КНУТЪ ГАМСУНЪ

ВИКТОРІЯ

I

Сынъ мельника задумчиво ходилъ взадъ и впередъ. Это былъ крѣпкій четырнадцатилѣтній подростокъ, загорѣлый отъ солнца и вѣтра, съ головой, полной всевозможныхъ фантазій.

Ему хотѣлось бы, когда онъ вырастетъ, быть пиротехникомъ. Какъ великолѣпно было бы, когда онъ съ сѣрой на пальцахъ проходилъ бы мимо, и ни у кого не хватило бы мужества протянуть ему руку. Съ какимъ уваженіемъ относились бы къ нему товарищи, благодаря его ужасному ремеслу!

Онъ оглянулся кругомъ и взглянулъ на птицъ. Онъ зналъ ихъ всѣхъ, зналъ, гдѣ находятся ихъ гнѣзда, понималъ ихъ крикъ и отвѣчалъ имъ различными посвистываніями. Не разъ приносилъ онъ имъ шарики изъ тѣста, которые онъ дѣлалъ изъ муки съ мельницы отца.

Всѣ эти деревья, растущія вдоль просѣки, были его добрыми друзьями. Весной онъ доставалъ сокъ изъ ихъ стволовъ, а зимой заботился о нихъ, какъ маленькій отецъ, освобождалъ отъ снѣга и выпрямлялъ ихъ вѣтви.

Онъ зналъ каждый камень даже въ заброшенной каменоломнѣ, онъ вырѣзалъ на нихъ буквы и знаки, и они казались ему паствой, собравшейся вокругъ своего пастыря. Въ этой заброшенной каменоломнѣ происходили чудеснѣйшія вещи,

Онъ свернулъ на тропинку и вышелъ къ пруду; мельница была въ ходу, — ужасный, тяжелый шумъ стоялъ кругомъ. Онъ ужъ привыкъ ходитъ взадъ и впередъ и громко разговаривать съ самимъ собой. Каждая капля пѣны являлась для него цѣлой жизнью, о которой есть что сказать, а тамъ; у плотины, вода падала внизъ и казалась блестящей тканью, повѣшенной для просушки. Въ пруду ниже паденія воды водилась рыба; не разъ стоялъ онъ здѣсь со своей удочкой.

Когда онъ вырастетъ, онъ будетъ водолазомъ. Онъ спрыгнетъ тогда съ палубы парохода въ воду и сойдетъ въ чужія страны и королевства, гдѣ растутъ и покачиваются большія чудесныя деревья и на самомъ днѣ стоитъ коралловый замокъ. Принцесса киваетъ ему изъ окна и говоритъ: «Приди сюда!»

Онъ слышитъ сзади себя свое имя; это отецъ стоитъ и кричитъ ему:

— Іоганнесъ! За тобой прислали изъ замка. Ты отвезешь молодыхъ господъ на островъ.

Онъ быстро собрался. Сына мельника постигла новая и великая милость. . . . . . . . . . . .

Господскій домъ стоялъ среди зелени, какъ маленькій замокъ, да, какъ несоразмѣрно маленькій дворецъ «Уединенія». Домъ былъ деревянный, окрашенный въ бѣлый цвѣтъ, со множествомъ круглыхъ оконъ на стѣнахъ и на крышѣ, а когда въ домѣ бывали гости, на круглой башнѣ вывѣшивался флагъ. Окрестные житѣли называли домъ замкомъ. Съ одной стороны къ господскому дому, прилегала узкая морская бухта, а съ другой — тянулись большіе лѣса; вдали виднѣлось нѣсколько небольшихъ крестьянскихъ домовъ.

Іоганнесъ пришелъ на пристань и повезъ молодыхъ господъ. Онъ зналъ ихъ всѣхъ давно, это были дѣти владѣльца замка и ихъ товарищи изъ города. На всѣхъ были высокіе сапоги для перехода въ бродъ, и только на Викторіи, которой было десять лѣтъ, были надѣты башмаки на застежкѣ; когда они подъѣхали къ острову, ее надо было перенести на берегъ.

— Можно перенести тебя? — спросилъ Іоганнесъ.

— Развѣ я не могу этого сдѣлать? — сказалъ городской гость Отто, юноша конфирмаціоннаго возраста, и взялъ ее на руки.

Іоганнесъ стоялъ и видѣлъ, какъ онъ перенесъ ее на берегъ, и слышалъ, какъ она поблагодарила. Тогда Отто крикнулъ ому:

— Ну, ты посмотришь за лодкой, — какъ его тамъ зовутъ.

— Іоганнесъ, — отвѣчала Викторія. — Да, онъ посмотритъ за лодкой.

Онъ остался. Остальные пошли вдоль берега съ корзинками въ рукахъ на поиски за яйцами. Онъ стоялъ и думалъ о томъ, что онъ охотно бы пошелъ вмѣстѣ съ ними, а лодку они могли бы втянутъ на берегъ. Тяжело? Нѣтъ, это не тяжело. Онъ ударилъ по лодкѣ кулакомъ, и она подалась къ берегу.

Онъ слышитъ смѣхъ и шутки удалявшейся молодежи. Ну, теперь — прощайте. Они отлично могли бы взятъ его съ собой. Онъ показалъ бы имъ гнѣзда въ чудесныхъ, скрытыхъ горныхъ пещерахъ, гдѣ живутъ хищныя птицы съ щетиной на клювѣ. Однажды онъ видѣлъ даже ласку.

Онъ столкнулъ лодку въ воду и подъѣхалъ къ другой сторонѣ острова. Онъ отъѣхалъ довольно далеко, когда ему закричали:

— Греби назадъ. Ты пугаешь птицъ!

— Я хотѣлъ только вамъ показать, гдѣ нора хищной ласки, — отвѣчалъ онъ въ вопросительномъ тонѣ.

Помолчавъ немного, онъ продолжалъ:

— Мы могли бы выкуритъ змѣй! У меня есть съ собой спички.

Онъ не получилъ отвѣта. Тогда онъ повернулъ лодку и вернулся на то мѣсто, гдѣ они причалили. Здѣсь онъ втащилъ лодку на берегъ.

Когда онъ вырастетъ, онъ купитъ у султана островъ и запретитъ къ нему подъѣзжать. Судно съ пушками будетъ охранять его берега.

— Ваша свѣтлость, — доложили бы рабы, — на подводныхъ камняхъ лежитъ разбившееся судно. Молодые люди тонутъ.

— Пустъ тонутъ! — отвѣтитъ онъ.

— Ваша свѣтлость, они зовутъ на помощь; ихъ еще можно спасти, среди нихъ находится женщина въ бѣлой одеждѣ.

— Спасти ихъ! — приказываетъ онъ громовымъ голооомъ.

И вотъ, черезъ много лѣтъ онъ снова видитъ дѣтей изъ замка, и Викторія бросается къ его ногамъ и благодаритъ за спасеніе.

— Меня не за что благодарить! Я только исполнилъ свой долгъ, — отвѣчаетъ онъ. — Ходите свободно по моей странѣ, куда захотите!

Онъ приказываетъ отпереть передъ гостями двери замка и угощаетъ ихъ на золотой посудѣ, а триста темныхъ рабынь поютъ и танцуютъ цѣлую ночь. Но когда дѣти изъ замка собираются уѣзжать, Викторія больше не выдерживаетъ, она бросается на землю къ его ногамъ и рыдаетъ, потому что она любитъ его.

— Позвольте мнѣ здѣсь остаться, не гоните меня отъ себя, ваша свѣтлость, возьмите меня себѣ въ рабыни…

Дрожа отъ волненія, пошелъ онъ вдоль берега. Да, онъ спасетъ дѣтей изъ замка. Можетъ-былъ, они заблудились на островѣ? Можетъ-бытъ, Викторія повисла между двухъ камней и не можетъ высвободиться? А ему стоитъ только протянуть руку, чтобы освободить ее.

Дѣти съ удивленіемъ взглянули на него, когда онъ подошелъ. Какъ же онъ отставилъ лодку?

— Ты отвѣчаешь мнѣ за лодку, — сказалъ Отто.

— Я бы могъ вамъ показать, гдѣ: растетъ малина, — произнесъ Іоганнесъ вопросительно.

Въ маленькомъ обществѣ царило глубокое молчаніе. Викторія обрадовалась этому предложенію:

— Ахъ! Гдѣ это? — спросила она.

Городской гость быстро овладѣлъ собою и сказалъ:

— Намъ некогда теперь этимъ заниматься.

Іоганнесъ продолжалъ:

— Я знаю также, гдѣ можно найти раковины.

Общее молчаніе.

— А есть въ нихъ жемчугъ? — спросилъ Отто.

— Ахъ, если бы въ нихъ былъ жемчугъ! — сказала Викторія.

Іоганнесъ отвѣтилъ, что этого не знаетъ, но раковины лежатъ далеко въ морѣ на бѣломъ пескѣ, туда надо подъѣхать на лодкѣ и нырять за ними.

Это предложеніе было совершенно осмѣяно, и Отто замѣтилъ:

— Ты напрасно воображаешь, что я водолазъ.- Іоганнесъ началъ тяжело дышать.

— Хотите, я поднимусь на гору и столкну тяжелый камень въ море? — сказалъ онъ

— Зачѣмъ?

— Такъ. Вы могли бы посмотрѣть на это.

Но и это предложеніе не было принято, и Іоганнесъ смущенно замолчалъ. Потомъ онъ перешелъ на другую сторону острова и вдалекѣ отъ другихъ сталъ искать яйца.

Когда все общество снова собралось около лодки, у Іоганнеса яицъ оказалось больше всѣхъ. Онъ осторожно несъ ихъ въ своей шапкѣ.

— Отчего это ты нашелъ такъ много яицъ? — спросилъ городской гость.

— Я знаю гнѣзда, — отвѣчалъ счастливый Іоганнесъ. — Я положу ихъ къ твоимъ, Викторія.

— Постой! — закричалъ Отто. — Зачѣмъ ты это дѣлаешь? — Всѣ глядѣли на него. Отто показалъ на шапку и спросилъ:

— Кто мнѣ норучится, что у тебя шапка чистая?

Іоганнесъ ничего не отвѣтилъ. Его радостное настроеніе исчезло. Онъ взялъ яйца и пошелъ съ ними въ глубь острова.

— Что съ нимъ? Куда онъ идетъ? — спросилъ Отто.

— Куда ты идешь, Іоганнесъ? — крикнула Викторія и побѣжала за нимъ.

Онъ остановился и тихо отвѣтилъ

— Я положу яйца назадъ въ гнѣзда.

Они стояли и глядѣли другъ на друга.

— А сегодня днемъ я пойду въ каменоломню, — сказалъ онъ.

Она ничего не отвѣтила.

— Я бы показалъ тебѣ тамъ пещеры.

— Да, я такая трусиха, — отвѣчала она. — Ты говорилъ, тамъ очень темно.

Іоганнесъ улыбнулся, несмотря на свое большое огорченіе, и гордо сказалъ:

— Да, но я вѣдь буду съ тобой!. . . . . . . . . . . .

Всю свою жизнь игралъ онъ въ старой гранитной каменоломнѣ. Крестьяне слышали, какъ онъ тамъ работаетъ и разговариваетъ совершенно одинъ. Иногда онъ былъ священникомъ и отправлялъ службы:

Мѣсто это было давно заброшено, камни обросли мохомъ, и исчезли всѣ слѣды человѣческихъ рукъ. Но въ таинственныхъ пещерахъ сынъ мельника поддерживалъ порядокъ и украсилъ ихъ съ большимъ искусствомъ. Здѣсь онъ жилъ, какъ атаманъ храбрѣйшей разбойничьей шайки.

Онъ звонитъ въ серебряный колокольчикъ. Къ нему выскакиваетъ маленькій человѣчекъ, карликъ, съ брилліантовыми пряжками на шапкѣ. Это его слуга. Онъ склоняется передъ нимъ до земли. «Когда придетъ принцесса Викторія, приведи ее сюда», говоритъ громко Іоганнесъ. Карликъ снова склоняется до земли и исчезаетъ. Іоганнесъ удобно вытягивается на мягкомъ ложѣ и мечтаетъ. Здѣсь онъ предложитъ ей сѣсть и подастъ ей драгоцѣнныя кушанья на серебряной и золотой посудѣ; пылающій деревянный шестъ будетъ освѣщать пещеру. Въ концѣ пещеры за тяжелой занавѣсью изъ золотой парчи ей будетъ приготовлено ложе, и двѣнадцать рыцарей будуть стоять на стражѣ.

Іоганнесъ поднимается, выползаетъ изъ пещеры и прислушивается. Внизу на тропинкѣ слышится шорохъ среди вѣтвей и листьевъ

— Викторія! — окликнулъ онъ.

— Да! — слышится отвѣтъ.

Онъ идетъ ей навстрѣчу.

— Мнѣ такъ страшно, — говоритъ она.

Онъ пожимаетъ плечами и отвѣчаетъ:

— Я только что былъ тамъ. Я сейчасъ вышелъ оттуда.

Они вошли въ пещеру. Онъ показываетъ ей на каменное сидѣнье и говоритъ.

— На этомъ камнѣ сидѣлъ великанъ.

— Ахъ, не говори объ этомъ, не разсказывай мнѣ этого! Неужели тебѣ не было страшно?

— Нѣтъ!

— Да, но вѣдь ты говорилъ, у него одинъ глазъ, а такіе великаны всегда злые духи.

Іоганнесъ задумался

— У него было два глаза, но онъ ослѣпъ на одинъ глазъ. Онъ самъ это говорилъ.

— А что онъ еще сказалъ? Нѣтъ, не разсказывай мнѣ.

— Онъ спросилъ, хочу ли я ему служить?

— Но вѣдь ты на это не согласился? Сохрани тебя Богъ отъ этого!

— Нѣтъ, я не отказался!

— Ты съ ума сошелъ! Неужели ты хочешь, чтобы онъ заключилъ тебя въ скалу?

— Не знаю. На свѣтѣ жить такъ плохо.

Они помолчали.

— Съ тѣхъ поръ, какъ пріѣхали гости изъ города, ты только съ ними и бываешь, — сказалъ онъ.

Снова молчаніе.

Іоганнесъ продолжалъ:

— Но я гораздо сильнѣе ихъ всѣхъ… Если придется нести тебя или взятъ изъ лодки, я увѣренъ, что смогу продержать тебя на рукахъ цѣлый часъ. Посмотри-ка!

Онъ взялъ ее и высоко поднялъ. Она обняла его за шею.

— Хорошо, только опусти меня теперь на землю. Онъ поставилъ ее на землю. Она сказала:

— Да, но Отто тоже сильный. Онъ боролся со взрослыми.

Іоганнесъ недовѣрчиво переспросилъ: — Боролся со взрослыми?

— Да, это, правда, было. Въ городѣ.

Они помолчали. Іоганнесъ задумался.

— Ну, хорошо, дѣло рѣшено, — сказалъ онъ. — Я знаю, что сдѣлаю.

— Что ты хочешь дѣлать?

— Я поступлю на службу къ великану.

— Ты совсѣмъ съ ума сошелъ, — воскликнула Викторія.

— Мнѣ все равно. Я сдѣлаю это.

Викторія придумывала выходъ.

— Да, но вѣдь онъ больше не придетъ?

Іоганнесъ отвѣчалъ:

— Онъ придетъ!

— Сюда? — быстро спросила Викторія.

— Да!

Викторія встала и подошла къ выходу.

— Уйдемъ лучше отсюда.

— Торопиться некуда, — сказалъ Іоганнесъ, хотя и самъ поблѣднѣлъ, — Онъ придетъ ночью… въ полночь.

Викторія успокоилась и хотѣла сѣсть на прежнее мѣсто. Но Іоганнесу уже трудно было побороть страхъ, который онъ вызвалъ, ему кажется опаснымъ оставаться въ пещерѣ, и онъ говоритъ:

— Если ты хочешь выйти отсюда, тамъ есть камень съ твоимъ именемъ, я покажу его тебѣ.

Они выползаютъ изъ пещеры и отыскиваютъ камень. Викторія счастлива и горда этимъ. Іоганнесъ тронутъ, онъ чуть не плачетъ и говоритъ:

— Когда я уѣду, приходи иногда сюда поглядѣть на него и вспомнить обо мнѣ. Обѣщай мнѣ дружески вспоминать меня.

— Да, — отвѣчаетъ Викторія. — Но вѣдь ты вернешься?

— Богъ знаетъ. Нѣтъ, я, вѣроятно, не вернусь.

Они вышли на тропинку. Іоганнесъ былъ готовъ заплакать.

— Прощай, — говоритъ Викторія.

— Я провожу тебя немного

Это холодное прощанье вызываетъ въ немъ горечь, и гнѣвъ прорывается сквозь его оскорбленное чувство. Онъ вдругъ останавливается и говоритъ съ справедливымъ негодованіемъ:

— Вотъ, что я хочу, сказать, тебѣ, Викторія. Никто не будетъ относиться къ тебѣ такъ хорошо, какъ я. Я хотѣлъ тебѣ это сказать.

— Но Отто тоже очень добръ ко мнѣ,- возразила она.

— Ну, что жъ, бери его!

Нѣсколько шаговъ они прошли молча.

— А мнѣ будетъ очень хорошо. Объ этомъ не безпокойся. Вѣдь ты не знаешь, какую я получу награду.

— Половину королевства. Эта одна награда.

— Хорошо, если бы ты, правда, получилъ это!

— А еще получу принцессу!

Викторія остановилась.

— Это неправда?

— Онъ обѣщалъ мнѣ это.

Молчаніе. Викторія говоритъ тихо, какъ бы про себя:

— А какой она можетъ быть?

— Можешь быть покойна. Она прекраснѣе всѣхъ на свѣтѣ. Это-то ужъ всякій знаетъ.

Викторія совсѣмъ опечалилась.

— А ты хочешь ее получить? — спросила она.

— Да, — отвѣчаетъ онъ. — Это такъ и будетъ. — Но такъ какъ Викторія, дѣйствительно, огорчена, то онъ прибавляетъ:- Но, можетъ-быть, я еще и вернусь. Приду прогуляться немного по землѣ.

— Да, но не приводи ее, пожалуйста, съ собой, прошептала она. — Зачѣмъ ты хочешь вернуться вмѣстѣ съ ней?

— Нѣтъ, я могу прійти одинъ.

— Можешь ты мнѣ это обѣщать?

— Да, обѣщаю тебѣ. Но что, въ сущности, тебѣ до этого! Я никакъ не думалъ, что тебѣ есть до этого дѣло.

— Ты не долженъ такъ говоритъ, слышишь? — возразила Викторія. — Я увѣрена, что она не будетъ любить тебя такъ, какъ я.

Теплая волна радости прилила къ его молодому сердцу. Ему хотѣлось бы упасть ницъ отъ радости и стыда послѣ этихъ словъ. Онъ не рѣшался взглянуть на нее, и глядѣлъ въ сторону. Потомъ поднялъ съ земли вѣтку, очистилъ ее зубами и началъ бить себя по рукѣ. Наконецъ, отъ смущенія засвисталъ.

— Теперь мнѣ пора домой, — сказалъ онъ.

— Ну, прощай, — отвѣтила она и протянула ему руку.

II

Сынъ мельника уѣхалъ изъ дома. Онъ долго не возвращался, ходилъ въ школу и много учился, выросъ большимъ и сильнымъ, и на верхней губѣ у него появился пушекъ. До города было далеко, дорога туда стоила дорого, и бережливый мельникъ оставлялъ сына въ городѣ много лѣтъ — и лѣто и зиму. Все это время онъ учился.

Теперь онъ сталъ взрослымъ человѣкомъ. Ему было лѣтъ восемнадцать — двадцать.

И вотъ, однажды, весной вернулся онъ на пароходѣ на родину. На замкѣ развѣвался флагъ въ честь пріѣзда сына, который пріѣхалъ съ тѣмъ же пароходомъ на каникулы домой. За нимъ на пристань выѣхала коляска. Іоганнесъ поклонился владѣльцу замка, его женѣ и Викторіи. Какъ выросла Викторія! Она не отвѣтила на его поклонъ. Онъ снялъ шляпу еще разъ и слышалъ, какъ она спросила у брата:

— Дитлефъ, кто это кланяется?

Братъ отвѣчалъ:

— Это Іоганнесъ… Іоганнесъ, сынъ мельника.

Она еще разъ взглянула на него, но онъ не рѣшился поклониться еще разъ. И коляска уѣхала.

Іоганнесъ пошелъ домой.

Боже мой, какой смѣшной и маленькой показалась ему комната! Ему пришлось наклониться, чтобы пройти въ дверь. Родители встрѣтили его и выпили за его пріѣздъ. Его охватило нѣжное чувство, все было такое милое и родное, отецъ и мать, такіе посѣдѣвшіе и добрые. протягивали ему до очереди руки и говорили:- «Добро пожаловать».

Въ тотъ же вечеръ дошелъ онъ навѣстить прежнія мѣста, былъ у мельницы, въ каменоломнѣ и у пруда, съ грустью прислушивался онъ къ пѣнію знкомыхъ птицъ, которыя вили уже на вѣткахъ гнѣзда, и прошелъ къ большому муравейнику въ лѣсу. Муравьевъ уже не было, муравейникъ былъ заброшенъ. Онъ разгребъ его, но въ немъ не было и признака жизни. Блуждая по разнымъ направленіямъ, онъ замѣтилъ, что господскій лѣсъ былъ сильно повырубленъ.

— Узнаешь ты все здѣсь? — спросилъ его, шутя, отецъ. — Узналъ ты своихъ старыхъ знакомыхъ?

— Я ничего не узнаю. Лѣсъ вырубленъ.

— Это лѣсъ господина, — отвѣчалъ отецъ. — Намъ нечего считать его деревьевъ. Каждому могутъ быть нужны деньги, а ему надо много денегъ.

Дни шли и проходили, тихіе, милые дни, чудные часы одиночества, нѣжныхъ воспоминаній дѣтства, и призывали къ небу, къ землѣ, къ воздуху и горамъ. . . . . . . . .

Онъ пошелъ по дорогѣ, ведущей къ замку. Утромъ его укусила оса, и верхняя губа его распухла; если онъ встрѣтитъ кого-нибудь, онъ поклонится и пройдетъ, не останавливаясь. Онъ никого не встрѣтилъ. Въ саду замка онъ увидѣлъ даму; подойдя ближе, онъ почтительно поклонился и прошелъ мимо. Это была хозяйка дома. Когда онъ проходилъ мимо замка, сердце его забилось, какъ и въ прежнія времена. Почтительный страхъ къ большому дому со множествомъ оконъ и къ строгимъ утонченнымъ обитателямъ его еще не искоренился изъ его крови.

Онъ повернулъ по дорогѣ къ пристани.

Тутъ онъ вдругъ увидѣлъ Дитлефа и Викторію. Іоганнесъ былъ непріятно пораженъ этимъ; они могутъ думать, что онъ шелъ за ними. Къ тому же у него была распухшая губа. Въ нерѣшительности, итти ли дальше, онъ замедлилъ шаги. Потомъ онъ пошелъ. Еще издали поклонился онъ и держалъ шляпу въ рукѣ, пока не прошелъ мимо. Они оба молча: отвѣтили на его поклонъ и медленно прошли дальше. Викторія прямо взглянула на него и слегка перемѣнилась въ лицѣ.

Іоганнесъ продолжалъ итти по дорогѣ къ набережной, его охватило безпокойство, походка его стала нервной. Какъ выросла Викторія, она стала совсѣмъ, совсѣмъ большой и еще прекраснѣе, чѣмъ прежде. Ея брови почти сходились и были словно изъ бархата. Глаза стали темнѣе, совсѣмъ темноголубые.

На обратномъ пути онъ свернулъ на дорогу, идущую черезъ лѣсъ вокругъ барскаго сада. Никто не осмѣлится сказать, что онъ ходитъ по пятамъ за молодыми господами изъ замка. Онъ поднялся на холмъ, отыскалъ камень и сѣлъ на него. Птицы пѣли дикія, страстныя мелодіи, заманивали, искали другъ друга и летали взадъ и впередъ съ вѣточками въ клювахъ. Въ воздухѣ стоялъ нѣжный запахъ земли, распускающейся зелени и гнилого дерева.

Опять онъ всталъ на пути Викторіи; она шла прямо на него съ противоположной стороны.

Его охватилъ безсильный гнѣвъ, ему хотѣлось бы бытъ далеко, далеко отсюда; теперь она, конечно, подумаетъ, что онъ слѣдилъ за ней. Долженъ ли онъ еще разъ поклониться? Можетъ-быть, ему слѣдуетъ отвернуться въ сторону, и потомъ эта опухоль отъ укуса осы.

Но когда она приблизилась, онъ поднялся и снялъ шляпу. Она улыбнулась и кивнула ему головой.

— Добрый вечеръ! Добро пожаловать домой, — сказала она.

Ея губы опять слегка задрожали, но она сейчасъ же овладѣла собой. Онъ сказалъ:

— Какъ это странно вышло, но я не зналъ, что ты пойдешь этой дорогой.

— Да, вы это не знали, — отвѣчала она. — Мнѣ случайно пришло въ голову пройти здѣсь.

А онъ-то сказалъ ей — ты!

— Долго вы прогостите дома? — спросила она.

— До конца вакацій.

Онъ отвѣчалъ ей съ трудомъ, она вдругъ стала такъ далеко отъ него. Зачѣмъ же она заговорила съ нимъ?

— Дитлефъ говорилъ, что вы очень способны, Іоганнесъ. Вы такъ хорошо сдаете экзамены. А потомъ онъ говоритъ, что вы пишете стихи, это правда?

Онъ отвѣчалъ коротко, глядя въ сторону:

— Да, конечно. Кто же ихъ не пишетъ? — Теперь она, конечно, уйдетъ, потому что она молчала.

— Случится же такая исторія: сегодня утромъ меня укусила оса, — сказалъ онъ и показалъ свою губу. — Поэтому у меня такой странный видъ.

— Вы такъ долго отсутствовали, что осы ужъ не узнаютъ васъ.

Ей было все равно, ужалила его оса, или нѣтъ. Ну, хорошо! Она стояла и вертѣла на плечѣ красный зонтикъ съ золотой ручкой, и ей ни до чего не было дѣла. А вѣдь, онъ не разъ носилъ на рукахъ эту гордую барышню.

— Я тоже не узнаю больше осъ, — отвѣчалъ онъ, — прежде онѣ были друзьями.

Но она, не поняла скрытаго смысла его словъ и молчала. Онъ продолжалъ:

— Я ничего не узнаю здѣсь. Даже лѣсъ вырубленъ.

Лицо ея слегка передернулось.

— Въ концѣ-концовъ вы не будете въ состояніи писать здѣсь стихи! — сказала она. — А что, если бы вы когда-нибудь написали мнѣ стихи? Впрочемъ, что я говорю! Теперь вы видите, какъ мало я въ этомъ понимаю!

Онъ былъ взволнованъ и молча смотрѣлъ въ землю. Она въ дружескомъ тонѣ смѣялась надъ нимъ, говорила заранѣе разсчитанныя слова и глядѣла, какое впечатлѣніе производитъ она на него. Пожалуйста не думайте, что онъ все свое время проводилъ за писаньемъ стиховъ, онъ также занимался, и даже гораздо больше, чѣмъ многіе другіе.

— Мы, вѣроятно, еще встрѣтимся. До свиданья!

Онъ поклонился и пошелъ, не говоря ни слова.

Если бы она знала, что всѣ свои стихи онъ писалъ ей одной, даже посвященныя ночи и русалкѣ! Но она объ этомъ никогда не узнаетъ…..

Въ воскресенье пришелъ Дитлефъ и попросилъ отвезти его на островъ «Вотъ, я опять долженъ быть лодочникомъ», подумалъ Іоганнесъ. Но онъ все-таки пошелъ съ нимъ. Нѣсколько человѣкъ, пользуясь праздникомъ, ходило взадъ и впередъ по пристани, солнце ласково свѣтило на небѣ. Вдругъ вдали раздались звуки музыки, они доносились по водѣ изъ-за острова. Почтовый пароходъ, огибая большую дугу, подошелъ къ пристани, на палубѣ играла музыка.

Іоганнесъ отвязалъ лодку и сѣлъ на весла. Онъ былъ въ какомъ-то странномъ, приподнятомъ настроеніи; этотъ яркій солнечный день и музыка на пароходѣ сплетались передъ его глазами въ дымку изъ цвѣтовъ и золотыхъ колосьевъ.

Что же это Дитлефъ не идетъ? Онъ стоялъ на берегу и глядѣлъ на публику и пароходъ, какъ-будто ему больше ничего не было нужно. Іоганнесъ подумалъ: «Я больше не буду сидеть на веслахъ, я выйду на берегъ». Онъ собрался повернуть лодку.

Вдругъ передъ его глазами мелькнуло что-то бѣлое, и онъ услыхалъ всплескъ воды; съ парохода и берега раздались отчаянные крики, и всѣ глаза и руки показали на то мѣсто, гдѣ исчезло что-то бѣлое. Музыка сразу оборвалась. Въ одно мгновенье очутился Іоганнесъ на мѣстѣ несчастья. Онъ дѣйствовалъ совершенно инстинктивно, не размышляя и не обдумывая. Онъ не слыхалъ, какъ на палубѣ кричала матъ: «Дитя мое, дитя мое!» и онъ никого не видѣлъ. Онъ прыгнулъ съ лодки и нырнулъ.

Одно мгновенье его не было видно, всего одну минуту; видно было, какъ волновалась вода въ томъ мѣстѣ, гдѣ онъ нырнулъ, всѣ поняли, что онъ искалъ. Крики и плачъ на пароходѣ не прекращались.

Вотъ онъ вынырнулъ на нѣсколько саженей дальше отъ мѣста несчастья. Ему кричали и показывали, какъ безумные. «Нѣтъ, это здѣсь, здѣсь!»

Онъ снова нырнулъ. Снова прошла томительная минута, на палубѣ отецъ и мать рыдали и ломали руки. Штурманъ, снявъ куртку и сапоги, тоже бросился въ воду. Онъ искалъ въ томъ мѣстѣ, гдѣ исчезла дѣвочка, и всѣ возлагали на него надежду.

Но вотъ надъ водой еще дальше, чѣмъ въ первый разъ, снова показалась голова Іоганнеса. Онъ потерялъ шляпу, и его мокрая голова блестѣла на солнцѣ, какъ голова тюленя. Онъ плылъ съ трудомъ, какъ бы борясь съ чѣмъ-то, одна рука его была занята; черезъ мгновенье онъ схватилъ въ зубы какой-то узелъ: это была утопленница. Крики восторга неслись ему навстрѣчу съ парохода и берега. Услыхавъ новые крики, штурманъ вынырнулъ и оглянулся.

Наконецъ, Іоганнесъ достигъ лодки, которую отнесло въ сторону. Онъ положилъ дѣвочку и затѣмъ самъ прыгнулъ въ нее; все это онъ дѣлалъ безсознательно. Видѣли, какъ онъ нагнулся надъ дѣвочкой и буквально разорвалъ ей платье на спинѣ, потомъ схватилъ весла, и лодка понеслась къ пароходу. Когда несчастную дѣвочку схватили и внесли на пароходъ, раздалось многократное радостное ура въ честь спасителя.

— Почему вамъ пришло въ голову искать ее такъ далеко? — спрашивали его.

Онъ отвѣчалъ:

— Я знаю дно. А потомъ здѣсь идетъ теченіе, я зналъ это.

Какой-то господинъ протискался къ борту, онъ былъ блѣденъ, какъ смерть, судорожно улыбался, и на глазахъ его были слезы.

— Поднимитесь на минуту на пароходъ, — крикнулъ онъ внизъ. — Я хочу васъ поблагодарить. Мы вамъ такъ обязаны. Только на одну минуту.

И онъ отошелъ отъ борта, блѣдный, плача и улыбаясь.

Спустили трапъ, и Іоганнесъ вошелъ на пароходъ.

Онъ оставался тамъ недолго; онъ сказалъ свое имя и адресъ; какая-то дама обняла его, несмотря на то, что онъ былъ совершенно мокръ, а блѣдный, разстроенный господинъ сунулъ ему въ руку свои часы. Іоганнесъ прошелъ въ каюту, гдѣ двое мужчинъ хлопотали надъ спасенной; ему сказали: «Она приходитъ въ себя, пульсъ бьется!». Іоганнесъ увидѣлъ, что это была бѣлокурая дѣвочка въ короткомъ платье; платье было все разорвано. Потомъ кто-то надѣлъ ему на голову шляпу, и онъ сошелъ съ парохода.

Онъ не сознавалъ ясно, какъ причалилъ къ берегу и привязалъ лодку. Онъ слышалъ, какъ еще кричали ура и музыканты заиграли что-то веселое, когда пароходъ отошелъ отъ пристани. Жуткая и нѣжная волна радости охватила его; онъ улыбался, шевелилъ губами и не произносилъ ни слова.

— Сегодня, значитъ, не удается поѣхать, — сказалъ Дитлефъ. Онъ былъ недоволенъ.

Викторія тоже пришла, она подошла къ нимъ и быстро произнесла:

— Ты съ ума сошелъ! Онъ долженъ поскорѣе пойти домой и переодѣться.

Іоганнесъ побѣжалъ, какъ только могъ быстрѣе. Домой. Въ ушахъ его звучала музыка и громкіе крики ура, сильное возбужденіе влекло его все дальше. Онъ пробѣжалъ мимо мельницы и повернулъ въ лѣсъ по дорогѣ къ каменоломнѣ. Здѣсь онъ отыскалъ мѣстечко, освѣщенное солнцемъ. Отъ его платья шелъ паръ. Онъ сѣлъ. Какое-то безумнoe, радостное волненіе заставило его встать и снова итти. Какъ онъ былъ счастливъ. Онъ упалъ на колѣни и со слезами благодарилъ Бога за этотъ день. Она стояла на берегу, она слышала, какъ ему кричали ура; она сказала, что онъ долженъ итти домой и переодѣться.

Онъ сѣлъ и засмѣялся отъ радости. Да, она видѣла, что онъ сдѣлалъ, ея взглядъ съ гордостью слѣдилъ за нимъ, когда онъ плылъ, держа дѣвочку въ зубахъ. Викторія! Викторія!

Если бы она знала, какъ всецѣло принадлежитъ онъ ей каждымъ мгновеньемъ своей жизни! Онъ хотѣлъ бы быть ея слугой, ея рабомъ, онъ хотѣлъ бы расчищать ей дорогу своими плечами. Онъ хотѣлъ бы цѣловать ея маленькіе башмачки, впречься въ ея экипажъ и топитъ ей печь въ холодные дни. Онъ топилъ бы печь золочеными дровами… Викторія!

Онъ оглянулся. Никто не слышалъ его, онъ былъ наединѣ съ самимъ собой. Онъ держалъ еще въ рукѣ драгоцѣнные часы, они тикали, они шли.

Благодарю, благодарю за этотъ прекрасный день! Онъ погладилъ мохъ на камняхъ и упавшіе сучья. Викторія ему не улыбнулась; нѣтъ, это не въ ея привычкѣ. Она только стояла на пристани, и яркій румянецъ заливалъ ея щеки. Можетъ-быть, она взяла бы часы, если бы онъ ихъ ей далъ.

Солнце сѣло, и стало прохладно. Онъ почувствовалъ, что весь мокрый. Легко, какъ перо, понесся онъ домой. . . . . . . . . . . . .

Въ замокъ наѣхали гости изъ города, тамъ шло веселье, музыка и танцы и на круглой башнѣ цѣлую недѣлю день и ночь развѣвался флагъ.

Пора было свозить сѣно, но лошади нужны были веселымъ гостямъ для катанья, и сѣно оставалось въ полѣ. Трава во многихъ мѣстахъ была еще не скошена, но работниковъ брали правитъ лошадьми, грести, и трава стояла и гнила.

А музыка, не переставая, играла въ желтой залѣ…

Старый мельникъ на эти дни остановилъ мельницу и заперъ домъ. Онъ сталъ благоразумнѣе: раньше бывало, что веселые горожане наѣзжали на мельницу и выкидывали разныя штуки съ мѣшками зеренъ. Ночи были теплыя и свѣтлыя, и это особенно располагало къ разнымъ шуткамъ. Старый камергеръ въ молодости изволилъ разъ собственноручно принести на мельницу въ корытѣ муравейникъ и бросилъ его подъ жернова. Теперь камергеръ состарился; но сынъ его Отто пріѣзжалъ въ замокъ и развлекался всевозможными забавами, Чего только про него не разсказывали…

Топотъ копытъ и веселые крики раздались въ лѣсу. Это ѣхала кататься молодежь изъ замка, и лошади были выхоленныя и горячія. Всадники подъѣхали къ дому мельника, постучали хлыстиками и хотѣли въ него въѣхать. Дверь была слишкомъ низка, но они все-таки хотѣли въѣхать въ нее.

— Здравствуйте, здравствуйте! — кричали они.

— Мы пріѣхали васъ навѣстить!

Мельникъ принудилъ себя улыбнуться на эту выходку.

Потомъ они слѣзли съ лошадей, крѣпко ихъ привязали и пустили мельницу въ ходъ.

— Мельница пустая, — закричалъ мельникъ. — Вы испортите мельницу.

Но за оглушительнымъ шумомъ никто ничего не слыхалъ

— Іоганнесъ! — закричалъ мельникъ изо всѣхъ силъ.

Іоганнесъ пришелъ.

— Они испортятъ мнѣ мельницу! — закричалъ мельникъ, показывая на нихъ рукой.

Іоганнесъ молча направился къ обществу. Онъ былъ страшно блѣденъ, и жилы вздулись у него на вискахъ. Онъ узналъ Отто, сына камергера, въ кадетской формѣ, кромѣ него было еще двое другихъ молодыхъ людей. Одинъ изъ нихъ улыбнулся и поклонился ему, чтобы обратитъ все въ шутку.

Іоганнесъ ничего не крикнулъ, не сдѣлалъ никакого знака, но шелъ своей дорогой. Онъ подошелъ прямо къ Отто. Въ эту минуту онъ увидалъ двухъ амазонокъ, выѣзжающихъ изъ лѣсу; одна изъ нихъ была Викторія. Она была въ зеленомъ платьѣ и ѣхала на бѣлой кобылѣ изъ замка. Она не сошла съ лошади, сидѣла и глядѣла на все вопросительными глазами. Тогда Іоганнесъ сразу повернулъ назадъ, пошелъ на плотину и открылъ шлюзъ; шумъ мало-по-малу прекратился, и мельница остановилась.

Отто закричалъ:

— Пусть мельница идетъ! Зачѣмъ ты это сдѣлалъ? Пусть мельница идетъ, говорятъ тебѣ.

— Это ты пустилъ мельницу? — спросила Викторія.

— Да, — отвѣчалъ онъ смѣясь. — Почему она стоитъ? Почему ее нельзя пустить въ ходъ?

— Потому что она пустая, — отвѣчалъ Іоганнесъ, задыхаясь, и взглянулъ на него. — Понимаете? Мельница пустая!

— Она была пустая, — ты слышишь? — повторила Викторія

— Почемъ же я зналъ? — спросилъ Отто и засмѣялся.

— Почему же она пустая? — спрашиваю я. — Развѣ на мельницѣ нѣтъ зеренъ?

— Ну, садись, наконецъ! — прервалъ его одинъ изъ товарищей, чтобы положить этому конецъ.

Всѣ снова сѣли на лошадей. Прежде чѣмъ уѣхать, одинъ изъ нихъ извинился.

Викторія уѣхала послѣдней. Проѣхавъ нѣсколько шаговъ, она повернула лошадь и вернулась назадъ.

— Будьте такъ добры, извинитесь передъ вашимъ отцомъ, — сказала она.

— Было бы гораздо естественнѣе, если бы это сдѣлалъ самъ господинъ кадетъ, — возразилъ онъ.

— Конечно, совершенно вѣрно, но у него есть странности… Какъ давно я не видала васъ. Іоганнесъ.

Онъ взглянулъ на нее, думая, что ослышался. Она забыла прошлое воскресенье, его великій день! Онъ отвѣчалъ:

— Я видѣлъ васъ въ воскресенье на пристани.

— Ахъ, да, — вспомнила она. — Какъ хорошо, что вы могли помочь штурману въ поискахъ. Вѣдь вы нашли дѣвочку?

Онъ отвѣтилъ коротко, оскорбленный:

— Да. Мы нашли дѣвочку.

— А можетъ-быть, — продолжала она, какъ бы вспомнивъ что-то, — это сдѣлали вы одни… Ну, да это все равно. Такъ я надѣюсь, вы передадите вашему отцу поклонъ и извиненіе. Добрый вечеръ!

Она кивнула ему, улыбаясь, дернула за уздечку и уѣхала.

Когда Викторія исчезла изъ виду, Іоганнесъ, разсерженный и взволнованный, пошелъ въ лѣсъ. Вдругъ онъ увидѣлъ Викторію, стоящую одну подъ деревомъ. Она прислонилась къ дереву и рыдала.

Она упала? Ушиблась?

Онъ подошелъ къ ней и спросилъ:

— Съ вами что-нибудь случилось?

Она сдѣлала шагъ впередъ, протянула руки и взглянула на него сіяющими глазами. Она остановилась, опустила руки и отвѣчала:

— Нѣтъ, со мной ничего не случилось; я слѣзла съ лошади и пустила ее. Іоганнесъ, вы не должны такъ глядѣть на меня. Вы стояли на плотинѣ и глядѣли на меня. Чего вы хотите?

Онъ пробормоталъ:

— Чего я хочу? Я не понимаю…

— Какія у васъ широкія руки, — сказала она, и положила вдругъ свою руку на него. — Какая у васъ широкая кисть. И какъ вы загорѣли, совсѣмъ черный.

Онъ сдѣлалъ движеніе, хотѣлъ схватить ее за руку, но она подобрала платье и сказала:

— Нѣтъ, со мной ничего но случилось. Я просто хотѣла пройтись до дому пѣшкомъ. Добрый вечеръ!

III

Іоганнесъ вернулся въ городъ. Шли дни и годы, Долгое время, посвященное работѣ и мечтамъ, ученію и поэзіи. Ему посчастливилось, онъ написалъ стихотвореніе объ Эсѳири, «Іудейской дѣвушкѣ, которая сдѣлалась царицей Персіи», оно была напечатано, и онъ получилъ за него плату. Другое стихотвореніе «Любовный лабиринтъ», слова котораго онъ вложилъ въ уста монаха Вендта, создало ему извѣстность.

Что такое любовь? Вѣтерокъ, проносящійся надъ розами, нѣтъ, электрическая искра въ крови. Любовь — это пламенная адская музыка, заставляющая танцовать даже сердце стариковъ. Это маргаритка, широко распускающая свои лепестки съ наступленіемъ ночи, это анемона, закрывающаяся отъ дуновенія и умирающая отъ прикосновенія.

Такова любовь.

Она можетъ погубить человѣка, поднятъ его и снова заклеймить позоромъ; сегодня она любитъ меня, завтра тебя, а въ слѣдующую ночь его, такъ она непостоянна. Но она такъ же тверда какъ несокрушимая скала, и горитъ неугасаемымъ пламенемъ до самой смерти, потому что любовь вѣчна. Такъ что же такое любовь?

О, любовь — это лѣтняя ночь съ небесами, усѣянными звѣздами, и съ благоухающей землей. Почему же она заставляетъ юношу итти окольными тропинками, и почему заставляетъ она старика одиноко страдать въ своей комнатѣ? Ахъ, любовь превращаетъ сердце человѣческое въ роскошный безстыдный садъ, гдѣ растутъ таинственные, наглые грибы.

Развѣ не она заставляетъ монаха пробираться въ чужіе сады и заглядывать ночью въ окна спящихъ? Развѣ не она дѣлаетъ безумными монахинь и помрачаетъ разумъ принцессъ? Она заставляетъ склоняться голову короля до самой земли, такъ что волосы его метутъ дорожную пыль, а уста его бормочутъ безстыдныя слова, и онъ смѣется и высовываетъ языкъ.

Такова любовь.

— Нѣтъ, нѣтъ, она совсѣмъ другая и она не похожа ни на что на свѣтѣ. Она сошла въ весеннюю ночь, когда юноша увидѣлъ пару глазъ… пару глазъ. Онъ смотрѣлъ и не могъ оторваться. Онъ цѣловалъ губы, и ему казалось, что въ его сердцѣ встрѣтились два луча: солнце и звѣзда свѣтили другъ другу навстрѣчу. Онъ упалъ въ объятія и не слыхалъ и не видалъ больше ничего на свѣтѣ.

Любовъ — это первое слово, произнесенное Богомъ, первая мысль, осѣнившая Его. Когда Онъ произнесъ: «Да будетъ свѣтъ!» — появилась любовь. И все, что онъ сотворилъ, было такъ прекрасно, что онъ ничего не хотѣлъ передѣлывать. И любовь была первоисточникомъ міра и его властелиномъ; но всѣ пути ея покрыты цвѣтами и кровью, цвѣтами и кровью. . . . . . . . . . .

Сентябрьскій день.

Эта длинная улица была его мѣстомъ прогулки, онъ ходилъ по ней, какъ по своей комнатѣ, взадъ и впередъ и никогда никто не встрѣчалъ. По обѣ стороны улицы тянулись сады, деревья которыхъ украсились красными и желтыми листьями.

Почему Викторія идетъ по этой улицѣ? Куда она направляется этой дорогой? Онъ не ошибается, это она, и, можетъ-быть, это ее видѣлъ онъ вчера вечеромъ изъ окна.

Сердце его сильно забилось. Онъ зналъ, что Викторія въ городѣ, онъ слышалъ объ этомъ, но она вращалась въ обществѣ, гдѣ не бывалъ сынъ мельника. Съ Дитлефомъ онъ также не велъ знакомства.

Онъ оправился и пошелъ ей навстрѣчу. Она его не узнаетъ? Она шла серьезно и задумчиво, держа гордо голову на гибкой шеѣ.

Онъ поклонился.

— Здравствуйте, — отвѣчала она едва слышно. Она не сдѣлала никакого движенія, чтобы остановиться, и онъ молча прошелъ мимо. Ноги его дрожали. Дойдя до конца улицы, онъ, по обыкновенію, повернулъ назадъ. «Я буду глядѣть на тротуаръ и не подниму глазъ», — подумалъ онъ. Но, не пройдя и десяти шаговъ, онъ поднялъ глаза.

Она стояла передъ окномъ какой-то лавки.

Можетъ-быть, ему слѣдуетъ свернуть въ другую улицу? Зачѣмъ она тамъ стоитъ? Въ окнѣ маленькой жалкой лавочки было выставлено нѣсколько кусковъ краснаго мыла, крупа въ стаканѣ и нѣсколько бывшихъ уже въ употребленіи почтовыхъ марокъ.

Онъ можетъ пройти еще шаговъ десять и тогда вернуться назадъ.

Но она вдругъ взглянула на него и пошла ему навстрѣчу. Она шла быстро, какъ бы вдругъ набравшись храбрости, и задыхалась, когда заговорила. Она нервно улыбнулась.

— Здравствуйте. Какъ я рада, что мы съ вами встрѣтились!

Боже мой, что дѣлалось съ его сердцемъ; оно не билось, оно трепетало. Онъ хотѣлъ отвѣтить и не могъ, онъ только пошевелилъ губами. Какой-то аромать струился отъ ея одѣжды, или, можетъ-быть, отъ ея устъ? Въ эту минуту онъ не помнилъ ея лица: но онъ узналъ ея гибкія плечи и увидѣлъ ея длинную узкую руку, опирающуюся на ручку зонтика. Это была ея правая рука. На пальцѣ было надѣто кольцо,

Въ первыя секунды онъ не обратилъ на это вниманія и не почувствовалъ всего несчастья. А рука ея была чудно прекрасна.

— Я уже цѣлую недѣлю въ городѣ,- продолжала она, — а васъ еще не видала. Да, я видѣла васъ разъ на улицѣ, кто-то показалъ мнѣ васъ. Вы стали знаменитостью.

Онъ пробормоталъ:

— Я зналъ, что вы въ городѣ. Вы долго еще пробудете здѣсь?

— Нѣсколько дней. Нѣтъ, недолго. Мнѣ пора ѣхать домой

— Я очень вамъ благодаренъ, что вы доставили мнѣ случай видѣть васъ, — сказалъ онъ.

Молчаніе.

— Да, знаете, я заблудилась, — заговорила она. — Я остановилась у камергера. Какъ мнѣ пройти домой?

— Если позволите, я провожу васъ.

Они пошли.

— Отто живетъ дома? — спросилъ онъ, чтобы что-нибудь сказать.

— Да, дома, — коротко отвѣтила она.

Нѣсколько человѣкъ вышли изъ воротъ, они несли фортепіано и загородили дорогу. Викторія откинулась влѣво и почти прижалась къ своему спутнику. Іоганнесъ взглянулъ на нее.

— Простите, — сказала она.

Радостное чувство охватило его при этомъ прикосновеніи, ея дыханіе коснулось на мгновеніе его щеки.

— Я вижу, вы носите кольцо, — сказалъ онъ. Онъ взглянулъ и улыбнулся, стараясь быть равнодушнымъ. — Васъ можно поздравить?

Что-то она отвѣтитъ? Онъ глядѣлъ на нее и едва дышалъ.

— А вы? — спросила она. — Развѣ у васъ еще нѣтъ кольца? Неужели? Мнѣ кто-то разсказывалъ. Теперь такъ много говорятъ о васъ. Даже въ газетахъ о васъ пишутъ.

— Я написалъ нѣсколько стихотвореній, — отвѣчалъ онъ. — Но вы ихъ, конечно, не читали.

— Развѣ вы не написали цѣлой книги? Я думала…

— Да, у меня есть небольшая книжка стиховъ.

Они вышли на маленькую площадь, она не спѣшила, хотя и искала дорогу въ домъ камергера. Она сѣла на скамейку. Онъ стоялъ передъ ней. Она вдругъ протянула ему руку и сказала:

— Садитесь.

И только когда онъ сѣлъ, она отняла руку.

«Теперь или никогда!», подумалъ онъ. Онъ старался впасть опять въ шутливый, равнодушный тонъ, улыбался и глядѣлъ прямо передъ собой.

— Итакъ, вы обручены и даже не хотите мнѣ этого сказать, мнѣ, вашему сосѣду, тамъ, на родинѣ.

Она рѣшилась.

— Не объ этомъ хотѣла я говорить съ вами сегодня, — сказала она.

Онъ сразу сталъ серьезнымъ и тихо отвѣчалъ:

— Да, я это хорошо понимаю.

Молчаніе.

Онъ продолжалъ:

— Конечно, я всегда зналъ, что этому ничто не помогаетъ, — да, что я никогда не буду тѣмъ, который… Я только сынъ мельника, а вы… конечно, это должно бытъ такъ. И я не понимаю, какъ я осмѣлился сѣсть рядомъ съ вами. Я долженъ бы лежать тамъ или стоять передъ вами на колѣняхъ. Это было бы справедливо. Но, все-таки, мнѣ кажется, какъ-будто… И всѣ эти годы, что я прожилъ вдали отъ васъ, сдѣлали свое. Мнѣ кажется у меня словно прибавилось мужества. Я знаю, я уже не ребенокъ, и знаю также, что вы не можете ввергнуть меня въ темницу, если бы даже этого и хотѣли. Поэтому у меня хватаетъ мужества высказать все это. Но вы не должны за этой сердиться на меня, иначе я лучше замолчу.

— Нѣтъ говорите. Скажите то, что вы хотѣли сказать.

— Вы позволяете? То, что я хочу? Но тогда ваше кольцо не должно мнѣ ничего запрещать.

— Нѣтъ, — тихо отвѣтила она. — Оно вамъ ничего не запрещаетъ. Нѣтъ.

— Что? Да что же это значитъ? Да сохранитъ васъ Богъ, Викторія, я не ослышался? — Онъ вскочилъ и наклонился, чтобы увидѣть ея лицо. — Значитъ, кольцо ничего не означаетъ?

— Садитесь.

Онъ сѣлъ.

— Если бы вы только знали, какъ я думалъ всегда только о васъ одной! Одинъ Богъ знаетъ, была ли у меня въ сердцѣ хоть одна другая мимолетная мысль! Среди всѣхъ, кого я видѣлъ, среди всѣхъ, кого я зналъ, вы были для меня единственнымъ человѣкомъ на свѣтѣ. У меня была только одна мысль: Викторія прекраснѣе и лучше всѣхъ, и я знаю ее! Фрёкэнъ Викторія, такъ называлъ я васъ мысленно. О, я давно хорошо понялъ, что никто такъ не далекъ отъ васъ, какъ я; но я зналъ васъ, — а это уже было совсѣмъ не такъ мало для меня — и зналъ, что вы живете тамъ и, можетъ быть, иногда думаете обо мнѣ. Разумѣется, вы никогда не вспоминали меня; но часто вечеромъ я сидѣлъ въ своей комнатѣ и мечталъ, что вы, можетъ-бытъ, изрѣдка вспоминаете обо мнѣ.

— И, знаете, тогда небо открывалось передо мной, фрёкэнъ Викторія, и я писалъ вамъ стихи, покупалъ вамъ на всѣ свои деньги цвѣты, приносилъ ихъ домой и ставилъ въ воду. Всѣ мои стихи написаны вамъ, и тѣ немногіе, не посвященные вамъ, я не напечаталъ. Но вы, конечно, не читали и тѣхъ, которые напечатаны? Я началъ теперь большое произведеніе. Боже мой, я такъ благодаренъ вамъ, потому что все мое существо полно вами и въ этомъ мое единственное счастье. Постоянно, и днемъ и ночью, слышалъ я и видѣлъ что-нибудь, напоминающее васъ. Я написалъ ваше имя на потолкѣ и я лежу и гляжу на него; но дѣвушка, которая у меня убираетъ, его и не видитъ, я написалъ его такъ мелко, чтобы оно было видно только мнѣ одному. Это доставляетъ мнѣ какое-то удовольствіе.

Она отвернулась, разстегнула платье и вынула бумагу.

— Поглядите! — сказала она, тяжело дыша. — Я вырѣзала это и спрятала. Знайте же, я читаю это каждый вечеръ. Въ первый разъ мнѣ показалъ это папà, я отошла къ одну и прочла. Гдѣ это? Я не могу найти, сказала я и отдала назадъ газету. Но я уже прочла и была такъ счастлива.

Отъ бумаги шелъ ароматъ ея груди: она сама развернула ее и показала: это было одно изъ его первыхъ стихотвореній: короткіе стихи, посвященные амазонкѣ на бѣломъ конѣ. Это было наивное, горячее признаніе, котораго нельзя было больше сдержать; и какъ яркія звѣзды, горѣло оно въ каждой строкѣ.

— Да, — сказалъ онъ. — Я написалъ это. Это было давно, тополи шумѣли подъ моимъ окномъ, и я написалъ это. Вы, правда, хотите его сохранитъ? Благодарю васъ! Вы опять спрятали ихъ?!

— Ахъ! — вырвалось у него и голосъ его зазвучалъ совсѣмъ тихо:- Подумать, что вы сидите такъ близко отъ меня. Я чувствую вашу руку въ своей, я ощущаю теплоту, исходящую отъ васъ. Часто, сидя одинъ и думая о васъ, я дрожалъ отъ честолюбія, теперь мнѣ тепло. Когда я въ послѣдній разъ видѣлъ васъ на родинѣ, вы были тоже прекрасны: но теперь вы стали еще прекраснѣе. Ваши глаза такъ прекрасны, и брови, и ваша улыбка, — нѣтъ, я не знаю самъ, что говорю, въ васъ все, все прекрасно.

Она улыбалась и глядѣла на него, полузакрывъ глаза, которые глубоко сіяли изъ-подъ длинныхъ рѣсницъ. Щеки ея были покрыты румянцемъ. Казалось, она была охвачена безумной радостью, и безсознательнымъ движеніемъ она взяла его за руку.

— Благодарю васъ, — сказала она.

— Нѣтъ, Викторія, дайте мнѣ все высказать, — возразилъ онъ. Вся душа его стремилась къ ней, и ему хотѣлось сказать еще много, много; но у него вырывались только безсвязныя признанія, онъ былъ словно опьяненный. — Да, Викторія, — если вы меня хоть немного любите, — я не знаю этого, но скажите, что вы меня любите, даже если это не правда. Будьте такъ великодушны! О, мнѣ хотѣлось обѣщать вамъ, что изъ меня что-нибудь выйдетъ, что изъ меня выйдетъ что-нибудь великое, неслыханно великое. Вы и не подозрѣзаете, что изъ меня могло бы выйти; когда я задумываюсь объ этомъ, я чувствую, что преисполненъ великими подвигами. Иногда это стремленіе неудержимо рвется наружу, и я вскакиваю ночью и, шатаясь, хожу по комнатѣ, потому что схожу съ ума отъ видѣній. Рядомъ въ комнатѣ живетъ человѣкъ, которому я мѣшаю спать, и онъ стучитъ въ стѣну. Когда забрезжитъ свѣтъ, и онъ приходитъ ко мнѣ и сердится на меня. Но мнѣ это все равно, я не обращаю на него вниманія, — я такъ долго думалъ о васъ, что мнѣ начинаетъ казаться, будто вы около меня. Я иду къ окну и пою. Начинаетъ свѣтать. Тополи чуть шелестятъ. Покойной ночи! — говорю я наступающему дню. И я вспоминаю васъ. Теперь она спитъ, — думаю я. — Покойной ночи! Богъ да благословитъ ее! Потомъ я ложусь спать. Такъ идетъ вечеръ за вечеромъ. Я никогда не думалъ, что вы такъ прекрасны, Викторія! Когда вы уѣдете, я удержу васъ въ свой памяти такой, какая вы сейчасъ. Я, какъ живую, буду васъ видѣть передъ собой…

— Развѣ вы не поѣдете домой?

— Нѣтъ, я еще не кончилъ работы. Да, я пріѣду. Я поѣду теперь же. Я еще не кончилъ работы, но я сдѣлаю все, что въ силахъ человѣческихъ. Гуляете ли вы по саду? Выходите ли вы по вечерамъ, Викторія? Я могъ бы васъ увидѣть, поклониться вамъ, большаго я и не хочу. Но если вы меня хоть немного любите, если вы жалѣете меня, если можете выносить мое присутствіе, скажите мнѣ это — доставьте мнѣ это счастъе… Знаете, есть такая пальма, которая цвѣтетъ разъ въ жизни, хотя и достигаетъ иногда восьмидесяти лѣтъ. Талипотовая пальма. Она цвѣтетъ только одинъ разъ. Теперь я цвѣту. Да, я достану денегъ и поѣду домой. Я продамъ то, что написалъ; я пишу теперь большую книгу, и я продамъ теперь, завтра же все, что я успѣлъ написать. Я получу за это много денегъ. Вы хотите, чтобы я поѣхалъ домой?

— Благодарю васъ, тысячу разъ благодарю васъ… Простите, если я надѣюсь на слишкомъ многое — вѣрю въ слишкомъ многое, но такъ пріятно — вѣрить въ необычайно многое. Это счастливѣйшій день моей жизни.

Онъ снялъ шляпу и положилъ ее около себя.

Викторія поглядѣла вокругъ. По улицѣ шла какая-то дама, а дальше женщина съ корзиной. Викторія съ безпокойствомъ поглядѣла на часы.

— Вамъ уже пора итти? — спросилъ онъ. — Скажите мнѣ что-нибудь прежде, чѣмъ уйти, дайте мнѣ услышатъ, что… Я люблю васъ и говорю вамъ это. Отъ вашего отвѣта будетъ зависѣть… Вы владѣете мною всецѣло. Что вы мнѣ отвѣтите?

Молчаніе.

Онъ опустилъ голову.

— Нѣтъ, не говорите! — попросилъ онъ.

— Не здѣсь, — возразила она. — Я скажу это тамъ, дома.

Они пошли.

— Говорятъ, вы женитесь на дѣвочкѣ, которую вы спасли; какъ ее зовутъ?

— Вы говорите о Камиллѣ?

— Камилла Сейеръ. Говорятъ, что вы на ней женитесь.

— Да? Почему вы объ этомъ спрашиваете? Вѣдь; она еще ребенокъ. Я бывалъ у нихъ, у нихъ такой же большой, богатый замокъ, какъ и у васъ; я часто бывалъ у нихъ; нѣтъ, она еще ребенокъ!

— Ей пятнадцать лѣтъ. Мы встрѣчались съ ней въ обществѣ, я въ восторгѣ отъ нея. Она такая прелестная!

— Я не женюсь на ней, — сказалъ онъ.

— Нѣти, такъ нѣтъ.

Онъ взглянулъ на нее. Тѣнь пробѣжала по ея лицу.

— Почему вы теперь заговорили со мной объ этомъ? Вы хотите отвлечь мое вниманіе на другую?

Она быстро пошла дальше и ничего не отвѣтила. Они подошли къ дому камергера. Она схватила его за руку и повела за собой по лѣстницѣ наверхъ.

— Я не могу съ вами, — сказалъ онъ удивленно. Она позвонила, обернулась къ нему, грудь ея волновалась.

— Я люблю васъ! — сказала она, — Понимаете? Одного васъ люблю я!

Въ одно мгновеніе сбѣжала она на нѣсколько ступеней ниже, обняла его и поцѣловала. Она вся трепетала отъ его прикосновенія.

— Одного васъ люблю я, — повторила она, задыхаясь, съ затуманенными глазами.

Наверху отперли дверь, она вырвалась отъ него и быстро взбѣжала по лѣстницѣ.

IV

Свѣтаетъ, забрезжилъ холодный, сѣрый сентябрьскій день.

Тополи шумятъ въ саду. Открывается окно, изъ него высовывается человѣкъ и тихо напѣваетъ. Онъ полуодѣтъ и словно опьяненъ отъ счастья.

Вдругъ онъ отворачивается отъ окна и смотритъ на дверь. Къ нему постучали. Онъ крикнулъ: «Войдите!» Вошелъ пожилой человѣкъ.

— Здравствуйте! — обращается онъ къ вошедшему. Но послѣдній блѣденъ и внѣ себя отъ гнѣва, въ рукахъ у него лампа, потому что не совсѣмъ еще свѣтло.

— Я попросилъ бы васъ еще разъ обратить вниманіе, г-нъ Мюллеръ, г-нь Іоганнесъ Мюллеръ, и подумать, справедливо ли, вѣжливо ли вы поступаете? — гремитъ разгнѣванный старикъ.

— Да, — отвѣчаетъ Іоганнесъ, — вы правы. Но сегодня ночью на меня нашло вдохновеніе, посмотрите, все это я написалъ сегодня ночью. Я недаромъ провелъ эту ночь. А теперь я кончилъ. Я только открылъ окно и тихо напѣвалъ.

— Вы пѣли во весь голосъ! — говорить старикъ. — Я никогда не слыхалъ такого громкаго пѣнія понимаете? Да еще ночью.

Іоганнесъ хватаетъ со стола цѣлую пачку листковъ.

— Посмотрите! — воскликнулъ онъ. — Увѣряю васъ, никогда еще не писалось мнѣ такъ легко. Меня какъ бы освѣтила продолжительная молнія. Однажды я видѣлъ молнію, скользившую по телеграфной проволокѣ, точно это былъ огненный шарфъ. То же произошло сегодня и со мной. Что же мнѣ дѣлать? Мнѣ кажется, вы не будете больше на меня сердиться, если услышите, какъ это все произошло. Я сидѣлъ и писалъ, я не шевелился; я помнилъ о васъ и старался сидѣть тихо. Но наступила минута, когда я уже ни о чемъ больше не думалъ, грудь моя разрывалась, можетъ-быть, я тогда всталъ, можетъ-быть, я даже не разъ вставалъ и ходилъ по комнатѣ. Я былъ такъ счастливъ.

— Я не слыхалъ шума ночью, — сказалъ старикъ. — Но съ вашей стороны непростительно открывать такъ рано окно и кричать во весь голосъ.

— Конечно. Это непростительно. Но, вѣдь, я же вамъ объяснилъ. Я никогда не проводилъ подобной ночи. Вчера мнѣ многое пришлось пережить. Вчера я шелъ по улицѣ и встрѣтилъ свое счастье. О, слышите ли, я встрѣтилъ мою звѣзду, мое счастъе. Знаете, она потомъ поцѣловала меня. Ея губы были красны, и я люблю ее, она цѣлуетъ меня и опьяняетъ меня. Дрожали ли у васъ когда-нибудь такъ губы, что вы не могли говорить? Я не могъ говоритъ. Мое сердце заставляло трепетатъ все мое тѣло. Я прибѣжалъ домой и заснулъ; я сидѣлъ вотъ на этомъ стулѣ и спалъ. Вечеромъ я проснулся. Душа моя была охвачена волненіемъ, и я началъ писать. Что я писалъ? Вотъ, это все здѣсь! Мною овладѣло рѣдкое, возвышенное вдохновеніе, небеса разверзлись передо мной, мнѣ казалось, что въ душѣ моей наступилъ теплый лѣтній день, ангелъ протягивалъ мнѣ чашу съ виномъ, и я пилъ, это былъ опьяняющій напитокъ, и я пилъ его изъ гранатовой чаши. Слышалъ я бой часовъ? Видѣлъ я, какъ потухла лампа? Дай вамъ Богъ понятъ это! Я пережилъ все снова, я шелъ съ моей милой по улицѣ, и всѣ оглядывались на нее. Мы пришли въ паркъ, встрѣтили короля, я снялъ шляпу и отъ радости почти коснулся ею земли, и король взглянулъ на нее, на мою милую, потому что она стройна и прекрасна. Мы вернулись въ городъ, и всѣ школьники оглядывались на нее, потому что она молода и одѣта въ свѣтлое платъе. Подойдя къ красному каменному дому, мы вошли въ него. Я проводилъ ее вверхъ по лѣстницѣ, и мнѣ хотѣлось опуститься передъ ней на колѣни. Тогда она обняла меня и поцѣловала. Это случилось вчера вечеромъ. Если бы вы спросили меня, что я написалъ, я отвѣтилъ бы, что эта единая неудержимая пѣснь о радости и счастьѣ. Мнѣ казалось, что счастъе лежитъ передо мной, киваетъ мнѣ своей гибкой шеей, улыбается и тянется ко мнѣ.

— Довольно мнѣ слушать вашу боловню, — сказалъ съ досадой и нетерпѣніемъ старикъ. — Я говорилъ съ вами въ послѣдній разъ.

У двери Іоганнесъ остановилъ его.

— Постойте. Если бы вы могли видѣть, какъ свѣтъ заигралъ на вашемъ лицѣ. Я замѣтилъ, когда вы повернулись, какъ на ваше лицо упалъ свѣть отъ лампы. Вы не казались уже такимъ сердитымъ. Да, я открылъ окно, я пѣлъ слишкомъ громко. Я всѣхъ любилъ, какъ братьевъ. Иногда случается, что перестаешь разсуждать. Мнѣ нужно было помнитъ, что вы еще спите.

— Весь городъ еще спитъ.

— Да, еще очень рано. Мнѣ хочется вамъ сдѣлать подарокъ. Не откажитесь принятъ его. Это серебряный портсигаръ, я получилъ его въ подарокъ. Мнѣ подарила его маленькая дѣвочка, которую я однажды спасъ. Пожалуйста, примите его. Въ него входитъ двадцать папиросъ. Вы не хотите его принять? Да, вы не курите? Позвольте мнѣ завтра прійти къ вамъ и извиниться? Мнѣ хотѣлось бы чѣмъ-нибудь заслужить ваше прощеніе.

— Покойной ночи.

— Доброй ночи! Теперь я лягу спать. Обѣщаю вамъ. Вы не услышите больше никакого шума. И въ будущемъ я постараюсь не забывать этого.

Старикъ ушелъ.

Іоганнесъ быстро распахнулъ дверь и крикнулъ ему въ слѣдъ:

— Я уѣзжаю завтра. Я больше не буду вамъ мѣшать, завтра я уѣзжаю. Я забылъ вамъ это сказать. . . . . . . . . . . . . . .

На другой день ему не удалось уѣхать. Его задержали разныя дѣла, кое-что ему надо было купить, кое-что продать, такъ прошелъ и вечеръ. Какъ безумный метался онъ туда и сюда.

Наконецъ, онъ позвонилъ у дверей камергера. Дома ли Викторія?

Викторія ушла за покупками

Онъ объяснилъ, что онъ и Викторія были изъ одного мѣстечка, онъ хотѣлъ только повидать ее; если бы она была дома, онъ попросилъ бы позволенія повидать ее. Ему хотѣлось бы послать поклонъ домой.

Онъ пошелъ бродить по городу. Можетъ-быть, онъ ее встрѣтитъ или увидитъ гдѣ-нибудь, можетъ-быть, она проѣдетъ мимо въ каретѣ. Онъ бродилъ до вечера. Около театра онъ увидѣлъ ее, поклонился, улыбнулся и еще разъ поклонился, и она отвѣтила на его поклонъ. Онъ хотѣлъ подойти къ ней, ихъ отдѣляло всего нѣсколько шаговъ, вдругъ онъ замѣтилъ, что она не одна, съ ней былъ Отто, сынъ камергера, онъ былъ въ мундирѣ лейтенанта.

Іоганнесъ подумалъ: Теперь она, вѣроятно, кивнетъ мнѣ, или сдѣлаетъ знакъ глазами? Но она быстро вошла въ театръ, покраснѣвъ, съ опущенной головой, будто хотѣла спрятаться.

Можетъ-быть, ему удастся увидѣть ее въ театрѣ?

Онъ вошелъ и купилъ билетъ.

Онъ зналъ ложу камергера. У этихъ богачей, конечно, была ложа. Она сидѣла въ ней, сіяя своей красотой, и оглядывала публику. Видѣла ли она его?

Нѣтъ!

Въ антрактѣ онъ пошелъ въ коридоръ и дождался. Онъ снова поклонился, она взглянула на него съ нѣкоторымъ удивленіемъ и кивнула ему.

— Ты можешь получитъ здѣсь воду, — сказалъ Отто и показалъ на дверь.

Они прошли мимо.

Іоганнесъ поглядѣлъ имъ вслѣдъ. Какой-то туманъ застилалъ его глаза. Всѣ проходившіе толкали его и сердились, онъ машинально извинялся и продолжалъ стоять на томъ же мѣстѣ. Тутъ она исчезла.

Когда она вернулась, онъ низко поклонился ей и сказалъ:

— Простите, фрёкэнъ…

— Это Іоганнесъ, — сказала она. — Ты его узнаешь?

Отто что-то отвѣтилъ, разсѣянно взглянувъ на него.

— Вы, вѣроятно, хотите спросить, какъ поживаютъ ваши родные? — продолжала она, и ея лицо снова стало прекраснымъ и спокойнымъ. — Навѣрно я не знаю, но думаю, что у нихъ все идетъ хорошо. Даже навѣрно. Я передамъ имъ отъ васъ поклонъ.

— Благодарю. Вы скоро уѣзжаете?

— На-дняхъ. Хорошо, я передамъ вашъ поклонъ.

Она кивнула ему и ушла.

Іоганнесъ смотрѣлъ ей вслѣдъ, пока она не исчезла, потомъ вышелъ изъ театра. Тяжело и тоскливо ходилъ онъ взадъ и впередъ по улицамъ, чтобы убить время. Въ десять часовъ онъ стоялъ около дома камергера и ждалъ. Спектакль кончился, она сейчасъ пріѣдетъ. Можетъ быть, ему удастся отворить дверцу кареты и снять шляпу, отворить дверцу кареты и склониться до земли!

Наконецъ, черезъ полчаса она пріѣхала. Остаться ли ему у дверей дома и еще разъ напомнитъ о себѣ? Онъ слышалъ, какъ отворились ворота, карета въѣхала во дворъ и ворота снова захлопнулись. Тогда онъ обернулся.

Цѣлый часъ ходилъ онъ передъ домомъ взадъ и впередъ по улицѣ. Онъ никого не ждалъ и ничего не желалъ. Вдругъ ворота раскрылись, и Викторія вышла на улицу. Она была безъ шляпы, только на плечи былъ накинутъ шарфъ. Она улыбалась, не то боязливо, не то смущенно, и спросила, чтобы начать разговоръ:

— Вы гуляете и мечтаете?

— Нѣтъ, — отвѣчалъ онъ. — Я не мечтаю. Я просто хожу здѣсь.

— Я видѣла, что вы ходите взадъ и впередъ и хотила… Я видѣла васъ изъ окна. Я должна сейчасъ же вернуться.

— Благодарю васъ, что вы вышли, Викторія. Я былъ въ такомъ отчаяніи, а теперь все прошло. Простите, что я поклонился вамъ въ театрѣ; къ сожалѣнію, я былъ тоже здѣсь въ домѣ камергера и спрашивалъ васъ, я хотѣлъ васъ видѣть и узнать, чего вы хотите.

— Да, — сказала она, — вы же знаете все. Третьяго дня я сказала такъ много, что вы не могли не понять этого.

— Я попрежнему не увѣренъ во всемъ.

— Не будемъ больше говоритъ объ этомъ. Я сказала достаточно, я сказала слишкомъ много, а теперь вы страдаете изъ-за меня. Я люблю васъ, я не лгала третьяго дня и не лгу теперь, но многое раздѣляетъ насъ. Я очень люблю васъ, я говорю съ вами охотнѣе, чѣмъ съ кѣмъ-бы то ни было другимъ, но… Я не могу больше оставаться здѣсь, насъ могутъ увидѣть изъ оконъ. Іоганнесъ, существуетъ такъ много причинъ, которыхъ вы не знаете, поэтому вы не должны просить меня сказать, что я думаю. Я думала объ этомъ день и ночь; я думаю то, что я высказала. Но это невозможно.

— Что невозможно?

— Все. Все, слушайте, Іоганнесъ. Позвольте мнѣ быть гордой за васъ обоихъ.

— Хорошо, я согласенъ! Но третьяго дня вы были со мной ласковѣе. Вышло такъ, что вы встрѣтились со мной на улицѣ, вы были въ хорошемъ настроеніи, и вотъ…

Она вернулась, чтобы уйти.

— Развѣ я сдѣлалъ вамъ что-нибудь непріятное? — спросилъ онъ. Онъ измѣнился въ лицѣ и поблѣднѣлъ. — За что я лишился вашей…? Развѣ я что-нибудь нарушилъ за эти два дня?

— Нѣтъ, дѣло не въ этомъ! Я только думала объ этомъ, разве вы не думали объ этомъ? Развѣ вы не понимаете, что это совершенно невозможно. Я расположена къ вамъ, я очень цѣню васъ…

— И уважаю.

Она взглянула на него, улыбка сбѣжала съ ея губъ, и она еще горячѣе продолжала.

— Боже мой, неужели вы сами не понимаете, что папа сказалъ бы вамъ. Зачѣмъ вы заставляете меня говоритъ это? Вѣдь вы сами это знаете. Что изъ этого можетъ выйти? Развѣ я не права?

Молчаніе.

— Да, — отвѣтилъ онъ.

— А потомъ, — продолжала она, — есть такъ много причинъ… Нѣтъ, вы не должны больше ходить за мной въ театръ. Я такъ испугалась васъ. Вы не должны больше этого дѣлать.

— Хорошо, — сказалъ онъ.

Она схватила его за руку.

— Не можете ли вы хотъ ненадолго пріѣхать домой? Я была бы такъ рада. Какая у васъ горячая рука; а мнѣ такъ холодно. Нѣтъ, теперь ужъ мнѣ пора итти. Покойной ночи.

. . . . . . . . . . . .

— Покойной ночи, — отвѣтилъ онъ.

Холодно и сѣро тянулась улица, она казалась безконечно тянущейся лентой изъ песку. Ему встрѣтился мальчикъ, продававшій старыя, вялыя розы; онъ подозвалъ его, взялъ одну розу, далъ мальчику золотую монету въ пять кронъ и пошелъ дальше. Вскорѣ затѣмъ онъ увидѣлъ толпу дѣтей, играющихъ около воротъ. Мальчикъ лѣтъ десяти тихо сидѣлъ и смотрѣлъ на нихъ. Онъ слѣдилъ за игрой старческими, голубыми глазами, у него были впалыя щеки, четырехугольный подбородокъ, а на головѣ была надѣта холщевая шапочка. Эта была подкладка изъ-подъ шляпы. На ребенкѣ былъ надѣтъ парикъ, какая-то болѣзнь навсегда лишила его волосъ. Душа его казалась также совсѣмъ поблекшей.

Все это онъ замѣтилъ, хотя не имѣлъ никакого представленія, гдѣ онъ находится и куда идетъ.

Пошелъ дождь, онъ не замѣчалъ этого и не раскрывалъ зонтика, хотя цѣлый день носилъ его съ собой.

Выйдя, наконецъ, на площадь, гдѣ стояли скамейки, онъ подошелъ и сѣлъ на одну изъ нихъ. Дождь шелъ все сильнѣе и сильнѣе, машинально раскрылъ онъ зонтикъ и продолжалъ сидѣть. Вскорѣ его охватила непреодолимая усталость; мысли его начали путаться, онъ закрылъ глаза и задремалъ.

Черезъ нѣсколько времени его разбудилъ громкій разговоръ прохожихъ. Онъ всталъ и поплелся дальше. Мысли его прояснились, онъ вспомнилъ все происшедшее, даже мальчика, которому онъ заплатилъ пятъ кронъ за розу. Онъ вообразилъ себѣ восторгъ маленькаго торговца, когда онъ увидитъ, что — это золотая монета въ пятъ кронъ, а не въ двадцать пятъ ёръ. Богъ съ тобой!

И другія дѣти, спрятавшись отъ дождя, продолжали, можетъ-быть, играть въ воротахъ, а калѣка — десятилѣтній старикъ — сидѣль и смотрѣлъ на нихъ. Какъ знать, можетъ-быть, онъ сидѣлъ и радовался чему-нибудь, можетъ-быть, дома, на заднемъ дворѣ, у него была кукла, паяцъ или волчокъ. Можетъ-быть, онъ еще не все потерялъ въ жизни; можетъ-быть, въ его поблекшей душѣ еще теплилась надежда.

Его обогнала изящная, стройная дама. Онъ вздрогнулъ и остановился. Нѣтъ, онъ ея не знаетъ. Она повернула изъ сосѣдней улицы и быстро прошла мимо; у нея не было зонтика, хотя дождь лилъ ручьями. Онъ догналъ ее, взглянулъ на нее и прошелъ мимо.

Какая она была стройная и молодая! Она вся промокнетъ, простудится, а онъ не осмѣливается подойти къ ней. Онъ закрылъ зонтикъ, чтобы дождь промочилъ не ее одну. Когда онъ вернулся домой, была уже полночь.

На столѣ лежало письмо, это была пригласительная записка. Сейеры были бы очень рады, если бы онъ пришелъ къ нимъ завтра вечеромъ. Онъ встрѣтятъ знакомыхъ и между прочимъ — не отгадаетъ ли онъ самъ? — Викторію, барышню изъ замка! Затѣмъ шли привѣтствія.

Онъ заснулъ, сидя на стулѣ. Черезъ два часа онъ проснулся отъ холода. Полусонный, продрогшій, утомленный впечатлѣніями дня, онъ сѣлъ къ столу, чтобы отвѣтить на приглашеніе, котораго онъ не хотѣлъ принять.

Онъ написалъ отвѣтъ и хотѣлъ опустить его сейчасъ же въ ящикъ. Вдругъ онъ вспомнилъ, что Викторія тоже приглашена. Да, но она ему ничего объ этомъ не сказала, она боялась, что онъ придетъ, она не хотѣла встрѣчаться съ нимъ въ обществѣ.

Онъ разорвалъ письмо и написалъ другое, въ которомъ благодарилъ и обѣщалъ прійти. Рука его дрожала отъ внутренняго волненія, его охватило какое-то особенное радостное чувство горечи. Почему ему не пойти? Зачѣмъ ему скрываться? Довольно!

Онъ пришелъ въ сильное волненіе. Захвативъ полную горсть листковъ календаря, онъ разомъ оборвалъ ихъ и перенесъ свои числа на недѣлю впередъ. Ему казалось, что онъ чѣмъ-то обрадованъ, чѣмъ-то восхищенъ, онъ воспользуется этимъ часомъ, онъ закуритъ трубку, сядетъ на стулъ и будетъ наслаждаться. Но трубка не вычищена, онъ напрасно ищетъ ножъ или щипцы и отламываетъ вдругъ одну изъ стрѣлокъ отъ часовъ, стоящихъ въ углу, чтобы вычистить трубку. Видъ этого разрушенія дѣйствуетъ на него успокоительно, онъ смѣется внутренно и осматривается, что бы ему еще сломать.

Время идетъ. Не раздѣваясь, въ мокромъ платьѣ бросается онъ на постель и засыпаетъ.

Онъ проснулся поздно днемъ. Дождь все еще шелъ, на улицѣ было мокро. Въ головѣ его шумѣло, воспоминанія о снѣ путались съ событіями прошедшаго дня; онъ не чувствовалъ лихорадки, жаръ спалъ, онъ чувствовалъ пріятную прохладу, словно всю ночь бродилъ по душному лѣсу, а теперь вышелъ къ источнику.

Въ дверь раздался стукъ. Почтальонъ принесъ ему письмо. Онъ его распечаталъ, прочелъ и съ трудомъ понялъ. Онъ былъ отъ Викторіи, она писала въ двухъ словахъ, что забыла сказать ему: сегодня вечеромъ она будетъ у Сейеръ; она хочетъ встрѣтиться съ нимъ, хочетъ объясниться, хочетъ попросить его забыть ее и перенести это мужественно. Она извиняется за дурную бумагу и посылаетъ дружескій привѣтъ.

Онъ пошелъ въ городъ, пообѣдалъ, вернулся домой и написалъ Сейеръ отказъ, онъ не можетъ прійти, онъ съ удовольствіемъ приметъ это приглашеніе хоть на завтрашній вечеръ.

Это письмо онъ послалъ съ посыльнымъ къ Сейеръ.

V

Наступила осень. Викторія уѣхала, и вдоль узкой, длинной улицы тянулись все тѣ же домики и царила та же тишина. Въ комнатѣ Іоганнеса по ночамъ горѣлъ огонь. Онъ зажигалъ его вечеромъ, когда появлялись звѣзды, и тушилъ на разсвѣтѣ. Онъ работалъ и боролся, и писалъ свое большое произведеніе.

Такъ шли недѣли и мѣсяцы; онъ былъ одинъ и не искалъ общества, у Сейеръ онъ больше не былъ. Часто фантазія играла съ нимъ злыя шугки и заставляла его писать строки, не имѣющія ничего общаго съ его произведеніемъ; и позднѣе, прочитывая написанное, онъ долженъ былъ ихъ вычеркивать. Это сильно затрудняло его работу. Неожиданный шумъ, нарушившій тишину ночи, стукъ колесъ на мостовой, давали внезапный толчокъ его мыслямъ и отвлекали ихъ въ сторону: Сторонись съ дороги, ѣдетъ экипажъ!

Зачѣмъ? Зачѣмъ обращать вниманіе на этотъ экипажъ? Онъ проѣхалъ мимо, можетъ-бытъ, онъ уже на углу. Можетъ-быть, тамъ стоитъ человѣкѣ, безъ сюртука и шапки, онъ стоитъ, наклонившись впередъ и подставляя голову, онъ хочетъ, чтобы экипажъ переѣхалъ его, искалѣчилъ, убилъ насмерть. Этотъ человѣкъ хочетъ умереть, это его дѣло. Онъ не застегиваетъ больше пуговицъ на рубашкѣ и утромъ онъ не зашнуровалъ башмаковъ, все на немъ разстегнуто, худая грудь его обнажена; онъ долженъ умереть… Человѣкъ доживалъ свои послѣднія минуты, онъ написалъ другу письмо, записку, маленькую просьбу. Человѣкъ умеръ и оставилъ послѣ смерти это письмо. На немъ стояло число и подпись, оно было написано большими и маленькими буквами, хотя тотъ, кто писалъ его, черезъ часъ долженъ быть умереть. Это было такъ странно. Онъ даже сдѣлалъ подъ своей подписью обычный росчеркъ. А черезъ часъ онъ умерь.

Былъ еще человѣкъ. Онъ лежалъ одинъ въ своей маленькой комнатѣ, выкрашенной въ голубую краску и съ деревянной облицовкой.

Что же изъ этого? Ничего. На всемъ Божьемъ свѣтѣ онъ тотъ, кто долженъ теперь умереть. Онъ рѣшилъ это; онъ думаетъ объ этомъ до изнуренія. Онъ видитъ, что наступаетъ вечеръ, что стѣнные часы показываютъ восемь, и не понимаетъ почему они не бьютъ. Часы не бьютъ. Прошло уже нѣсколько минутъ послѣ восьми, они продолжаютъ чикать, но не бьютъ. Бѣдняга, его разумъ уже начинаетъ гаснутъ, часы пробили, а онъ этого и не замѣтилъ. Потомъ онъ прострѣлилъ портретъ своей матери, висѣвшій на стѣнѣ, къ чему ему теперь этотъ портретъ, и зачѣмъ ему быть цѣлымъ, когда его уже не будетъ? Его усталые глаза замѣчаютъ на столѣ цвѣточный горшокъ, онъ протягиваетъ руку и медленно, задумчиво опрокидываетъ на полъ большой цвѣточный горшокъ, и онъ разбивается. Потомъ онъ выбрасываетъ въ окно янтарные мундштуки. Ему кажется такимъ понятнымъ, что они не должны здѣсь лежать, когда его не будетъ. Черезъ недѣлю этотъ человѣкъ умеръ.

Іоганнесъ поднялся и заходилъ взадъ и впередъ по комнатѣ. Сосѣдъ по комнатѣ проснулся, пересталъ храпѣть, и раздался вздохъ, стонъ, полный отчаянія. Іоганнесъ на цыпочкахъ подходитъ къ столу и снова садится. Вѣтеръ шумитъ въ тополяхъ подъ окнами, и ему становится холодно. Со старыхъ тополей опали листья, и они похожи на печальныхъ уродовъ; нѣкоторые узловатые сучья трутся о стѣну дома и издаютъ скрипучіе звуки, напоминающіе звуки пилы, двигающейся взадъ и впередъ по дереву.

Онъ пробѣгаетъ глазами листки и прочитываетъ написанное. Да, его фангазія опять занесла его въ сторону. Ему совсѣмъ не нужна исторія о смерти и проѣзжающемъ мимо экипажѣ. Онъ пишетъ о садѣ, о зеленомъ роскошномъ садѣ, близъ своего дома, о садѣ при замкѣ. О немъ пишетъ онъ. Онъ лежитъ теперь мертвый, занесенный снѣгомъ; и все-таки онъ пишетъ о немъ, и въ немъ царитъ не зима и снѣгъ, а весна и благоуханіе и теплые вѣтры. Вечеръ. Вода течетъ тихая и глубокая и кажется озеромъ изъ клея; сирень благоухаетъ, живая изгородь высится, покрытая почками и зелеными листиками, а воздухъ такъ тихъ, что слышно, какъ токуетъ глухарь по ту сторону пруда. На дорожкѣ сада стоитъ Викторія, она одна, одѣта въ бѣломъ, ей двадцатъ лѣтъ. Вотъ стоитъ она. Она выше самаго высокаго розоваго куста, она смотритъ поверхъ воды, мимо лѣсовъ, и взглядъ ея достигаетъ дремлющихъ вдали горъ; она выглядить бѣлой душой, вѣющей среди зеленаго сада. Внизу по дорогѣ раздается шумъ, она дѣлаетъ нѣсколько шаговъ, входитъ въ бесѣдку; опирается локтемъ на перила и смотритъ внизъ. Человѣкъ, идущій по дорогѣ, снимаетъ шляпу и кланяется, почти касаясь шляпой земли. Она киваетъ головой. Человѣкъ оглядывается, на дорогѣ никого нѣтъ, никто не слѣдитъ за нимъ, онъ дѣлаетъ нѣсколько шаговъ по направленно къ стѣнѣ. Она откидывается назадъ и кричитъ: «Нѣтъ, нѣтъ!» Она машетъ ему рукой. — Викторія, говоритъ онъ, это было истинно вѣрно то, что вы разъ сказали: я не долженъ мечтать объ этомъ, потому что это невозможно. — Да, отвѣчаетъ она, но чего же вы хотите? Онъ подходить совсѣмъ близко, ихъ раздѣляетъ только стѣна и раздается его отвѣтъ:- Чего я хочу? Видите ли, я только хочу простоять здѣсь одну минуту. Это послѣдній разъ. Я хочу подойти къ вамъ какъ можно ближе, какъ можно ближе; типерь я стою близъ васъ! — она молчить. Проходить минута. — Прощайте, говорить онъ и снимаетъ шляпу, опятъ почти касаясь земли. — Прощайте, отвѣчаетъ она. И онъ уходитъ, не оглядываясь.

. . . . . . . . . . . .

Что ему за дѣло до смерти? Онъ собираетъ всѣ исписанные листки и бросаетъ ихъ въ печь. Тамъ лежали уже другіе листки, которые нужно было сжечь, — горячій потокъ фантазіи, выступившій изъ береговъ. И онъ писалъ дальше о человѣкѣ, стоящемъ на дорогѣ, объ этомъ удивительномъ человѣкѣ, который поклонился и ушелъ, когда прошла его минута. А тамъ, въ саду осталась молодая дѣвушка въ бѣломъ, вступившая въ свою двадцатую весну.

Она не хотѣла его, нѣтъ. Но онъ стоялъ у стѣны, за которой она жила. Онъ былъ однажды такъ близко отъ нея. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Шли недѣли и мѣсяцы и наступила весна. Снѣгъ растаялъ, отовсюду несся шумъ освободившихся ручьевъ и потоковъ. Прилетѣли ласточки, и въ лѣсу, примыкающемъ къ городу, началась веселая и шумная жизнь звѣрей и птицъ. Отъ земли поднимался свѣжій, пряный запахъ.

Онъ работалъ всю зиму. Какъ бы въ добавленіе къ его тяжелой работѣ, и день и ночь скрипѣли о стѣну дома крѣпкіе сучья тополей; теперь наступила весна, и скрипучіе звуки пилы замолкли.

Онъ распахнулъ окно и выглянулъ въ него; на улицѣ уже стихло, хотя еще не было полуночи, звѣзды сіяли на безоблачномъ небѣ, завтрашній день обѣщалъ быть яснымъ и теплымъ. Изъ города несся неясный, смѣшанный шумъ. Вдругъ раздался желѣзнодорожный свистокъ, это проходилъ ночной поѣздъ; онъ звучалъ въ ночной тишинѣ, какъ одинокій крикъ пѣтуха. Теперь наступило время работы, этотъ свистъ ночного поѣзда всю зиму напоминалъ ему объ этомъ.

Онъ закрываетъ окно и снова садится къ столу. Онъ отбрасываетъ въ сторону книги, которыя онъ читалъ, и ищетъ бумагу. Онъ схватываетъ перо.

Его большое произведеніе уже почти кончено, остается только заключительная глава, какъ бы привѣтъ съ уплывшаго вдаль корабля, и она уже готова въ его воображеніи:

Въ маленькомъ трактирчикѣ на проѣзжей дорогѣ сидитъ путешественникъ. Онъ здѣсь проѣздомъ и ѣдетъ далеко, далеко. У него сѣдые волосы и борода, онъ прожилъ уже не мало, не мало лѣтъ, но еще высокъ и силенъ и не такъ старъ, какъ выглядитъ. На дворѣ стоитъ его экипажъ, лошади отдыхаютъ, кучеръ веселъ и доволенъ, потому что путешественникъ велѣлъ дать ему вина и накормить его. Когда путешественникъ записалъ свое имя, хозяинъ узналъ его, низко поклонился ому и оказалъ ему много почестей. Кто живетъ теперь въ замкѣ? — спросилъ онъ. Хозяинъ отвѣчалъ: Полковникъ, онъ очень богатъ, а госпожа очень милостива ко всѣмъ. Ко всѣмъ? переспросилъ про себя путешественникъ и странно улыбнулся, и ко мнѣ тоже? И онъ сѣлъ и началъ писатъ, и дописавъ до конца, перечелъ еще разъ, — это были грустные и спокойные стихи, но въ нихъ было много горечи. Затѣмъ онъ разорвалъ бумагу и продолжалъ сидѣть и рвать ее на мелкіе куски.

Въ дверь постучали и вошла одѣтая въ желтое дама. Она откинула вуаль, это была владѣлица замка, фрау Викторія. Она прекрасна, какъ королева. Путешественникъ встаетъ, его душа въ ту же минуту освѣщается яркимъ пламенемъ, подобнымъ тому, съ какимь рыбаки ловятъ ночью рыбу. Вы такъ милостивы ко всѣмъ, говоритъ онъ съ горечью, вы пришли и ко мнѣ. Она не отвѣчаетъ, она стоитъ и смотритъ на него, все лицо ея залито яркимъ румянцемъ. Чего вы хотите? — спрашиваетъ онъ съ той же горечью:- Вы пришли затѣмъ, чтобы напомнить мнѣ прошлое? Такъ это будетъ послѣдній разъ, я уѣзжаю навсегда. И снова ничего не отвѣчаетъ молодая владѣлица замка, но губы ея дрожатъ. Онъ говоритъ: Развѣ вамъ недостаточно, что я уже сознался въ своемъ безуміи, ну, такъ слушайте, я признаюсь въ немъ еще разъ: я мечталъ о васъ, я былъ васъ недостоинъ, теперь вы довольны? И съ возрастающей горячностью онъ продолжалъ: Вы отвѣтили мнѣ «нѣтъ», вы вышли замужъ за другого; я былъ мужикъ, медвѣдь, дикарь, случайно попавшій въ юности въ королевскій паркъ. Путешественникъ опускается на стулъ, рыдаетъ и молитъ: О, уходите! Простите меня, идите своей дорогой! Вся краска сходитъ съ лица владѣлицы замка. Она заговорила и произноситъ слова медленно и отчетливо: Я люблю васъ, повѣрьте мнѣ, наконецъ: одного васъ люблю я, будьте счастливы! И молодая владѣлица замка быстро выходитъ изъ комнаты, закрывъ лицо руками…..

. . . . . . . . . . . . . . .

Онъ кладетъ перо и откидывается за спинку стула.

Точка. Конецъ. Передъ нимъ лежала книга, всѣ исписанные листки, работа девяти мѣсяцевъ. Радостное чувство удовлетворенія охватило его, произведеніе его было закончено. И пока онъ сидитъ и глядитъ въ окно, черезъ которое уже брезжитъ свѣтъ, въ головѣ его все шумитъ и звенитъ, и мысли бѣгутъ дальше. Его охватило вдохновеніе, мысли его подобны необработанному, дикому саду, отъ почвы котораго поднимаются испаренія.

Какимъ-то чудеснымъ образомъ очутился онъ въ глубокой вымершей долинѣ, гдѣ прекратилась всякая жизнь.

Вдали одинокій и заброшенныя стоитъ органъ и играетъ. Онъ подходитъ къ нему ближе и осматриваетъ его; изъ одной стороны органа течетъ струйка крови въ то время, какъ онъ играетъ… Идя дальше, онъ приходитъ на рыночную площадь. Здѣсь все пустынно, не видно ни деревца, не слышно ни звука, пустынная рыночная площадь. Но на пескѣ видны слѣды мужской обуви, а въ воздухѣ еще висятъ послѣднія слова, произнесенныя на этомъ мѣстѣ,- такъ еще недавно жизнь покинула его. Какое-то особенное чувсгво охватываетъ его, эти слова, висящія въ воздухѣ, надъ площадью, наводятъ на него ужасъ. Онъ отгоняетъ ихъ отъ себя, но онѣ снова возвращаются, и это уже не слова, а старики: цѣлая толпа танцующихъ стариковъ; теперь онъ это видить. Зачѣмъ они танцуютъ, и почему они не веселы, когда танцуютъ? Отъ этихъ стариковъ вѣетъ холодомъ, они не смотрятъ на него, они слѣпы, и когда онъ зоветъ ихъ, они не слышатъ, потому что глухи. Онъ идетъ на востокъ, къ солнцу, и приходитъ къ горѣ. Чей-то голосъ кричитъ ему: подошелъ ты къ горѣ? Да, отвѣчаетъ онъ, я подошелъ къ горѣ. Тогда голосъ говорить: на горѣ, у подножія которой ты стоишь, я лежу связанный, иди на край свѣта и освободи меня! Тогда онъ идетъ на край свѣта. Около моста стоитъ человѣкъ и подстерегаетъ его, онъ крадетъ тѣни; человѣкъ этотъ изъ мускуса. Ледяной ужасъ охватываетъ его при видѣ человѣка, который хочетъ отнять у него его тѣнь. Онъ плюетъ на него и грозитъ ему сжатыми кулаками, но человѣкъ стоитъ неподвижно и ждетъ его. Обернись! кричитъ голосъ сзади него. Онъ оборачивается и видитъ голову, которая катится передъ нимъ и указываетъ ему дорогу. Это человѣческая голова, и по временамъ она молча и тихо смѣется. Онъ идеть за ней. Она дни и ночи катится передъ нимъ, а онъ идетъ слѣдомь за ней, на берегу моря она проскальзываетъ въ песокъ и исчезаетъ. Онъ бросается въ море и погружается на дно. Онъ стоитъ у великолѣпной двери и его встрѣчаетъ большая лающая рыба. На шеѣ у нея грива, и она лаетъ, какъ собака. Сзади рыбы стоитъ Викторія. Онъ протягиваетъ къ ней руку, она стоитъ обнаженная и волосы ея развѣваюіся по вѣтру. Онъ зоветъ ее, онъ слышитъ свой крикъ — и просыпается.

Іоганнесъ встаетъ и подходить къ окну. Почти уже разсвѣло, и онъ видитъ въ маленькое зеркало, что вѣки его красны. Онъ тушитъ лампу и при сѣромъ утреннемъ свѣтѣ прочитываетъ еще разъ послѣднюю страницу своей книги. Потомъ онъ ложится спать. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Въ этотъ же день Іоганнесъ заплатилъ за комнату, сдалъ свою рукопись и покинулъ городъ. Онъ уѣхалъ за границу и никто не зналъ куда.

VI

Большая книга вышла изъ печати, цѣлое королевство, маленькій, шумный міръ настроеній голосовъ и образовъ. Ее раскупали и читали. Прошло нѣсколько мѣсяцевъ; когда наступила осень, Іоганнесъ выпустилъ въ свѣтъ новую книгу. Что же произошло? Имя его было у всѣхъ на устахъ, счастье не покидало его. Эту книгу онъ написалъ на чужбинѣ, вдали отъ воспоминаній пережитаго на родинѣ, и она была крѣпка и сильна, какъ вино.

Милый читатель, это исторія Дидриха и Изелины. Она была написана въ доброе время, во дни ничтожныхъ работъ, когда все легко переносилось, написана съ сильной любовью къ Дидриху, котораго Богъ поразилъ любовью. . . . . . . . . . . . .

Іоганнесъ жилъ въ чужихъ странахъ, никто не зналъ гдѣ именно. И прошло больше года, прежде чѣмъ кто-либо узналъ объ этомъ. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

— Кажется, стучатъ въ дверь, — сказалъ разъ вечеромъ старый мельникъ.

Онъ съ женой тихо сидѣли и прислушивались.

— Ничего не слышно, — сказала она, — уже десять часовъ, скоро ночь.

Прошло нѣсколько минутъ.

Въ дверь раздался короткій твердый стукъ, словно кто-то собрался, наконецъ, съ мужествомъ постучать. Мельникъ отворилъ дверь. На порогѣ стоитъ барышня изъ замка.

— Это я, не бойтесь, — говоритъ она, робко улыбаясь. Она входитъ, ей подаютъ стулъ, но она не садится. На ея голову накинутъ только шарфъ, а на ногахъ маленькія, открытыя туфли, хотя весна еще не наступила и на дорогѣ грязно.

— Я хотѣлъ васъ предупредить, что весной пріѣдетъ лейтенантъ, — сказала она. — Лейтенантъ, — мой женихъ. Онъ хочетъ охотиться, я хотѣла предупредить васъ объ этомъ, чтобы вы не пугались.

Мельникъ съ женой съ удивленіемъ взглянули на барышню изъ замка. До сихъ поръ никто не предупреждалъ ихъ, когда гости изъ замка собирались охотиться въ лѣсахъ или поляхъ; они растроганно поблагодарили ее.

Викторія направилась къ двери.

— За этимъ только я и пришла. Я подумала, вы уже старые люди, лучше, если я предупрежу васъ.

Мельникъ отвѣчалъ:

— Благодаримъ васъ, милая фрёкэнъ! Но милая фрёкэнъ промочитъ ноги въ такихъ тонкихъ башмачкахъ.

— Нѣтъ, на дорогѣ уже обсохло, — коротко сказала она, — Я пошла прогуляться. Покойной ночи!

— Покойной ночи!

Она надавила ручку двери и вышла. Въ дверяхъ она остановилась и спросила:

— Да, вы ничего не знаете объ Іоганнесѣ?

— Нѣтъ, мы ничего не знаемъ о немъ — благодаримъ за память. Мы ничего не знаемъ о немъ.

— Онъ, вѣроятно, скоро пріѣдетъ. Я думала, онъ вамъ писалъ.

— Нѣтъ, онъ не писалъ съ прошлой весны. Іоганнесъ, должно-быть, въ чужихъ странахъ.

— Да, въ чужихъ странахъ. Ему тамъ хорошо. Онъ самъ пишетъ, что живетъ беззаботно. Ему тамъ хорошо живется.

— Да, да, Богъ знаетъ! Мы ждемъ его, — намъ онъ не пишетъ и никому не пишетъ. Мы только ждемъ его.

— Ему тамъ, вѣроятно, лучше, если у него тамъ нѣтъ никакихъ заботъ. Ну, да это его дѣло. Мнѣ просто хотѣлось знать, пріѣдетъ ли онъ весной домой. Покойной ночи!

— Доброй ночи!

Мельникъ съ женой проводили ее до воротъ и видѣли, какъ она, гордо поднявъ голову, шла по дорогѣ къ замку, ступая по лужамъ и грязи на растаявшей землѣ. . . . . . . . . . .

Черезъ два дня отъ Іоганнеса пришло письмо. Приблизительно черезъ мѣсяцъ онъ вернется домой, когда окончитъ новую книгу. Все это долгое время ему жилось хорошо, новая работа его скоро закончится, жизнь цѣлаго міра прошла черезъ его мозгъ. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Мельникъ идетъ въ замокъ. На дорогѣ онъ находитъ носовой платокъ съ мѣткой Викторія, она потеряла его третьяго дня вечеромъ.

Барышня наверху, но горничная предлагаетъ передать ей, что ему нужно.

Мельникъ отказывается. Онъ лучше подождетъ.

Наконецъ, приходитъ барышня.

— Мнѣ сказали, вы хотите меня видѣть? — спросила она, отворяя двери въ сосѣднюю комнату.

Мельникъ входитъ, подаетъ ей платокъ и говоритъ:

— Мы получили отъ Іоганнеса письмо.

Радостная улыбка освѣщаетъ ея лицо, на минуту, на краткое мгновенье. Она отвѣчаетъ:

— Благодарю васъ. Да, это мой платокъ.

— Онъ скоро пріѣдетъ домой, — продолжаетъ почти шопотомъ мельникъ.

Лицо ея принимаетъ холодное выраженіе.

— Говорите громче, кто пріѣзжаетъ? — переспрашиваетъ она.

— Іоганнесъ.

— Іоганнесъ? Ну такъ что же?

— Ничего, только… мы думали, что объ этомъ надо сказать. Мы говорили объ этомъ съ женой, и она тоже такъ подумала. Вы спрашивали третьяго дня, пріѣдетъ ли онъ весной. Да, онъ пріѣдетъ.

— Вы этому очень рады? — сказала барышня. — Когда онъ пріѣзжаетъ?

— Черезъ мѣсяцъ.

— А!.. Вы хотите мнѣ сказать еще что-нибудь?

— Нѣтъ. Мы только подумали, такъ какъ вы спросили. Нѣтъ, мнѣ больше ничего не нужно. Я хотѣлъ сказать только это.

Мельникъ снова понизилъ голосъ.

Она проводила его до двери. На крыльцѣ они встрѣтились съ ея отцомъ и она громко и равнодушно сказала, проходя мимо:

— Мельникъ говоритъ, что Іоганнесъ скоро пріѣдетъ домой. Ты, вѣдь, помнишь Іоганнеса?

А мельникъ, выйдя изъ воротъ замка, клялся, что никогда, никогда онъ не будетъ такимъ дуракомъ, чтобы слушаться жены, когда она хочетъ что-то понимать въ тайныхъ дѣлахъ. Пусть она такъ и знаетъ.

VII

Онъ когда-то хотѣлъ срѣзать на удочку эту гибкую рябину, растущую на мельничной плотинѣ, теперь же, черезъ столько лѣтъ, дерево стало толще его руки. Онъ удивленно взглянулъ на нее и пошелъ дальше.

Вдоль ручья попрежнему зеленѣла чаща папоротниковъ, цѣлый лѣсъ, черезъ который скотъ протопталъ тропинки, невидныя подъ листьями папоротниковъ. Онъ продирался черезъ чащу, какъ въ дни дѣтства, разводя руками и утаптывая траву ногами. Насѣкомыя и гады бѣжали при видѣ этого большого человѣка.

Наверху въ каменоломнѣ онъ нашелъ подснѣжники, шиповникъ и фіалки въ полномъ цвѣту. Онъ рвалъ цвѣты, и знакомый запахъ напоминалъ ему прежнее время. Вдали синѣли холмы, а по ту сторону бухты куковала кукушка.

Онъ сѣлъ; черезъ нѣсколько времени онъ началъ напѣвать какую-то мелодію. Внизу на тропинкѣ раздались шаги.

Наступилъ вечеръ, солнце сѣло; въ воздухѣ еще было тепло; надъ лѣсами, холмами и прудомъ царила безконечная тишина. По тропинкѣ поднималась женская фигура. Это была Викторія, въ рукахъ у нея была корзинка. Іоганнесъ всталъ, поклонился и хотѣлъ уйти.

— Я не хотѣла вамъ мѣшать, — сказала она. — Я хочу нарвать цвѣтовъ.

Онъ ничего не отвѣтилъ. Онъ не подумалъ о томъ, что въ ея саду росли всевозможные цвѣты.

— Я взяла для цвѣтовъ корзинку, — продолжала она. — Но я, пожалуй, ихъ не найду. Я хотѣла нарвать ихъ для гостей. Мы ждемъ гостей.

— Здѣсь есть шиповникъ и фіалки, — сказалъ онъ. — Выше растетъ хмель. Но теперь, пожалуй, ему еще рано цвѣсти.

— Вы стали блѣднѣе, чѣмъ прежде, — замѣтила она, обернувшись къ нему. — Прошло уже два года, я слышала, вы были за границей. Я читала ваши книги.

Онъ продолжалъ молчать. Ему пришло въ голову, что слѣдовало бы сказать «добрый вечеръ» и пройти мимо. Съ того мѣста, гдѣ онъ стоялъ, ему стоило сдѣлать шагъ внизъ до сосѣдняго камня, еще шагъ до нея, и все вышло бы само собой. Она стояла посреди тропинки. На ней было желтое платье и красная шляпа, она была хороша и прекрасна; шея ея была обнажена.

— Я загораживаю вамъ дорогу, — пробормоталъ онъ и отошелъ въ сторону. Онъ старался овладѣть собой, чтобы не выдать волненія.

Ихъ отдѣлялъ одинъ шагъ. Она не давала ему дороги и стояла неподвижно. Они взглянули другъ другу въ глаза. Вдругъ она покраснѣла, опустила глаза и отошла въ сторону, лицо ея приняло нерѣшительное выраженіе, но она принудила себя улыбнуться. Онъ подошелъ къ ней и остановился; ея смущенная улыбка тронула его, сердце его забилось и онъ сказалъ, чтобы что-нибудь сказать:

— Вы, вѣроятно, часто бывали въ городѣ? Съ тѣхъ поръ? — Я вспомнилъ, гдѣ много цвѣтовъ, — на холмѣ, гдѣ стоитъ флагштокъ.

Она обернулась къ нему, и онъ увидѣлъ, что она была блѣдна и смущена.

— Не придете ли вы къ намъ вечеромъ? — сказала она. — Не придете ли вы къ намъ въ гости? Къ намъ пріѣдутъ гости изъ города, — прибавила она, и легкая краска снова покрыла ея лицо. — Изъ города пріѣдетъ нѣсколько человѣкъ. Это будетъ на-дняхъ, но я еще вамъ дамъ знать. Что вы мнѣ отвѣтите?

Онъ не отвѣчалъ. Это общество было не для него, онъ не принадлежалъ къ посѣтителямъ замка.

— Вы не должны отказываться. Вы не будете скучать, я позаботилась объ этомъ и приготовила вамъ сюрпризъ.

Молчаніе.

— Вы не можете ужъ ничѣмъ удивить меня, — возразилъ онъ.

Она закусила губу; горькая улыбка мелькнула на ея лицѣ.

— Чего вы хотите отъ меня? — произнесла она беззвучно.

— Я ничего не хочу отъ васъ, фрёкэнъ Викгорія. Я сиделъ здѣсь на камнѣ, я хотѣлъ избавить васъ отъ своего присутствія.

— О да, я шла домой, я ходила по лѣсу цѣлый день и, наконецъ, пришла сюда. Мнѣ слѣдовало бы пройти другой дорогой, по ручью, тогда бы я не пришла сюда.

— Милая фрёкэнъ, все это принадлежитъ вамъ, а не мнѣ.

— Я была разъ несправедлива къ вамъ, Іоганнесъ, мнѣ хотѣлось бы это загладить, заставить васъ забыть прошлое. Я, дѣйствительно, приготовила, вамъ сюрпризъ, и надѣюсь, что вы будете довольны. Больше теперь я не могу сказать. Но я васъ прошу притти къ намъ.

— Если это доставитъ вамъ удовольствіе, я приду.

— Вы, правда, придете?

— Да, благодарю васъ за вниманіе.

Сойдя по тропинкѣ въ лѣсъ, онъ оглянулся назадъ. Она сидѣла, корзинка стояла около нея. Онъ не пошелъ домой, но продолжалъ ходитъ взадъ и впередъ по дорогѣ. Тысячи мыслей вихремъ кружились въ его головѣ. Сюрпризъ? Она говорила, что это будетъ на-дняхъ, голосъ ея дрожалъ. Горячая волна радости охватила его, сердце его сильно забилось, и онъ чувствовалъ, какъ поднимается въ высь надъ дорогой, по которой онъ шелъ. И случайно ли она сегодня опять, была одѣта въ желтое платье? Онъ видѣлъ ея руку, на которой она носила кольцо, — кольца не было.

Прошелъ часъ. Испаренія лѣса и поля поднимались вокругъ него, они проникали въ его дыханіе и сердце. Онъ сѣлъ, откинулся назадъ, заложилъ руки за голову и долго сидѣлъ такъ, прислушиваясь къ кукушкѣ, кукующей по ту сторону бухты. Страстныя пѣсни птицъ дрожали кругомъ него въ воздухѣ.

Онъ переживалъ все случившееся. Когда она поднялась къ нему въ каменоломню, она выглядѣла въ своемъ желтомъ платьѣ и ярко-красной шляпѣ бабочкой, перелетающей съ камня на камень и, наконецъ, остановившейся передъ нимъ.

— Я не хотѣла вамъ мѣшать, — сказала она и улыбалась. Губы ея были красны, и она вся сіяла и свѣтилась, какъ звѣзда. На шеѣ ея виднѣлись тонкія, глубокія жилки, а родинки подъ глазами придавали мягкій колоритъ лицу. Ей было двадцатъ лѣтъ.

Сюрпризъ? Что она хочетъ сдѣлать? Можеть-быть, она хочетъ показать ему его книги, принести ему эти нѣсколько томиковъ и порадовать его тѣмъ, что она ихъ купила и разрѣзала? Получите эту ничтожную долю вниманія и дружескаго утѣшенія! Примите эту ничтожную долю участія!

Онъ быстро вскочилъ и остановился. Викторія шла назадъ съ пустой корзинкой.

— Вы не нашли цвѣтовъ? — спросилъ онъ, давая ей дорогу.

— Нѣтъ, даже не искала ихъ, я просто сидѣла тамъ.

Онъ сказалъ:

— Да, чтобы не забыть: вы не должны думать, что причинили мнѣ какое-либо страданіе. Вамъ нечего заглаживатъ какими бы то ни было дружескими утѣшеніями.

— Нѣтъ! — вскрикнула она, пораженная. Она задумалась и глядѣла на него. — Нѣтъ! Мнѣ казалось, что тогда я бы не хотѣла, чтобы вы продолжали сердиться на меня за то, что произошло.

— Нѣтъ, я не сержусь на васъ.

Она задумалась на минуту. Потомъ сразу гордо выпрямилась.

— Отлично, — сказала она. — Мнѣ бы слѣдовало знать это. Это не произвело такого сильнаго впечатлѣнія. Ну, такъ не будемъ больше говоритъ объ этомъ.

— Да, бросимъ этотъ разговоръ. Мои впечатлѣнія не имѣютъ для васъ никакого значенія, какъ прежде, такъ и теперь.

— Прощайте! — сказала она. — До свиданія!

— Прощайте! — отвѣчалъ онъ.

И они разошлись въ разныя стороны. Онъ остановился и оглянулся. Онъ шла впередъ. Онъ протянулъ руки и шепталъ тихо и нѣжно: «я не сержусь на васъ, нѣтъ, нѣтъ, я не сержусь; я все еще люблю васъ, люблю васъ…»

— Викторія! — крикнулъ онъ.

Она услышала, вздрогнула, оглянулась, но продолжала итти дальше.

Прошло нѣсколько дней. Іоганнесъ былъ охваченъ страшнымъ безпокойствомъ, онъ не работалъ, не спалъ, почти цѣлые дни проводилъ онъ въ лѣсу. Онъ поднялся на холмъ, поросшій соснами, гдѣ поднимался флагштокъ. На шестѣ развѣвался флагъ такъ же, какъ и на башнѣ замка.

Его охватило странное чувство. Въ замкѣ, слѣдовательно, ждутъ гостей и на-дняхъ будетъ устроенъ праздникъ.

День стоялъ тихій и жаркій; ручей лѣниво протекалъ среди знойнаго ландшафта. Къ берегу подходилъ пароходъ и оставлялъ на зеркальной поверхности моря бѣлый пѣнистый слѣдъ. Изъ воротъ замка выѣхали четыре экипажа и направились къ пристани.

Пароходъ остановился, съ него сошли мужчины, дамы и сѣли въ экипажи. Изъ замка раздались выстрѣлы; двое людей стояли на высокой башнѣ, заряжали и стрѣляли, заряжали и стрѣляли изъ охотничьихъ ружей. Когда они выстрѣлили въ двадцать первый разъ, экипажи въѣхали въ ворота замка, и стрѣльба прекратилась.

Да, въ замкѣ будетъ устроенъ праздникъ. Гостей встрѣтили флагами и салютами изъ ружей. Въ экипажахъ сидѣло нѣсколько офицеровъ; можетъ-быть, и Отто былъ среди нихъ.

Іоганнесъ сошелъ съ холма и пошелъ домой. Его догналъ слуга изъ замка. Онъ несъ въ шапкѣ письмо, его послала фрёкэнъ Викторія и онъ долженъ былъ дождаться отвѣта.

Іоганнесъ съ сильно бьющимся сердцемъ прочелъ письмо. Викторія въ сердечныхъ выраженіяхъ приглашала его притти. На этотъ разъ она просила его. Посланный долженъ былъ принести отвѣтъ.

Горячее чувство неожиданной радости снова охватило его, кровь прилила ему къ головѣ и онъ отвѣтилъ посланному, что придетъ. Да, онъ сердечно благодаритъ и сейчасъ придетъ.

Онъ далъ посланному до смѣшного крупную монету и поспѣшилъ домой, чтобы переодѣться.

VIII

Первый разъ въ жизни вошелъ онъ въ ворота замка и поднялся по лѣстницѣ въ первый этажъ. Изъ комнатъ доносился смутный шумъ голосовъ, сердце его сильно забилось, онъ постучалъ и вошелъ. Еще нестарая хозяйка дома вышла ему навстрѣчу, ласково поздоровалась съ нимъ и подала ему руку. Она рада его видѣть, она помнитъ его еще совсѣмъ маленькимъ мальчикомъ, а теперь онъ уже взрослый мужчина. — И казалось, что хозяйка дома хочетъ сказать еще многое другое, она долго держала его руку въ своей и пытливо глядѣла на него.

И хозяинъ дома подошелъ къ нему и подалъ ему руку. Какъ сказала уже жена, онъ сталъ большимъ и не только въ одномъ смыслѣ большимъ человѣкомъ. Онъ знаменитость, очень радъ видѣть. — Его представили мужчинамъ и дамамъ, камергеру, увѣшенному орденами, супругѣ камергера, сосѣднему помѣщику и лейтенанту Отто. Викторіи онъ не видѣлъ.

Черезъ нѣсколько времени вошла Викторія, блѣдная, почти смущенная; она вела подъ руку молоденькую дѣвушку. Онѣ шли по залѣ, подходили къ гостямъ, здоровались и болтали. Передъ Іоганнесомъ онѣ остановились.

Викторія улыбнулась и сказала:

— Видите, вотъ Камилла, развѣ это вамъ не сюрпризъ? Вѣдь вы знакомы.

Она постояла съ минуту, поглядѣла на нихъ и вышла изъ залы.

Іоганнесъ въ первое мгновеніе былъ ошеломленъ и изумленъ. Такъ вотъ что за сюрпризъ! Викторія дружески предлагала ему другую вмѣсто себя. Слушайте, идите и берите другъ друга, вы люди! Весна въ полномъ цвѣту, солнце свѣтитъ; распахните окно, изъ сада несется ароматъ, и скворцы поютъ на березовыхъ вѣтвяхъ. Почему же вы не говорите другъ съ другомъ? Такъ смѣйтесь же!

— Да, мы знакомы, — сказала просто Камилла. — Здѣсь вы вытащили меня изъ воды.

Она была веселая семнадцатилѣтняя блондинка, одѣта въ розовато-красное платье. Іоганнесъ стиснулъ зубы и смѣялся, и шутилъ. Но мало-по-малу ея веселость заразила и его, они долго болтали и сердце его перестало биться. Она сохранила милую дѣтскую привычку слушать его, склонивъ головку на бокъ. Онъ узнавалъ ее, она не была для него сюрпризомъ.

Викторія снова вошла, она взяла подъ руку лейтенанта и, подойдя къ нимъ, обратилась къ Іоганнесу.

— Вы знакомы съ Отто, — съ моимъ женихомъ? Вы, вѣроятно, помните другъ друга.

Мужчины вспомнили другъ друга. Они обмѣнялись поклонами, нѣсколькими неизбѣжными фразами и разошлись.

Іоганнесъ и Викторія остались вдвоемъ. Онъ сказалъ:

— Это и было сюрпризомъ?

— Да, — отвѣтила она раздраженно и нетерпѣливо, — я сдѣлала все, что могла, я не знала, что еще сдѣлать. Не удивляйтесь больше, поблагодарите меня лучше; я видѣла, что вы были рады.

— Благодарю васъ. Да, я былъ радъ.

Невыразимое отчаяніе охватило его, онъ поблѣднѣлъ, какъ полотно. Если она когда-нибудь сдѣлала ему больно, то теперь она все вернула и исправила. Онъ, дѣйствительно, былъ ей благодаренъ.

— Я вижу, сегодня вы опять надѣли кольцо, — сказалъ онъ глухо. — Не снимайте же его больше.

Молчаніе.

— Нѣтъ, теперь ужъ я его, конечно, больше не сниму, — отвѣтила она.

Они взглянули другъ другу въ глаза. Губы его дрожали, онъ кивнулъ на лейтенанта и сказалъ сиплымъ, глухимъ голосомъ:

— У васъ есть вкусъ, фрёкэнъ Викторія. Онъ красивый мужчина. Эполеты красятъ его худыя плечи.

Она возразила съ поразительнымъ спокойствіемъ:

— Нѣтъ, онъ некрасивъ. Но онъ благородный человѣкъ. Это тоже что-нибудь да значитъ.

— Это намекъ на меня, благодарю васъ! — Онъ громко засмѣялся и дерзко прибавилъ:

— У него много денегъ, это значитъ еще больше.

Она быстро отошла отъ него.

Какъ безпокойный духъ блуждалъ онъ по комнатѣ. Камилла заговорила съ нимъ, спрашивала его о чемъ-то, а онъ ничего не слыхалъ и ничего не отвѣчалъ. Она снова обратилась къ нему, тронула его даже за руку, но онъ опятъ не слыхалъ вопроса,

— Господи, онъ все ходитъ и мечтаетъ! — воскликнула она смѣлее. — Онъ мечтаетъ, мечтаетъ!

Викторія услыхала это и сказала:

— Онъ хочетъ остаться одинъ. Онъ и со мной не сталъ разговаривать.

Вдругъ она близко подошла къ нему и громко сказала:- Вы, вѣроятно, обдумываете извиненіе передо мной. Но вы можете не безпокоиться объ этомъ. Напротивъ, я должна извиниться передъ вами въ томъ, что такъ поздно прислала вамъ приглашеніе. Это было очень невѣжливо съ моей стороны. Я забыла объ этомъ, я почти совсѣмъ забыла о васъ. Но я надѣюсь, вы извините меня, у меня было столько дѣла.

Онъ молча и неподвижно глядѣлъ на нее; даже Камилла глядѣла то на него, то на нее и казалась удивленной. Викторія стояла передъ нимъ и ея холодное блѣдное лицо выражало полное удовлетвореніе. Она была отомщена.

— Да, вотъ каковы наши современные молодые люди, — обратилась она къ Камиллѣ. — Намъ нечего ждать отъ нихъ. Тамъ сидитъ мой женихъ и разговариваетъ объ охотѣ на лосей, а здѣсь стоитъ поэтъ и мечтаетъ. Скажите же хоть слово, господинъ поэтъ?!

Онъ вздрогнулъ; жилы на его вискахъ налились кровью.

— Отлично. Вы просите меня что-нибудь сказать! Отлично.

— О нѣтъ, не старайтесь.

Она уже собиралась отойти отъ него.

— Пойдемъ прямо къ дѣлу, — сказалъ онъ медленно и улыбаясь, а голосъ его дрожалъ. — Начнемъ съ сути дѣла: давно ли вы влюблены, фрёкэнъ Викторія?

Нѣсколько секундъ длилось молчаніе; всѣ трое слышали, какъ бьются ихъ сердца. Камилла робко замѣтила:

— Конечно, Викторія влюблена въ своего жениха. Они недавно помолвлены, развѣ вы этого не знали?

Двери въ столовую распахнулись.

. . . . . . . . .

Іоганнесъ нашелъ свое мѣсто и остановился передъ нимъ. Столъ качался передъ его глазами, онъ видѣлъ массу людей и слышалъ шумъ голосовъ.

— Прошу васъ, это ваше мѣсто, — ласково сказала хозяйка дома. — Хотя бы всѣ поскорѣе сѣли.

— Простите, — раздался вдругъ за нимъ голосъ Викторіи.

Онъ отступилъ.

Она взяла его карточку и переложила ее на нѣсколько мѣстъ дальше, на семь мѣстъ дальше, рядомъ со старикомъ, бывшимъ учителемъ въ домѣ — который, какъ онъ зналъ, пилъ. Она вернулась съ другой карточкой и сѣла.

Онъ стоялъ и глядѣлъ на все происходившее. Хозяйка дома, непріятно озабоченная, дѣлала видъ, что занята чѣмъ-то на другомъ концѣ стола и старалась не глядѣть на него.

Въ головѣ его еще больше помутилось, и въ страшномъ нервномъ состояніи опустился онъ на свое мѣсто; на его прежнемъ мѣстѣ сидѣлъ товарищъ Дитлефа, пріѣхавшій изъ города молодой человѣкъ съ брилліантовыми запонками въ рубашкѣ. Слѣва отъ него сидѣла Викторія, справа Камилла.

Обѣдъ начался.

Старый учитель зналъ Іоганнеса еще въ дѣтствѣ и между ними сейчасъ же завязался разговоръ. Онъ разсказывалъ, что въ молодости тоже писалъ стихи, они еще цѣлы у него, и Іоганнесъ долженъ когда-нибудь почитать ихъ. Его пригласили теперь на семейное торжество по случаю помолвки Викторіи. Хозяева дома пригласили его въ память прежней дружбы.

— Я не читалъ вашихъ произведеній, — сказалъ онъ. — Когда, мнѣ хочется читать, я перечитываю свои стихи, они хранятся въ моемъ столѣ. Послѣ моей смерти они должны бытъ напечатаны; я хочу, чтобы публика узнала, кѣмъ я былъ. Да, мы старые люди, не спѣшили сейчасъ же все нести въ печать, какъ дѣлаютъ теперь. За ваше здоровье!

Обѣдъ подходилъ къ концу. Хозяинъ дома постучалъ о стаканъ и поднялся. Его важное худое лицо было растрогано и на немъ свѣтилась радость. Іоганнесъ низко опустилъ голову. Его стаканъ пусть и никто не думалъ наполнить его; онъ наполняетъ его до краевъ и снова опускаетъ голову. Теперь начинается!

Онъ сказалъ длинную, прекрасную рѣчь, принятую съ радостнымъ шумомъ; помолвка была объявлена. Со всѣхъ сторомъ стола неслись добрыя пожеланія дочери хозяина дома и сыну камергера.

Іоганнесъ залпомъ выпилъ стаканъ.

Черезъ нѣсколько минутъ нервное состояніе его прошло и онъ успокоился. Шампанское успокоительно подѣйствовало на него.

Онъ слышалъ, какъ отвѣчалъ камергеръ, какъ кричали браво и ура и чокались стаканами. Одинъ разъ взглянулъ онъ на Викторію; она блѣдна, измучена и не поднимаетъ глазъ. Камилла, улыбаясь, киваетъ ему, и онъ отвѣчаетъ тѣмъ же.

Старыя учитель продолжалъ нашептывать ему сбоку:

— Какъ хорошо, какъ хорошо, когда двое молодыхъ людей полюбятъ другъ друга. Со мной этого не случилось. Я былъ молодой студентъ, богато одаренный и съ блестящей будущностью. У моего отца было старинное имя, большой домъ, состояніе, много, много пароходовъ. Я долженъ прибавить, что у меня были даже очень большія надежды. Она также была молода и происходила изъ хорошей семьи. Я пришелъ къ ней и открылъ свое сердце. Она мнѣ отказала. Можете вы это понять? Нѣтъ, она не хотѣла быть моей женой, сказала она. Тогда я сдѣлалъ, что могъ, я продолжалъ работать и велъ себя, какъ мужчина. Но вотъ наступилъ несчастный годъ, пароходы потерпѣли крушеніе, бумаги упали, однимъ словодъ, отецъ разорился. Что же я сдѣлалъ? Я продолжалъ вести себя, какъ мужчина. Теперь мнѣ не приходится ждать дѣвушку, о которой я говорилъ. Она пріѣзжаетъ и отыскиваетъ меня въ городѣ. Что ей было нужно отъ меня? спросите вы. Я былъ бѣденъ, я взялъ ничтожное мѣсто учителя, вся моя блестящая будущность была разбита и мои поэтическія произведенія лежали на столѣ, и теперь она пришла и сказала, что хочетъ быть моей женой!

Учитель взглянулъ на Іоганнеса и спросилъ:

— Понимаете вы ее?

— Но тогда вы отказали ей?

— А развѣ я могъ поступить иначе? Безъ средствъ, безъ будущаго, несчастный учитель, понимаете? Вѣдь я же не могъ согласиться. Но спрашиваю только: можете вы ее понять?

— А что же съ ней сталось потомъ?

— Господи, вы же не отвѣтили мнѣ на вопросъ. Она вышла замужъ за полковника. Черезъ годъ. За артиллерійскаго полковника. За ваше здоровье!

Іоганнесъ сказалъ:

— О нѣкоторыхъ женщинахъ говорятъ, что онѣ ищутъ предмета для своего состраданія. Если человѣку живется хорошо, то онѣ не любятъ его и считаютъ, что онѣ не нужны ему; когда я-же ему становится плохо, когда ему приходится гнуть спину, онѣ приходятъ къ нему и говорятъ: вотъ я.

— Но почему же она не хотѣла знать меня въ мои хорошіе дни? Передо мной открывалась блестящая будущность.

— Она хотѣла дождаться, когда вы упадете въ безсиліи. Богъ знаетъ, чего она хотѣла.

— Нѣтъ, я никогда не падалъ въ безсиліи. Никогда. Я былъ гордъ и отказалъ ей. Что вы на это скажете?

Іоганнесъ молчалъ.

— Можетъ-быть, и вы правы, — сказалъ старый учитель. — Клянусь Богомъ, вы правы, — вдругъ воскликнулъ онъ возбужденно и залпомъ осушилъ стаканъ. — Въ концѣ-концовъ, она вышла за стараго полковника; она ухаживаетъ за нимъ, заботится о немъ и — полная госпожа въ домѣ. Артиллерійскій полковникъ.

Іоганнесъ поднялъ глаза. Викторія держала въ рукѣ стаканъ и глядѣла прямо на него. Она высоко подняла стаканъ. Онъ чувствоваль, что сердце его дрогнуло, и тоже поднялъ стаканъ. Рука его дрожала.

Тогда она громко назвала по имени его сосѣда и разсмѣялась; она назвала имя учителя.

Іоганнесъ смущенно опустилъ стаканъ и нерѣшительно улыбнулся. Всѣ глядѣли на него.

Старый учитель былъ до слезъ тронуть дружескимъ вниманіемъ со стороны своей ученицы. Онъ разомъ выпилъ свой стаканъ.

— А теперь, — продолкалъ онъ, — я доживаю свой вѣкъ одинокимъ, неизвѣстнымь старикомъ. Таковъ мой жребій. Никто не знаетъ, что я переживаю; но никто не слыхалъ, чтобы я ропталъ на свою судьбу. Помните горлицу? Знаете ее? Развѣ не горлица, эта великая печальница, мутитъ свѣжую, холодную воду истрчника, прежде чѣмъ, напиться?

— Не знаю.

— Да, но это такъ. То же самое дѣлаю и я. Я разлученъ съ той, съ которой мечталъ прожитъ всю жизнь, но все-таки не такъ ужъ бѣденъ радостями. Но я омрачаю ихъ. Всегда и вѣчно я омрачаю ихъ. Такимъ образомъ, меня никогда не постигнетъ разочарованіе. Поглядите на Викторію. Она только что пила за мое здоровье. Я былъ ея учителемъ; теперь она выходитъ замужъ, и это радуетъ меня, я испытываю такое же чисто личное счастъе, какъ если бы она была моей ообственной дочерью. Можетъ-бытъ, мнѣ придется быть учителемъ ея дѣтей. Да, въ жизни есть еще много радости. Чѣмъ больше я думаю о томъ, что вы сказали относительно состраданія женщины, и о безсиліи, тѣмъ болѣе я убѣждаюсь, что вы правы. Ей Богу, вы правы, — виноватъ, на одну, минуту.

Онъ всталъ, взялъ стаканъ и пошелъ къ Викторіи. Онъ шелъ, нѣсколько пошатываясь и сильно согнувшись.

Было произнесено много рѣчей, говорилъ лейтенантъ, сосѣдній помѣщикъ поднялъ стаканъ и провозгласилъ тостъ за женщину, и за хозяйку дома въ частности. Вдругъ поднялся съ мѣста господинъ съ брилліантовыми запонками и назвалъ Іоганнеса. Онъ получилъ разрѣшеніе передать юному поэту привѣтъ отъ молодежи. Въ дружескихъ словахъ выразилъ онъ признательность и восхищеніе современной молодежи.

Іоганнесъ не вѣрилъ своимъ ушамъ. Онъ шепнулъ учителю:

— Это онъ говоритъ обо мнѣ?

Учитель отвѣчалъ:

— Да, онъ предупредилъ меня. Я долженъ былъ говорить о васъ, Викторія просила меня объ этомъ сегодня днемъ.

— Кто просилъ васъ объ этомъ?

Учитель пристально взглянулъ на него.

— Никто.

Во время рѣчи всѣ глядѣли на Іоганнеса, даже хозяинъ дома ласково кивнулъ ему, а супруга камергера поглядѣла на него въ лорнеть. Когда рѣчь кончилась, всѣ выпили стаканы.

— Отвѣчайте же ему, — сказалъ учитель. — Онъ обратился къ вамъ съ рѣчью. Слѣдовало бы подумать о старшихъ. Кромѣ того, я съ нимъ во многомъ не согласенъ. Совершенно не согласенъ.

Іоганнесъ взглянулъ черезъ столъ на Викторію. Она просила сказать рѣчь господина съ брилліантовыми запонками; зачѣмъ она это сдѣлала? Сначала она обратилась съ этой просьбой къ другому, уже съ утра думала она объ этомъ; зачѣмъ она это сдѣлала? Она сидѣла и глядѣла прямо передъ собою и лицо ея было безстрастно.

Глубокое, горячее чувство вдругъ затуманило его глаза, ему хотѣлось бы броситься въ ея ногамъ и благодаритъ ее, благодарить ее! Онъ сдѣлаетъ это позднѣе. Послѣ обѣда. Камилла болтала направо и налѣво и все лицо ея было озарено веселой улыбкой. Она была счастлива, ея семнадцать лѣтъ наполняли ее радостью. Она нѣсколько разъ кивнула Іоганнесу и сдѣлала ему знакъ, что онъ долженъ встать.

Онъ поднялся.

Онъ сказалъ короткую рѣчь, голосъ его звучалъ глубоко и взволнованно! На праздникъ, устроенный по случаю семейнаго торжества, былъ приглашенъ и онъ — человѣкъ совершенно посторонній. Онъ хочетъ поблагодарить тѣхъ, кто доставилъ ему этотъ пріятный случай, и того, кто сказалъ ему столько дружескихъ словъ. Онъ считаетъ долгомъ поблагодаритъ также все общество за благосклонное отношеніе къ рѣчи, обращенной къ нему, человѣку совершенно постороннему. Онъ понимаетъ, что приглашенъ сюда только какъ сынъ сосѣда.

— Нѣтъ! — вдругъ прервала его Викторія со сверкающими глазами.

Всѣ взглянули на нее, румянецъ заливалъ ея щеки, грудь волновалась. Іоганнесъ остановился. Воцарилось неловкое молчаніе.

— Викторія! — удивленно замѣтилъ отецъ.

— Продолжайте! — воскликнула Викторія. — Только какъ сынъ сосѣда; продолжайте же!

Глаза ея потухли, она безпомощно улыбнулась и покачала головой. Потомъ, обратившись къ отцу, она прибавила:

— Я только хотѣла поправитъ его. Онъ преувеличиваетъ. Нѣтъ, я не хотѣла мѣшать…

Іоганнесъ услышалъ это объясненіе и нашелъ исходъ. Сердце его сильно забилось. Онъ замѣтилъ, что мать Викторіи со слезами на глазахъ и съ невыразимой нѣжностью глядѣла на нее.

Да, онъ преувеличилъ, фрёкэнъ Викторія права. Она была такъ любезна, что напомнила ему о томъ, что онъ не только сынъ сосѣда, но и товарищъ дѣтскихъ игръ дѣтей замка, и этому послѣднему обстоятельству онъ, конечно, и обязанъ своимъ присутствіемъ на этомъ праздникѣ. Онъ еще разъ благодарилъ ее. Когда онъ жилъ дома, лѣсъ при замкѣ вмѣщалъ для него цѣлый міръ, за которымъ лежали невѣдомыя, сказочныя страны. Въ тѣ годы Дитлефъ и Викторія часто посылали за нимъ, чтобы онъ принялъ участіе въ поѣздкѣ или игрѣ — это лучшія воспоминанія его дѣтства. Позднѣе, вспоминая объ этомъ, онъ увидѣлъ, что эти часы имѣли для всей его жизни значеніе, котораго никто и не подозрѣвалъ, и если его произведенія дѣйствительно, — какъ было сказано, — производятъ иногда впечатлѣніе, то этимъ онъ обязанъ воспоминаніямъ дѣтства, которыя вдохновляютъ его; онъ переживалъ снова то счастье, которое доставляли ему товарищи его дѣтскихъ игръ. Поэтому-то они оказали большое вліяніе на его произведенія. Къ обычнымъ добрымъ пожеланіямъ обрученнымъ онъ хочетъ прибавить личную благодарность дѣтямъ замка за тѣ счастливые годы, когда ихъ ничто не раздѣляло, за тотъ короткій, веселый лѣтній день.

Рѣчь кончилась, общество выпило, обѣдъ и разговори продолжались. Дитлефъ, обращаясь къ матери, сухо замѣтилъ:

— Мнѣ и въ голову не приходило, что это я написалъ его книги.

Но хозяйка дома не смѣялась. Она сказала, обращаясь въ дѣтямъ:

— Поблагодарите его. Это очень понятно; онъ росъ такимъ одинокимъ… Что ты дѣлаешь, Викторія?

— Я хотѣла въ благодарность послать ему съ горничной эту вѣтку сирени. Можно?

— Нѣтъ, — отвѣчалъ лейтенантъ. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Послѣ обѣда гости разошлись по комнатамъ, вышли на балконъ, нѣкоторые спустились даже въ садъ. Іоганнесъ сошелъ съ балкона и направился въ бесѣдку. Тамъ сидѣло нѣсколько мужчинъ, въ томъ числѣ и помѣщикъ, они курили и громко обсуждали денежныя дѣла хозяина. Имѣніе его было запущено, въ саду росла сорная трава, заборы были сломаны, лѣса повырублены: говорятъ, что ему трудно даже вносить проценты за страховку имущества.

— А во сколько оно застраховано?

Помѣщикъ назвалъ неслыханно крупную сумму.

Впрочемъ, въ замкѣ никогда не было недостатка въ деньгахъ и траты всегда были крупны… Что стоитъ, напримѣръ, такой обѣдъ! Теперь, вѣроятно, все опустошено, даже шкатулка съ драгоцѣнностями хозяина дома; ну, да денежки зятя поправятъ дѣла.

— А большое у него состояніе?

— О, у него такое огромное состояніе, что…

Іоганнесъ всталъ, пошелъ въ садъ. Навстрѣчу ему несся ароматъ цвѣтущей сирени, нарциссовъ, жасмина и ландышей. Онъ отыскалъ укромный уголокъ у стѣны и сѣлъ на камень, кустарникъ скрывалъ его отъ посторонняго взгляда. Онъ чувствовалъ себя изнуреннымъ и утомленнымъ отъ волненія, мысли его путались, онъ думалъ о томъ, что ему слѣдуетъ встать и пойти въ домъ, но онъ продолжалъ сидѣть въ какомъ-то полусознательномъ состояніи. На дорожкѣ раздались шаги, онъ узналъ голосъ Викторіи. Онъ затаилъ дыханіе, сквозь зелень мелькнулъ мундиръ лейтенанта. Женихъ съ невѣстой гуляли одни.

— Я нахожу, — говорилъ онъ, — что ты странно ведешь себя. Ты внимательно слушаешь его рѣчь, прерываешь его. Что все это значитъ?

Она остановилась и гордо выпрямилась…

— Ты хочешь знать, что это значитъ? — спросила она.

— Да!

Она промолчала.

— Если это ничего не значитъ, то мнѣ совсѣмъ не интересно, — продолжалъ онъ. — Ты можешь ничего не объяснятъ.

Вспышка ея погасла.

— Нѣтъ, это ничего не означало, — сказала она. Они пошли дальше. Лейтенантъ нервно передернулъ плечами и громко произнесъ:

— Пусть онъ будетъ поосторожнѣе, а то какъ бы рука офицера не погладила его по щекѣ.

Они подошли по направленію къ бесѣдкѣ. Іоганнесъ остался на своемъ мѣстѣ, охваченный тѣмъ же тупымъ отчаяніемъ. Онъ сталъ ко всему равнодушенъ. Лейтенантъ ревновалъ его, но невѣста сумѣла разсѣять его подозрѣнія. Она сказала то, что нужно было, чтобы успокоитъ его, и пошла съ нимъ дальше. И птицы звонко пѣли надъ ихъ головами. Да пошлетъ имъ Господь долгую жизнь.

За столомъ онъ говорилъ ей рѣчь и вырвалъ сердце изъ груди; какъ много стоило ему загладить ея неумѣстную выходку, а она, и не благодарила его за это. Она подняла стаканъ и выпила.

Ваше здоровье! Взгляните, какъ я прелестно пью… Поглядите сбоку на женщину, когда она пьетъ. Пьетъ ли она изъ чашки, изъ стакана или изъ другого сосуда, ея жеманство ужасно. Она вытягиваетъ ротъ и погружаетъ въ напитокъ нижнюю губу, она придетъ въ отчаяніе, если въ это время взглянуть на ея руку. Вообще, не слѣдуетъ смотрѣть на руки женщины. Она не выноситъ этого. Она сейчасъ же начинаетъ двигать рукой, стараясь придать ей болѣе красивое положеніе, чтобы скрыть неизящную линію или некрасивый ноготь. Наконецъ, она окончательно выходитъ изъ себя и гнѣвно спрашиваетъ: почему вы такъ смотрите… Однажды лѣтомъ она поцѣловала его. Это было такъ давно, Богъ знаетъ, еще и было ли это когда-нибудь? Какъ это было? Они, кажется, сидѣли на скамейкѣ? Они долго разговаривали, потомъ, когда они пошли, онъ шелъ такъ близко, что касался ея руки. Передъ какой-то входной дверью она поцѣловала его. Я люблю васъ! — сказала она… Они прошли мимо, можетъ-быть, они сидятъ въ бесѣдкѣ. Лейтенантъ сказалъ, что хочетъ датъ ему пощечину. Онъ ясно слышалъ это, онъ не спалъ, но не поднялся и ничего не сдѣлалъ. Рука офицера, — сказалъ онъ. А, да развѣ ему не все равно?

Онъ поднялся и пошелъ за ними въ бесѣдку. Но тамъ никого не было. На стеклянной верандѣ стояла Камилла и кричала ему: «Идите сюда пить кофе». Онъ пошелъ за ней. На верандѣ сидѣли женихъ съ невѣстой и нѣсколько человѣкъ гостей. Онъ взялъ чашку кофе, отошелъ и сѣлъ въ отдаленіи.

Камилла заговорила съ нимъ. Лицо ея было оживленно и глаза весело глядѣли на него. Онъ не могъ противостоять ей, отвѣчалъ ей и смѣялся. Гдѣ онъ былъ? Въ саду? Это неправда. Она искала его по всему саду, его тамъ не было. Она убѣждена, что въ саду его не было.

— Былъ онъ въ саду, Викторія? — спросила она.

Викторія отвѣчала:

— Нѣтъ, я его не видала.

Лейтенантъ бросилъ на нее гнѣвный взглядъ и, чтобы напомнитъ ей сказанное, обращается черезъ всю веранду, преувеличенно громко къ помѣщику:

— Я принимаю ваше приглашеніе ѣхать съ вами на охоту за бекасами.

— Очень радъ, — отвѣчаетъ помѣщикъ. — Очень радъ.

Лейтенантъ взглядываетъ на Викторію. Она молчитъ и не отговариваетъ его ѣхать на охоту. Лицо его омрачается, нервнымъ движеніемъ онъ закручиваетъ усы.

Камилла обращается къ Викторіи съ какимъ-то вопросомъ.

Лейтенантъ быстро поднимается съ мѣста и говоритъ, обращаясь къ помѣщику:

— Отлично, такъ я сегодня же вечеромъ поѣду съ вами.

Съ этими словами онъ выходитъ съ веранды. Помѣщикъ и нѣсколько гостей выходятъ за нимъ.

Черезъ нѣсколько минуть вдругъ распахивается дверь и снова входитъ лейтенантъ. Онъ страшно раздраженъ.

— Ты забылъ что-нибудь? — спрашиваетъ Викторія и поднимается съ мѣста.

Онъ дѣлаетъ нѣсколько прыгающихъ шаговъ по направленію отъ двери къ Іоганнесу и по дорогѣ задѣваетъ его рукой по лицу. Затѣмъ онъ снова отпрыгиваетъ къ двери.

— Смотрите, поосторожнѣе! Вы задѣли меня по глазу, — говоритъ Іоганнесъ и глухо смѣется.

— Ошибаетесь, — возражаетъ лейтенантъ, — я даль вамъ пощечину. Понимаете? Понимаете?

Іоганнесъ вынулъ платокъ, приложилъ его къ глазу и сказалъ:

— Сомнѣваюсь. Вѣдь вы же знаете, что я могу сложить васъ пополамъ и положить въ карманъ.

Лейтенантъ распахнулъ дверь и быстро скользнулъ въ нее.

— Я далъ вамъ пощечину! — закричалъ онъ. — Пощечину, скотина!

И дверь съ шумомъ затворилась. Іоганнесъ опустился на прежнее мѣсто. Викторія стояла посреди веранды. Она была блѣдна, какъ полотно.

— Онъ васъ ударилъ? — спросила Камилла, остолбенѣвъ отъ изумленія.

— Онъ нечаянно задѣлъ меня по глазу. Поглядите.

— Господи! У васъ весь глазъ въ крови. Нѣтъ, не трите его, дайте я приложу воды. Вашъ платокъ очень грубъ, спрячьте его; я достану свой. Боже мой, прямо въ глазъ!

Викторія тоже протянула свой платокъ. Она ничего не говорила, только губы ея дрожали. Потомъ она подошла въ стеклянной двери и, прислонясь къ ней, смотрѣла, на происходившее. Она разорвала свой платокъ на мелкіе куски. Черезъ нѣсколько минутъ она отворила дверь и молча вышла.

IX

Весело и радостно шла Камилла къ мельницѣ. Она была одна. Она вошла прямо въ комнату и спросила, улыбаясь:

— Простите, что я не постучалась. Мельница такъ шумитъ, что все равно ничего не было бы слышно. — Она оглядѣлась кругомъ и воскликнула:

— Какъ у васъ уютно! Какъ у васъ хорошо! А гдѣ же Іоганнесъ? Я знакома съ Іоганнесомъ. Какъ его глазъ?

Ей подали стулъ и она сѣла. За Іоганнесомъ послали на мельницу. Глазъ его распухъ и былъ багрово-красенъ.

— Я пришла васъ навѣстить, — обратилась къ нему Камилла, — я такъ хорошо прогулялась. Вы должны продолжать прикладывать холодные компрессы къ глазу.

— Пустяки, — отвѣчалъ онъ. — Боже мой, какъ это вамъ вздумалось притти сюда? Не хотите ли взглянутъ на мельницу? Я очень вамъ благодаренъ, что вы пришли. — Онъ обнялъ мать за талію и подводя къ Камиллѣ, сказалъ:- Вотъ моя матушка.

Они пошли на мельницу. Старый мельникъ, почтительно снявъ шапку, что-то говорилъ. Камилла не разбирала его словъ, но улыбалась и ласково отвѣчала:

— Благодарю! Да, мнѣ очень хотѣлось видѣть мельницу.

Шумъ пугалъ ее, она держала Іоганнеса за руку и глядѣла большими изумленными глазами на обоихъ мужчинъ, стараясь разобрать, что они говорятъ. Казалось, что она оглохла. Множество колесъ и вообще все устройство мельницы приводило ее въ изумленіе, она смѣялась, трясла Іоганнеса за руку и показывала въ разныя стороны. Мельницу остановили и потомъ опятъ пустили въ ходъ, чтобы она могла все разглядѣть.

Уже уйдя съ мельницы, Камилла продолжала еще говоритъ до смѣшного громко, словно шумъ все еще оглушалъ ее.

Іоганнесъ пошелъ проводитъ ее домой.

— Не понимаю, какъ онъ осмѣлился ударитъ васъ прямо въ глазъ? — сказала она. — Но зато онъ и исчезъ сейчасъ же, онъ уѣхалъ съ помѣщикомъ на охоту. Какъ это было непріятно. Викторія не спала всю ночь, — болтала она.

— Ну, она выспится сегодня, — возразилъ онъ. — Когда вы думаете ѣхать домой.

— Завтра. А вы когда вернетесь въ городъ?

— Осенью. Увидимся мы съ вами сегодня днемъ?

Она вскрикнула:

— Да, да, пожалуйста! вы говорили, здѣсь есть какая-то пещера, покажите мнѣ ее.

— Я приду за вами и мы пойдемъ вмѣстѣ,- сказалъ онъ.

Вернувшись домой, онъ долго сидѣлъ неподвижно, въ глубокой задумчивости. Нѣжныя, счастливыя мысли бродили въ немъ.

Послѣ обѣда онъ пошелъ въ замокъ, онъ остался на дворѣ и послалъ сказать Камиллѣ о своемъ приходѣ. Пока онъ ждалъ, онъ увидѣлъ въ одномъ изъ оконъ второго этажа Викторію; она пристально поглядѣла на него, повернулась и скрылась въ комнатѣ.

Камилла вышла изъ замка и онъ повелъ ее въ каменоломню и пещеру. Онъ чувствовалъ себя какъ-то необыкновенно покойно и счастливо. Молодая дѣвушка оказывала на него благотворное вліяніе; ея веселыя, безхитростныя слова ласкали и согрѣвали его сердце. Сегодня надъ нимъ виталъ его добрый геній. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

— Я вспомнилъ, Камилла, что вы какъ-то подарили мнѣ кинжалъ. У него были серебряныя ножны. Я уложилъ его въ ящикъ съ другими вещами, потому что мнѣ нечего было съ нимъ дѣлать.

— Да, съ нимъ нечего было дѣлать, но что же изъ этого?

— Я его потерялъ.

— Ахъ, какъ жаль. Но, можетъ-быть, мнѣ удастся найти такой же взамѣнъ потеряннаго. Я постараюсь найти.

Они пошли дальше.

— Помните, вы мнѣ еще подарили медальонъ? Массивный золотой медальонъ на подставкѣ. Въ медальонѣ вы вырѣзали нѣсколько дружескихъ словъ.

— Да, я помню.

— Въ прошломъ году за границей я подарилъ этотъ медальонъ.

— Нѣтъ, правда? Вы его подарили! Почему вы его подарили?

— Я подарилъ его на память одному товарищу. Это былъ русскій. Онъ на колѣняхъ благодарилъ меня за это.

— Онъ такъ былъ радъ этому? Я убѣждена, что онъ былъ безумно обрадованъ, если благодарилъ за него на колѣняхъ. Вы получите за это другой медальонъ, который будете носить.

Они вышли на дорогу, отдѣляющую мельницу отъ замка. Іоганнесъ остановился и сказалъ:

— На этомъ мѣстѣ со мной однажды случилось слѣдующее. Однажды въ теплый лѣтній вечеръ я по обыкновенію пришелъ сюда. Я легъ за этими кустами и погрузился въ мечты. По дорогѣ молча шли двое. Дама остановилась. Ея спутникъ спросилъ: отчего вы остановилась? И, не получивъ отвѣта, онъ повторилъ: что съ вами? Ничего, отвѣчала она; но вы не должны такъ смотрѣть на меня. Вѣдь я только смотрю на васъ, сказалъ онъ. Да, возразила она, я знаю, вы меня любите, но папа никогда не согласится на это, понимаете, это невозможно. Онъ пробормоталъ: да, это, конечно, невозможно. Потомъ она сказала: какая у васъ широкая рука; у васъ удивительно широкія руки! И съ этими словами она схватила его за руку.

Молчаніе.

— Да, а что было потомъ? — спросила Камилла.

— Не знаю, — отвѣтилъ Іоганнесъ. — Зачѣмъ она заговорила о рукѣ?

— Можетъ быть, она находила его руки прекрасными. А если на немъ еще была крахмальная рубашка, — о, я это отлично понимаю. Можетъ быть, она тоже любила его.

— Камилла, — сказалъ онъ, — если бы я вамъ сказалъ, что люблю васъ и готовъ ждать нѣсколько лѣтъ, — я только спрашиваю… Я знаю, что недостоинъ васъ; но согласились бы вы быть моей женой, если бы я черезъ годъ, черезъ два спросилъ васъ объ этомъ?

Лицо Камиллы покрывается яркимъ румянцемъ, въ смущеніи она крѣпко сжимаетъ руки и подается впередъ. Онъ обнимаетъ ее за талію и спрашиваетъ:

— Какъ вы думаете, можетъ это быть? Хотите вы этого?

— Да! — отвѣчаетъ она и прижимается къ нему…

. . . . . . . . . .

На слѣдующій день онъ пошелъ проводить ее на пароходъ. Онъ цѣлуетъ ея маленькія, дѣтскія ручки, преисполненный благодарности и радости.

Викторіи не было.

— Почему тебя никто не провожаетъ?

Камилла съ ужасомъ въ глазахъ разсказала о несчастьѣ, постигшемъ замокъ. Утромъ пришла телеграмма. Прочтя ее, хозяинъ замка поблѣднѣлъ, какъ полотно, а камергеръ и его жена зарыдали — вчера вечеромъ Отто застрѣлили на охотѣ.

Іоганнесъ схватилъ Камиллу за руку:

— Умеръ? Лейтенантъ?

— Да, тѣло его везутъ сюда. Это ужасно.

Они пошли дальше, каждый погруженный въ свои думы. Ихъ привели въ себя только голоса людей, свистки парохода. Камилла смущенно протянула ему руку, онъ поцѣловалъ ее и сказалъ:

— Да, я недостоинъ тебя, Камилла, нѣтъ, совсѣмъ не достоинъ. Но если ты будешь моей женой, я буду любить тебя, какъ только смогу.

— Я хочу былъ твоей. Я всегда этого хотѣла, всегда.

— Я скоро пріѣду, — сказалъ онъ. — Черезъ нѣсколько дней мы увидимся.

Она вошла на палубу. Онъ кивалъ ей, пока она не скрылась изъ глазъ. Обернувшись, чтобы итти домой, онъ увидѣлъ Викторію; она стояла сзади него и также махала платкомъ и кивала головой, прощаясь съ Камиллой.

— Я немного опоздала, — сказала она.

Онъ не отвѣчалъ. Что могъ онъ сказать? Утѣшать ее въ потерѣ, поздравить ее, пожать ей руку?

Голосъ ея былъ беззвученъ. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Пристань опустѣла.

— Вашъ глазъ еще красный, — сказала она и пошла. Она оглянулась на него.

Онъ стоялъ, не двигаясь.

Тогда она внезапно повернула и подошла къ нему:

— Отто умеръ, — сказала она рѣзко, и глаза ея горѣли. — Вы ничего не говорите, вы такъ равнодушны. Онъ былъ въ тысячу разъ лучше васъ, слышите? Вы знаете, какъ онъ умеръ? Его застрѣлили. Вся его голова разлетѣлась на куски, вся его маленькая, глупая голова. Онъ былъ въ тысячу разъ…

Она разразилась рыданіями, и медленными, тяжелыми шагами пошла она домой. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Поздно вечеромъ въ дверь мельника постучали; Іоганнесъ отворилъ дверь и выглянулъ. Викторія стояла за дверью и сдѣлала ему знакъ выйти. Онъ пошелъ за ней. Она схватила его за руку и повела за собой по дорогѣ; рука ея была холодна, какъ ледъ.

— Не лучше ли вамъ сѣсть? — сказалъ онъ. — Сядьте и успокойтесь немного. Вы такъ взволнованы.

Они сѣли.

Она прошептала:

— Что вы подумаете обо мнѣ, я никакъ не могу оставить васъ въ покоѣ?

— Вы очень несчастны, — отвѣчалъ онъ. — Послушайтесь меня и успокойтесь, Викторія. Можетъ быть, я могу вамъ чѣмъ-нибудь помочь?

— Ради всего святого, простите мнѣ, что я сегодня сказала, — обратилась она къ нему. — Да, я очень несчастна, вотъ уже нѣсколько лѣтъ, какъ я очень несчастна. Я сказала, что онъ былъ въ тысячу разъ лучше васъ; это неправда, простите меня! Онъ умеръ и былъ моимъ женихомъ, вотъ и все. Неужели вы думаете, что это случилось по моему желанію? Іоганнесъ, вы думали это? Вотъ мое обручальное кольцо, я его получила давно, очень, очень давно; а теперь я его бросаю, — далеко бросаю. — И она бросила кольцо въ лѣсъ; они оба слышали, какъ оно упало. — Этого хотѣлъ папа. Папа разорился, онъ нищій, а Отто былъ такъ богатъ. — «Ты должна это сдѣлать», сказалъ мнѣ папа. — Я не хочу, отвѣчала я. — «Подумай о твоихъ родителяхъ», говорилъ онъ. «Подумай о замкѣ, о нашемъ древнемъ имени, о моей честя». — Хорошо, я согласна, отвѣчала я. Подожди три года, я согласна. Папа поблагодарилъ и сталъ ждать. Отто ждалъ и всѣ они ждали, но кольцо мнѣ надѣли тогда же. Прошло нѣсколько времени и я увидѣла, что мнѣ ничто не поможетъ. Зачѣмъ намъ всѣмъ еще ждатъ? — Приведи мнѣ моего мужа теперь же, — сказала я папѣ. — «Богъ да благословитъ тебя», — сказалъ онъ и поблагодарилъ меня за то, что я сдѣлала для него. Скоро пріѣхалъ Отто. Я не встрѣчала его на пристани, я стояла у окна и глядѣла, какъ онъ въѣзжалъ на дворъ замка. Тогда я побѣжала къ мамѣ и бросилась передъ ней на колѣни. — «Что съ тобой, дитя мое»? спросила она. — Я не могу, отвѣчала я, нѣтъ, я не могу выйти за него, онъ пріѣхалъ, онъ ждетъ тамъ внизу; застрахуйте лучше мою жизнь и я брошусь потомъ въ прудъ или подъ мельничное колесо, мнѣ это будетъ легче. Мама поблѣддѣла и заплакала. Вошелъ папа. — «Ну, милая Викторія, сойди внизъ и встреть его», — сказалъ онъ. — Я не могу, не могу, — отвѣчала я и повторяла, чтобы они сжалились надо мной и застраховали мою жизнь. Папа ничего не сказалъ, онъ сѣлъ на стулъ и глубоко задумался.

Онъ весь дрожалъ. Увидя это, я сказала: Отведи меня къ моему мужу; я согласна бытъ его женой. Викторія замолчала. Она дрожала. Іоганнесъ взялъ ея другую руку и началъ ихъ грѣть.

— Благодарю, — сказала она.- Іоганнесъ, будьте такъ добры, сожмите покрѣпче мои руки: Будьте такъ добры, сдѣлайте это! Господи, какія у васъ горячія руки! Я вамъ такъ благодарна. Но вы должны мнѣ простить то, что я сказала на пристани.

— Это уже давно забыто. Принести вамъ платокъ?

— Нѣтъ, благодарю васъ. Я не понимаю, я вся дрожу, а голова моя горитъ. Іоганнесъ, я должна во многомъ просить у васъ прощенія.

— Нѣтъ, нѣтъ, этого совсѣмъ не надо. Теперь вы будете спокойнѣе. Не волнуйтесь.

— Вы обратились ко мнѣ съ рѣчью. Я не помнила себя, пока вы говорили, я слышала только вашъ голосъ. Онъ звучалъ, какъ музыка, и я приходила въ отчаяніе отъ того, что онъ такъ очаровывалъ меня. Папа спросилъ меня, почему я прервала васъ своимъ восклицаніемъ. Но мама не спрашивала, она поняла меня. Мама знаетъ это уже нѣсколько лѣтъ, а два года тому назадъ, вернувшись изъ города, я повторила это. Это было тогда, когда мы съ вами встрѣтились.

— Не будемъ больше говорить объ этомъ.

— Хорошо, но простите меня, слышите, сжальтесь надо мной! Что мнѣ теперь дѣлать? Папа все время ходитъ взадъ и впередъ по своему кабинету, это такъ ужасно для него. Завтра воскресенье; онъ распорядился отпустить всю прислугу, это одно, чѣмъ онъ сегодня распорядился. Лицо у него стало сѣрое, и онъ ничего не говоритъ, такъ подѣйствовала на него смерть будущаго зятя. Я скзала мамѣ, что пойду къ вамъ. — «Мы съ тобой должны завтра проводитъ въ городъ камергера съ женой», — сказала она. — Я пойду къ Іоганнесу, повторила я. — «У папы нѣтъ денегъ ѣхать намъ всѣмъ, онъ останется здѣсь», — отвѣчала она и заговорила о другомъ. Я подошла къ двери. Мама глядѣла на меня. — Я иду къ нему, повторила я въ послѣдній разъ. Мама пошла со мной до двери, поцѣловала меня и сказала: «Да благословитъ васъ Богъ».

Іоганнесъ выпустилъ ея руки и сказалъ:

— Теперь онѣ согрѣлись.

— Благодарю васъ, да, я согрѣлась. — «Богъ да благословитъ васъ», — сказала она. Я все разсказала мамѣ, она давно все знаетъ. — «Koro же ты любишь, дитя?» — спросила она. — Неужели ты еще можешь спрашивать? отвѣчала я:- Я люблю Іоганнеса, его одного любила я всю свою жизнь, его одного…

Онъ сдѣлалъ движеніе.

— Уже поздно. О васъ не будутъ безпокоиться дома?

— Нѣтъ, — отвѣчала она. — Вы знаете, что я люблю васъ, Іоганнесъ, вы конечно замѣтили это? Всѣ эти годы я такъ тосковала по васъ, этого никто, никто не можетъ понять. Я ходила по этой дорогѣ и думала: лучше я сверну въ лѣсъ на тропинку; тамъ онъ любитъ гулять. И я шла туда. А въ тотъ день, когда я узнала, что вы пріѣхали, я одѣлась въ свѣтлое — въ свѣтло-желтое платье, я была больна отъ ожиданія и тоски и ходила безцѣльно изъ комнаты въ комнату. Какъ ты сіяешь сегодня, — сказала мнѣ мама. Я продолжала ходить и говорила сама себѣ: онъ снова вернулся домой! Онъ прекрасенъ и онъ вернулся, онъ уже пріѣхалъ! На слѣдующій день я не выдержала, я снова надѣла свѣтлое платье и пошла въ каменоломню, чтобы встрѣтить васъ. Помните? Я встрѣтила васъ, но я не искала цвѣтовъ, какъ говорила, и не за ними я пришла. Вы уже не радовались, видя меня, но все-таки были благодарны за встрѣчу. Я не видѣла васъ три года. Вы держали вѣтку въ рукѣ, сидѣли и махали ею, когда я прошла; когда вы ушли, я подняла вѣтку, спрятала ее и отнесла домой.

— Хорошо, Викторія, — сказалъ онъ дрожащимъ голосомъ, — теперь вы не должны мнѣ говоритъ объ этомъ.

— Нѣтъ, — сказала она со страхомъ и схватила его за руку. — Нѣтъ, я не буду. Нѣтъ, вы этого, конечно, не хотите. — Она начала нервно гладитъ его руку. — Нѣтъ, я не могу ожидать, чтобы вы этого хотѣли. Я вамъ причиняла столько горя. Можетъ быть, со временемъ вы сможете мнѣ простить это. Вы думаете, это невозможно?

— Да, да, все это такъ. Но дѣло не въ томъ.

— Въ чемъ же?

Молчаніе.

— Я помолвленъ, — отвѣчалъ онъ.

X

На слѣдующій день, въ воскресенье, хозяинъ замка вдругъ лично явился къ мельнику и просилъ его притти послѣ обѣда и перевезти на пароходъ тѣло лейтенанта Отто. Мельникъ, не понимая, съ изумленіемъ глядѣлъ на него; но хозяинъ замка объяснилъ ему, что онъ отпустилъ всю прислугу въ церковь и въ домѣ никого не оставалось.

Хозяинъ замка, навѣрно, не спалъ всю ночь, онъ былъ блѣденъ, какъ смерть, и не бритъ. И все-таки онъ привычнымъ жестомъ размахивалъ тросточкой и держался прямо.

Мельникъ надѣлъ свое лучшее платье и отправился въ замокъ. Когда онъ запрягъ лошадей, хозяинъ замка собственноручно помогъ ему уложить тѣло въ экипажъ. Все это происходило тихо, почти таинственно, никто не присутствовалъ при этомъ.

Мельникъ поѣхалъ на пристань. Между тѣмъ изъ замка вышли камергеръ съ супругой. хозяйка дома и Викторія. Всѣ они пошли пѣшкомъ. Хозяинъ замка остался одинъ, онъ стоялъ на крыльцѣ и кланялся, вѣтеръ развѣвалъ его сѣдые волосы.

Когда тѣло внесли на пароходъ, за нимъ поднялись всѣ провожающіе. Съ палубы хозяйка дома крикнула мельнику, чтобъ онъ передалъ поклонъ барину, и Викторія попросила его о томъ же.

Пароходъ отошелъ. Мельникъ еще долго стоялъ и смотрѣлъ ему вслѣдъ. Дулъ сильный вѣтеръ и море волновалось, только черезъ четверть часа исчезъ пароходъ за островомъ. Мельникъ поѣхалъ домой.

Онъ поставилъ лошадей въ стойла, далъ имъ корму, и пошелъ къ владѣльцу замка, чтобы передать ему поклоны. Кухонная дверь была заперта изнутри. Онъ обошелъ вокругъ дома и хотѣлъ войти съ параднаго входа; но и эта дверь была заперта. Теперь послѣобѣденное время и баринъ спитъ подумалъ онъ. Но такъ какъ онъ былъ человѣкъ добросовѣстный и хотѣлъ во что бы то ни стало исполнить данное ему порученіе, то онъ и отправился въ помѣщеніе для прислуги, чтобы поручить кому-нибудь передать поклоны. Но онъ не нашелъ никого изъ слугъ. Онъ опять вышелъ на дворъ, обошелъ его крутомъ и даже зашелъ въ комнаты горничныхъ. Но и тамъ не было ни души. Весь дворъ словно вымеръ.

Онъ хотѣлъ уже уходитъ, какъ вдругъ увидѣлъ слабый свѣтъ въ подвальномъ помѣщеніи замка.

Онъ остановился. Черезъ маленькія, покрытыя рѣшеткой, оконца онъ ясно увидѣлъ человѣка, вошедшаго въ подвалъ, держащаго въ одной рукѣ свѣчу, а въ другой красное шелковое кресло. Это былъ хозяинъ замка. Онъ былъ выбритъ и одѣтъ въ черный фракъ, словно собирался на балъ. — Постучать въ окно и передатъ ему поклонъ отъ барыни, подумалъ мельникъ, но не пошевелился.

Хозяинъ замка оглянулся, посвѣтилъ во всѣ углы и еще разъ оглянулся. Онъ взялъ мѣшокъ, наполненный, повидимому, сѣномъ или соломой, и положилъ его у входной двери. Потомъ онъ полилъ чѣмъ-то изъ кувшина на этотъ мѣшокъ. Онъ стащилъ сюда же ящики, солому, деревянную подставку для цвѣтовъ и полилъ все это изъ кувшина; мельникъ замѣтилъ при этомъ, что онъ заботливо старался не запачкать себѣ платья или рукъ. Онъ взялъ маленькій огарокъ, поставилъ его на мѣшокъ и осторожно обложилъ соломой. Потомъ хозяинъ замка сѣлъ въ кресло.

Все съ большимъ ужасомъ смотрѣлъ м; ельникъ на все происходящее, онъ не могъ оторвать глазъ отъ маленькаго окошечка, и въ душѣ его зарождались мрачныя подозрѣнія. Хозяинъ замка неподвижно сидѣлъ въ креслѣ и наблюдалъ, какъ постепенно сгорала свѣча; руки его были сложены.

Старый мельникъ, охваченный ужасомъ, громко закричалъ.

Хозяинъ замка повернулъ голову и взглянулъ въ окно. Вдругъ онъ вскакиваетъ, подходить къ окну и выглядываетъ въ него. Во взглядѣ его отражались всѣ страданія міра. Рогъ его перекошенъ; молча, угрожающе протягиваетъ онъ къ окну сжатые кулаки; потомъ грозитъ одной рукой и возвращается назадъ. Когда онъ опустился въ кресло, свѣча догорѣла. Въ то же мгновенье яркое пламя поднялось кверху.

Мельникъ закричалъ и бросился въ сторону. Нѣсколько мгновеній метался онъ, обезумѣвъ отъ ужаса, по двору, не зная, чѣмъ помочь. Онъ подбѣжалъ къ окну подвала, стучалъ въ него и кричалъ; потомъ нагнулся, схватилъ желѣзные прутья и трясъ ихъ, гнулъ и, наконецъ, вырвалъ ихъ.

Изъ глубины подвала донесся слабый голосъ, голосъ безъ словъ, какъ бы стонъ заживо погребеннаго, онъ раздался два раза, и мельникъ, внѣ себя отъ ужаса, бросился бѣжать черезъ дворъ, по дорогѣ къ дому. Онъ не рѣшался оглянугься;.

Когда онъ черезъ нѣсколько минутъ вернулся съ Іоганнесомъ, замокъ горѣлъ, старое, большое, деревянное зданіе все было охвачено пламенемъ. Съ пристани прибѣжало нѣсколько человѣкъ, но и они не могли помочь. Все погибло.

Но мельникъ былъ нѣмъ, какъ могила.

XI

Что такое любовь? Это вѣтерокъ, шелестящій розами и затѣмъ стихающій. Но часто она похожа на неизгладимую печать, длящуюся цѣлую жизнь, а иногда даже и послѣ смерти. Богъ создалъ ее въ разныхъ видахъ и она бываетъ то постоянна, то мимолетна.

Двѣ матери шли по дорогѣ и бесѣдовали между собой: одна была одѣта въ свѣтлое, голубое платье, потому что ея возлюбленный вернулся изъ путешествія. Другая была въ траурѣ. У нея было три дочери, двѣ темно-волосыя и одна бѣлокурая, и бѣлокурая умерла. Съ тѣхъ поръ прошло десять лѣтъ, десять долгихъ лѣтъ, а мать все еще носила по ней трауръ.

— Сегодня такой чудный день! — радостно говорила мать, одѣтая въ голубое. — Тепло опьяняетъ меня, любовь опьяняетъ меня, я такъ счастлива. Мнѣ хочется броситься на землю, протянуть объятія солнцу и цѣловать его.

Но мать въ траурѣ тихо шла, не улыбаясь и ни отвѣчая.

— Ты все еще горюешь о своей дѣвочкѣ? — спросила одѣтая въ голубое, въ сердечномъ невѣдѣніи. — Вѣдь она умерла десять лѣтъ тому назадъ?

Мать въ траурѣ отвѣчала:

— Да, ей было бы теперь пятнадцать лѣтъ.

Тогда мать въ голубомъ сказала, чтобы утѣшить ее:

— Но, вѣдь, у тебя осталось еще двѣ дочери.

Мать въ траурѣ вздохнула:

— Да. Но у нихъ темные волосы. Только она была бѣлокурая.

И обѣ матери разстались и пошли каждая своей дорогой, со своей любовью…

А обѣ темно-волосыя дочери таили въ себѣ тоже любовь, и обѣ онѣ любили одного,

Онъ пришелъ къ старшей и сказалъ:

— Я хочу попросить у васъ совѣта, потому что я люблю вашу сестру. Вчера я измѣнилъ ей, она видѣла, какъ я цѣловалъ на лѣстницѣ служанку, она вскрикнула тихо и жалобно и прошла мимо. Что же мнѣ теперь дѣлать? Я люблю вашу сестру; ради Бога:- поговорите съ ней, помогите мнѣ!

Старшая поблѣднѣла и схватилась за сердце; но она улыбалась, какъ бы желая благословитъ его, и отвѣтила:

— Я помогу вамъ.

На слѣдующій день онъ пошелъ къ младшей сестрѣ, бросился передъ ней на колѣни и клялся ей въ любви.

Она оглядѣла его съ ногъ до головы и сказала:

— Къ сожалѣнію, я не могу подать вамъ больше десяти кронъ. Но обратитесь къ моей сестрѣ, она подастъ вамъ больше.

И она вышла изъ комнаты съ гордо поднятой головой.

Придя въ свою комнату, она бросилась на полъ и ломала руки отъ любви.

Зима, на улицахъ холодъ, снѣгъ, туманъ и вѣтеръ. Іоганнесъ снова въ городѣ, въ прежней комнатѣ, гдѣ онъ слышалъ, какъ скрипятъ тополи о деревянную стѣну, и у окна которой не разъ встрѣчалъ завимающуюся зарю. Теперь солнце не показывается.

Работа поглощала все его время, число исписанныхъ листковъ увеличивалось все больше и больше по мѣрѣ того, какъ шла зима. Это былъ рядъ сказокъ изъ міра его фантазіи, но дни выпадали разные, были хорошіе, были и дурные, и тогда во время работы какая-нибудь мысль, воспоминаніе о взглядѣ или словѣ сразу разрушали его настроеніе. Тогда онъ вставалъ и начиналъ ходитъ взадъ и впередъ по комнатѣ. Онъ часто ходилъ такъ и по комнатѣ протянулся бѣлый слѣдъ отъ его шаговъ, и съ каждымъ днемъ слѣдъ этотъ становился все бѣлѣе.

…Сегодня я не могу ни работать, ни думать, воспоминанія не даютъ мнѣ покоя, я сажусь и записываю то, что пережилъ однажды ночью. Дорогой читатель, сегодня для меня ужасно плохой день. Идетъ снѣгъ, на улицахъ никого не видно, все уныло и въ душѣ моей царитъ ужасная пустыня. Цѣлые часы ходилъ я по улицѣ и затѣмъ по комнатѣ и старался собраться съ мыслями; теперь наступаетъ вечеръ, и мнѣ не легче. Я холоденъ и блѣденъ, какъ потухающій день. Дорогой читатель, въ этомъ настроеніи хочу я попытаться описать одну свѣтлую, чудную ночь; работа успокаиваетъ меня, и, можетъ быть, черезъ нѣсколько часовъ, я снова повеселѣю. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Въ дверь постучали, и къ нему вошла Камилла Сейеръ, его молоденькая невѣста. Онъ положилъ перо и поднялся. Они улыбнулись другъ другу и поздоровались.

— Ты не спрашиваешь меня о балѣ? — спросила она сейчасъ же, садясь на стулъ. — Я не пропустила ни одного танца. Я вернулась въ три часа. Я танцовала съ Ричмондомъ.

Онъ сказалъ:

— Я тебѣ очень благодаренъ, что ты пришла, Камилла. Я такъ безконечно печаленъ, а ты такая веселая, это хорошо повліяетъ на меня. А какъ ты была одѣта на балу?

— Конечно, въ розовомъ. Я ужъ не помню, но я такъ много болтала и смѣялась. Это было такъ дивно хорошо. Да, я была въ розовомъ, безъ рукавовъ, даже безъ малѣйшаго намека на нихъ. Ричмондъ служилъ въ Лондонѣ при посольствѣ.

— Такъ!

— Его родители англичане, но родился онъ здѣсь. Что это съ твоими глазами? Они красны. Ты плакалъ?

— Нѣтъ, — отвѣчалъ онъ, смѣясь. — Но я глубоко заглянулъ въ свои сказки, а тамъ такъ много солнца. Камилла, если ты хочешь быть совсѣмъ милой, то не рви больше бумаги.

— Боже мой, я и не замѣтила. Прости, Іоганнесъ.

— Пустяки; это просто замѣтки. Ну, разсказывай: въ волосахъ у тебя была, конечно, роза?

— Да, красная роза, почти черная. Знаешь, Іоганессъ, поѣдемъ послѣ свадьбы въ Лондонъ. Это совсѣмъ не такъ страшно, какъ говорятъ, и только такъ кажется, что тамъ туманы.

— Кто тебѣ это разсказывалъ?

— Ричмондъ. Онъ говорилъ мнѣ это на балу, а онъ-то уже знаетъ. Вѣдь ты знакомъ съ Ричмондомъ?

— Нѣтъ, я его не знаю. Онъ говорилъ мнѣ однажды рѣчь; и на немъ были брилліантовыя запонки. Вотъ все, что я знаю о немъ.

— Онъ очень красивъ. Когда онъ подошелъ со мнѣ, поклонился и сказалъ: фрёкэнъ, вѣроятно, не узнаетъ меня, — знаешь, я подарила ему розу.

— Какую розу?

— Которая была у меня въ волосахъ. Я ему отдала ее.

— Ты очень влюблена въ Ричмонда?

Она покраснѣла и начала горячо оправдываться.

— Нисколько. Нельзя ни съ кѣмъ болтать, никого находитъ пріятнымъ, чтобы… Фу, Іоганнесъ, ты сошелъ съ ума! Я больше никогда не произнесу его имени.

— Боже избави, Камилла, я совсѣмъ не хотѣлъ этого сказать — не думай, пожалуйста…. напротивъ, я бы съ удовольствіемъ поблагодарилъ его за то, что онъ былъ такъ внимателенъ къ тебѣ.

— Попробуй только это сдѣлать! Я больше никогда въ жизни не скажу съ нимъ ни слова.

Молчаніе.

— Ну, хорошо, оставимъ это, — сказалъ онъ. — Развѣ ты уже уходишь?

— Да, мнѣ пора итти. Далеко подвинулась твоя работа? Мама спрашивала какъ-то. Да, я такъ давно не видалась съ Викторіей, а сейчасъ встрѣтила ее.

— Сейчасъ?

— Когда я шла къ тебѣ. — Камилла улыбнулась. — Боже мой, какъ она измѣнилась. Послушай, ты скоро къ намъ придешь?

— Да, скоро, — отвѣчалъ онъ и быстро поднялся. Густой румянецъ залилъ его лицо. — можетъ-быть, даже на-дняхъ. Я долженъ сначала написать, что задумалъ, написать заключеніе къ своимъ сказкамъ. Да, я это напишу, напишу!

— Представь себѣ землю, если глядѣть на нее сверху, въ видѣ роскошной папской мантіи. По складкамъ ея ходятъ люди, всѣ они ходятъ попарно, — вечеръ, тишина, наступилъ часъ любви… Эта вещь будетъ называться «Сила пола». Мнѣ кажется, это будетъ очень сильная вещь; мнѣ часто представлялся этотъ образъ, и каждый разъ мнѣ казалось, что грудь моя рвется на части, и я могу весь міръ заключить въ объятія. Мнѣ рисуются люди, звѣри и птицы, и для каждаго наступаетъ часъ его любви, Камилла. Восторгомъ дышатъ ихъ лица, глаза загораются, грудь волнуется. И вотъ отъ земли поднимается легкое красноватое облако, это — облако стыда, поднимающееся изъ всѣхъ этихъ разверстыхъ сердецъ, и вся ночь озаряется краснымъ свѣтомъ. А тамъ вдали высятся тяжелыя, спящія горы; онѣ ничего не видятъ и ничего не слышатъ. А утромъ Богъ на все бросаетъ лучи своего жаркаго солнца. Это должно называться «Сила пола».

— Такъ!

— Да. Я приду, когда кончу эту вещь. Я безконечно благодаренъ тебѣ, что ты пришла, Камилла. Забудь, что я сказалъ. Я не хотѣлъ сказать ничего обиднаго.

— Я ужъ и забыла. Но я никогда больше не произнесу его имени. Никогда. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

На слѣдующій день Камилла опять пришла къ нему. Она блѣдна и взволнована.

— Что съ тобой? — спрашиваетъ онъ.

— Со мной? Ничего, — отвѣчаетъ она, волнуясь. — Я люблю тебя одного. Ты не долженъ думать, что со мной что-нибудь произошло, и что я не люблю тебя. Слушай теперь, что я задумала: мы не поѣдемъ въ Лондонъ. Что намъ тамъ дѣлать? Этотъ человѣкъ ничего не зналъ, когда говорилъ; тамъ тумановъ гораздо больше, чѣмъ онъ думаетъ. Почему, ты такъ посмотрѣлъ на меня? Я не назвала его имени. Это такой лгунъ… чего онъ только не наболталъ мнѣ! Мы не поѣдемъ въ Лондонъ.

— Хорошо, мы не поѣдемъ въ Лондонъ, — задумчиво произнесъ онъ.

— Да, правда! Мы не поѣдемъ. Кончилъ ты писатъ «Силу пола?» Господи, меня такъ интересуетъ эта вещь. Ты долженъ скорѣе кончитъ ее и притти къ намъ, Іоганнесъ. Часъ любви, вѣдь ты такъ говорилъ?.. Роскошная папская мантія, красная ночь. Боже мой, я такъ хорошо помню все, что ты мнѣ разсказывалъ. Послѣднее время я рѣдко приходила къ тебѣ; но теперь я буду приходитъ къ тебѣ каждый день и узнавать, какъ подвигается твоя работа.

— Я скоро кончу, — сказалъ онъ, не отрывая отъ нея глазъ.

— Сегодня я взяла всѣ твои книги и перенесла ихъ въ свою комнату. Я хочу ихъ перечесть; это меня нисколько не утомитъ, я Даже радуюсь этому. Послушай, Іоганнесъ, будь такимъ милымъ, проводи меня домой. Я не знаю, могу ли я спокойно дойти до дому. Право, я не знаю. Можетъ-быть, кто-нибудь ходитъ по улицѣ и ждетъ, когда я выйду. Я почти увѣрена въ этомъ…. Вдругъ она разразилась слезами и заговорила, волнуясь. — Я назвала его лгуномъ, но я совсѣмъ не хотѣла этого сказатъ. Онъ ничего не лгалъ мнѣ, напротивъ, онъ все время былъ…. Въ четвергъ у насъ будутъ гости, его не будетъ, но ты долженъ притти, слышишь! Обѣщаешь? Но я не хотѣла дурно говоритъ о немъ. Что ты теперь обо мнѣ подумаешь?

Онъ отвѣчалъ:

— Я начинаю понимать тебя.

Она бросилась къ нему на грудь, прижалась къ нему, дрожа и плача.

— Но я тебя тоже люблю! — воскликнула она. — Ты долженъ мнѣ вѣрить. Я не люблю одного его, это было бы безумно съ моей сгороны. Когда въ прошломъ году ты спросилъ меня, я такъ обрадовалась; а теперъ я узнала его. Я не понимаю. Неужели это такъ дурно съ моей стороны, Іоганнесъ? Я люблю его, можетъ-быть, не много больше, чѣмъ тебя; я не виновата въ этомъ, со мной что-то случилось. О, Боже мой, я не спала столько ночей съ тѣхъ поръ, какъ увидѣла его, и я люблю его все сильнѣе и сильнѣе. Что же мнѣ дѣлать? Ты старше меня, скажи мнѣ. Онъ проводилъ меня сюда и ждетъ на улицѣ, чтобы проводить меня домой; можетъ-быть, онъ озябъ тамъ. Ты презираешь меня, Іоганнесъ? Я не цѣловала его, нѣтъ, этого не было, повѣрь мнѣ; я только подарила ему розу. Отчего ты все молчишь, Іоганнесъ? Скажи, что мнѣ дѣлать, я больше не могу выноситъ этого.

Іоганнесъ сидѣлъ и внимательно слушалъ ее. Онъ сказалъ:

— Мнѣ нечего отвѣтитъ тебѣ.

— Благодарю, благодарю тебя, милый Іоганнесъ, это такъ хорошо съ твоей стороны, что ты не сердишься на меня, — сказала она, вытирая слезы. — Но ты не долженъ думать, что я не люблю тебя. Господи, я буду приходить къ тебѣ какъ можно чаще и дѣлать все, что ты хочешь. Вотъ только одно, что я люблю его больше, чѣмъ тебя. Я не хотѣла этого. Я не виновата въ этомъ.

Онъ молча поднялся и сказалъ, надѣвая шляпу:

— Пойдемъ!

Они сошли съ лѣстницы.

У подъѣзда стоялъ Ричмондъ. Это — молодой человѣкъ съ черными волосами и темными глазами, сіяющими молодостью и жизнью. Щеки его покраснѣли отъ холода.

— Вы озябли? — спросила Камилла, быстро подходя къ нему.

Голосъ ея дрожалъ отъ волненія. Вдругъ она обернулась къ Іоганнесу, взяла его подъ руку и сказала:

— Прости, я не спросила, можетъ-быть, тебѣ тоже холодно. Ты не надѣлъ пальто, хочешь я схожу и принесу его? Нѣтъ? Ну, такъ застегнись, по крайней мѣрѣ.

И она застегнула его сюртукъ.

Іоганнесъ протянулъ Ричмонду руку. Онъ находился въ какомъ-то странномъ состояніи, какъ-будто все происходящее совсѣмъ не касалось его. Онъ неувѣренно, слабо улыбнулся и пробормоталъ:

— Очень радъ васъ видѣть.

Лицо Ричмонда не имѣло виноватаго или смущеннаго выраженія. На лицѣ его мелькнула улыбка удовольствія, когда онъ узналъ Іоганнеса, и онъ вѣжливо поклонился.

— Недавно въ Лондонѣ я видѣлъ въ одномъ изъ магазиновъ вашу книгу, — сказалъ онъ. — Это былъ переводъ. Такъ пріятно было это видѣть, словно привѣтъ съ родины.

Камилла шла между ними и поочереди взглядывала то на одного, то на другого. Наконецъ, она сказала:

— Итакъ, ты придёшь въ четвергъ, Іоганнесъ. Прости, что я думаю только о своемъ, — прибавила она, улыбаясь. Затѣмъ она обратилась къ Ричмонду и просила его тоже притти. Будутъ только хорошіе знакомые и, между прочимъ, Викторія съ матерью.

Іоганнесъ вдругъ остановился и сказалъ:,

— Собственно говоря, я могу вернуться.

— До свиданья, до четверга! — отвѣчала Камилла.

Ричмондъ крѣпко пожалъ ему руку. И двое молодыхъ людей, веселые и счастливые, пошли своей дорогой.

XII

Мать, одѣтая въ голубое, находилась въ страшномъ волненіи, она каждую минуту ждала сигнала изъ сада, а пока мужъ дома, никто не можетъ пройти черезъ него. Ахъ, этотъ мужъ, этотъ сорокалѣтній, лысый мужъ! Какія мысли тревожатъ его сегодня вечеромъ? Онъ сидитъ блѣдный, неподвижно и молча, пристально глядя въ газету…

Она ни на минуту не можетъ успокоиться; часы бьютъ одиннадцать. Дѣти давно уже спятъ, а мужъ все еще не уходитъ. Что, если раздастся сигналъ, дверь отопрется маленькимъ, дорогимъ ключикомъ, — и двое мужчинъ встрѣтятся лицомъ к. ъ лицу! Она боялась довести свою мысль до конца.

Она ушла въ темный уголъ комнаты, ломала руки, и, наконецъ, сказала:

— Уже одиннадцать. Если хочешь попасть въ клубъ, пора итти.

Онъ поднялся, поблѣднѣлъ еще больше и вышелъ изъ комнаты, вышелъ изъ дому.

Выйдя изъ сада, онъ остановился и услышалъ сигналъ, осторожный свистъ. По дорожкѣ раздались шаги, во входной двери, щелкнулъ замокъ, и на занавѣси окна появились двѣ тѣни.

Онъ зналъ впередъ и сигналъ, и шаги, и тѣни въ окнѣ; все это было ему знакомо.

Онъ пошелъ въ клубъ. Онъ былъ еще отпертъ, въ окнахъ былъ виденъ свѣтъ, но онъ не вошелъ. Полчаса ходилъ онъ по улицѣ и кругомъ сада, безконечные полчаса! Ну, пусть подождутъ меня еще четверть часа! думалъ онъ и продолжаетъ ходить. Затѣмъ онъ входитъ въ садъ, поднимается по лѣстницѣ и звонитъ.

Дѣвушка отпираетъ дверь, высовываетъ голову и говоритъ:

— Барыня уже давно…

— Ушла спать, — договариваетъ онъ, — Подите, скажите барышнѣ, что ея мужъ вернулся.

Дѣвушка уходитъ. Она стучитъ въ комнату барыни и передаетъ приказаніе черезъ запертую дверь:

— Мнѣ приказали сказать, что баринъ вернулся.

Барыня спрашиваетъ изъ своей комнаты:

— Что ты говоришь, вернулся баринъ? Кто тебѣ велѣлъ это сказать?

— Самъ баринъ. Онъ стоитъ за дверями. — Изъ комнаты барыни раздается стонъ отчаянія, шопотъ, отворяется и захлопывается дверь и все стихаетъ.

Входитъ баринъ. Жена въ смертельномъ ужасѣ выходитъ ему навстрѣчу.

— Клубъ былъ уже запертъ, — говоритъ онъ сейчасъ же изъ жалости и состраданія. — Я послалъ предупредить тебя, чтобы ты не испугалась.

Она опускается на стулъ успокоенная, чувствуя себя спасенной. Подъ вліяніемъ охватившаго ее счастья, она хочетъ быть доброй и спрашиваетъ мужа:

— Ты такъ блѣденъ. Что съ тобой, милый?

— Со мной ничего, — отвѣчаетъ онъ.

— Съ тобой ничего не случилось? У тебя такой измученный видъ.

Мужъ отвѣчаетъ:

— Нѣтъ, я улыбаюсь. Это у меня такая улыбка. Я теперь всегда сохраняю на лицѣ эту гримасу.

Она слушаетъ эти отрывистые слова и не понимаетъ ихъ. Что онъ хочетъ этимъ сказать?

Вдругъ онъ порывисто, съ безумной силой обнимаетъ ее и шепчетъ ей въ лицо:

— А не наставить ли намъ ему рога, — тому, кто только что ушелъ, — не наставить ли намъ ему рога?

Она вскрикнула и позвала дѣвушку. Онъ выпустилъ ее съ тихимъ, сухимъ смѣхомъ, при чемъ онъ кривитъ ротъ и бьетъ себя по колѣнямъ.

Утромъ доброе чувство одерживаетъ въ женѣ верхъ и она говоритъ мужу:

— Вчера вечеромъ у тебя былъ странный припадокъ; теперь онъ, разумѣется, прошелъ; но ты блѣденъ.

— Да, — отвѣчаетъ онъ, — въ мои годы не слѣдуетъ увлекаться. Этого больше не повторится.

Изобразивъ разные виды любви, монахъ Вендтъ разсказываетъ еще объ одной любви:

— Потому что такая любовь доходитъ до самозабвенія!

Новобрачные только что вернулись на родину послѣ долгаго свадебнаго путешествія и удалились на покой.

Падающая звѣзда скатилась надъ ихъ домомъ.

Лѣтомъ молодые гуляли вмѣстѣ и не разлучались. Они рвали желтые, красные и голубые цвѣты и собирали ихъ въ букеты, они любовались, какъ вѣтеръ колышетъ траву, слушали пѣнье птицъ въ лѣсу, и каждое ихъ слово было лаской. Зимой они катались на саняхъ, и надъ ихъ головами на безпредѣльномъ небосводѣ сіяли звѣзды.

Такъ прошло много, много лѣтъ. У нихъ было уже трое дѣтей, но ихъ сердца любили другъ друга, какъ въ день перваго поцѣлуя.

Но вотъ мужъ заболѣлъ какой-то болѣзнью, на долго приковавшей его къ постели. Терпѣніе жены подверглось трудному испытанію. Когда онъ, наконецъ, выздоровѣлъ и всталъ съ постели, онъ самъ себя не узналъ. Болѣзнь обезобразила его и лишила волосъ.

Онъ долго страдалъ молча. Однажды утромъ онъ сказалъ:

— Теперь ты меня, конечно, разлюбила?

Но жена, краснѣя, обняла его и поцѣловала такъ же страсгно, какъ въ дни юности, и отвѣчала:

— Я люблю, люблю тебя. Я никогда не забуду, ты взялъ меня и сдѣлалъ такой счастливой.

И, придя въ свою комнату, она обрѣзала свои золотистые волосы, чтобы походить на любимаго мужа.

Прошло много, много лѣтъ. Молодые люди состарились и дѣти ихъ выросли. Они были счастливы попрежнему; лѣтомъ они ходили въ поля и любовались, какъ колышется трава, а зимой они закутывались въ шубы и катались подъ звѣзднымъ небомъ. И сердца ихъ бились попрежнему горячо и радостно, какъ отъ дѣйствія чудеснаго напитка.

У жены отнялись ноги. Старая женщина не могла ходить, ее приходилось возитъ въ креслѣ на колесахъ, и мужъ самъ возилъ ее. Жена невыразимо страдала отъ своего несчастья и страданіе покрыло ея лицо глубокими морщинами.

Однажды она сказала:

— Мнѣ хотѣлось бы теперь умереть. Я лишилась ногъ и стала такъ безобразна, а ты такъ прекрасенъ, ты не можешь больше цѣловать меня и любить попрежнему.

Но мужъ, дрожа отъ волненія, обнялъ ее и сказалъ:

— Я люблю тебя, дорогая, больше жизни, я люблю тебя, какъ въ первый день, какъ въ первый часъ, когда ты подарила мнѣ розу. Помнишь? Ты протянула мнѣ руку и взглянула на меня своими чудными глазами; роза благоухала, какъ ты, ты покраснѣла, какъ она, и я опьянѣлъ отъ счастья. Но теперь я люблю тебя еще больше, ты прекраснѣе, чѣмъ была въ юности, и мое сердце благодаритъ и благословляетъ тебя за каждый день, прожитый нами вмѣстѣ.

Мужъ идетъ въ свою комнату, обливаетъ лицо сѣрной кислотой, чтобы обезобразить себя, и говоритъ женѣ:

— По случайной неосторожности мнѣ на лицо попала сѣрная кислота, щеки мои покрыты ожогами. Теперь ты, конечно, меня больше не любишь?

— О, ты женихъ мой, возлюбленный мой! — воскликнула старая женщина и поцѣловала его руки. — Ты прекраснѣе всѣхъ на свѣтѣ, твой голосъ еще и теперь заставляетъ биться мое сердце, и я до самой смерти не перестану любитъ тебя.

XIII

Іоганнесъ встрѣтилъ Камиллу на улицѣ; она ѣхала съ матерью, отцомъ и молодымъ Ричмондомъ. Они остановили экипажъ и дружески поздоровались съ нимъ.

Камилла схватила его за руку и сказала:

— Ты не пришелъ къ намъ. У насъ было много народу. Мы ждали тебя до послѣдней минуты, но ты не пришелъ.

— Я былъ занятъ, — отвѣчалъ онъ.

— Прости, что я до сихъ поръ не была у тебя, — продолжала она, — Я непремѣнно приду на-дняхъ, когда уѣдетъ Ричмондъ. Ахъ, какъ у насъ было весело! Викторія заболѣла и уѣхала домой; ты слышалъ объ этомъ? Я собираюсь навѣстить ее. Ей теперь, вѣроятно, лучше; можетъ-быть, она уже выздоровѣла, Я подарила Ричмонду медальонъ, почти такой же, какъ и тебѣ. Послушай, Іоганнесъ, обѣщай мнѣ обратить вниманіе на твою печку. Когда ты пишешь, то забываешь обо всемъ, и у тебя дѣлается страшно холодно. Ты долженъ тогда звать дѣвушку.

— Да, я буду звать дѣвушку, — отвѣчалъ онъ. Г-жа Сейеръ также заговорила съ нимъ, она спрашивала о его работѣ, о его новомъ произведеніи, скоро ли оно будетъ закончено? Она съ нетерпѣніемъ ждетъ, когда оно появится въ печати.

Іоганнесъ отвѣтилъ на вопросы, почтительно поклонился и поглядѣлъ вслѣдъ уѣзжающей каретѣ. Какъ мало ему дѣло до всего этого, до этого человѣка, этихъ людей, этихъ разговоровъ? Холодное равнодушіе охватило его и не покидало всю дорогу. Передъ его домомъ взадъ и впередъ ходилъ какой-то человѣкъ, это былъ его старый знакомый, бывшій учитель изъ замка.

Іоганнесъ поклонился ему.

На немъ было длинное, теплое пальто, старательно вычищенное, на лицѣ его было довольное, самоувѣренное выраженіе

— Вы видите передъ собой вашего друга и коллегу, — сказалъ онъ. — Протяните мнѣ руку, молодой человѣкъ. Съ тѣхъ поръ, какъ мы видѣлись въ послѣдній разъ, судьбѣ моей было угодно измѣниться. Я женатъ, у меня есть свой домъ, маленькій садикъ, жена. Въ жизни еще случаются чудеса. Что вы можете возразитъ на это?

Іоганнесъ съ удивленіемъ глядѣлъ на него.

— Итакъ, слушайте. Я училъ ея сына. У нея былъ сынъ отъ перваго брака; она, разумѣется, уже была замужемъ и овдовѣла. Вы можете возразитъ, что мнѣ не это было предназначено при рожденіи; но я женился на вдовѣ. Мальчикъ былъ отъ перваго брака. Я хожу туда, вижу каждый день садикъ и вдову и, наконецъ, привыкаю къ нимъ. Вдругъ мнѣ пришла въ голову эта мысль, и я сказалъ себѣ: конечно, я предназначался не для этого и такъ дальше, но все-таки я это сдѣлаю потому, что это, вѣроятно, предсказано звѣздами. Видите, какъ все это вышло.

— Поздравляю, — сказалъ Іоганнесъ.

— Стойте! Ни слова! Я знаю, что вы хотите сказать. А та, первая, хотите вы сказать, неужели вы забыли вѣчную любовь вашей юности? Вы хотѣли это сказать. А позвольте, въ свою очередь, почтеннѣйшій, спросить васъ, гдѣ она, моя первая, единственная и вѣчная любовь? Развѣ она не вышла замужъ за полковника артиллеріи? Позвольте задать вамъ еще одинъ маленькій вопрюсъ: видали ли вы когда-нибудь, чтобы мужчина соединился съ той, съ кѣмъ онъ хотѣлъ? Въ одной сказкѣ разсказывается объ одномъ человѣкѣ, мольбу котораго Богъ услышалъ и соединилъ его съ его первой и единственной любовью. Но онъ не былъ счастливъ. — Почему? спросите вы, и я вамъ отвѣчу на это: по той простой причинѣ, что она сейчасъ же умерла, — слишите, тотчасъ же умерла; ха-ха-ха, сейчасъ же. Такъ всегда бываетъ. Обыкновенно, никто не соединяется съ женщиной, которую любитъ, но если это и случается, то она умираетъ. Счастье никогда не бываетъ совершенно. Тогда человѣку только и остается полюбить другую и постараться найти себѣ въ этомъ утѣшеніе, но ему совсѣмъ не слѣдуетъ умиратъ отъ этого. Увѣряю васъ, природа дѣйствуетъ очень мудро, помогая человѣку переносить подобныя испытанія. Взгляните хотъ на меня.

— Вы выглядите очень хорошо!.

— Великолѣпно. Слушайте, чувствуйте, смотрите! Развѣ меня касаются какія-либо заботы? Я одѣтъ, обутъ, у меня есть семейный очагъ, жена, ребенокъ, — я говорю о мальчикѣ. Если вы спросите о моихъ поэтическихъ произведеніяхъ, то я отвѣчу вамъ и на этотъ вопросъ. Ахъ, мой молодой коллега, я старше васъ и, можетъ-быть, отъ природы лучше одаренъ. Бумаги мои сложены въ письменномъ столѣ. Онѣ будутъ изданы послѣ моей смерти. Вы можете возразить, что я не получу отъ этого никакого удовольствія. И опять-таки вы ошибаетесь, ими наслаждается теперь моя семья. Вечеромъ, когда зажигаютъ лампы, я отпираю столъ, вынимаю свои стихотворенія и читаю ихъ женѣ и мальчику. Ей сорокъ лѣтъ, а ему двѣнадцать, они оба бываютъ въ восторгѣ. Приходите какъ-нибудь вечеромъ, я угощу васъ стаканчикомъ грога. Да сохранитъ васъ Господь.

Онъ протянулъ Іоганнесу руку и вдругъ спросилъ:

— Знаете вы что-нибудь о Викторіи?

— О Викторіи? Нѣтъ. Да, я только что слышалъ.

— Развѣ вы не замѣтили, какой у нея болѣзненный видъ и какъ впали ея глаза?

— Я не видалъ ее съ весны. Она все еще больна?

Учитель отвѣтилъ до смѣшного рѣзко топнулъ ногой.

— Да.

— Я только-что слышалъ. — Нѣтъ, я не видалъ, насколько она измѣнилась, я не встрѣчался съ ней. Она опасно больна?

— Очень. Вѣроятно, она уже умерла, понимаете.

Пораженный Іоганнесъ смотрѣлъ то на учителя, то на дверь своего дома, не зная, входитъ ему или стоять здѣсь, потомъ онъ снова взглянулъ на учителя, на его длинное пальто и шляпу; онъ улыбнулся смущенный, страдальческой улыбкой.

Старый учитель продолжалъ угрожающимъ тономъ:

— Вотъ опятъ примѣръ; развѣ вы можете его отрицать? Она тоже не вышла за, того, кого любила, за жениха, назначеннаго ей съ самыхъ дѣтскихъ лѣтъ, за молодого прекраснаго лейтенанта. Онъ отправился однажды на охоту, выстрѣлъ попалъ ему въ голову и раздробилъ черепъ. И вотъ онъ явился жертвой слѣпого случая. Викторія, его невѣста, начинаетъ чахнуть. червякъ грусти точитъ ея сердце; мы, друзья ея, видѣли все это. Черезъ нѣсколько времени она появляется въ обществѣ, въ домѣ Сейеръ, она разсказывала мнѣ, между прочимъ, что и вы должны притти, но вы не пришли. Однимъ словомъ, въ этотъ вечеръ она пересиливала себя, на нее нахлынули воспоминанія о любви, она сдѣлалась нервно весела и танцовала, танцовала цѣлый вечеръ, какъ безумная. Вдругъ она падаетъ, полъ окрашивается кровью, ее поднимаютъ, увозятъ домой. Ей жить не долго.

Учитель подходитъ вплотную къ Іоганнесу и жестко говоритъ ему:

— Викторія умерла.

Іоганнесъ, какъ слѣпой, начинаетъ ощупывать вокругъ себя руками.

— Умерла? Когда она умерла? Викторія умерла?

— Она умерла, — отвѣтилъ учитель. — Она умерла сегодня утромъ, теперь… вотъ только что. — Онъ сунулъ руку въ карманъ и вынулъ толстое письмо. — Она поручила мнѣ передать вамъ это письмо. Вотъ оно. Послѣ моей смерти, сказала она. Она умерла. Я передалъ вамъ письмо. Моя миссія окончена.

И, не прощаясь, не прибавляя ни одного слова, учитель повернулся, медленно пошелъ по улицѣ и исчезъ за угломъ.

Іоганнесъ стоялъ и держалъ въ рукахъ письмо. Викторія умерла. Онъ произнесъ громко ея имя и голосъ его звучалъ рѣзко и беззвучно. Онъ взглянулъ на письмо и узналъ почеркъ, на конвертѣ стояли большія и маленькія буквы, строчки шли ровно, а та, которая писала ихъ, уже умерла!

Потомъ онъ вошелъ въ подъѣздъ, поднялся по лѣстницѣ, вынулъ ключъ, вложилъ его въ замокъ и отперъ дверь. Въ комнатѣ было темно и холодно. Онъ сѣлъ на окно и началъ читать письмо Викторіи при умирающемъ свѣтѣ дня.

— Дорогой Іоганнесъ, — писала она. — Когда вы будете читать это письмо, меня уже не будетъ въ живыхъ. Все кажется мнѣ теперь какимъ-то особеннымъ; и я не стыжусь писать вамъ, какъ-будто этому ужъ ничто не препятствуетъ. Потому что пока я была жива, я предпочла бы страдать дни и ночи, чѣмъ снова обратиться къ вамъ, теперь же, умирая, я уже не думаю такъ. Чужіе мнѣ люди видѣли, какъ я истекала кровью, а докторъ, осматривавшій меня, сказалъ, что у меня остался только кусочекъ легкаго; что же мнѣ теперь стыдиться?

Лежа въ постели, я обдумывала нашъ послѣдній разговоръ.

Это было въ тотъ вечеръ, въ лѣсу. Тогда я не думала, что это нашъ послѣдній разговоръ, иначе я простилась бы съ вами и поблагодарила бы васъ. Теперь я васъ больше не увижу, и я раскаиваюсь, что не бросилась передъ вами на землю и не цѣловала вашихъ ногъ и землю, по которой вы ходили, и не высказала вамъ всю свою безконечную любовь. И вчера и сегодня я лежу и думаю только о томъ, какъ бы мнѣ поправиться и поѣхать домой, я пошла бы въ лѣсъ, отыскала бы то мѣсто, гдѣ мы сидѣли и вы держали мои руки въ своихъ; я бросилась бы на землю, старалась бы разглядѣть слѣдъ вашихъ ногъ и цѣловала бы каждую травку кругомъ. Но я не могу поѣхать домой, пока мнѣ не станетъ немного лучше, на что надѣется мама.

Дорогой Іоганнесъ! Не страшно развѣ подумать, что я родилась и жила только, чтобы любить васъ, а теперь прощаюсь съ жизнью. Повѣрьте мнѣ, такъ странно лежать и ждать, когда наступитъ тотъ день и часъ. Шагъ за шагомъ отдаляюсь я отъ жизни, отъ людей, идущихъ по улицѣ, и отъ шума экипажей.

Весны я, навѣрно, уже не увижу, и эти дома, улицы и деревья въ паркѣ переживутъ меня. Сегодня мнѣ позволили посидѣть немного на постели, я глядѣла въ окно и видѣла, какъ на улицѣ встрѣтились двое, поклонились, подали другъ другу руки и смѣялись тому, что говорили. И мнѣ казалось такимъ страннымъ, что я теперь сижу и смотрю на нихъ, и я должна умереть. Я невольно думала: вотъ эти двое и не знаютъ, что я сижу здѣсь и жду своего смертнаго часа; но если бы они и знали это, они бы все такъ же поздоровались и бесѣдовали другъ съ другомъ. Прошлую ночь, когда было темно, мнѣ показалось, что я должна умереть, мое сердце перестало биться и мнѣ казалось, что до меня доносится издали уже вѣяніе вѣчности. Но черезъ нѣсколько мгновеній я пришла въ себя и снова начала дышать. Это было ощущеніе, не поддающееся описанію. Но мама думаетъ, что я видѣла во снѣ нашу рѣку или водопадъ.

Боже мой, вы должны же, наконецъ, узнать, какъ я любила васъ, Іоганнесъ. Я не могла показать вамъ этого, многое мѣшало мнѣ это сдѣлать и прежде всего мой характеръ. Папа тоже сдѣлалъ самъ себѣ много зла, а, вѣдь, я его дочь. Но теперь, когда я должна умереть, и когда уже поздно, я еще разъ пишу и говорю вамъ это. Я сама себя спрашиваю, зачѣмъ я это дѣлаю, вѣдь вамъ это будетъ все равно, особенно, разъ меня нѣтъ въ живыхъ; но мнѣ такъ хотѣлось бы передъ смертью быть ближе къ вамъ и не чувствовать себя такой одинокой, какъ до сихъ поръ. Я такъ ясно вижу васъ, когда вы будете читать это письмо, вашу фигуру, руки и жестъ, какимъ вы будете держать передъ собой письмо. И мнѣ кажется, что мы становимся ближе другъ къ другу. Я не могу послать за вами, я не имѣю на это права. Дня два тому назадъ мама хотѣла послать за вами, но я рѣшила лучше написать вамъ. Мнѣ хочется, чтобы вы вспоминали меня такой, какой вы видѣли меня раньше, пока я еще не была больна. Я помню, что вы (здѣсь пропущено нѣсколько словъ) — мои глаза и брови; но и они уже не тѣ, что прежде. Поэтому я тоже не хотѣла, чтобы вы приходили. Я прошу васъ не глядѣть на меня, когда я буду лежать въ гробу. Я буду, вѣроятно, такая же, какъ при жизни, только немного блѣднѣе, и на мнѣ будетъ надѣто желтое платье. Не все-таки вы будете жалѣть, если придете и посмотрите на меня.

Я нѣсколько разъ принимаюсь сегодня за это письмо, но я не сказала вамъ и тысячной доли того, что хотѣла сказать. Для меня такъ ужасно умереть, я не хочу умирать, и я все еще всѣмъ сердцемъ надѣюсь, что мнѣ станетъ хоть немного лучше, что я проживу хоть до весны. Дни тогда свѣтлые, и деревья покрыты зеленью. Если бы я теперь выздоровѣла, я бы никогда не обращалась съ вами такъ дурно, Іоганнесъ. Сколько я плакала, думая объ этомъ, Іоганнесъ! Ахъ, мнѣ хотѣлось бы сойти внизъ, ласкать каждую плиту на тротуарѣ, останавливаться и благодарить каждую ступеньку, по которой я буду сходить, и быть ко всѣмъ, ко всѣмъ доброй. Пусть мнѣ живется очень плохо, только бы-мнѣ жить. Я бы никогда больше ни на что не жаловалась, нѣтъ, я бы улыбалась тѣмъ, кто оскорблялъ бы и билъ меня, я бы благодарила и прославляла Господа, только бы мнѣ остаться жить. Я еще совсѣмъ не жила, я ничего ни для кого ни сдѣлала, и эта непрожитая жизнь должна теперь кончиться… Если бы вы знали, какъ мнѣ не хочется умирать, вы бы, можетъ быть, что-нибудь сдѣлали, сдѣлали бы все, что въ вашихъ силахъ. Конечно, вы не можете ничего сдѣлать, но мнѣ кажется, если бы вы и весь міръ молился бы за меня и не хотѣлъ отпускатъ меня, то Богъ подарилъ бы мнѣ жизнь. Ахъ, какъ бы я была благодарна, я не сдѣлала бы больше никому ничего дурного и я бы съ улыбкой принимала, все, что бы ни послалъ мнѣ, Господь, только бы мнѣ жить.

Мама сидитъ около меня и плачетъ; Она сидѣла и плакала такъ всю ночь. Это немного облегчаетъ меня и смягчаетъ горечь разлуки. Сегодня я думала еще вотъ о чемъ: что бы вы сказали, если бы вы вдругъ встрѣтили меня на улицѣ, я была бы прекрасно одѣта и я не сказала бы вамъ ничего оскорбительнаго, а подарила бы розу. И я сейчасъ уже думаю, что я уже не могу сдѣлать того, что хочу; потому что я уже не выздоровлю ли самой смерти. Я такъ часто плачу, я лежу неподвижно и тихо и безутѣшно плачу; у меня не болитъ грудь, если я не рыдаю. Іоганнесъ, милый, дорогой другъ, моя единственная: любовь, приди ко мнѣ, когда стемнѣетъ, и побудь немного со мной.

Тогда я не буду больше плакать, я буду улыбаться отъ радости, что вы пришли. Гдѣ моя гордость и мое мужество! Я больше уже не дочь своего отца; но это происходитъ оттого, что силы меня покидаютъ. Я давно страдаю, Іоганнесъ, гораздо раньше этахъ послѣднихъ дней. Я страдаю уже, когда вы были за границей и послѣ того, когда я пріѣхала весной въ городъ, я тоже страдала. Я никогда раньше не знала, какъ безконечно длинна можетъ быть ночь. За это время я видѣла васъ два раза на улицѣ. Одинъ разъ вы шли, что-то напѣвая, и не замѣтили меня. Я надѣялась встрѣтиться съ вами у Сейеръ, но вы не пришли. Я бы не говорила съ вами и не подошла бы къ вамъ, но я была бы благодарна, если бы могла хоть издали видѣть васъ. Но вы не пришли. Тогда я иодумала, что, можетъ-быть, вы не пришли изъ-за меня. Въ одиннадцать часовъ я начала танцовать, потому, что не могла больше переносить ожиданія. Да, Іоганнесъ, я любила васъ, всю свою жизнь я любила только васъ. Викторія: пишеть эти слова, и Богъ читаетъ ихъ изъ-за моего плеча.

А теперь я должна проститься съ вами, темнѣетъ, и я почти ничего не вижу. Будьте счастливы, Іоганнесъ, благодарю васъ за каждый день. Когда я буду отлетать отъ земли, я буду благодарить васъ до послѣдней минуты и про себя шептать ваше имя.

Будьте же счастливы на всю жизнь и простите мнѣ за всѣ тѣ страданія, которыя я причинила вамъ, простите и за то, что я не бросилась передъ вами на колѣни и не молила о прощеніи. Будьте же счастливы, Іоганнесъ, и прощайте навсегда. Благодарю васъ за каждый день и за каждый часъ. Я не могу больше.

Ваша Викторія.

Я велѣла зажечь лампу, и кругомъ стало свѣтло. Я лежала въ полумракѣ и опять далеко отдалилась отъ земли. Слава богу, это не было такъ страшно, какъ прежде. Я слышала отдаленную музыку и меня не окружалъ больше мракъ. Я такъ благодарна. У меня не хватаетъ больше силъ писать. Прощай, любовь моя!

1898

Content

КНУТЪ ГАМСУНЪ
ВИКТОРІЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII