Мяздрикова Галина

Окна судеб (сборник)

Галина Мяздрикова

Окна судеб

Одна судьба открыта форточкой,

Другая – настежь, широко…

А третья – узенькою щелочкой…

У каждого свое Окно…

Евгения Мяздрикова

Часть I След детского дома

Тянет из окна холодом,

Боль стучит в висках молотом…

Евгения Мяздрикова

След детского дома

Давным-давно, после окончания института, меня «сослали» работать в детский дом, который находился в деревне, отрезанной от большого мира водохранилищем. Автобусы туда ходили редко. Если шёл дождь, дорога становилась непроходимой. Я с трудом добралась до места. Красота вокруг была необыкновенная. Лес, аллея из высоченных деревьев, ведущая к детскому дому. Сам дом – бывшее господское владение – расположен на высоком берегу реки, основательный, не современный. Ощущение возникло, что попала я в другое время.

Первое, что я увидела, ступив на эту землю, где работала затем два года, – это несущуюся по деревне повозку.

Парень в яркой красной рубахе стоял на повозке, лихо погоняя лошадь. Он выкрикивал: «Внимание! Внимание! Вечером в шесть приходите все к нам! Будет концерт!» Самого концерта не помню. А парня, в повозке вспоминаю часто. Ветер откинул его волосы назад, рубаха развевалась, как знамя. Я видела лицо сильного бесшабашного человека, знающего о жизни гораздо больше, чем знала я. Позже, после проведённого урока я услышала слова:

– Вы так хорошо объясняете! Если б мы ещё что-нибудь понимали…

Дети восьмого класса были взрослыми. По нескольку раз оставались они на второй год, поэтому имели возраст выпускников… в основном.

– А на фига нам Ваша математика? Чтобы машины разгружать?

Я вещала им что-то о высоком, о том, как важны знания, что им непременно пригодится «моя математика». Они слушали внимательно. Их недоверчивые глаза чуть насмешливо относились к получаемой информации. Мне хотелось их научить тому, что я знала. Я верила, в то, что сею доброе и вечное. Они, в свою очередь, соображали, как бы «довести» молоденьких «училок». Одной из нас подкладывали лягушек в сумочку, в тетради. Им нравилось, как визжала всегда изысканно одетая девушка, смотрящаяся неуместно в сером мире не счастливых подростков, такая светлая, кудрявая, манерная. Её ослепительно белая кофточка с кружевами так не подходила к лягушке, выпрыгивающей из сумочки. Как-то во время большой стирки (стиркой мы занимались в бане детского дома вместе) она прокипятила свою кофточку с маленькой синенькой полосочкой, едва заметной. Эта полосочка сыграла роковую роль для чудесной кофточки. Безнадёжно испорченная вещь, замены которой не нашлось, синими грязными разводами напоминала нам всем о неустойчивости бытия. Но нам стало смешно при виде обескураженной девушки, державшей в руках нечто, похожее на половую тряпку. А ей так хотелось чистоты во всём.

– Что-то Вы никак «не доводитесь»,

– признались мои ученики однажды.

– А вы пробовали? – спросила я.

– Да каждый день. Только Вы ничего не боитесь.

– Я пауков боюсь страшно, – дала я им очень нужную информацию.

Буквально в этот же день веду урок и не вижу, как на меня с потолка спускается огромный омерзительнейший паук. Дети, затаив дыхание, ждали, что будет дальше. Паук опустился мне на плечо.

– На Вас паук сидит. На плече.

Это прозвучало из класса философски. Они ждали моей реакции. Я смахнула паука абсолютно спокойно, не останавливая объяснение. Урок закончился.

– Вы же говорили, что боитесь пауков, а сами даже не вздрогнули, – разочарованно выдали восьмиклассники.

– Я – на работе. Здесь я вижу только вас.

Больше «доводить» никто не пытался.

Два часа отводилось учащимся на подготовку домашнего задания по всем предметам. А когда не получалось решить задачу, выучить стихотворение, воспитательница прыгалками «воспитывала» учеников. Узнав о том, что их бьют за непонимание, я стала задавать на дом мало, и только то, что они могли сделать почти наверняка. Я не предполагала даже, что такой «кнут» применяется там, где некому пожаловаться, да и слушать никто не стал бы. Казалось, что главным в их жизни было – хорошо убраться, не помять постель днём и тщательно следить друг за другом. Подросткам старших классов не хватало еды. К моему удивлению, кормили в столовой вкусно. Частенько пекли блинчики, которые нравились всем. Только очень быстро исчезали они из детских тарелок.

В свободное время (так назывался час или два, когда учащиеся старших классов могли гулять по деревне самостоятельно) ребята предлагали свою помощь сельчанам. Копали огороды, переносили строительный мусор, выполняли любую предложенную им работу. За помощь их кормили. На сковороде шипело мясо, картофель звал к столу золотистой корочкой, на столе – белая скатерть, ваза с фруктами. В гостях очень «трудные» подростки вели себя идеально. Они ощущали тепло дома, которого у них не было. Лишь немногие помнили, что это такое.

Рядом с деревней, как и положено, находилось кладбище. Сердобольные старушки оставляли на могилках печенье, яйца, хлеб, конфеты. Килограмм печенья, десяток яиц, буханку хлеба – детдомовцам, чтобы они могли что-нибудь поесть, если сильно захочется.

Слова: «Пойдём на кладбище» – означали: «Пойдем, перекусим».

Однажды я не пришла на обед. Можно было, заплатив за питание, обедать вместе с воспитанниками. Я так и делала. В деревенском магазине продавались только мыло и коньяк. Хлеб привозили два раза в неделю. Хозяйства у меня не было. В этот день шёл дождь, ветер сбивал с ног. У меня отыскались продукты, способные заменить этот обед. Каждую неделю в воскресенье я ездила в Москву, привозила оттуда и то, чем можно побаловать в еде себя, и не только. В деревне я задыхалась. Кроме концертов культурных программ не было. Кино шло с такими помехами, что его смотреть становилось невозможным. Хороша библиотека. Сняв пыль с книг, которые здесь никто не читал, можно было найти такие, которые ни в магазинах, ни в библиотеках города не лежали. Так вот, сижу, читаю, жую бутерброд с колбасой, и вижу, мимо дома, куда меня поселили, бежит парень, мокрый и взволнованный. Прижимает к себе заботливо что-то. Не сразу я поняла, что это тара с едой. Влетев ко мне в дом, он, задыхаясь, выкрикнул:

– Вы заболели? Вам плохо? Почему Вы на обед не пришли?

Увидев меня в полном здравии, он поставил посуду с едой на стол бережно и аккуратно.

– Вот Ваш обед. Приятного аппетита.

Больше я никогда не пропускала обедов.

Среди воспитанников жил вор, который не мог не воровать. Он «клептоманил», болел воровством. Однажды, украв наклейки у мальчишки, вернувшегося из Артека, он подарил их девочке. Поздно вечером ребята раскачали его за руки и за ноги, и выкинули из окна второго этажа в сугроб. В тренировочном костюме и носках он прошёл семь километров до города по лесу в двадцатиградусный мороз, не схватив даже насморка. В городе жил кто-то из его родственников, которым он совсем не был нужен.

Телевизор дети смотрели постоянно. Однажды показывали фильм, в котором одно из действующих лиц выпрыгивало из комнаты через форточку, оттолкнувшись от поверхности стола. Ловко и красиво прыжок получался. Решил и ребёнок повторить этот трюк. Он не подозревал, что рамы в школе ветхие, не могли выдержать веса ребёнка, застрявшего в узкой форточке. Лопнувшее стекло располосовало низ живота мальчишки. Как в замедленных съёмках, упал он к ногам идущих на работу людей. Остановить кровь не удавалось. Дождались приезда скорой помощи. Его увезли. Врач сказал, что шансы выжить у парня минимальные.

Он выжил. В больнице чувствовал себя счастливым. Его все кормили, жалели, ухаживали за ним. Никогда в жизни никто так не заботился о нём. Разве он мог не выжить? Вернулся он в детский дом бледным, но довольным со словами:

– Я теперь знаю, что такое настоящая жизнь!

У некоторых детей даже имелись родители, но они либо были лишены родительских прав, либо сидели в тюрьмах. Бывало, что дети убегали из детского дома к своим родителям. Потом их возвращали. Бежать, в общем-то, было некуда. Пьяная, ничего не видящая мать; отец, с топором носящийся за ней, голый матрац на предмете, похожем на кровать, батареи пустых бутылок, кружка с молоком, в которой плавают мухи, – это всё, ради чего стоило убегать.

Помню мальчика Рому, я про себя называла его Ромашкой, умного, глазищи сверлящие. Его усыновили, а затем отказались от него. Так что был он сирота дважды. Он пытался найти тех приёмных родителей, которые его бросили. Ромка прощал им то, что они привязывали его верёвками к кровати, когда уходили из дома, то, что били его за любую провинность. Простить возвращения в детский дом он не мог.

Каждый день открывал страдание, ещё вчера мне не известное. Сопереживание перерастало в болезнь. Каждая судьба была исковеркана по-своему жестоко. Я жила рядом и вместе с горем. Я жила в трансформированном мире, о существовании которого до этого мне знать не довелось. Мальчишки всегда дерутся. Даже, если спор можно решить без применения силы. Им так проще. Сначала «дал в морду», а потом, может быть и подумают, зачем. Но здесь я стала нечаянным свидетелем драки девчонок. В страшном сне не могла себе представить такое. Они перестали быть людьми. Жестокость, обдуманная жестокость, переходящая в зверство бросала их друг на друга. Слипшиеся волосы, лицом о лестницу, клубок, растащить который не удавалось сильным мужчинам, удары по самым болезненным местам, а те слова, которыми сопровождалась драка, могли оскорбить весь мир. Мира скорее не было. Или он был слишком зыбким. Делили всё: мальчишек, еду, место у телевизора, очередь уборки. Ждали писем. Ждали любви.

А любить, кроме преподавателей и воспитателей, было некого. Друг друга они слишком хорошо знали. Вот и складывались семейные пары: он – бывший воспитанник детского дома, она – учительница, на двенадцать лет дольше живущая на этом свете, и вырастившая для себя мужа в прямом смысле этого слова. Осуждение? Нет. Безысходность царила в этом мире.

Через два года я уехала в город, продолжая работу уже с обычными детьми. Работа показалась мне раем.

Так и работаю в школе до сих пор. Но слыша слова «детский дом», у меня мурашки бегут по спине и возникает ощущение, что сейчас у тебя отнимут что-то вкусное, что-то очень нужное тебе, оставят без родных, без дома, без возможности свободного передвижения по миру. Есть красивые, очень убедительные фильмы о детских домах. Но я не верю в эти сказки.

Аист

Аист – удивительная птица.

Аисты выполняют работу по доставке маленьких-маленьких детей родителям. Занимаются они только доставкой. Они должны совершенно незаметно принести ребёнка по указанному адресу и быстро улететь, чтобы люди думали: «Откуда берутся дети?» А потом сами себе отвечали: «Аисты принесли». Потому что тень улетавшего аиста виделась всем, как бы не старались аисты быть не замеченными людьми.

Однажды очень уставший аист нёс ребёнка красивой молодой женщине. Он представлял себе, как обрадуется эта женщина ребёнку. Аист подлетел к дому, взглянул на хорошенького младенца, лежащего в корзиночке, украшенной ленточками и цветами. Малыш сладко спал. Аист стал потихоньку ставить драгоценный груз на подоконник распахнутого настежь окна просторного дома. И тут порыв ветра качнул корзиночку. Аист испугался, что она упадёт, ребёнку станет больно (о других последствиях он и думать не мог). Крылом подвинул он корзиночку с ребёнком внутрь комнаты, облегчённо вздохнул и уже почти взлетел, как услышал резкий голос хозяйки дома: «Ребёнок? Мне? Я не хочу никакого ребёнка!» Тут она увидела аиста, что было совсем не положено по инструкции: «Аист! Ты с ума сошёл! Что я буду делать с этой обузой? У меня полно дел. Забирай его скорей, что б я вас больше не видела!»

Аист испугался. Аист удивился. Аист рассердился. Аист подумал: «Никогда больше я не принесу ребёнка в этот дом». И схватив корзиночку крепким клювом, он полетел. Только не знал аист, куда он сейчас летит. Не знал аист, что ему теперь делать. Ведь он должен был отнести ребёнка этой женщине и улететь.

В окнах домов уже не горел свет. Люди легли спать. Аист летел над домами, с трудом удерживая корзинку с ребёнком. А ребёнок вздумал проснуться. Он захотел есть. Он захотел к маме. Обессиленный аист летел совсем низко. Он собрался немного отдохнуть и решить, что же ему теперь делать. И тут он увидел домик, где ещё не спали. Аист осторожно опустился на крышу, бережно поставил рядом с собой ношу, прислушался, не зная, зачем. Плакала женщина. Плач доносился из домика, который в темноте казался совсем крохотным.

– Что же ты опять плачешь? – спрашивал мужской голос.

– Я так хочу ребёночка. У меня его нет, а я его люблю. Я пою ему песни во сне, я ношу его на руках. Почему другим женщинам дано счастье, а мне – нет?

Женщина опять заплакала, тихо-тихо.

– Давай возьмём чужого ребёнка, ведь бывает же, что с родителями что-то случается, и ребёнок остаётся один. Мы его вырастим, заменим ему родителей. Как ты на это смотришь?

Видимо, мужчина и женщина обнимались, поддерживая друг друга.

Аист решил в эту ночь нарушить все инструкции. Его не терзали сомнения. Аист отдал ребёнка тем людям, которым он был действительно нужен. Боясь уронить кусочек счастья, торопясь успокоить этих людей, он возник в оконном проёме. Ребёнок заплакал. Открылось окно, добрые сильные руки взяли ребёнка.

– Спасибо, Аист!

Этому аисту больше не доверяли доставку детей людям.

Эти люди позвали аиста жить рядом с ними. И каждый день аист видел, слышал, ощущал СЧАСТЬЕ. Он знал, что это такое.

Завтра может не быть.

Не оставь на потом себя.

Жизни тонкая очень нить

держит рядом со мной тебя.

Вот рука моя. Я найду

смысл жизненной суеты.

Я к тебе невзначай приду.

И реальностью станешь ты.

Отказ от счастья

Две женщины лежали в одной палате роддома. Светлану не выписывали, потому что не было закончено её лечение, а Нина отказывалась кормить своего ребёнка и, вообще, не хотела забирать его домой. Врачи уговаривали, объясняли, надеясь, что она одумается.

Кормить приносили в одно время двоих детей. Маленькая девочка Светланы ела медленно, засыпая во время кормления. Мальчика Нины клали рядом с матерью: к ребёнку она не прикасалась. Мальчик плакал. Светлана, покормив свою девочку, кормила и мальчика Нины. Молока хватало на двоих.

Шли дни. Пациентки роддома ждали развязки. Когда медсестра проносила по коридору «отказного» мальчика, все невольно обращали на него внимание. Во-первых, он был старше других детей. Во-вторых, он был такой хорошенький! Тёмная кудрявая шапка волос на головке, умные глазёнки, следившие за проходящими мимо него женщинами, и кожа – настоящая, смуглая, не как у новорождённого. И от такого ребёнка она отказывается!? Если Нина шла по коридору, то её обязательно кто-нибудь толкал, будто бы невзначай, норовил ущипнуть, поставить подножку, бросить едкие слова осуждения в её адрес. Но многие надеялись, что Нина передумает и ребёнка возьмёт.

Муж навещал её. Глядя в окно, он видел свою жену, интересную яркую женщину, с гордой усмешкой на холёном лице. Рядом с ней всегда находилась другая женщина, миловидная, полноватая, которая почему-то всегда кормила его сына. День за днём… К ней муж не приходил. У неё не было мужа.

Пришло время выписки этих женщин. Роженицы собирались у большого окна коридора, чтобы посмотреть, как встречают родные новеньких детей и их мам. Окно было своеобразным наблюдательным пунктом. Из него было видно машину, мужчину с цветами. Нина вышла одна, подошла пружинистым шагом к машине. Слов не было слышно стоящим у окна. Но видно было, как мужчина отстранил Нину и быстро пошёл к двери роддома, из которой выходила Светлана… с двумя детьми на руках. Он взял у неё детей, отдав ей цветы, и повёл к машине. Они уехали вместе. Нина, оцепенев, долго стояла на месте уехавшей машины.

А в коридоре роддома женщины смеялись, хлопали в ладоши и показывали пальцами на ту, которая посмела отказаться от части себя. До самого вечера не умолкали возгласы удивления и одобрения в палатах. Было отмечено увеличение количества молока у кормящих мам. Меньше плакали дети этой ночью. Нежнее смотрели матери утром на пришедших навещать их мужей.

В чёрной-чёрной куртке чёрную коляску

с маленьким ребёнком женщина везёт.

Запивает пивом жизнь свою —

не сказку,

курит с матом звонким, ничего не ждёт.

В чёрной-чёрной жизни вырастет

ребёнок,

купит себе куртку чёрную, как смоль.

Чёрную коляску, выйдя из пелёнок,

видя шутку злую, оттолкнёт, как боль.

А навстречу в белом тихо, осторожно —

пред судьбой ступая, катит малыша,

может быть, Мадонна —

(в жизни всё возможно)

мама молодая; смотрит, чуть дыша,

смотрит на девчушку – в розовом,

воздушном

одеялке с лентой, улыбаясь ей.

Встретились случайно взгляда два.

Что лучше:

чёрный или белый цвет судьбы твоей?

Седой лёд

Жила была одна женщина. Нет, не одна жила, жила с дочкой. Хотя, не совсем с дочкой. Дочка была приёмной. Но об этом дочка не знала. А люди, которые жили рядом, знали.

И вот однажды девочка, а звали её Лизонька, играя около дома, не заметила проходящую мимо соседку и не поздоровалась с ней.

– Какая ты не воспитанная девочка. Здороваться даже не умеешь.

Вот, если бы ты была родной дочерью, то…

Женщина осеклась. На неё смотрели синие-синие, полные ужаса глаза Лизоньки.

– Я – родная, – прошептала она.

Но всё внутри говорило об обратном.

Девочка испугалась. У неё задрожали губы, слёзы застыли на щеках.

Весна наполняла землю ожиданием перемен. Река шумела, начинался ледоход.

Резко повернувшись, Лизонька пошла прочь от дома. Потом побежала. Путь ей преградила река. Не видя преграды, не слыша голосов людей сзади, не замечая движения льда, живое взъерошенное существо, похожее на обиженного ребёнка, бросилось в реку. С льдины на льдину перепрыгивала Лизонька, и, казалось, что река подставляет к её ногам льдины, на которые удобнее всего наступить, от которых можно оттолкнуться. Как она оказалась на другом берегу реки, ни разу не оступившись? Девочка остановилась. Закончился неосознанный бег в никуда. Как будто холодный душ окатил её с ног до головы. Она медленно повернулась. На том берегу реки стояла совершенно седая женщина.

– Дочка! Я иду к тебе. Только подожди немного. Сядь, доченька.

Лизонька не сразу осознала происшедшее. У её мамы были чёрные волосы, а у этой мамы – седые.

– Ма-ма! Ма-ма!

Девочка почувствовала, что никого никогда она не любила так сильно, как свою маму. Она забыла, что узнала страшную тайну. Она поняла, что у неё есть единственная, самая лучшая мама, которая не говорила ей о том, что Лизонька – не родная дочь по каким-то очень важным причинам.

– Мама! Ты – моя мама! У меня не может быть другой мамы.

Слёзы ребёнка и взрослой женщины были общими слезами радости и горечи.

Так мала река жизни. Так велика река боли. Бросить слово легко, забрать невозможно.

Лёд, мой седой лёд.

Бьёт. Больно по сердцу бьёт.

Даст, завтра же даст ответ.

Даст, а, может быть, – нет.

Как нам избежать потерь?

Мимозы

Пришла весна. Оторван лист календаря «5 марта». Скоро женский день. Здесь было принято, что каждый работник поздравляет с праздником каждого работника, даря подарки. Благо, я узнала об этом не восьмого марта.

В выходные дни я ездила в Москву. Надо было «зарядиться» Москвой на неделю, чтобы можно было жить и работать вдали от цивилизации. В это воскресенье я искала подарки. Что подарить? Люди, живущие в деревне, практичны. Может быть, полотенца или чашки, или что-нибудь для кухни? Может быть, сувениры? Я ходила по магазинам и никак не могла ни на чём остановить свой выбор. Окончательно устав и отчаявшись, я шла по площади. Вижу: стоит женщина с чемоданом. Смотрит на меня, открывает чемодан, а в нём – мимозы: пушистые, жёлтые, с запахом весны и праздника! Я купила мимозы на всех, не задумываясь, как говорят, «по велению сердца».

По пути назад я корила себя за нерациональность принятого решения. Обворчат, посмеются, скажут: «Зачем нам эти веники?» Но дело сделано. На другие подарки денег не оставалось.

Наступило Восьмое марта. Мне подарили полотенце, шкатулку, банку солёных огурцов, вазочку. Дарили «с душой», улыбаясь. Здесь умели сделать себе праздник.

Пришла моя очередь. Волнуясь, я начала доставать из большой сумки своих «пушистиков».

– Поздравляю вас! Пусть всегда в ваших сердцах будут цветы!

Я вручила первый букетик. Удивление, восторг, радость озарили лица людей, которые наверняка думали:

– Что же нам подарит эта новенькая, эта москвичка?

Женщины, получив подарки, прижимали цветы к груди, хвастались друг другу со словами:

– Это – лучший подарок! Мне подарили цветы!

И тут я поняла, что этим женщинам не дарили цветов. Они выращивали цветы на своих грядках рядом с огурцами и укропом. А я так боялась, что подарок не понравится.

День рождения

Вскоре после 8 марта у меня – день рождения. Я никому не говорила об этом. Ни гостей, ни поздравлений не ждала. Грустила по дому, по друзьям. Думала, что в воскресенье поеду к маме, там и отпразднуем.

После работы прилегла отдохнуть. Уснула. Слышу стук в дверь. Громко стучат, настойчиво. Открываю. На пороге – коллектив.

– Ты что спишь? У тебя же – День рождения. Поздравляем! Стол раздвигай!

– Спасибо, но у меня ничего нет.

Как-то всё было не правильно. Обычно я обедала в столовой детского дома. Стоило это не дорого, готовили хорошо, да, и в местном магазине купить было нечего. Даже хлеба у меня не осталось совсем, не говоря о вкусностях. Жалко же я смотрелась в этот момент.

– Тарелки у тебя есть? Вилки? Вот и хорошо.

Быстро, но без суеты «девчонки» накрыли на стол. Картошечка горячая с салом, грибочки солёные, огурчики, свой хлеб, пирожки с капустой да капуста квашенная, варенье малиновое, клубничное, смородина в собственном соку…

– Вот это подарок! – у меня слёзы навернулись на глаза.

– Да, да, подарки!

Мне ещё и подарки подарили. Посидели, поболтали, спели песни, поплясали. Душевно провели мы этот весенний вечер. Один раз в жизни я не смогла угостить пришедших ко мне гостей. Теперь я знаю, что гости обязательно придут. И я их непременно угощу.

Выпускной

Вот и сданы экзамены. К вступлению во взрослую жизнь готовились воспитанники детского дома. Мальчишки купили себе белые рубашки на неизвестно как сэкономленные или заработанные деньги. Девушки сшили наряды. Правда, не смотрелись эти наряды праздничными. А белые рубашки смотрелись. Суета, волнение, подготовка выступлений – всё это составные части последнего школьного вечера. Для этих детей – ещё и прощание с детским домом.

Чем провинились ученики выпускного класса, не помню. Но провинность имела место мелкая и незначительная, как мне показалось в то время. Директор школы, может быть, в воспитательных целях, может быть, чтобы не напрягаться с организацией праздника, выпускной вечер отменил.

Мы, молодые учителя, возмущались, не понимали, зачем он так делает, но слушать нас никто не хотел. Собрались у меня в комнате, начали пить чай. Громко обсуждали мы возникшую ситуацию. Мы знали, что дети, услышав о запрете на выпускной, купили в магазине спиртное и ушли в лес. Все выпускники. Был вечер. Майский холодный вечер. Мы переживали за ребят, но, где их искать, не знали. Лес большой. Видимо, директор знал, что делает, и как поступить в подобной ситуации. Стемнело. Вдруг услышали стук в окно. Отодвинули занавеску. За стеклом – Женька, испуганный, нетерпеливый, весь помятый.

– Помогите! Там все умирают. Они – пьяные. Скорей!

Ничего не спрашивая, мы, взяв все оставшиеся продукты с собой вместе со скатертью, налили воды в бутыли и пошли за провожатым в глубь леса.

Женька не мог ничего толком объяснить. Он продирался через кусты и завалы. Мы с трудом поспевали за ним. Раздвинув в очередной раз ветви кустарника, он остановился. Перед нами предстала поляна. На поляне догорал костёр. В темноте, вдали от костра, копошилось что-то живое. Вдруг, выпрыгнув из темноты, худущая мокрая девчонка подбежала к костру и легла в него. Она замёрзла. Вспыхнуть ей помешала совершенно мокрая одежда. Мы бросились вытаскивать нашу Наташку из костра. Её трясло. Она никого не узнавала. Закуски у ребят не было. Только водка. Алкогольное отравление. Завернули в скатерть, дали воды, стали кормить силком. Полегчало.

Коша кричал в кустах, что всех зарежет. В его руках блеснул нож. Взрослые девчонки-учителя растеклись по поляне, оказывая помощь тому ребёнку, у которого во время обучения вызывали наибольшее доверие. Мы не знали, как поступают в таких случаях. Интуитивно нащупывая путь к ликвидации последствий происходящего, я гладила Кошу по косматой голове, говорила замечательные слова о математике и его великом будущем. Парень растаял, рука ослабла, нож потихоньку перетёк в мою руку. Я села на нож. Когда Коша спохватился, ножа, понятное дело, не нашёл. Так и уснул, решая задачу. Он один любил математику.

Других ребят откачивали, отпаивали, откармливали, разнимали дерущихся. Двоих рвало, и смотреть ни на что они не хотели. И, прежде всего, на нас. Бледные, трясущиеся в ознобе, задыхающиеся дети не просили о помощи.

Группа ребят ушла к школе, чтобы взять оружие из кабинета военной подготовки. Взяли. В ход пустить не успели. На директора наткнулись.

Не хватало Васьки. Много неприятностей доставил он всем: и учителям, и воспитанникам, хотя учился хорошо. Светало. Пошли искать последнего пострадавшего.

Выходим к водохранилищу. Тишина. Рассвет. Туман. На бетонном спуске к воде вниз головой лежит Васька, спящий. Первые лучи солнца играют его светлыми кудрявыми волосами. Волна накрывает его голову и откатывается назад. Причём, с каждым разом всё ниже и ниже спускается к воде злополучный упившийся ребёнок. Мы побежали, чтобы успеть выхватить его из объятий мирного водохранилища. Он даже не проснулся.

Один Женька оказался трезвым на своём выпускном вечере. Он накануне напился так, что смотреть не мог на спиртное, когда все пили. Это обстоятельство оказалось спасением для детей.

Семь человек могли реально погибнуть в ту ночь. Скольким предстояло быть порезанными или подстреленными, история умалчивает. Но всё обошлось.

Утром я собрала вещи и уехала, чтобы никогда более не возвращаться сюда. Но в памяти моей с некоторой периодичностью возникают картины того, что происходило в то время, в этом удивительно красивом месте.

Часть II Маленькое чудо

Кто скажет: «Правда»,

а кто: «Враки»…

Я с памяти сдуваю пыль.

И возникает на бумаге

сюжета сказка или быль.

Евгения Мяздрикова

Ангел – хранитель

Двухколёсное чудо проезжало мимо меня. Мне велосипед не покупали. Один красненький трёхколёсный экземпляр у меня просто увели, когда я забежала домой – взять панамку от солнца, а его, одинокого, оставила ждать у подъезда. Может быть, думали, что я – разиня, недотёпа и велосипед мне не нужен. Попросить не получалось. А я думала, что и так должно быть понятно, как мне не хватает двухколёсного дружка.

Мальчишки гоняли по веранде на своих велосипедах, маленьких или больших. Веранды в парках предназначались для танцев в вечернее время, днём дети использовали их для игр. Я молча наблюдала за ездой по кругу.

И тут Мишка резко остановил около меня свой «Орлёнок».

– Хочешь покататься?

– Я не умею.

– Научим. Садись.

Я быстро освоилась, ехать было легко, только напряжение в руках напоминало, что я кручу педали двухколёсного велосипеда первый раз, да не «Школьника», а почти взрослого – «Орлёнка». Мы выехали на дорогу. Дух захватывало от ощущения быстрого движения. Вдруг прямо передо мной на дороге возникли три женщины. Они шли рядом друг с другом, перекрывая всю дорогу. Оживлённо разговаривая, они двигались в ту же сторону, что ехала я, не видя, как я «стремлюсь» врезаться им в спины. Я понимала, что можно нажать на звонок, и они отойдут в сторону, но, вцепившись в руль, даже сдвинуть на сантиметр не могла закостеневшую руку. Можно было бы крикнуть женщинам, чтобы они отошли в сторону, но в горле моём звуков не образовывалось. Тормоз на этом велосипеде был ручной. Воспользоваться им мне не представлялось возможным. Наехать на людей я не могла. Я не могла.

По обе стороны от дороги были прорыты канавы для того, чтобы в них собиралась вода и нечистоты. Содержимое имело чёрный цвет. Глубоко. Я закрыла глаза и повернула руль вправо. Ожидание того, что я вместе с велосипедом скачусь в канаву, длилось дольше предполагаемого мною. Я успела представить, как грязная, мокрая, скорей всего, со сломанным чужим велосипедом, вылезаю из канавы. Может быть, и у меня сломается, например, рука, или нога. Волосы прилипнут к лицу. Не нахлебаться бы того, чем была наполнена канава, не захлебнуться бы… Я открыла глаза. Вижу, что канава осталась слева, я – на другом берегу, ко мне бегут ребята с возгласами:

– Это ты кататься не умеешь?!

Оказалось, я с закрытыми глазами проехала на велосипеде через канаву по узенькой дощечке, соединяющей берега зловонной ямы. Дощечки этой я не видела. Да и, если б видела, проехать по ней не смогла бы. Это было невозможно. Но получилось именно так. В этот день я чувствовала себя героиней. А героем был мой Ангел-хранитель. Вообще у него всегда много работы по обеспечению моей безопасности.

Мы жили рядом с железной дорогой. Мама просила меня быть осторожной при переходе через пути. Помню, торопилась куда-то. Перешагиваю через рельсы. Думаю, как поудобнее ногу поставить. Между рельсами так ловко помещалась нога. Я уже начала опускать туда свою ногу в красной туфельке, но в самый последний момент поставила её на рельсы, перпендикулярно им. И тут же железные монстры стали двигаться, смыкаясь. Стрелки перевели.

Платформа. Прыжок на рельсы. О! Дрожат. Прыжок на землю. Проносящийся за спиной поезд. Жива.

Смех, детская качалка. Человек восемь могли одновременно взлетать вверх и затем быстро опуститься вниз. Чтобы не выпасть из неё, надо держаться крепко. Сели плотно-плотно. Я в центре. За что там держаться? За соседа, только, если… Я отпустила руки. Полёт. На пути дерево. Делаю в воздухе что-то типа сальто, плавно спускаюсь по стволу дерева, скользя по нему спиной. Сижу на земле. Ни единой царапины. Только не рассказывать маме про всё это.

Ангел-хранитель тоже не рассказывал, ведь Он – хранитель.

Любовь до гроба

Витька не мог в неё не влюбиться. Посудите сами. Когда они учились в четвёртом классе, Витьку обвинили в воровстве. Разбор поведения слабоуспевающего, да ещё крупно провинившегося ученика перерастал в судилище. Одноклассники по очереди клеймили Витьку, говорили, что он позорит класс, школу…

– А что скажет Галя по этому поводу? – спросила учительница.

Она встала, внимательно по-взрослому посмотрела на Витьку и сказала:

– Он не мог этого сделать.

Разговор как-то очень быстро закончился, будто растаял. Никто не понял, воровал он или нет, но ощущение было, что – нет.

Все знали, что Витька влюбился. Он не скрывал этого. Он писал записки, типа такой: «Приходи к большой берёзе в 10 часов вечера».

В десять часов вечера она уже спала, и никуда и никогда не приходила. Витька понимал, что его любовь безответна. Его жалели.

Шло время. Пришла пора сдачи экзаменов.

– Хочешь, я для тебя сдам экзамены на «четвёрки»?

– Сдай!

Он занимался отчаянно. Трудно было поверить в то, что Витька мог это сделать. Экзамены он сдал хорошо.

– Я для тебя в техникум поступлю.

– Поступи.

Он поступил. Она обрадовалась, похвалила, помогала, но не любила.

– Тогда я для тебя в институт поступлю. Хочешь?

– Нет, не надо. Ты же учиться там не сможешь.

Он пригласил её на проводы в армию.

– Если я приду, ты и твои родственники будут думать, что я тебя буду ждать. А я тебя не люблю, Вить. Я очень хорошо к тебе отношусь и всё.

Мать со слезами просила прийти и её, и подружек. Всем стало понятно, что любовь здесь односторонняя, хотя на проводы пришла и хорошей службы пожелала.

Из армии он писал ей письма. Она отвечала. Письма были деловыми, о природе, о погоде, о службе. Вернувшись из армии, он женился, она несколько позже вышла замуж. Пути их разошлись.

Когда им исполнилось лет по пятьдесят, у неё умерла свекровь. Приехав в город, где прошло детство, ей пришлось заниматься организацией похорон. В тот сложный период времени, трудно было найти людей, которые смогли бы выкопать могилу. Официальные службы не работали. Ей сказали, что помочь может только Виктор.

Она пошла к дому, где он когда-то жил. Точного адреса она не знала. Но искать не пришлось.

Он сидел на скамейке возле дома. Она подошла к нему.

– Вить, здравствуй. Знаешь, у меня свекровь умерла.

– Как я рад! Как я рад! Нет! Я рад тебя видеть.

Рядом с ним стояла женщина. Она говорила ему явно тёплые слова, и явно не про похороны. Он не видел эту женщину, молодую, интересную. Он видел свою любовь.

– Некому могилу выкопать. Не могу никого найти. К тебе послали.

– Я любую могилу выкопаю, если тебе надо. Ты пришла. Ты – здесь!

Он задыхался от счастья.

Может быть очень хорошо сшито платье, отлично сделан ремонт, великолепно написана картина. Могила свекрови была шедевром в своей отрасли. Люди толкали друг друга со словами:

– Смотри-ка, Витька какую могилу выкопал. Красота!

Огромная, абсолютно ровная, хоть изучай свойства прямоугольного параллелепипеда. А она не сразу это осознала. О другом думала. После прощания Витьку пригласили на поминки. За столом (так нечаянно получилось) с одной стороны от неё сидел муж, с другой – Витька.

Выпили, закусили. Ещё выпили, закусили. Сказали нужные слова. Опять выпили, закусили.

– Это ты готовила? Сама? Так вкусно!

– Я уже большая девочка. Давно сама вкусно готовлю.

– Не все большие девочки так умеют.

– Зачем ты за Кольку замуж вышла? Смотри, я какой кудрявый и высокий, а он лысый и маленький.

– Вить, просто я его люблю, а тебя – нет. С этим ничего нельзя сделать. А обманывать ни тебя, ни себя я не могу.

Он достал очки и посмотрел на неё первый раз в очках.

– Ой! А без очков ты гораздо красивее.

Вот тут не выдержал муж, который прекрасно знал о Витькиной любви.

– Ты ничего не понимаешь! Она и в очках, и без очков одинаково красивая!

Пятидесятилетних мальчиков пришлось разнимать.

– Да ты не так понял, Коль. Она на самом деле красивее всех. Просто я давно не надевал очков. Она у нас – самая лучшая.

– Самая любимая.

– Точно.

До драки дело не успело дойти. Попрощались тепло, мирно. Первый раз Витька поцеловал её в щёку. И ушёл навсегда.

Свет любви

Свет. Чистый прозрачный свет…

Боль? Боли сегодня нет.

Жизнь. Жизнь хороша, да.

Но не всегда.

Где? Где заблудилась любовь?

Кто? Кто встретится вновь?

Как? Как мне Вас отыскать?

Чтобы страдать.

Нет. Горечь потерь бьёт.

Всё. Всё не скоро пройдёт.

Крик. Слышу любви крик.

Остановлю миг.

Пельмени

Пельмени можно купить в магазине. Можно получше, можно похуже. На самом деле, пельмени

– есть домашнее блюдо, и только домашнее. Если у вас есть хорошее мясо: кусочек чуть жирной свинины, постной говядины и хоть немного баранины, можно затеваться с пельменями. Хорошо, если делать их вместе с родными людьми, с добрым разговором, душевной песней, со вспомнившимися вдруг стихами.

Добавляя к мясу лучок, поперчив немного, посолив, молочком приправив, делаем фарш. Мясорубка выдаёт ароматный сырой продукт, почти готовый к укладыванию его на тесто. А тесто – тонкое, мягкое, эластичное.

Рюмочкой нарезаем кружочки, выкладываем мясной фарш, лепим пельмени.

Тут и вода закипела в большой кастрюле. Посолить, лаврушечку бросить, и отправить в бурлящую стихию пробную партию наверняка вкуснейшего продукта. Всплыли. Попробовали. Хороши! Можно продолжать, радуясь жизни, свежести восприятия прожитого дня в предвкушении чудесного застолья. Лепим много, обсуждая насущные проблемы. И в заморозку их! Завтра тоже будем с удовольствием обедать, хваля поваров.

Всё это представляла я себе, лёжа в больнице, ошпаренная соседкой по койке, нечаянно, конечно. У неё после операции руки дрожали. Решив угостить меня чаем, она промахнулась и весь кипяток вылила мне на ноги.

Все всполошились: и пациенты, и медсёстры, и врачи. Из операционной принесли спирт, сделаны были примочки, даны лекарства, потом капельницы, спрей от ожогов, мази, повязки… Так я превратилась в лежачего больного.

Когда муж, пришедший навестить меня, спросил о том, чего мне хочется, я пролепетала: «Пельменей». После этого я тут же спохватилась, сказала, чтобы он не брал этого себе в голову, что это желание возникло от боли, от обиды на сложившую ситуацию.

Поздний вечер. Подготовка ко сну. Уколы сделаны, таблетки приняты. Слышим внизу шум. Охранник кричит:

– Тут к ошпаренной муж пришёл!

– Чего ему надо?

– Говорит, что пельмени принёс жене.

– Пельмени? Сам лепил? Возьми и передай в палату. Пусть поест. Может, легче ей станет.

Мне вручили термос с пельменями, горячими, ароматными – домашними, одним словом.

Что такое любовь? Любовь – это, исполнение твоих совершенно не рациональных, даже не просьб, но душевных мечтаний о несбыточном.

Вся палата молча смотрела на термос. Достали тарелочки, стали раскладывать пельмени всем, глотая слюньки.

Положили той самой женщине, которая ошпарила меня, у которой руки дрожали. Ей и есть-то не разрешали сначала до операции, затем – после. Похудевшая, измотанная, она с особым нетерпением ждала своей порции. Но, так как у неё дрожали руки, она не смогла удержать тарелку параллельно полу, пельмени съехали с неё под кровать, на явно не чистый пол, по которому по ночам бегали тараканы; под тумбочки, где имеет привычку собираться пыль, активно и постоянно.

– Эх, ты! Такой продукт загубила. Лучше б тебе вовсе не клали. Удержать уж не можешь, – с досадой проворчала одна из болеющих.

– Не пропадут! – ответила женщина и, быстренько опустившись на колени, стала собирать упавшие пельмени и класть их прямо в рот, не моя, не отряхивая. Просто поднимала с пола и ела.

– Никогда в жизни не пробовала такой вкуснятины!

Глаза её наполнились восторгом. Улыбка не сходила с осунувшегося лица.

– Да, уж! – вторили ей соседи, не скрывая удивления, но и не препятствуя её действиям.

Оказалось, что среди нас был человек, которого угощение порадовало ещё больше, чем меня. Моя пельменная радость отошла на второй план.

Памятка для молодых

Как-то летом собрались мы с братом к бабушке съездить. Она жила далеко от нас, в другом городе. Можно было послать телеграмму, сообщить о приезде. Мы решили сделать сюрприз: приехать без предупреждения.

Поезд приходил на вокзал рано утром, часов в пять. Будить никого не хотелось, поэтому мы пошли пешком через город. Погода была замечательной, настроение прекрасным.

Ещё издалека мы увидели бабушку. Она копалась в большой цветочной клумбе, которая была разбита под окном её квартиры.

Мы ярко представили себе, как она обрадуется, увидев нас.

– Саш, пойдём побыстрее.

– Мы и так почти бежим, – ответил мне брат.

Это правда. Я всегда чувствовала себя полностью защищённой, когда находилась рядом с ним. Окружающим казалось, что я – его девушка. А он – высокий, статный, красивый – считал, что так и должно быть.

Мы знали, что

– была война. Давно…

– Что два сына нашей бабушки погибли на этой войне.

– Осталась в живых дочь, наша мама, и это воспринималось родными как чудо.

Солнце золотило бабушкины волосы. Она ловко орудовала тяпкой. Молча приблизились мы к клумбе. Стали ждать, когда она увидит нас и удивится.

Бабушка выпрямилась. Мы улыбались.

–  Сашенька, сыночек, вернулся!

Сейчас я – пожилой человек. Эти слова живут во мне, свернувшись беззащитным клубочком надежды на невозможное.

Они жгут меня. Больше никогда не приезжали мы к бабушке без предупреждения. Но всегда знали, что Саша

– гораздо больше, чем внук…

Темнеет краска, забор ветшает,

Родник мелеет, спина болит.

В тебе живёт тот самый Саша,

Который на войне погиб.

Бабушка – парашютистка

Молодой ветер, который любил пошалить, вышел на прогулку. Скорее, вылетел, выхватив из рук мужчины газету. Газета завертелась, взмыла вверх, затем, потеряв скорость, упала на землю рядом со скамейкой. Видя, как случайный прохожий поднимает печатное издание, ветер снова вырвал из рук лёгкую бумагу, содержащую, вероятнее всего, важную информацию, и понёс её к дороге. Газета оказалась на проезжей части. По ней проехала машина, другая… Жалкие мятые обрывки бумаги путались под колёсами автомобилей. Ветер полетел дальше.

– О! С детьми поиграю! – прошумел ветер и тут же сдул высокую башню, строительством которой занимались два мальчика.

– Как ветром сдуло! – засмеялся ветер.

Один мальчик заплакал, другой стал его успокаивать. Скоро строительство возобновилось. Ветру хотелось снова разрушить построенную башню или дом, но ему лень было ждать, когда постройка будет готова. Взмыв вверх, ветер увидел, как на балконе двенадцатого этажа худенькая маленькая старушка вешала пододеяльник. Она забралась на табуретку, держа в одной руке прищепки, в другой – мокрую вещь. Встав на цыпочки, бабушка потянулась к леске, на которую хотела повесить накрахмаленный, сверкающий чистотой пододеяльник.

— У-у-у! — зашумел ветер, забрался внутрь пододеяльника и потащил его вместе с бабушкой с балкона на голубые просторы воздушного пространства города.

– Сейчас она испугается, закричит, я её и опущу на травку. Куда бы лучше опустить бабушку? – ветер не был злым, ему хотелось развлечься.

Но бабушка не собиралась кричать.

– Милок, я ведь никогда не летала. Теперь меня будут называть лягушкой-путешественницей.

Люди, увидевшие этот необычный полёт, стали кричать:

– Бабушка-парашютистка! Бабушка-парашютистка!

– Ну, ладно. Хоть не лягушкой-путешественницей зовут.

Ветер не был готов к такому повороту событий. Он замешкался, пододеяльник стал приближаться к земле, чуть не зацепился за высокую берёзу.

– Послушай, ветер! Ты, говорят, могуч. Ты можешь показать мне наш город, как опять же говорят, с высоты птичьего полёта? Что тебе стоит? А?

– Да, ничего не стоит! – обрадовался ветер и поднял «парашютистку» высоко-высоко.

Внизу проплывали дома, крошечные человечки, машущие руками, кажущиеся игрушечными машинки.

– Послушай, шалунишка, красиво-то как! Оказывается парк наш не такой уж большой. А озеро на лужу похоже. Пожалуй, давай спускаться, а то люди внизу совсем разволновались.

Бережно принёс ветер свою бабушку к лужайке около её дома. Пододеяльник накрыл её так, что казалось, он один летал и совершил мягкую посадку. Люди взволнованно обсуждали увиденное, показывали на место посадки, кто-то вызвал «Скорую помощь».

В больнице, куда была доставлена бабушка, ей перевязали царапину на ноге: задела за склянку, брошенную в траву.

– Понабросали тут всякого хлама, – с досадой говорила бабушка, когда её спрашивали о состоянии здоровья,

– Приземлиться негде.

Через два дня бабушка вернулась домой. Ей пришлось снова стирать многострадальный пододеяльник.

– А как полетали! – она махнула рукой ветру и засмеялась.

Ужин в Италии

Энрике – итальянец. Он пригласил на встречу в кафе Ингу – подругу по переписке, которая оказалась проездом в Италии. Совершенно не понятно, зачем, Инга уговорила пойти с ней на свидание темноволосую красавицу Женю, очень похожую на итальянку.

День, впитавший в себя массу впечатлений, положительных эмоций, немного усталости, клонился к вечеру. Заказав лёгкие закуски, оказавшаяся за одним столом волей случая троица, вела беседу на языке, который каждый из них считал английским. Все радовались состоявшейся встрече. Энрике сразу же заинтересовался приятельницей Инги – Женей, что было вполне объяснимо. В Италии многие мужчины провожали её взглядами с возгласами «Белла! Белла!», как принято приветствовать носителя красоты.

Энрике начал спрашивать.

– Как Вас зовут?

Все знали, как эти слова звучат по-английски.

– Женя.

– Как?

– Евгения.

– О! Эуджения! У Вас королевское имя.

Все восторженно переглянулись. Разговор продолжался.

– А где Эуджения работает?

– В школе. Она – учительница.

– Я слышал, что в России у учителей небольшая зарплата.

Он сочувственно взглянул на девушку.

– Что ж теперь, ничего, живём.

– А животных Вы любите?

– Да, конечно. Особенно кошек.

Инга поспешно вставила:

– У Жени семь кошек.

Она имела в виду, что у кошки и кота, которые жили у приятельницы, теперь пять котят. Их не успели отдать в «хорошие руки». Но этого сказать по-английски она не смогла.

В Италии кошек содержать дорого, поэтому Энрике удивился.

– Где же Эуджения живёт, имея такое количество кошек?

– А у неё есть…

Тут надо было сказать «дача», но аналога этому понятию Инга в своём английском не нашла. Подумав немного, она выпалила:

– У неё есть вилла под Москвой.

Энрике стал ещё более удивлённо

смотреть на собеседниц.

Официант предложил напитки. Энрике вопросительно взглянул на девушек.

Инга, кокетливо откинув голову, сообщила:

– Женя пьет только шампанское, а мне – всё равно, что.

Видимо, Энрике знал, сколько стоит настоящее шампанское.

Заказали вина. Попытались поговорить об архитектуре. Инга хотела сказать, что она увидела по пути в это кафе на колокольне металлический шар, как бы утыканный иголками, что в Ярославле есть очень на него похожий.

Она встала и, размахивая руками, стала громко говорить:

– Белл! Белл! И в Ярославле тоже.

– Инга, ты про что? – не понял Энрике.

– Это она про колокольню-кампанила.

Женя работала учителем мировой

художественной культуры. Она знала термины, связанные с искусством.

– Эуджения знает итальянский!

Энрике напрягся. Что-то явно терзало его.

– В вашей стране учителя зарабатывают немного. Как же Эуджения смогла приехать в Италию? Где она деньги взяла?

– А…. семья помогла!

Инга улыбалась. Как быстро она среагировала и ответила правильно.

Получилось, что простой русской учительнице, которая пьёт только шампанское, живёт в вилле под Москвой, содержа семь кошек, скрывает своё знание итальянского языка, приехать в Италию помогла семья.

Зазвонил колокол: «Белл! Белл!» Встреча закончилась. Больше Инга не получала писем от Энрике. Видимо, итальянца напрягало влияние семьи из России, а, может быть, ещё что-то.

Хочется закончить первомайским призывом: «Молодые люди! Изучайте языки народов мира! Чтобы вас понимали».

Кофейку не желаете?

Кофе будешь? – Мария взглянула на пришедшую к ней соседку, пододвигая чашку.

– Я отдохнуть к тебе забежала. Невестка уборку затеяла. Знаешь, всё не по ней, не угодишь никак. Не туда поставила, не то надела, не так готовлю.

Кофе выпила бы, да что-то сердце шалить стало.

– Ясно. Тогда, знаешь что? Давай я тебе кофейный напиток налью. Похоже на кофе, но на сердце точно не повлияет. А на сноху не сердись: молодые они, многое не по-нашему делают. И кому ж красивого да вкусного не хочется!?

Мария распечатала пачку с кофейным напитком, насыпала соседке, залила кипятком.

– Неудобно в пакете хранить, – провозгласила соседка.

– А мы его сейчас в банку из-под кофе пересыплем. Смотри, в ней уже ничего не осталось.

Мария пересыпала напиток в банку. В дверь постучали.

– Сноха, что ли? – сказала соседка, почти не спрашивая.

Так и есть. Вошла Наталья.

– Кофейком балуетесь? Ничего себе! Какой у вас кофе!

Наталья стремительно заняла всю кухню, взяла в руки банку.

– Откуда у вас такой? – она внимательно рассмотрела все данные, напечатанные на банке.

– Подарили. Будешь? – неуверенно спросила Мария, зная о барских замашках Натальи.

Мария достала ещё одну чашку. Сделав глоток, Наталья откинулась на спинку стула, лицо её выражало полное блаженство.

– Да… Вот что значит настоящий кофе! А то пьют многие не известно что. Никакого удовольствия.

Соседки делали вид, что так оно и есть. Трудно было сдерживаться, чтобы не выдать себя. Многозначительно поглядывая друг на друга, они вели беседу.

– Погода сегодня замечательная, – соседка посмотрела в окно.

– Разве? – Наталья тоже посмотрела в окно, допивая чудесный напиток.

– Ветер, дождь. Это у вас хорошая погода?

– Как раз способствует душевному разговору за чашечкой кофе, – улыбнулась Мария, делая акцент на слове «кофе». Только бы не рассмеяться!

– Ну, если с этой точки зрения смотреть… Ещё чашечку выпью, пожалуй.

– Нет проблем. Сколько угодно! – почти хором прозвучал ответ. Чуточку ехидства женщины всё-таки вложили в эти слова.

Допив свой напиток, Наталья ушла. Захлопнулась входная дверь.

Соседки весело засмеялись.

Запах красок

Белая краска пахнет цветами.

Синяя краска – дождём, облаками.

Хлебом – коричневый цвет, пирогами.

Красный – любовью благоухает.

Розовый – пахнет малышкою-крохой.

Или весною, что тоже не плохо.

Юности запах в зелёном нас ждёт.

Жёлтое лето скоро придёт.

Серая – грусть, усталость, туман,

бедность, болезни, несчастный роман.

Чёрную краску отодвигаю.

Думать о запахе с ней не желаю.

Папин зонт

Жили-были три зонта. Красный зонт с красивыми цветами по краю – мамин. Маленький жёлтый с нарисованным на нём зайчиком

– Андрюшин. Большой чёрный зонт – папин.

Однажды папин зонт подумал:

– Вероятно, мужской зонт должен быть чёрным. Но почему именно чёрным? Даже серым быть приятнее: не так мрачно. А, если коричневым? Почему бы – нет? Но мне хотелось бы стать фиолетовым. Фиолетовым с серебристыми разводами.

Никому не говорил он о своей мечте. Жёлтый зонтик весело выходил на прогулку ловить капли дождя. Яркий, нарядный, словно маленькое солнышко в ненастную погоду, он всегда был в хорошем настроении. Мамин зонт – труженик. Он шёл вместе с мамой и на работу, и в магазин, и на прогулку, иногда заслоняя от дождя и Андрюшку.

Папин зонт грустил. Мало того, что он был чёрным, его, именно его, папа частенько забывал то в машине, то на письменном столе (не понятно, вообще, зачем туда клал его папа), то в гостях, то ещё где-нибудь. Хорошо, что всегда его находили.

– Во всём этом виноват мой цвет. Меня просто не видят, не замечают. Вот и теряют постоянно.

С каждым днём уверенность в этом росла, накапливалась и не давала покоя. Он встречался с другими такими же строгими мужскими зонтами. Все они были чёрными. Очень хотелось поделиться с ними своими мыслями зонту, но он не делал этого. И не мог знать наверняка, что думают по этому поводу другие зонты.

И вот однажды он оказался в совершенно не привычном для него месте. Трудно сказать, какие дела были у папы в детской художественной школе, но именно туда пришли они вместе с зонтом в этот чудесный дождливый день. Дети, маленькие дети старательно рисовали на больших листах бумаги. Потом они взяли краски, и листы как будто ожили. Голубое небо, жёлтый колобок, зелёная лягушка, оранжевый апельсин появились и наполняли радостью всё помещение. Дети творили.

– Художники, – подумал зонт и улыбнулся бы, если б мог улыбаться.

Среди детей зонт выделил одного очень знакомого ему ребёнка.

– Андрюшка! Интересно, что он рисует?

На своём листе Андрюша разместил большой зонт. Наверное, папин. Точно папин! Сначала Андрюша обмакнул кисточку в чёрную краску, поднёс её к листу бумаги, подождал немного и положил кисть на место. Посидел, посмотрел на лист бумаги, на зонт и помыл свою кисточку. Потом резко и уверенно стал раскрашивать зонт фиолетовой краской. Когда фиолетовая краска подсохла, он, как бы шутя, серой, почти серебряной краской нанёс завихрения на зонт.

В комнату заглянул папа.

– О! Как интересно у тебя получилось. Может быть, мне и свой зонт так покрасить?

– Ура! – закричал Андрюша. Другим детям тоже понравилось предложение папы. Они быстро справились с покраской папиного зонта. Папа, вероятно, не совсем ожидал такого результата, но он смеялся.

Домой папа и сын шли, держась за руки с раскрытым зонтом, хотя дождь давно закончился. Они оживлённо разговаривали, обсудили, как покажут раскрашенный зонт маме, смеялись, но даже не догадывались, как радовался зонт. Сегодня он стал таким, каким хотел стать давно…

Выброшенные буквы

Был вечер. Серый пасмурный вечер. В такие серые вечера люди иногда выбрасывают то, что оказалось не нужным в доме.

Так было и сегодня. С некоторым шуршанием и треском на землю посыпались буквы. Их когда-то сделали из дерева, покрасили яркими красками, а теперь выбросили. Буквы лежали рядом с детской площадкой, потёртые; в некоторых местах краска на них облупилась. Пошёл дождь. Стало мокро и холодно. Буквы прижимались друг к другу, пытаясь согреться. Но как можно согреться в холоде под дождём?

– Д-д-дрожим, – сказала буква Д .

– Двигайте ко мне О .

О находилась далеко от Д , в самом низу. Ей не хотелось выбираться оттуда. Ей вообще не хотелось двигаться. Но буква Д подняла шум, стала продвигаться к О , пыталась вытащить её. Наконец, ей это удалось. О облокотилась на Д , не ожидая ничего хорошего.

– Где там буква M ? Кто видел? Двигайте её сюда, – торопливо и настойчиво продолжала Д .

М зацепилась за маленький кустик и висела, совсем не похожая на себя. А как можно быть похожей на себя в перевёрнутом состоянии?!

Буквам удалось снять с ветки М и теперь она с благодарностью смотрела на Д , желая понять, что же она задумала.

Дождь пошёл сильнее. Д поставила рядом О и М , встав перед ними. Все прочитали:

–  Дом .

Сначала тихонько, потом громче, и, в конце концов, так, как может сказать это слово тот, кто дом потерял и найти уже не надеется.

И в это самое время вокруг букв началось строительство. Маленькие кирпичики быстро-быстро укладывались рядами на возникший фундамент.

Окошечки занимали свои места в проёмах стен, дверцы открывались и закрывались. Крыша не пропускала дождь.

Удивлённые буквы не верили сначала в то, что их уже не мочит, в то, что им уже тепло и уютно. Но скоро все согрелись, успокоились и стали думать о том, что делать дальше.

– Мы будем жить в этом доме.

– Мы будем учить читать тех, кто ещё не умеет читать.

Настало утро. Дети и взрослые увидели новый домик. Те, кто не торопился на работу или в детский сад, первыми заглянули в него. На стенах домика расположились буквы. Их можно было потрогать, передвинуть, они называли себя, если в том была необходимость. Руки малышей пытались составить слова, а буквы помогали им в этом не простом деле. Взрослые радовались тому, что именно в их дворе появился волшебный дом, в котором жили буквы. Взрослые радовались тому, что теперь их дети стали просить читать и, заходя в гости к буквам, играя с ними, ожившими, они заходили в огромный мир – мир книги.

Большой ремонт

Вышел ребёнок из комнаты и начал делать ремонт на кухне. А кухня сопротивляется.

– Маленький он,

– говорит.

– Не сумеет он ничего путного сделать.

Но ребёнок уже собрал ненужные вещи в коробку. Конечно, у каждого своё представление о ненужных вещах. Сковородки и маленькая кастрюлька ворчали, толкаясь в тесной коробке:

– Как они обедать будут без нас?

– Хоть чайник оставили.

– Одним чаем сыт не будешь. Ребёнок упорствовал. Старые обои

плохо отрывались от стены, а он уже смотрел на плитку. Плитка дрожала. Она и так раскололась в некоторых местах, а тут её ожидало полное раскольничество…

Неожиданно в кухню вошёл папа. Все вещи, лежавшие, стоящие, висящие на стенах и, вообще, находящиеся в кухне, облегчённо вздохнули.

– Молодец, сынок! – сказал папа, взял в руки молоток, принёс дрель, доски.

– Да, пора делать ремонт.

Началась переделка старой кухни.

Маленький ребёнок и большой папа стали сообщниками по ремонту.

И тут плитке стало ясно, что папа не спасёт ситуацию, а скорее, – наоборот. Обидно, когда столько лет честно работаешь защитным слоем, тебя вдруг начинают крошить, сбивать и не оставляют никакой надежды на сохранение.

А в квартире уже появилась новенькая, светлая, очень приятная на вид плитка. Она пока находилась в упаковках, но одна из упаковок надорвалась, и плитка будто хвасталась своей красотой и новизной.

И тогда старая плитка решила не сдаваться.

– Давайте окажем яростное сопротивление, – сказала почти целая плиточка, находящаяся на самом виду.

– Ну, да! Мы будем осколки направлять людям в глаза! В уши! В руки! Чтобы они прекратили нас сбивать.

Так кричала половинка плитки, еле державшаяся на стене за дверью.

– Ой! Ой! Направила. Ты что выдумала? А, если кто-то пострадает, а, если кому-то будет больно?

Мнения не были одинаковыми. Спор продолжался.

– Нечего нас трогать. Сами виноваты.

– Посмотрите на себя. Мы уже давно пришли в негодность. На самом деле пора уступать место другой плитке.

– Не уступлю! Мы ещё послужим.

– Кому служить собираетесь? Мы не нужны больше.

Плиточки замолчали. Стало грустно. В коридоре запахло краской. Симпатичная кисть заглянула в кухню:

– О! Сколько же здесь работы!

– И сколько нас, совсем не нужных никому, – заметила одна из плиточек.

Мужской голос провозгласил:

– Из старой плитки дорожку на даче сделаем.

– Конечно. Не пропадать же ей, – ответил голос женщины.

– Мам, а как из плитки дорожку можно сделать?

– Потом разберёмся. Сейчас все за работу!

Удивительно легко откалывалась старая плитка. Даже осколки никуда не отлетали. Как будто сама складывалась в мешки, собираясь в путь, чтобы начать новую жизнь. В этой новой жизни придётся научиться быть дорожкой на даче.

Упрямая ёлка

Эта ёлка была не такой, как все. На ней не зажигались новогодние огоньки. Дети и взрослые кричали: «Ёлочка, гори!», но ничего не получалось. Никогда.

Много лет повторялось одно и то же. Ёлку наряжали, вешали на неё игрушки, гирлянды, водили хороводы, пели песни, плясали, получали подарки, встречались с Дедом Морозом и Снегурочкой. Всё было очень хорошо. Ёлка росла на краю села, с каждым годом становилась выше, пушистее, казалось, что зеленее. Наверное, можно было другую ёлку назначить Новогодней, но назначали каждый год эту. И каждый год верили в то, что на ней загорятся разноцветные огоньки. Но огоньки не загорались. И тогда, перед самым

Новым годом решили люди собраться вместе и обсудить вопрос: «Почему не загорается наша ёлка?»

Сначала они сердито перечисляли все случаи её незагорания. Потом, успокоившись, стали вспоминать, как проходил праздник под ёлкой.

– А, помните, когда зима была очень морозной, и мы собрали наших детей на праздник, спросив их, что они хотят сказать ёлочке, получили ответ: «Подарков хотим». Помните, как Дед Мороз и Снегурочка пытались сделать так, чтобы дети вспомнили слова: «Ёлочка, гори!», но дети не вспомнили, о чём просят ёлочку перед Новым годом. Нам самим пришлось говорить хором эти слова, а дети смотрели на нас с усмешкой.

– Да, да! А потом мы решили зажечь другую ёлочку, которую припрятали в мешке Деда Мороза.

– Дети сказали: «Ёлочка, гори. Всё равно она не зажжётся».

– Мы вытащили из мешка ту, другую. Она сверкала. Наши дети, наши маленькие дети, спросили: «Как это она зажглась?»

– Они же и ответили: «А, это – светодиоды, понятно». Не было радости в их глазах.

– Может быть, дело в наших детях? Может быть, ёлка просто не хочет для них зажигаться?

– Она что, человек, что ли? Хочет, не хочет…

– Может быть, дело и в наших взрослых?

– Что делать будем?

Что надо сделать, чтобы ёлка зажглась, они так и не придумали.

Новый год стремительно приближался. Взрослые в подарок детям, всем детям, купили нарядные брелоки, в которые вставлялись батарейки. Нажмёшь на кнопочку – брелок загорается синим, красным, жёлтым огоньком. К большим настоящим подаркам была предусмотрена добавочка — светящиеся брелоки. Кто-то предложил сделать именно так. Пусть хоть подарки будут светящимися…

Наконец, наступил праздник. К детям вышла Снегурочка. Такой Снегурочки они ещё не видели. Снегурочка была настоящей. Красивая-краси-вая, добрая-добрая, она видела каждого ребёнка насквозь. Она замечала детскую грусть, и грусть становилась радостью.

Дети пели песни, водили хоровод, отгадывали загадки. Было это, вроде бы, как всегда, но не так. Дети хотели петь, хотели плясать, хотели отгадывать загадки. Потому, что этого хотела Снегурочка.

Вышел Дед Мороз, обнял внучку, и теплее стало всем в этот зимний вечер.

– Дети, а что вы хотите попросить у Дедушки Мороза?

Эти слова прозвенели завораживающе.

Дети молчали. Это были очень умные дети. Они понимали, что сейчас не время просить подарки. Они понимали, что ёлка всё равно не зажжётся. Они молчали.

– Ребята, сегодня – волшебный праздник. Вот Дед Мороз. Он может исполнить ваши желания.

Недоверие заполнило сердца этих детей. Они молчали.

Снегурочка достала из мешка Деда Мороза брелоки и с улыбкой каждому ребёнку вручила эту маленькую безделушку – сверкающий огонёк.

Дети получили подарочки, пощёлкали выключателями, и, не сговариваясь, «шёпотом» направились к ёлке.

Они стали вешать свои светящиеся подарки на несговорчивое дерево.

– Они зажгли ёлку! – радостно воскликнули взрослые. И тихонечко, чтобы не спугнуть праздник, попросили: «Ёлочка, гори». Дети, как будто поверив в сказку, стали говорить: «Ёлочка, гори!»

А когда все вместе – дети и взрослые

– громко и отчаянно воскликнули: «Ёлочка, гори!!!», сдалась лесная красавица. Засверкали на ней гирлянды разноцветными огнями. Смехом и радостью наполнился Новогодний вечер. Взрослые брали на руки детей, дети бегали вокруг ёлки и кричали: «Зажглась! Зажглась!»

Рядом стояла счастливая Снегурочка.

– Сегодня ты сделала самое важное для этих людей, – заметил Дед Мороз, и начал вручать настоящие новогодние подарки.

– С Новым годом, друзья! С новым счастьем!

Маленькое чудо

Мутная луна легла на крышу дома. Малыш увидел её и удивился.

– Я хочу разглядеть луну, – сказал малыш бабушке, которую он держал за руку.

Вечер был хорош для прогулки. Облака закрывали звёзды, но луна шаловливо выглядывала из-за пушистого покрывала и как будто дразнила малыша.

Бабушка улыбнулась:

– Луна высоко, её не достать.

– А, может быть, попробуем? – предложил малыш.

– Ну, если только чудо свершится.

– Чудо? Пусть свершится чудо! – сказал малыш и посмотрел на высокий дом, на котором расположилась луна.

Снег блестел при свете фонарей, скрипел под ногами, люди куда-то спешили и не заметили, как к дому странным образом подъехали ступени. Они выстроились так, чтобы малыш мог легко забраться на крышу, конечно же, вместе с бабушкой. Идти по ступеням было легко, они быстро добрались до самой луны. Малыш знал, что луна находится гораздо дальше и не может лежать на крыше и ждать его. Но это была сказочная луна. Поэтому она лежала на крыше и, представьте себе, ждала малыша.

Малыш даже растерялся. Луна была не такой, какой он представлял себе её. Он встал рядом с луной, прижался к ней, держа за руку бабушку, и посмотрел по сторонам. Во всех окнах домов зажглись праздничные ёлки. Под ёлками, ожидая радости людей, толпились подарки в разноцветных пакетах, коробках, мешочках, носочках. Малышу стало очень-очень весело, но тут он заметил окно, в котором ничего не было видно. Нет, оно не было тёмным, просто в нём ничего не было видно. Наверное, оно было мутное, как луна.

– Почему ты не хочешь показать мне это окно? – спросил малыш луну.

– Не могу, – ответила луна.

– Не получается.

– Жаль.

И тут порыв свежего ветра отодвинул облако. Малыш увидел яркую звезду. Было ясно, что звезда находится очень высоко. Выше дома, выше подъёмного крана, выше облаков. Звезда бросила свой лучик прямо в таинственное окошко и окно распахнулось. Там, в глубине комнаты, стояла красивая ёлка, которую старательно наряжал малыш. Да, да! Именно малыш, только он казался старше, чем в действительности. В руках его была звезда.

– Волшебная звезда, – решил малыш.

И, правда, звезда взлетела к самому потолку, устроилась на макушке ёлки и засияла так, что стало светло, как днём.

– Чудо! – воскликнула бабушка.

Люди, которые проходили мимо,

тоже увидели волшебный свет.

– Чудо! Чудо! – говорили они, глядя на открытое окно.

Очень хотелось узнать малышу, что будет дальше, кто из гостей придёт в эту загадочную комнату, какие подарки получат, что подарят ему. Но окно закрылось. Больше ничего не стало видно.

– Пора ужинать, – сказала бабушка.

– А мы возьмём с собой чудо?

Малыш протянул руки к луне, но её

не оказалось на крыше. Лестница начала как бы растворяться в воздухе. Малыш и бабушка заторопились. Когда они оказались в совершенно обычном месте, во дворе дома, малыш поднял голову и увидел, что ему улыбаются его новые знакомые: мутная, но светлая луна и яркая праздничная звезда. Они были очень высоко, там, где и положено быть луне и звезде, а в тёплой ладошке малыша мерцала маленькая звёздочка.

– Это же – чудо! Моё настоящее чудо. Потому что сегодня – волшебный праздник.

Когда малыш смотрел на звёздочку, он видел наряженные ёлки. Иногда открывалось окошко, в которое ему удалось заглянуть. Так случалось, если становилось грустно и одиноко.

Зимнее праздничное желанное чудо было и у бабушки, и у многих людей, которые умеют верить.

МЯЗДРИКОВА Галина – прозаик, детский писатель, поэт, родилась в 1950 году, окончила Московский педагогический институт им. Н.К. Крупской в 1971 году, работала два года в детском доме после окончания института, затем в средней школе города Можайска, сейчас работает учителем математики в московской школе. В 2012 году вышла первая книжка стихов и сказок в соавторстве с дочерью Мяздриковой Евгенией «Большое ГУ!», затем сборник стихов и рассказов «Солнце под снегом находит цветы». Отдельные стихи, рассказы и сказки печатались в Альманахах «Колокол», «Литературная Республика».

Content

Мяздрикова Галина Окна судеб (сборник)

Галина Мяздрикова Окна судеб

Часть I След детского дома

След детского дома

Аист

Отказ от счастья

Седой лёд

Мимозы

День рождения

Выпускной

Часть II Маленькое чудо

Ангел – хранитель

Любовь до гроба

Свет любви

Пельмени

Памятка для молодых

Бабушка – парашютистка

Ужин в Италии

Кофейку не желаете?

Запах красок

Папин зонт

Выброшенные буквы

Большой ремонт

Упрямая ёлка

Маленькое чудо