Н. А. Лейкинъ

ПРІѢХАЛИ

I

Кухарка Дарья, среднихъ лѣтъ женщина съ угреватымъ лицомъ, была уже давно на дачѣ и приготовлялась въ кухнѣ стряпать обѣдъ для господъ, когда пріѣхала горничная Аннушка, молодая дѣвушка съ вздернутымъ кверху носикомъ и быстрыми лукавыми глазами, очень миловидная и франтовато одѣтая. Она пріѣхала въ извозчичьей пролеткѣ.

— Безъ возовъ? А кто-же съ возами-то ѣдетъ? — встрѣтила кухарка горничную.

— А это ужъ дѣло не мое. Никогда я на возахъ не ѣздила и ѣздить не буду, — отвѣтила горничная, пощелкивая кедровые орѣхи. — Я себя совсѣмъ не такъ соблюдаю, чтобы мнѣ съ ломовиками якшаться. А вдругъ я знакомаго кавалера встрѣчу? Такъ, вѣдь, это одинъ срамъ.

— Нѣтъ, я къ тому, что, вѣдь, барыня наша хотѣла тебя съ возами отправить.

— Пусть она поблагодаритъ Бога, что я ее самое не отправила.

— Это барышня-то? Ну, ну, ну, потише.

— Я сама скоро буду барыней.

— Ну, Анютка, не сносить тебѣ головы! — развела кухарка руками.

— А куда-же она у меня съ плечъ дѣнется?

— Голова-то, пожалуй, у тебя на плечахъ останется, а что барыня протуритъ тебя съ мѣста, такъ ужъ это какъ пить дать.

— Вотъ тогда-то я и сдѣлаюсь барыней. Сейчасъ-же рядомъ съ вами мнѣ баринъ дачу найметъ. А ты тогда ступай ко мнѣ въ кухарки. Я рублемъ въ мѣсяцъ дороже дамъ.

— Что? что? Да ты никакъ съ ума сошла! — воскликнула кухарка.

— Отчего-же? И увѣряю тебя, что я супротивъ Марьи Павловны рубль прибавлю.

— Да меня хоть озолоти, такъ я тебѣ, подлюгѣ, служить не буду! — гордо отвѣтила кухарка. — Больно жирно будетъ, если такимъ сорокамъ служить.

— Прочванишься, мать моя, — спокойно проговорила горничная и, спохватясь, прибавила:- Однако, что-жъ я? Надо посмотрѣть, какая мнѣ комната будетъ.

— Да вотъ, мнѣ съ тобой комната подлѣ кухни.

— Нѣтъ, нѣтъ. Я съ тобой спать не буду. Мнѣ баринъ отдѣльную комнату обѣщалъ дать, иначе я не согласна.

— Баринъ? Не знаю. А барыня мнѣ сказала, что ты будешь спать со мной.

— Чихать я хочу на барыню!

Горничная вышла изъ кухни и принялась ходить по комнатамъ дачи. Черезъ нѣсколько времени она вернулась.

— Отличная комната мнѣ есть, — сказала она. — Ты чего зубы-то скалишь? Чего ехидничаешь! Не можетъ-же горничная быть безъ комнаты, если она съ уборкой бѣлья. Гдѣ-же я бѣлье убирать буду? Гдѣ-же я бѣлье гладить буду?

Черезъ часъ пріѣхали возы съ мебелью. Извозчики начали разгружаться.

— Куда мебель-то ставитъ? — спрашивали они горничную.

— А ужъ это пускай сами господа вамъ указываютъ, когда пріѣдутъ, а я тутъ не при чемъ. Вотъ вамъ двугривенный отъ меня. Идите и выпейте покуда за мое здоровье. Да барынѣ не извольте говорить, что я на возу не ѣхала, если она спрашивать будетъ.

— Намъ что! Намъ какое дѣло! — махнулъ рукой одинъ извозчикъ.

— Намъ только, чтобы предоставить все въ правильности, — проговорилъ другой извозчикъ и прибавилъ:- А за угощеніе спасибо.

Оба отправились выпить.

Пріѣхала, наконецъ, извозчичья карета. На козлахъ вмѣстѣ съ извозчикомъ сидѣлъ маленькій гимназистъ. Онъ тотчасъ-же соскочилъ съ козелъ и началъ снимать изъ-подъ ногъ извозчика ящикъ съ морскими свинками. Баринъ Михаилъ Ивановичъ отворилъ дверцы и оттуда выскочили два мопса — Амишка и Мимочка, и залаяли. Баринъ выставилъ попугаячью клѣтку съ попугаемъ и крикнулъ стоявшей передъ каретой горничной:

— Принимай-же Аннушка! Чего-же ты стоишь, какъ истуканъ!

— Ну, вотъ… Ужъ и истуканъ! Я даже извозчикамъ мебель съ возовъ снимать помогала.

Горничная подскочила къ каретѣ и взяла попугаячью клѣтку.

Изъ кареты вылѣзла нянька съ ребенкомъ. Нянька осмотрѣла заросшій травой дворъ и съ неудовольствіемъ пробормотала:

— Ну, ужь и дача! Гдѣ-же мы съ Оленькой гулять-то будемъ? И желѣзной дороги даже нѣтъ, на которую ходить можно. То-ли дѣло въ Озеркахъ на этотъ счетъ! Тамъ одна станція чего стоитъ!

Вытащили изъ кареты три-четыре саквояжа, двѣ корзинки — одну съ часами, другую съ лампой, узелъ съ чѣмъ-то, и, наконецъ, показалась барыня Марья Павловна.

Нянька продолжала критиковать дачу:

— А гдѣ-же садъ-то при дачѣ? Это четыре-то сосны садомъ называются?

— Закаркала, закаркала ужъ! И не видала я женщины недовольнѣе нашей няньки! — воскликнула барыня. — Ты, милая, вѣдь еще и оглядѣться не успѣла, а ужъ хаешь.

— Да ужъ я вижу, что тутъ ребенку и на солнышкѣ погрѣться будетъ негдѣ.

— Возы пріѣхали? А гдѣ-же извозчики-то? — опрашивала барыня.

— А гдѣ! У извозчиковъ одно мѣсто, куда они ходятъ, — отвѣчала горничная. — А только, барыня, я вамъ прямо скажу, съ кухаркой въ одной комнатѣ мнѣ умѣститься и думать нечего. Гдѣ-же я тогда бѣлье-то убирать буду? Вѣдь вы спрашиваете, чтобъ все въ порядкѣ было.

— Опять насчетъ комнаты? Да не терзайте вы мою душу хоть сейчасъ при переѣздѣ-то.

— Нѣтъ, ужь какъ хотите, а тамъ даже гладильной доски не поставитъ! И чего вы сквалыжничаете изъ-за комнаты, я не понимаю! — не унималась горничная. — Я помотрѣла дачу… Лишняя комната, какъ разъ, для меня есть.

— Сквалыжничаете! Какъ ты смѣешь говорить, что я сквалыжничаю! Михаилъ Иванычъ! А ты развѣсилъ уши и слушаешь такъ, какъ будто-бы это не твое дѣло. Уйми эту наглянку.

— Анна! Если ты не замолчишь, то я… Что это такое! — слегка возвысилъ голосъ баринъ.

Горничная зашла за спину барыни и выставила ему языкъ. Извозчикъ, видѣвшій съ козелъ эту сцену, даже захохоталъ. Баринъ оконфузился, не зналъ, что сказать и убѣжалъ въ дачу.

— Ты чего смѣешься, дуракъ! Тебѣ чего смѣшно? — крикнула на извозчика барыня и стала съ нимъ разсчитываться за карету.

— Да какъ-же не смѣяться-то, барыня, коли она языкъ…

— А вотъ за, то, что не умѣетъ языкъ держать на привязи, за это ей и досталось. Ну, молчи. А то я и на чай тебѣ не дамъ.

Появились ломовые извозчики.

— Съ пріѣздомъ, ваша милость… — кланялись они, снимая картузы.

— А вы чего по кабакамъ шляетесь? — встрѣтила ихъ барыня. — Гдѣ-бы мебель въ дачу вносить, а вы…

— Да мы и хотѣли для вашей чести вносить, а госпожа горничная говоритъ: господъ дожидайтесь. Пріѣдутъ и укажутъ, какъ и что…

— Дождется ужъ эта госпожа горничная, что я ее протурю за ея распоряженія. Тащите обѣденный-то столъ въ балконную комнату. Это столовая будетъ.

Барыня вошла въ дачу и прошла въ кухню. Тамъ кухарка чистила картофель.

— Ну, что, Дарьюшка, растопила-плиту? — спросила ее барыня.

— Растопить-то растопила, принесъ дворникъ гнилую доску отъ забора вмѣсто дровъ. Но какая это плита, помилуйте! Всего только въ двѣ канфорки… — плакалась кухарка. — Вотъ когда мы на дачѣ жили съ генеральшей, то тамъ плита…

— И эта недовольна дачей! И эта ноетъ!

— Да какъ-же довольной-то быть, если въ мелочной лавочкѣ даже кореньевъ къ супу нѣтъ.

Появилась горничная съ гладильной доской.

— Какъ хотите, барыня, а я гладильную доску въ ту маленькую комнату поставлю, которая около кабинета барина, потому, воля ваша, въ кухаркиной комнатѣ мнѣ гладить невозможно.

— Петенькѣ эта маленькая комната пойдетъ. Петенькѣ и подъ гостей. Тамъ два дивана поставятся.

— А баринъ ужь позволили туда мнѣ доску поставить. Вѣдь имъ-же я сорочки-то гладить буду.

— Ахъ, вы меня извести хотите! — воскликнула барыня и схватилась за голову.

II

Ломовики и извозчики вносили мебель въ комнаты. Кресло-качалка и нѣсколько стульевъ изъ гнутаго бука были поломаны. Оказалось, что ломовики, надѣясь на прочность этой мебели, настолько крѣпко прикрутили къ ней веревки, что даже цѣльный букъ не выдержалъ и переломился. Марья Павловна, увидавъ все кто, такъ и всплеснула руками.

— Ну, скажите на милость, качалка и три стула поломаны! — воскликнула она.

— Что вы, барыня! Какой-же это поломъ! Не поломаны стулья вовсе, а просто ножки эти самыя у нихъ изъ гнѣздъ вышли, — отвѣчали ломовики. — Винты плохи были. Теперича, ежели эти винты запустить съ клеемъ…

— Михаилъ Иванычъ! Иди сюда… Посмотри, какъ извозчики твою качалку изувѣчили! — кричала Марья Павловна мужу.

— Мерзавцы! Подлецы! Денегъ за провозъ не заплачу! — набросился на ломовиковъ Михаилъ Ивановичъ, и безъ того раздраженный горничной Аннушкой, которая насѣдала на него, чтобы онъ требовалъ для нея отъ жены отдѣльную комнату, нужную, будто-бы, для глаженья и уборки бѣлья.

Одинъ изъ ломовиковъ, рыжебородый мужикъ, отвѣчалъ солидно и разсудительно:

— Эхъ, барыня! Да нешто ужь совсѣмъ безъ поломки можно пріѣхать? Ни въ жизнь. Какъ у хлѣба не безъ крохъ, такъ и тутъ… Да изойди весь бѣлый свѣтъ, такъ перегрузки безъ поломки не найти. Перегрузка ужъ всегда изъянъ приносить. Даже и пословица есть, что три раза переѣхать — разъ погорѣть. А здѣсь и поломки нѣтъ. Гдѣ эта поломка? Все цѣло. Изъ гнѣздъ дерево вышло — это точно. А насчетъ качалки будьте безъ сумлѣнія! Мы ее свинтимъ.

— И у самовара бокъ проломили. Вотъ посмотрите… — подскочила кухарка съ самоваромъ.

— Гдѣ проломили? Гдѣ? — набросился на нее рыжебородый мужикъ. — Нешто это проломъ? Проломъ, такъ тогда дыра была-бы. А тутъ просто вогнули немножко, понадавили. Веревкюй ужъ очень крѣпко перетянули. Тоже ваше-же добро берегли, чтобы оно съ воза не разсыпалось. А этотъ самоваръ теперича ежели мѣднику отдать, то онъ его вамъ за двугривенный въ лучшемъ видѣ исправитъ.

— Молчать! — закричала на него Марья Павловна. — Аннушка, поди сюда, — позвала она горничную. — Ты такъ за вещами на возу смотрѣла? Видишь, что они съ самоваромъ подѣлали! Вѣдь тебя, дуру, нарочно для этого и послали съ возами.

— Я говорила имъ, а нешто мужчинъ переспоришь! — пробормотала горничная. — Ну, вотъ и попортили.

— Да ничего не попортили, барыня, — опять заговорилъ мужикъ. — Нешто такъ портятъ? И труба цѣла, и кранъ цѣлъ… А просто онъ подъ закрутку попалъ. Его въ лучшемъ видѣ хотъ сейчасъ наставляй и кипяти воду.

— Молчать, говорятъ тебѣ! А самоваръ этотъ, Анна, я тебѣ на счетъ поставлю. Нарочно прислугу на возъ съ мебелью посадили, чтобъ она за вещами наблюдала, а она, сидя на возу, должно быть, воробьевъ, считала

— Никакихъ воробьевъ не считала. Это, можетъ статься, вамъ интересны воробьи, а мнѣ они не интересны. А что ежели самоваръ погнутъ, то сами вы виноваты. Никогда самовары на возъ не кладутъ, а берутъ ихъ съ собой въ карету.

— Поговори еще у меня, мерзкая!

— Да конечно-же… Я дѣло говорю. А самоваръ на возу, такъ за нимъ нешто усмотришь! Вѣдь не обнявшись-же съ нимъ сидѣть.

— Еще-бы… самоваръ не солдатъ.

— Пожалуйста, вы эти слова оставьте. Никогда мы на солдатъ не мѣтили, да и мѣтить не будемъ. Не такого я сорта дѣвушка. Совсѣмъ не въ ту точку…

— Ахъ, грубіанка! Михаилъ Иванычъ, послушай, что она говоритъ!

Подошла нянька.

— Воля ваша, сударыня, а въ той темной комнатѣ, которую вы подъ дѣтскую отвели, жить невозможно, — сказала она.

— Отчего невозможно? Что такое? И какъ это тебѣ не стыдно ныть ежеминутно! Изводишь ты меня своимъ нытьемъ.

— Да какъ-же, сударыня, не ныть-то. Нешто это комната? Это не комната, а гробъ.

— Тьфу! Тьфу! Типунъ-бы тебѣ на языкъ!

— Конечно-же, гробъ. Прямо подъ крышей и съ одной стороны потолокъ скошенъ. Точь-въ-точь крышка у гроба.

— Михаилъ Иванычъ, что она мелетъ? — отнеслась Марья Павловна къ мужу.

— Угловая комната въ мезониѣ, ну вотъ потолокъ у ней и скошенъ, — отвѣчаетъ мужъ.

— Отчего-же вы горничной Анюткѣ отдаете комнату безъ скошеннаго потолка, а подъ дѣтей съ нянькой со скошеннымъ потолкомъ? — не унималась нянька.

— Какъ Анюткѣ? Анюткѣ вовсе никакой комнаты-не будетъ! — закричала барыня.

— А безъ комнаты я жить не останусь. Тогда мнѣ разсчетъ пожалуйте! — объявила горничная.

— Ну, и я въ гробу жить не намѣрена, — подхватила нянька. — Тогда и мнѣ разсчетъ пожалуйте. Помилуйте, что это за потолокъ, о который по ночамъ лбомъ стукаться будешь! Надѣлаешь себѣ на лбу синяковъ и станутъ тебя, ни въ чемъ неповинную душу, за пьяницу считать.

— Съ какой-же стати тебѣ лбомъ-то стукаться? — понизила голосъ Марья Павловна. — Ты тамъ и ходить не будешь. У скошеннаго потолка мы твою кровать поставимъ.

— Здравствуйте! Еще того лучше! А вскочу я спросонья, да теменемъ въ потолокъ?… Воля ваша, а я не могу, увольте меня. Да у меня и мѣсто есть въ Озерки. Тамъ все-таки у меня мой сродственникъ въ конюхахъ живетъ.

— Ну, не твою кровать къ скошенному потолку поставимъ, такъ кровать ребенка, — сказалъ баринъ. — А ты свою кровать у другой стѣны поставишь.

— Я не понимаю, отчего вы не хотите эту комнату Анюткѣ отдать.

— Понимаешь, Анюткѣ нужна комната для глаженья бѣлья. А какъ она изъ мезонина внизъ въ кухню съ утюгами будетъ бѣгать? Нельзя, душенька, Аннушкѣ безъ комнаты быть, — отнесся Михаилъ Ивановичъ къ женѣ. — Посуди сама, вѣдь мнѣ лѣтомъ каждый день чистая глаженая сорочка нужна. Лѣтомъ я потѣю, ѣзжу на службу и все такъ пылится на мнѣ.

— Баринъ, а баринъ! Не уговаривайте ихъ насчетъ комнаты, а лучше мнѣ разсчетъ и паспортъ пожалуйте. Право, такъ лучше будетъ. Полковница одна какъ звала меня къ себѣ въ Павловскъ на дачу! Вотъ туда и поѣду. Тамъ не захолустье, тамъ жить отлично.

Услыша категорическій отказъ горничной отъ мѣста и рискуя остаться безъ прислуги сейчасъ-же при переѣздѣ, когда столько уборки бываетъ въ домѣ, Марья Павловна сдалась.

— Да пускай занимаетъ комнату около твоего кабинета. Но я не знаю, куда мы нашего Петю дѣнемъ? — спросила она. — Вѣдь и его гдѣ-нибудь положить надо.

— А Петю съ нянькой въ комнату положимъ.

— Какъ? Еще третьяго въ этотъ проклятый гробъ? — завопила нянька. — Разсчетъ, сударныя, пожалуйте.

— Да не въ гробъ, не въ гробъ, — махнулъ ей рукой Михаилъ Ивановичъ. — Знаешь, Марья Павловна, что я придумалъ? — обратился онъ къ женѣ. — Дѣйствительно, дѣтямъ нужно больше воздуху. Поэтому мы отдадимъ подъ дѣтскую ту большую комнату, которую назначили себѣ подъ спальню.

— А сами ляжемъ подъ скошенный потолокъ? Покорнѣйше благодарю.

— Да не сами, не сами. А ляжешь только ты одна и будешь спать у высокой стѣны. Я-же переберусь съ своей кроватью къ себѣ въ кабинетъ.

— Бокъ-съ-бокъ съ Анюткой?! — вырвалось у Марьи Павловны.

— Тс… Что за глупыя подозрѣнія! — остановилъ ее Михаилъ Ивановичъ. — Надо не уважать себя, чтобы такія мысли…

— Однако, не могу-же я допустить…

— Оставь, пожалуйста. Сама-же ты еще недавно высказала желаніе имѣть у себя отдѣльную спальную. Сама-же ты говорила, что я своимъ храпѣніемъ бужу тебя. А тутъ ты будешь одна въ комнатѣ. Для одной эта комната прелестна.

Марья Павловна задумалась.

— «Не уважать себя»… Много вы-то себя уважаете! — проговорила она.

— Полно. Брось… Я куплю тебѣ хорошенькаго кретона на окно и на пологъ, — продолжалъ Михаилъ Ивановичъ. — Къ высокой стѣнѣ ты поставишь свою задрапированную кроватку, а къ низкой стѣнѣ диванчикъ и столикъ, и выйдетъ у тебя прелестный будуарчикъ. Воздухъ… Такъ вѣдь тамъ широкое венеціанское окно… Лѣтомъ можно отлично окно отворять. Даже на ночь отворять.

— Мастеръ ты зубы-то заговаривать! — улыбнулась жена.

— Къ кровати твоей новый коврикъ куплю, а нашъ старый къ своей кровати въ кабинетъ возьму…. Да и лучше такъ… Ты, нянька, дѣти — будете наверху, а я внизу.

— Да вѣдь, и Анютка внизу… — замѣтила супруга.

— Какъ тебѣ не стыдно! Ну, такъ вотъ… Хозяйка бъ одномъ этажѣ, хозяинъ въ другомъ… Порядка больше. Я внизу присмотрю, чтобы всѣ окна на ночь были заперты, вы вверху… Согласна?

— Какъ хочешь….- выговорила супруга и сдѣлала гримасу.

— Ну, такъ я скажу прислугѣ, чтобы она оставалась. Эй, вы! Аннушка! Нянька! Всѣмъ будутъ хорошія комнаты. Оставайтесь! — крикнулъ Михаилъ Ивановичъ прислугѣ.

III

Только что уставили въ дачѣ привезенную мебель и Михаилъ Ивановичъ и Марья Павловна съ чадами усѣлись на поломанныхъ при переѣздѣ стульяхъ за столъ поѣсть наскоро сваренныхъ кухаркой супу и манной каши на молокѣ, какъ вошелъ дачный дворникъ въ розовой ситцевой рубахѣ и жилеткѣ безъ пуговицъ, съ разодранной вдоль спиной.

— Хлѣбъ да соль вашей милости… — поклонился онъ, перебирая въ рукахъ замасленный картузъ.

— Кто ты такой? Что тебѣ? — спросилъ Михаилъ Ивановичъ, такъ какъ ни разу еще не видѣлъ его.

— Здѣшній дворникъ это, — сказала Марья Павловна, нанимавшая дачу и нѣсколько разъ передъ переѣздомъ ѣздившая въ нее для передачи распоряженій своихъ дворнику.

— Здѣшніе дворники мы… — въ свою очередь отрекомендовался дворникъ. — Съ новосельемъ поздравляемъ вашу милость.

— Спасибо, голубчикъ. Только, что-же ты это лѣзешь во время обѣда!

Дворникъ переминался съ ноги на ногу.

— За обѣдомъ-то застать лучше. А то потомъ, можетъ статься, уйдете куда-нибудь… А тамъ и забудется. Теперича такъ какъ, значитъ, мы помогали ломовикамъ насчетъ мебели… — началъ онъ.

— Ломать помогали? — перебилъ его Михаилъ Ивановичъ и улыбнулся.

— Надо ему дать на чай — вотъ онъ зачѣмъ пришелъ, — сказала Марья Павловна, полѣзла въ кошелекъ, вынула оттуда двугривенный и подала ему, проговоривъ:- вотъ тебѣ…

Дворникъ вертѣлъ въ рукахъ двугривенный и смотрѣлъ на него.

— Мастеровые люди живали у насъ, и тѣ меньше полтинника-то съ новоселья не давали дворнику, — произнесъ онъ.

— Да ты, милый, прежде заслужи, тогда и больше получишь.

— То тогда… Мы это понимаемъ. А это съ новоселья должно быть отъ вашей милости положеніе. Это новосельныя…

— Возьми еще двугривенный и провались, — сказалъ ему Михаилъ Ивановичъ, подавая вторую монету.

— Благодаримъ покорно… — поклонился дворникъ и спросилъ:- А за доску, что я изъ забора для вашей чести вытащилъ, такъ госпожа кухарочка отдастъ?

— Какую доску? Про какую доску онъ говоритъ? — задалъ женѣ вопросъ Михаилъ Ивановичъ.

— А подъ плиту, чтобы вотъ для вашей чести обѣдъ состряпать, — пояснилъ дворникъ.

— Ахъ, да, да… — спохватилась Марья Павловна. — Вѣдь кухарка пріѣхала сюда безъ полѣна дровъ. Ну, вотъ тебѣ пятіалтынный за доску. Возьми…

Опять вертѣніе пятіалтыннаго въ рукахъ.

— Помилуйте, сударыня… Да вѣдь я за эту доску отъ хозяина одной ругани на два двугривенныхъ выслушанъ долженъ. Вѣдь доска-то изъ забора. Пріѣдетъ и спросить, куда доска дѣвалась.

— Ты лучше-бы дровъ пять-шесть полѣнъ далъ, а завтра, купивъ дрова, мы и возвратили-бы тебѣ натурой.

— А гдѣ ихъ взять, дрова-то? Никто изъ жильцовъ еще не переѣзжалъ. Вы первые. Да намъ и доски изъ забора не жаль, коли вы жильцы хорошіе. Кушайте на здоровье. Надо вамъ, такъ я завтра и другую доску на подтопку принесу. Дрова-то, вѣдь, тоже сразу вамъ не привезутъ.

Михаилъ Ивановичъ полѣзъ опять въ карманъ, вынулъ еще двугривенный и подалъ дворнику.

— Благодаримъ покорно… — опять поклонился дворникъ. — У насъ, ежели жильцы не сквалыжные, то мы для нихъ всей душой рады… Прикажете, такъ можно изъ хозяйскаго сада и кустъ кукушкиныхъ башмачковъ для вашего садика спереть.

— Спасибо, спасибо. А только зачѣмъ-же спирать-то? Не надо.

— Ну, ладно. Я вамъ и маргаритокъ нарою и цѣлую клумбочку посажу.

Дворникъ топтался и не уходилъ.

— Насчетъ воды переговорить надоть-бы… — сказалъ онъ наконецъ.

— Ахъ, да, да… Такъ сколько-же ты съ насъ возьмешь за воду? — спросилъ Михаилъ Ивановичъ. — Дрова наколоть и принести, помои вынести, воды доставить…

— Насчетъ воды мы въ здѣшнемъ мѣстѣ первые… У насъ колодецъ первый сортъ.

— Такъ сколько-же тебѣ въ мѣсяцъ за работу?

— У насъ положеніе: сколько душъ — столько и рублей.

— То-есть, считая съ прислугой?

— А то какъ-же? Иная прислуга больше господъ полощется.

— Ну, это много. Насъ семь душъ съ прислугой. Вѣдь это — семь рублей.

— Это за воду. Да за дрова три. Вотъ десять рублей и будетъ. Счетъ ровный.

— Какъ, за дрова отдѣльно? — воскликнулъ Михаилъ Ивановичъ.

— А то какъ-же… Вѣдь не даромъ-же мнѣ ихъ таскать, — отвѣчалъ дворникъ. — Отъ жильцовъ живемъ. Вѣдь лѣтомъ хозяинъ намъ ни копѣйки жалованья не платитъ. «Будьте, говоритъ, сыты съ жильцовъ, берите съ нихъ».

— Но, вѣдь, это ужасъ что такое: десять рублей! нѣтъ, я такихъ денегъ не дамъ, — сказалъ Михаилъ Ивановичъ.

Дворникъ усмѣхнулся.

— А какъ-же вы безъ воды жить-то будете? — спросилъ онъ.

— Зачѣмъ-же безъ воды? Да я горничной рубль въ мѣсяцъ прибавлю, такъ она мнѣ наноситъ воды, сколько нужно.

— Нѣтъ, ужъ благодаримъ покорно, а я воду носить не намѣрена! Носите сами, коли дворнику заплатить жалѣете, — откликнулась горничная Аннушка, прислуживавшая у стола.

— Зачѣмъ-же ты грубишь-то? Мы съ тобой ласково, а ты грубишь, — упрекнула ее Марья Павловна.

— А затѣмъ, что я и отъ стирки-то хочу отказаться, потому у меня нервы и голова кружится, когда я стираю. Вы такъ и знайте, и берите для стирки поденщицу. Стирка! Воду носить! У меня теперь другое воображеніе.

— Ну, потомъ, потомъ объ этомъ поговоримъ. Ахъ, что за наказаніе эта дѣвушка! Ну, не ты, такъ кухарка воду будетъ намъ носить, если ей жалованье прибавить.

Дворникъ усмѣхнулся снова.

— Странная вы барыня! — сказалъ онъ. — Да какъ-же кухарка вамъ изъ колодца воды принесетъ, ежели колодецъ у насъ на запорѣ?

— Ну, положимъ, ты колодезь запереть не смѣешь! — проговорилъ Михаилъ Ивановичъ.

— А вотъ запираемъ.

— А вдругъ пожаръ?

— Тогда отопремъ. А такъ не дамъ я вамъ, баринъ, самимъ изъ колодца воду таскать, не дамъ. Помилуйте… А вдругъ ваша прислуга, по злобѣ ко мнѣ, отраву какую-нибудь въ колодецъ подсыплетъ? А вы вотъ что… Такъ какъ вы — жилецъ хорошій, то зачѣмъ намъ ссориться? Лучше по хорошему сойтись. Извольте: восемь рублей за воду и дрова я съ васъ возьму.

— Нѣтъ, нѣтъ! Это разбой… Пять рублей я тебѣ еще могу дать.

— Невозможно этому быть, баринъ. Помилуйте, мы за зиму-то оголодали, такъ надо-же намъ поправиться. Жильцовъ-то ждемъ какъ! А тутъ вдругъ…

— Пять рублей довольно. Пойду къ хозяину и попрошу его вступиться.

— Да тутъ хозяинъ нашъ не при чемъ. Онъ отдалъ мнѣ и женѣ моей колодецъ и сказалъ: «теребите съ-жильцовъ, а отъ меня ничего ужь не требуйте». Намъ и корова разрѣшена… Мы двухъ коровъ держимъ, чтобы отъ жильцовъ питаться. Вы, баринъ, по скольку бутылокъ молока отъ моей дворничихи брать будете?

— Надо знать цѣну, надо знать, какое молоко.

— Молоко первый сортъ, а цѣна двѣнадцать копѣекъ за бутылку. Вотъ ежели молока по двѣ кринки будете отъ моей дворничихи въ день брать, то хорошо — извольте, семь рублей за носку воды и дровъ я возьму съ вашей милости. А безъ молока — другая цѣна. Желаете?

— Нѣтъ, я завтра пойду къ хозяину дачи и переговорю съ нимъ. Отдавать жильцовъ во власть дворника нельзя, — твердо отвѣчалъ Михаилъ Ивановичъ.

— Ну, а если такъ, то покуда сидите безъ воды. Прощенья просимъ.

Дворникъ повернулся и вышелъ изъ комнаты.

IV

Было десять часовъ вечера. Смеркалось. Спускались блѣдно-лиловыя сумерки, замѣняющіе въ Іюнѣ на сѣверѣ ночь. Посвѣжѣло. Стала ощущаться сильная сырость. Въ саду скамейки и перила террасы. покрылись росой.

— Фу, какъ я устала! — проговорила Марья Павловна, провозившаяся вмѣстѣ съ горничной Аинушкой около узловъ съ подушками и одѣялами и указывавшая ей для кого гдѣ устраивать постели. — Руки, ноги подломились — вотъ какъ я устала! Напиться поскорѣе чаю, да и лечь спать. Что не успѣли разобрать изъ корзинъ — завтра разберемъ. Куда торопиться!

— Да и я усталъ, — проговорилъ Михаилъ Ивановичъ.

— Вамъ-то съ чего уставать? — усмѣхнулась горничная. — Только ходили и папиросы курили. А насчоть работы, такъ даже ни чуточку ни до чего не дотронулись.

— Какъ ты смѣешь такъ съ бариномъ разговаривать, дерзкая! — закричала на нее Марья Павловна.

— А что-жъ я сказала? Я правду сказала. Конечно-же…

— Иди и ставь сейчасъ самоваръ.

— Нѣтъ, ужь благодарю покорно. Пусть кухарка сегодня поставитъ. А мнѣ надо бѣжать въ мелочную лавочку, пока не заперли. У меня ни капли помады нѣтъ на завтра. Помаду свою я въ городѣ забыла.

— Михаилъ Ивановичъ, да она совсѣмъ отъ рукъ отбивается

— Ахъ, матушка! Справляйся сама, какъ знаешь. У меня голова кругомъ идетъ… Матрена! Ставь самоваръ, пожалуйста! — крикнулъ Михаилъ Ивановичъ кухаркѣ.

— Самоваръ поставленъ, — послышался отвѣтъ.

— Ну, такъ живо. А ты ступай въ лавочку за помадой, да скорѣй назадъ, — обратилась Марья Павловна къ горничной. — Бобы-то не разводи тамъ.

— Да, да… Поторапливайся, — подхватилъ Михаилъ Ивановичъ. — Я запираться буду. Запоры-то здѣсь ой-ой-ой!

— Да никакихъ нѣтъ, — отвѣчала кухарка. — Я давеча, когда вы еще не пріѣзжали, за хлѣбомъ съ обѣду въ лавочку бѣгала, такъ ужъ ладила какъ-нибудь кухню запереть, чтобы посуду не украли, и ни ключа, ни замка, ни даже пробоя. Ничегошеньки нѣтъ.

— Да что ты! Не можетъ быть! — воскликнулъ хозяинъ.

— А вотъ извольте сами посмотрѣть. На ночь въ кухнѣ нельзя будетъ никакой посуды оставить — все уворуютъ. Еще если-бы на сегодня можно было мнѣ самой въ ней спать лечь, а то кухня такая, что въ ней и не повернешься.

Михаилъ Ивановичъ бросился къ наружнымъ дверямъ въ кухнѣ.

— Такъ и есть. Никакихъ запоровъ. И у лицевого, и у задняго входа ни задвижки, ни крючка, — сказалъ онъ. — Даже дверныя скобки отвинчены. Какъ-же мы спать-то будемъ, не запершись! Все у насъ разворуютъ. Матрена! Зови сюда скорѣй дворника.

Является дворникъ, и уже пьяный.

— Послушай, любезный, какъ-же вы сдаете дачу, если ни у одной двери запоровъ нѣтъ! — встрѣчаетъ его Михаилъ Ивановичъ. — Надо ложиться спать, и не знаемъ, какъ запереться. Ни задвижки, ни крючка — ничего нѣтъ.

Дворникъ покачнулся на ногахъ и отвѣчалъ:

— Какъ нѣтъ? Что вы! Помилуйте… Запоры должны быть въ аккуратѣ.

— Знаю, что должны быть въ аккуратѣ, но ихъ нѣтъ. Вотъ посмотри.

— Что за шутъ! И въ самомъ дѣлѣ, нѣтъ. Ужъ это не домовой-ли подшутилъ? А только, сударь, не извольте сомнѣваться. Теперича, ежели сюда плевую задвижку или крючекъ ледащій… то въ лучшемъ видѣ…

— Ну, давай сюда крючекъ, давай задвижку

— А это ужъ, сударь, завтра. Теперь какія-же задвижки къ ночи!

— Какъ, какія задвижки къ ночи! Какъ-же мы спать-то будемъ, не запершись? Къ ночи-то задвижки и нужны, а то наши вещи разворуютъ.

— Вещи? Насчетъ этого, сударь, не сомнѣвайтесь. У насъ здѣсь мѣсто спокойное, и ни — Боже мой! Я вотъ семъ годовъ въ здѣшнихъ мѣстахъ дворникомъ, а чтобы какое баловство — Боже избави!

— Да что ты мнѣ говоришь! Зачѣмъ ты меня утѣшаешь? Я все равно не могу спать не запершись. Ни у балконной двери нѣтъ запора, ни у кухни. И кухня безъ замка.

— И кухня безъ замка? — удивился дворникъ. — Ну, это, надо полагать, кто-нибудь отвинтилъ и пропилъ.

— Вотъ видишь, даже замки дверные воруютъ, а ты говоришь, чтобы я не боялся баловства.

— Насчетъ баловства — ни-ни… Истинно говорю. Замокъ не вещи, а чтобъ вещи воровать — ахъ, оставьте. Лѣтось, правда, съ углового балкона вонъ съ той дачи парусину ободрали, а чтобъ насчетъ вещей, такъ у насъ даже и не слыхано.

Михаилъ Ивановичъ начиналъ горячиться.

— Какъ хочешь, а мнѣ чтобъ запоры были! Сейчасъ чтобъ были! — закричалъ онъ. — Слышишь?

— Завтра мы задвижечку и крючки привинтимъ, ваше высокое благородіе. А сегодня откуда-же? Судите сами. Надо тоже хозяину доложить.

— Иди и докладывай своему хозяину, а я безъ запоровъ спать не буду.

— Позвольте, ваша милость. Хозяинъ въ городѣ. Нашъ хозяинъ здѣсь не живетъ. Нешто онъ можеть въ такихъ дачахъ существовать? У него квартира-то ой-ой! Что дворецъ… А вмѣсто дачи онъ за границу на кислыя воды. Да чего вы… сударь, сомнѣваетесь-то? Только печенки себѣ портите. Ужъ коли ежели что, то вотъ сейчасъ взялъ задвинулъ двери мебелью, и никто васъ не тронетъ. Мѣсто здѣсь спокойное, баловства никакого, а вы сомнѣваетесь.

— Ну, дачи! — всплескиваетъ руками Михаилъ Ивановичъ. — Бѣги ты сейчасъ въ лавочку и принеси мнѣ крючковъ: Или… нѣтъ. Что я! Ты еле на ногахъ стоишь.

— Въ лучшемъ видѣ добреду… — бормочетъ дворникъ.

— Нѣтъ, нѣтъ. Тебѣ если дать деньги на крючки, то ты попадешь въ винную лавку и, вмѣсто крючковъ, мерзавчиковъ себѣ накупишь.

— Ни въ жизнь. Заперта теперь винная лавка.

— Аннушка! — кричитъ Михаилъ Ивановичъ и спохватывается. — А, чортъ возьми! Она только что сейчасъ въ лавочку убѣжала. Придется вторую прислугу туда-же отправлять. Матрена! Сходи за крючками.

— Не извольте, сударь, безпокоиться. Въ здѣшней лавочкѣ нѣтъ крючковъ. Но гвозье, если для вашей милости желательно…

— Долженъ-же я какъ-нибудь запереться!

— Гвозьемъ, самое лучшее гвозьемъ. Теперича, ежели здѣсь полуторный гвоздь запустить, то и замка не надо. Лучше замка. У насъ капитанъ стоялъ, такъ всегда такъ, всегда гвозьемъ. Позвольте, сударь, я вамъ запущу въ дверь гвоздь, а вы мнѣ за это на чай, чтобы выпить за здоровье вашей милости.

Дворникъ взялъ гвоздь и молотокъ и сталъ забивать балконную стеклянную дверь, но, покачнувшись на ногахъ, наперъ плечемъ на стекло и оно зазвенѣло, вылетѣвъ въ видѣ осколковъ изъ рамы.

— Ну, что ты надѣлалъ мнѣ, мерзавецъ! — вопіялъ Михаилъ Ивановичъ. — Теперь мы и безъ запоровъ, и безъ стекла!

— Не въ часъ взялся. Это домовой, сударь, подшалилъ. А только вы не обижайтесь. Теперича если взять подушку и заставить ею вотъ это самое мѣсто…

— Вонъ отсюда! И чтобъ духу твоего здѣсь не было! — затопалъ на дворника раздраженный Михаилъ Ивановичъ.

Дворникъ не уходилъ. Онъ стоялъ посреди комнаты, разводилъ руками и говорилъ:

— Ну, господа! Поищи другихъ такихъ безпокойныхъ господъ.

Его вытолкали за дверь.

Черезъ часъ семейство, забивъ гвоздями обѣ двери и заткнувъ дыру въ стеклѣ подушкой, а также наставивъ отъ воровъ вездѣ капканы изъ мебели, улеглось спать.

Сонъ былъ тревожный.

1908

Content

Н. А. Лейкинъ
ПРІѢХАЛИ

I

II

III

IV