, я побываю у них. Спасибо. Но мне, как вы, очевидно, догадываетесь, надо туда.

— Туда? — зачем-то переспросил Тельман Ивтэкович и сразу нахмурился, полез за расческой. Он скользнул взглядом по грузной фигуре Лоскутовой, прищурился и отвернулся к окну, где синели сопки и небо.

— Туда сложно. Это далеко, в труднодоступных скалах. А вертолеты сейчас нарасхват — лето.

Гостья в упор немигающе смотрела на председателя, и он вдруг подумал, что эта женщина еще ни разу не улыбнулась. Понял он и другое — так просто ему не отделаться и, пока она будет здесь, не жить ему спокойно.

Варвара Кирилловна закашлялась, лицо ее вмиг сделалось багровым, на шее вздулись вены. «Еще удар хватит», — подумал председатель и налил в стакан воды. Она ее жадно выпила.

— Поймите меня правильно, дорогой коллега…

Тельман Ивтэкович пропустил мимо ушей слово «коллега», его отвлекла странная манера этой женщины — она говорила почти не разжимая зубов. «Характер. Черта с два уговоришь». Он задумчиво повертел ручку. В кабинет то и дело заглядывали люди, но войти не решались. Непрерывно звонил телефон. Гостья неожиданно поднялась, сорвала трубку и рявкнула:

— Занят председатель! За-нят! Звоните через пять минут.

Председатель улыбнулся:

— Это не поможет. Вы хоть о себе расскажите.

— Ничего интересного. С месяц, как выгнали на пенсию. Скоро вы это удовольствие испытаете.

— А работали, простите, где?

— В горисполкоме, зампред.

— Да что вы! Коллеги, значит.

— Своему-то заму небось тоже немало крови попортили? — гостья повела могучими плечами.

— Скорее, он мне.

— А я со своим предом последнее время даже не здоровалась.

— Что так?

— А он примерно так же: сложно, подумаем, подождем, не надо горячку пороть, не наломать бы дров…

Тельман Ивтэкович опять улыбнулся.

— Ну, положим, вы меня еще не знаете…

— Буду рада, если ошибусь. Представьте, из-за его этих «ни бэ ни мэ» мы потеряли целый завод. А что такое для нашего бабьего царства механический завод? Это женихи, семьи, следовательно, закрепление основных кадров — ткачих. Говорила, долбила на всех совещаниях… Так нет, пока думал да прикидывал — завод прибрали соседи. А меня… на пенсию — надоела. Я сейчас в министерстве обороны была, просила танковую дивизию у нас разместить — хоть механики свои будут. Не вышло. Видите ли, почва у нас сыпучая, танки не сдвинутся с места. Говорю, давай пехоту, мы и пехотинцев в два счета обучим на механиков.

Тельман Ивтэкович откровенно расхохотался. Варвара Кирилловна с сожалением посмотрела на него:

— Вот так все мужики ржут. А дело серьезное. В нашем городе трудно выйти замуж. — Она впервые с интересом оглядела кабинет, решив, что бесполезно говорить на эту тему. — Кстати, что у вас творится в аэропорту? Автобус чорт-те когда ходит, а водители грузовых машин не хотят брать пассажиров, говорят, запрет. Какой еще запрет, если людям надо быстрее домой добраться? Признаться, не думала такое на Севере встретить, пишут-то другое… Да и в гостинице грязновато.

— Позвонили бы, машина есть.

— Сказки. Машины в такие минуты никогда не бывает. Однако… — она глянула на часы, — вам негоже столько времени тратить на меня. До свидания. — Гостья встала и тяжело двинулась к выходу.

Тельман Ивтэкович машинально привстал:

— Куда же вы? А как же с… этим делом?

— Думайте, вы хозяин района. С утра жду звонка.

На следующий день Варвара Кирилловна стала свидетельницей странной сцены, разыгравшейся напротив гостиницы. Переходя улицу, она приостановилась, чтобы дать дорогу телеге с лошадью. Поравнявшись с ней, возница-женщина привстала и вдруг начала отчаянно хлестать кобылу.

— Лево сворачивай! Лево, говорю!

Варвара Кирилловна поначалу приняла эти слова на свой счет. Она даже оглянулась и отступила на тротуар. Женщина изо всех сил тянула вожжи на себя, пытаясь повернуть лошадь в левый проулок. А навстречу ей, улыбаясь, спешил неверной походкой бородатый старик в ватнике и кирзовых сапогах. В руках он держал большой кулек.

— Так она тебя и послушалась. Лево, лево, — передразнил он. — Дура! Коню душевность перво-наперво дай, уваженье, а ты с ним, как со своим мужиком. Вот и бегит он от тебя лево.

Женщина покорно опустила вожжи:

— Ладно, не успели свернуть. Опять с повидлом?

— С таком, — Старик похлопал лошадь по морде, качнул деловито хомут, потянул ремень чересседельника. — По рукам бить надо за такое обхожденье с животным. Ишь, натер каку мозоляку.

Он развернул кулек, протянул лошади пирожок:

— Давай, парень, рубай.

Лошадь аккуратно взяла фиолетовыми губами пирожок, переступила с ноги на ногу и, неопределенно вздохнув, принялась осторожно жевать.

Прохожие останавливались с улыбкой. К решетке соседнего дворика прилепилась детвора из детсада. Воспитательница громко поясняла:

— Дети, это лошадь. Ее привезли к нам с материка. Кто еще не видел живой лошади? Сегодня будем ее рисовать… Лошадь, как видите, помощник человека.

Старик, достав очередной пирожок с повидлом, качнулся и выразительно поднял палец:

— Не то, дочка, ты им говоришь. Это не лошадь, а конь — вот! В войну он боевой единицей значился. Как солдат. А ты — помощник! Первейший, можно сказать, друг человеческий. Правда, парень? — Он прижал теплую лошадиную морду к себе и вдруг, поцеловав ее в ноздри, всхлипнул.

Воспитательница собрала детвору, увела от решетки. Возница-женщина пошевелила кнутом и неожиданно мужским басом проворчала:

— Максимыч, черт бы тебя побрал, опять, смотри, в милицию угодишь. Нельзя целоваться с лошадью при людях — иди проснись!

— А-а, — замотал головой Максимыч, — ты дура, баба, дура. Я кавалерист: шашки — наголо-о-о! — по его грязным щекам текли пьяные слезы.

Варвара Кирилловна подошла к вознице:

— Чья лошадь?

— Торговская.

— А он?

— Максимыч? На пенсии.

— А что, лошадь единственная в поселке?

— Какой — в поселке! На весь район, считай. Чукчи из тундры специально везут детей, чтобы посмотреть на нее. Вроде как музейный экспонат.

Варвара Кирилловна вернулась, узнала номер директора торга. Между ними состоялся такой разговор:

— А что нам делать, Людмила Ивановна, с лошадью вашей?

— Вы из милиции? Опять скандал?

— Я Лоскутова. Из райисполкома, — чуть помедлив, добавила Варвара Кирилловна. — Нельзя ли старика взять кучером?

— Ни в коем случае, любителей выпить у нас своих хватает. К тому же лошадь нам держать нерентабельно. Все собираемся списать, да руки не доходят. Теперь, очевидно, придется, если уж нашей лошадью заинтересовался сам райисполком.

— Ну так есть выход — спишите и продайте ее старику, скажем, в кредит.

Директор торга рассмеялась:

— Мы подумаем, конечно. На балансе она у нас. Если только по болезни, по старости лет… А впрочем, дайте нам официальное указание — и дело с концом.

— Дадим. Договорились. Все.

— Вы, видимо, новый человек в исполкоме, я что-то вас не знаю.

— Да, я только вчера прибыла. Точнее сказать, я депутат областного Совета. Еще депутат…

Во второй половине дня Варвара Кирилловна позвонила Тельману Ивтэковичу. Как и прежде, она быстро справилась с подступающей к горлу ноющей болью, поспешно погасила те далекие воспоминания, которые вспыхивали в ней, словно отблески молнии, высвечивая подробности уже полузабытых встреч. Он ей часто говорил: «Ты, Варька, мне от бога, с неба свалилась на мою голову».

Горькая улыбка тронула губы Лоскутовой. Да, так и было. Прямо с неба. Она тогда занималась в школе планеристов, и первый ее полет завершился в огороде дома на окраине, где жил Гаранин. Как он испугался, увидев сломанный планер и плачущую девчонку в нем. Он тогда был уже курсантом авиационного училища.

Войну они начали в разных авиаполках. Но она еще не летала. Это было позже…

Варвара Кирилловна никогда не позволяла себе распускаться. И теперь, здесь, она думала обо всем как бы отчужденно, словно о факте из жизни других людей. Однако самообладание ее по только не радовало, но даже огорчало. Оно напоминало о долгих годах, которые отделяли ее ту, молодую, от сегодняшнего дня, о жизненном опыте, о потере остроты восприятия былых чувств, а значит — о старости.

Тельман Ивтэкович говорил нервно и, как ей показалось, враждебно. Варвара Кирилловна на мгновение растерялась, подумав о нелепости своего требования. Она сразу поняла, что отнимает время у занятых людей. А потеря времени — все равно что нанесенный кому-то ущерб. В принципе, так ли уж важна — быть ей именно там? Сегодня она пойдет в ПТУ и увидит то, что осталось после катастрофы.

Лоскутова терпеливо выслушала объяснения председателя о «зверской» занятости вертолетов и людей, закурила, Больше звонить она не будет, больше не надо приходить в райисполком. Все это чепуха — запоздалые цветы на могилу, все это мистика и чепуха. Мы — материалисты! Однако она подумала о своей матери и чистеньком деревянном кладбище на бугре, где весной над могилой тихо распускаются вербы. Шум ветра, щебет птиц — это совсем не тот шум, который услышишь в лесу, и совсем не тот крик птиц. На кладбище эти звуки просто часть вечной могильной тишины. По-бабьи она это понимала. Боязнь, испуг, почтение к тому, что находилось за пределами материальной жизни, в ней все-таки остались.

…Она тогда, кажется, сказала ему о своем предчувствии, что они больше никогда не увидятся. «Ты не можешь представить, Женька, — сказала она в тот их последний рассвет, — хорошо нам было или плохо — это неважно. По ведь мы никогда больше не встретимся. Вот это страшно! Будет вокруг нас много людей, может быть, мы уцелеем в войне, и нам могут встретиться люди очень похожие на нас с тобой. А мы не встретимся. Это, наверное, хуже, чем знать, что кого-то из нас нет… Я даже ребенка от тебя не успела родить». Он ответил спокойно и мудро: «Если судьба не сведет нас снова, надо просто помнить друг друга. Во мне продолжает жить мой отец, хотя я не был на его могиле лет десять. Почти ежедневно я восстанавливаю в памяти его жизнь, узнаю в ней себя. Все так повторяется… Я буду всегда помнить о тебе», Ей хотелось закричать от этих его страшных слов: «Нет-нет-нет! Я не могу это слышать! Я люблю тебя. Черт с ним, с загсом, свадьбой… Я хочу видеть тебя. Не надо так жестоко говорить, милый мой Женька. Мы обязательно увидимся, и у нас еще будет все. Все-все!» Он понял ее состояние и шутливо погрозил пальцем: «Приказываю не распускаться, товарищ гвардии младший сержант!» Потом похлопал по своему планшету: «Здесь, учти, заявление на тебя. Вернусь, тогда уж ты от меня никуда не денешься»… И опять на прощание погрозил пальцем.

Варвара Кирилловна оставила в приемной плащ, привычным жестом поправила волосы и решительно открыла дверь кабинета директора профессионально-технического училища. Шло совещание. Директор вопросительно глянул на вошедшую, но, увидев на лацкане пиджака депутатский значок, привстал и показал на свободный стул.

— Продолжайте, продолжайте, — шепотом проговорила Лоскутова и вынула пачку папирос. Это еще более смутило директора: «Не церемонится. Из области, очевидно…»

Молодая женщина, выступавшая перед этим, тоже смутилась и молча глядела в школьную тетрадь. Директор кивнул ей:

— Хорошо, это мы разберем в рабочем порядке.

— Зачем же в рабочем? Для того ведь и собрались. Не на торжественном же собрании — на рабочем, — сказал сидящий рядом с Лоскутовой мужчина. Его поддержали остальные.

Женщина с тетрадкой, не поднимая глаз, продолжила:

— Короче говоря, из милиции письмо: конкретных виновных в краже сеток установить не удалось, по подозрение опять падает на наших.

— Пора холодильниками обзаводиться, нечего развешивать по окнам авоськи, — раздалась чья-то ироническая реплика.

Директор протестующе поднял руку и посмотрел на Лоскутову:

— Спокойно, товарищи, спокойно. Приезжий человек не в курсе — надо объяснить. У нас нет зама по воспитательной работе. Никто больше года не держится. Я понимаю, что эта работа не мёд, но надо же наконец и области подумать о толковом комиссаре. Наставник нужен. Вот тогда и сетки будут целы.

— И с помещением пора решить вопрос, — повернулся к Лоскутовой сосед, — О расширении второй год говорим, а сделано с гулькин нос, извините, конечно, за резкость.

— Верно, нам негде разместить толком кабинеты оленеводства и звероводства. Пришло новое оборудование, новые рации…

Лоскутова молча вертела в руках неприкуренную беломорину и, казалось, не слышала обращенных к ней слов.

Директор нервно кашлянул в сжатый кулак, продолжая размышлять над причинами столе, внезапного приезда областного начальства. Поводов могло быть предостаточно: строительство нового общежития на 300 мест, недобор учащихся на новый учебный год, наконец, эти ЧП с продуктовыми сетками…

Лоскутова обвела лица сидящих своим тяжелым властным взглядом:

— Слушая вас, я подумала вот о чем. Прежде чем зайти в этот кабинет, я походила по училищу. Да, надо признать, в мастерских тесно. Вообще планировка здания довольно нерациональная. Зачем, скажем, за этой стеной такой громадный коридор с тупиком? Там есть окно — прекрасно! Отгородите коридор и врежьте дверь. Вот вам дополнительный кабинет.

Директор в замешательстве потеребил свой нос:

— Вот что значит, товарищи, свежий глаз!

— Минутку, — грубовато оборвала его Лоскутова. — Давайте подумаем, так ли уж необходим этот министерский, простите директорский кабинет с гигантской приемной? Вполне можно обойтись одной приемной.

Директор покраснел и постучал пальцами по стеклу:

— Ну, это не решение вопроса. — Покраснел он оттого, что по проекту действительно кабинет директору предлагался без приемной.

— Знаю и понимаю, расставаться с таким роскошным залом не хочется. Но я бы вам посоветовала. Кто ради кого здесь? Вы для учащихся или учащиеся для вас?

— Простите, вы кто, собственно, будете? — поинтересовался директор.

— Как вам сказать, — задумалась Варвара Кирилловна, подыскивая верные слова. — У вас есть кружок «Поиск». Я приехала…

Молодая женщина, та, что говорила о письме из милиции, ойкнула, сложила ладони у подбородка:

— Так это… вы? Жена того летчика?

— Да. Это я.

Все разом вскочили. Кто-то обнял за плечи Лоскутову, кто-то жал руки.

От неожиданно нахлынувшей людской нежности Варвара Кирилловна растерялась, лишь благодарно улыбалась всем, но размягчиться до слез себе не позволила, хотя они стояли где-то совсем рядом. Просто спазмы сжали ей горло, и она еще некоторое время не смогли вымолвить ни слова.

— Спасибо… спасибо за теплоту. Но, право, я не заслужила этого. Я всего лишь… жена… летчика.

Молодая женщина, сама готовая вот-вот расплакаться, все время повторяла:

— Боже мой! Надо же! Боже мой… Вы не представляете, как вас ребята ждут! Такая встреча… Пойдемте скорее в наш класс, пойдемте.

Директор вставил:

— И обязательно выступите перед учащимися, в плане, так сказать, патриотического воспитания. Это нам очень важно…

— Да уж придется выступить, — с напускной строгостью произнесла Лоскутова, — а за сетки с продуктами я спрошу, крепко спрошу. Насчет перепланировки все-таки подумайте. Я, в свою очередь, поговорю с председателем райисполкома. Помогу чем могу.

Директор испуганно замахал руками:

— Не надо, ничего не надо говорить. Мы тут сами решим.

— Не надо ничего решать. Надо делать. Больше того, объявите среди учащихся конкурс на лучший вариант перепланировки корпуса. Это как раз будет в плане трудового воспитания, — добавила она с улыбкой.

Варвара Кирилловна наконец решилась зажечь спичку и с жадностью втянула в себя желанную струю дыма.

…Лоскутова рассматривала вещи погибших летчиков так, словно она была очень близоруким человеком. Ей хотелось остаться одной, ее раздражало нетерпеливое перешептывание ребят, мешало стекло, за которым лежали все эти обгоревшие и оплавленные предметы. Попросить открыть крышку столика она не решалась. Еще раньше, как только Лоскутова взглянула на вещи, ей пришла в голову горькая мысль: а ведь она не помнит, какие из вещей принадлежали Гаранину. Часы, портупея, клочок погона, кобура, термос — все могло быть и его, и его погибших товарищей. Она спросила, были ли еще документы, кроме комсомольского билета и письма.

— Письма есть, но их не удалось прочесть, — сказал рослый черноволосый паренек. — Если хотите взглянуть, они у отца в сейфе.

— Почему у отца? — машинально спросила Варвара Кирилловна.

— А он председатель райисполкома, помогал нам, — ответил юноша.

Вечером в спортивном зале собрались учащиеся и преподаватели.

— Прежде всего, ребята, я передаю вам большой сердечный привет от Героя Советского Союза, бывшего командира перегоночной авиадивизии Ильи Петровича Мазурука. Он знает о вас и гордится вами. Такое вы хорошее дело делаете…

Слова Лоскутов ой потонули в грохоте аплодисментов.

— Так вот. Я с ним встретилась перед вылетом на Чукотку. Илья Петрович рассказал мне один случай. Глубокой осенью сорок третьего года где-то в этом районе совершил вынужденную посадку военный транспортный самолет. Летчики остались живы, но их никак нельзя было вывезти с места аварии: вертолетов тогда еще не существовало. Целый месяц летчикам с воздуха сбрасывали все необходимое, пока не выпал снег и к ним не пробились оленьи упряжки. Илья Петрович не помнит имена летчиков, но ведь вполне возможно, что это был экипаж второго самолета, который обнаружили геологи, Значит, летчики живы! Попробуйте начать поиск отсюда, с Чукотки. Наверняка кто-то из местного населения помнит об этом эпизоде. А через них, возможно, удастся узнать чью-нибудь фамилию.

Я скажу вам, ребята, что никто никогда бесследно не исчезает. Двадцать миллионов советских людей погибло в войну. Воспоминания живут о них в памяти их родных и близких. Давно умерли родители Евгения Федоровича Гаранина, не осталось родственников. Но вы нашли меня, а через меня о его последнем полете над Чукоткой узнали многие люди, те, кто его помнили, и те, кто его не знали. Оказывается, некоторые на товарищей Гаранина знали о нем больше, чем я. Гаранин не совершил подвига, не имел высоких наград. Но он был очень настойчивым человеком. Он сумел, пусть частично и пусть не совсем так, как хотел, достичь своей давней мечты — сделать героические полеты через Северный полюс в Америку нормой, обычным делом. Он мечтал работать в Арктике, осваивать воздушные трассы Крайнего Севера. Не знаю, был ли он доволен собой…

Варвара Кирилловна по привычке открыла свою сумку, чтобы достать папиросы.

Голос Варвары Кирилловны заметно дрогнул, когда она произнесла:

— Я вам благодарна… по-матерински благодарна. Я ничего не могла привезти вам, что дополнило бы биографию и жизнь Гаранина, У меня ничего не осталось. Есть лишь мои память, да я сама, как видите, старая и ворчливая женщина. Продолжайте розыски родных остальных членов экипажа. И я вам в этом помогу, — Она сделала паузу, — А теперь вы расскажите о себе, о своей учебе, о том, чем занимаетесь в свободное время. Конечно, кроме срезания авосек с продуктами…

Зал мгновенно умолк, погрузился в неловкую и тягостную тишину.

— А вы хотите прыгать с парашютом? — неожиданно выручила ребят Варвара Кирилловна.

Тишина всколыхнулась, взорвалась:

— Хотим! Хотим! Ура-а…

— Еще у нас нет канатной дороги! — закричал кто-то пронзительным голосом.

— А дорога-то зачем вам, канатная?

— У нас же, посмотрите, сопки специально созданы дли горнолыжников. И лыжи есть, и желание…

Потом от имени учащихся выступил черноволосый юноша, сын председателя райисполкома. Он рассказал гостье о дальнейших планах группы «Поиск». Из самых лучших ребят решено организовать экспедицию к месту катастрофы самолетов, обратиться к комсомольцам района и собрать средства на сооружение монумента в районном центре, продолжить розыски. В конце он тихо сказал:

— Простите нас за сетки…

Зал дружно захлопал.

В эти дни Тельман Ивтэкович был настолько занят, что не вспомнил бы о гостье, если бы не директор торга.

— Поздравляю вас с новым работником, Тельман Ивтэкович, — сказала она не без иронии. — Энергичная женщина, с места в карьер… на лошади.

— На какой лошади?

Выслушав директоршу, он от души расхохотался:

— А что, молодец, а? Вот вам и вся лошадиная проблема.

В разговор вмешался начальник аэропорта:

— Кстати, где эта Лоскутова? Она нас вчера чуть до инфаркта не довела своими парашютами.

— Парашютами? — Тельман Ивтэкович невольно нахмурился.

— Говорит, не может такого быть, чтобы в авиаподразделении не было с дюжину парашютов. Есть-то они есть, да ведь это серьезное и ответственное дело — прыгать с парашютом. Говорит, на той неделе уже привезет список ребят, желающих прыгать. Это же самоуправство!

— Ага, понял. Мне об этом сын говорил. Я не знаю вашей специфики, тем более, как организуется парашютный спорт. Но, прошу вас, прислушайтесь к словам Лоскутовой. Она человек толковый.

— Ну раз вы так считаете…

— А я с жалобой, Тельман Ивтэкович. — К председателю подошел директор ПТУ. — Вам Лоскутова еще не докладывала о перепланировке нашего здания? Это вообще ни в какие ворота… Если мы начнем руководителей из кабинетов выселять, то… — он не нашелся, что сказать, и лишь пожал плечами, ища поддержку у других.

Раздался звонок, все заспешили в кабинет председателя.

Тельман Ивтэкович еще некоторое время размышлял над словами директора, хотя так до конца и не уловил их смысл, Он разглядывал знакомые лица членов исполкома и приглашенных. Для многих из них Чукотка стала родным домом. Но даже они, в подавляющем своем большинстве, все равно, придет время, вернутся туда, откуда приехали, в свои российские города и поселки. И, может быть, поэтому у него в самой глубине души оставалась некая необъяснимая обида на этих людей. Никто об этом не знал, и сам он считал это глубинное чувство своей слабостью. Оно о себе давало знать крайне редко, по почти всегда, когда ему приходилось провожать на пенсию — а значит, и на материк — своих верных товарищей, с которыми был прожит бок о бок не один год и не два, а порою десятилетия. Все равно, как ни крути, на Чукотке существовал и пока существует вахтовый метод работы, Эти вахты растягивались иногда на очень долгие годы, в которые вполне умещалась целая человеческая жизнь, но все равно это были вахты с приездом и отъездом.

Многие уезжали навсегда, а он оставался, и потому собственная его наступающая старость виделась ему незаслуженно обделенной. Обделенной именно общением с товарищами по совместному делу. Он прекрасно знал, что потом, много лет спустя, ему захочется видеть того или того — может быть, уже давно умершего; захочется видеть, как растут и живут дети его друзей. Именно так, не теряя друг друга, из поколения в поколение живут и в русских селах, и в его родном чукотском селении Энмыгран. Но Тельман Ивтэкович давно уехал из родного села, давно живет в районном центре, а здесь вахтовый метод…

Сейчас он думал об этом не случайно. Слушая директора ПТУ, он почему-то почувствовал, что этот человек здесь долго не продержится — не той закваски. Хотя внешне он вроде бы ничем не отличался от других, пожалуй, только излишне осторожен с начальством, высокомерен с подчиненными. Председатель райисполкома знал и другое — его недолюбливали учащиеся, но ведь это еще далеко не критерий оценки деловых и душевных качеств человека. Он с тоской подумал, что скоро, видимо, придется искать нового директора.

Вечером Тельман Ивтэкович послал машину за Лоскутовой.

— Рад вам сердечно, Варвара Кирилловна. — Он помог гостье снять мокрый плащ, — Где так успели промокнуть? Да-а, сезон осенних дождей наступил. Некстати… Я все эти дни, поверьте, на разрыв.

— Да уж не оправдывайтесь, дорогой Тельман Ивтэкович. Я понимаю все прекрасно. И даже догадываюсь, что вы меня пригласили далеко не по поводу этих осенних дождей.

Председатель ушел от ответа, показал на барометр:

— Поверьте, это недели на две. Все вылеты прекращены, — Он вздохнул, вынул расческу, — Честное слово, я намеревался слетать с вами туда, сам все показать. Но…

— Подождем! Мне спешить некуда, — жестко оборвала его Лоскутова.

— Обиделись?

— Вы меня не поняли. Я буду ждать погоды, чтобы улететь домой.

Варваре Кирилловне подумалось, что председатель рад этим дождям, рад, что наконец отделается от надоевшей гостьи. Но она быстро подавила в себе обиду и сказала:

— За меня туда следующим летом поедут учащиеся ПТУ. А я… я просто не смогу подняться на ту сопку. Мне остается только вас поблагодарить за все, что вы сделали. Эта поездка, пожалуй, была одним из самых значительных событий в моей длинной жизни. Большое спасибо!

— Так-так, — Тельман Ивтэкович продул расческу и аккуратно вложил ее в нагрудный кармашек, — А у меня идея! Только просьба не отвечать сразу, а, скажем, через три дня. Хорошо? Ну тогда вот: оставайтесь у нас до следующего лета. Поработаете заместителем директора в училище, а летом вместе с ними…

Варвара Кирилловна с любопытством рассматривала председателя. Нравился он ей все больше и больше. И правился прежде всего своей открытой и, что ли, беззащитной хитростью.

— А я вам взамен подарок готовлю. Уговорил демобилизованных пограничников поехать в ваш девичий город.

— Это не подарок, а бомба замедленного действия. Парни найдут себе невест и… вернутся на Чукотку. Молодые от вас не уезжают.

Оба рассмеялись.

— Дорогая Варвара Кирилловна, поверьте, ребятам во как нужны вы с вашей светлой умной головой и добрыми вашими женскими руками, — нескладно заключил Тельман Ивтэкович, желая сказать этой пожилой женщине нечто вроде комплимента. При этом он взглянул на большие грубоватые мужские руки Лоскутовой и окончательно смутился.

Варвара Кирилловна громыхнула коробком спичек:

— Как условились, сейчас ничего не скажу.

Они поговорили о парашютном кружке, канатной дороге, вспомнили торговскую лошадь…

Председатель неожиданно хлопнул себя по лбу. Он открыл нижнее отделение сейфа и замер, потом медленно повернулся к гостье:

— Простите, Варвара Кирилловна, я и забыл. У меня ведь для вас есть еще что-то… — Он вынул сверток и развернул. — Это тоже оттуда.

Лоскутова осторожно взяла старую туфельку и конверт.

— Здесь письма, которые не удалось расшифровать. — Он вынул слипшиеся листки с блекло-голубыми разводами.

Варвара Кирилловна бережно рассматривала их.

— Да, совсем ничего нельзя разобрать. Мы с ним не переписывались. Нет, одно письмо он мне прислал, а я, кажется, не успела ответить. А это что? — Она развернула полуистлевший листок. — Боже мой, заявление в загс! Так и не успели. — Привычным жестом она стала искать папиросы, — Отдайте мне это, пожалуйста! Но откуда туфелька? Погодите, погодите… Неужели…

Она забытым молодым жестом отвела со лба седую прядь волос, тихо попросила:

— Можно, я примерю?

Она с трудом наклонилась, приставила рассохшуюся с множеством трещинок былого лака туфельку к своей полной ноге и надолго замерла в этой неудобной позе.

Тельман Ивтэкович нерешительно прикоснулся рукой к ее вздрагивающему плечу, нагнулся и вдруг поцеловал в висок, быть может, вспомнив в это горькое мгновение всех русских ребят, летавших в войну над Чукоткой и сложивших здесь головы.

Бухта Сомнительная

Лирическая повесть

Людмиле А.

1

Я прыгаю в яму с моржатиной; успевая удивиться — надо же, снег! Белое пятно, спросонья принятое за снеговое, превращается в клубок стремительных и яростных мышц. Они оплетают меня, мнут, давят. Из горячей распахнутой пасти с гофрированным розово-пегим небом вырывается хриплый рев. Пасть дымится белым парком. Я чувствую пальцами витые шейные мускулы — они, словно маленькие тугие змеи, отчаянно бьются в моих ладонях. И вижу только небо зверя. Оно меня пугает и тоже превращает в зверя. Хотя должны бы напугать клыки. Прекрасные молодые клыки! Они созданы, чтобы разрывать живую плоть и перемалывать кости. Но почему-то пугает это розово-пегое гофрированное небо, Я знаю, что все равно не дамся ему, я нее равно постараюсь дотянуться до своего ТТ. Пистолет съехал на живот. Кобуру с такой силой дергает вниз лапа медведя! Я с благодарностью успеваю подумать о своей давней привычке никогда не снимать оружие в тундре.

Белый медведь лежит. Моя правая рука вцепилась в горло с бьющимися мускулами. Левым боком и локтем я давлю его правую лапу, левой он дерет на моей спине куртку. Мне не видно, но, может быть, одной лапой он скребет мерзлую стену — осыпается мелкая галька и песок. Мышцы у нас обоих напряжены, точно готовые вот-вот лопнуть струны… У кого первого? Мы замерли и выжидаем, где ослабнет мускул, чтобы молниеносно взорваться новым ударом, Я начинаю постепенно приходить в себя, лихорадочно соображаю, как выпутаться из этой истории. Можно закричать, но страшно — крик послужит зверю сигналом к последней атаке. Пока он тоже в шоке. Неожиданно я делаю радостное открытие — оказывается, до сих пор я живу лишь потому, что подо мной лежит не взрослый медведь, а, по-видимому, годовалый. Взрослому зверю потребовалось бы меньше минуты, чтобы смять меня. Иному белому медведю и тысячекилограммовый морж не страшен. А во мне всего сто с небольшим.

От близкого звериного дыхания меня начинает вдруг мутить, кажется, что сейчас я потеряю сознание. Яма забита кислым моржовым мясом для ездовых собак охотника Ульвелькота. Но к этому запаху я привык, как привык и к самой моржатине.

— Коте-е-но-к! Где ты? — слышу далекий голос Лариски. — Котенок!

— Здесь, — шепчу я и начинаю злиться. Злюсь от того, что злюсь, а когда злишься, можно испортить все дело. В приступе бешенства можно на все плюнуть. И просто встать с опрокинутого медведя. Сейчас я злюсь на это дурацкое прозвище: «Котенок», Оно произошла от моего имени. Его придумала Лариска. Какой я котенок? А сейчас я действительно словно котенок.

— Котено-о-к! — опять раздается сверху. Я улавливаю в голосе нотки тревоги. Идет! Молодец моя Лариска! Я, кажется, слышу даже ее дыхание. Она никогда не кричит, у нее одно восклицание на все случаи жизни — «О!», но с множеством оттенков.

— О-о! Котеночек, ты что тут делаешь? — шепчет Лариска.

Я не могу поднять голову, и мне хочется выругаться. Однако не ругаюсь. Однажды, услыхав от меня довольно безобидное словечко, Лариса умоляюще попросила при ней не «выражаться», как она сказала. Она не хотела ни на йоту изменить свое представление обо мне. С тех пор я никогда при ней не ругаюсь.

— Возьми карабин! Быстро! — рычу я в пасть медведю.

Боюсь, что последнего слова она не расслышала. В иные моменты Лариске не откажешь в ловкости и силе молодой пантеры. Кстати, ее так и называли в школе — черная пантера.

Я уже слышу лязг затвора и чувствую, как ствол карабина тычется в мой оголенный затылок.

— Да не в меня. Ниже! — кричу я изо всех сил. Бедняга, у нее, видно, дрожат руки. — Скажи перед выстрелом, — задыхаюсь я от натуги, — Обязательно скажи… Мне надо руку убрать. — Карабин, наверное, сейчас нацелен на узкий лоб медведя и вполне возможно, что пуля, пройдя сквозь череп, попадет в мою руку.

— Стреляю!

Одновременно с грохотом выстрела я отдергиваю руку, и челюсти медведя смыкаются на моем запястье. Его тело дважды судорожно вздрагивает и расползается, будто студень. На меня валится Лариска. Приятно пахнет пороховым дымом. Ствол карабина она засовывает в пасть медведя, и я вынимаю окровавленную руку Она осторожно берет ее и прикладывает к своей щеке Я слышу хлюпающие звуки, но всхлипы резко обрываются она знает, что я не люблю слез.

— Давай, Котенок, скорее. Я тебе помогу. Все хорошо, все хорошо… Главное, ты жив. Не переживай Поднимайся, милый! Вот так. Теперь становись мне на спину.

Я валюсь на ее хрупкую, узкую спину и хватаюсь одной рукой за край ямы. Сыплется галька. Лариска не выдерживает моего веса и приседает. Это не дело.

— Подожди, давай вот так. — Она с силой толкает меня, и я переваливаюсь за край ямы. Вот черт, откуда в ней такая сила?

Наш дом стоит неподалеку, на косогоре. Все на месте: слева океан, забитый торосами разного цвета — от бутылочного до голубого и розового: справа — огромная рыжая долина, заканчивающаяся уже по-осеннему мрачными и величественными горами; старая банька, разваленный вездеход возле крыльца. В который раз я опять думаю о собаке. Если бы была собака! Все этот жадный Ульвелькот: до начала охотсезона никаких собак!

Неизвестно, кто кого ведет. Лариска обхватила меня обеими руками, и это очень мешает передвигаться. С пальцев раненой руки на серебристо-серую траву падают темные капли.

Вот и дом. Мне жалко мою куртку, и я пытаюсь ее стянуть. Но Лариска проворно вспарывает портняжными ножницами кожаный рукав, потом свитер, потом рубаху. Ловко перетягивает жгутом предплечье. Мне страшно смотреть на свою изуродованную руку. Первая мысль — как работать? Бинт, смоченный в йоде, холодит и сразу опаляет огнем. Пока Лариска колдует над раной, я свободной рукой стираю кровь с ее щеки, тыкаюсь носом в ее черные курчавые волосы и шепчу.

— Баранья ты Башка…

— Это ты баранья башка, — ласково откликается Лариска. Она очень редко ворчит на меня. Нет, совсем никогда не ворчит. Но на этот раз в словах упрек: — Это ты баранья башка. Зачем ты убрал руку? Я ведь все понимаю.

— Зачем, зачем… Теперь можно рассуждать. Пули боится каждый кусочек тела. Независимо от меня, — Я, конечно, оправдываюсь, и мне стыдновато, что я поспешил отдернуть руку. А как знать? Пуля могла раздробить кость, и тогда осталось бы идти в инспектора Госстраха.

— Ну, да ничего. С рукой пока все. Давай теперь я тебя осмотрю. Может, еще где царапины. Вон на спине живого места нет, на коленях. — Она раздевает меня, и я замечаю, что делает она это с видимым удовольствием собственника. Раньше она никогда не видела меня в таком виде, но теперь мне деться некуда, а она очень довольна. Ее лицо время от времени озаряется радостью открытия:

— А вот здесь, Котенок, еще царапина. Сейчас мы ее…

— Баранья Башка, мне холодно. Хватит. Растопи печь. Будем пить чай и думать, как жить дальше.

— А чего думать? Рука заживет. Я пока буду твоим и. о.

— Медвежонка надо спрятать, — говорю я. — Нельзя убивать белых. Тем более нам, работникам заказника.

— Но это ведь вынужденно, — возражает Лариса с таким безразличием, словно речь идет о сорванном на общественной клумбе цветке.

— Скоро появится Ульвелькот, и тогда все побережье узнает. Потом доказывай, что ты не верблюд. Мы должны сохранять свой престиж, — высокопарно заключаю я.

— Чего? — она удивленно смотрит на меня.

— Престиж. Авторитет, значит.

— А, да, я просто забыла.

— Не забыла, а скажи честно, что не знала.

— Нет, забыла. Ты его еще записывал в мой словарик.

— Господи, Баранья Башка, такие слова знает теперь первоклассник.

— Хорошо, хорошо, не волнуйся. Ты болен.

Лариса воспитывалась в русской семье, но училась сначала в украинской, потом в русской, потом опять в украинской школе. Язык у нее коверканный, значение многих иностранных слов она вообще не знает. До сих пор не пойму, как это получилось: или недостаток в школьном образовании, или нелюбовь к чтению. Да нет, о последнем не скажешь: читать она любит. Поэтому Лариска завела себе тетрадку, куда записывает все непонятные слова. Иногда записываю я. Особенно неладно у нее с ударением.

— Давай хоть шкуру с медведя снимем! Я, может быть, единственная женщина на всем белом свете, которая убила белого медведя. Представляешь, шкура будет лежать возле нашей кровати…

Я морщусь оттого, что представил, как каждое утро буду становиться на шкуру этого медвежонка.

— Нельзя, Лариса. Понимаешь, никак нельзя. Надо спрятать в торосах.

Она недовольно отворачивается:

— Как знаешь… Впрочем, твое слово для меня — закон! Ты, как всегда, прав.

Плохо всегда быть правым. Неинтересно. Но об этом я не говорю, незачем ей это слышать. Пусть думает, что я всегда прав. Просто теперь надо делать так, чтобы правота твоя не вызывала сомнений.

Лариса треплет меня по щеке, надо сказать, довольно фамильярно.

— Господи, как мне хорошо с тобой! Мы пройдем через все испытания, и я продлю тебе жизнь на много-много лет.

Я недовольно кривлюсь: сейчас начнется ее любимая бодяга про лечебные травы, которые она прихватила с Материка. Вот уж где позавидуешь ее эрудиции: токсины, аритмия, сенсорный голод, депрессия, большой и малый круги кровообращения, «разумная» мышца и прочая медико-анатомическая премудрость. В таких случаях, предвосхищая словесный водопад, я выставляю ладонь и говорю:

— Спокойно! Я все знаю: бессмертник — мочегонный, шиповник промывает кишки, прости, печень, липовый чай — с похмелья…

Лариса со вздохом умолкает, подавленная моим невежеством.

«Продлю тебе жизнь на много-много лет» — самоуверенно и наивно, но мне хорошо от этих слов. Хорошо оттого, что их сейчас почти не говорят супруги. Чаще услышишь: «Ты мне укоротил жизнь» или: «Я тебе устрою такую жизнь — поплачешь!»

Лариска сидит на краю постели. Руки сложены между колен. Взгляд отсутствующий. Она напоминает человека, который остался один в комнате и знает, что за ним никто не наблюдает. Просто задумалась. А может быть, к чему-то прислушивается? Эти краткие мгновения меня настораживают. Она вдруг делается далекой и чужой, со своей жизнью и тайнами. Как и положено эгоистичной натуре, я про себя продолжаю, правда довольно лениво, ревновать ее к той жизни — без меня. Нет, она скорее похожа сейчас на юную женщину, что сидит в пустой комнате и ждет тихого стука в дверь.

— О чем думаешь, Юстэйсия? — моя слабость — придумывать ей постоянно новые имена и прозвища.

— О нас с тобой. О том, что мы счастливы, потому что любим друг друга, — серьезно отвечает она.

Неужели правда так думает? Чужая душа — потемки.

Я хохочу и подзадориваю:

— Скажи теперь, что ты искала меня всю жизнь и вот — нашла.

Лариска улыбается:

— Ты же знаешь, что это так.

Да-а… Отсутствие чувства юмора. Хорошо это или плохо? Мне кажется, что я даже немного ей завидую.

— Иду растапливать печь. Господи, чего же я сижу, вот странная…

Она никогда про себя не скажет, даже шутя: «Вот дурочка» или «Вот глупая», как говорят обычно. Она все понимает буквально и совсем не считает себя ни глупой, ни тем более дурочкой.

Я поудобнее устраиваюсь на своем ложе. Больная рука пылает. Но даже сильная боль, если она постоянная, притупляется, к ней привыкаешь. Одно время у меня появились в груди так называемые «блуждающие» боли. Я то не мог лежать — приходилось много ночей спать сидя; то не мог глубоко вздохнуть — нутро словно рвали когтями. Боли настолько были сильны, что во сне я кричал и пугал соседей. Врачи посоветовали сменить работу, и вот я стал охотоведом. Считаю, что это удача. К боли в руке привыкну. Это пустяк по сравнению… во всяком случае она не мешает мне погружаться в размышления.

Константин

…Это было лет семь или восемь назад. Я работал в хорошей областной газете. В нашем отделе работал и мой приятель — Коля Старухин. Мы были молоды, красивы — «золотые перья», как нас иронично называли коллеги. Нам это нравилось. Любили кутнуть, поволочиться при случае за хорошенькими девушками. Самоуверенности, тщеславия, зазнайства, порой и наглости было у нас с излишком.

Однажды Коля машет мне, мол, выйдем.

— Старик, тут к тебе… М-м… — он почмокал губами.

В коридоре стояла тоненькая юная девушка. Девушка как девушка. Еще «детсад». В руках школьная тетрадь трубочкой.

— Этот молодой человек, — Старухин галантно кивнул в мою сторону, — как раз занимается волшебными сказками. Он вас проконсультирует.

— Чего? Какие сказки?!

— Обыкновенные, волшебные, — пояснил он так, словно этим видом творчества занимался каждый второй житель планеты, — Девушка пишет волшебные сказки. Вот принесла, так сказать, на ваш суд, коллега.

Она стояла с опущенными глазами, в страшном смущении. За чащей иссиня-черных ресниц блестели, набухая, сверкающие капельки.

Я наклонился к ней и спросил шепотом:

— Вы… вы действительно пишете волшебные сказки?

Лишь на мгновение вспорхнули щеточки ресниц, открыв мне свет необычных монгольских глаз.

— Да, — еле слышно выдохнула она.

— Тогда все правильно. Проходите, пожалуйста.

Старухин насмешливо улыбался. Я ему незаметно показал кулак. У нас с ним была такая игра: подсовывать друг другу явно безнадежных для газеты авторов.

Такие девушки прекрасны, что и говорить. Я уставился в густые энергичные завитки на ее головке. Накануне мне пришлось побывать в одном крупном овцеводческом совхозе, и до сих пор перед глазами мелькали бесчисленные курчавые бараньи головы недавно народившегося молодняка. Довольно глупо, но, взглянув на ее прическу, я вспомнил про этих милых барашков. На смуглом скуластом личике ярко горел румянец. Она исподлобья глянула в мою сторону и положила тетрадку на угол стола. Совершенно черные глаза лучились ослепительным светом. Верхняя губа своенравно вывернута, а нижняя — пухлая, беспомощная, точно у недавно ревевшего ребенка. Подбородок крепкий, фигура, хрупкая на первый взгляд, все-таки довольно сильная и ловкая. Она повернула плотно сжатые колени от меня чуть в сторону и положила ладошки на край черной юбки — нормальной юбки, уже не мини, но еще не макси.

Я открыл тетрадку и с умным видом уткнулся в ровный, очень правильный строй красивых букв. Не помню, о чем шла речь в первой сказке. Называлась она «Зеленое райское яблоко». Однако запомнилось, как «туман юности кого-то уносит на своих легких крыльях, раздумья вздрагивают от плеска ласковых воли, а чувства освещены какими-то странными жемчужинами», Сказка заканчивалась словами: «И она встретила юношу с нелживым блеском глаз».

Это было прекрасно, и я еле сдерживался, чтобы не расхохотаться.

— Что-то есть… хм… хм… Что-то есть… хм… хм, — пробормотал я, долго раскуривая сигарету, — Расскажите о себе…

Ничего особенного. Окончила сельскую школу, вместе с родителями переехала в город, сказки пишет недавно — «сама не знаю, как это вышло», — сейчас думает устраиваться на работу. И все.

— А знаете, Лариса, — я посмотрел на часы, — не поехать ли нам в ресторан? Все равно дало идет к обеду, а в столовые я не хожу.

Она поправила юбку, глубоко вздохнула:

— Я согласна.

Мне осталось отпроситься у редактора, перехватить где-то червонец. Редактор отпустил, не удосужившись даже выслушать наспех сочиненную мною легенду о каком-то важном письме, которое якобы немедленно надо расследовать. «Хорошо, хорошо, идите, только без Старухина. И чтобы потом я не разыскивал вас через милицию».

У Старухина я почти силой вырвал последнюю десятку. Он уставился на меня своими нагловатыми глазами, слегка увеличенными стеклышками очков:

— Неужели о'кэй? Ну, ты даешь! Ну, а вообще как она? — он пошевелил пальцами.

— Детсад, — односложно сказал я.

Для шику я взял такси, хотя до ресторана было минут десять хода. Мне принесли бокал шампанского, ей лимонад. Лариса понемногу разговорилась, однако была очень серьезна и никак не хотела принять моего снисходительно-шутливого тона. А вот о чем говорили — не помню. Не могу объяснить и того, как мне после прогулки по парку удалось уговорить ее зайти ко мне домой. Кажется, было все естественно и просто. Я пригласил на чашечку кофе — она не отказалась. Детсад, одним словом. Уже в то время за внешней робостью в ней чувствовалась какая-то отчаянность. Может быть, она мучилась своей кажущейся неполноценностью или просто не хотела — не дай бог! — выглядеть этакой деревенской недотрогой?

Видно, все-таки, выражаясь по-деревенски, я ей приглянулся, как мог бы приглянуться сельской девушке каждый второй современный городской человек. Да что говорить, я сам себе тогда правился, и на моем глуповато-самоуверенном лице почти всегда сияла этакая ослепительная улыбка на все тридцать два зуба, безмятежность и беззаботность сами по себе выплескивались наружу. Взрослым людям я казался просто лоботрясом и пижоном.

Вошла Лариса в комнату без опаски, не обратив внимания на холостяцкий беспорядок. Присела на обшарпанный диван, да так и просидела до того рассветного часа, когда уже можно было различить наши уставшие и измученные лица. В темноте между поцелуями я каким-то образом стянул с нее юбку. Она осталась в тончайших голубоватых колготках. С эстетической точки зрения вид у нее был вполне приличный. Она это знала и могла великодушно позволить себя рассмотреть: мол, мы хоть и деревенские, а фигуркой можем еще ох как поспорить с городскими девушками.

Мы расстались, не договорившись о встрече. Пожалуй, потому, что я окончательно уверился в ее, так сказать, «детсадовском» возрасте. Она стала заходить в редакцию, но волшебных сказок — слава богу! — больше не писала, просто выполняла поручения отдела информации. Иногда печаталась. Любила посидеть в нашем со Старухиным кабинете. Придет, бывало, тихо поздоровается и присядет на свой стул возле окна. Если у нас находится время, позубоскалим с ней, чтобы лишний раз увидеть поразительный румянец на ее щеках; если нет — работаем, а она посидит-посидит и незаметно выйдет. Вот и все. Я даже умудрялся при ней по телефону назначать свидания.

А через некоторое время меня отправили собственным корреспондентом в соседний промышленный городок, где сооружался крупный металлургический комплекс. Я окунулся в новую жизнь, завел новых знакомых. Моей подругой стала полненькая блондинка-рентгенолог с пронзительными, словно сам рентген, глазами. Она только что разошлась с мужем и пребывала еще в том состоянии, когда неожиданная свобода пьянит, мир кажется шире и многообразнее, люди интереснее, а поступки легкие и смелые. Когда она приходила, я просил ее рассказать о Крайнем Севере, земле, окруженной для меня ореолом загадочности. И кто знает, не потому ли я и сейчас живу на Чукотке?

Лариса

Когда я перелистываю эти старые тетради, смешанные чувства владеют мной: я смеюсь и грущу, умиляюсь и стыжусь. Меня как бы снова начинает волновать то мое состояние, я заново переживаю события, встречи. Мне дорог тот мир, такой ясный, наивный и такой сложный. Костя, наверное, хохотал бы до упаду, читая эти строки. Вот почему мне не хочется, чтобы он видел мои дневники. Как я прятала их от чужих глаз! В общежитии — от девчонок, дома — от мамы. Костя, зная о существовании тетрадей, сказал, что, если я не захочу, он никогда не прикоснется к ним. Нет, он сказал не так: «Еще не хватало, чтобы я рылся в чужих бумагах. У меня своих предостаточно». А все же грустно такое слышать. Разве ему неинтересно, как я жила? Может, он уверен, что я все эти годы только и делала, что думала о нем. Я ведь тоже была любима, и, может быть, это чувство ко мне было таким же всепоглощающим, как мое к Косте?

Впрочем, зачем об этом? Теперь мы вместе, и теперь нас ничто, кроме смерти, не может разлучить. Просто любовь надо воспитывать, как надо воспитывать чувство долга, способность к труду. И самое главное — надо все делать всегда охотно и сердечно. И когда целуешься, хотя, может быть, у тебя в эту минуту совсем иное настроение. Мне смешны женщины, которые мучаются со своими мужьями. Мужчина, в сущности, большой капризный ребенок. Нужно делать так, чтобы он рядом с тобой мог почувствовать свою силу и… превосходство. Древний механизм: слабость одного вызывает ощущение силы у другого. Как это важно в наш век, век сплошного женского равноправия, когда даже по внешнему виду трудно различить сразу, кто к какому полу принадлежит.

Об этом я часто думаю, вернее, не забываю никогда. Любопытно, как я могла еще в те годы разработать целую систему взаимоотношений в семье? В ней сорок шесть пунктов и шесть подпунктов. На их реализацию, но моим подсчетам, необходимо пять лет. С Костей мы живем одни год, семь месяцев и… четырнадцать дней. У нас все хорошо, хотя я три раза плакала и лишь однажды подумала, что идеал недостижим, а счастье сомнительно. Но это было лишь один раз. До полного осуществления моей пятилетней системы остается три года. Это небольшой срок. Потом мы будем жить в полнейшем согласии. Я совсем не хочу перевоспитывать Костю, хотя модель в моем сознании все-таки существует. Но перевоспитание чревато потерей индивидуальности. Просто, может быть, что-то надо подправить для его же пользы. Эти поправки касаются некоторых сторон его образа жизни. Ведь я обещала продлить ему жизнь. Мы максимально увеличим срок пребывания на этой планете, чтобы кое-что на ней повидать. Но я должна сделать главное, сделать так, чтобы мое присутствие вызывало у него потребность смягчать речь и манеры, шутить, чтобы его природная душевная щедрость распространялась на всех окружающих, чтобы его сила и мужество вызывали уважение, а благородство действий шло бы от благородства мыслей. Вот и все!

Мне недостает образования и воспитания, и уступаю ему в умственном развитии. Я ничего не умею. Мне еще надо изучить какое-нибудь дело, небольшое, но необходимое ему. Изучить в совершенстве. Об институте я не мечтаю. Да это и необязательно. Я никогда не стремилась во что бы то ни стало поступить в институт. У меня не было твердого убеждения — в какой именно поступать. И хорошо. Нет ничего глупее поступать в первый попавшийся вуз. Но хватит, иначе это покажется обыкновенной завистью.

Мне хочется, как говорят, смотреть в рот своему мужу, так много лет любимому человеку, хочется им восхищаться и хочется чувствовать себя рядом с ним немножко дурочкой. Мне надоело поднимать слабых и доказывать свое превосходство.

Вот почитай, дорогой, что писала деревенская девочка, когда ей исполнилось семнадцать:

«После той ночи с НИМ, пока шла домой, настроение было тревожное, а вокруг ликовала весна. Не поехала на занятие. Симулянтка торжествует, все оказывается нипочем.

…Испытываю отчужденность. Что-то мешает мне слиться с толпой. Взгляды и внимание ко мне раздражают. Волнуюсь и с нетерпением жду вручения профсоюзного билета. Оказывается прислали только восемнадцать штук, так как фотографии сдали с опозданием. Не знаю, дадут ли сегодня.

Пусть с момента встречи прошло несколько дней мне кажется что наша любовь чище горного хрусталя. Я верю в любовь с первого взгляда! Как все-таки интересно жить!»

…Пожалуй, я сделала верно, что сохранила дневник, не поддалась много раз возникавшему желанию уничтожить его. Это мой тыл, это, как сказал бы Костя, музыка обратного времени, которой лишены — и оттого бедны духовно — многие, очень многие люди. Дневники надо хранить! Мне пришла странная мысль: если бы у всех были дневники детских и юношеских лет, то, наверное, люди были бы лучше. Ведь они забывают про себя, про то, что когда-то были наивны и чисты. Они забывают своих родителей, свой родной дом, его дыхание, запах.

Сегодня пришлось убить молодого белого медведя. Константин поранил руку, кажется, сильно. Но с ним никогда ничего не может случиться плохого. Если он даже вздумает умирать, я своим криком, силой воли верну его, уходящего. Только бы не пропустить этот момент! А вдруг ему станет совсем плохо? А вдруг заражение? Не думай, не думай про это! Не позволяй себе распускаться.

2

— Костик, ты не переживай из-за медведя! — кричит откуда-то из глубины дома Лариса.

Да, домила у нас — не сразу и определишь, где находится Лариса. Может быть, в моем кабинете или в Зале Голубых Свечей, а может быть, в библиотеке или в будуаре.

В дверь просовывается курчавая голова:

— Котенок, где сегодня будем обедать?

Обедаем мы на кухне и лишь в особых случаях закатываем торжество в Зале Голубых Свечей. Угадывая ее желание, я отвечаю:

— Может быть, в Зале Голубых Свечей?

Ее глаза вспыхивают радостью:

— Ты просто умница! Сегодня такой день! Мы должны отметить… м-м… твое мужество и мою удачу.

Молодец, выкрутилась из щекотливого положения. Какая же радость, если такая неудача, если еще кости стонут, а рука пухнет, словно на дрожжах? Она торжественно закрывает дверь, некоторое время шагает по коридору и, наверное, покачивает бедрами, затянутыми в видавшие виды джинсы. Это у нее осталось от сельского кружка художественной самодеятельности, где она, кажется, была звездой первой величины.

Через минуту ее курчавая головка снова просовывается в дверь:

— Ты мне позволишь взять твой наган?

— Не наган, а пистолет ТТ.

— Пистолет ТТ, — поправляется она. — Я за углем, мало ли что…

Я размышляю и готов согласиться, — в принципе она права, — но делаю недовольное лицо, чтобы у нее было чувство почтения к оружию и к самому факту — я доверил ей свой личный пистолет.

— Тебе, как егерю, по штату положен карабин. Вот и бери его.

— Да-а, он тяжелый, и вообще… — уже откровенно клянчит Лариска.

Человек я слабохарактерный и потому соглашаюсь.

— Ладно. Да поосторожнее там.

Склад угля, оставшийся еще от гидрографов, находится за ручьем. Уголь возим тележкой, попутно набираем воды.

Я устало закрываю глаза и впервые за этот год думаю о сигарете. Бросить курить каким-то непонятным образом заставила меня Лариска. Я даже сам не заметил, как это случилось. Взял… да и бросил. «Я ведь, Котенок, во всем беру с тебя пример, — сказала она тогда очень серьезно. — Что ты будешь делать, то и я. Давай вместе курить. Пусть токсины одновременно разрушают наши организмы». Конечно, не в этих словах дело. А в чем?

Рука ноет, пульсирует, словно туда переместилось сердце, и как-будто разбухает. «Дела могут быть, — озабоченно думаю я. — Заражение — и сыграешь, как принято сейчас говорить, в телевизор с одной программой: «Спокойной ночи, малыши!»

Окно в нашей спальне затянуто прозрачной пленкой. Чтобы зимой не выдувало тепло. По официальным данным, в бухте Сомнительной третья часть года приходится на жесточайшие пурги. Так что с печками мы еще помучаемся. Ну да сами добровольно пошли на это, никто нас не принуждал селиться в особняке. Нам вполне хватило бы однокомнатного домика, каких в поселке целая дюжина — выбирай на любой вкус! Но мы обжили эту громадину в семь комнат. Блажь? Пижонство? Конечно! Но в этом доме разместится контора заповедника, лаборатории и прочие службы. Надо обживать. И все же… Чтобы поддерживать нормальную температуру зимой во всем доме, придется дважды в сутки топить четыре круглые печи и плиту на кухне. Выдержим ли мы такой темп и объем работы, покажет скорая зима. В крайнем случае с отоплением кухни, кабинета, спальни и будуара, как выразилась Лариска, «обязательно совладаем».

Почти месяц мы угрохали на ремонт особняка. Даже подновили старый лозунг: «Гидрограф! Соблюдай правила техники безопасности в тундре». Мы не гидрографы, но теперь эти слова всегда будут напоминать мне о сегодняшнем дне. Самой сложной оказалась проблема мебели. Оттого и появилась мастерская с верстаком, где я восстановил собранную со всего поселка разнообразную рухлядь. Спальню обили старыми дорожками, на топчан постелили овчину, выкроенную Лариской из полушубков. В изголовье, но все же не над самой кроватью — техника безопасности! — подвесили керосиновую лампу. Есть, правда, и электричество, но не будешь же каждый раз заводить движок, а потом в одном белье бежать, чтобы его заглушить. Вешалку заменили роскошные оленьи рога. Олени здесь очень большие, много диких, поэтому они живут подолгу, отращивая свою костяную красоту. Я, конечно, был не в восторге от этих рогов, да еще в спальне, но Ларисе они понравились. Может быть, рога ей вообще ни о чем неприятном еще не напоминают?

Кабинет мой пока выглядит бедновато: смонтированный из двух тумбочек письменный стол, старый-престарый диван. На нем удобно сидеть, греясь у камина, покуривая трубку из вишневого дерева, попивая… ну хотя бы «Солнцедар». Увы! Камина нет, курить бросил, а спиртного в обрез. На стенах две карты — Магаданской области и Советского Союза. Да, еще радиола «Кантата», найденная в бывшей конторе гидрографической базы. Радиола для антуража — внутренностей в ней нет никаких, и она служит шкатулкой для документов и служебных бумаг, которые, правда, пока умещаются в моем бумажнике. Музыку мы иногда слушаем в библиотеке. Это маленькая комнатка — два на три — без окон, со стеллажами, забитыми старыми подшивками «Огонька» и «Крокодила». Книжек еще очень мало, главная — «Белый медведь и его охрана в Советской Арктике». Здесь установлен наш собственный проигрыватель — стерео «Аккорд». Подбор пластинок неплохой — любимая классика, хороший джаз.

Рядом с библиотекой — будуар Ларисы. Это комната побольше. За самодельной ширмой установлен большой чугунный чан. Его с великим трудом притащили мы из бывшей кухни. Сейчас он с успехом заменяет ванну. В другой половине комнаты столик с трельяжем. Это давнишний подарок Ларисе от ее мамы. Она всюду возит его с собой. Говорит, приносит счастье.

О кухне и мастерской рассказывать нечего — там все обычно.

Зал Голубых Свечей — наша гордость и радость! Но я поверил в это только тогда, когда Лариса тщательно вышоркала и подлатала линолеум (тридцать шагов на пять), повесила на четыре больших окна шторы из обыкновенной мешковины, разместила картины. Я смастерил из двух дверных полотен огромный стол. Лариса вынула из чемодана две толстые голубые свечи, зажгла их, и мы враз произнесли: «Зал Голубых Свечей!»

Суровым аскетизмом средневековья веет от грубых мешковинных штор. Это ощущение подчеркивают строгие линии незамысловатого орнамента на грубой ткани. Этот орнамент виден лишь днем, когда свет проникает сквозь шторы. В другое время узоры сливаются с тканью. Тогда грубоватость ее еще больше усиливается, и даже с выдумкой сделанные кисти внизу не оживляют картину.

Со стен зала лица, лица, лица… Улыбающиеся, глубокомысленные, равнодушные, грустные, любопытные, гневные, умиротворенные. Лариса эти репродукции вырезала из старых «Огоньков», аккуратно подклеила картонки, сделала рамки. На одной стене — современная живопись: «Молодые ученые новосибирского Академгородка», «В тракторной бригаде», «Юность», портреты Героя Социалистического Труда Язмурада Оразсахатова, балерины Надежды Павловой, архитектора Кикнадзе, «Ужин рыбаков», «Порт Находка»… На другой — репродукции с полотен Паоло Веронезе, Диего Веласкеса, Франсиско Гойи…

Среди портретов знатных людей нашей страны Лариса поместила мою фотографию. Я в форменном кителе, с двумя звездочками в петлицах. В руках — «Литературная газета». Вид умный-умный. «За что ты так меня», — спросил я Ларису, подумав, что, слава богу, гостей в этом доме не будет всю зиму. Она простодушно объяснила: портретов больше не оказалось, а надо было закрыть на стене облупившуюся штукатурку. При этом она очень серьезно смотрела на меня. Я понял, что Лариса не шутит. И хотя давно знал, что она абсолютно лишена чувства юмора, на этот раз все же с надеждой заглянул в ее глаза. Ведь то, что она сказала, — это и есть образец прекрасного своей грубоватостью и бесцеремонностью юмора. Юмора Чапека, Джерома К. Джерома, Зощенко, О'Генри. Увы! Ей действительно надо было заклеить эту заплату на стене. Впрочем, а почему бы не моей физиономией? Ничего здесь нет обидного, если к этому относиться с юмором.

При зажженных голубых свечах хорошо думается о чем-то безвозвратно ушедшем и кажется, что ты наконец близок к постижению истины.

Новоселье мы отпраздновали в зале. Жаль, не было третьего человека, который разносил бы кушанья и наливал бы шампанское. Мы сидели за нашим гигантским столом, и нас разделяло более чем четырехметровое пространство, застеленное узорчатой мешковиной. Нам было хорошо, что говорить! Впервые за много лет в заброшенном поселочке на берегу бухты Сомнительной в самом большом доме на косогоре горел свет, слышалась музыка, а в чернильную высь взвивались фонтаны разноцветных огней.

В тот вечер казалось, будто полуразрушенные домишки вокруг, которые когда-то весело мигали своими оконцами и задиристо попыхивали печным дымком, приковыляли из разных мест пустынного побережья Ледовитого океана на наш праздник и грустно взирали на оживший дом.

Много лет назад здесь находился поселок морзверобоев. Потом жителей переселили в другое, более удобное место, а сюда прибыл крупный гидрографический отряд. Каждую зиму он вел промеры дна вдоль побережья, уточнял контуры бухт, лагун, заливов. Но закончилась эта работа, и люди покинули поселок. На берегу бухты остались добротные домики, гаражи, склады с излишком валенок, кроватей, постельных принадлежностей, старых полушубков.

Брошенный поселок погрузился на долгие годы в небытие. Лишь зимой появлялся охотник, да летом иногда наезжали одна-две научные экспедиции. С осени здесь решено создать центр и базу заповедника по охране белых медведей.

Так вышло, что первыми в бухту Сомнительную приехали мы. Нам предстояло сделать подробную опись всего пригодного жилья, лесоматериалов, оставшегося горючего и угля. Вообще, надо было все осмотреть хозяйским глазом, прикинуть, что к чему. К лету ожидался приезд работников с семьями. От нас в какой-то степени зависел их будущий быт. Поэтому мы решили с осени заколотить как можно больше домиков, чтобы спасти их от снега, привести в порядок.

…Придерживая больную руку, я поднимаюсь — кровь часто ударяет в виски, в глазах вспыхивают оранжевые мерцающие колеса. Набрасываю на плечи Ларискин халат, выхожу в коридор и останавливаюсь в раздумье — куда идти? Вдоль коридора понизу — чугунные дверки печек. Очень удобно топить, да и грязи меньше в комнатах. Направляюсь дальше с мыслью зайти в библиотеку. Неожиданно вздрагиваю от далекого хлопка и хватаюсь здоровой рукой за стену. Выстрел сделан из моего ТТ. С остановившимся сердцем вылетаю на крыльцо и сразу вижу Лариску, она помахивает мне с того берега: мол, все в порядке. А я начинаю злиться. Из-за выстрела, из-за руки, из-за убитого медведя… Ничего себе, неделька началась! Сейчас вовсю надо вкалывать и вкалывать: забивать окна, подгонять двери, заделывать щели. Вот-вот, не завтра-послезавтра, грянет долгая постылая зима с бесконечными пургами, утомительной полярной темнотой.

Лариска переходит ручей, держа несколько на отлете какую-то продолговатую тряпку.

— Простудишься, Котенок! Иди в кровать. — Ее лицо слегка подкалилось на стылом воздухе, и сейчас на скулах горит румянец. — Вот. — Она сует мне под нос длинное тело зверька, — Довольно редкий экземпляр тундрового лемминга.

— Не лемминга, а евражки. Зачем она тебе? И кто разрешил палить?

— Не ворчи, милый. — Она строит гримаску, имитируя капризный плач. — Котеночек, иди, пожалуйста, в спальню. Холодно…

Я покорно иду и думаю об убитой евражке. Черт-те что! Сначала медведь, теперь вот эта… Последняя жертва вообще бессмысленна.

Мне хорошо лежать под овчиной, тепло, дремотно. Дымящееся розово-пегое небо… Щелкающие молодые сильные клыки, загнутые чуть-чуть внутрь… Неприятный утробный запах. Я начинаю задыхаться, меня мутит. Приоткрываю веки и вижу, словно в тумане, лицо Лариски. Откуда же такой странный звериный запах? Я окончательно прихожу в себя и резко сажусь.

— Давай, Котеночек, скорее. Я только минуту назад сняла шкурку. Еще теплая. Только молчи. Так делал мой дедуся. Вот увидишь, заживет, как на соба… Ой, извини, конечно… Это так, в порядке юмора. Я же знаю, что ты любишь юмор, правда?

Продолжая тараторить, она снимает бинт, мажет рану зеленоватой кашицей, прикладывает бинт, а поверх…

— Ты с ума сошла! — кричу я. — Зачем мне эта шкура? Вдруг она заразная? Да подожди, говорю…

— Зараза в кишках или в крови, дорогой. Смотри, какая чистая шкурка. Потерпи, это совсем небольно. Вот так, вот так. Сразу почувствуешь облегчение. — Она обертывает руку тепловатой шкуркой, забинтовывает. — Так делал мои дедуся. Он резал козла…

— Погоди со своим козлом. Что это за каша?

— Трава душица. Ты еще пил настой, помнишь, с похмелья? Она и от заражения крови. Понимаешь, она как бы ускоряет обновление крови. Правда, не мешало бы часть крови отсасывать, но при этом надо усиленно кормить больного.

— Насчет кормежки — не возражаю, а отсасывать повременим. Вообще у меня создастся впечатлений, что твоя душица — панацея от всех болезней.

— Что такое панацея? Я, знала, но забыла, вертится в голове, а вот сказать не могу.

— Мнимое средство от всех недугов, глупая.

— А-а, так это я знаю, просто забыла, А тогда я тебе давала от сердечно-сосудистых заболеваний, потому что душица помогает и сердцу, она расширяет сосуды. Вот, например, почечный чай вымывает песочек и в то же время выводит токсины, например алкогольные. Можжевельник промывает печень, адонис — мочегонный. Молоко с бессмертником — желчегонное. Ты думаешь, я, что ли, зря вожу с собой травы? Дедуся мой…

— Стоп! Хватит про дедусю и мочегонное. Угробишь ты меня своими экспериментами. Эксперимент это…

— Знаю, знаю, не считай меня дурочкой…

Я морщусь и с удивлением рассматриваю свою руку — из-под бинта торчат клочья рыжей шерсти и лапки с небольшими острыми коготками.

Лариска прикладывается к моему лбу:

— Немножко жар, но так и должно быть. Я заварю сейчас корень валерианы… Хорошо, хорошо, молчу, лежи спокойно, я расскажу тебе про евражку-бедняжку. Надо же, никогда никого в жизни не убивала, даже мух жалела. — После паузы она вдруг небрежно машет рукой и произносит тоном палача-профессионала: — Ради тебя я готова кого угодно убить!

Я вздрагиваю и делаю ужасные глаза, словно сейчас произойдет какое-то страшное убийство.

— Так ты когда-нибудь меня самого ухлопаешь.

— Так не бывает. — Она берет мою ладонь, распрямляет ее и долго изучает:

— Надо же, как у нас сходятся линии! Как хорошо, что ты мне встретился в пути.

— Давай валяй про линии, — великодушно разрешаю я, потому что знаю и этот пунктик.

— Ты вот смеешься, Котенок, а сам глупый, — Она чертит пальцем вдоль линии. — Кстати, я тебе ни разу не гадала по левой руке. Вот, смотри, линия темперамента. Она у меня такая же. Они, видишь, сходятся.

— Кто сходится?

— Линии, то есть темпераменты. А здесь поле любви, вот очаг любви. Он может гореть, может быть потушен — зависит от моментов. Надо смотреть, как линии скрещиваются. Моя линия темперамента прямая — точно стрела, а у тебя с отклонениями. Это значит, что ты жил не со мной, а когда мы поженились, две линии слились в одну.

— Интересно было бы посмотреть, как произошло это слияние. Наверное, в это время сильно чесалась ладонь?

— Не смейся. Это слияние произошло как раз посередине твоей жизни. Вот у тебя первая жена. А вот любовницы… Ох, Котенок, и много их у тебя было?

— Неправда! Совсем мало. Потому что сначала некогда было, а потом рядом мало женщин было.

— Верю, верю… Смотри, я появилась как раз посередине твоей жизни. И — отрезала все! У меня, видишь, есть тоже параллельная коротенькая линеечка. Это один парень. Он шел рядом, но так и не слился с моей жизнью — линия обрывается. — Она наклоняет курчавую голову к самой ладони, — Отсюда идут белые женщины, а вот я. Я на черном поле. Тут у тебя были кошмары. — Она на мгновение задумывается и деликатно напоминает, что эти кошмары были с той женщиной, моей бывшей женой, — А с моим появлением жизнь твоя озарилась. — Лариска ласково улыбается мне. — Я, между прочим, знала по своей руке, что найду тебя. Не сразу найду, но найду. А когда я увидела тебя впервые, то, веришь, земля под ногами закачалась.

— Это когда — там или уже здесь?

— Понимаешь, там было как бы предчувствие. Я не могла осознать это свое озарение. А вот когда приехала и увидела твою седину в голове, — все сразу и решила. Я ведь тебя два дня караулила на улице.

Константин

…Однажды я сидел вечерком со своей блондинкой-рентгенологом и слушал ее рассказы о Севере. Вдруг звонок. Иду, открываю — ба! Детский сад! Белый свитер, темно-красный плащ, сумочка какая-то сбоку, губы слегка подмазаны, голова в знакомых бараньих завитках. Словом, Баранья Башка. Сразу, конечно же, в краску, в этот свой знаменитый румянец. Стоит, молчит, теребит ремешок сумочки.

— Ты чего? — а сам загородил вход в коридор. Войти не приглашаю.

Подняла глаза. Бог ты мой! Такая в них радость, такой свет! Теплота ее несмелой улыбки невольно передалась и мне.

— Ты чего, Баранья Башка?

— Я переехала сюда жить. Буду здесь работать.

— Где жить, где работать? Ты с ума сошла! Зачем тебе это?

— Надо. Жить буду в общежитии, работать берут на автобазу инструктором физкультуры.

— Ну, ты даешь! Ну, ты… Вот что, давай заходи ко мне… Скажем, завтра или послезавтра. В любой день и в любое, как говорится, время. А сейчас, извини, пожалуйста, — я перешел на шепот. — У меня, понимаешь… человек один…

Она снова вскинула ресницы, испуганно и торопливо закивала:

— Да, да, извините. Я понимаю. Конечно, я пойду, мне торопиться…

Прислонившись лбом к стене, я еще долго слышал ее быстрые цокающие шаги. Ах, как нехорошо вышло, как нехорошо! Проводить бы надо, темно уже…

Жаль, не сделал я этого тогда. Тем более, как потом оказалось, ночь эту она провела на автостанции. Понадобились многие годы, чтобы усвоить правило — делать всегда так, как хочется сразу, сию минуту. Самое первое впечатление всегда не только самое сильное, но и самое верное. Это у меня. У других, возможно, иначе.

Она долго не появлялась. Я уже забыл о ней, пока однажды мы не встретились на автобазе. Повторил приглашение. Пришла. Стала приходить чаще. После вечерних тренировок от нее исходил запах разгоряченного крепкого молодого тела, — кто-то сказал: запах молодого здорового животного. Она принимала ванну, и мы садились пить чай. Признаться, я обращал на нее внимания ровно столько, сколько обращает внимания старший брат на подросшую младшую сестренку. При ней я работал, звонил, читал, писал письма. Лишь однажды что-то на меня нашло, я притянул ее к себе и поцеловал в курчавую голову. Однако у меня хватило благоразумия, и я не решился изменить наши ласково-дружеские отношения. А она была еще слишком неопытной, чтобы воспринять мой порыв так, как воспринимают его все зрелые женщины земного шара.

М-да… Потом все закружилось, завертелось. Мы почему-то долго не встречались. А в середине декабря я получил вызов и деньги. Впереди у меня была неизвестная Чукотка.

Мы так и не попрощались. Я черкнул ей пару слов на почтамт. И все.

Лариса

Из дневника:

«Когда ты снова увидел меня в редакции, ты приостановился и бросил; «Привет, ангелочек!» Почему ты меня назвал ангелом? У меня черные мысли в голове, но сейчас уже не потому, что я болею подозрением, а потому, что я боюсь за твою судьбу, хотя ты будешь и не со мной. Да, вчера с Томкой говорили о Тане Горенко. Ее уже не поднимешь, она на дне жизни, можно сказать, выброшена за борт. Упала в грязь лицом и не сможет подняться. Возможно, и поднимется, но смыть грязь позора не сможет никогда! Я осуждаю ее, хотя виновата не она, а тот, кто воспитал ее. Она теперь, как безумная, мечется, раскаивается. Видно, так и будет влачить жалкое существование.

Пишу эти строки на рассвете. За окном теплый дождь. Он приносит мне радость. Если утром после той ночи с ним мной владели черные мысли, то сейчас я чувствую, что еще так чиста, как этот воздух после дождя. Но почему, откуда у меня тогда с ним были такие дурные мысли? Я даже разобраться в них не смогла и не смогу».

Вот, читая это место, я всегда краснею. Особенно там, где речь идет о Тане Горенко. Совсем и не разболтанная девчонка. Ну ошиблась — чего теперь! Сейчас она преподает в техникуме, у нее хорошая семья. Но эта запись, на мой взгляд, ценна тем, что именно так, а не иначе мы, большинство девчонок семнадцати-восемнадцати лет, воспринимали «падение» нашей подруги. А ведь это было совсем недавно, каких-нибудь десять лет назад. Пусть эти строки останутся для моей дочки, если она у меня будет. Ведь никто ей не расскажет так откровенно о юности ее матери. Да и отца. Я о нем мало пишу, я пишу лишь о своих чувствах к нему… Ах, какой я все-таки была самоуверенной, если могла так писать;

«У нас любовь с первого взгляда, и это тоже пугает меня. Говорят, что такая любовь мгновенная! А я ведь еще не знаю жизни, у меня раньше не было ни увлечений, ни любви, поэтому я не могу спорить и не соглашаться с отрицающими любовь с первого взгляда. Это в некоторой мере настораживает меня, нужно учить историю — там все ответы».

Откуда я взяла тогда, что он тоже влюбился в меня с первого взгляда? Скорее всего после той ночи он махнул на «детсад» рукой и забыл. А может быть, эта слепая уверенность и помогла мне пронести чувство через многие годы? Хотя с Костей мы встретились — как бы это сказать? — уже отчасти душевно израсходованными. А ведь все могло быть иначе, будь я тогда поопытнее и понастойчивее. В настоящей любви надо идти до конца и, может быть, даже все средства хороши.

Из дневника:

«В любви несказанно везет… Мне кажется, что такие самоуверенные мысли могут появиться только у тунеядки или разболтанной девчонки, но никто никогда меня еще не считал хоть чуть-чуть разболтанной. Господи, какие грубые выражения, но ведь так я и думаю. Философствую? Возможно. Но я не могу допустить и мысли, что он меня не любит. Я должна помочь ему осознать это. Если я гореть не буду, то кто же из нас двоих рассеет тьму?»

А вот и следы слез. Я плакала редко, и сейчас, если плачу, то никто об этом не знает.

Из дневника:

«Как тоскливо на душе! Конечно же, он был с женщиной, потому и не пустил меня. Я это поняла по его растерянным глазам. Я впервые его видела таким. Уж лучше пусть он бывает с ними, но я никогда не хочу больше видеть у него такие глаза. Его надо спасать. Но как? А ведь перед отъездом я словно предчувствовала беду. Просто я, наверное, не прощаю ни малейшей ошибки ни себе, ни людям. Надо выследить, кто к нему ходит, увидеть ее, а потом решить, как ему помочь.»

…Мои чувства в тот вечер были растоптаны. Да, мрачные дни, страшные ночи, на сердце камень, голова, как чугунный котел. Моя новая подружка Люська, когда я ей показала его, сказала в общежитии: «Дивчата, який пацан законний!» Я спросила, какой? «Брюки — колокол, а рубашечка вообще…»

Сегодня, когда я вошла к нему со шкурой евражки, он спал. Я некоторое время стояла в рассматривала его. Даже во сне не сходит с лица печать постоянной боли, которая начала изматывать его за год до моего приезда на Чукотку. Если бы мне приехать на год раньше! Не знаю, что у него там было в той семье, но, очевидно, они недостаточно берегли друг друга. Это сейчас сплошь и рядом. А мне Котенка надо беречь, чтобы продлить ему жизнь.

Новое несчастье — этот проклятый белый медведь! Если даже и заживет рука, как бы не было последствий на нервной почве. Такое испытать! Да я бы умерла от сердца…

Обедали в Зале Голубых Свечей, Когда я вхожу туда, сразу ищу глазами его портрет. Интересно, он меня считает совсем дурочкой? Моя игра может зайти слишком далеко, и я ему попросту надоем со своими глупыми штучками. Может случиться и так, что впоследствии он будет стесняться знакомить меня с друзьями, бывать со мной в гостях. «Она ведь у меня, господа, дурочка. Я ее люблю, но…» А я должна быть источником помощи для него в трудные минуты, когда уже ждать помощи неоткуда. К тому же я должна освободить себя от всего дурного: не привязываться к вещам, не завидовать, не быть злой, тщеславной, не оглядываться на чужое мнение. Не может быть, чтобы эти качества вызвали у близкого человека чувство разочарования! Ведь так совершенствуешь не только себя самого. Можно усовершенствовать и весь мир, если не позволять себе ни одной подлой мысля, ни одного подлого поступка — благородство мысли и благородство действий! Так говорил Джек Лондон.

…Мне нравится изучать свойства лекарственных трав. Разве это не дело? Это настоящее дело!

3

— Представляешь, в бруснике больше каротина, чем в моркови. А шикша нормализует давление — хоть высокое, хоть низкое. Мы следующим летом наберем ягод и будем жить-поживать да детей наживать.

— Чего, чего? — встряхиваюсь я, не уловив момент, когда Лариска переключилась с гадания на бруснику, с брусники на детишек. — Какие дети?

— Да я пошутила, — Она улыбается, но от меня не ускользнула мгновенная тень, омрачившая ее глаза. — Это такая поговорка. Есть у тебя сын — и хватит. Все равно он подрастет и будет приезжать к нам, а потом внучка появится. Будем нянчиться…

Эге-ге, малышка! Язык вертится вокруг больного зуба. Ты женщина и никуда от этого не денешься, как бы ни скрывала. Но пойми, не здесь же, не в бухте Сомнительной. А учеба? Десять классов — это не так мало, если ты что-то умеешь. А ты кроме гимнастики да печатания на машинке — ни-че-го.

Вслух говорю другое:

— Не печалься. Все у нас с тобой образуется, Я ни о чем не забываю, положись на меня.

— Я и так полностью тебе доверяю. За тобой я как за каменной стеной. Как ты решишь, так и будет. Но все же ты мне иногда говори…

Она вдруг беспомощно разводит руками и оглядывает стены. Я понимаю ее взгляд. Он хочет охватить не одни эти стены, но и весь пустынный кран со льдами, ветрами, безлюдьем, холодом, риском. И у меня впервые возникает мысль, от которой я ежусь: «А хорошо ли ей здесь? Правомерна ли только моя точка зрения? Наконец, что это — любовь или, может, иллюзия? Как совместить обоюдные интересы, чем жертвовать и где предел этих жертв?»

От таких раздумий у меня сводит скулы. Чтобы выиграть время для ответа, я включаю «Спидолу»:

— Из-за шума и вибрации жители близ аэропорта имени Кеннеди требуют запрета посадок тяжелых реактивных самолетов «Конкорд»…

— Пьяные офицеры западно-германской армии запалили на площади костер и кричали: «Сожжем еще одного еврея»…

— Реактивный дождь над Норвегией…

— Впервые официально объявлено о населении Китая — она составляет девятьсот миллионов человек, хотя, по мнению некоторых зарубежных специалистов, эта цифра достигла одного миллиарда…

— Спокойной ночи, малыши!..

Лариса задумчиво проводит гребнем но своим непокорным завиткам — транзистор тотчас отзывается треском. Это явление почему-то нас всегда смешит.

— Мы с ним в сговоре, — хохочет Лариса.

Я тоже смеюсь, по транзистор выключаю.

— Ты просишь иногда говорить тебе… Я думаю, что от тебя ничего не скрываю, — вру я ей и делаюсь серьезным потому что не все мысли можно доверить даже любимому человеку. Я тоже в иные моменты подвержен сомнениям, и тогда будущее мне кажется зыбким. Но я не имею права об этом говорить, и это меня дисциплинирует. Я просто не могу позволить себе показаться рядом с ней слабым, потому что я, как ни говори, проникся уважением к ее почти восьмилетнему стремлению ко мне, к ее чувству, которым она жила все эти годы. Мне остается благодарить судьбу за то, что она подарила мне ту далекую встречу в редакционном коридоре.

— Не надо печалиться, — говорю я. — У нас с тобой все хорошо. Ты моя последняя и самая чудесная гавань. Зима пролетит незаметно, будем работать, читать, учиться. А весной, когда приедут люди, уедем. Если захочешь, я снова уйду в газету, и нам дадут квартиру. Везде и всегда требуются хорошие журналисты. Если захочешь, уедем на материк, будем жить в Суздале, и я куплю лошадь. Как думаешь, сколько она стоит!

— Да мой дедуся тебе бесплатно с радостью отдаст свою.

— Коняка мне не нужна. Скакун нужен, с кавалерийским седлом.

— Я думаю, рублей триста стоит.

— На фига мне за триста! Это несерьезно, говорят, орловский рысак — ну, средний — стоит две с полтиной…

— Давай его купим.

— А денег не жалко?

— Денег мне вообще не жалко. Если ты будешь со мной, то у тебя будут деньги. Я очень экономна. Другие женщины, что ни год, покупают кольца, серьги, шубы. А мне этого не надо.

Вот чертовка! Я знаю, в чей огород летят камешки… Во всяком случае это звучит трогательно — женщина остается женщиной.

— Да-да, конечно. Я в тебе очень ценю это. — Но сам думаю о том, что по сути эта болтовня не ответ на ее главный вопрос.

— Давай не будем загадывать. Но… Но каждый человек на земле должен видеть, как играют его дети.

Лариска наклоняется ко мне, глаза ее зажигаются благодарным светом:

— Люби меня, смейся, пиши стихи, — шепчет он.

— Все Ахматову читаешь?

— Не только. Вот послушай, что у меня записано в тетради. — Она вытягивает из-под матраца тетрадь. «Никакое притворство не может долго скрывать любовь, когда она есть, или изображать — когда ее нет». Это сказал Ларошфуко.

— Хм, пожалуй…

— А вот еще, слушай, — Лариса улыбается, — «А когда пожелтеет трава и растают в небе трубные журавлиные звуки, они потихоньку начнут скучать по галечному берегу, на котором разместилась школа-интернат. Начнут все чаще вспоминать стены классов с портретами ученых и писателей, уютную пионерскую комнату со сверкающим медью горном, дорогу, ведущую от моря к школе…»

— Последнее что-то знакомо, — говорю я и силюсь вспомнить, где это я читал.

— Глупый, это писал ты.

Я хохочу, сраженный неприкрытой лестью, а может быть, и самым настоящим лицемерием моей дорогой супруги. Вскакиваю и кричу:

— Это ты глупая! Глупая! Когда я только тебя перевоспитаю?

Лариска изображает на лице недовольство:

— Неужели я не имею права записывать то, что мне правится?

— Можешь, конечно. Это твое право, но все же знай меру.

— Тогда я больше тебе не буду никогда читать свои записи.

Я кладу руку на ее колено и дурашливо вытягиваю губы, тянусь к ней. Так обычно делают взрослые люди, когда пытаются создать впечатление, что умилены младенцем и жаждут поцеловать розовый носик:

— Тю-тю-тю-ю-ю…

Она смеется, и в уголках ее глаз скапливаются слезники. Она изящным жестом убирает их подушечками мизинцев.

— Баранья Башка, мы наконец будем обедать?

— Прости, — Она поднимается, но у двери задерживается и смотрит на руку: — Как?

Я вспоминаю о руке, и кровь снова трепетными толчками начинает стучать под бинтом и шкурой.

— Нормалеус. Не беспокойся. Давай жрать.

— Константин! — укоризненно произносит она. — К твоей внешности так не идут грубые слова.

— Ах, простите, мамзель. Кушать-с желательно, брюхо-с прилипло к спине.

Лариска возмущенно хлопает дверью.

Эх, елки, как не повезло! Если я не смогу подготовить жилье к зиме, то кто же за меня это сделает? Зачем тогда вообще здесь быть? Хорошая, но странная система в нашем охотуправлении. Живи, охраняй медведей. А от кого охранять? От Ульвелькота? Жирновато на одного охотника двух егерей держать. Было бы больше пользы, если бы мы жили в поселке, где половина жителей имеет ружья и промышляет песца. Но раз база заказника здесь — значит, здесь и жить. Еще неизвестно, даст ли свою упряжку Ульвелькот, чтобы объезжать охотизбушки.

Непонятно все это, по все-таки хорошо, когда есть такие люди, как наш областной начальник. Спасибо, не лез в душу — как и почему. Просто сказал: хотите пожить зиму в бухте Сомнительной? А потом добавил: пользы вы принесете не очень много, потому что процентов семьдесят своего времени будете тратить на то, чтобы обслужить себя. Но важен сам факт, что в Сомнительной появились наши постоянные люди. Спасибо тебе, товарищ начальник, за то, что ты понял меня и предоставил такую возможность! Я не охотовед и Лариска не егерь, но мы будем честно выполнять свой долг — обживать Сомнительную.

Убитый медведь! Вот что пока самое главное для нас с егерем Лариской.

Ты уж, товарищ начальник, прости, что так вышло. Никто об этом не узнает.

Я говорю себе вслух:

— Надо медведя убрать. Убрать надо медведя. Ульвелькот вот-вот объявится.

— Котенок, обедать, — слышу голос Лариски.

Обедать так обедать.

— Ба! — дико ору я, переступая порог Зала Голубых Свечей. — Откуда? — имеется в виду дымящееся блюдо с пельменями. Хотя я, конечно, знаю, что не далее как позавчера Лариса лепила пельмени.

— От верблюда! — что есть силы кричит в ответ Лариска. Она удивительным образом копирует меня и подхватывает любое мое словечко. Вот почему мне всегда приходится быть начеку.

Вид пельменей вызывает у меня воспоминание о том, как мы с Лариской первый раз поссорились. Это было еще в городе. У нее не получилось тесто, но она все-таки решилась спросить, понравились ли мне пельмени, Я, кажется, был не в духе и сказал раздраженно:

— В жизни еще не видал таких лохматых пельменей!

Я даже не заметил, как обиделась Лариска, и забыл о сказанном после первого же проглоченного пельменя. Потом, спустя год, когда я спросил Лариску, из-за чего мы поссорились в первый раз, она, не задумываясь, ответила — из-за пельменей.

Вторая наша ссора произошла, когда я заметил, что сплю на узкой простыне, которая — а сплю я неспокойно — к утру свертывается в жгут. Помнится, я тогда довольно жестковато прочитал ей целую лекцию, сумев на этом факте даже сделать некоторые обобщения. Этот случай она считает второй нашей ссорой. Третья произошла из-за того, что Лариска, оказывается, не слыхала о подвиге бортпроводницы Надежды Курченко. Я раскричался, что, мол, как она могла быть комсомолкой и не знать про подвиг Нади. Я даже поднял подшивки газет, чтобы выяснить, сколько лет было Лариске, если она не слыхала о Курченко. Нашли мы эту газету и… оказалось, что я сам перепутал фамилию героини, назвав ее Кучеренко. Лариска ухватилась за этот спасательный круг и упрямо твердила мне, что да, про Кучеренко она не слыхала, а про Надю Курченко конечно же знала. Это окончательно взбесило меня, и снова начались обобщения. Самое страшное — обобщать. Никогда не надо делать это.

Других ссор между нами не случалось.

Честно говоря, картинная галерея в Зале Голубых Свечей угнетает. Такое ощущение, будто тебя, жующего, рассматривает целая толпа людей. Пс приведи господь сказать об этом Лариске — через полчаса на стенах не останется ни одной картины. А без них все-таки было бы пусто в этом большом Зале Голубых Свечей.

— Однако пора, Мария, за дело, — говорю я Лариске.

— Какое дело? Ты сегодня болен, дела подождут… Хотя бы до завтра.

Я качаю головой.

— Несмотря на все мои отрицательные качества, я всегда был очень дисциплинированным человеком. За семнадцать лет работы, учти, не получил ни одного выговора.

— Это, наверное, скучно. У меня их было по меньшей мере с десяток. — Она замечает, как я кладу вилку и смотрю на нее. У меня такой вид, будто я собираюсь с духом, чтобы сказать очень длинную скучную речь. Я это в общем-то и собирался сделать, но Лариска меня опережает:

— Котенок, не равняй меня с собой. У тебя работа ответственная, потом ты любишь свое дело и не можешь к нему относиться иначе…

— К любому делу надо относиться основательно, — ворчу я. — Нам надо сегодня многое сделать. У меня такое ощущение, что завтра будет снег и пурга. У тебя нет такого ощущения, ты ведь гадалка?

— Не гадалка, а просто моя прабабка была цыганкой, но сны я разгадывать умею. Мне сегодня ночью спилось, будто садила в грядку душицу. А это к хорошей погоде.

— Перемена ветра — всегда на мороз или пургу. Все дни дул южный. Сегодня северный. Так что готовься, Настасья, к зиме.

Она вздыхает и смотрит на мою руку:

— Ну, хорошо, можно руку подвязать на широкой ленте. Но при одном условии, если ты оденешь кухлянку, а больную руку — под нее. Иначе сгоряча забудешь и схватишься за что-нибудь.

— Согласен.

Через некоторое время я превращаюсь в однорукого человека. Поверх кухлянки Лариска застегивает ремень с пистолетом. Сама берет карабин, рюкзак с инструментами. На ней резиновые сапожки, джинсы, солдатская куртка с капюшоном. Стройный юноша, собравшийся на охоту. Я иду за ней и думаю некоторое время о ней, потому и не замечаю ничего вокруг. Но что-то мешает, какое-то внутреннее напряжение тянет меня оглянуться назад. Я останавливаюсь и оборачиваюсь. Вот оно что — горизонт! Две дальние и совершенно черные сопки вдруг приблизились, как это бывает, когда переводишь видоискатель в кинокамере. Небо заволокло оранжевыми зловещими тучами.

— Как красиво! — Лариска слегка приваливается к моему плечу.

Я еще не умею угадывать погоду, но, наверное, в каждом живом существе находится древний механизм — барометр, который реагирует на происходящие изменения в природе.

Мы спускаемся к ручью. На карте он называется речкой Сомнительной. По это все же ручей, быстрый, извилистый, разлившийся на многочисленные ниточки-рукава. Галечное плато широкое, оно когда-то действительно было ложем стремительной речки. Ручей этот давно не дает мне покоя. Я его слышу, когда просыпаюсь ночью. Ведь звуки, рождаемые им, с незапамятных времен стали первоосновой для сравнения с другими шумами. Приглушенные голоса людей за стеной можно сравнить с шумом ручья, голосок любимой — с журчанием звонкого ручейка. А с чем сравнить сам шум ручья? С всплесками музыки, с голосом любимой? Но это уже обратная связь, одушевленная мыслью человека, А если бы не было музыки, голоса любимой? Тогда с чем сравнить шум ручья?

— Котенок, только на минутку, — прерывает мои размышления Лариса. — Я еще раз хочу взглянуть на подвеску для Клаудии Кардинале.

Я согласно киваю. Мы идем правее, вдоль ручья, к деревянной люльке, издали очень напоминающей деревенский колодец. Вначале, когда мы с Лариской только появились в бухте Сомнительной, я пошутил и на ее вопрос: «Что это?» — ответил: «Колодец, из которого мы будем брать воду». — «А-а», — сказала она и перевела взгляд на наш будущий дом. А я расхохотался. Какой мог быть колодец на вечной мерзлоте, да еще посередине ручья?

Здесь я был раньше и знал, что подвеску оставила кинооператоры, с нее они снимали для фильма «Красная палатка» океанские льды. На оранжевых досках осталась четкая надпись: «Красная палатка». На второй день я подвел Лариску к этой достопримечательности и рассказал, как она здесь появилась. У Ларисы отчего-то было подавленное состояние, но она быстро спросила: «Как, здесь была Клаудиа Кардинале?» — «Конечно, — ответил я невозмутимо. Ее поднимали на вертолете и крупным планом снимали на фоне Ледовитого океана». Она была поражена. И может быть, унылый и дикий вид Сомнительной с той минуты показался ей миром, отмеченным пребыванием знаменитой артистки, людей, делающих фильмы. Я не стал разрушать возникшее очарование. С тех пор она любила бывать здесь.

За лето один бок подвески ушел в мелкий галечник, и прочитать название фильма можно было уже с трудом.

Лариска заглядывает внутрь, трогает скамью и задумывается. Может быть, ей тоже хотелось стать артисткой кино и быть такой же знаменитой, как итальянская КК?

— Пора, — я трогаю ее за плечо. Мы поворачиваем и направляемся к яме с моржатиной, будь она трижды проклята!

Лариса знает, что требуется: молча развязывает рюкзак и достает моток капронового троса.

Она старается не глядеть в яму с убитым медведем. А я гляжу. Пасть оскалена, передние лапы трогательно сложены на брюхе. В шерсти застрял коробок спичек — мой. Может быть, действительно не затевать всю эту возню? Ведь поймут — несчастный случай и ничего с этим не сделаешь. Нет, это может навсегда повредить делу. Поползут слухи: охотовед убил медведя. Лариска раздумывает, прыгать на медведя ей явно не хочется. В глазах страх. Она беспомощно, словно ища защиты, виновато оглядывается на меня.

— Давай, лапочка, — я легонько подталкиваю ее.

Зажмурившись, она прыгает, держась одной рукой за край ямы.

— Подведи трос под спину и свяжи на груди, — говорю я. — Мы это дело мигом…

Она приподнимает голову медведя и сразу опускает, на лице брезгливая гримаса:

— Костя, там кровь…

— Ну и что, что кровь! — кричу я. — Что там, одеколон должен быть? Поторопись. Нам еще дел до чертовой бабушки.

Она довольно проворно делает все, что надо.

— Давай руку. Выбирайся. Твои миссия окончена.

Я перекидываю трос через плечо и здоровой рукой тяну. В ту же минуту мне становится ужасно тоскливо. Не вытянуть нам этого медведя, не вы-тя-нуть! Раньше я поднимал стокилограммовую штангу! Но ведь двумя руками. Да и не медведя из ямы, в конце концов… Однако тяну изо всех сил, и глаза у меня, наверное, наливаются кровью. Напряжение передается в больную руку, она вспыхивает пламенем.

Лариска вертится вокруг меня, не зная, как помочь. Мы поворачиваемся лицом к яме и тремя руками тянем трос на себя. Бедняжка, в ее бесплодных усилиях есть что-то трогательное, в глазах не то усталость, не то отчаяние. Когда-то я эти глаза уже видел…

Константин

Кажется, прошел уже год, или больше, когда меня нашло ее первое письмо. «Напиши, как ты там, расскажи о Чукотке…» Письмо без эмоций. Правда, в конце вопрос: «Один ли?» Отвечать не стал, не хотелось ворошить старое. К тому времена я уже был не один, но еще не вдвоем — середина-наполовину. И еще через год, а может быть, через полтора, второе письмо. Уже конкретная просьба: «Пришли мне, пожалуйста, вызов, мечтаю попасть на Чукотку! Только не думай, что к тебе, мешать тебе не буду и даже встречаться не буду. У меня своя жизнь». Рассеянно представив ситуацию, когда она будет жить рядом и нам придется волей-неволей встречаться в нашем крошечном городке, я не ответил и на это письмо. К тому времени я был не один, но уже что-то назревало, слабые, еле ощутимые толчки пока очень далекого душевного землетрясения. Я спасался командировками и много работал.

Еще через год или около этого в кинотеатре мне показался знакомым профиль далеко сидящей девушки, сердце отозвалось сильным толчком. Начался фильм, потом толпа у выхода… Да я и не смог бы к ней вот так сразу подойти; достаточно бывает одного мимолетного взгляда, чтобы на тебя внезапно, как шквал, навалился тот огромный мир, который когда-то был с тобой…

Через несколько дней мы встретились. Это была она, моя далекая девчушка Лариска. Она отступила на шаг, и лишь бледность выдала ее волнение. Да немигающие глаза, в которых была не радость и не печаль, а лишь усталость и отчаяние.

— Ну, здравствуй! — Лариса порывисто вздохнула, и щеки ее снова покрылись тем румянцем, который меня когда-то восхищал. — Вот и я.

Не могу вспомнить своих первых слов, помню лишь те, что были сказаны спустя несколько мгновений. Обыкновенные, банальные;

— Боже мой, откуда? Как?

— Я приехала. Работаю в школе.

— А у меня… жена. Надо бы увидеться, — оказал я неуверенно, додумав, что домой и ее все равно не смогу пригласить. Не хотел я, чтобы она видела меня с женой. Лариса может оказаться проницательной, а у жены иногда проскальзывал этакий иронически-покровительственный тон по отношению ко мне. При гостях. Когда оставались наедине, мы вообще разговаривали мало.

— Не надо специальных встреч. Достаточно вот таких, мимолетных.

— Ну и дела, — протянул я в ответ. — Ты прости, что я не отвечал. Пожалуйста…

— Еще не хватало, чтобы ты мне отвечал. Я, может быть, перестала бы тебя за это уважать. Это проявление силы, не слабости. Не переживай.

— А ты все так же: «Если вы уже устали, то сели — встали, сели — встали». — Этой шуткой я хотел вернуться к нашему прежнему с ней тону разговора. Но тотчас понял, что шутка бестактна и даже жестока. В ней скрывался намек на неосуществленность прежних замыслов и стремлений.

Она рассмеялась:

— Конечно же! И тебе советую, тебе это будет как раз кстати.

За спиной Ларисы в поле моего зрения попала беличья шуба жены, Лариса, перехватив взгляд, оглянулась.

— Ты знаешь мою жену?

— Издалека. Сейчас и не разглядишь, все так закутаны… Ну, я побежала. — Она снова задержала на мне тот прежний взгляд, в котором на секунду полыхнул отблеск прошлых лет.

Та и совсем не та. «Что делается, что делается…» — пробормотал я и поскреб под шапкой затылок.

Лариса

Из дневника:

«Он уехал. Кажется, в сердце вонзили нож, а я терплю. Ведь ты живешь в каждом моем движении, в каждом биении сердца. Слишком много места занимаешь ты в моей жизни и в то же время, как ни странно, я боюсь, что мало останется для обыденных дел: жить, ходить на работу, разговаривать и встречаться с подругами… Весь день провела в ожидании какого-то просветления. И вот это просветление наступило — на почте мне вручили твое письмо. Да, любовь побеждает все! — подумала я радостно. Но, распечатав конверт, ужаснулась, увидев строчки, написанные карандашом. Разве можно писать карандашом о столь высоком чувстве? А возможно, ничего нет особенного, возможно, по какой-то особой причине он написал карандашом. Может быть, это намек на наши почти близкие отношения? Ведь только очень близкие люди могут писать друг другу карандашом на клочке бумаги. А письмо хорошее: «Милая Лариска! Я уезжаю, так надо. Извини, что не успел проститься. Гора с горой не сходятся… Одним словом, счастья тебе! Спасибо за все, Константин».

Из дневника:

«…И вот уже прошла зима, а я все равно о тебе думаю, мой дорогой и такой далекий. И если я когда-нибудь изменю, я никогда не прощу себе этого. Не потому, что хочу быть перед тобой такой же чистой, как сейчас, а потому, что не могу быть виновной прежде всего в своих глазах, ибо мне трудно будет жить».

Через полтора года:

«Ты опять не ответил мне. На сердце тревога за тебя. Что делать?»

Еще через полгода:

«Я отчаялась попасть на Чукотку. Ответ один — «Вашей специальности работники не нужны», «Мы не сможем обеспечить вас квартирой…»

Котенок, я все равно приеду»

Это смешно, но я горжусь своей самоотверженностью. Я достигла цели.

Честно признаться, я боялась встречи с тобой. Я увидела тебя — ты прошел очень близко. Был задумчив и сосредоточен, но ты остался таким же, почти не изменился. Впрочем, нет, что-то в тебе изменилось. Наверное, лицо. Оно стало жестче и… мужественнее. Но когда я заметила у тебя седину, мне захотелось крикнуть, мои глаза наполнились слезами. Ведь мы могли бы быть все эти годы вместе! Могли! Могли! Могли быть счастливы! Ведь любовь — это счастье! Потом я заревела от жалости к себе — ведь я тоже совсем другая… Люди шли и оборачивались, и дождь моросил нескончаемо и тоскливо.

И вот эта встреча, от которой уже нельзя было уйти. Ты растерялся и сказал: «Детсад? Детсад»… А потом обычное: «Боже мой! Откуда? Как?» Потом появилась твоя жена.

Так мы встречались еще и еще много раз. Признаться, я хорошо изучила твои маршруты. И бессовестная, ты не знаешь, как я обрадовалась, когда ты ушел от жены! Я ведь совсем потеряла надежду, мне уже стало достаточно иногда тебя увидеть, перекинуться словом. Так можно еще жить. Но когда ты остался один, уж тут я не упустила случая — прибежала на второй день к тебе, в твою временную комнатку. Я не заметила ничего: ни беспорядка, ни пустые бутылки в углу… Это уж потом. Мне хотелось броситься к тебе, прижаться губами к расстегнутому вороту твоей рубашки. Но ты мне тогда сказал жестко, будто окатил ледяной водой: «Ты странный человек, Детсад. Ведь прошло столько лет! Так не бывает в жизни, пойми. Ты просто вдолбила себе, что любишь меня… Любить меня тяжело. Уходи и не появляйся».

Прошел еще день. Я просто летала от счастья. Я не знала, захочешь ли ты быть со мной, но это было неважно. Об этом я не думала. В тот раз ты спал, наверное, после очередной встречи с друзьями. Я принялась за уборку комнаты. А потом, знаешь, что я сделала? Побежала в учреждение, где работала твоя бывшая жена, очень хорошо устроилась невдалеке и долго наблюдала за ней. Мне надо было твою жену очень хорошо разглядеть, чтобы не быть — даже в мелочах — похожей на нее. Ничто тебе не должно напоминать о ней, ведь вы жили плохо, и тебе это стоило немало душевных сил. Может быть, и ей. Но меня это не интересует — любовь эгоистична.

Я, конечно же, не могла многое узнать о ее привычках, манерах. Но пока мне было достаточно внешности. Выглядит она довольно эффектно. Во многом за счет косметики. Это требует немало времени и сил; сон в бигудях, лоснящееся от крема лицо… Я это хорошо знаю, хотя сама редко прибегала к косметике. Лучше не знать всю кухню приготовления красивого торта, правда? А ты знал, и это тебе надоело. Пожалуй, слишком много золота и дорогих вещей. Это раздражает мужчин по самой их природе, не говоря уже о семейном бюджете. Я тоже люблю украшения, но, видимо, придется от них совсем отказаться — резкий контраст всегда действует очищающе. Юбка ужасно коротка, ноги красивые, но предел нарушен.

Пожалуй, чересчур высокомерна, хотя тут же спохватывается, пытается быть общительной и оттого кажется неестественной. В разговоре но телефону голос меняется — очевидно, соответственно рангу собеседника. Сразу можно определить, кто на том конце провода — мужчина или женщина. В первом случае голос игрив, ироничен. Во втором — жестковат и покровительствен, так и слышится: да, к сожалению, я тоже принадлежу к вашему племени, но все вы клушки и ничего не понимаете в жизни. Излишне болтлива, любит намекать на якобы известные лишь ей интимные стороны во взаимоотношениях знакомых людей. Вообще, этот тип женщин мне хорошо знаком: образован, начитан, слаб здоровьем, часто ревнив и властолюбив. Может, я в чем-то ошибаюсь? Но главная беда всех этих женщин состоит в том, что за кажущейся независимостью и внешним легкомыслием в поведении, даже нарочитой небрежностью в работе они более всего в жизни дорожат положением в обществе, нужными знакомствами, дорогой обстановкой, которая, кстати, не всегда соответствует зарабатываемым деньгам, И, конечно же, им нужен покорный, респектабельный муж. Люди меньше всего знают себя сами. В представлении других человек оказывается иным. Я тоже себя не знаю, хотя пытаюсь понять, какая же я в чужих глазах.

Мне было достаточно увиденного. Я пришла к тебе и осталась. Я прощала тебе все и действовала постепенно. Я сказала тогда: «Мне дорого твое здоровье, а ты в последнее время увлекся… Лучше ты мне изменяй, хотя это будет мне очень больно». А помнишь, я тебе сказала первую глупость? Ты так хохотал, но на следующий день у тебя был порядок. Я тебе сказала так: «Вот представь: возле твоего дома сейчас приземлились инопланетяне, и им необходимо взять для образца человека с его квартирой, чтобы судить по нему обо всем земном человечестве. Случайно подвернулся именно ты. Они тебя рассматривали бы со всех сторон и изучали. И, наверное, ужаснулись бы, как нелепо и беспорядочно живут земляне. А ты был бы единственным для них примером».

Ты расхохотался, но потом рассердился: «Не читай мне нравоучений. Никогда! Я знаю, что живу в силу всяких обстоятельств, не так. Я это преодолею, хотя об этом тебе говорить не обязан». Я ответила, что я человек вовсе не посторонний, но больше никогда ни в чем тебя не упрекну. И больше мне не пришлось тебя упрекать ни в чем! Ты, как был, так и остался сильным, умным, мужественным человеком. Было бы плохо, если бы я взялась тебя упрекать. Когда ты делал плохо, я тебя успокаивала, потому что знала, что ты потом будешь сам переживать и мучиться в тысячу раз сильнее, чем я. Я благодарна тебе за это.

Прости, если я лукавлю, если я хитра и не всегда искренна. Об этом ты догадываешься, и тебя иной раз это забавляет. Это игра, но я очень осторожна, мне нельзя переступить грань. Мне нельзя тебе лгать даже в мелочах, потому что ты проницателен, а даже самая маленькая ложь, как говорят люди, рождает большое недоверие.

Я обрадовалась, когда ты принял решение уехать на зиму в бухту Сомнительную. Мы будем вдвоем, там будет наша территория. Хотя, признаться, я очень боялась этой бухты Сомнительной. И сейчас боюсь. Чего стоит одно название! Ведь и в жизни так много сомнительного, хрупкого. Но я сильная, а от женщины зависит почти все в счастье двоих.

В нашей бухте не так уж тоскливо. Мы здорово устроили жилье. Ты мне подарил немало приятных вещей: подвеску для Клаудии Кардинале, Зал Голубых Свечей, дорогу к изумительной горе Хрустальной, открыл все эти роскошные, величественные закаты и рассветы, коллекцию льдов в океане, а главное — доброту и нежность. Я стала твоей половинкой, и мне тебя не хватает, если ты даже отлучился на час или два. Вот и в то утро, проснувшись, я увидела, что тебя нет и почему-то встревожилась. Я ведь не знала, когда ты ушел — пять минут назад или среди ночи. У тебя есть привычка бродить ночью. И я подумала, что если тебя нет два или три часа, то могло произойти несчастье. Вот почему я выскочила и заметила следы. Но тебя нигде не было, и тогда я пошла по твоим следам…

4

— Все не так, — говорю я и оглядываюсь по сторонам, бессознательно ищу какой-то предмет.

Что же делать с этим проклятым медведем?

— Тащи, Лариска, вон ту доску. Сейчас мы его подымем, неправда!

Мы подкладываем край широкой доски под тушу зверя.

— Теперь взяли! Еще раз! Эх, где моя правая рука!

Лариса морщится от натуги, напрягает все свои небольшие силы.

— Бедняжка, за что тебе такое? Это ведь совсем не женское занятие.

Теперь она кричит:

— Пошел, Котенок, пошел! Я же как-никак спортсменка. Еще взяли, еще… — Она вдруг бросила трос и обеими руками схватилась за показавшуюся окровавленную голову медведя. — Тащи, милый! Еще чуть-чуть! Еще…

Я мигом поворачиваюсь спиной к яме, одновременно подлезая правым плечом под трос, переключаю все силы на левую руку, но, так как сделать шаг не удается, сгибаюсь до самой земли. Неожиданно чувствую облегчение. Еще шаг, еще — и туша медведя наверху.

А ведь он совсем небольшой, этот белый красавец! Увидел бы кто сейчас — позор!

Лариска раскраснелась, часто и радостно дышит. Помощница моя и опора!

— Ну а теперь вперед и с песнями. До берега сотни метров.

Отдыхаем через каждые десять-пятнадцать шагов. Тяжело. Тундра уже стылая, кочки будто булыжники. Дотягиваем. Берег забит льдинами. Выбираем место, где можно быстрее и безопаснее добраться до воды. Придется обходить трещины, торосы. Зато туша скользит легко. Скользим и мы. Разворачиваем тушу параллельно краю льдины.

— Толкаем! — кричу я, чтобы не расслабляться на короткий отдых. — Раз-два… И дело с конц…

Туша бухается в воду, окатывая край льдины фонтаном брызг. Лариска странно взмахивает руками и как-то боком соскальзывает в студеную жуть.

Особенность моего организма такова, что в критические минуты я на несколько мгновений затормаживаюсь и не могу сделать никакого движения. Уже много раз ловил я себя на этой пеленой своей особенности. Скажем, если рядом на улице вдруг поскользнулся и падает человек, броситься мгновенно я к нему не могу. Из-за такой замедленной реакции из меня и не получился боксер. «Для подобных увальней, — сказал мне тренер, — штанга — родная сестра».

Пока Лариска падает вслед за медведем, я, как дурак, стою и жду. Бухнулась она, слава богу, не вниз головой, но мгновенно обожгла мысль — простудится! Что не смогу ее вытянуть, это исключалось. Тогда нечего делать не только в бухте Сомнительной, но и вообще на земле.

— Ру-ку-у! — во всю мочь ору я и падаю на живот — от боли в глазах вспыхивают раскаленные строенные молнии. Только бы не отключиться. Она схватывает мою левую руку — лицо у нее чужое, сосредоточенное и страшно бледное. Она в этот миг забыла все. Ей надо выжить! Второй рукой она хватается за край льдины, маленькие тонкие пальчики ранятся об острые кристаллы. Я перехватываю ее руку за предплечье, пытаюсь отползти назад, но это не удается.

Я выворачиваю больную руку и просовываю в рукав кухлянки хороши этим кухлянки! Совсем не чувствуя боли, подхватываю Лариску под мышки и единым, мощным рывком, одновременно вставая на колени, выбрасываю ее из воды. Мы вместе опрокидываемся навзничь. Секундой раньше она успевает закричать: «Что ты делаешь?» А я уже не могу унять дрожь: трясутся руки и голова, нижняя челюсть. Благодаря евражкиной шкурке крови еще не видать, но я чувствую, как рука наливается свинцовой тяжестью и немеет. Боль почти не ощущается.

Лариска осторожно опускается, касаясь щекой льда, и медленно закрывает глаза. Я приподнимаю ее тело и шепчу:

— Баранья Башка, все прошло. Побежали, ну! Вспомни, как это делается. Вспомни! Вспомни! — Я тормошу ее изо всех сил. Она приоткрывает глаза и шепчет: «Сейчас, милый, сейчас. Я вспоминаю… Гаревая дорожка…» И снова роняет голову. У меня вдруг навертываются на глаза слезы. Лицо ее расплывается, отдаляется. Какое я имел право? Какое? Ведь она здесь из-за меня. Ее дело родить ребенка, жить в теплом городе и болтать с подружками… Что я наделал?

— Котенок, что ты? Подожди, я побегу, побегу!

Она вскакивает. Поддерживая друг друга, мы бежим к берегу, падаем, встаем и бежим снова — и враз цепенеем: льдина отошла от берега. Раздумывать некогда, я прыгаю в воду. Здесь по пояс.

— Через меня, быстро! — Одновременно чувствую тяжесть ее ноги на плече. Молодец! Она протягивает руку, я выбираюсь на берег, и что есть духу мы бежим в свой дом, который сразу обволакивает нас знакомым теплом.

В спальне начинаем стягивать тяжелую липкую одежду. Одновременно ныряем под одеяло.

Мы еще стучим зубами, но я соскакиваю, распахиваю чемодан, нахожу бутылку коньяка и зубами ухватываюсь за пробку. Лариска подносит кружку к губам и все еще раздумывает — она ведь в жизни но пила ни одного крепкого напитка.

— Пей, пей! Надо!

Сам я опрокидываю кружку, потом надеваю все сухое и впервые начинаю рассматривать забинтованную руку. Края бинта мокрые. Не от крови, а от морской воды. Благодаря шкурке овражки соль не успела попасть в рану — и на том спасибо! Потом я сразу вспоминаю о пистолете — неплохо бы разобрать и протереть, но я просто вынимаю его, встряхиваю, разряжаю и кладу на край печи Дальше что? Одежда. Занимаюсь одеждой. Лариска лежит и осоловелыми глазами смотрит на меня.

— Котенок, когда я тебе надоем, ты меня бросишь? — вдруг спрашивает она.

— Не говорите чепуху, мадам!

— Знаешь, такое бывает… В этом нет ничего странного Когда ты это почувствуешь, ты куда-нибудь съезди на время, хорошо? Только не мучь себя размышлениями и не думай, что я буду обижаться. Если хочешь, в отпуск будем ездить порознь.

— Ну уж нет. А если я тебе надоем?

— Такого не может быть со мной.

— Но ведь и женщины изменяют.

— Да, ну и что? Во все века изменяли. Что касается меня, то я ведь, пойми, почти восемь лет строила себе эту башню. Может быть, от одной измены эта башня и не рухнет, но покачнется. А какой строитель желает, чтобы его творение покачнулось. Те, кто не любят, пусть себе с богом изменяют, а те, кто познали любовь и вдруг по какой-то причине тоже начали изменять… Они просто не знают, что этим самым начинают выбивать из-под себя почву. Ничто не проходит бесследно. Ничто. За все когда-то приходится расплачиваться.

— Хм-хм, философия у тебя мощная, — сказал я, но подумал о себе. — Как тебе?

— Тепло. Ты сделай быстро дела и ложись. Поговори со мной, я так люблю с тобой разговаривать. Только скорее, а то у меня глаза слипаются.

Я затапливаю печь, втискиваю примус между плитой и стеной на кухне, разжигаю с помощью одной руки.

Чай пьем молча. Лариска надела мою теплую нижнюю рубаху.

— Кто мы, люди? — говорит она и дует в дымящуюся кружку. — Может быть, мы еще только на подходе к людям, может быть, в нас закапчивается… как бы это сказать?.. первобытный человек. Ведь мы еще так плохи и еще так мало знаем.

— Знаем мы, положим, немало — космос, атом…

— И все равно пока многого не знаем, живем в мире приблизительных и условных вещей. — Она глядит задумчиво на карту мира. — Кто это придумал, что Северный полюс — макушка земли? Ведь Вселенная не имеет ни верха, ни низа. Представь, что Северный полюс на картах был бы низом, а Южный — верхом…

— И ничего бы не изменилось.

— Все равно странно как-то представить. Планеты пустынны. Неужели мы одиноки во Вселенной? А что такое Вселенная и время?

— Какое время?

— Обыкновенное. Перед отъездом сюда я давала тебе читать газету со статьей об этом, но ты не прочитал.

Я отвечаю машинально, мне не хочется говорить, а хочется свистеть. Чтобы проверить, прав ли был Хемингуэй, когда утверждал, что свист заглушает боль, И вдруг в мой мозг, словно буравчик, ввинчивается мысль: черт возьми, о чем она говорит, эта Баранья Башка?! И как! Разве это она не далее как сегодня гадала мне и лепетала всякие милые глупости? Не она ли восемь лет назад пришла юной девчонкой со своими волшебными сказками? Я смутно вспоминаю, что в тех сказках тоже что-то было о каких-то людях-богах из волшебного будущего. Так вот ты какая, Баранья Башка! Совсем-совсем не простая.

Я смотрю на спящую Лариску. Женщина, начисто лишенная чувства юмора. А может быть, нет? Кто-то сказал, что чувство юмора заставляет рассматривать свои и чужие поступки под более широким углом зрения и с более дальних позиций, отчего они выглядят нелепыми. Юмор утешает в неудаче, склоняет к поискам оправдания собственных неправильных действий. Ведь именно отсутствие юмора — как это назвать? — помогло ей на протяжении восьми лет сохранить свою любовь.

…Просыпаемся мы одновременно, как в волшебных сказках. Прислушиваемся. Только шум ручья Неужели тихо? Потом я прислушиваюсь к себе — боль утихла.

— Лариска, как жизнь?

— Как у Сильвы Капутикян. Жизнь все равно возьмет свое, весна назад вернется, и шар земной как ни кружись, не убежит от солнца.

Мальчик из дома напротив

В доме Достоевского

С Ленькой Кузнецовым судьба свела меня в тот далекий день, когда мы пошли в первый класс.

Отец мой был в отпуске, а бабушка сказала, что в школу она меня не поведет. Может быть, она стеснялась своей старости и не хотела показаться людям жалкой? И в самом деле, наверное, печально видеть в праздничный день первого сентября сгорбленную старуху с маленьким испуганным внуком рядом с молодыми красивыми мамами.

Накануне вечером я примерил новую белую рубаху и, ткнувшись лицом в теплые бабушкины колени, вдруг заревел;

— А кто-о меня-я поведе-е-ет? — Бабушка, готовая сама вот-вот расплакаться, провела ласково ладонью по моему белобрысому затылку и утешила:

— Дарью попрошу. Она молодая, собой ладная. Своего парнишку поведет, да и тебя прихватит. Вот вы рядком да ладком и пойдете.

— А чо-о па-апка не еде-ет? Знает же, что у нас мамки нету...

— Чо-чо, — вздохнув, передразнила бабушка, — в сунутории он, лечится.

Рано утром она повела меня вдоль улицы. Мы зашли в угловой полутораэтажный деревянный дом.

— А, Матвеевна, заходи, заходи, — приветливо кивнула нам молодая худенькая женщина в светлой кофте и длинной черной юбке. Она подтолкнула ко мне крепкого, словно груздь, ладного паренька в ситцевой рубахе, с самодельной тряпичной сумкой для учебников.

Наверное, бывает и такое в жизни: женщина вынашивает и рожает настоящего богатыря, а сама, словно отдав ему весь запас жизненных сил, вдруг начинает постепенно угасать и чахнуть.

Но тогда тетя Даша была еще относительно здоровой. Она взяла нас обоих за руки, мы перешли пыльную улицу наискосок и оказались в большом шумном школьном дворе. Там гремел оркестр, пылали букеты наших знаменитых семипалатинских георгинов, кто-то что-то кричал с трибуны.

Наконец мы отделились от ее ласковых рук и самостоятельно пошли к двери школы. Ленька все оборачивается, стараясь подольше видеть материнское лицо. Я тоже оглядываюсь, ищу тетю Дашу. Она нам машет, взгляд ее перескакивает с меня на Леньку, с Леньки на меня, словно соединяя нас.

Кузнецовы занимали угловую комнату на втором этаже. Это была самая большая и светлая комната во всем доме. Солнце до самого вечера бродило в полукруге высоких окон, попеременно заглядывая то в одно, то в другое. Почти насквозь просматривались две неширокие песчаные улицы. Стены комнаты были увешаны плакатами с дорожными знаками, схемами улиц и моторов: дядя Гоша, отец Леньки, преподавал в автошколе.

Обстановку составляли длинный стол впритык к стене между двумя окнами, широкая кровать в углу, топчан для Леньки и скамья возле печи.

Дом этот уже тогда мне представлялся очень ветхим. Как, впрочем, все дома в этой части города. И мы жили в таком же. Бревна, черные от времени, высохли и окаменели до звонкой сухоты, однако тепло сохраняли надежно. Форточку чаще всего заменяла отдушина под потолком. Летом воробьи любили устраивать там гнезда.

Неизвестно, сколько лет простоял этот дом до того февральского дня 1857 года, когда в нем поселился новоиспеченный прапорщик Сибирского 7-го линейного батальона Федор Михайлович Достоевский со своей первой женой Марьей Дмитриевной, урожденной Констан, француженкой по деду. Они заняли комнаты на втором этаже и прожили здесь почти два с половиной года, вплоть до 2 июля 1859 года, когда бывшему государственному преступнику-петрашевцу «высочайшим указом» разрешено было вернуться в центральную Россию.

А спустя восемьдесят шесть лет, осенью 1945 года в одной из этих комнат поселилась семья фронтовика, бывшего командира автороты лейтенанта Кузнецова. Отец Леньки носил линялый фронтовой китель и синие брюки галифе, а шею заматывал жиденьким серым шарфом. Человеком он был чрезвычайно добрым. Слегка загнутым хищным носом и сутулой спиной дядя Гоша походил на большую птицу. Он осторожно передвигал по комнате непомерно длинное тело, боясь нечаянно что-нибудь задеть. При этом он все время как-то смешно похрюкивал своим удивительным носом.

Мы, тогдашние пятиклассники, не были взволнованы, когда наша учительница русского языка и литературы Валентина Федоровна однажды сообщила, что Ленька Кузнецов живет в доме великого Достоевского. Этого писателя мы еще не «проходили», а Ленька по русскому и литературе был, что называется, ни в зуб ногой. Это обстоятельство вынуждало учительницу частенько стыдить его примерно такими словами: «Знал бы Федор Михайлович, какой грамотей поселится в его квартире! Эх, Кузнецов, Кузнецов…» Ленька виновато моргал белесыми ресницами, и руки его беспомощно свисали ниже колен — так он сгибался под тяжестью упреков учительницы. На перемене, однако, он ворчал: «Ну, чо, скажи, она пристала ко мне со своим Достоевским?.. Чо я ему, родня, чо ли? Подумаешь, книги писал».

Ленька, как и его отец, обладал техническим складом ума и потому стал неплохим инженером. Уже после института мы встретились на перроне свердловского вокзала. Помнится, на глаза попалась рекламная афиша, приглашавшая на фильм «Дядюшкин сон». Я сказал:

— Посмотри обязательно. В вашем доме и даже в вашей комнате Достоевский писал эту вещь.

— Да ну? — воскликнул Ленька. — А я ведь, признаться, так ничего и не знаю про это.

— Эх ты, технарь! Ничего-то ты не знаешь, кроме своих двигателей внутреннего сгорания. Ведь Достоевский так любил в этом доме Марью Исаеву!

Да, это была такая щемяще-земная, такая сильная в своем драматизме любовь. Я, лишенный с младенчества матери, чувствовал ее всем трепетным мальчишеским сердцем. Внешне это было чувство крайне стыдливое, по-крестьянски суровое, однако в основе его лежала глубокая нежность и взаимное самопожертвование. Казалось, послевоенная неустроенность лишь только для того и существовала, чтобы подчеркивать его высокое мужество. Так оттеняет красоту драгоценного камня намеренно простенькая, незамысловатая оправа. Сейчас эти слова звучат, может быть, излишне красиво, потому что не все прошли через послевоенную неустроенность с ее не всегда сытой жизнью, с дровяными печами и керосиновыми лампами, трижды подшитыми валенками и тощими пирожками в школьном буфете, с болезнями и незажившими ранами, разбитыми человеческими судьбами и еще не успевшими высохнуть от слез похоронками в комодах.

Впрочем, если бы не тяжкий недуг, который часто и надолго приковывал тетю Дашу к постели, я, быть может, так остро и не ощутил бы в те годы чувство, которое светило всей небольшой семье Кузнецовых и согревало меня.

Зимой по утрам еще темно. Схватив портфель, я пулей вылетаю из сеней в звонкую стынь, тенью проскальзываю вдоль заборов, сворачиваю за угол и пинком распахиваю легкую калитку. В коридоре дома Достоевского уже чадят керогазы и примусы. А в квартире Кузнецовых вовсю пылает большая печь. Дядя Гоша не признавал примусов. Он вставал чуть свет и тихонько на корточках начинал колдовать возле печи. Я представляю, как потом он чистит картошку, как жарит ее на громадной сковороде, и ровно в семь тридцать эта сковорода перекочевывает на середину стола. Вот к этому моменту стремлюсь поспеть и я.

В доме у нас завтракают с неохотой и зевотой, обычно чайком с гренками да, может, еще яичком всмятку. Кузнецовы начинают день основательно. В три руки мы дружно за обе щеки наворачиваем обжигающую картошку, а хлеб макаем в подсолнечное масло. Тетя Даша, как обычно, возлежит на высоких подушках и с ласковой полуулыбкой наблюдает за нами. Она обладала каким-то особым даром одобрения. Если я вдруг смущаюсь или что-то не так у меня выходит, она легким кивком головы успокаивает меня, подбадривает. Она всегда следит, как мы переходим улицу. Мы это знаем и тоже оглядываемся.

У тети Даши были на редкость выразительные руки. Они как бы стремились восполнить малоподвижность тела. Рассказывая, она дополняла слова разнообразными мягкими жестами, руки ее то трепетно взлетали, то нежно очерчивали невидимый круг, будто показывая нам со всех сторон хрупкую и драгоценную вещь.

А когда она заплетала косу, пальцы ее казались мне маленькими, добрыми и очень ловкими живыми существами.

После завтрака мы подходим к ней. Она поправляет нам воротнички, пробегает пальцами по пуговицам, ободряюще взъерошивает чубы, потом шепотом произносит:

— Мальчуганы вы мои…

Дядя Гоша, как обычно похрюкивая, ворчливо бубнит:

— Ну, хватит, хватит — опоздают…

Однажды летом — это когда мы ужо превратились в довольно зрелых лоботрясов — физрук Василии Васильевич устроил отборочные соревнования перед городской олимпиадой. Надо было шесть раз обежать наш квартал. Я считался бегуном средней руки, но в тот день на мне был новенький спортивный костюм, и я расхаживал по школьному двору с гордым видом олимпийского — не меньше — чемпиона. Василий Васильевич тоже был несколько ошарашен моим видом и, словно извиняясь сказал, что на олимпиаду отбирают спортсменов не по внешности, а по результатам.

Поднимая пыль, первая тройка бегунов ринулась за угол. Я сильно волновался, мне очень хотелось попасть на олимпиаду по одной простой причине: в соседней школе училась красивая девчонка Лиля, которая мне жутко нравилась. Она считалась отменной бегуньей, прыгуньей, пловчихой, гимнасткой. Мне хотелось покрасоваться на стадионе в своем костюме типа «экстра-класс-прималюкс-пирамидон», как мы тогда говорили.

По сигналу физрука я с некоторым замешательством неуклюже затопал своими длинными «костылями» (наш жаргон) за Ленькой Кузнецовым. Около водозаборной колонки мы чуть не сшибли тетку с полными ведрами на коромысле, Ленька умчался вперед, а я успел схлопотать крепкий подзатыльник. Но совершенно верно говорят, что вместе с подзатыльником человек получает стимул двигаться вперед несколько быстрее, чем до него. Я резво припустил за бегунами, догнал их и… сорвал дыхание. Последний, шестой круг бежал не помня себя — мир в моих глазах стремительно мерк, земля проваливалась. И вдруг я увидел бледный овал лица в окне второго этажа углового дома. Тетя Даша смотрела на меня, и тогда я подумал о том, что, если даже я не добегу, все равно она не упрекнет меня, а утешит, и мне тогда наплевать на насмешки мальчишек. Как ни странно, эта мысль меня успокоила, и я добежал с неплохим временем. Физрук удивленно покачал головой и включил меня в список лучших бегунов школы.

На стадионе в день соревнований я не ходил, а, что называется, парил над землей от распиравшей меня гордости. О предстоящем забеге я почти не думал, мысли мои были заняты Лилей. Наверное, поэтому я умудрился побежать совсем не туда, куда надо.

Тем же летом начался капитальный ремонт углового дома по улице Достоевского. Кого-то из жильцов переселили далеко на окраину города, кто-то переехал к родственникам. Кузнецовы остались на месте. Мы с Ленькой на месяц отбыли в пионерский лагерь и вернулись, чтобы остаток каникул слоняться по пыльным раскаленным улицам нашего города.

Кровать вместе с, тетей Дашей во время ремонта постепенно перемещалась по комнате. По время побелки тетю Дашу накрыли с головой газетами, и вот тогда: впервые почему-то подумал, что она может умереть.

Под слоями штукатурки обнажились дощатые стены дома. Прежние хозяева обклеили их старыми газетами и листками бумаги, густо исписанными темно-рыжими чернилами. У нас с Ленькой появилось занятие — мы громко читали поблекшие слова, которые можно было еще разобрать. Рукописные листы почти не поддавались прочтению. Они насквозь произвестковались, покрылись бурыми пятнами, при попытке отделить их от степы тотчас же рассыпались в лохматистый, словно асбест, прах. Однако запомнились четыре понятных слова: «…роман… холодно… впаду… отчаяние…»

Если эти страницы действительно принадлежали перу Достоевского, при умелом обращении они могли бы раскрыть новые подробности из жизни великого писателя. Но, наверное, тогда было еще не до музеев и не до реставрационных работ. Расторопные штукатуры, привыкшие к заклеенным стенам купеческих домов, небрежно соскребли мастерками, возможно, драгоценные строки. В памяти остались лишь эти четыре слова: «…роман… холодно… впаду… отчаяние».

Вполне вероятно, что речь идет о романе «Село Степанчиково», написанном Достоевским в годы сибирской ссылки. Федор Михайлович возлагал на него большие надежды, однако роман был встречен холодно. От него отказались журналы «Русский вестник» и некрасовский «Современник», был он напечатан в реакционных «Отечественных записках». В то время сам Достоевский считал роман лучшим своим произведением. Однако «Село Степанчиково» прошло почти незамеченным. «Достоевский вышел весь. Ему не написать ничего более», — таков был приговор самого Некрасова. Эти слова, кажется, не дошли до писателя, но достаточно было других, чтобы впасть в отчаяние. Тем более, ранее написанная повесть «Дядюшкин сон» также не получила одобрения критиков. Интересно, что спустя пятнадцать лет Достоевский отзовется о ней, как о «вещичке голубиного незлобия», «плохой», и попросит в случае постановки ее в театре не указывать его имени на афишах.

Достоевский, о котором потомки будут говорить как о «едва ли не величайшем гении после Шекспира», тогда в свой сибирский период, «только делался весь». Но в его сознании, наверное, жили герои величайших произведений — «Записок из Мертвого дома», «Преступления и наказания», «Идиота».

Тогда, не слишком прилежно пытаясь разобрать слова на истлевших листках, мы о нем ничего не знали как не знаем теперь, кому же все-таки они принадлежали. Ведь вполне возможно, что после Достоевского в этом доме жил писарь, учитель, литератор…

Но была еще одна находка, о которой — не будь этот рассказ документальным — я бы не осмелился упоминать: уж больно много находок, связанных с именем Достоевского.

Когда перестилали полы, мы с Ленькой, взбудораженные самим актом разрушения, вертелись возле плотника. Тетя Даша лежала на боку, подперев рукой голову и смотрела, как взломанные половицы, постреливая, открывали взору нутро подполья. Мы бессмысленно разворошили все эти пыльные холмы, ущелья, долины, и возле самой стены Ленька нашел овальную вещицу, тускло блеснувшую, словно старая алюминиевая ложка в черных крапинках. Тетя Даша поднесла вещицу близко к глазам и долго ее рассматривала. Мы все, включая плотника, стояли полукругом у ее изголовья.

— Не золото, — огорчился усатый плотник.— Но серебро — точно! У Кузьмича, верно, золотой обнаружили! Хозяева со счастья пол-литру нам... гм-гм... А это серебро. Серебро это. Чекушку... гм-гм... значит.

— Медальон, — шепотом произнесла тетя Даша и стала осторожно сдувать с него пыль. В ее прозрачных руках овальная вещица вдруг распахнулась. Это было так неожиданно, что у нас с Ленькой приоткрылись рты, а усатый плотник даже циркнул от восхищения слюной.

Внутри медальона оказались две прядки волос — темная и посветлее; в стенки были вделаны две крошечные, плохо сохранившиеся фотографии. На одной угадывалось женское лицо, на другой — мужское, с короткой бородкой.

Первым нарушил молчание плотник. Он громко поскреб щетину на щеке, хмыкнул:

— Ишь, ровно два голубка. А все одно, была это… — Как ее? — любовь и — нету.

— Есть! Есть! — тетя Даша рассмеялась счастливо, будто наконец освободилась от тягостных сомнений, вздохнула и тихонько закрыла медальон, а руку спрятала под одеяло.

— Теперь он будет моим, — сказала она.

Голос ее от краткого дыхания был тих и слаб. Я впервые обратил внимание на глаза тети Даши. Светло-серый их цвет казался темнее из-за слегка опущенных век. Они притягивали и одновременно пугали. Угадывалась в них какая-то неземная усталость и мудрость. Видимо, ощущение усиливалось расширенными зрачками. Эту особенность ее глаз замечали и другие. Только много лет спустя Ленька мне сказал, что тетя Даша принимала лекарства, от которых зрачки были всегда неестественно расширены.

С тех пор тетя Даша никогда не расставалась с медальоном, подолгу его рассматривала, и это помогло ей сделать настоящее открытие. На черненой шероховатой задней стенке медальона можно было различить едва заметные инициалы «М.Д.». Тетя Даша умела фантазировать, придумывать любопытные истории, и на эту серебряную вещицу она распространила благодатный дар своего воображения.

Тете Даше за этим старинным медальоном с прядками волос, стертыми фотографиями и инициалами виделись, наверное, живые люди. Они, эти люди, — женщина и мужчина с короткой бородкой — жили не где-нибудь а именно здесь, в этой комнате, пили чай и смотрели в окно на пыльный перекресток двух улиц, радовались и печалились, целовались и крепко любили друг друга. И так же шелестел по вечерам о бревенчатые стены дождь, а в отдушине под потолком каждую весну воробьи свивали гнездо.

Инициалы на медальоне дают нам основание предполагать, что он принадлежал первой жене Достоевского Марье Дмитриевне. Может быть, и такое не менее для нас ценное: «Марья Достоевская». Но ведь медальон могла носить, скажем, какая-нибудь Меланья Дормедонтовна. Наконец, медальон, если он действительно принадлежал жене Достоевского, мог вполне относиться к той девичьей, астраханской поре жизни юной Марьи, когда она связала свою судьбу с молодым чиновником. Достоевский застал Исаева в Семипалатинске уже окончательно спившимся человеком, а после смерти его просил руки Марьи Дмитриевны.

Много версий. Но есть еще один интересный для этой истории факт: в Семипалатинске Федор Михайлович увлекался собиранием древних чудских вещей из серебра… А медальон был серебряный, старинной работы.

Тетя Даша ничего про это не знала. Может, она даже не читала ни одной книги Достоевского. Но однажды она рассказала нам историю, якобы услышанную от старухи Калистратовны с первого этажа, которая, в свою очередь, знала эту историю от своей матери, проживавшей в доме с незапамятных времен.

История эта может, наверное, пояснить слова друга Достоевского, семипалатинского прокурора Врангеля: «Желанного счастья он не нашел… Марья Дмитриевна вечно хворала, капризничала, ревновала».

…Дважды в день — на рассвете и поздним вечером — мимо дома проходил высокий слепец с изуродованным лицом. Он постукивал железным наконечником посоха о нижние плахи заборов, калитки, фундаменты домов. В те далекие времена одно окно подвального помещения было врублено в фундамент и находилось вровень с песчаной землей. Железный посох слепца с такой легкой осторожностью прикасался к стеклу, что оно лишь отзывалось негромким звоном. Почему-то именно на этот звук реагировали дворовые псы, и следом за ним поднимался яростный лай. Матушка Калистратовны просыпалась и начинала готовить самовар для хозяев с верхнего этажа. Там, по ее словам, жила одинокая молодая пара: худой, некрасивый военный и его очень привлекательная маленькая жена, любившая подолгу спать.

Утренний чай хозяин обычно пил в одиночку, потом закуривал папиросу и, глядя в одну точку, подолгу сидел не шелохнувшись. Когда мать Калистратовны вносила самовар на кухню, ей часто слышалось из соседней комнаты странное посвистывание вперемешку с заливистым смехом молодой хозяйки. Над чем могут так потешаться ранним утром двое людей? И откуда этот свист? Любопытство взяло верх, и однажды она тихонько приоткрыла дверь. Вот какая картина предстала перед ее глазами. Сам хозяин в ночной рубахе стоял возле стены на стуле и увлеченно насвистывал. Из отдушины в ответ раздавалось слабое попискивание, а следом приглушенный озорной смех хозяйки, лежащем на высоких пуховых подушках.

…В этом месте рассказа мы с Ленькой поднимали глаза к потолку и смотрели на черное пятно отдушины. Все лето мы ждали, когда там, как обычно, устроится птичье семейство. Но отдушина пустовала… Мы в то время еще никак не связывали это печальное обстоятельство с тем, что случится в комнате поздней осенью.

— А потом? — нетерпеливо понукали мы умолкнувшую тетю Дашу. А потом что?

Потом, по рассказам матушки Калистратовны, от молодой хозяйки просто житья не стало. Она постоянно плакала, капризничала, жаловалась на головные боли, дурной климат, но более всего ее раздражало ежедневное рассветное постукивание посоха слепца с изуродованным лицом. От ее истеричных всхлипов просыпался весь дом.

— Военный человек, — говорила в задумчивости тетя Даша, — запретил слепцу ходить этой дорогой. И с тех пор… — она делала паузу, — с тех пор птицы надолго перестали вить здесь гнездо.

— Почему? Откуда они узнали, что слепец перестал ходить этой дорогой?

— Дело совсем не в слепце. Просто птицы не селятся там, где люди плохо живут. И еще там, где человек должен умереть. Птицы это чувствуют.

Здесь она спохватывалась и добавляла:

— Птицы к нам прилетят следующей весной, когда выветрится этот запах после ремонта. Ждите их обязательно. — Она раскрывала медальон и смотрелась в него, словно в два разъединенных маленьких зеркальца.

Вскоре после смерти Исаева Марья Дмитриевна, как потом напишут исследователи, попала в губительный водоворот столкнувшихся влечений; вчерашний ссыльнокаторжный, писатель Достоевский и полунищий учитель из Кузнецка Вергунов — молодой и красивый. Она выбрала Достоевского, любившего ее, по его же словам, «больше жизни». А Врангель напишет в своих воспоминаниях: «В Федоре Михайловиче она приняла горячее участие, приласкала его, не думаю, чтобы глубоко оценила его, скорее, пожалела несчастного, забитого судьбою человека. Возможно, что привязалась к нему, но влюблена в него ничуть не была… Федор же Михайлович чувство жалости и сострадания принял за взаимную любовь и влюбился в нее со всем пылом молодости… Сцену разлуки (когда Марья Дмитриевна покидала Семипалатинск. — Прим. автора) я никогда не забуду. Достоевский рыдал навзрыд, как ребенок… Он даже бросил свои «Записки из «Мертвого дома»… Он доходил до отчаяния».

Вторая жена Достоевского Анна Григорьевна вспомнит много лет спустя: «В последние годы обострившаяся болезнь покойной сообщила особую мучительность их отношениям. От врачей, лечивших Марью Дмитриевну, я узнала, что к концу жизни она была и психически не вполне здорова».

Историк литературы О. Миллер упрекнет в письме Анну Григорьевну: «Неотмоленный грех берете Вы на душу, скрывая от общества такую великодушную черту, как отношение М. к М. Д. и Вергунову. Этой черты не понял Добролюбов в «Униженных и оскорбленных», Вам ли с ним соглашаться?»

Немногое известно об отношениях этих трех людей. Но мы знаем: когда, казалось, иссякла всякая надежда на взаимное чувство и женитьбу, Достоевский решает пожертвовать собой и устроить ее счастье с Вергуновым. Он просит своего друга Врангеля помочь бедному учителю в устройстве его судьбы. Это письмо — выдающийся человеческий документ, по словам исследователя Д. Гроссмана, является драгоценным источником нравственной биографии Достоевского.

Анна Григорьевна, верный друг Федора Михайловича, не любила говорить о семейной жизни Достоевского с Марьей Дмитриевной. Она была мужественным человеком, любила Достоевского, ценила его талант, но и сама не раз страдала от тех черт его характера, которые порой сильно омрачали их жизнь: болезненной ревности, губительной страсти к картам, приступов мучительной раздражительности… Она, быть может, в иные минуты прошла через те же муки, какие выпали на долю Достоевского, когда он жил с Марьей Дмитриевной.

Утром на заборе углового дома появилась надпись: «Полякова — проститутка!» — с большим восклицательным знаком. Буквы крупные, четкие, старательно выведенные мелом. Наверное, их хорошо видно из окон нашей школы. Мы с Ленькой, что называется, остолбенели и молча по складам дважды перечитали последнее слово. Запретное для нас, но встречавшееся в отцовских книгах. Нехорошее это было слово даже по странно скачущему звучанию. Я почувствовал, что краснею: за этим словом стоял иной, жутко отталкивающий и одновременно неведомый мир.

Полякова была наша самая молодая и симпатичная учительница. Мы все буквально млели под взглядом ее красивых серых глаз, беспричинно вспыхивали румянцем, рассматривая ее нежные руки, беззащитную девичью шею и слегка полноватые ноги, Она излучала обаяние и еще не осознаваемую нами женственность. Мы ничего не знали о частной жизни учительницы. Но однажды в класс проник слушок, будто в школу прибегала устраивать скандал Поляковой жена нашего военрука. Где-то она видела их вместе, и у них будто бы давно роман.

Как мы отнеслись к этому? Тотчас разыскали военрука и долго его исподтишка разглядывали. Он был малоразговорчивым человеком, сухим, мрачноватым. Девчонки считали, что внешность у него ничего и он, очень даже может быть, донжуан. Мы посмотрели на военрука и в недоумении пожали плечами. Мы не хотели верить ничему дурному и выразили хорошенькой учительнице свои чувства на ближайшем уроке невообразимой прилежностью, предупредительностью и даже каким-то участием, так, словно нечаянно попал в неприятную историю любимый человек.

В таких случаях мальчишки жестоки, но, наверное, душевная чистота Поляковой уберегла ее от нашего презрения. Мы просто никак не могли поверить в то, что она и он могут быть где-то вместе совершенно одни.

Мы молча стояли у забора. Первым нашелся Ленька:

— Скорее! — закричал он и принялся стирать буквы ладошкой.

Я прикоснулся к ним осторожно, словно боясь обжечься. Мел глубоко въелся в занозистую шершавость досок. Ленька вскрикнул и сунул пальцы в рот. Мы беспомощно оглянулись и, видно, одновременно подумали о тете Даше, потому что, не сговариваясь, ринулись обратно во двор, вверх по лестнице на второй этаж.

— Мама, у нас на заборе… слово… плохое…

Тетя Даша на секунду задумалась, в глазах ее будто промелькнула тень.

— Идите и не обращайте внимания. Идите!

— Да нет, там слово… про нашу учительницу.

Она удивленно подняла глаза:

— Какое слово? Хотя… Вот что, намочите тряпку и быстренько сотрите. Потом поговорим.

Мокрой тряпкой мы тщательно смыли надпись и удовлетворенно посмотрели друг на друга — мы были довольны собой, совершив этот, казалось нам, чуть ли не героический поступок.

Днем тетя Даша подозвала нас обоих к себе:

— Послушайте меня внимательно и запомните. Я слышала про надпись и от соседки. Человек, который написал это слово, оказывается, не знает его значения. Он ошибся. Учителя не могут быть плохими людьми, потому что они учат вас. Они просто могут Вам нравиться или не нравиться, — тетя Даша перевела дыхание и устало опустила веки. Лицо ее было бледным.

Утром надпись появилась снова, и мы снова стерли ее мокрой тряпкой. Так повторилось еще и еще раз. И тогда все вместе мы разработали хитрый план.

Стоял сентябрь. Потеплее одевшись, мы на ночь занимали свои посты: Ленька возле слухового окна на чердаке, я — на куче угля во дворе. Не спала и тетя Даша. Попеременно мы бегали в дом греться и пить чай.

На вторую или третью ночь, перед самым утром кто-то остановился возле забора, и я услыхал легкое постукивание мела о доски. Потом человек торопливо прошагал вдоль забора и перешел на противоположную сторону улицы. Я свистнул, и мы с Ленькой осторожно пошли следом. К нашему удивлению, это была женщина. Она вошла в подъезд большого дома, не обратив на нас никакого внимания. Мы в недоумении остановились перед дверью.

— Звони, — шепнул мне Ленька, — я что-то боюсь.

Дверь распахнулась почти мгновенно. Мы обомлели — на пороге стоял наш военрук в пижаме.

— Вы?! Что случилось?

— Нам женщину, которая только что вошла, — смело сказал Ленька, хотя голос его по-прежнему дрожал от волнения и страха.

— Какую женщину? — сурово переспросил военрук.

Она наш личный враг, показалась в глубине коридора. Обойдя военрука, мы шагнули к ней, и я протянул записку, которую дала нам тетя Даша.

— Велено ответить сейчас же.

Она развернула записку, охнула, скомкала ее беспомощно, с каким-то отчаянием махнула рукой: мол, пожалуйста, уходите. Мы слышали шуршание бумаги, отрывистые слова, смысл которых разобрать не могли.

Военрук резко повернулся к нам:

— Вон отсюда, сопляки!

Мы пришли и все рассказали тете Даше.

— Хорошо, ребята. Теперь все будет хорошо, — обрадовалась она. — Вот увидите. Молодцы, вы вели себя как настоящие мужчины. Никогда не позволяйте ни себе, ни другим обижать женщину.

Больше мы не видели на заборе этой надписи. Что написала в записке тетя Даша, мы так и не узнали.

Лишь однажды при мне тетя Даша упрекнула дядю Гошу с улыбкой. В ее словах я поначалу различил лишь похвалу моему отцу и той женщине, которая сшила мою красивую курточку. Эту похвалу я принял на свой счет, а потому зарделся, очень довольный собой. Теперь я догадываюсь: была уязвлена материнская гордость тети Даши, и упрек невольно сорвался с ее губ:

— Посмотри, Гоша, какая на нем курточка! Никогда не скажешь, что мальчик растет без матери. Всегда так красиво одет…

Сказала она это вполголоса, думая, что мы слишком заняты своим делом и пропустим ее слова мимо ушей. Но я услыхал и оглянулся на тетю Дашу. Взгляд ее был устремлен на Леньку. Столько было в этом взгляде любви и нежности! Словно бы впервые я посмотрел со стороны на своего друга. Ходил он всегда в одинаковых опрятных хлопчатобумажных костюмчиках, время от времени покупаемых в нашем универмаге «Одежда». В такой же скромной одежде ходило большинство наших мальчишек, и оттого они казались воспитанниками послевоенного детдома.

Мой отец одно время ухаживал за женщиной, которая была портнихой. Выкраивая из материала заказчиц лишние лоскутки, она умудрялась довольно часто шить мне кое-что из одежды. Курточки выходили подчас театрально нарядными: верхняя часть была из одной ткани, на обшлага и пояс шла другая.

Так вот, я тогда покраснел от радости, услышав похвалу. Мне бы догадаться немедленно снять курточку и великодушно подарить ее Леньке, но на такой поступок я не был способен. В этом возрасте мы все в большей или меньшей степени эгоисты.

Дядя Гоша стирал в корыте белье. Стирал он так же, как делал и все остальное, не спеша, вдумчиво, добродушно похрюкивая. Я помню его красные и очень жилистые руки в мыльной пене. Он как-то по-особому бережно обращался с каждой одежкой: обстоятельно намыливал со всех сторон, осторожно сжимал своими ручищами и тер сжатыми кулаками, потом окунал в пену, потом полоскал в другом тазу и легонько выкручивал, а жгуты складывал на спинку стула. При этом он вполголоса рассуждал:

— Кхи-кхи! Рубашонка Ленькина еще ничего. Еще ты покупала, Дарья. На ярмарке, помнишь? Еще кавалерист тогда свалился с лошади, кхи-кхи. А твоя рубаха, Дарья, того, пора замену делать. Погоди, неужто со свадьбы еще? Ну да! Я помню, что на ней цветочки такие махонькие, кхи-кхи, были. Голубенькие такие... А и не беда. В следующую получку купим тебе новую рубаху, кхи-кхи.

— Пальто тебе надо, — ворчала тетя Даша. — Никто уже в шинели не ходит.

— Шинель, она, Дарья, вечная. Да ты не переживай. Поправишься ты, не кручинься. Вот поправишься, купим тебе все новое и поедем тогда к морю. Покажу я вам море. А ты поправишься, к весне поправишься. Чует мое солдатское сердце. Оно не ошибчивое, кхи-кхи.

Тетя Даша согласно кивала, но в глазах ее стояли слезы. Вот тогда и вырвались у нее эти слова. Может быть, она хотела отвлечь себя и дядю Гошу от тяжких мыслей. А дядя Гоша медленно разогнулся, посмотрел сначала на жену, потом на меня и Леньку, машинально сжал мокрыми руками тряпку, и пенная вода яростно брызеула белыми струнками из-под пальцев.

—  Ты что это, Дарья? — сказал он сурово и вместе с тем мягко.— Разве можно так говорить о нем, кхи-кхи! Пацан как пацан. Обыкновенный. И бабушка у него есть — вон какая мировая! И отец — серьезный человек. А у нашего Леньки бабушки нет. — Он поглядел на меня и ободряюще подмигнул: — Бабка у тебя что надо! Завидую тебе. Есть сказки кому рассказывать.

Я молча пожал плечами. Бабушка моя сказок почти не знала, но об этом я никогда не сожалел. Бабушка была для меня неизмеримо больше и важнее, чем просто бабушка, мать моего отца. Я это осознал поздно, много лет спустя.

Тетя Даша горько вздохнула и отвернулась к стене.

Тогда дядя Гоша подошел к кровати и просто положил свою большую руку на ее лоб:

— Не обманывает мое солдатское сердце. К весне, кхи-кхи...

В комнате поступило тягостное молчание. Ленька насупился, враждебно косился на отца. Я грыз ручку и многое бы отдал в тот миг, чтобы оказаться не в красивой курточке, а в хлопчатобумажном застиранном костюмчике, в таком, какой был на Леньке. Наверное, мое сердце уловило что-то бесконечно сокровенное и печальное, недосягаемое для посторонних в семейных взаимоотношениях Кузнецовых, какую-то затаенную тоску по светлым и беспечным дням.

Умерла тетя Даша глубокой осенью. Птицы в то лето так и не свили гнезда в ее доме.

Ленька стоял без слез возле калитки, может быть, удивляясь впервые возникшему чувству пустоты и одиночества. Стараясь его как-то подбодрить, я брякнул:

— Ну, как дела?

Он поднял на меня свои сухие глаза и совсем по-взрослому усмехнулся:

— Какие же могут быть дела? Отец не пускает в дом… Там он… с мамой.

Я поднялся на второй этаж и вошел в комнату. Тети Даши нигде не было. Стол был накрыт одеялом и пуст, лишь возле стены нелепо лежала подушка. Дядя Гоша, согнувшись, что-то делал в углу комнаты. Я увидал постеленную солому и что-то белое за его спиной… Очертания этого белого предмета мне показались невероятно знакомыми. Я не мог двинуться с места, потому что узнал в этих очертаниях подогнутые ноги и свисавшие руки, узнал тетю Дашу. Первой мыслью было зажмуриться и выбежать вон. Дядя Гоша обернулся, назвал меня по имени и сказал:

— Иди, помоги мне, сынок. Не бойся.

В мои протянутые руки тихо опустилась голова тети Даши. Ее распущенные волосы были влажны и теплы а глаза плотно закрыты. Они как-то странно провалились, но мне показалось, что вот-вот они раскроются и я услышу знакомый ласковый шепот: «Мальчуган ты мой»… На ней была длинная белая рубашка, я различал еле приметные, когда-то, наверное, очень яркие синие цветочки.

Дядя Гоша что-то делал, так же неторопливо и основательно. А в глазах его светилась нежность и боль.

Сам не зная того, дядя Гоша подготовил меня к тяжкому испытанию, которое меня ждало через несколько лет — к смерти отца. Это ведь тоже надо уметь — собрать человека в последний путь. И не у каждого хватает на это мужества.

Я поправил цепочку медальона на тонкой шее тети Даши.

— Ну вот, — сказал дядя Гоша. — Спасибо тебе, остальное я сам сделаю.

— Надо бы позвать мою бабушку, — вымолвил я. — Ее всегда зовут…

— Нет, ничего. Я ведь старый солдат, я привычный.

— Мне можно идти? Там Ленька…

— Иди. А нет, погодь. — Он аккуратно положил тетю Дашу на соломку, шагнул к окну, порылся в картонной шкатулке и протянул мне деньги:

— На-ко, возьми, возьми. Мороженое купи себе, кхи-кхи…

Я взял мятые бумажки, вдруг растерялся и, как всегда в такие минуты, оглянулся на тетю Дашу, ища поддержки и одобрения. Но я ничего не мог различить, мои глаза застилали слезы.

Что-то случилось…

А. С. Елкину

Она приехала со старухой-матерью из Поволжья. К той поре, когда он ее впервые увидел, война уже закончилась. И лишь мальчишки с непонятным упорством все еще продолжали украдкой чертить на заборах паукообразную свастику и некогда грозные слова: «Смерть немецким оккупантам!»

Она была по национальности немка. Наша немка, русская. Но все же немка. Звали ее Ксения Ивановна.

В тот август я вместе с отцом отдыхал в небольшом санатории. Деревянные его корпуса смотрели широкими окнами на Иртыш.

Это был остров в пойме реки, с глухими тропками среди шиповника и барбариса, с единственной дорогой, разбитой телегами. Высоко над головой даже к самые тихие дни лениво шелестели листья ив и тополей. Светлые неожиданные поляны горели яркими пятнами одуванчиков. В липких паутинных овражках спела фиолетовая ежевика. Тихий отрадный уголок в нескольких километрах от небольшого сибирского города.

В обеденном зале за столом с нами сидели две, как тогда казалось мне, пожилые женщины интеллигентного вида. Я постоянно робел и оттого даже на обычные вопросы отца отвечал как-то не так, как если бы это было дома. Отец мой тоже не отличался изысканностью манер и речи. Всю жизнь он работал бухгалтером в Заготзерне пережил кончину жены и теперь остался с матерью, сыном и дочкой.

Для меня тот августовский сезон являл собой как бы первый выход в свет: трижды на день — во время завтрака, обеда и ужина — необходимо было быть очень умным и серьезным.

Ах, если б не эти женщины!

Меня смущало все: волнующий аромат духов, кофточки с немыслимыми кружевами, оголенные руки, подкрашенные волосы. Так близко и так часто видеть женщин мне пока не приходилось. Жили мы в большой бревенчатой избе на городской окраине, куда еще не провели электричество. Единственный стол был покрыт стертой клеенкой. Через день бабушка варила гороховый суп на постном масле, речь ее была пересыпана народными словечками, вроде молоко «ссялось», «суседи», «мерекать» «дебалтерия», «заплот», «лыва»… Так говорил и я.

Была у меня еще старшая сестренка Тома. Но на нее я обращал ровно столько внимания, сколько на пушистого сибирского кота Ваську: если было настроение, навязывался с игрой, а чаще потихоньку устраивал различные мелкие каверзы. Томка умела драться, но при отце немедленно пускалась в рев, чтобы лишний раз пожалели.

За неделю до окончания срока путевки я пришел в столовую один. Отец по каким-то срочным делам спозаранку уехал на велосипеде в город.

Уткнувшись в тарелку, я старался не глядеть в сторону соседок.

Обсасывая сливовые косточки, осторожно выплевывал их прямо на скатерть.

— Господи, где только рос этот молодой человек! Будь у меня ребенок с такими манерами…

Я чуть не подавился и враз оцепенел. Так обо мне еще никто не говорил.

— Ну что вы! — с мягкой укоризной вмешалась вторая женщина, с седой прядью в гладко зачесанных волосах. — Он ведь еще очень молод…

Она слегка наклонилась ко мне:

— Не огорчайтесь, пожалуйста. Розалия Николаевна немного погорячилась. Это случается. А косточки следует класть сначала на ложечку, а потом в блюдце или на салфетку.

Сколько бы я тогда отдал, чтобы исчезнуть, провалиться и даже умереть! Это потом отец принес домой увесистую кипу листов отпечатанных на машинке «Правил этикета». В памяти осталось: вилку клади с левой стороны тарелки, ложку — с правой; когда входит дама — встань; не спрашивай у хозяйки рецепта блюда; спускаясь по лестнице, иди на полшага впереди дамы, поднимаясь — чуть приотстань…

Ужинать я не стал.

Перед отбоем в палату неожиданно пришли медсестра и соседка по столу — та, с седой прядью. Они сообщили, что отец сегодня не вернется, а чтобы мне не было скучно — если я не против, — то до утра останется Ксения Ивановна. Я уставился на носки вишневых туфелек Ксении Ивановны. Она сделала шаг и погладила меня по голове. Я сжался, исподлобья глянул вверх — ее большие добрые глаза странно блестели… Ласковый их свет проник в меня и вызвал щемящее чувство теплоты в груди. А прикосновение руки воспринялось как знак того, что она не оставит меня в беде. Это было ново. Даже отцовские глаза в минуту нежности не могли вызвать чувство, подобное этому. Мужчины так смотреть не умеют.

Ксения Ивановна, видимо, тоже уловила мою душевную напряженность. Она слегка откинула голову, глядя куда-то поверх моей головы, часто-часто заморгала… Я подумал, что, наверное, ей попала в глаз соринка.

Ксения Ивановна убрала руку.

— Твоя сестра Тамара в тяжелом состоянии.

— А-а! — я с облегчением вздохнул. С Томкой вечно что-нибудь происходит. «Вертихвостка этакая», — как бы сказала бабушка. Я успокоился, потому что любая, пусть даже самая жестокая определенность всегда легче неведения.

Стемнело быстро, Ксения Ивановна прилегла на соседнюю кровать. Я вытянулся под простыней, замер. Нестерпимо ярко белел высвеченный луной зеленоватый плафон. Томка… Мне вспомнились конопатинки на ее острых скулах. Они появлялись весной, и я любил дразнить ее. Вспомнились отливающие коричневым блеском тяжелые косы.

— Дима, ты не спишь?

Я вздрогнул:

— Нет.

— Спи, — Она помолчала, — О чем ты думаешь?

— Да что-то плоховато мне, Ксения Ивановна, — Это вырвалось нечаянно, и у меня вдруг перехватило горло.

Странно, но точно так же скажет спустя почти четверть века мой пятилетний сын, не по годам серьезный Гек. Однажды, во время затяжной и непонятной ссоры с его матерью, я подойду к нему, поглажу светлую голову и спрошу: «Ну как дела, Гек?» Сын посмотрит на меня виновато снизу вверх и тихо произнесет: «Да что-то плоховато мне, папа»…

Отец вернулся к концу следующего дня.

Я сидел на берегу, беспокойно поглядывал на рощицу черемуховых кустов — там проходила дорога. И когда появилась знакомая фигура — отец шел устало, пошатываясь — меня будто ударило током: даже в походке отца угадывалась огромная, ни с чем не сравнимая беда.

Отец улыбнулся горячими глазами, облизал страшные от трещинок и белого налета губы. Сел, трудно сглотнул, сказал: «Такие дела, Димча. Нет у нас с тобой больше Тамарки. Утонула она…» Прежде чем брызнули из глаз слезы, я сорвался с места и побежал к реке. Мне не хотелось, чтобы отец видел мои слезы. Ныряя, я цеплялся за сыпучий песок дна, кувыркался, пробовал плыть «саженками» и на боку, трудным баттерфляем и с поднятыми руками, лежал на спине… Все делал так, как учил отец. В мокрых ресницах дробилось синее солнце, а прохладные волны были легки и дружелюбны.

В женщине рядом с отцом я узнал Ксению Ивановну. Появление ее воспринялось, как подтверждение вчерашней мысли, что она не оставит меня, а теперь и отца в беде.

Пришла зима.

Ксения Ивановна стала бывать у нас теперь чаще. Она жила по другую сторону Иртыша, преподавала немецкий язык в геологоразведочном техникуме. Приезжала обычно в воскресенье, ранним пригородным поездом, который все называли трудовым. Вечером отец провожал ее на вокзал.

Неизменная шоколадка с футболистом на зеленой этикетке мало меня интересовала. Я ждал Ксению Ивановну! Как ждал всегда отца из командировок.

Уже с вечера у меня что-то словно обмирало в груди, я смотрел на часы, торопил время. Бабушка по традиции с ночи ставила квашню с тестом, чуть свет затапливала печь, гремела чугунами. Я тоже вылезал из-под одеяла и некоторое время еще сидел в сонном оцепенении, потирая припухшие ото сна розовые щеки. Бабушка, как обычно, ворчала: «И дрожжи нынче не те, и мука-крупчатка — одно названье». Я зевал, терпеливо ждал, когда она подсунет мне первый пирожок.

— Баушка, а чо папка так долго спит?

— Отстань ты от меня, ради Христа, — отмахивалась бабушка, воюя с ухватом, — пусть спит, на то и выходной даден.

— Дак Ксения Ивановна должна приехать, забыла, чо ли?

Бабушка выпрямлялась, лицо ее пылало от печной жары.

— Ты-то, ты-то чо об ей печешься? Ну приедет — приедет, не приедет — тоже слава богу, Осподи, прости мя грешную! И чо он в ей отыскал? Других нет, чо ли? Сроду у нас не было нерусских. А тут — немецкая женщина…

Вставал вскоре отец. В доме прибирали, и все становилось на свои места. Отец налаживал инструмент для бритья, приносил зеркало и, завернув ворот рубахи вовнутрь, начинал неторопливо намыливать помазок. Я устраивался напротив, стараясь не пропустить ни одного его движения. Отец брился сосредоточенно и вдумчиво, строго посматривая на меня. Я трогал свой нежный подбородок, горестно вздыхал: мне тоже хотелось бриться.

Потом отец выстригал торчащие из ноздрей волоски и, напевая «О, голубка моя, как люблю я тебя!», обливался, фыркая, тройным одеколоном. Брызги попадали и на меня. Однажды отец ни с того ни с сего свалился вдруг боком со стула и ударился головой об пол. У него побаливало сердце. Подскочила бабушка, закричала, чтобы я скорее тащил подушку. Я не решался класть подушку прямо на пол, замешкался, бабка неожиданно резко рванула ее и заботливо, с необычайной ловкостью подсунула под отцовскую голову. Пока раздумывали, что делать, отец открыл глаза. «Надо же, — искренне удивился он, — сроду такого не случалось». И, как ни в чем не бывало, продолжал бритье. Правда, уже без «Голубки».

Бабушка торопила отца, расставляя посуду, доставала свое любимое варенье — клубничное. Гора румяных пирожков томилась в духовке. А я, словно чуткий пес, прислушивался: не звякнет ли щеколда калитки, не зальется ли лаем Жучок.

— Идет! Идет! — кричал я, краснея от волнения и бросаясь в сени.

Ксения Ивановна с морозным румянцем на щеках долго обметала веником валенки, сдержанно улыбаясь, прогоняла меня в тепло. Порог она переступала с некоторой нерешительностью, побаиваясь, очевидно, бабушкиного взгляда.

— Проходите, проходите, — приглашал степенно отец. — А мы как раз чаевничать собираемся. Вот и вы с нами. Отогреетесь…

Ксения Ивановна цепляла пальто за деревянный крюк вешалки, сделанной мной. А я всегда запоздало думал: если бы я знал, что в наш дом будет приходить она, то сделал бы вешалку какой-нибудь необыкновенной, красивой, легкой.

Ксения Ивановна молодо проводила ладонями по гладким волосам, трогала на затылке тугой узел. Проходила в комнату.

Про разговоры за столом я начисто забыл. Они велись о незнакомых людях, погоде, городских новостях. Я пил чашку за чашкой и хвастливо считал: «пятая», «седьмая»…

— Лопнешь! — упрекала довольным голосом бабушка: обильное чаепитие в нашем доме считалось чуть ли не доблестью. Сама она восседала у самовара в простеньком ситцевом платке, строго поглядывала то на отца, то на гостью. В разговор не вмешивалась, а на традиционные вопросы о здоровье отвечала всегда одинаково: «Пора уж на тот свет»…

Я никак не мог понять отца — рад он приходу Ксении Ивановны или нет. Теплота в его голосе вдруг пропадала и слышалась не то досада, не то раздражение. Но эти оттенки мог улавливать лишь я. Внешне отец казался мягким, добрым, предупредительно-вежливым. Может, его сковывало присутствие бабки?

Утренний чай обычно заканчивался бабушкиными причитаниями по Тамаре-покойнице: «Осподи, как ей там, бедняжке, в земле-то стылой? — Она прикладывала концы плитка к вздрагивающим губам. — Говорила ведь, говорила — не ходи, не ходи! Нет, пошла. А мне б настоять, да вот, вишь, не пошла супротив, старая дура. А теперь…»

И хотя я тоже тосковал, запоздало мучился мыслью о своих прошлых каверзах, причитания бабушки вызывали во мне почему-то чувство стыда. Перед Ксенией Ивановной. Может быть, сидела в нас наследственная гордыня сибиряков-переселенцев, для которых было страшнее смерти показаться перед посторонними жалким и убогим.

Отец сдержанно успокаивал бабушку, но порою и сам вдруг резко поднимался и уходил на минуту-две в другую комнату. Бабушка, размягченная и подобревшая, притрагивалась к рукаву гостьи и шепотом выговаривала: «Намедни отдала нищенке Томино пальтишко — совсем новое. А бельецо, бельецо все чистое, трахмалено. Лежит себе в сундуке, будто поджидает ее, бедняжку. Царство ей небесное! Егор-то кручинится — вижу ведь, не слепая. Третьеводни опять пришел ночью — пьяне-ехонек, света белого не видит! Слышу потом — плачет. Мальчонку кабы не разбудил, думаю. Зелье это, оно любого сломит. Я-то отжила, приберусь скоро, а его, горемыку, на кого?» — кивала бабушка в мою сторону, и губы ее вновь начинали мелко трястись. Но через некоторое время она, словно стыдясь своей слабости, сурово повязывала платок и отстранялась от гостьи, скороговоркой бормоча под нос: «Наелся, напился, бог напитал, никто не видал, а кто видал — не обидел».

После чаепития Ксения Ивановна помогала бабушке мыть посуду, чего бабка терпеть не могла, потом занималась со мной. Это были самые счастливые часы; я млел от радости общения с ней. Она присаживалась на скамеечке спиной к теплой печи, раскладывала на коленях тетрадки, ласково втолковывала мне про падежи и глаголы. Я слушал внимательно, слегка приоткрыв рот. С трепетным восхищением заглядывал в ее глаза — они были какой-то особой родниковой чистоты, рассматривал в упор продолговатое лицо с еле наметившимися лучиками-морщинками на висках, удивлялся ее выпуклым розовым ногтям — они походили на дольки свежего чеснока.

— Да сосредоточься ты, наконец! — сердилась она — Где твои мысли? Вот повтори, что я сказала.

— Отец бродил по комнатам, не зная куда себя деть. По-хорошему, надо бы и дров подколоть, снег разгрести в ограде, подшить пимы. Но стеснялся Ксении Ивановны. К тому же он тихонько тосковал по воскресной бутылке портвейна, бесконечным фронтовым рассказам брата Николая. Второй брат, младший, погиб в войну, его портрет, украшенный бумажными цветочками, висел в бабушкиной комнатенке-светелке за русской печью.

В кино мы перестали бывать еще с осени. Одним словом, не хотел отец показываться с Ксенией Ивановной на люди. Но я об этом тогда не догадывался и, если случалось нам втроем гулять — а мы обычно ходили за город к Баб-карьеру, — я вышагивал важно, говоря всем своим видом: вот, видите, раньше мы вдвоем гуляли, а теперь с нами Ксения Ивановна! Это, брат, не шутка.

Отец же, напротив, под перекрестными взглядами любопытных соседей стушевывался, умолкал, сосредоточенно смотрел вперед.

Однажды Ксения Ивановна появилась совершенно неожиданно — не в воскресенье, как обычно, а вечером в субботу. Были гости — дядя Коля с женой. Ели пельмени, попивали винцо и слушали очередную историю про войну. Дядя еще не успел сносить фронтовой китель, сидел важный, слегка хмельной. Он вел рассказ про то, как, возвращаясь однажды на велосипеде с какой-то попойки по случаю удачного боя, поехал не в ту сторону, а прямо к немцам.

Приход Ксении Ивановны вызвал за столом небольшое замешательство: бабушка поджала губы и начала без надобности переставлять посуду на столе, дядя прищурился, пытаясь сфокусировать глаз, точно мушку прицела, на вошедшей. Я вскочил.

— Зашла на минутку. Была на совещании, думаю, дай забегу проведать, — неуверенно, словно оправдываясь, проговорила Ксения Ивановна.

Я очнулся первым и, подражая отцу, предложил:

— Да вы проходите, Ксения Ивановна. Садитесь с нами. Замерзли, поди, с дороги…

Отец обрадованно подхватил:

— Конечно, конечно. Раздевайтесь скорее, пельмешечек вот…

Ксении Ивановне ничего не оставалось делать, как принять приглашение.

Через несколько минут, когда все немного освоились, дядя продолжил:

— Ну, он меня, значит, за шею в обхват, а я его, значит, снизу финкой — той, что висит у меня над кроватью, — Дядя умолк, давая слушателям почувствовать смертельную ситуацию.

— Кого же это вы так? — не удержалась Ксения Ивановна. Начала рассказа она не слышала.

Дядя с недоумением посмотрел в ее сторону:

— Да его, немца…

Всем стало неловко.

— Чай, чай давайте пить, дорогие гости, — не в меру возбужденно зачастил отец, — Но поначалу винца. Так сказать, по утешительной.

Засиделись допоздна. Меня обычно прогоняли спать в десять — полдесятого, а тут уперся — ни в какую!

— Да уж пусть сегодня посидит, выспится завтра, — заступилась жена дяди.

Я клевал носом, невнимательно оглядывал сидящих. Мне было тепло и счастливо от того, что Ксения Ивановна здесь и что все такие добрые, говорят друг другу только хорошие слова, улыбаются, шутят.

«Поезд ушел», — так сейчас любят говорить по разным поводам. В тот вечер «трудовой» ушел в самом прямом смысле, и все хором уговорили Ксению Ивановну остаться ночевать.

Отправляясь спать, я всегда старался прикрыть створки дверей так, чтобы оставить щель пошире. Сквозь нее я еще долго видел лысую голову отца и часть его лица Отец любил по вечерам читать. Читал вдумчиво, шевеля губами, вздыхал, а то и похохатывал, потирая от возбуждения руки. Я смотрел и мужественно боролся со сном: щипал себя за живот, таращил глаза — ждал момента, без которого жизнь моя могла бы утратить эту маленькую, но очень необходимую радость. Когда отец вставал, с хрустом потягивался и шел в комнату разобрать себе постель, я зажмуривал глаза, ждал. Отец поправлял одеяло, шлепал босыми ногами тушить лампу. Назад пробирался на ощупь, почти всегда запинаясь о порог. Я потихоньку залезал коленями на подушку, вытягивал руки в темноту, слегка водя ими из стороны в сторону. Отец натыкался, с притворным испугом фыркал и, приговаривая добрым шепотом — ну ладно, ладно тебе, — легонько отталкивал от себя тонкие и горячие мои пальцы. А я чувствовал отцовское тепло, пахнущее только им, старался ухватиться за рубашку или подштанники, молча сопел от усилий и счастья.

Отец засыпал нескоро, долго ворочался, иногда бормотал какие-то слова, Я же, затаившись, прислушивался, потом не выдерживал:

— Пап, а пап! Ты сейчас сказал «крыша». Почему?

— А? Чего? — возвращался из своего мира отец. — Димча, не спишь, что ли? Завтра же в школу!

— А ты прошептал «крыша». Зачем? — не унимался я.

— Крыша? Погоди, какая крыша? — думал некоторое время отец. — А-а-а, крыша! Все правильно. Крышу надо перекрашивать, проржавела насквозь.

— Пап, а пап? С открытыми глазами спят?

— Ну тебя к шутам, спи.

— А бабушка скоро умрет? — опять приставал я.

— Не скоро, успокойся.

Успокоившись, я засыпал.

«Как здорово, что она останется! — подумал я. — И все утро завтра будет с нами и, может быть, весь день». Но тут возникла другая мысль — где же Ксения Ивановна будет спать? В их комнате всего две кровати — его и отца, а Томину давно продали. Может, на сундуке? Да нет, он слишком короткий. Наверное, на полу».

Отец разобрал свою постель и сказал равнодушно:

— Ты, Димча, отвернись и спи.

— А где она будет спать? — шепотом спросил я.

— Где, где? Не на полу же…

— А сам ты?

— И я с краю, кровать широкая. Успокойся.

Я ничего не сказал, но сердце мое сжалось. Этого я ника к не ожидал. Конечно, я знал, что родители спят вместе — вон у Леньки Кузнецова, например. Но ведь то отец и мать… «А-а, — неожиданно догадался я. — Может быть, она перейдет к нам жить!» От этой мысли у меня даже перехватило дыхание, но она, эта мысль, не могла растопить во мне глухую и непонятную злость, почти ненависть к своему отцу. Тогда я не знал названия чувству, имя которому — ревность!

Мой слух улавливал все. Вот она еле слышно разделась, легла и затихла. Отец, напевая «Голубку», громко задул лампу. Вот он запнулся, как обычно, о порог, поравнялся с моей кроватью, напевать перестал, остановился. Я сжал зубы: «Фиг под нос! Да если хочешь знать, я к тебе больше никогда не прикоснусь. Не буду даже разговаривать, а если захочу, то и умру назло вам всем!»

Они лежали молча. Я, закусив угол подушки, начал постепенно жалеть себя, думать о себе в третьем лице, как об очень несчастном и всеми покинутом. Я даже увидел со стороны жалкую фигуру ушастого мальчика с тонкой шеей и глазами, полными слез. В этом человеке я узнал себя, и у меня защипало в глазах, горячие слезы пролились на подушку. Боясь разрыдаться, я до онемения в челюстях все сильнее сжимал угол подушки вспомнил, как однажды отец ударил меня, как смеялся надо мной, когда я у зеркала прилизывал свой непокорный вихор… Ярость отняла у меня последние силы, и я затих, потихоньку икая и судорожно вздрагивая всем худым телом со сжатыми у подбородка коленками. Потом уснул, инстинктивно сдвинув щеку с мокрого пятна.

Что-то переменилось с этой ночи…

Вечером следующего дня я подслушал, как бабушка выговаривала отцу: «Сдурел ты совсем! Какая она тебе жена, немецкая-то? Мало своих? Вон Марея Васильевна — сурьезная женщина, хозяйственная, на руку мастерица — тебя и Диму обошьет с ног до головы. Помяни мое слово, не из наших она. — Бабка перекрестилась, — Шут его знает, придумали советски каку-то ерунду лубов. Тьфу! Мы про это слышать не слыхивали, венчались и жили, детей растили». Отец без надежды на понимание возражал: «Не соображаешь ты, мама, ни-че-го. Лубов! — передразнил он, — Книжки я те зря, что ли, читал про любовь. Сама же плачешь, жалеешь».

— Книжки — одно, жисть — друго, — убежденно отрезала бабушка.

— На войне ты, Егорий, не был — вот в чем загвоздка, — В другой раз снисходительно выговаривал отцу дядя Коля. — А ежели был бы, не то б говорил. Ихняя порода известная… Насмотрелись за четыре года.

Отец взрывался:

— При чем тут, язви тебя, война? Она и в Германии-то сроду не была. Ты вот вроде начитанный, можно сказать, ответственный пост занимаешь, а разницы между фашистами и немцами не видишь.

— Для меня лично разницы нет! — отрубал, сердясь, дядя, — Не забывай, чей портрет висит в маминой комнате и почему он в траурной рамке. Степку нашего немец убил. А фашист он был или нет — мне плевать! Одно слово — немец.

В разговор робко вступала жена дяди:

— Да и то правда. Я, конечно, ничего не имею против Ксении Ивановны. Женщина она умная. Только… — Она умолкала, не зная какой привести аргумент не в пользу Ксении Ивановны.

— Что «только», что «только»? — настаивал отец.

— И маме вон больше по душе Мария Васильевна, — уходя от прямого ответа, продолжала она. — И о Димке не забывай. А ну ребятня начнет дразнить мальчонка мачехой-немкой.

— Ну уж насчет Димы я спокоен. Слепые вы, что ли? — мрачнел отец.

Я улавливал настроение взрослых и по тому, как они замолкали, когда отец входил. Знал, о ком говорят. И мне казалось, что в доме затевается какой-то заговор, который теперь уже никакими силами нельзя было предотвратить.

Ксения Ивановна продолжала изредка наведываться к нам. Она тоже чувствовала растущее отчуждение и думала с безотчетной тоской о том еще очень нескором времени, корда совсем забудется война и люди не будут так категоричны. Но, наверное, и ее тогда не будет на этом свете.

Ксения Ивановна пристальнее, чем всегда, поглядывала на моего отца, пытаясь разгадать его и понять. Ей очень правился этот мягкий и неторопливый человек, хлебнувший тоже немало горя. И вот однажды почти веселым голосом она сказала:

— Представляете, что произошло со мной? Иду я мимо ветеринарного института — тротуар там примыкает к стене — и вдруг слышу, что-то упало сзади меня, даже валенок задело. Оглянулась — кирпич. Сверху свалился. Наверное, с крыши. Надо же…

Сказав это, она взглянула вначале на отца, потом на бабушку.

Отец удивленно откинулся, с досадой произнес:

— Как же это так, Ксения Ивановна! Вы же взрослый человек. Надо поосторожней быть. Ведь жизнь — одуванчик, дунул и…

Бабушка недовольно поджала губы, замахала рукой, как бы отгораживая сидящих внука и сына от неприятных вестей.

— Век живу, — она покачала головой, — а такого не слыхивала, чтоб кирпич падал на голову. Как же он сам может свалиться?

— Может — не может! — перебил в сердцах отец, — Убьет, а потом разбирайся — может пли не может. Вы уж там больше не ходите, пожалуйста, Ксения Ивановна.

Меня поразила нелепость всех сказанных слов. Ведь Ксению Ивановну могло убить!

— Там всегда падают кирпичи! — крикнул я зло. — На меня тоже чуть не упал. — Мой голос дрогнул, я побледнел.

Это окончательно вывело из себя отца.

— Ну так какого черта ходишь там? Я спрашиваю тебя! — Губы его дрожали.

Ксения Ивановна вздрогнула, испуганно притронулась к руке отца:

— Подождите, подождите. Не кричите на него, не надо, прошу вас. Он ни в чем не виноват. Просто иногда он встречал меня там.

Я опустил голову, упрямо выпятив нижнюю губу.

Отец вскочил:

— Вон из-за стола! Я тебя отучу вмешиваться в разговоры старших. Быстро! Иначе вышвырну, как паршивую собаку.

Я судорожно глотнул, глянул прямо отцу в глаза, отставил стул и быстро вышел из комнаты.

Спустя много лет, перед самой кончиной, отец скажет мне прерывистым шалотом: «Я знаю… Ты с того дня перестал называть меня папой. Прости, если можешь».

Зооветеринарный институт, прозванный в шутку коннобалетным, занимал мрачное угловое здание неподалеку от вокзала. Построенное пленными японцами, оно вызывало в памяти старинные крепостные казематы с узкими глубокими окнами, каменной оградой, увенчанной металлическими пиками, высоченной двухстворчатой дверью в темной нише.

Я внимательно исследовал каждый метр тротуара. Никаких кирпичей и осколков на утоптанном снегу не было. Запрокинув голову, долго изучал край крыши: соображал, как и откуда мог свалиться кирпич, В одном месте мое внимание привлек какой-то предмет, чуть-чуть торчащий из-за края. Я перешел на противоположную сторону улицы, но разглядеть предмет так и не удавалось. Тогда-то и родилась мысль слазить на крышу и посмотреть. Я обошел институт — у парадного входа курили студенты. В фойе было темно, я незаметно прошмыгнул мимо дежурной. Под широкой лестницей оказалась дверь. Она вела во внутренний двор. Я сразу увидел узкую пожарную лестницу сбоку на стене. Однако дотянуться до нее вряд ли смог бы даже взрослый человек. Я огляделся, подыскивая какой-нибудь ящик. Возле разобранного трактора ходил человек.

«Воревка! Вот что». Быстро сбегал домой и украдкой взял в кладовке бабушкину бельевую веревку. Вернулся. Человек куда-то ушел. Выждав некоторое время, я привязал к веревке железяку и метнул ее на лестницу. Подождал, пока железяка опустится ниже, схватил ее, продел в петлю и затянул. Порядок! Только сейчас почувствовал страх перед отвесной стеной, даже спина моя как бы ощутила пустоту. Противно заныло в самом низу живота, Я оглянулся и лизнул сухие губы. «Подумаешь, только поднимусь, гляну на эту штуковину и — назад. Таким способом намеренно упрощенная задача поглотила часть страха, Я подтянулся, ухватился за первую перекладину лестницы.

— А-а, попался! — закричал кто-то сзади и дернул меня за ногу. Я разжал руки. Передо мной стоял усатый человек в промасленном комбинезоне. Его вытаращенные глаза на чумазом лице казались неестественно белыми, — Марш отсюда, стенолаз! Нашел тоже игрушку. Увижу — уши пообрываю…

— Ладно, — протянул я небрежно. — Веревку вот отвяжу.

— Я те отвяжу! А ну — брысь.

Бабушкина веревка плакала. «Буду помалкивать, — решил я, — Стирали недавно, а там авось забудется». Поздним вечером я сказал, что сбегаю к Леньке Кузнецову переписать задание, а сам помчался к институту. Входная дверь оказалась запертой. Обошел вокруг здания, потрогал зачем-то заиндевевшую от стужи стену. Вернулся назад.

Во сне мне привиделся чердак родного дома, где мы с Ленькой устроили штаб подпольной организации «ЮМ»— юные мстители. Объектом наших террористических актов был мрачноватого вида старик, живший в конце улицы. Единственный на всю округу он владел собственным транспортом — ишаком с тележкой. Ставил его дома, на ночь запирались на маленькие замочки, а за высоким забором гремела цепью свирепая псина. Взрослые поговаривали, что во время войны он не то выдал немцам партизана, не то сам служил полицаем.

Этого было вполне достаточно, чтобы время от времени на его воротах появлялась свастика. Но однажды «предатель» устроил на своем чердаке засаду и плеснул оттуда на юных мстителей разбавленной кислотой. К счастью, обошлось — повылазил лишь мех на шапках и воротниках.

Утром я озаренно улыбнулся: «Ну конечно же! Раз есть крыша, значит, должен быть и чердак. Ха-ха!»

Сразу после занятий, лишь бросив дома портфель я побежал к институту. Ничто не помешало мне подняться на третий этаж и еще выше на полэтажа по узкой лестнице. Тесная квадратная площадка была завалена ящиками, сбоку стояли ведра и швабры. На потолке угадывался люк. Я осторожно взобрался на радиаторы — звякнул задетый головой замок. Замок там! Я устало прикрыл глаза. Изогнувшись, нащупал, однако, металлическую дужку. Замок есть замок! Вот отверстие для ключа, вот петля… Что-то насторожило меня. Я сменил затекшую руку, приподнялся на цыпочки и в упор уставился на замок — средоточие всех сиюминутных зол. Г-м, а где же вторая петля? Наш дом тоже запирался на висячий замок. Всегда ведь должно быть две петли: одна на самой двери, вторая — на косяке. Боясь разувериться в своем неожиданном открытии, я торопливо уперся в крышку люка — она скрипнула, подалась. Посыпалась сухая земля. Просунул руку в образовавшуюся щель и наткнулся на скобу. Подтянулся, а потом изо всех сил толкнул крышку вверх. Потолок вздрогнул от глухого удара. Порядок.

На захламленном чердаке стоял густой затхлый запах. В глубине тусклыми полосками лежал неясный свет. Огибая балки, я пробрался к огромному полукруглому окну, потрогал стекло. В оттаявший пятачок просматривались голые ветки деревьев, крыши дальних домов, коричневое здание вокзала. Близкие провода в мохнатом инее походили на корабельные канаты, какие можно увидеть летом в затоне. Переплет окна состоял из четырех расходящихся планок-лучей. Я поискал, за что можно ухватиться, но никаких ручек или задвижек на раме не оказалось. Прислонившись лбом к стеклу, сразу почувствовал острые обжигающие уколы ледяных кристалликов. Не хотелось мне разбивать стекло — боялся шума, боялся быть пойманным и наказанным.

Я снял шапку, приложил ее к нижнему сектору окна и, зажмурившись, резко даванул — стылое стекло звонко лопнуло. Пахнуло морозом и дымом. Я замер, прислушался. Стекло-то может кому-нибудь упасть на голову. Во, дела… Я вытащил торчащие по краям осколки, высунулся.

Край крыши был совсем рядом. Вдоль него тянулся металлический барьер, почти занесенный снегом. Отступать поздно. С трудом протиснулся наружу, неловко повис вниз головой. Ворочая ногами, опустился еще ниже и коснулся варежками твердого наста, потом высвободил одну ногу, вторую — и неожиданно заскользил вниз. Я не успел даже испугаться: просто небо качнулось и поплыло куда-то вбок, завертелись деревья. Прямо перед собой, будто с колеса обозрения, увидел я институтский двор с пристройками. Пристройки казались игрушечными коробочками, Я неосознанно открыл рот, чтобы закричать «мама», но мысль о том, что у меня нет мамы неожиданно отвлекла и родила новую: «Почему же я никогда не слыхал, чтобы звали на помощь папу? Наверное, потому, что смешно. А если крикнуть «караул»? Нет, так кричат, когда кто-то грабит. И тут я нашел нужное слово и даже проговорил шепотом: «Помогите, пожалуйста!»

Я подтянул ноги к животу, одновременно поворачиваясь боком к барьерчику, прислонился к нему, и опять тошнотворный страх сковал мои мышцы, опять противно заныло в самом низу живота. Так я лежал довольно долго, пока страх сам по себе не утих и я не поверил в устойчивость своего тела, достаточную, чтобы не ощущать под собой бездну. Я отвернулся, поднял глаза к чердачному окну. Оно было совсем рядом. Попытался ползком подтянуться к нему, нпо каждый раз сползал вниз. Стали замерзать руки и лицо. «Если не шевелиться, можно уснуть и ничего не почувствовать, — вяло подумал я. — И никто до самого лета не хватится человека, лежащего на краю крыши. А может, и летом никто не хватится».

Тогда я вспомнил про отца. Снова возникла передо мной его усталая фигура — там, на берегу Иртыша, когда утонула Тома. О Ксении Ивановне я все еще не думал, как не думал и о бабушке. Отец — вот кто стоял ночью перед моей кроватью, и я, сжавшись, делал вид, что сплю, — не хотел видеть отцовских слез. Если ползком продвигаться вдоль края крыши, то можно добраться до угла здания, где не было снега, а оттуда снова наверх. Там уже не страшно, останется пройти весь обратный путь, сползти к чердачному окну, и, по словам дяди Коли, дело будет в шляпе. Я втянул голову и, ухватившись за стенку барьерчика, подтянулся вперед. Правая щека омертвела, ломило пальцы. Через каждые два-три метра слизывал с губ солоноватые капельки снега: «А-а, ерунда, совсем мало осталось, — успокаивал я себя. Доберусь, не маленький».

И только сейчас я подумал о Ксении Ивановне. Сегодня вторник, и до воскресенья еще далеко. Расскажу ей про крышу. Нет, пожалуй, не расскажу. Но откуда все-таки взялся кирпич? Может, с трубы свалился? Через некоторое время я с удивлением прошептал любимую поговорку отца: «Ин-те-рес-но девки пляшут»… Почему же мне тепло? Ведь я же мерзнуть должен. Вон и пальцы будто к печке прислонены, только покалывает чуть-чуть.

Да и щеку совсем не чувствую.

Перед самым носом выросла большая воронка водосточной трубы. Из снега торчали веточки с прилипшими к ним перьями. Гнездо! Крыша здесь образовывала угол, и снег не держался. Через равные промежутки виднелись края соединений железных полос. Цепляясь за них, я на четвереньках поднялся вверх. Теперь назад! Но я опять вспомнил о Ксении Ивановне и оглянулся в поисках предмета, который свесился за край крыши. Я увидел его сразу. Добраться до него можно было, лишь снова спустившись к водосточной трубе, а там опять ползком вдоль барьерчика. Я вспомнил весь проделанный путь, снял варежки, приподнял нижнюю рубашку и прилепил ладони к теплому животу. Так я долго сидел на коньке крыши и по сторонам не смотрел, хотя все же отметил, что отсюда виден почти весь левый берег, мост, протока и остров.

Наверное, можно было бы, вглядевшись пристальнее, найти крышу своего дома…

И я вдруг понял, что если не сделаю сейчас то, что задумал, всю последующую жизнь буду презирать себя за трусость и малодушие. И я сделал это, как бы сказали взрослые, скрепя сердце; сделал, как что-то неприятное, но необходимое. Непонятным предметом оказался полузанесенный снегом рваный резиновый сапог. Не думая о последствиях, я со злостью метнул его на проезжую часть улицы и попятился назад, часто дыша и громко нашептывая: «Так-так! Так-так!»

На чердаке упал лицом на кучу тряпичной рухляди и долго лежал, не двигаясь, лишь вздрагивая от внезапной волны озноба. Мне было страшно, и я не чувствовал радости от сделанного.

Все воскресенье я маялся: слонялся по комнатам, дул на оконные узоры, трогал вздувшиеся пальцы и щеку, пробовал читать.

А когда бабка пошла закрывать ставни, я даже не зажег лампу, сел в темноте на кровать и только тогда понял, что сегодня Ксения Ивановна не придет.

Не приехала она и в следующее воскресенье. Отец встал на удивление рано:

— Пойдем, Димча, на лыжах пробежимся. Грех в такую благодать сидеть дома, — бодро сказал он и громко запел: — И тот, кто с песней по жизни шагает, тот не боится ничего и никогда…

Отец всегда путал слова, придумывал свои. Однако мне от этого не стало, как раньше бывало, весело; я не подтянул отцу, почувствовав в его поведении неестественную веселость, а в глазах не то беспокойство, не то озабоченность. «Ему совсем не хочется петь и идти на лыжах. Это все ради меня».

— Что-то не хочется. Лучше в Дом пионеров схожу, — пробурчал я и недружелюбно посмотрел на отца.

Отец ничего не сказал.

После завтрака я не пошел в Дом пионеров, а сел на своем стульчике возле окна и просидел так до самой темноты. В доме было непривычно тихо и тоскливо. Я впервые тогда сделал для себя открытие; вот, оказывается, как плохо может быть! Подходила бабушка, клала мне на голову теплую руку, то подсовывая творожные шанежки, то предлагая сыграть в «дурачка»… От этой ласки у меня щипало в носу, и, чтобы не разнюниться, я дергал плечами и мотал головой. Отец начинал на кухне, как бы для бабушки, читать книжку про Ковпака, но голос его постепенно стихал, он останавливался на полуслове, сморкался и присаживался к поддувалу печи покурить.

В моем дневнике появились двойки. Учительница вызвала отца в школу. Вернувшись, он тихо и долго толковал мне о пользе знаний, подробно рисовал картину недалекого будущего, когда я стану врачом или инженером и все люди будут уважительно говорить: «А что тут особенного? Они с отцом оба башковитые…»

— Завтра поеду на левый берег, — неожиданно оборвал я отца.

Он умолк. Но, видимо, уловив в моем голосе какие-то новые нотки, ничего не сказал. Вздохнула, но ничего не сказала и бабушка.

Ехать надо было шестичасовым поездом. Я промучился всю ночь, боясь проспать, а в пять растолкал бабку:

— Баушка, достань мне хорошую одежу.

Причитая и кряхтя, бабушка поднялась, долго рылась в сундуке. Наконец вручила мне пропахший нафталином коричневый костюмчик, белую рубашку и шелковый бант в горошину.

— Бант не надо, не маленький, — серьезно проговорил я, — Денег дай. — Помолчал и вдруг ласково, совсем по-взрослому прошептал: «Горе ты мое луковое, что бы я без тебя и делал?» Бабушка немедленно откликнулась всхлипом и полезла в кошель:

— Пресвятая богородица, сохрани ты только мне внученька. Уж он такой… такой…

Я быстро оделся и прытко побежал по еще припорошенным снегом темным улицам города. В зале ожидания пахло хлоркой и гарью от круглых печей. Курили в проходе мужики, кто-то надсадно кашлял, ревел ребенок. Возле зарешеченного окошка кассы стоя дремала очередь. И в вагоне был этот же запах — послевоенной людской неустроенности.

Я не знал, где сходить, но спросить не решался, словно боясь, что, если спрошу про геологоразведочный техникум, все тотчас же догадаются, зачем и к кому я еду.

На конечной остановке морозно дуло, посвистывали паровозы, позвякивали длинными молотками обходчики. Станции здесь как таковой не было — просто тупик. Поглубже вобрав голову в плечи, я зашагал в сторону высоких огней мясоконсервного комбината, долго петлял среди низких домиков с плоскими крышами, пока не вышел на широкую улицу с многоэтажными зданиями. Здесь мне объяснили, как пройти к техникуму, и вскоре я стоял перед массивным особняком. Я знал, что Ксения Ивановна живет при техникуме, но войти сразу отчего-то побоялся.

Было еще очень рано. Поеживаясь, побрел вдоль металлической ограды, увидел людей, сидящих на корточках возле большой вентиляционной решетки на асфальте. Оттуда шел поток горячего и сытного запаха близких корпусов мясокомбината. Здесь же вертелись собаки, завороженные этим запахом. Подошел автобус и забрал людей, Я вернулся к техникуму и решительно толкнул тяжелую дверь. Как и полагалось, в глубине фойе сидела за столиком женщина-вахтер. Она сонными глазами немигающе уставилась на меня, а узнав, кто нужен, оживилась и все объяснила:

— На втором этаже, сынок, вторая дверь слева. Жди там. У них сейчас консультация.

Я нашел дверь, попробовал ее приоткрыть, но она так ужасно заскрипела, что я в страхе отпрянул, еще некоторое время побродил по коридору, а потом устроился на широком подоконнике. Теплые радиаторы приятно согревали ноги. Я прислонился к стенке и с облегчением прерывисто вздохнул, словно после долгого и опасного пути. Внутри что-то словно отпустило.

Проснулся от легкого прикосновения к плечу. И сразу увидел ее ласковые глаза и удивленную улыбку.

— Ты пришел? — Ее рука легла мне на голову.

— Приехал. Собрался вот и приехал…

Тесным кружком стояли девушки с тетрадками. Лица у них были приветливые, и мне от этого стало опять хорошо.

— Ты просто молодец, Димча! — сказала Ксения Ивановна, назвав меня так, как называл отец. Глаза ее на мгновение затуманились, как тогда в санатории, когда она пришла ко мне в палату. — Пойдем скорее ко мне, будем пить чай, а после обеда побродим в нашем парке, — она обняла меня за плечи, притянула к себе.

В тесной комнатке, разделенной ширмой, сидела в кресле древняя старуха с темными кругами под глазами и трясущимся подбородком.

— Мама, вот Дима, о котором я тебе рассказывала. Он к нам в гости, — сказала Ксения Ивановна.

Я слегка поклонился.

Старуха пошевелила губами и что-то невнятно пробормотала.

— Она плохо по-русски говорит, но ты ей понравился, и она рада тебе. Раздевайся, мой руки — и за стол.

Мне положили на тарелочку пирожное, а варенье оказалось даже вкуснее бабушкиного.

Поговорили о школе.

— Одни двойки, — доверительно признался я. — Не знаю, что и делать.

— Зато я знаю, что делать. Будешь у меня весь день заниматься, — с ласковой строгостью произнесла Ксения Ивановна. — Ты меня огорчаешь…

— Я вас не буду огорчать, честное слово! В следующий раз захвачу дневник.

Ксения Ивановна переоделась за ширмой в старенький халатик. От того, что он был старым и поблекшим, она выглядела совсем по-домашнему. Нежностью и любовью наполнилось мое сердце: как было бы хорошо, если бы она приезжала к нам в этом халате с поблекшими разлапистыми цветами.

— Дневник, пожалуй, брать не надо, — произнесла Ксения Ивановна. — Я тебе верю и так.

— А-а, ну да! Вы же сами его увидите, когда снова придете к нам. Ведь так? Так?

— А ты очень хочешь, чтобы я приезжала к вам?

Я торопливо кивнул головой.

— Наверное, этого мало… — уклончиво ответила она.

— Да вы не обращайте внимания на разговоры. Бабушка добрая. Она только так… И папа тоже добрый.

— Ну и ладно. Не думай об этом. Все будет хорошо. Пойдем, я покажу тебе наш спортзал. Поиграешь, а я закончу свои дела. Если хочешь — вот книги на этажерке, журналы. Хорошо?

— Еще как! — я весь сиял, не веря, что могут быть такие счастливые дни.

После обеда мы пошли в парк, который одним краем подступал к высокому берегу Иртыша, Долго стояли возле штакетника, рассматривали город на той стороне.

— Ксения Ивановна, вон метизно-фурнитурный завод, Видите? Левее — моя школа и горка, с которой можно скатиться прямо на лед реки…

Позади утробно гудели громады мясоконсервного комбината.

— Скоро весна, — грустно проговорила Ксения Ивановна. — Папа твой, наверное, в отпуск собирается?

— Да, куда-то на Черное море, — ответил я. — Меня вроде на лето хотят отправить к тете Лиде в Ригу.

— Это хорошо. Я в Прибалтике ни разу не была… Папа летом поедет?

— Папа? Нет, кажется, весной.

— С бабушкой останешься до каникул?

— С ней. — Я вдруг насторожился, уловив какую-то напряженность в голосе Ксении Ивановны и поспешно добавил. — А мне что-то не хочется в Ригу…

На самом деле мне очень хотелось поохать к тете Лиде увидеть Ригу — теперь уже с высоты своего возраста, — там я жил год, но тогда мне было всего восемь.

— А вы куда-нибудь поедете?

— Нет, мне еще нельзя… А Мария Васильевна у вас бывает?

— Мария Васильевна? — переспросил я, чтобы оттянуть время. — Мария Васильевна — нет, давно не была.

— Она, наверное, хорошая женщина. Тебе нравится?

— Фу-у! Что в ней такого? — Я вспомнил позавчерашний день, когда мы с отцом приходили к ней на примерку: Мария Васильевна шила мне куртку с замками-молниями. Разве можно ее сравнить с Ксенией Ивановной?

Вечером я стоял и тамбуре вагона до тех пор, пока не тронулся поезд. И даже когда захлопнулась тяжелая дверь, я еще некоторое время видел ее, стоящую в темпом платке. Одинокая фигура женщины на морозном перроне маленькой станции. Мне стало тоскливо и одиноко. Я еще не знал, что это ощущение — только начало и что в жизни еще много раз будет нарастать и всегда горько удивлять хрупкость, казалось бы, даже очень прочных связей, сомнительность поступков и беспечная легкость произнесенных слов.

Все последующие дни я находился как бы вне времени. И даже потом, прожив почти вдвое больше лет, чем тогда, я не мог до конца понять своего тогдашнего состояния. И если в зрелом возрасте это вполне осознанная тоска по любимому человеку, то у меня было все гораздо сложнее и драматичнее, чем просто тоска. Молчаливым унижением вымаливал я каждое разрешение снова приехать в гости к Ксении Ивановне. Нет, не у отца своего, который чувствовал, что много владеют силы гораздо большие, чем те, которым он мог противостоять. Вымаливать эти поездки приходилось у самой Ксении Ивановны. Она пугалась чувства, вспыхнувшего в моем сердце, понимала, что не имела никакого права поддерживать его во мне: я принадлежал своей семье — отцу и бабушке. Но душа Ксении Ивановны невольно сжималась от тоски, ощущая потребность отзываться взаимной любовью. Это была естественная потребность всех женщин — жалеть и оберегать.

Ксения Ивановна однажды позвонила моему отцу. Она не знала, что думает он о еженедельных поездках сына к ней. Возможно, она боялась, что отец расценивает мою привязанность, как результат ее влияния, желание любой ценой войти в их семью. Но отец так не думал.

— О, вы совсем нас забыли, Ксения Ивановна…

— Да все как-то некогда. Экзамены… Дима не поздно вчера вернулся?

— Как всегда. «Трудовой» от вас уходит в девять. Мы так и ждем его, около десяти.

— В школе у него все в порядке?

— Вы знаете, отметки стали лучше. Значительно. Спасибо вам! Это ваше влияние.

— Ну что вы! Мальчик он способный. Надо только поддерживать в нем интерес к учению.

— Да-а, это верно…

— Вы не против, что он ко мне приезжает? Я все время его об этом спрашиваю. А вот вашего мнения до сих пор не знаю.

— Да как вам сказать, Ксения Ивановна… Я не против. Но что-то происходит с ним. Наверное, трудный возраст.

— Вы берегите его, у него открытое сердце.

— Спасибо. А вы к нам когда?

— Трудно сказать…

— Ну, будете на нашей стороне — заходите…

— Спасибо.

— До свиданья.

Воскресенье мы провели, как обычно: позанимались немецким, сходили в кино, побродили по берегу. Вечером, когда уже пора было уходить на станцию, я попросил:

— Можно, я останусь ночевать? — и, боясь отказа, торопливо и умоляюще добавил, что уеду самым ранним семичасовым. — Можно, а? Ну один разок. Я вам по-немецки книгу почитаю…

Ксения Ивановна растерялась, волна нежности была настолько внезапной и сильной, что она в порыве прижала меня к себе. Я еле сдержался, чтобы не зареветь, прильнул к ее халату мокрыми глазами и затаил от счастья дыхание.

— Этого нельзя, Димочка. Дома будут беспокоиться.

— Я позвоню.

— У вас нет телефона.

— Я позвоню Леньке Кузнецову. Он сбегает предупредить.

— Этого нельзя, — обидится отец.

— Отец не обидится. Он позволяет все. У нас с ним такой уговор.

— Этого нельзя, Дима, пойми.

— А я останусь. Позвоню сейчас и останусь, — твердо сказал я и с решительным видом вышел из комнаты, предоставив Ксении Ивановне одной пережить последствия возникшего вдруг во мне упрямства.

Мне постелили на кушетке. Ксения Ивановна легла на стол, подставив к нему тумбочку.

Перед рассветом я открыл глаза и чуть не закричал от ужаса: посередине комнаты, на столе — оттого, наверное, неестественно высоко, — неподвижно лежала на спине Ксения Ивановна. Лицо ее, освещенное голубоватым зимним светом, казалось неживым, а длинные волосы были словно кем-то аккуратно уложены веером на подушке. Но это было мгновение. Я успокоился и долго смотрел на Ксению Ивановну. А пока я разглядывал ее, внутри снова заныло. Я приподнялся и замер, пытаясь услышать ее дыхание. Удары собственного сердца барабанным боем отдавались в ушах, Я опустил голову на подушку, но потом встал и на цыпочках подошел к ней. Веки Ксении Ивановны дрогнули.

— Что ты? — ласковым шепотом спросила она. — Спи, еще рано.

— Что-то страшновато мне, — тихо признался я и, не спрашивая разрешения, лег на самом краю стола.

Так лежали мы, не шелохнувшись, остаток ночи.

Ксении Ивановна проводила меня до станции. Когда поезд тронулся, она нагнулась, прижалась мокрой щекой к моему лбу и сказала властно, почти жестоко:

— Я прошу тебя, Дима, не приезжай больше ко мне. Не надо. Прощай!

Так она со мной никогда не говорила.

Я медленно, словно старик, поднялся в тамбур, прошел, не оглянувшись, по вагону, отыскал свободное место, сел, не видя ничего вокруг, оцепенел. Поезд дернулся, мимо поплыли пятна фонарей. И тогда я заплакал. Судорожные всхлипывания потрясали мое тело, а поезд, набрав скорость, уже с грохотом влетал в решетчатый туннель железнодорожного моста. Кто-то пытался успокоить меня, я зло отбросил чьи-то руки, стянул шапку и уткнулся в нее лицом, громко рыдая.

Резкий толчок вагона свалил меня на пол. Я растянулся на животе, размазывая по лицу угольную грязь. Вдруг сильные руки подняли меня, усадили и прижали лицо к промасленной телогрейке. Эти руки не гладили и не успокаивали, а лишь крепко держали мою голову. От этих рук и телогрейки резко пахло машинным маслом и металлом. Я услышал над собой суровый голос их обладателя:

— Чего уставились? Горе у человека.

И я успокоился. Мужественно сдерживал судорожную дрожь.

А поезд уносил меня все дальше и дальше, к новым волнениям и страхам, новым радостям и печалям.

Спустя много лет я приехал в родной город к тяжелобольному отцу. Он умер. На похоронах я увидел ее. Она шла спокойно, отрешенно глядя куда-то поверх голов. Она, казалось, совсем не изменилась. Лишь прибавилось седины. Я не подошел к ней. Мне стало отчего-то неловко за ту свою детскую привязанность к в то же время очень больно.

Деньги

Из глубины нашего двора весело глядел на мир симпатичный, почти игрушечный флигелек. В нем поселился пенсионер-врач с супругой, светловолосой женщиной, на лице которой постоянно блуждала кроткая улыбка. Возраст ее казался неопределенным. Все дни она сидела на скамеечке возле дома, усиленно к чему-то прислушиваясь, или тихо бродила по двору, как бродят больные в часы, отпущенные для прогулок. Соседка была по-детски доверчива и наивна.

Однажды я стал заниматься во дворе прыжками в высоту с шестом. Соседка внимательно наблюдала за каждым моим движением, потом подошла и, тронув кончиками пальцев мои мышцы на спине, произнесла восторженно: «Какие они у тебя! Будто два крыла сложенных. Ты высоко взлетишь, мальчик». Лоб ее, как всегда, был стянут влажным белым платком. Мы уже знали, что новая соседка страдает головными болями.

Каждое утро она подолгу и обстоятельно жаловалась, что опять ночью ей не давал покоя шум работающих станков, брань людей, невыносимый запах кожи. Соседке казалось, что под их домом устроена тайная мастерская по выделке хрома. Переубедить ее было невозможно, и, видимо, ее муж давно это понял. Выслушивая очередную жалобу, он молча смотрел на жену, и в его блеклых глазах стояли боль и сострадание.

А я в существование кожевенной мастерской верил — в те мои годы я мог поверить во что угодно — и даже предложил сделать туда подкоп. С моей легкой руки, а точнее языка, соседка принялась за работу. Мы все с испугом смотрели на растущую возле крыльца кучу сырой коричневой земли, жалели бедняжку, отговаривали, но она и слышать нас не хотела.

Через несколько дней на рассвете нас разбудил яростный стук в дверь и истошные возгласы: «Нашла! Нашла! Скорее сюда! Скорее…»

Полураздетые, мы с отцом выбежали на крыльцо. Соседка ткнула пальцем в огромный чемодан из полусгнившей кожи с зеленоватым налетом, от него несло чем-то кислым.

— Вот! — Она безумно вращала глазами, кидаясь то к нам, то к своему мужу, грустно стоящему позади нее. — Я была права! Я говорила вам — запах гнилой кожи. Он мне не давал жить, я галлюцинировала. А вы… вы никто не верили, считали меня дурочкой, выжившей из ума. — Она закрыла лицо черными от земли руками и затряслась в беззвучном плаче. Муж заботливо укрыл ее плечи шалью, уговаривал пойти домой.

Я с трудом отодрал осклизлую крышку чемодана, и на меня пахнуло тем непередаваемым запахом, какой издают только старые деньги. Там действительно плотными рядами лежали влажные пачки царских денег. Отрешенно и величественно на нас смотрела царица Екатерина II.

— Клад! — воскликнул я восхищенно. — Вот это да-а… Может, на дне золото?

Соседка встрепенулась, наклонилась над чемоданом, с секунду рассматривала его содержимое, потом быстро захлопнула крышку, обхватила чемодан и неожиданно проворно метнулась в глубь двора. Мы услышали ее бормотание:

— Мой, мой, мой, мой клад! Я нашла… я миллионерша… много денег… денег…

Утром у забора я обнаружил пустой чемодан. Еще долго доносилось оттуда зловоние, но никто не хотел к чемодану прикасаться.

Итак, у нас появилась своя миллионерша. По рассказам мужа, она ежевечерне пересчитывала свой огромный и такой бесполезный капитал, сушила и разглаживала утюгом каждую кредитку, но скупой она не была. По воскресеньям ее стало тянуть к церкви. Во внутрь она ни разу не вошла. Цель хождений была одна — одарить убогих и нищих «царской денежкой», Те кланялись ей, словцо барыне, осеняли ее крестным знамением, иные прикладывались к подолу ее юбки, а царские деньги быстро исчезали в глубинах бесчисленных складок черных старушечьих одеяний.

Черт-те что происходило — какое-то массовое безумие.

Разве мог я тогда предполагать, что спустя шесть-семь лет сам буду облучен этой губительной радиацией больших денег, так же неожиданно свалившихся на мою голову, словно проклятие!

В тот год мне казалось, что я постарел сразу на десять лет. В январе исполнилось восемнадцать, в феврале женился, в апреле заболел отец и долгих три месяца я не отходил от него: колол морфий, готовил пищу, мыл, брил, убирал… Короче, делал все, что положено делать в доме, где медленно умирает самый близкий тебе человек.

Я постоянно недосыпал, ночью меня не мог бы поднять даже пушечный выстрел. К ноге моей была привязана веревка, конец ее лежал на краю отцовской кровати… Она стала мне будильником. Потом я стал замечать, что во время уколов у меня дрожали руки. Это причиняло отцу и мне дополнительные страдания.

После кончины отца на меня свалились другого рода тяжкие заботы. Справился я с ними в один месяц, а расплачиваться приходится всю жизнь.

Отцу принадлежал наш старый бревенчатый дом. В нем были две большие комнаты, кухня, разделенная русской печью, за ней в крохотной комнатенке с большим окном жила бабушка, погреб, кладовая. Дом находился почти в центре города, и боюсь, теперь на его месте стоят большие современные здания.

Семья наша вначале состояла из четырех человек, после трагической гибели моей сестренки нас осталось трое: бабушка, отец и я. Свою мать я не помню, так как находился при ней лишь первые свои две или три недели жизни на белом свете.

Я очень любил наш дом — от пыльного чердака до сырого погреба. Любил с мороза обнять теплые бока круглой печи, выкрашенной отцом серебристой краской, и прислониться к ним щекой, любил сидеть долгими вечерами возле керосиновой лампы и внимать голосу отца, неторопливо читающего нам книгу про Ковпака. Любил бабушкину комнату, где всегда пахло кислой квашней и валерьянкой. Любил тайком шарить в отцовском шкафу, заваленном несметным количеством нужных, но чаще совершенно бесполезных вещиц и коробочек. Сюда я тайком привел свою первую девушку по имени Стелла (отец находился в командировке).

Любил я свой дом, словно большое и доброе животное, хотя однажды, когда мне было особенно тоскливо и одиноко, я написал свое единственное стихотворение, которое начиналось словами: «Я ненавижу этот дом с пустыми комнатами в нем».

Теперь мне самому приходилось наш дом продавать чужим людям. Отец когда-то мечтал: «Вот получишь, сын, квартиру, продадим наш домишко, купим машину и поедем путешествовать по всей России»…

Есть сейчас у меня и квартира, и машина, но отчего-то все чаще и чаще по ночам видится мне наш бревенчатый дом на улице Калинина.

Продаже дома предшествовали разные неприятные формальности, которые необходимо было выполнить при жизни отца. Родственники ненавязчиво, но методично вразумляли меня, втолковывали, что и когда надо делать, как говорить. Я не имею права упрекать их, но только именно мне, а не кому-либо, пришлось подготавливать отца к словам, однажды все же мною произнесенным. Смысл их туманно терялся в рассуждениях о том, что «жизнь есть жизнь, всякое может случиться, нет, ты, конечно, не огорчайся — еще поправишься, но не лучше ли сейчас подумать о доме»…

Я помню задумчивое и печальное отцовское лицо. Он, ежечасно и ежеминутно борясь за жизнь и веря в чудо, только и спросил: «Ты так думаешь?» И умолк, ушел на несколько дней в себя. Потом сказал тихим спокойным голосом: «Пожалуй, нотариуса надо пригласить»… Пришла женщина с выражением на лице, какое, наверное, бывает у священников, когда их вызывают к умирающему. Наедине они долго о нем-то говорили, потом она вышла с бумагами и, помедлив, сказала: «У вас мужественный отец. Я повидала многих перед смертным часом». Я взглянул на отцовскую роспись и не узнал ее — это были с трудом выведенные каракули. Его подпись всегда была предметом моей зависти: стремительность и красота росчерка придавали ей некую летучесть.

В права домовладельца я мог вступить лишь через шесть месяцев, но родственники опять все уладили, и вскоре после похорон я развесил объявления. Однако прежде следовало распорядиться имуществом и вещами покойного. Бабушка ехать жить ко мне в другой город не решалась («Куда мне на старости лет? Да и сын здесь, внучка похоронены. Упокоюсь и я с имя»). Она перешла к одной из своих дочерей. По справедливости в ту семью перекочевало все наиболее ценное, что у нас было: малогабаритный холодильник, старинное зеркало в резной оправе, швейная машинка, радиоприемник «Балтика», велосипед… Личные вещи отца были подарены его друзьям. Я остался в окружении старой, доживавшей свой век мебели, разнообразной рухляди, накопленной отцом и бабушкой за тридцать лет жизни в этом доме.

С одной из дальних родственниц в ближайшее воскресенье мы свезли жалкие осколки нашего быта на вещевой рынок — барахолку. Сняв комсомольский значок, на девятнадцатом году жизни я превратился в торговца старыми вещами. Тряпье и рухлядь заняли целый ряд, на который тут же набросилась нахальная толпа.

— Хозяин! — кричали мне со всех сторон, — Сколь просишь за френчишко? А кровать-то, кровать без никелированных шишечек… Хозяин! Бери трояк за стол — и по рукам. Хозяин! Почем венский стул?..

Мне, пунцовому от стыда, совали скомканные рубли, дергали за рукав, дышали в лицо самогоном и луком, подлизывались, ругали на чем свет стоит. Родственница жалко улыбалась и протягивала мне, законному владельцу, вырученные деньги. Ни она, ни тем более я торговаться не умели, но у меня вдруг родилась мысль: а ведь это может нравиться — азарт торговли и сам воздух, насыщенный запахом близких денег, ловкачество и хитрость, находчивость и особый жаргон, неожиданная удача и просто везение, жестокость и жалость. Не потому ли каждое воскресенье почти полгорода тянуло на эту пыльную окраину, словно на праздник, с ежеминутным представлением человеческого горя и радости. И еще долго потом в разных городах я ходил не в музеи, а на эти проклятые барахолки.

К обеду наш ряд опустел, словно после набега голодной саранчи. Жара и напряженное восприятие окружающего мира окончательно сморили мою несчастную родственницу, она уехала в город, оставив меня в обществе громадного шкафа и туалетного столика на трех ножках.

Шкаф еще пах нафталином и отцовскими вещами. Сработан он был без всяких претензий на какой бы то ни было шик. В нем чувствовалась крепкая рука мастера. Хорошо отполированные дощечки были так искусно подогнаны друг к дружке, что казались единым целым, углы ловко закруглены, в верхней части первого отделения врезано рельефное стекло бутылочного цвета. Два выдвижных ящика снизу, массивные, точно фундамент, входили в нутро ящика будто по смазанным рельсам. Однако весь вид портила лопнувшая на основной створке тоненькая облицовочная фанера, предательски выставляя наружу экономно раздвинутые планки второго ряда.

За туалетный столик я бы сейчас многое отдал. Точеные резные ножки красного дерева легко поддерживали массивную столешницу; на перекладине для ног покоилась замысловатая рама с подушкой из некогда синего бархата. Из-под столешницы выдвигался глубокий ящик для предметов дамского туалета. Стенками его служили хрупкие перильца, за которыми проглядывал тот же синий бархат. По главная «изюминка» этого изделия была надежно скрыта от постороннего глаза. Внутри массивной столешницы находился тайник. Нужно было слегка нажать ногой невидимую кнопку под бархатом, и крышка приподнималась. Взору открывались семь разных по форме шкатулок с внутренними миниатюрными замочками. К каждой когда-то имелся серебряный ключик с вензелями. Какая красавица хранила здесь свои секреты? Меня эти шкатулочки просто обвораживали, хотелось их заполнить какими-нибудь тайнами, которых, к сожалению, у меня не было. Вначале я складывал туда фантики и марки, потом записки от школьниц, позже — украденные у отца папиросы и уже окончательно приспособил тайник под мелкий инструмент и радиодетали. Однако до сих пор я питаю слабость к разного рода шкатулкам и сундучкам.

На туалетный столик толпа крепких мужиков и баб чихать хотела, им подавай нечто дубовое, на слоновьих ногах, надежное, как они сами.

Со стороны я, очевидно, выглядел полным идиотом подле этой, с позволения сказать, мебели. День клонился к вечеру. Останавливались редкие прохожие, с усмешкой качали головами и уходили. Мне бы, дураку, бросить свой «товар», однако весь наш бедноватый уклад прошлой жизни удерживал меня, словно собаку, возле до блеска обглоданной кости.

Поминутно оглядываясь, я побрел искать тетку с пирожками.

А когда вернулся, увидел странную картину: мужик мрачного вида мрачно грузил мой шкаф на крохотную тележку с ослом.

— Позвольте, — Я робко прикоснулся к рукаву хлопчатобумажного пиджака. — Шкап (у нас так называли шкаф)… это самое… мой.

Мужик не довольно покосился через плечо:

— Не мешай. Погодя потолкуем.

Когда шкаф надежно лег поперек тележки, он строго глянул на меня:

— Сколь просишь?

— Десять, — сказал я и покраснел.

— Рупь, — было ответом.

— Ну пять.

— Рупь.

— Ладно, три.

— Рупь. Оно мне на слом годится.

— А-а, давайте…

— А за энто издельице?

— Пять, — брякнул я безвольно.

— Дурень! Держи четвертную и благодарствуй, что не энтим барыгам досталось. Я, сынок, столяр-краснодеревщик, толк в энтом товаре знаю. Вот загляни-ка ко мне осенью, спроси возле железнодорожного моста Тита-краснодеревщика — назад попросишь. — Помолчал, свернул цигарку: — Кака нужда занесла тебя сюда?

— Отец помер, вот и распродовываюсь, — сказал и и вдруг почувствовал такое доверие к этому мрачноватому столяру, что у меня даже защипало в глазах.

Мужик вздохнул, косо посмотрел на меня и неожиданно мягким голосом произнес:

— А ты не стесняйся, поплачь, сынок. Чего кренишься-то, нутро маешь? Знаю, каково батькино добро по ветру пускать.

Но я не расплакался. К той поре за моими плечами стояла такая суровая школа жизни, что вышибить из меня слезу не смогло бы никакое вселенское горе. Тогда я уже был слишком стар, чтобы распускать нюни. Впоследствии эта моя ранняя взрослость переродилась в черствость и эгоизм…

— Ну тогда молодец! Держись, — покупатель по-мужски хлопнул меня по плечу. — Подсоби-ка энту красоту установить. Да не так рьяно, твою мать! Не дрова грузишь…

Осталось продать дом.

Целыми днями я сидел на лавке во дворе и скучал. Соседка находилась в больнице, а муж ее в разговоры вникать не любил. Пустые комнаты действовали угнетающе, хотелось говорить тихо, ходить неслышно. В погребе догнивал прошлогодний картофель, шуршали но ночам мыши, и мне все казалось, что в доме кто-то есть, этот кто-то перед рассветом начинал бродить, тихонько задевая углы несуществующей мебели и позванивая чашками в буфете. Мой истерзанный мозг остро воспринимал эти фантомные звуки. Я вскакивал, зажигал свет и выкуривал возле поддувала сигарету за сигаретой. Отец, куривший всю жизнь в последние педели не мог выносить даже намека на запах табака или вина. По пять раз на день я полоскал рот зубным эликсиром, постоянно проветривал комнаты.

Однажды он упрекнул меня в нерадивости, заметив на полу пылинку. Я понял, что в борьбе за жизнь расслабить волю может любая мелочь. А воля к жизни у него была под стать известному джеклондоновскому герою из рассказа, который так и назывался — «Воля к жизни». Отца я за это безмерно уважал. Человек обязан до последнего вздоха достойно прожить на этом свете. Отец даже не знал, что я колю ему морфий — иначе вряд ли согласился принимать такой губительный препарат. За несколько минут до конца, схватив мою руку, он пытался приподняться, сесть…

Никто, даже родственники, не решался прикасаться к бездыханному телу отца, болевшего такой страшной болезнью. Готовить и снаряжать отца в последний путь пришлось мне, и я с благодарностью вспомнил соседа дядю Гошу, который, обмывая на соломке тело своей покойной жены, попросил меня поддержать ее голову… Это совсем не просто, когда тебе от роду едва исполнилось тринадцать лет. Но мы, люди, уметь должны и это…

В воскресенье пришли первые покупатели, три женщины и мужчина. Они постояли возле крыльца, спросили цену, неопределенно пошептались и ушли.

Проходили дни. Однажды на стук я открыл дверь и сразу дрогнуло сердце — вот они! На пороге стояла женщина с красным поросячьим лицом (пусть простит она меня за такое сравнение, в ту пору покупатели мне все были противны). Одежда выдавала и ней деревенскую жительницу: плюшевый, давно вышедший из моды жакет, черный платок, по краям яркой расцветки, боты. За ней топтался смущенный, тоже краснолицый мужичок, чем-то очень похожий на женщину.

Они спросили хозяина дома, с недоверием оглядели меня и робко потребовали бумаги на домовладение. Сопя и сморкаясь, долго разглядывали документ. С почтительным благоговением вернули его мне и только тогда переступили порог. Широким жестом я пригласил — прошу осматривайте! Нет, они хотели произвести осмотр при мне. Я решительно отказался, когда мужик полез в погреб. Мало в погреб, по шорохам за половицами я понял, что он пробирается в самый дальний угол дома, куда не решался в детстве проникнуть даже я. Его жена тем временем заглядывала в поддувала печи, двигала заслонками, обстукивала стены.

Он вылез в паутине, со следами многолетней пыли. Ничего не сказав, полез на чердак.

Потом, пошептавшись, церемонно сели за стол (после отцовской реконструкции коридора стол этот оказался, в вечном плену у дома) и убедительно, я бы сказал, сердечно выложили все изъяны нашего дома: древесный грибок в погребе, слабый фундамент, рассохшиеся где-то бревна, что-то такое с печной трубой… Они назначили свою сумму, значительно меньше той, что была согласована с моими родственниками и назначена. С великим облегчением я кивнул головой и пожал мужику руку.

Служащий оформлявший куплю-продажу, спросил новых хозяев: «Здесь деньги передадите?» Те испуганно запротестовали: «Нет-нет, мы сами», — «Да, конечно», — смутился я.

Втроем мы вышли на солнечную улицу.

— Зайдем в парк, деньги вот, — сказал мужик и похлопал по тугой хозяйственной сумке.

В парке мужик расстегнул замызганную сумку с веревочными ручками. Я оцепенел — она была доверху забита грязными пачками рублевок. Каждая пачка перетянута старыми резинками.

— Здесь будем считать или дома? — строго спросил мужик.

— Д-дома, — выдавил я пересохшей глоткой и, взяв тяжелую сумку, опасливо огляделся. Такого количества денег мне еще не приходилось видеть. Они вызывали мгновенное и стойкое чувство страха и брезгливости.

Притворив ставни — как бы сказала бабушка, от дурного глаза, — мы принялись считать. В духоте и полумраке дрожащими потными руками я считал рубли, трехрублевки, изредка попадались даже пятирублевки. Наконец со дна сумки был извлечен узел с мелочью… Баба вздохнула, мужик поднялся:

— Все до копейки. Из деревни мы вернемся послезавтра.

Скрипнула дверь, и стало тихо. Почти половина нашего стола была завалена деньгами. Я чувствовал их запах, запах навоза, сырости, человеческого и животного пота. Оба они, как потом выяснилось, работали на свиноводческой ферме. Сколько же им потребовалось дней и месяцев, а может быть, и долгих-долгих лет, чтобы вот так, по рублевке, скопить нужную сумму? Вот ведь, даже надежность сейфов государственных сберегательных касс не могла сломить в них извечную деревенскую недоверчивость.

Я хватился сумки, чтобы сложить весь этот капитал и снести в ближайшую сберкассу. К моему ужасу, сумки не оказалось — унесли с собой. Сгоряча я принялся запихивать вороха денег в сетку-авоську, боясь с ними остаться на ночь. Получился нелепейший огромный ком с торчащими из ячеек кончиками грязных бумажек. Высыпав снова все это на стол, успокоился и отправился в кладовую, где еще оставалось немало хлама. «Эти люди далеко пойдут, — сказал я себе,.— И хлам этот приберут, и ничего у них не пропадет». На глаза мне попался трофейный японский вещевой мешок из грубого брезента. С ним я и потащился по пыльным улицам.

В Сберкассе я сунул в окошечко первую охапку рублевок. Там пересчитали — я сунул вторую, третью… Кассир привстала удивленно и негодующе воскликнула: «Вы что, смеетесь надо мной?» Вокруг собралась очередь, взывала к порядку, нервничала.

— Вот вам ваши рубли, идите и сложите по номиналам…

Стиснув зубы, я вышел с мешком на улицу. Страшно хотелось есть. В столовой, однако, была большая очередь, а в ресторане потребовали оставить мешок в раздевалке. Чуть не плача, я вернулся домой и лишь к ночи рассортировал деньги по пачкам, связав их теми же резинками.

Всю ночь передо мной на церковной паперти кружились нищие, подкидывая в воздух разноцветные царские денежки, а на мостовой металась наша полоумная соседка, ползком собирая и запихивая их в японский вещевой мешок.

Днем я сходил к родственникам проведать бабушку, вручил ей положенную долю и с тоской оглядел нашу такую до боли знакомую обстановку.

— Ты имя-то, имя-то дай немного, из моих дай, как-никак родня, — прошептала бабушка, указывая пальцем на дверь в соседнюю комнату.

— Обойдутся. И так все к ним перекочевало. Ты сама крепче береги свои деньги, не давай им, — сказал я тоже шепотом, хоти прекрасно понимал, в чьи руки попадут бабушкины деньги.

Так и случилось. Не прошло двух недель, как бабушка запросилась к сыну, жившему на другом конце Союза. Ко мне ехать она наотрез отказалась, а ведь любила меня — это доподлинно! — пуще своих детей. Видно, не хотела мешать молодой семье, да и город, где я жил, был ей чужим. К сыну бабушка приехала с трешницей в кармане и через месяц умерла от тоски по родному дому.

А в городе тем временем распространился слушок: мол, вот каков он, получил отцовские деньги и умотал восвояси, оставив бабушку. Даже мой дружок Ленька Кузнецов, спустя много лет, слушал мои сбивчивые объяснения с недоверием, отчужденно. Эта встреча с ним была последней. Сейчас я все хорошо понимаю: суровые факты были против меня — бабушка осталась, я уехал с деньгами, не оделив родственников, а о бабушкиной доле просто никто не знал.

Все эти годы я запоздало думаю об отцовских деньгах и смутно предполагаю, что не так надо было ими распорядиться, а как-то иначе. Деньги требуют особой мудрости и опыта. Ни того, ни другого у меня тогда не было.

Заняв недостающую сумму, мы с женой купили пианино и отличный мебельный гарнитур. А в декабре того же года я с полупустым саквояжем уехал на Север, который окончательно сформировал мой характер, научил распознавать мнимые и подлинные ценности, подарил новых друзей, которые умеют любить тебя, не копаясь в прошлом. Эти друзья умеют прощать слабости и ошибки, но более всего на свете презирают три вещи: предательство, грубое отношение к женщине и жадность к деньгам.

Я несколько раз бывал на могиле отца, издали смотрел на наш дом. Подойти боялся, боялся быть узнанным: «Запомните этого человека. Это он за отцовские деньги продал свое доброе имя». И лишь через десятилетие посмел я переступить родной порог. Открыв калитку, я увидел, что дом на замке. Прошел во флигелек. Навстречу мне вышла седая сгорбленная старуха с трясущимся подбородком. Я обнял ее, назвался. Она согласно закивала, полезла за пазуху и, оглядевшись, что-то сунула мне в карман. Я развернул влажный комочек грязно-синей бумаги. Это была царская пятирублевка.

Content

Владимир Христофоров
Невеста для отшельника
Повесть и рассказы

Невеста для отшельника

Пленник стойбища Оемпак

Водоем

Лакированная туфелька

Бухта Сомнительная Лирическая повесть

Мальчик из дома напротив

В доме Достоевского

Что-то случилось…

Деньги