Николай Никонов

Орнитоптера Ротшильда

ОТ АВТОРА

«Орнитоптера Ротшильда» — новая книга, которую я писал с перерывами в течение пяти лет, а собирал и осмысливал в течение всей моей жизни. Это повесть (или повествование в рассказах, картинах и воспоминаниях) о, быть может, самых прекрасных существах Земли — тропических бабочках, и по сей день еще встречающихся в девственных, дождевых и листопадных лесах и саваннах Амазонии, Западной Африки, Индии, Малайском полуострове, предгорьях Гималаев, на островах Малайского архипелага и на Новой Гвинее. Многие из таких бабочек стали теперь величайшей редкостью, занесены в Красную книгу. Для сохранения их в некоторых странах, например, в Индонезии, созданы резерваты и заповедники. Запрещен вывоз редких бабочек за рубеж, в том числе и «Законом об охране природы» в нашей стране.

Для написания книги я использовал подлинные воспоминания и эпизоды из судеб великих путешественников и натуралистов-искателей прошлого века — Генри Бейтса, Альфреда Рассела Уоллеса и барона Ротшильда, открывших миру многие неизвестные виды дневных и ночных бабочек, в том числе красивейших и крупнейших в мире бабочек-штицекрылов» (орнитоптер), прекрасных представителей семейства парусников, огромных, великолепно-синих и голубых южноамериканских морфо, гималайских тейнопалпусов и аполлонов.

Рассказы о заморских тропических чудесах я дополню истинами о встречах с редкими бабочками нашей Уральской земли, каких доводилось мне видеть и собрать.

Мир насекомых, и в том числе бабочек и жуков, редеет с непредсказуемой скоростью. Если потери в мире более крупных животных мы быстрее замечаем и начинаем что-то делать для их охраны и размножения, то в мире насекомых, кажущемся беспредельным (и даже вредным! в отсталом, сугубо прагматическом смысле. Долой капустницу, долой всех этих короедов, златок, усачей. — Больше всяких там инсектицидов-гербицидов!), потери заметны только знатокам, но потери эти также невосполнимы и необратимы. Исчезновение даже обыкновенной капустой белянки, кстати, бабочки крупной, красивой и уже редко встречающейся (не путать с другими видами белых бабочек, еще довольно распространенными!), было бы столь же тяжким бедствием, как потеря воробья, синицы, скворца, а в мире зверей, допустим, белки, бурундука или крота. Мы до сих пор не научились понимать того великого баланса, который устанавливался миллиарды лет творчества природы и до сих пор немногим ясна истина, что исчезновение полное, хотя бы неказистого кровососа-комара (кому его жаль?), обернется страшным уроном хотя бы рыбного поголовья и численности птиц, особенно таких, как ласточки (их уже много меньше!) и стрижи.

Завершая эту книгу, я надеялся дать читателю информацию к размышлению, которую, может быть, дополнит чисто литературная и эстетическая ее стороны.

Николай НИКОНОВ

ПРЕДИСЛОВИЕ ВТОРОЕ, написанное Генри Бейтсом

«Я не знаю, что это. Нет, не повесть. Может быть, рассказы? Или воспоминания? Возможно, но скорее, это воспоминания., которые я рискнул поведать кому-то заинтересованному и близкому, — ведь писать книгу и думать, что она заинтересует всех — абсурд. Как не вспомнишь тут наших старых мастеров, творивших гусиным пером при свете тройного шандала, а то и просто единой восковой в благой уверенности, что все, выходящее из-под пера, под неспешный благоговейный скрип, выходящее как бы из глухой всепонимающей, всеобнимающей тьмы, достойно великого читателя. Великие заранее знали, что они пишут: трактат, новеллу, роман, а я хочу написать нечто новое, писать сразу в нескольких ипостасях и даже в тех случаях, когда материал моему перу давала не то чтобы голая фантазия, а видения и желания моего прошлого «Я», ибо и в прошлом я вдоволь набродился по белу свету и в прошлых моих «Я» был также путешественником, может быть, даже великим путешественником, наподобие Форстера или Кука. Вместе с моим другом (моим зеркальным отражением и самым большим моим счастьем — где найдешь такого друга, где встретишь, — для этого необходима не одна жизнь, не одно бытие) — он у меня был! Вместе с ним мы оказывались там, где нынешнему путешественнику бывать и не снилось, да если бы он и оказывался там, что сталось с теми местами за полвека? Прошлое истинное останется теперь только в наших воспоминаниях, в наших книгах, да еще в коллекциях, которые можно повидать в Британском музее. Четыре года мы прожили вместе на Амазонке. Мы плавали через Атлантику, мой друг пережил даже кораблекрушение, а потом еще восемь долгих лет я жил на Амазонке, а он на островах Малайского архипелага, на Новой Гвинее и в Австралии. Вернувшись в Англию, мы собирались вместе обойти вокруг Земли на парусном клипере, чтобы еще раз понять, как прекрасно огромна, живописна, полна тайны Земля. Не наша вина, что путешествие не осуществилось. Мы только страстно мечтали о нем.

Теперь мы оба старики, мы немощны, измотаны болезнями, но рады, что прожили такую^ жизнь и что живем еще вместе. Наши виллы хотя и не расположены поблизости, но мы часто навещаем друг друга и любим эту холмистую землю вдали от Лондона, от ее шума и раздражающей к старости людской суеты. Я люблю свой дом. Комнаты его увешаны чудесами, какие удалось мне собрать и сохранить за годы странствий. В комнатах у меня растут орхидеи, на окнах цветут кактусы, океанические раковины лежат в стеклянных витринах, напоминая мне о большом барьерном рифе и островах, где вечно гудит пассат и гнутся, шумят жесткими листьями, как бы роговые, стволы пальм, а перистые серебряные облака в головокружительной небесной синеве кажутся божьими стрелами, нацеленными в вечность.

На вилле моего друга чудес еще больше. Его колоссальная коллекция бабочек! Его тропические жуки невероятных скульптурных форм! Его ботанический сад с многими сотнями диковинок! Бивни слонов, шкуры ягуаров и леопардов и даже окаменелые останки динозавров всегда напоминают ему и мне о былом величии прошлой и вечной жизни. ПРОШЛОЙ И ВЕЧНОЙ… Об этом как-то помнится, когда мы, жалуясь друг другу на недуги, сидим зимними вечерами у камина и вспоминаем, вспоминаем, вспоминаем…

Здесь, в гостиной моего друга Альфреда Рассела, висят по стенам ящики с бабочками, и мы чаще, наверное, чем о других животных, говорим о том, как охотились за бабочками, — именно охотились, пробираясь по темному жарко-влажному лесу, заросшему папоротниками, пальмами и саговниками, проваливаясь в мох и гнилой колодник, путаясь ногами в лианах и все время опасаясь змей. А на опушках и просеках, где бабочек было больше, нас подстерегали стебли ядовитых крапив, коварные колючки ползучих ротангов, запинаясь о которые, мы, бывало, вспугивали бабочку Морфо Циприс — блещущую синюю молнию, птицу-мечту — чудесное видение, почты недосягаемое для сачка. Я сказал: «почти», потому что в моей коллекции прекрасных южноамериканских морфо есть все ныне известные виды. Есть, следовательно, и Морфо Циприс. Это самая ценная часть моих коллекций, какой нет даже у моего друга Рассела, и о ней еще будет сказано. Зато у Рассела есть такое собрание парусников, какому позавидует любой музей мира.

Мы часто шутим друг с другом, и за мое пристрастие к бабочкам морфо Рассел зовет меня «морфинистом», а я его «фрачником», ибо парусников в Англии еще называют кавалерами, ласточкохвостами и фрачниками за те хвостики, какие есть у многих этих прекраснейших бабочек. Бабочки. Почему столь строгая природа так расточительно раздала им свою красоту, так волшебно расписала их крылья, а по яркости тонов, непредсказуемости сочетаний с бабочками не могут соперничать ни птицы, ни даже цветы? Что за чувство, что за смысл вложен в узоры их крыльев? Что зашифровала там ее творческая мысль? Вот в отдельном полированном ящике красного дерева, что висит неподалеку от бронзового барометра в кабинете Рассела, помещена пара громадных бабочек. Крылья одной из них, той, что поменьше, переливаются в бликах от камина оттенками зеленого, золотого и черного шелка. Слово «шелк» здесь совсем не точное, грубо-приблизительное, оно было бы верным, если бы окраску сотворила рука человека, но бабочка эта родилась такой, как бы произведенной из шелковистого твида или панбархата, осыпанного к тому же золотой пудрой-пыльцой, озаренной, однако, не солнечным блеском, а гораздо более вкрадчивым лунным сиянием. Близ радиальных жилок это сияние переходит уже в совсем таинственное свечение, вторая бабочка — много крупнее, ничем не похожа на первую и, тем не менее, это самка того же вида, благородно расписанная сложнейшим узором коричневых, черных, белых и слегка лазоревых пятен. Обе бабочки с гигантского, как материк, далекого острова Новая Гвинея, и они словно бы олицетворяют этот остров-материк с его непроходимыми дождевыми тропическими лесами, его синими горными цепями курящихся вулканов, его крикливыми попугаями, фантастическими райскими птицами, орхидеями и заводями голубых огромных кувшинок на еще никем не исследованных реках. Бабочки носят имя великого их собирателя, коллекционера и подвижника, пожертвовавшего свое собрание Британскому королевскому музею, барона Ротшильда — орнитоптера Ротшильда… Когда я собирался писать свою книгу о бабочках, я много думал над тем, какую форму ей придать. И после долгих раздумий я решил, что буду писать так, как мне представляется и хочется, не раздумывая даже о читателе, хоть читателя пишущий никак не должен сбрасывать со счета. Я подумал лишь, что читатель будет, но им станет лишь тот, кто волнуется тем же, чем и я, кто, следовательно, мой потенциальный друг, кто, как и я, жаждет открытий и находок и будет радоваться им вместе со мной. Для него я пишу. С ним мы отправимся бродить по тропическим лесам, с ним поплывем вверх по течению великой Американской реки, наводящей даже ужас и трепет своей бесконечной необъяснимой полноводностью, с ним отправимся на далекие Малайские острова. Мой читатель будет, наверное, только таким, ибо другой читатель, равнодушный к природе и тропикам, вероятно, сочтет книгу скучной. Итак, я буду писать книгу, где главными героями будут я сам, мой друг Рассел, иные известные натуралисты и путешественники и бабочки, да, может быть, еще тот ВЕЛИКИЙ ХУДОЖНИК, который создал нас всех и все то, что дает нам благоговейную радость прикосновения к ЕГО творчеству. Вот таково откровение, или предисловие. Предисловия, на мой взгляд, вообще вряд ли нужны, особенно длинные. Объяснить книгу умному? Он и сам в ней разберется. Разъяснять равнодушному и, хуже того, — глупцу? Она не станет для него понятней, он — умнее. Я не хочу, чтобы шли за мной, я хочу, чтобы шли со мной вместе. И вместе ели изюм, который я постараюсь извлечь из булки. Больше ничего. Мы обо всем условились. Можно начинать?

Генри БЕЙТС

ВОСПОМИНАНИЕ ПЕРВОЕ:

семейство парусников

В разных странах их называют по-разному: парусники, кавалеры, хвостоносцы, ласточкохвосты, фрачники, воздушные змейки, дракончики, — вероятно, имеются и другие названия, — я никогда не мог собрать их все. Наверное, это самые красивые и совершеннейшие бабочки в мире. О том говорит их трудноописуемая красота, одним им принадлежащее благородство форм, величина — почти все парусники крупные или очень крупные. Неожиданность их окрасок, непредсказуемое совершенство рисунка крыльев наводит на мысль о высших творениях ВЕЛИКОГО ХУДОЖНИКА. ВЕЛИЧАЙШЕГО ИЗ ХУДОЖНИКОВ, ВАЯТЕЛЯ МИРА.

И те, кто открывал новых представителей семейства парусников, бывали особенно поражены надземного вида созданиями, волею случая оказавшимися в их удачливом сачке.

Вот подлинная запись по этому поводу из книги Альфреда Рассела Уоллеса «Малайский архипелаг», поймавшего одного из новых представителей семейства на острове Баджан. Уоллес назвал ее Орнитоптера Кроезус (Крез).

«Красоты этой бабочки невозможно выразить словами, и никто, кроме естествоиспытателя, не поймет глубокого волнения, которое я испытал, поймавши ее наконец, когда я раскрыл ее черные с оранжевым и бриллиантовым блеском крылья!»

Парусники во всем мире — бабочки сравнительно редкие, хорошо прячущиеся, летающие быстро, как птицы, недаром самые крупные из них называются птицекрылы, или орнитоптеры, а самые изящные и утонченные не случайно называются графиумы (графы!). Ес, ть и в семействе парусников, чаще называемом по-латыни Папилиониды (Papillionidae), или просто Папилио, и еще представители титулованной «дворянской знати». Эта бабочка — барон. Барония, встречающаяся в Центральной Мексике, которую систематики считают самым примитивным простейшим видом парусников. Входят в семейство и странные горные бабочки алоллоны, мало похожие на настоящих парусников. У аполлонов нет «хвостов», как у парусников, летают они куда хуже, чем графиумы и орнитоптеры, окрашены с благородной бедностью — преобладает белый цвет, испещренный красными и черными пятнами. Но аполлоны так же редки, как и все виды Папилио, так же приводят в восторг коллекционеров и, как все виды семейства, ждут бережного отношения, внимания и любви. Не вызывает сомнения, что все семейство Папилио, или парусники, — драгоценное украшение природы Земли.

Впервые я познакомился с представителем этого замечательного семейства бабочек очень рано — едва помню себя — мне было, кажется, не более трех-четырех лет. Но удивительно ясно, яснее, чем вчера, сохранился день оттуда. Он «прокручивается» в моем сознании постоянно, как в цветном фильме-отражении, и главное в нем — оранжевый, неизвестно откуда взявшийся сачок из крашеной марли — колпачок Буратино на красной гладкой палочке. Помнится, сачок мне несказанно обрадовался (или я обрадовался ему, когда схватил его красную гладкую ручку и тотчас понял, даже без всякого показа, как им ловить?).

На теплом от солнца крыльце нашего дома, огромном и уютном, с парадной лестницей, где я любил играть и где впервые ощутил себя стоящим на ногах, а далее и ходящим, лазающим по ступенькам, я опробовал сачок. Синяя в голубизну муха. Гневно жужжала. Мой восторг — восторг ловца и охотника. Открытый сачок. И муха, растаявшая в ясности летнего дня. Холодок недоумения и освободительной ясности. Улетела? Но — небо! Но — солнце! Но сладкий запах вечного лета! Все со мной, как запах вымытого недавно крыльца со вкусом счастливого сохнущего дерева. И оранжевый сачок в своей озадаченной открытости…

В тот или не в тот день — этого я не знаю, но помню твердо: со мной был сачок, мы поехали «в лес». Впервые в лес и, наверное, это был выходной день — так странно именовались тогда дни, замыкающие пятидневку. «В лес» — называлось подобие нынешних семейных или туристских выездов, с той разницей, что теперь едут на машинах, мотоциклах, электричках, а тогда о таком даже не мечталось, и до природы можно было добраться лишь поездом — он назывался «трудовой», или еще проще, как ехали, например, мы, на трамвае. О «трудовом» и всех прелестях поездок в нем, набитом до скотского состояния, я узнал много позднее, а пока величайшей счастливой новостью была и поездка на этом трамвае, далеко, по только что еще проложенной линии на известный всем «Уралмашстрой» — так называлась (и это обозначение долго было в ходу) северная окраина нашего Екатеринбурга-Свердловска, казавшаяся невыносимо дальней. Африка, например, была ближе: «Не ходите, дети, в Африку гулять!» На «Урдлмашстрое» в те времена средь сосновых лесов, вырубленных и снесенных целыми площадями, с муравьиным упорством творилась великая стройка. Все это я видел опять много позже, по состарившимся мельтешащим серыми дождевыми штрихами кадрам хроники, где люди, действительно похожие на взворошенных муравьев, одержимо копали, рубили, бежали с тачками, махали знаменами, счастливо таращили балделые, ликующие, а то и грозно-охранные, беспощадные к кому-то лица. Простите… Мелькнувшее… Но беспощадные, беспощадные…

А в дзенькающем, болтающемся, стучащем на стыках вагоне, я знал только, что мы едем, едем. ЕДЕМ В ЛЕС!

Лес и теперь еще со всех сторон окружает непомерно разросшийся город. В лес упираются микрорайоны. Лес остался площадями, островинами по окраинам и даже входит в них. Но что за лес?! Суховерхий сосняк, благоустроенный и прохожий, он соединяется в моем представлении с наглым вороньим карканьем. Тогда же он был и на окраине «Уралмашстроя» еще не окультуренный, не городской.

Мы сошли с трамвая, как будто в районе нынешнего кино «Заря», на остановке, действительно напоминавшей лесной разъезд, потому что отец мой, Григорий Григорьевич, человек удивительно неприхотливый, умел удовольствоваться малой малостью и даже очень радоваться этой малости, считал — дальше ехать не к чему да и незачем. Лес начинался чуть ли не у самой остановки. Пусть не шишкинский вековой, но все же сосновый. Все же — бор. Край вырубки. Опушка. Широкие свежие пни. И никто не высадился вместе с нами, потому что трамвай укатил дальше, на тот самый «Машстрой».

И отец уже очень радовался этому безлюдью, уже благодатно вдыхал новый для меня лесной воздух, вкусно закуривал любимую папиросу «Ракету» (самую, как узнал я впоследствии, дешевую из всех, какие были тогда. Потому, знать, и помню я до сих пор эти исчезнувшие давным-давно пачки с круглой луной и коричневой как бы бомбой, воткнувшейся в нее). Благодатно пуская по ветру голубой дымок, отец огляделся, а потом вpвалил на себя завязанную узлом скатерть с самоваром в ней, поднял бидон с водой (другой несла бабушка) и бодро зашагал к опушке. Он был одет в привычную полувоенную форму, фуражку «сталинку», брюки галифе и хромовые сапоги.

Я знал, что чаепитие в лесу решили устроить отец и бабушка, которая не признавала другого способа пить чай, как только из самовара. И все расcказывала мне, лучась морщинами, как раньше (а значит, до «гражданской») у них была лошадь, в лес ездили на телеге — самовар с собой и сами не пешком! То-то была благодать, и даже я, еще не ездивший никогда в телеге, на лошади, представлял счастливую сладость такой возможности.

Теперь роль телеги досталась трамваю, лошади, наверное, отцу — самовар, рюкзак, бидон — все на нем, бабушка с припасами вслед за ним, я же шел за руку с матерью, молчаливой, тяжелого склада женщиной, раздумчиво (если не скептически, так сейчас понимаю) смотревшей на всю эту поездку. Суету. Самовар, — она и лес-то любила, видимо, ради отца и, возможно, ехала ради меня, с первых шагов младенческого бытия как-то особенно тянувшегося ко всему живому и природному. Не потому ли и появился откуда-то из неизвестности желто-оранжевый сачок на красной гладкой палочке. Не с тем ли затеялась эта поездка «в лес», в ЛЕС! В ЛЕС!

Так отчетливо помню — я обрадовался лесу и прежде всего поразившему меня необъяснимо-вольному, счастливосладостному, теплому, свежему, пахучему (простите за бедность слов, не могу найти тоньше, точнее!) запаху, запаху леса. Господи, как пахло все в этом самом раннем детстве! И еще помню, как добежал до первого поразившего меня лесного явления. Это был просто пень, большой, для моего тогдашнего роста огромный, он весь заплыл желтой, уже начавшей темно стекленеть серой (смолой?) — срез дерева, спиленного уже все-таки давно, годы. Пень понравился мне, потому что кругом оброс красивой темнолаковой травкой с листочками, наподобие крохотно уменьшенных листьев фикуса с бабушкиной кухни. Фикус рос в угловом уютном простенке между окнами и казался очень довольным своей теплой судьбой. Бабушка мыла его листья к праздникам, к святым дням, и тогда он весь светился, отражал листьями блики огня из широкой русской печи. У брусничника, который так же любовно-уютно окружал пень, я тотчас обратил внимание на крохотные круглые жемчужинки, расположенные в вершинках с искусной, ювелирной почти, небрежностью и целесообразностью. Я понял — это цветы, цветики, цветочки, рожденные летом, теплом и солнцем и даже тонюсенько-тонко пахнущие, слагающие свой нежненький аромат в общее счастье воздуха, неба, сосновых стволов и вершин, льющийся в мою так легко дышащую и смеющуюся внутренним ответным счастьем душу.

И вдруг я замер, как говорится, обомлел. Охотничий инстинкт заставил меня вспомнить о сачке! По краю-кромке пня, там, где желтая и фиолетовая плоскость его, словно с кольцами-морщинами и трещинами на чьем-то погруженном в безнадежную думу челе, переходила в красноватую и серо-седую кору, медленно двигался (или сидел?) огромный — так показалось — невиданно прекрасный ямчато-золотой по крыльям и даже словно со светящимися золотыми глазами жук! Он странно подходил к пню, был заодно с ним, словно родился от пня. (А так оно и было — большая бронзовая сосновая златка — это я знаю сейчас, а узнал годы спустя.) О, какой был прекрасный с малахитовой прозеленью твердый жук! ЖУК!! Желто-оранжевый колпачок уже навис над ним, как вдруг жук исчез. Он улетел, точно спугнутая муха. Жуки умеют летать? Размышление так озаботило мой младенческий рот и лоб, я так всматривался то в пень, то в даль, где жук мгновенно пропал, что едва заметил снисходительный до слабой усмешки взгляд матери, молча опекавшей меня. Крупная, плотная, лучше — могуче-полная невозмутимая женщина со странными, из голубых частичек и подобных яркому небу глазами. От матери я получил такие же из лазурных зернышек глаза, где зачем-то одно зернышко было желтое. Я знал, что отошел от матери, будто камень от скалы, — не знаю, почему со мной было такое ощущение. То, что мать была мной и что мы были родственны, никогда не оспаривалось моим сознанием.

Я чувствовал, что она была только первоосновой меня, природой, меня породившей и такой же понятно загадочной в своей монолитности, своих улыбках, своем молчании-понимании и даже непонимании моих мыслей и поступков. Она была мной, но уже отделившим меня мной и оттого как бы непонимающим, и подобным, и к тому же включенным в родство всему этому и новому, что я видел: лесу, соснам, пню, небу и даже Земле, на которой я еще нетвердо, хотя и восторженно стоял. Допускаю, что тогда я все это лишь чувствовал и ощущал, без возможностей выразить словесно даже самому себе.

Отец очень отличался от матери. Он был другой. Вот он уже, поставив узел с самоваром и бидон, сбросив рюкзак, деятельно хлопочет вместе с бабушкой на поляне-прогалине у края опушки, собирает сучья, ветки, тащит валежник, хрустит им, складывает сучья в костер. Зажег, покашлял от вкусного дыма, полюбовался трескучим огоньком, и вот они, отец и бабушка, уже налаживают самовар, наливают воду, потом отец подошел к пню, явившимся откуда-то небольшим топориком сколол яркую янтарную щепку, понюхал шибающую в нос скипидарную ее плоть, дал нюхнуть мне, улыбнулся: смольё! И уже поджигая это смолье, глядя, как враз берется оно зубасто-веселым голубым и желтым огнем, насладившись, опустил его в самоварную трубу, стал бросать туда сухие и жадно раскрытые от жары и будто от вечной засухи сосновые шишки. Шишки были моей новой находкой и обрадовали, я бросился жадно их собирать. СОБИРАТЬ! Но понял — шишек много, слишком много, и сразу охладел, отставил в себе на дальнее расстояние — они лежат там до сих пор, потрескивающие от сухости, знойно раскрытые, в иных есть, проглядывает полево-сухое, стрекозьего тона, как нижнее крылышко жука, застрявшее семечко-крылатка. Я люблю хвойные шишки. Всегда замечаю их, когда они хрупают, прыгают под подошвой, когда висят, будто вклеенные в хвою, еще серные и будто каменные, и те, что висят коричневыми светлыми связками в божественной и туманной высоте еловых венцов, между небом и землей. Все-все пошло оттуда, имеет начало тогда и там, когда нога моя в детском сандалии, оскальзывающе-гладком, почувствовала их живую упругую хрупкую твердость.

Если бывает первое пьянение без вина, я именно опьянел в этом сосновом, страшно, несказанно высоком, поднебесном бору, который, клонясь к тихому солнечному полудню и к закату, неостановно-ровно шумел. Вечно, предвещающе? Ветром или облаками? Качал вершинами в валящем с ног неостановимом движении, или это качалась сама Земля? Он млел и мрел запахами цветущей травы, ладанным куревом закипающего самовара, который дополнял более ясный и едко-вкусный дым костра, направляемого умелой отцовой рукой. Костер был небольшой, уже в золоте прогорающих сучков, что, распадаясь в жар, скулили, звенели, потрескивали, покрывались белым пленчатым пеплом, и пепел этот душой сучка вдруг взлетал и уносился в никуда, особенно когда отец ворошил костер, подбрасывал новую пищу огню и клал в нагорелую золу картошки. Меж самоваром и костром на траве была уже вольно постелена скатерть, и возле нее надежно сидела моя мама со своей странной полуулыбкой всепонимания и всеведенья. А отец и бабушка все хлопотали. Тоже кровно родственные существа — тоже сын и мать, но — другие, совсем другие. Умозаключение это как-то не приходило мне тогда со всей определенностью, я лишь понимал, что они очень похожи. В хлопотах, в жестах, в лицах, в словах, в том, как раскладывали по скатерти снедь: вчерашние квелые пирожки с капустой (есть хочется!), с мясом, хлеб, крутые яйца, первые огурцы, выпестованные бабушкой в парнике. Хотелось есть, пить, и я уже не раз подбегал, прикладывался к бидонной крышке с квасом, бабушка и его не забыла, а отпив, по-прежнему был счастливо пьян воздухом леса, голосами птичек, мельканием белых и желтеньких бабочек, которых сперва неумело ловил и тут же отпускал, чтоб понюхать цветок, в котором была общая небу и лесу синь и просинь. Помнится, я даже обнимал сосны и так, обняв, глядел в небо, куда возносили они свою могучую живую суть, может быть, мне хотелось подняться туда, в сущность того вечного, о чем они тихо, одномерно шумели, одномерно клонили и возвращали назад свои думающие, а может, всезнающие вершины. Не ведаю и теперь, понимала ли меня мать, спокойно следившая за мной, но, кажется, только она и понимала.

Пили чай. Из самовара. Здесь он был явно живой. И весело цедил кипяток в эмалированные кружки. Это сейчас я пью из дулёвского расписного, как жар-птица, бокала. Тогда в лесу была со мной моя вечная сине-зеленая кружка с щерблеными краями, где пробовал я свои молодые неровные зубы. Пили чай из самовара, тихо шумевшего, довольного поездкой, — никак и для него редкое развлечение — струившего голубой и тленный чад сгорелых шишек. Пили чай. И отец хвалил лес, день, погоду, лето, самовар. На лице отца, схожем с бабушкиным, был блаженно-счастливый пот, который так и холодит и студит лоб после каждого глотка (с сахаром вприкуску) и еще с бабушкиной стряпней, с этими вялыми, но вкусными, когда разжуешь, капустными пирожками. Это было уже чисто земное наслаждение, и в него я ушел, отхлебывая чай, рассасывая сахар, опираясь на толстое материно бедро, надежно бывшее со мною рядом. Пили чай. Но отец, вдруг и внезапно отставляя кружку, настороженно всмотрелся куда-то в даль опушки уже совсем другими глазами охотника и, поднимаясь с колен, крикнул: «Глядите-ка! Махаон ведь?! Махаон!» Он произнес эти слова так восторженно-жадно, что я тотчас понял, а может быть, и понял-увидел, что МАХАОН — это большая, очень большая, огромная желтая бабочка, светло-желтая, которая, враз отличаясь от мелькавших везде над лесными цветами хлипких мотыльков, летела, приближалась к нам странным, свободным, замирающе-порхающим и как бы планирующим полетом. И вот она оказалась совсем близко, неожиданно яркая, сетчатая, углокрылая и хвостатая. Ее крылья были с хвостиками! Это я видел ясно, восторженно. А отец, вскочив, схватил мой сачок и бросился к ней. Ловить! Ловить!! ЛОВИТЬ! Вот он взмахнул сачком. Раз! Два! Вот почти накрыл метнувшуюся бабочку. Но… Махаон оказался явно ловчее, теперь он испугался и помчался вдоль опушки прочь, а вслед неуклюже, в гимнастерке, в сапогах на крепких кривоватых ногах — он был из мужчин коренастого склада — побежал отец, преследуя увертывающуюся бабочку, и так они удалились, родив усмешку в глазах седой и морщинистой бабушки и спокойное улыбчивое понимание-сожаление в воздетой брови на лице матери.

Я тоже хотел бежать за отцом, за бабочкой. Но мать не пустила своей властной рукой. К тому же отец — было видно — уже возвращался, мелькал среди сосен, а подойдя, встряхивал черной, курчавой, грузинского типа головой, смеясь глазами, сказал: «Не мог догнать! Здорово летает! И откуда он здесь? Ведь — ма-ха-он! Редкость! Благородный! Да и сачком этим… Разве поймаешь…» Он бросил его пренебрежительно в траву и опять было принялся за чай. Но махаон, видимо, растревожил отца. Родил какие-то воспоминания и, отставив кружку, отец вдруг начал рассказывать, как жил два лета подряд на даче у купцов Чуваковых на берегу Исети и как научился собирать коллекции. Учили его тоже жившие там братья-погодки — гимназисты Самойловы. Николай, Алексей, Андрей, Петр. «Четверо было, — сказал отец. — Из дворян. Умные были. Начитанные… Ну, — воспитание… Они и научили бабочек собирать… Жуков… Хорошие ребята были». Отец помолчал. Потом неожиданно, наливая чай и как-то глядя в сторону, добавил: «В гражданскую все погибли. С Колчаком были… Последнего… Петю… Петра… Здесь расстреляли… Губчека. Белые они. Юнкера».

Отец мой служил в Красной Армии. Пошел добровольцем и часто об этом рассказывал. С махаона отец опять перешел на эту гражданскую, как посылали их, курсантов командирской школы, на подавление кулацкого восстания под Тобольск, Ялуторовск, как комиссар школы одноглазый большевик Ретнев на перроне тряс кулаком: «Попов, ребята! Попов не щадите!» и как плакал, провожая сына, мой дед. «Никогда сроду не видел, чтоб прослезился, а тут…» Бабушка слушала, сморкалась, вытирала глаза белым в мелкую крапинку платком.

Махаон исчез. Но и весь этот лес, которого давным-давно нет, разве несколько полувысохших вершин за оградой чудища-завода, все напоминает мне, едущему мимо, тот июльский день, земляничный туманный воздух и еще молодую (молодую тогда и впрямь!) чистую Землю. Она осталась во мне такой, останется навсегда, до конца. Нет леса. Нет матери. Нет и отца. Давным-давно нет бабушки, Нет, конечно, и даже в потомках той быстрой бабочки, свободной и словно отстоявшей свою свободу. О, как она уворачивалась от сачка! Как испуганно торжествовала, уносясь от посрамленного человека, вздумавшего ее поймать. Бабочка. Ма-ха-он! Еду асфальтовым проспектом. Слева до горизонта завод, справа — кирпичное, бетонное многоэтажье. Кинотеатр «Заря». Катится вдоль линии поток машин — легковушки, грузовики, краны, тракторы-тягачи. Все они текут туда, словно к видениям прошлого, где еще чудятся-вспоминаются мне, присоединяясь к вечно реющему свободному махаону, вырубки, пни, бараки, землянки, лошади и телеги, сваи, люди в лаптях и ватниках оголтело, самозабвенно копающие, строящие тоже, наверное, с постоянным миражным видением перед собой новых цехов, новых труб, от которых ждали и жаждали нового невиданного счастья и блага. Ждали. Но уже брезжил тогда страшный год, обозначенный в истории двумя цифрами: тройкой и семеркой. И другие годы за ним, не менее тяжелые военные, послевоенные… Жаждали чуда и блага. Чуда и блага. Братья Самойловы: Коля, Алешка, Андрюша, Петя. Собирали бабочек и жуков по лугам у чистой рыбной тогда Исети, где летал махаон, пойманный моим юношей-отцом. «Попов! Попов не щадите, ребята!»

Как странно все это присоединяется к вольно реявшему и улетевшему от нас махаону.

Орнитоптеры

(авторская справка)

Бабочки рода Орнитоптера (птицекрылы) принадлежат к крупнейшим и красивейшим видам семейства парусников, а теперь еще и к исчезающим редчайшим бабочкам мира. Все они принадлежат к подсемейству собственно парусниковые, в которое объединяется большинство видов папилио и составляют трибу (объединение близких родов) тройдесовые (Troidini) с родами Эвриадес, Крессида, Паридес, Атрфанеура, Пахилопа, Тройдес, Трогоноптера, Орнитоптера и Баттус. Все роды, за исключением Баттусов и Эвриадесов, индо-австралийского происхождения. Роды Баттус и Эвриадес принадлежат к южноамериканским бабочкам. Остальные составляют самую ценную часть фауны чешуекрылых юго-восточной Азии, Малайского архипелага и особенно острова Новая Гвинея и Сев. Австралии. Остальные виды представлены на островах Океании. Прежние классификаторы объединяли этих бабочек в один род с Папилио, и красивейший вид, допустим» Трогоноптера броокиана именовался как Папилио броокиан, или Орнитоптера броокиана, как подрод. Видов собственно Орнитоптер теперь по систематике немного. Они к тому же еще и спорны, ибо похожи друг на друга. Даже в пределах одного четко установленного вида имеется множество вариантов и подвидов, связанных главным образом с островной изоляцией, которая приводила к видообразованию.

Орнитоптера Ротшильда

— Альфред, расскажи, пожалуйста, как ты добыл самку орнитоптеры Александры? — спросил я у Рассела, когда мы вернулись поздним осенним вечером с дальней прогулки за девонширскими окаменелостями. Целый день под промозглым западным дождем, то сеющимся, как легкая немецкая дробь «дунcт», то переходящим в липкий туман, мы бродили вдоль обрывов по осыпям и скальным обнажениям вдоль русла реки, кололи сланцы молотками, ворошили ломиками, вглядывались в изломы, в слои пород, прихотливо изогнутых, смятых и нагроможденных земными силами, а теперь открытых взору рекой. Здесь были слои древней и древнейшей жизни, и, честное слово, я всегда чувствовал какой-то священный восторг и как бы трепет во время этих разглядываний. Отпечаток растения, контур раковины, нечто вроде оттиска медузы или какой-то древнейшей морской диковины. Следы жизни! И какой жизни! Столь давней, что все проповеди о творении казались наивной сказкой. И в то же время лицо божественного величия было здесь слишком очевидным, чтоб предполагать, что работало одно лишь творчество природы, пусть миллионы лет, пусть миллиарды, громоздя друг на друга пласты давно прошедшего времени. Тайна рождения жизни… Она явно уходила куда-то вглубь. Или жизнь вечно продолжается и принеслась к нам откуда-то из космоса, чтобы развиться в земные формы? Здесь были строки этой жизни, и мы с Альфредом так любили искать их, вглядываясь в пласты до ряби в глазах. Мы наслаждались поиском. Дело в том, что в мокрый день искать окаменелости гораздо лучше. Влага дождя проявляет и и как бы оживляет поверхность камня, и тогда становятся виднее включенные в сланец раковины моллюсков, оттиски растений, следы древних костей и иные останки, на сухом камне едва заметные. Найдя такой след жизни, мы бережно добывали его, стараясь не повредить и обработать с величайшим усердием. Наши поиски сегодня были удачны. Я добыл несколько экземпляров некрупных трилобитов, одну занятную раковину неописанного вида и какое-то подобие отпечатка пальмового листа, хотя пальм в истинном смысле в девоне не могло расти, и это был, вероятно, гигантский хвощ, саговник или даже просто кусок стебля болотного растения. Альфреду же повезло, как всегда, больше. Он был необычайно везучий человек, в этом я не раз мог убедиться, когда мы коллекционировали на Амазонке и ее притоках. Мы уходили на экскурсию вместе или порознь, и он всегда возвращался с такими уловами насекомых, найденных моллюсков, пойманных ящериц и лягушек, подстреленных птиц, собранных где-то орхидей, что я только бледнел от зависти. Только Альфред мог раздобыть где-то редчайших и красивейших жуков, вроде усача-арлекина или жука-геркулеса, мог спокойно показать мне новый вид прекрасного парусника, он добывал чудовищной величины жуков-златок, блестевших, как червонное золото, или наземных улиток с изумрудными расписными раковинами. У него был нюх на поиск редкостей. И, повторю, он был страшно везучий. Лишь один раз судьба испытала его, когда он заболел жесточайшей лихорадкой и вынужден был покинуть Амазонку после четырехлетнего странствования. Корабль, на котором он плыл в Англию, попал в шторм, на судне произошел пожар, и оно затонуло. Альфред с несколькими товарищами десять дней скитался по океану, пропали коллекции и дневники, но и здесь он оказался везучим, лодку заметили, и Альфред спасся. Корабль доставил его на родину. А уже через два года мой друг отправился на Малайский архипелаг. Везучий? Даже чересчур! Подумайте сами: прожить восемь лет в лесах Малайского архипелага, исколесить его вдоль и поперек, жить на Новой Гвинее, населенной каннибалами, болеть лихорадками, попадать во время переездов с острова на остров в тайфуны, встречаться с пиратами — и остаться целым, вернуться в Англию, привезя с собой целый гигантский музей[1] и, более того, сохранив завидное здоровье, духовное и физическое, — согласитесь, это необычное везение!

Вот и сегодня он обставил меня, как мальчишку. Его зоркие глаза обнаружили в отложениях древнего моря две чудные раковины, похожие точь-в-точь на очень редкий и ныне еще встречающийся в Индийском океане моллюск Наутилус помпилиус[2] — гигантскую тигровую катушку. Как было тепло тогда, в девоне, здесь, какой океан плескался на месте Британских островов! Иногда меня посещает дерзкая мысль — не вся ли суша в те времена была покрыта водой, и планета наша казалась огромным водным шаром? Представьте это зрелище? Безбрежный сплошной океан!

Нагрузив нашими тяжелыми находками взятые с собой корзины, мы едва выбрались на дорогу, где уже ждал нас слуга с повозкой, и покатили на виллу Альфреда, скорее похожую на филиал Британского музея. Альфред построил себе в Годальминге новый дом и создал здесь своего рода палеонтологический, зоологический и этнографический заповедник, а в дополнение к нему ботанический сад, где содержалось свыше тысячи видов растений: орхидеи, суккуленты, кактусы, собрание пальм и прекрасных пестролистных растений. Я забыл сказать, что он необычайно трудолюбив, трудолюбив до самозабвения. Его день начинается до рассвета, а спать он ложится подчас далеко за полночь. 4–5 часов сна, и он снова на ногах? снова бодр, жив и весел. Я никогда не видел Рассела унывающим или праздным.

Теперь мы сидим в гостиной у камина в ожидании ужина. Сейчас подадут грог, который будет как нельзя кстати после нашего целодневного скитания под дождем. Моя брезентовая накидка все-таки насквозь промокла, и теперь меня познабливает — здоровье мое не из лучших, с тех пор, как за одиннадцать лет жизни на Амазонке я переболел тропическими лихорадками, и по временам, особенно осенью, они дают о себе знать. Альфред же весел и оживлен, ему словно кет его шестидесяти пяти, и я по виду его знаю, сегодня он преподнесет мне какой-нибудь сюрприз.

— Дружище! — говорит он, принимая с подноса слуги стакан с грогом и прихлебывая из него с видом оголтелого гурмана. — Дружище! Пей грог, Согрейся… Грог — лучшее средство от всех простуд. А я расскажу, как добыл орнитоптеру Ротшильда, потому что Викторию и Александру я покупал у туземцев и не знаю, как они их ловили. А Ротшильдиану я добыл сам, как в свое время и Креза, и Посейдона[3]. Ты, конечно, в курсе, что Ротшильдиана водится лишь на Новой Гвинее и что хотя она и не самая крупная из птицекрылок, но очень трудная находка, летает она быстро, держится высоко, и особенно трудна для добычи самка. Ведь у орнитоптер на одну самку приходится, может быть, сотня самцов, и самки значительно крупнее. Черт побери, не хотел бы я оказаться на их месте в борьбе за красавицу! Орнитоптеры Ротшильда, по моим сведениям, чаще встречались не на побережье, где их как бы замещает тоже прекрасная и некрупная райская орнитоптера[4], а в болотистых лесах между вулканическими хребтами. На побережье, где я коллекционировал, ее нигде не было. Но — забираться вглубь… — он снова отпил из стакана и шутливо возвел глаза к потолку, — прекрасный грог, согревает, как живая вода. — Забираться вглубь… Это же Новая Гвинея! Это черт знает какой неисследованный мир, вторая Амазонка, хоть там и нет такой громадной реки. Реки есть, их много, и они широкие, быстрые, но, конечно, ни в какое сравнение не идут с Амазонкой, однако если на Амазонке в общем-то вполне безобидные кайманы, на Новой Гвинее водится гребнистый крокодил, а это страшилище достигает до сорока футов (10 метров) длины и может опрокидывать даже лодки. Это, впрочем, единственный опасный хищник на Новой Гвинее. О, Генри, как я жалею, что ты не побывал на этом острове-материке! Бабочки его просто потрясающи! Причем не обязательно парусники, здесь столько прекрасных нифалид, белянок, сатиров, расписанных всеми цветами радуги. Какие здесь жуки-рогачи! А птицы! Особенно райские! Попугаи. Лори, какаду! А орхидеи, особенно ванды, целогины и дендробиумы, последние просто великолепны, ибо есть громадные, как тростник, и крохотные, но с прелестными голубыми цветами. А на каком еще острове такое множество эндемиков, не встречающихся больше нигде? В сущности Новая Гвинея, так же как Борнео и Суматра, — это материки девственного леса. И к тому же она совершенно не исследована. Я знаю о путешествии русского Маклая, но что может сделать там один человек?! Живи на острове хоть всю жизнь — все бесполезно. Это чувство не покидало меня, Генри, во все дни скитаний по Малайскому архипелагу. Бог мой! Какие леса, какие животные, насекомые, растения, которые я так бы хотел привезти сюда, в Англию. А океан? Помнишь, на Амазонке мы были потрясены этим сумасшедшим буйством жизни? Высотой и многоярусноcтью леса? Но на Новой Гвинее! Святые Губерт и Патрик! Какие там стоят дебри, какой нетронутый лес! Бывало, я часами торчал перед каким-нибудь гигантом, уходящим невероятно высоко, в самое небо, еще обвитом снизу плющами, асплениумами и неведомыми мне пестролистниками, и видел, как высоко-высоко вверху гнездятся новые прекрасные папоротнички, бромелии, свисают орхидеи с гроздьями цветов и кружатся великолепные бабочки, совершенно недосягаемые — мне думается, что там есть виды, никогда не спускающиеся на землю. Я думал, как прав был Гумбольдт, когда писал, что для исследования всего только одного дерева из дождевого тропического леса нужна целая жизнь нескольких натуралистов. А какие там болота! Растительность в болотах достигает максимума разнообразия и красоты. Десятки видов болотных пальм, ползучие каттлеи, ароидные с драгоценными серебряными узорами на листьях, опять папоротники, орхидеи, саговники. А в реках заводи гигантских голубых кувшинок! Как-то не верится, что в таких лесах нет крупных четвероногих, кроме вездесущих диких свиней, и нет крупных птиц, кроме таких редких и скрытных казуаров. Но бабочки перекрывают все. Уверен, что там еще есть неведомые парусники и даже из числа самых крупных. Орнитоптер папуасы знают и даже ценят. Их переливчатозеленые крылья модницы-папуаски втыкают в прически. И ты не поверишь, Генри, я видел в шерстистой шевелюре одной такой дамы крыло бабочки едва ли не в полфута! Одно верхнее крыло! Значит, даже Александра, самая большая из орнитоптер, меньше ее. А каких размеров должна быть сама? Такой гигантской бабочки я даже представить не берусь. Помнишь, на Амазонке я выпалил дробью по бабочке, приняв ее за куропатку? Это оказалась действительно крупнейшая бабочка в мире, совка Физания Агриппина. Она известна всем энтомологам и не только энтомологам, но крыло в прическе женщины подтверждает, что в дебрях Новой Гвинеи водится действительно гигантская орнитоптера[5]. Но вернусь и расскажу, прости, дружище, я вечно увлекаюсь и меня заносит, как пьяницу… К тому же отличный грог! Так вот, орнитоптеру Ротшильда я добыл также из ружья. Я увидел ее кружащейся на большой высоте, в кроне дерева, усеянного какими-то желтовато-белыми и розовыми цветами. Там все кипело от летающих насекомых. Там были и бабочки, но орнитоптеру я сразу узнал, она планировала, как бумажный дракончик. Ружье было заряжено бекасиной дробью, которой я всегда стрелял мелких птиц, и я, не раздумывая, выпалил наудачу. Ты можешь представить мой восторг! Орнитоптера, кружась волчком, спустилась, как сияющий китайский веер. Она упала поблизости и, когда я ее нашел, самое удивительное — на крыльях было всего две крохотных пробоинки, которые я незаметно подклеил при препарировке. Почти идеально целый экземпляр орнитоптеры Ротшильда! Самец. Ты знаешь, что и самцов этой красавицы в коллекциях знатоков не густо. Что же говорить про самок! С самками орнитоптеры Ротшильда было посложнее. Они вообще казались несуществующими, если б я не знал точно, что они есть. Вот точно так, как сам Ротшильд рассказывал о добыче самки парусника Папилио Антимахус в Западной Африке. На Новой Гвинее я жил в течение нескольких месяцев. Я уже собрал огромную коллекцию прекрасных жуков: златок, бронзовок, навозников, рогачей, — рогачей особенно, — ты знаешь, с какой неохотой я расстался даже с коллекцией дублей, которую продал господину Саундерсу. Там было почти 100 жуков, из них более половины, вероятно, новые виды.

Мой друг встал и заходил по гостиной. Он казался взволнованным. Я знал, что Рассел крайне болезненно переживал продажу своих коллекций.

— Так вот, Генри, подходило время моего отъезда с западного берега Новой Гвинеи. Климат был очень тяжелый. Силы мои уже на исходе, ведь шел восьмой год моего проживания в тропиках. Здесь я к тому же опять заболел, и меня вечерами порядочно потряхивало, а хинин, сам знаешь, палка о двух концах. Он бьет по лихорадке и по тебе. Я чуть было совсем не оглох от этого снадобья и был весь желтый, как малаец. И вот когда я уже возился с упаковкой моих коллекций, тщательно заделывая ящики от термитов и муравьев, — мне вовсе не хотелось привезти в Англию хитиновую труху, — господи, сколько они у меня съели, а больше того испортили собранных с таким трудом экспонатов! А термиты грызут и хитин! ко мне явился папуас из селения в глубине леса, где жили двое отважных немецких миссионеров. Папуас принес мне экземпляр чернохохлого какаду. Такого попугая в моей коллекции не было, и я принял его с восторгом. Я хорошо вознаградил охотника, покормил его, и когда он, наевшись, достал свой бетель, смешал его с известью и принялся жевать эту странную жвачку, я спросил, где водятся такие попугаи. Он ответил, что попугаев таких «много-много». И он знает это место. Оно «близкоблизко». Что для коллекционера один экземпляр? Генри! Я загорелся, как порох, и решил добыть чернохохлых какаду. Папуас сказал, что в те места есть дорога. Представляешь? Дорога в тропическом лесу?! Мы договорились, что туземец проводит нас, меня и Аллена, до подножия вулканов, где обитают какаду. На другой день мы отправились в путь. Как всегда получилось, что «близкоблизко» для папуаса, то «далеко-далеко» для нас. Мы выступили на рассвете и шли без перерыва до полудня. Зной становился просто невыносимым. В лесу было, как в оранжерее, духота и влажность так изнурили нас, что я уже подумывал вернуться. Лес, которым мы пробирались, несмотря на тропу, был низинный, топкий, растительность выше всякой меры, тучи москитов, сырость, пиявки! Ручьи, которые мы то и дело переходили вброд. И хотя я без устали работал сачком, бабочки были более-менее обычные. Припоминаю, однако, что я добыл несколько новых ярко-пестрых нимфалид, крупных голубянок и сатиров. На тропе постоянно попадались голубовато-красные и расписные лягушки, красивые ящерицы из породы сцинков, один раз дорогу пересек крупный варан и перебежало несколько диких свиней. Никаких какаду не было в помине. Впрочем, попугаи редко держатся поодиночке. Это стайная птица. И тут в без того сумрачном лесу совсем затемнело, точно во время затмения. Мы и заметить не успели, как накатилась тропическая гроза. Вверху прокатился вихрь. И я понял, что сейчас грянет ливень или уже идет, ибо в таком лесу он сначала льет на кроны и, лишь насытив их, начинает водопадами сливать воду с деревьев вниз. Да тебе ли, Генри, столько лет прожившему на Амазонке, не знать, что такое тропическая гроза? И действительно, в течение нескольких минут, пока мы пытались поставить палатку и расчищали для нее место, вода хлынула с небес, а точнее, с деревьев водопадами. Я в жизни не видел столь ужасного ливня, казалось, лес поливали из чудовищного ведра, и спустя десяток минут все было кругом в воде. Какая палатка, когда земля словно пришла в движение, а тропа превратилась в русло потока, набирающего силу. Мы брели уже по колено в воде, а она лилась на нас с яростью. В таком случае думается, что мы прогневили каких-нибудь туземных богов или дьяволов. У этих тотемов такие страшные лики! И, конечно, у папуасов должны быть боги дождя или грома. Все это лезло в голову, пока мы топтались в воде, я и мой помощник, а папуас побежал куда-то в сторону и исчез, как провалился. Они, Генри, самые ненадежные проводники, потому что никогда не идут с вами, они шныряют где-то в стороне, уходят далеко вперед, если находят что-то съедобное, останавливаются и могут даже просто вернуться в деревню, не предупредив и полагая, что вы сами разберетесь по следам, куда вы зашли, и сможете вернуться. Ты же знаешь, Генри, как ориентироваться в тропическом лесу, хорошо, если есть просека и затески, а этого мы не делали, ибо шли по тропе, которая была очень старой, заросшей и все время терялась в этом полуболоте. Когда папуас шел впереди, я не очень следил за местностью. К тому же гроза, и все залито водой. Вода прибывает. Палатку набросили на себя, но что толку, были мокры, как пловцы, а гром глушил нас, как рыбу. Господи-боже! Какие раскаты отдавались в этом лесу! Наша английская гроза, самая сильная, жалкий треск по сравнению с новогвинейской. А молнии можно было видеть сквозь сомкнутые веки. Выручил нас все-таки проводник. Что-то крича, он появился и буквально потащил меня и Аллена в сторону от тропы, уже похожей на речное русло. Продираясь в лесу по колена в воде, волоча палатку, совершенно мокрые, облипшие, мы достигли какого-то полусклоненного дерева со множеством корней-подпорок, как у мангра, и влезли на эти контрфорсы. Может быть, это был баньян или панданус. Мы втащили тяжелый брезент, укрылись и сидели, как куры на насесте. Я был рад, что папуас не потерялся, но дальше было что-то невообразимое. Вихри с дождем сотрясали лес. Электричество бушевало. Мокрых, нас буквально прокалывало от близких разрядов. Гром ходил какой-то сплошной, черный, как обвал. Он даже не стихал — это было сплошное, катящееся громыханье, которому я не найду сравнения, разве как в начале светопреставления. Я надеялся только на то, что столь сильная гроза не может быть долгой. Но знал также, что начинается период дождей (потому я и уезжал с Новой Гвинеи, в дождь тут делать нечего, он идет неделями) и такие грозы как раз открывают сезон. Но все обошлось. Ливень внезапно почти оборвался. Тотчас засияло в прогалинах солнце. Закричали птицы! Запели цикады и лягушки. Послышалось совсем близко допотопное кудахтанье казуаров, и лес, дотоле угрюмый, как преисподняя, вдруг заулыбался невинной и даже шутовской улыбкой. О, природа, Генри! Как она непредсказуемо прекрасна. Она точно женщина, и притом красивая, и вздорная женщина! Даже на Новой Гвинее. Ну, так… Мы переждали, пока схлынут потоки воды, несущие всякий сор, листья и ветки, слезли с корней дерева, стянули ненужную палатку. И вот когда мы ее свертывали, я увидел совсем неподалеку, в кустарнике с жестко-блестящими глянцевыми листьями, какое-то коричнево-черное и пятнистое живое диво. Оно шевелилось, явно пытаясь взлететь. Я всмотрелся, приблизился и понял — передо мной огромная кофейного цвета бабочка с белыми перевязями на крыльях. Орнитоптера Ротшильда! Самка орнитоптеры Ротшильда! Вытаращив глаза, забыв про сачок, я кинулся к кусту и шляпой, Генри, шляпой накрыл. Руки мои тряслись, как в пароксизме, когда я взял ее. Ты не можешь себе представить, как я торжествовал! Бабочка была целая! Только влажная. Очевидно, ее снесло откуда-то с вершины теми вихрями, что сотрясали лес, или сбило ливнем. А в силу своего гигантского размера самки орнитоптер летают вообще плохо. Ты понимаешь, Генри, что я немедленно решил прекратить экспедицию к вулканам к великой радости моего Аллена и к недоумению папуаса-проводника, которого я тут же вознаградил. Но больше всех был вознагражден я сам. Ведь мне досталась самка орнитоптеры Ротшильда! Туземец тоже посмотрел на бабочку и сказал, что видел такую «один-один раз». Вот она, Генри. Я поместил ее в отдельный ящик красного дерева, и хотя впоследствии у меня было еще два-три экземпляра, этот я оставил себе. Смотрю и любуюсь! Вроде бы что уж такого? Бабочка и бабочка! Ну, пусть очень крупная, очень редкая. Для кого как… Но для меня… — тут Альфред грустно усмехнулся в седую бороду, поправил очки, — для меня, Генри, это весь остров Новая Гвинея, его дикие прекрасные леса, его синие вулканы, заливы с белым коралловым песком. Там и сейчас накатывают волны, бегают крабы, шумят пальмы. А в прозрачной воде видны прекрасные раковины. Кому что, Генри. Кому что… Картина эта всегда передо мной.

Слуга принес нам ужин. Зажег свечи. В камин добавили угля. И запивая паштет хорошим английским элем, я думал, припоминал и собственные путешествия, казавшиеся теперь далекими и легкими. Как удивительна человеческая судьба! Можно ли, с точки зрения здравомыслящего, ради каких-то пусть очень редких и красивых существ: жуков, бабочек, птиц, орхидей ехать на край света, рисковать жизнью, всем, что у тебя есть, забираться в такие дебри, что жутко вспомнить, годами жить там, томясь тоской по близким, по Англии, по ее милым сердцу пейзажам, дорогам, дубам, лугам и фермам под черепичными крышами, даже по прохладным ее дождям и ветрам, но все-таки терпеливо изучая тот чуждый и роскошный мир всесильного Творца, который дарит нам наслаждение в его открытии. И еще я думал, что, живя теперь дома, в Англии, я так же, как мой друг, подчас с тоской вспоминаю те далекие страны, моря, леса и острова. Как странно устроен человек, и особенно натуралист. Его стремления к познанию безграничны.

ВОСПОМИНАНИЕ ВТОРОЕ:

шиповник

Шиповник. Его нежно-розовые простые цветы с пятью лепестками, представлявшиеся мне голубыми (объясню почему) я узнал в самом раннем детстве. Как-то в воскресенье утром, а правильнее сказать, опять в «выходной», к нам явились гости: тетка, сестра отца, яркая манерная женщина-брюнетка с бровями в ниточку, считавшая себя художницей (тетя Зоя) и ее муж, следовательно, мой дядя, лысый весельчак с яйцевидной головой и ухватками неистребимого жизнелюба (дядя Вася). Там, где появлялся этот мой дядя, тотчас воцарялась атмосфера праздника, т. е. веселья, смеха, шуток, женского визга — дядя Вася словно носил с собой эту атмосферу, и все немедленно включались в нее, любили его, подчинялись ему, — все без исключения, а я, наверное, особенно, потому что не сводил с него зачарованных глаз, хоть дядя по моей младости и не уделял мне большого внимания, просто был веселый человек и даже смотреть на него было как-то весело.

Речь дяди Васи пересыпалась обычно какими-нибудь прибаутками, поговорками, присказками, какой-нибудь не слишком грубой «похабщиной», как называла его словоизлияние моя щепетильная мама, и даже незлобивой руганью. Дядя служил раньше, как говорила бабушка, в «гепеу», потом в «энкаведе» и в милиции, потому являлся к нам часто в военном, а перед войной в синей милицейской форме и в каске с двумя козырьками — «здрасте-прощайте», так он с хохотом называл ее сам, водружая каску на лысую голову. Впрочем, в этой каске, в гимнастерке с голубыми «шпалами» в петлицах, в ремне с портупеей он мог выглядеть и весьма внушительно, вся эта военная и как бы опасная по тем временам форма очень шла к нему, но как-то не считалась ни строгой, ни грозной. Просто без нее дядя Вася не был бы дядей Васей. Особенностью этого человека была еще привычка употреблять какую-нибудь смешную или малопонятную фразу — она была будто рефреном к его речи, вставлялась кстати и некстати, к месту и не к месту, и не она ли — фраза — настраивала всех на этот веселый смешливый лад.

Вот и тогда ясным июньским утром, отворив ворота, озадачивая трех наших собак (собаки на него не лаяли!), улыбась всем (и им тоже) своей дурашковатой и сердечной улыбкой, дядя уже кричал отцу, занятому тщательной укладкой свежеколотых дров:

— Григорей! (так он звал моего отца чаще всего) Гриша?! Кончай ты эту (тут далее непечатное и притом с особым дядиным «перевертом»). Нашел куда время девать… А? Григорей, я знаешь какую фамилию тут вчера в кино слыхал? А? — Туненетти! Ххо-хо-хо! Туненетти, Григорей, а? Ххоо-хо-хо! Где Лена? (это моя мать), Лена где? Туненетти… Григорей? Мы счас знаешь куда? Нет? Мы счас все за шиповником. Шиповник, понимаешь ты, цветет, туненетти! Вот Зоя мне сегодня говорит: Ты, говорит, Василий, давай, собирайся. Едрена корень… Кончай все. Поедем за город. Шиповнику надо набрать, из его чай — туненетти! Зоя говорит. От печени, и от всего! Счас же все кончай! У меня машина. Легковушка. Ну, зас… я, конечно, но — бегает. В своей, в легавке взял. (Дядя, повторю, не стеснялся ни в деяниях, ни в выражениях. Приходя к нам, чаще всего слегка «под турахом», то кричал, что он… самый свежий мужчина в Советском Союзе, то пел блатную, тогда распространенную «Мурку» (А тты под-шухари-ла, Высю на-шу ма-ли-ну!), то фокстрот «У самовара я и моя Маша», то хватал старую нашу кошку — звали Муська — и прямо из пузырька мазал ее валерьянкой, приговаривал: «Чтоб была ты неотразимая»). Григорей? Поехали немедленно… Лена? Чтоб счас же собраться! Туненетти! Х-хо-хо! Туненетти!

И действительно, спустя полчаса мы — отец, мать, я и тетка, уже сидели в машине на мягких кожаных подушках. Машина кажется мне роскошной, невиданной, Я счастлив так, что не могу этого выразить. Ведь я впервые, первый раз в жизни, еду на легковом автомобиле, на «газике» — так называли тогда этих предшественников еще более роскошных «Эмок» и «ЗиСов». Я, кажется, и сейчас помню тот счастливый запах новой машины — этого «газика», его сидений, его странных приборов, руля, который дядя назвал «баранкой», и даже легкого бензинового чада. Дядя уверенно правил, попутно рассказывал анекдоты, случаи из своей богатой милицейской жизни, приправляя своим «Туненетти!», произносившимся с вариациями, так что было совершенно ясно и мне, когда слово это обозначало удивление, когда восторг, когда заменяло ругательство или служило проходным междометием, а когда завершающей точкой. Ттуненетти!

Город тогда (до войны) был еще не велик. Еще не пристроилось к нему никаких Эльмашей, Химмашей — и вот мы уже за окраиной, за какими-то домиками, где держат во дворах коз и коров, а на кухнях обязательно живут-тикают часы-«ходики» (почему у меня такое сопоставление и сейчас, когда «ходики» найдешь разве в музее, да какой музей будет хранить?). Мы за окраиной, в березовых перелесках и полях, вдоль по течению Исети, и вот наконец остановка у подножья невысокой каменной горы, близ берега, где когда-то был, видимо, карьер, ломами добывали камень-плитняк, которым мостили тротуары (где теперь такие из квадратных, метр на метр, отшлифованных ногами прохожих плиты, где видны, особенно после долгих летних дождей и после коротких майских ливней желтые полосы и прожилки кварцита, а то и неясный след какой-то давным-давно миновавшей жизни? Где теперь такие плиты?). Карьер был забыт, давно заброшен, осыпь гранитных глыб заросла малинником, мелким березнячком, осинками, где-где даже ярко зеленел молодой сосняк, что может быть лучше молодых крепеньких сосенок и елочек, так живо зеленеющих среди обломков камня? Но больше всего здесь было шиповника. Гора, а лучше сказать горка, сопка? Нет, сопка выше, скалистее, в общем, это каменное возвышение цвело шиповником от подножия до вершины и казалось оттого нежно-голубым (это мне, а на самом деле, конечно, бледно-розовым, потому что я дальтоник, цвета вижу не так, как все, и розовый холодный кажется мне почти голубым, а розовый теплый — почти зеленым. Тогда, конечно, я еще не знал об этом своем врожденном недостатке зрения, и холм, покрытый шиповником, остался во мне по-прежнему нежного голубого женского цвета). Это цветение целой горы для меня, малыша, было поразительным еще и тем, что от нее, словно струями, шел крепкий розово-пьяный, пьянящий ли, дурманящий ли, аромат-запах, сравнимый только с запахом роз, но гораздо более сильный, крепкий и летний. Он соединялся во мне с тоном ясного солнечного неба, его безмятежности в ощущении какого-то вечного и непреходящего цветения. Цветения жизни?! — просится манерная фраза, но все было именно так. В детстве жизнь всегда и во всем кажется цветущей. И тогда я был лишь ошеломлен, пронизан, одурманен запахом этого цветения и одной лишь не сходящей с лица улыбкой отражал его для себя и в себе.

С детства я болезненно неравнодушен к запахам. Люблю их разные, от запаха пахотной земли, навоза и скотного двора до запаха, скажем, солнечных клейких березнячков в начале июня, который дала мне понять мама. (Мы пасли с ней трех наших коз в березнячке на пустоши за пригородом, и когда я спросил, чем так хорошо пахнет, мать без объяснений сломила мне веточку березы и поднесла к лицу, дала мне даже пожевать горько-клейких листьев-листиков, из которых источалось это сладостное дыхание лета, и я еще запомнил красного лакового жучка, что полз по сорванной веточке, упал мне на колени, а потом, полежав немного, оправился, пополз, блестя, и вдруг будто взорвался, растрои́лся, подняв эти крылышки, — улетел). С тех пор, наверное, я так вещественно люблю запахи жизни: нежно пьянящий изысканный аромат чайных роз, молодой холодный запах сирени, ванильную сладость орхидей, но еще, быть может, более ценю простые запахи полевых цветов, дикой конопли, полыни, ромашки, скошенного сена — запах срединной России, ее косогоров, суглинков, хлебов и просторов. Он сливается в моем представлении с запахами платьев, таких же простых, незавидных, как бы деревенских и сельских девочек, их сарафанов, платочков, горячих подмышек, теплых, нагретых лучами спин, ветровых волос и сухих, целованных только ветрами, губ. Все это было и не было позднее… Прости меня, читатель, но только с цветами, ветрами, растениями, природой вообще, воспринимаю я и часто отождествляю женщину и женскую красоту. И, может быть, даже тогда очень смутно, неясно-невоспринимаемо разумом я понял внезапно хлынувшую на меня женственность этой горы и внял ей так от ее невысокой вершины до голубой (розовой) каймы ее сарафана (внизу шиповник цвел сплошь и гуще). И еще запомнил я мелкого долгохвостого ястребка, что отсвечивал серебром, трепыхаясь, качался и кругами парил над горкой в мреющем, синем, растворяющемся, июньски веселом и солнечном небе. Всегда, что ли, так — ястребок над красотой? И где он теперь, серебристый и чеканный? Где ты, мое несчетное младенчество? Голубые мои глаза, что так ясно смотрели, радостно вбирали весь этот цветущий мир. Теперь глаза у меня серые, едва голубые.

— Григорей?! Лена? Зоя! — Вот сколько шиповнику! Бери-собирай! «Взять у природы — наша задача!» А? Тту-нетти!! Х-хо-хо!

Дядя, блестя яйцевидной лысиной, вытирал ее всегда сильно наодеколоненным платком (любил духи и от него всегда ими пахло), уже шагал к горе, прорывая сапогами дорогу в густой поросли нетронутых цветущих горошков. Он был в парусиновой гимнастерке, подпоясанной широким ремнем, так же, как мой отец, в синих галифе, только у дяди на ремне, в кобуре был наган. С наганом дядя не расставался! Было время тридцать седьмого года. Везде враги, враги народа, шпионы, диверсанты, вредители. И я с восхищением (я ли только) смотрел на дядю. Им гордились, похоже, и тетя Зоя, и мой отец, и только моя большая, всегда величаво-раздумчивая мама, держа улыбку на невозмутимом лице, была, как всегда, неподвержена никаким массовым страстям. Мама у меня была из никому и ни в чем не поддающихся…

Все занялись сбором этого благоухающего шиповника, которого тут было действительно видимо-невидимо. Отец мой, человек донельзя предусмотрительный и осторожный, советовал мне и матери не лезть в гущу, смотреть под ноги, а на камни ступать осторожно. В камнях могут быть змеи. И хоть он не напугал таким заявлением не слишком робкую дородную маму, меня озадачил, и сперва я, даже с ознобом в спине и в руках, все поглядывал в расселины валунов, ожидая, вот выглянет оттуда гибкая и черная змеиная шея с пронзительными клюющими глазами. Не знаю даже, куда я больше смотрел, на цветы или на камень. Но постепенно испуг мой пропал, как бы растаял, никаких змей тут не было, и я принялся, может быть, даже с жадностью, обрывать розовые (они все-таки розовые!) нежно благоухающие теплом, летом, зноем и ярким небом лепестки и клал их в свою маленькую корзиночку.

Время от времени я посматривал, где ходят отец и мать, да слышал голос дяди:

— Зоя? Григорей? Вот место я нашел! А? Тту-не-нетти!

Но чем больше я собирал цветочные лепестки, тем меньше хотелось мне их обрывать. Они были такие нежные, хлипкие, беззащитные, хотя сам шиповник был дико колюч, серел и топорщился словно несбритой щетиной. Цветочки же без ропота подчинялись моим пальцам, и на месте только что доверчивого розово-голубого венчика оставалась как бы обгрызенная чашечка — сердцевина, а куст, только что сиявший над серым камнем ярко-праздничной россыпью цветов, становился (или оставался?) ободранно-жалким, пусто скучным и будто безглазым. Моя детская жадность утихомирилась. Все меньше обрывал я цветки, все больше смотрел на них.

И тут только я понял, что гора просто кипела жизнью, никогда не виданным мною многообразием природного бытия: бабочек, вообще всяких летающих, кружащих, жужжащих и роящихся насекомых — мух, цветочных ос, пчел, стрекозок, жуков, но больше всего бабочек, бабочек, бабочек! Я впервые увидел такое их богатство — коричневых, пестреньких, белых, желтых и желтоватых, малиновых, красных, голубых. Иные бабочки были, как новый шелк, идущий на пионерские галстуки, другие казались кусочками бархата, третьи были, как оранжевые огоньки. И все это кружилось, порхало, перелетало, носилось над цветущими кустарниками, кружилось и вращалось, гонялось друг за другом, совсем как мы, дети, и даже, притихнув, соединялось, сдвигалось, а в этом было что-то странно неразрывное. Я никогда и представить даже себе не мог такого количества живых существ на сравнительно небольшой площади. Теперь, полвека спустя, я могу лишь горестно сказать: жизнь природы истощилась, померкла уже в сотни раз — и это всего за полвека!

Но тогда еще шли тридцатые годы истекающего ныне века и тысячелетия. И Земля еще была безмерной, жизнь — безграничной. И не это ли мнимое безграничие родило все эти войны, походы, захваты, пятилетки, нахрапистое наступление человека. Лучшим примером которого казался и был, наверное, тот дядя Вася, время от времени все еще издававший свое радостно-торжествующее «Туненетти!!»

Жизнь кипела. Кроме бабочек я обнаружил на цветах шиповника еще больших золотых или бронзовых коренастых жуков и жуков полосатых, похожих на шмелей, опасных с виду. (Восковик перевязанный и бронзовка медная, или бронзовка золотая, или бронзовка мраморная, она же «мрачная» — Из моих более поздних и капитальных энтомологических познаний!) Цветок шиповника с такой бронзовкой сверкал, как дивное ювелирное украшение. Жук, словно кованый или отлитый из золота! Помню, как я схватил его, зажал в кулаке, его колючую ворочащуюся твердость. Наверное, с такой жадностью я никогда бы не схватил подлинное золото, какой-нибудь там самородок. Жук отчаянно колол мне ладонь своими лапами, и когда я раскрыл ее, он стремительно улетел, озадачив такой быстротой. Но что жук, — их на цветах было много — а на широкой гранитной плите я вдруг увидел зеленую, удивительной стройности ящерку. Она грелась, дышала горлышком и боками, смотрела на меня и временами коротко-стремительно перемещалась почти неуловимым движением хвостатого тела. И когда я с неуклюжестью ребенка шагнул к ней, ее сдуло точно ветром, мелькнул хвост — она исчезла под камнем.

Почти тотчас послышался вопль тетки. Крики: «Змея! Змея!» Я помчался туда в ожидании, предвкушении нового события и существа еще не виданного. Однако тетка лишь божилась, что вот только что едва не наступила на «громадную! Вот такую! Ах, — какой ужас! Я вся дрожу…» Ее манерные брови-ниточки казались воздетыми выше лба, а навыкате глаза излучали томную тревогу только что миновавшей ужасной опасности. Апасности. Тетя моя старалась говорить на «а», как говорят москвички. Ей казалось, что это очень культурно. Тетка моя умела хорошо делать бумажные цветы, незабудки из фетра (она носила их на шляпе). Шляпки у ней были всегда самодельные и изобретательные. А сейчас она была, как полагалось в те времена летом, в чесучовой белой панамке.

Все приостановились. Дядя, взяв какую-то палку, обследовал валун, на котором змея была (или почудилась мнительной тете). Отец мой, насуровив морщины, готов был тут же затоптать откуда-нибудь появившуюся змею. Тетя, отбежав, все еще стояла, держа руки ладонями перед собой, как бы обороняясь или готовясь обороняться от привидения-невидимки. И на всю эту полунемую сцену с улыбкой спокойного всезнания смотрела мать, к которой я прислонился, как к самой надежной защите. Я не испугался, просто смотрел.

Дядя с палкой, вначале даже расстегнувший свою грозную коричневую кобуру, — вдруг понадобится наган! — в конце концов махнул рукой, бросил палку и, оборачиваясь к нам, как к зрителям, развел руками: Туненетти! (что означало — никого он не увидел). Он застегнул кобуру и начал слезать с валуна. Но тетка, стоя все еще в этой же позе перепуганного зайца с руками у груди, крикнула: «Нет-нет! Вася! Она там!» — при этом тетя Зоя, не отнимая рук, подрыгала кончиками пальцев в сторону еще какой-то щели сбоку от валуна. И послушный дядя, снова взяв палку и на этот раз уже не собираясь тревожить свой наган, сунул палку в щель под плиту и, шуруя ею взад-вперед, начал приговаривать: «А, ту-не-нет-тии, а ту-не-нет-ти!» — наконец, бросив это занятие вместе с палкой, снова развел руки: «Никого там, Зоя. Никого нет. Туненетти!» И все решили, что пора прекратить сбор, спуститься к реке, попить чаю, заваренного этим шиповником, и ехать домой.

Надо ли писать, что был костер на берегу под горкой. Пахучий дым, золотые угольки, летящий пепел в глаза. И чай, который, вопреки ожиданиям, оказался совсем невкусный, пахнущий вовсе не розой и не шиповником, а чем-то приторным, вроде помады и кольд-крема, каким мажутся подвялые женщины. Рядом со мной сидела тетка. А дядя пил чай. Кричал «Туненетти»! Хватал за бока то тетку, то мать, вытирал лысину платком. Вдвоем с отцом они выпили бутылку черного вина «Кагор». И были наверху блаженства. На обратном пути лихач-дядя так гнал «газик», что мать, женщина неробкая, белела лицом. Тетка кричала: «Василий!! Не дури!»

— Туненетти! — отвечал дядя, не сбавляя скорость (никакой инспекции, никакого ГАИ тогда не было, да он ведь и сам был милиция, «гепеу», «энкеведе» и, следовательно, никого не боялся).

Отец мой, сидя рядом с дядей Васей, все говорил, что вот лето началось, шиповник цветет дружно, по всем приметам должна быть хорошая рыбалка. Раз «шиповник цветет — значит, окунь клюет». До сих пор не могу я соединить в одно два этих разных явления. Шиповник и окунь. Разве что оба — колючие. Отец был большим знатоком и ценителем всяких примет, пытался наставлять и дядю. Совершенно впустую, потому что дядя Вася ни рыбаком, ни охотником никогда не был. Я знал, что завтра дядя Вася уже будет на работе в огромном угловом здании с решетками на нижних окнах и суровыми красноармейцами в шлемах, с винтовками, прогуливающимися вдоль этих окон по тротуару. Дядя Вася никогда и ничего не говорил об этой своей работе. Лишь тетя иногда жаловалась матери: «Василий даже ночевать неделями не приходит».

Кругом тогда были «враги народа». Вот почему, глядя на дядю сбоку, я видел в каком-то совсем неожиданном ракурсе его светло-голубые глаза, они казались мне с этой стороны совершенно холодными и стеклянными.

А на все отцовы рассуждения дядя сквозь зубы, невнятно-раесеянно цедил:

— Туненетти…

«Га^ик» бежал уже по улицам города.

Тот шиповник и по сей день цветет в моей душе. Жив в ней жук, колюче ворочавшийся в кулаке. Бабочки. Лето. Ящерка. Гора… А самой горки давно нет. Проезжая как-то мимо тех мест пыльным, забитым ревущим потоком машин трактом, я ничего не мог узнать. В огромной выемке-чаше, как в лунном кратере, скрипели и лязгали экскаваторы, стояли и ехали груженные камнем самосвалы. Жилой район стенами высился на ближнем берегу, на дальнем парил небо трубами цементный и бетонный завод. Ни кустика не было вблизи, ни деревца, лишь камни, разбросанные у дороги, вросшие в промазученный пыльно-серый бурьян.

И почему мне вспомнился тот цветущий день и мой веселый дядя, которого давным-давно нет, и это его неунывающее: «Туненетти!»?

Папилио Антимахус

Барон сэр Вальтер Ротшильд, несомненно, был самым крупным профессиональным коллекционером бабочек, и вряд ли в мире хоть кто-нибудь мог соперничать с ним по масштабам коллекционирования. Лорд отправлялся в экспедиции сам, снаряжал коллекционеров, покупал бабочек у натуралистов и сборщиков. Он платил щедро, хотя в его положении — отпрыска знаменитой банкирской династии, владевшей колоссальными состояниями плюс рудники золота и алмазов в Южной Африке, это было вряд ли особенно сложно. Но разве мы не знаем богачей, которые не желали тратить даже пенни на какие-то сомнительные дела, вроде ловли бабочек или собирания жуков? Наверное, даже Рокфеллер, собиравший жуков во всем мире, испытал моменты снисходительных усмешек со стороны собратьев по бизнесу. Но человечество, наверное, с времен творения неровно делилось на трезвых прагматиков и непринимаемых им чудаков, к которым оно всегда относило фанатиков-коллекционеров.

Одним из таких был барон Ротшильд. Он часто бывал в гостях у моего друга Рассела, и в этот вечер мы принимали его вместе.

Лорд Ротшильд был высокий рыжеватый и худощавый мужчина с несколько резким и, я бы добавил, надменным профилем. У него были холодные голубоватые глаза оценщика-аукциониста и типичный облик делового банкира, в то время как мы прекрасно знали, что этот человек страстный любитель бабочек, и не просто любитель — знаток высшей категории, ученый, готовый ради поимки нового вида оставить все дела и ехать за бабочками хоть на край света.

— Господа, — сказал он, когда вечером после очередного похода за этими несносными окаменелостями мы сидели за столом и угощались элем, произведением великолепной кухни Альфреда. — Мы, наверное, последние из тех чудаков, кому доводилось рисковать всем и в первую очередь головой из-за каких-то насекомых, из-за ба-бо-чек (это слово он произнес выразительно и раздельно). — Когда я вспоминаю, какие расстояния пришлось преодолеть, какие мучения испытать, прежде чем в систематике появлялось очередное пойманное, изученное и описанное крылатое сокровище, мне становится просто страшно. Ехать на Амазонку, в джунгли Индии, в Конго, на Малайские острова — все это экзотично звучит, пока не хлебнул этой экзотики по уши, но все-таки если бы мне предложили спокойную жизнь богатого бездельника или занятого своими развлечениями рантье, я бы никогда на это не согласился. Хочу признаться, что самые счастливые мои часы были связаны с лесами Западной Африки, где я провел несколько экспедиций и открыл новые виды.

— Может быть, сэр, вы расскажете нам о них? — спросил Рассел с той степенью учтивости, какая выражалась им к людям, которых он чтил глубоко и неподдельно.

— Господа, чем могу удивить я вас? — усмехнулся Ротшильд. — Вы пробыли в тропиках десятилетия, вы испытали столько трудностей и приключений, испытаний судьбы, в то время как я путешествовал с определенным комфортом, а открытий сделал гораздо меньше, чем вы?

— Наверное, вы преувеличиваете наши заслуги, сэр, — усмехнулся Рассел.

Лорд Ротшильд на секунду задумался.

— Я в самом деле заинтересую вас своим рассказом, господа?

Мы согласно кивнули, потому что послушать барона было в самом деле интересно, к тому же повествовать сами о чем-то мы оба вряд ли могли, — так устали сегодня после целого дня утомительных блужданий по карьерам. Так уж получается, что окаменелости иногда находишь буквально кучами, а иногда можно долбить сланцы хоть целыми днями — ничего путного не попадается, работаешь, как рудокоп, пальцы натружены, плечи ноют, лицо иссечено осколками камня, и ничего нет. Однажды я даже повредил себе глаз, когда ударом молотка по известняку наткнулся на обсидиановую прослойку.

— Может быть, рассказать вам, господа, как я добывал в Западной Африке Папилио Антимахус и Папилио Залмоксис?

— Пожалуйста, барон. Нам с Генри так хочется побывать вместе с вами в Африке. Ведь мы столько мечтали об экспедиции туда, но что поделаешь, уже поздно. Годы! — он лукаво поглядел на меня и барона из-под очков. «Годы». Я знал, что Рассел умеет притворяться. Он сохранил могучее здоровье, не чета мне, и оставалось только ему завидовать.

— Может быть, это случайность, господа, — продолжал барон Ротшильд, — но так уж получилось, что господин Бейтс исследовал Амазонку, вы, господин Рассел, Малайский архипелаг, а я — Индию и Африку. Не правда ли, удивительно? Втроем мы охватили наиболее интересные регионы, где встречаются самые редкие и удивительные представители чешуекрылых. Вы знаете, господа, что фауна дневных бабочек Африки странным образом значительно уступает фауне Южной Америки, а тем более юго-восточной Азии и Новой Гвинее. Свойство ли это гигантского сухого материка (на мой взгляд, вся Африка со временем обратится в сплошную Сахару. Это ужасно, однако факты налицо!), или мы имеем дело с неопознанными обстоятельствами, но ведь и дождевые тропические леса этого континента значительно уступают Амазонии и Зондским островам. Может быть, именно потому крупнейших дневных бабочек Африки можно пересчитать по пальцам, и все они принадлежат к семейству парусников[6]. Это Папилио Лейкотения из Уганды, Папилио Хорнимана из Кении, Папилио менестреус и Папилио гесперус из Камеруна. Вот, пожалуй, и все крупнейшие парусники из восьмидесяти с лишним видов, какие мы знаем оттуда, не считая, разумеется, резко отличного от всех огромного и голубого Папилио залмоксис[7]. Он напоминает мне американских морфо. И уж, конечно, гиганта среди парусников и вообще всех дневных бабочек мира Папилио антимахуса[8], несравненного и не похожего на других африканских папилионид. Ведь, согласитесь, господа, у бабочки этой нет хвостиков, формой тела она напоминает чудовищную американскую геликониду (к счастью, не пахучую, ведь от геликонид их клопиная вонь слышна до десятка метров, представляете, если бы так благоухал антимахус, его невозможно было бы иметь в коллекции. Впрочем, запахи бабочек — темное дело, еще никем не распутанное. Ведь есть, и вы знаете, бабочки необычайно приятно благоухающие, как, например, бабочки бутанитис! Вернусь, однако, к антимахусу. Может быть, вам известно, что я первый нашел, если не открыл его самку, ибо она была неизвестна в коллекциях.

Еще в первой экспедиции в Африку мне доставил ее один из туземцев, и с тех пор самку антимахуса никто не мог найти. Скажу, что и антимахус-самец далеко не такая простая находка, а тем более — поимка. Он держится в таких высоких труднодоступных лесах, что обнаружить его часто не удается, и если видишь где-то в разреженных местах, на опушках, он и тут летает вдоль и возле вершин, присаживается там да иногда, как птица, мелькает высоко над лесной дорогой. И это все. Поймать его внизу, да еще на лету — абсурд. Он летает стремительнее любого бражника, но гораздо красивее, ибо бражники порхают, а он реет и планирует, будто ласточка. Один раз во время дождевого периода в Конго я видел антимахуса совершенно потрясающей величины — не менее фута[9], и поднялся он (честное слово, господа, я вздрогнул, как если бы вылетел бекас!) из травяной заросли, хорошо помню, что там торчали из травы бородавчатые листья гастерий с длинными колокольчатыми цветоносами. Антимахус вылетел, как птица, а я успел лишь открыть рот от изумления. Повадки этой бабочки сбивают меня с толку. Не правда ли, что окраской он отчасти похож на наших английских перламутровок или шашечниц? Но это, конечно, ни в какое сравнение по величине. Шашечница, увеличенная в десять раз! А вообще, господа, вы не думали, что антимахус, да и залмоксис, родственники зондских орнитоптер? Или, может быть, их древние прародители?

— Такая мысль, барон, приходила мне, — сказал Расселено только по поводу голубого Папилио Залмоксис. Телом он очень похож на орнитоптер, окраской несколько напоминает замечательного Улисса[10] из Северной Австралии, а также напоминает и американских морфо. Впрочем, по-моему, морфо напоминают и желтые африканские Папилио Нобилис? Вы этого не находите? А ты, Генри?

Я сказал, что разделяю мнение барона о том, что Папилио Антимахус действительно исключительная и совсем не похожая на других африканских парусников бабочка. Громадная величина, крылья, особенно верхние, узкие и округло вытянутые, ржаво-рыжая окраска, в то время как большинство папилионид Африки окрашены в черные с белым, черные с голубым, коричневые с белым или белокрапчатым тона. А форма, действительно, как у амазонских геликонид. А что, если этот парусник с его могучими крыльями перемахнул Атлантику и здесь, в условиях Западной Африки, изменился в сторону еще большего увеличения?

— Или обратный вариант, перелетел из Африки в Амазонию и дал начало бесчисленным амазонским геликонидам? — засмеялся Ротшильд.

— А я все-таки думаю, господа, что антимахус остаток древних фаун, более богатых, — сказал Ротшильд. — Ах, господа, почему так коротка даже самая долгая жизнь, если она — какой-то миг в сравнении с геологическими периодами. Что там жизнь, история — тоже миг. Я с трепетом представляю, какие великие леса одевали Землю до оледенения, какие виды животных, растений были! А бабочки?

— Но многие считают, что бабочки как раз новейшая в эволюционном отношении ветвь насекомых. Может быть, это «люди» из мира энтомологии, — возразил Ротшильд.

— Я бы охотно согласился с Вами, господин барон, если б не считал, что «люди» в этом мире насекомых скорее всего термиты, пчелы, муравьи. А бабочки и жуки — эквивалент зверей и птиц, — не принял довод Рассел.

— Возможно, возможно, господин Рассел, тем более, что бабочки напоминают мне еще более прекрасный мир женщин, — усмехнулся Ротшильд.

— Вот здесь я соглашусь с бароном! — воскликнул я.

— Да. Да, конечно. Ты, Генри, просто старый греховодник. — сказал Рассел, — И к тому же на своей Амазонке слишком много насмотрелся на индейских «ню». Среди них, особенно девочек, встречаются прехорошенькие. Иные — чудо сексуальности.

— Наверное, господа, мы выпили слишком много этого превосходного эля, — все так же улыбаясь, продолжал барон, — раз нас потянуло на сравнения с прекрасным полом. Но, если позволите, я продолжу об антимахусе и самке этого великана среди бабочек. Антимахус, после его открытия португальцами в единственном экземпляре, лет семьдесят не попадал к европейским коллекционерам. Он исчез, но затем был заново открыт и даже с несколькими подвидами. Бабочка изменчива по окраске, тону, точно так же, как перламутровки или шашечницы, ведь они бывают окрашены от желтой охры до густо-серой! Может быть, это связано с сезонным диморфизмом? Не утверждаю, но знаю точно, что в засушливый период самцы антимахусов мельче, тогда как в дождевой несравненно крупнее. И это как будто свойство всех парусников. Того громадного антимахуса я спугнул в конце периода дождей… Ах, господа! — воскликнул Ротшильд. — Да ведь я только сейчас догадался в чем дело! Парусник спускался в траву — пить! Там же росли гастерии, а у них в пазухах листьев была вода! Ах я болван! Тогда я ломал голову, зачем такая бабочка сидела в бурьяне? Как все просто и гениально! Антимахус лучше нас с вами знал, где найти воду. Для всех африканских животных, кажется, это проблема. Но когда же я доберусь до рассказа о самках антимахуса! Так вот, если самца раздобыть сложно, однако все-таки надежда есть, когда он опускается в полдень к берегам ручьев, и к тому же бабочка, видимо, не любит сильный зной, его можно подстеречь и накрыть. Но самки в этих местах не встречаются — одни самцы. Самка антимахуса много мельче самца, почти вполовину, — опять загадка — ведь у парусников обычно все наоборот: самцы мельче, самки крупнее и часто иначе окрашены. Самка антимахуса точно копирует рисунок крыльев самца, лишь несколько тускнее — это я знал по единственному ее экземпляру. Она тоже, и еще более, напоминает невзрачную американскую геликониду. Словом, я всюду искал эту из редкостей редкость — и ничего не находил. Впрочем, кому я это доказываю? Вы, господа, не хуже меня знаете, что значит ловля редких булавоусых. Даже у нас, в Англии. Годы и годы проходят впустую, хотя, бывало, я обнаруживал редкость в самом неподходящем месте, где-нибудь на окне вокзала, возле грязной лужи, у водопоя коров, в дилижансе или в спальне.

— Вы абсолютно правы, барон, — заметил Рассел. — В последний момент нашего отъезда с Новой Гвинеи на остров Серам мы грузились на голландский парусник, и великолепнейшая орнитоптера Александра, вся сияющая зеленым шелком и переливающаяся, как фея, села на корзины с фруктами, а у меня не было не только рампетки, но даже шляпы, чтоб попытаться ее накрыть. Подразнив меня, остолбенело стоявшего, своими нарядами, она вспорхнула, сделала плавный круг и улетела на берег в лес так же неторопливо и величаво, как подобает принцессе. Вам никогда не приходило в голову, господа, что у собирателя насекомых сачок должен быть всегда при себе и наготове, даже если идешь в паб[11] или на свидание?

Я хмыкнул, потому что Ротшильд высказал мою сокровенную мысль, о которой я всегда помалкивал, чтоб не считаться круглым идиотом.

— Да, господин Рассел, — продолжал барон, — сколько раз я ловил себя на этом досадном промахе! Редкость — вот она! Перед тобой, а ты безоружен! В таких случаях у меня никогда не было сачка. Впоследствии я заказал складную рампетку, которую годами таскал с собой, но — вот диво! Ни разу не воспользовался ею. Редкости хранит или Бог, или Дьявол. Но доскажу о самках антимахуса… Я все-таки добыл их четыре штуки… Я искал самок антимахуса в тех же местах, где ловил самцов и где встречал их летающими. Я уже сказал, что ловил антимахусов у ручьев, у рек. Для этого надо было вставать затемно. Светает в Африке удивительно быстро. И вот, пока я шел со слугами на свою охоту, рассвет настигал нас. Мы двигались вдоль речных зарослей, очень внимательно вглядываясь в стволы и ветви. Антимахусы летают только тогда, когда отойдет роса, и предпочтительно в ясную погоду. Влага отяжеляет их огромные крылья. В пасмурную погоду они сидят неподвижно, крылья держат сложенными, и заметить их почти невозможно. Как только появляется солнце, антимахус расширяет их, он как бы сушит крылья, вбирая солнечное тепло. Эту особенность я приметил впервые, когда обнаружил антимахуса, сидящего на голом стволе виниой пальмы. Он торчал, как странный сучок, и потому привлек мое внимание. Откуда на гладком, а точнее, рогово-кольчатом стволе (у этой пальмы ствол словно состоит из костяных колец), мог взяться сучок? Я понял, что передо мной гигантская бабочка. Может быть, он еще напоминал темный косой парус. А когда всходит солнце, бабочки еще виднее, ибо полураскрытые крылья с рыжими и коричневыми разводами бросаются в глаза. Тут дай бог не промахнуться! Улетает этот бесхвостиковый фрачник, как молния. В сетке бьется, как зверь. Антимахус очень силен. Это удивительно могучая бабочка. Но вот так добывая самца за самцом, я уже склонен был думать, что бабочки эти размножаются каким-то таинственным способом или они гермафродиты? Во всяком случае в Конго я самок антимахуса не обнаружил, но зато собрал великолепную коллекцию африканских парусников. Из 80 африканских папилио в Конго представлено свыше половины[12]. Правда, и область эта огромна, никаких сил не хватит исследовать ее даже громадными экспедициями: леса, и притом непроходимые, особенно близ Конго, чудовищные болота, где чуть ли не до сих пор водятся динозавры и летающие ящеры, жуткие пространства топей между притоками, куда доступ лишь некоторым видам болотных антилоп, бегемотам, голенастым птицам и хищникам, и помимо всего этого в восточной части Конго великолепные саванны, горы, вулканы. Невероятное изобилие копытных, зебры, носороги, слоны. Господи, это земля обетованная для всех охотников! Но больше всего здесь поживы для энтомолога. Я поймал здесь много экземпляров великолепного желтого Папилио Нобилис, самка которого и крупнее, и прекраснее самца, и Папилио Фюллеборни с двумя желтыми молниями на крыльях, и черных с белыми перевязями Папилио Джексона, Папилио Зенобия, Папилио Хорнимана, Папилио Лейкотения — третью по величине дневную бабочку Африки. Мои экскурсии были исключительны удачны, я пережил глубокое наслаждение от всех этих находок, но самок антимахуса не нашел. Случай помог мне. В конце дождевого сезона я перебрался из леса в саванну. Кстати, в Африке дождевой период вовсе не сплошные ливни. Дождь идет через два-три дня. В остальное время стоит дикая влажная жара, и все живое, кроме человека, радуется ей, поет, стрекочет, размножается. Лягушки и жабы благоденствуют, рыбы в реке, по-моему, тоже. Плеск, шум, кваканье, какие-то невнятные бормотанья и стоны. Иногда над поверхностью высыпает целая стая сверкающих голубых или серебряных рыбешек и за ней выпрыгивает этакое страшилище — рыба, метра в два, с оскаленной пастью! Я уехал из дождевого леса в саванну, но это была не настоящая саванна, та, что с баобабами, зонтичными акациями и слоновой травой, а как бы изреженный лес, перемеженный пустошами, острова леса среди равнины, где паслись стада жвачных и негритянский большерогий скот. Здесь была пропасть термитников, подчас огромных, как одинокие скалы, и крепких, как обожженная глина. Они торчали всюду, как замки гномов, а в их прочной поверхности были пещерки, где жили забавные земляные совы, Иногда эти совы атаковывали меня, когда я подходил слишком близко. Термитники я находил и разрушенные, развороченные, как ломом. Работа слонов?

— Это, несомненно, трубкозубы[13], — заметил Рассел.

— Или, скорее, работа панголинов[14]. Оки бродят по ночам и своими огромными когтями могут разрыть любой термитник.

— А я думал, что это носороги, — сказал Ротшильд. — Но как бы там ни было, господа, носорогов в этой области водилось много. Я видел их издали, потому что близко они не подпускают, носорог удивительно чуткая животина. Подобраться к нему просто невозможно. Он великолепно чует, еще лучше слышит и к тому же по хребту у него всегда бегают волоклюи, подобие скворцов, и тотчас предупреждают эту махину об опасности. Носорог, по-моему, и видит неплохо. Мы просто считаем его глаза маленькими по сравнению с его гигантской тушей. В чем угодно он престранная животика, например, ходит оправляться в одно и то же место. И не скоро его меняет. В саванне стоят конусы сухого помета, который, кстати, кишит навозниками, афодиями, хрущами и даже рогачами. Именно жуки привлекали мое внимание к этим кладовым органики. Ибо здесь были крупные и даже очень красивые и редкие экземпляры. Жесткокрылых в саванне, на мой взгляд, больше, чем в лесу, и легче искать. Я находил тут таких великолепных скарабеев, копров, златок, что моим сборам позавидовал бы самый взыскательный коллекционер. Но самое поразительное — на одном из таких конусов, довольно свежих, — я обнаружил сидящих бабочек и среди них драгоценного антимахуса-самку. Она была непотертая, свежая, будто только что вышедшая из куколки! Вы можете представить, господа, с каким трепетом я начал к ней подкрадываться! Я был уже близко, но осторожная бабочка вспорхнула и улетела. Господи! Я думал, что лишусь чувств. Но, памятуя, что многие бабочки оседло держатся на одном месте, я на другое же утро не преминул вернуться сюда. И на этой носорожьей куче я поймал сначала одну, а затем и вторую самку Папилио Антимахус! — барон обвел нас улыбчиво-торжествующим взглядом. Вся спесь словно слетела с него, а выступил натуралист, такой же, как мы, готовый переносить любые опасности, лишь бы найти желанное.

— Но как же эти бабочки спариваются, если вы, сэр, встречали их только раздельно, — спросил Рассел.

— Это загадка, — ответил Ротшильд. — Возможно, у них есть какие-то сезоны размножения. Перелеты. Иначе зачем у самца такие длинные могучие крылья? Возможно, самки в определенный период выделяют пахучие вещества, которые самцы воспринимают за сотни и даже тысячи миль! Это невероятно, однако каких чудес нет в природе. В общем, загадка остается. А то, что я ловил бабочек на носорожьем помете, скорее правило, чем исключение. Я замечал, что даже самые прекрасные парусники… Да вот, например, чтоб синий громадный Залмок-сис, Папилио Залмоксис, вторая по величине дневная бабочка Африки, не раз попадался мне на навозе, оставленном самыми разными обитателями джунглей. Но Папилио Залмоксис не редкость, и поймать его гораздо проще, чем антимахуса.

— Да. Все-таки это чудесные бабочки, — восхищенно проговорил Рассел. — Диво Африки.

— Бабочки чудесные, — подтвердил барон. — И музей Конго в Тервюрене буквально выпросил у меня экземпляр самки антимахуса и двух самцов. Я вынужден был уступить — все-таки бельгийский музей не частное собрание. Бабочек этих должны видеть все любители природы.

ВОСПОМИНАНИЕ, КОТОРОЕ ДОЛЖНО БЫТЬ ПРЕДПОСЛЕДНИМ, НО ПО СВЯЗИ С ПРЕДЫДУЩЕЙ ГЛАВОЙ ПЕРЕДВИНУЛОСЬ НА ЭТО МЕСТО:

Музей Конго

Я был в этом музее — теперь он носит название: «Музей Африки». В 1978 году осенью мы с женой путешествовали по Бенилюксу[15]. И после поездки в музей Ватерлоо оказались на пути в Брюссель. Тервюрен же едва ли не предместье Брюсселя, но по бельгийским расстояниям считается самостоятельным городом. Музей Африки, может быть, не единственная достопримечательность, какой славен зеленый парковый уютно-тихий городок. Здесь обитель состоятельных чиновников, богатых рантье и тех счастливых буржуа, что живут на покое с молодыми, сытыми и свежими экономками и служанками. Здесь, кажется, сама природа настроилась на размеренную беспечность. Многовековые дубы, платаны, каштаны не ведают здесь счета времени. Мелкие ручьи и речки текут под их хранящей сенью. В речках водится пятнистая форель. Ее удят рыболовы в спортивных кепках с длинным козырьком, сидящие к тому же на удобном пластиковом складном стуле, с телескопическим удилищем из дакрона и неспешно выбирающие изощренные приманки — блёсны из словно бы коллекций сокровищ, серебром и золотом отсвечивающих из пластиковых наборов. И может быть, во всей маленькой Бельгии не найдется еще столь спокойного ухоженного угла, разве что в лесистых Арденнах — «Бельгийской Сибири», где сейчас начали строить целые районы исключительно красивых разнообразных вилл.

Тервюрен встретил нас спокойным предосенним солнцем, матово отраженным листвой вековых лип и лосным глянцем резной дубовой зелени, где всегда как бы чудятся, присутствуют и лавры римских цезарей и античных поэтов. Ухоженное шоссе обступали зеленые стены парка, на словно бы специально выбранной для этого поляне, с левой стороны от шоссе и оказался длинный «Музей Африки», напротив его, у входа в парк, высился колоссальный бетонный слон, на спине которого как-то ненужно и мелко сидели фигурки негров с копьями. Монумент показался мне памятником даже не нынешней, а какой-то еще третичной Африке, когда эти и другие гиганты, ничего не ведая о грядущем, спокойно паслись стадами в лесах и саваннах, лишь презрительно помахивая хоботом в сторону, казалось, ничем не опасных юрких существ рода Хомо, еще не посягавших на эту могучую, безбрежнополную, счастливо текущую под солнцем жизнь.

Сам «Музей Африки» вещал нам о многом. Он ведь был именно музей. Именно АФРИКИ. Той! Уже исчезающей, исчезнувшей и ИСЧЕЗШЕЙ. Господи? Исчезнувшей? Мысль медноклювой горлицей долбила меня в голову, пока мы вошли в прохладные недра музея и миновали пусто-сумрачный вестибюль, где сидела на полу, поджав ноги по-турецки, совсем как живая, девушка-манекен с отрешенно сияющими лазурными глазами. Если б на ее месте сидела действительно ЖИВАЯ девушка, она вряд ли бы так выразила суть музейной идеи.

Всякий музей — памятник. Но этот был памятником не столько эпохи, сколько памятник материку, его дикой жизни, его прекрасному невозобновимому прошлому. Африка былая глядела из его витрин и панорам, глядела богато, восхищая и как бы обогащая и вас своим призрачным исчезнувшим богатством. О, все эти антилопы: большие и малые куду с витыми рогами, ориксы с рогами-стрелами, конгони, импалы, газели, где стройность была доведена до совершенства, и гну, похожие на потомков минотавра, гигантские канны, во взгляде которых, пусть даже стеклянном, мне чудилось величие женщин-матрон… О, разлинованные в немыслимую полоску зебры, идеалисты-жирафы, глядящие на мир со своей тонкошейной высоты глазами в ресницах ночных женщин. О, носороги, чья будто бы каменная скульптурность лишь подчеркивала их прошлое. Все они стояли и смотрели, как живые… Мастерство таксидермистов (чучельщиков) было безупречным. Восхищало — и удручало. Не знаю кто как, но я не восприемлю чучела. Я охотнее смотрю даже на рисунки, на фотографии животных — здесь для меня они более живые, чем общение с бывшими животными, отягченное мыслью, что их уже нет и, самое страшное (не дай-то Бог, а молиться-то надо бы, возможно, человеку?), может не быть совсем. Когда в музее смотришь на череп допотопного носорога, скелет МАМОНТА или даже ДИНОЗАВРА, такого тягостного ощущения нет. Здесь знаешь, что гиганты выжили свой срок, биологически исчерпав родовой предел жизни, они ушли естественно, передав жизнь другим формам. Здесь же ходишь свидетелем стремительной гибели фауны целого материка, фауны древнейшей, разностно изобильной и прекрасной — сколько одних лишь видов копытных! Ходишь, понимая, что повинен в этом только человек — ХОМО НЕРАЗУМНЫЙ, погубивший в своем жадном стремлении к овладению миром едва ли уже не всю планету.

Отягощенный этими раздумьями, и посылая проклятия своему донельзя капризному фотоаппарату «Зенит-снайпер», вдруг отказавшемуся снимать витрины и стенды, я прошел (прошли мы, так как я был с супругой) в залы, где фауна африканских четвероногих гигантов уже менялась, разбиваясь на более мелкие ручейки, какие мудрая наука биология наделила другими отраслевыми названиями: орнитология (птицы), герпетология (пресмыкающиеся и земноводные), ихтиология (рыбы), энтомология (насекомые). Здесь были собраны птицы всех африканских видов от страусов, громадных и словно доисторических, до птиц-секретарей, птиц-носорогов, рогатых воронов, аистов-марабу, орлов и грифов, попугаев, медоуказчиков, волоклювов, ярких ткачиков, райских «вдовушек», амадин и крохотных, сходных с американскими колибри, нектарниц. Были жуткой величины крокодилы, желтозубо ухмыляющиеся даже и тут, были змеи с глазами Клеопатр, человеконенавистниц и свирепых немезид. Были рыбы, своей клыкастостью и красотой доказывающие, что и подводный мир природы так же хищен и прекрасен, и были бабочки, бабочки, бабочки в застекленных ящиках по стенам. Бабочки и жуки. Они были самыми яркими клетками в экспозиции музея. И тут мой «Снайпер» вдруг прекратил забастовку, включился и, видимо, потрясенный цветной мозаикой, начал исправно снимать коробку за коробкой, все подряд, особенно благоговея перед бабочками семейства Папилио. Они же кавалеры, парусники, фрачники и ласточкохвосты. Я с наслаждением, иначе и не скажешь, заснял на цветную пленку «Орво» всех этих африканских фрачников и графиумов. Среди прочих многочисленных бабочек, довольно пестрых и крупных, они все равно гляделись рыцарями и кавалерами ордена «Золотого руна». Их цветные перевязи, голубые, красные и белые ленты наводили на такую мысль. Крупнее всех, конечно, был развернутый в размахе крыльев на четверть метра (где это еще бабочки измеряются в метрах!) рыжий Папилио Антимахус, дополненный менее взрачной, однако по-своему и по-женски, быть может, более нежной самкой. Разглядывая диковинных бабочек, было горько сознавать, что теперь антимахус исчез из многих африканских стран. Он сделался редкостью и там, где был более-менее обыкновенным.

Дома я тщательно проявил пленку и обнаружил — бабочки получились! Пусть не столь ярко, как могли бы стать, снятые профессионалом. Да и снимал ведь без вспышки. Пользоваться ею в музее запрещено. Но все-таки несмотря на несколько блеклую красоту, у меня было полное собрание африканских парусников. Вы поняли меня, ценители, любители, коллекционеры? Вы поняли меня, милые, чуткие люди, чудаки? Среди этого собрания дневных булавоусых Африки, в общем, уступающего по причудливости окрасок, величинам, формам и тому, что не хотелось бы обозначать избитым словом «волшебство», другим бабочкам других континентов и островов, были все-таки создания удивительные. Например, вот этот, второй по величине африканский парусник Папилио Залмоксис. Размах крыльев почти в две ладони! Крылья светятся голубым ледянистым мерцанием, наподобие бразильских морфо. Формой тела же Залмоксис похож на азиатских орнитоптер. И, возможно, бабочка эта, очень древняя, вещала еще о том времени, когда гигантский материк ПАНГЕЯ еще не делился на ГОНДВАНУ и ЛАВ-РАЗ ИЮ и громадные клинья материковых плит Южной Америки, Африки и Индии еще не начали свое кочевье, расходясь по глобусу Земного шара, рождая меж собой пространства нынешних океанов. Что за удивительное было время? До человека? Без человека? Или он незримо присутствовал и готовился к своему появлению еще в разнообразных ликах бесчисленных живых существ? Генетическая память, восходя к родству с ними, говорит мне, что Земля и тогда кипела жизнью. Может быть, бабочки были ее вершинами — ведь миром тогда владели насекомые: стрекозы с крыльями в полтора метра и многоножки длиной с корову! Не остаток ли тех времен этот голубой Папилио Залмоксис, как бы объединяющий бабочек Америки и Азии? А Папилио Антимахус? Теперь я знаю, премудрые систематики выделили обоих парусников в особые роды: Итерус и Друрия. Наверное, ученые правы, бабочки эти не вписываются в закономерность.

Но вот еще в моей фотоколлекции черно-кофейный с белым парусник Папилио Андрогеус, или змеек, как называют его в Африке. Он парит над вершинами высокого леса, как действительно бумажный китайский змей-дракончик, он качается, как некое странное видение. На его темных крыльях белыми пятнами — иероглифами природа запечатлела письмена, похожие на древнейшую арабскую вязь. Возможно, она сказала и больше, но кто прочтет ее письмена? Глядя на странный узор крыльев бабочки, я думал, что письменность изобрели не мы, и мы все еще не знаем точно, какие знаки рассказывают о прошлом, будущем и настоящем. Мы, премудрые, не знаем языков живущих с нами рядом существ, пусть это будут даже обычные всеми травимые тараканы. Мы не знаем ни знакописи, ни звукописи, ни жестописи, позописи (от слова «поза»), ни даже запахописи этих существ. Мы знаем только, что мы ВЫШЕ ИХ. А нам не ведомы ни языки ультразвуков, ни языки инфразвуков, ни языки излучений, какими, возможно, переговариваются эти существа.

Мы до сих пор почти ГЛУБИННО ничего не знаем о природе и так напоминаем дикарей, что найдя на берегу океана, допустим, целехонький цветной телевизор, вытаскиваем из него кнопки, проводочки и лампы, чтобы сделать себе ожерелье.

Что сказала-зашифровала природа на крыльях антимахуса, залмоксиса, адрогеуса, многих других? Или вот еще этого пестрого глазчатого парусника, вся окраска которого и даже «глазки» на крыльях в тон и цвет сухости выгоревшей от зноя саванны, ее трав и чертополохов, мужественно сопротивляющихся африканскому ветру и африканскому зною?

Музей в Тервюрене и теперь наводит на многое. Он и сам-то еще как следует «не открыт». Среди его экспонатов и фондов, изучая их, с изумлением находят неизвестные науке виды. Как нашли, например, по его сборам неизвестную крупную птицу африканского павлина. Музей открыт, но он стал уже и археологией, и историей. Ведь даже Конго, «бельгийского Конго», как знал я его в детстве, давно нет, а есть республика Заир. Нет «колоний», нет захватчиков-завоевателей. И нет цветущей дикой природы. Все это на протяжении одной человеческой жизни. Не столетней. Вот ловлю себя опять на детских воспоминаниях. В Африке еще полно «белых пятен», где-то там в ней живет потерявшийся Ливингстон. И туда с целью найти и спасти Ливингстона одержимо шагает упрямый американец Стенли. Как давно это было! И как близко.

ВОСПОМИНАНИЕ ТРЕТЬЕ:

первая коллекция

Я вспомнил еще один из ранних моментов моей жизни, когда бабочки снова появились в ней, может быть, еще не так притягивая и маня, как было это позднее, но достаточно явственно. Тот волшебный, легко и быстро порхающий махаон уже родил у меня острое и жадное стремление к познанию мира. Мир, окружающий меня, еще ничем не огорчил мое детское сознание, и восприятие его рождало лишь новые радости и предвкушения. Тридцатые годы, кажется, не у одного меня были переполнены иллюзиями или даже повальным гипнозом ожидания близкого и абсолютного счастья. Впрочем, что такое — счастье? Не вся ли это наша жизнь в стремлении к познанию и обладанию? Как бы там ни было, мои иллюзии были и слишком велики, и слишком малы одновременно. С одной стороны, меня словно ждал весь огромный непознанный мир, весь земной шар, а помимо него еще и Солнце, и Луна, и Звезды, а значит, Вселенная — слово, которого я тогда еще не слышал, а узнав, все пытался выяснить, кем и когда она населена и насколько вдаль и вглубь (зримый образ теперь — микрорайон ночью), с другой — меня погружал в состояние счастья какой-нибудь особо приятный первый апрельский дождик, сосулька, слезящаяся в теплый полдень, щегленок в желтой клетке, которого подарила мне мама, и мало ли что еще…

Стремление к познанию живого мира я утолял, расширяя свои поиски. Сначала это было крыльцо, за ним двор, казавшийся (в сравнении с крыльцом!) таким огромным, как мореплавателю не кажется, наверное, новый материк. В иные места этого двора я даже опасался забираться. Хорошо помню, что в центре двор был устлан сизым неровным камнем, о который не один раз я спотыкался и расшибал колени. Спотыкались и взрослые о торчащие неровные камни, но почему-то никому не приходило в голову их выровнять или убрать. Ближе к сараю, занимавшему двор с востока, росла оранжевая пупырчатая ромашка без лепестков, такая плотная, что, когда я валялся на ее прохладной упругой поверхности, она почти не мялась и тотчас возвращала себе свой довольный цветущий вид. Во всех остальных частях двор был гладко плотен и по нему хорошо бегалось и славно каталось на синем трехколесном велосипеде. Сарай в конце двора был долгое время заповедным местом. Туда не пускали. Он был огромен, угрюм, стар. Его строили в то доброе время, когда совсем небогатые горожане держали корову, а то и двух, пару лошадей, овец, кур, и потому сарай состоял из каретника, ну, видимо, для пролетки, телеги, называемого теперь исчезнувшим словом «завозня», бревенчатой конюшни и бревенчатого же помещения для коров, над всеми этими строениями возвышался сеновал на несколько возов зимнего сена, от сеновала отходил широкий навес на деревянных столбах, упертых в тесаный гранитный камень (чтобы не сгнили). Под крышей навеса примыкала к сеновалу еще галерея («отлом»), куда вела лестница с точеными перилами. Сарай стоял на фундаменте из дикого камня. Я что-то не помню, чтобы строили так сараи теперь. И, конечно, я начал осваивать это огромное строение вопреки всем наказам бабушки: «Не лазай на сеновал! Не ползай по «отлому». Не ходи в конюшню, домовой там», — осваивал под снисходительное молчание матери и мудрое невмешательство отца, который умел жить как-то особенно для себя — вроде бы и весь в заботах, а в то же время свободный и всем довольный. Довольство жизнью составляло главную черту его характера, и лишь частицу этого качества, наверное, усвоил или унаследовал я. Все сарайные помещения, что были открыты, я обследовал без труда, — забыл сказать еще, что под каретником — «завозней» находился глубокий подвал-«погреб», куда вела каменная лестница. Спускаться в погреб запрещалось настрого, именно потому я и побывал там, с великим опасением спустившись по холодным сырым ступеням, заглянул в комнату-подземелье, когда-то, верно, сухую, выложенную камнем, а к моменту моего боязливого появления уже залитую, полузатопленную почвенной водой, с нависшими с потолка гранитными плитами, иные были уже обрушены, лежали в воде. И только во всегда запертую часть амбара — прежний коровник, а впоследствии кладовку — никак не удавалось попасть. Ключи были у бабушки. Я знал, что в кладовке, по-бабушкиному «амбарушке», хранился разный хлам, вещи, вышедшие из употребления, но такие, что выбросить было жаль, и все ждал возможности побывать там. Наконец бабушке понадобилось что-то вроде керосиновой лампы, и тогда от меня уже не было возможности отвязаться. Дверь открылась. Я увидел темное пыльное помещение самого мрачного вида, все забитое хламом и ветошью, ящиками, бидонами, банками. Там стояла огромная, плетенная в виде сундука бельевая корзина, доверху заполненная старыми журналами и книгами (до нее я еще добрался позднее!). Самовары. Подсвечники. Лубе-нелые скорченные сапоги. Пудовые гири. Безмен. Весы с цинковыми чашками. Деревянная долбленная из целого дерева «сельница», фонарь «летучая мышь» на стене, с каким, наверное, ищут сокровища. И будто охраняя этот мир былых и спящих вещей, жутко возвышалась безголовым туловищем женская «фигура» — манекен на винтовой палке-подставке, на каких портные шьют и меряют дамское платье. Все это впоследствии были картины Сальвадора Дали.

Бабушка уже собиралась закрыть «амбарушку», когда я заметил стопу не то коротких толстых досок, не то книг или коробок и, вскарабкавшись на бельевую корзину, добрался до них. Приподняв верхнюю, я обнаружил — это коробка, притом необычно легкая. Кулаком сдвинул фланелевую пыль. Открылся кусок стекла, под ним желтое узорное крыло бабочки. Коллекция?

— Коллекция!! — закричал я, жадно стирая, размазывая жирный серо-коричневый слой.

Бабочка! Огромная, соломенно-палевая, с черным зубчатым рисунком, с голубовато-красными глазками — пятнами на хвостатых нижних крыльях была передо мной под освобожденной от пыли поверхностью стекла. МАХАОН! Я узнал его. Показалось даже — тот самый, что улетел когда-то от моего детского оранжевого сачка. Зачем же он томился здесь? Никому не нужный, забытый? Ведь даже отец никогда не вспоминал о судьбе этой его коллекции? И не удел ли это всех (хочу подчеркнуть — ВСЕХ!) собраний, коллекций, музейных сокровищ — заканчивать жизнь в плесневых подвалах, запасниках, кладовых, закрытых шкафах, когда уже не тешат они душу владельца и собирателей? Собирали все: короли, императоры, князья, художники (Рубенс собирал), купцы, мещане-фанатики. Пещера разбойников, открытая Али-бабой, — тоже была собранием. Но там были — золото, жемчуга, алмазы, серебро, оружие — вещи, долговременные и нетленные. А вот творения природы — оправданно ли собирание их? Надо ли? Сейчас рассуждаю так. Тогда думал иначе. Тогда схватив коробки (две были с бабочками, одна с жуками!), я помчался в дом, едва не приплясывая, весь во власти счастливой находки и в предвкушении полного владения ею. Коллекция бабочек! Моя!

Я опять вспомнил рассказы отца о том далеком дачном лете и купцах Чуваковых, братьях Самойловых, учивших его собирать коллекции и собиравших, как он узнал, еще цветы, камни, жуков. Четыре гимназиста. У них, у каждого, была своя комната в красивом двухэтажном каменном доме с зеркальными венецианскими стеклами, всегда задумчиво отражавшими словно невеселое небо. Отец показывал мне этот дом не один раз. У него была привычка повторять сказанное. Дом «инженера Самойлова» был недалеко от угла Главного проспекта и улицы со странным названием «Саккованцетти» — откуда мне было тогда знать, что это за название? Теперь и тогда уже этот дом, даже, помнится, с фигурными кирпичными полупортиками над окнами, с железными прочными ставнями-створами на нижних окнах, с парадным крыльцом на кованых узорчатых подхватах, с резными дверями и медной замысловатой скобой на них, гляделся запущенным сиротой. В нем жили вселенные и вселившиеся когда-то сами. Половина его бемских стекол в венецианских окнах была уже изломана, заменена составными, а где-то фанерками, на подоконниках в консервных ранках и зеленых худых кастрюлях росла пошлая красная герань, ремневидный лук, искусственные будто «бархатцы» и нищенский розовый сырой цветок «Ванька-мокрый», который презирала даже моя невзыскательная бабушка, любившая оконные цветы. На парадных дверях был написано мелом. Веранда над крыльцом, состоявшая из веселых прежде цветных квадратиков, была перекошена и разбита.

Когда отец показывал мне дом «инженера Самойлова», он всегда повторял с некоторой долей чего-то похожего на неприятную мне зависть, что братья жили вверху, в отдельных комнатах. Там и висели у них по стенам их коллекции. А внизу была столовая и комнаты прислуги. КОМНАТЫ ПРИСЛУГИ.

Почему найденная в амбаре коллекция так сразу напомнила мне об этом бывшем доме, бывшего инженера и его бывших детей-гимназистов — братьев Самойловых?

Бабушка помогла промыть и очистить стекла коробок, й я обнаружил внезапное удручившее меня обстоятельство. Красота бабочек оказалась уже линялой, траченной временем, жуками-точилыциками и, может быть, неумелым собирательством. Отец рассказывал, что расправлял бабочек простейшим способом, накалывая их в паз между бревнами этой веранды, где он жил и спал. Многие бабочки оказались полуразрушенными. Наколотые на толстые Швейные булавки, одни сохранили всего лишь верхнюю пару крыльев, другие из четырех крылышек — три, от иных же осталась лишь торчащая булавка с остатками иссохшего туловища, а остальное цветным хламом лежало на дне коробки. Может быть, так, обозревая коробки, я в первый раз понял, как хрупка и тленна красота. Любая красота! Замечу, что всякая она при сытом подробном пристрастном обследовании являет нам подобие разочарования.

Только две бабочки пострадали меньше, может быть, за счет своей величины или опять же своей исключительности: желтый махаон и другая, еще крупнее его. Она размещалась в самом центре коробки. Бабочка была белого, почтя прозрачного и просвечивавшего с перламутровым блеском тона, по которому были разбросаны черные и красные пятна, иные даже с ободками. Я чувствовал, что белая бабочка была вроде бы родственна махаону, но кроме величины, она ничем не походила на него. Она была в четыре раза больше любой бабочки-белянки. Такой летающей громадины я даже представить себе не мог. Но на вопрос: «Кто это?» не ответили ни бабушка, ни мать, ни отец. Вернувшись с работы, он обрадовался коллекциям (был ведь еще и ящик с жуками и примерно в том же плачевном состоянии). Но, посмотрев их вместе со мной и также отметив невосполнимые разрушения, отец лишь на секунду затуманился, а потом махнул, неисправимое жизнелюбие всегда брало в нем верх: «Что поделаешь? Время… Пойдем-ка обедать. Есть хочется». Про белую бабочку пояснил: «Я ее на дороге увидел. Гляжу — большущая бабочка! И воробей ее уже клюет. Может, он и сбил. Я к ней! Никогда таких не видывал. Не знаю, как называется. Редкая. Очень редкая… Обедать пойдем…»

Коллекцию я повесил на стену и первое время любовался ею. Бабочки были все-таки разные и красивые. Они напоминали цветы и превосходили их. Может быть, глядя на коллекцию, я невольно улавливал и впитывал эстетику природы, до которой мог пока подняться лишь интуитивно. Я понимал, быть может, что бабочки созданы для цветов, а цветы, видимо, для бабочек. Это единство разных живых существ было мне понятно. Однако я чувствовал, глядя на эти пестро разрисованные кусочки материи, и еще какую-то высшую их предназначенность. Какую? На вопрос этот младенческий разум не мог дать ответа. Впоследствии я узнал широко известное изречение одного из философов-модернистов, что искусство, как и красота, в своих высших формах должны обладать качеством бесполезности. Но и это чересчур спорное и смелое утверждение не принесло мне облегчения, пока я не нашел свое и на нем остановился: красота в природе, в чем бы она ни выражалась, есть как раз наивысшая польза, может быть, даже еще не осознаваемая и, тем не менее, — это образец, который рождает (и тоже мучительно, миллионами лет! творящая природа). Красота есть высшая польза. И чем исключительнее она, чем совершеннее, тем сильнее отвергается и бледнеет на ее фоне все полукрасивое, малосовершенное, подправленное косметикой. «Лучшее — враг хорошего» — эту пословицу я словно нашел, разглядывая коллекцию, собранную отцом, Две бабочки в середине ящика подтверждали мой интуитивный вывод. И опять впоследствии, изучая уже философию и пытаясь стать умным (вот чего горестно не хватало всю жизнь), я встретился с изречениями: «Лучшее — мера». «Истина посредине». Я опять не соглашался, утверждая внутренне и для себя: «Лучшее должно быть выше меры. А истина — вершина всякой сущности". В детстве же, тем более раннем, я лишь острее, восторженнее ЧУВСТВОВАЛ совершенство красоты. Бабочки были для меня ее вещественной конкретностью. И теперь я мечтал о них, в мечтах охотился за ними. В моем детском сознании бабочки соединялись в одно с обозначением моего бытийного состояния, как непрерывного счастья, радости жизни, ее ежедневных открытий, что возникали с каждым пробуждением, блеском зари в окно, птичьим голосом, стуком дождевых капель, запахами летнего утра, весны или осени и даже с нежным личиком девочки, вдруг замеченным мной и поразившим то ли кроткой и тянущей просветленностью ее косо поставленного глаза, ее туго заплетенных волос, из которых всегда выбивается одна мягкая и особо трогательная прядка, то ли девственностью уже устремленного к своим глубоким тайнам недопроявленного женского профиля. Бабочки! Вас недаром назвали именами женщин, нимф, дриад, наяд и богинь! Значит кто-то еще очень, очень, очень далеко от меня родил слово это: ба-боч-ка, сугубо женского рода — ваше первое сознательное имя.

Но любоваться коллекцией на стене одновременно мешала и достаточная ободранность, и разрушенность ее экспонатов. Не долго думая, я снял ящики со стен, открыл, то есть отклеил стекло, и принялся удалять останки развалившихся бабочек. Наверное, этого не стоило делать, действовал я неумело, слишком грубо, а бабочки слишком пересохли, были так хрупки, что разваливались при одном прикосновении к булавкам. Не избежали такой участи ни махаон, ни неизвестная редкая бабочка, а все попытки склеить хрупкие крылышки конторским клеем — «гуммиарабиком», не привели ни к чему. Крылья крошились, туловища разваливались, усики отпадывали сами собой. В результате моих трудов от коллекции остались кучки цветной трухи и ржавых булавок. Отец снова, видя мои старания, почему-то не огорчился. Лишь велел бабушке снести ящики в амбар. Коллекция прекратила свое существование и, пожалуй, закономерно и с пользой. Не найди я ее среди пыли и хлама — она все равно погибла бы, доточенная жуками-точильщиками и каким-то подобием мелкой моли, какую с отвращением и содроганием я обнаружил во всех коробках. Коллекция дала мне первое ясно-наглядное представление о разнообразном мире живых существ. Позволила прикоснуться (в прямом смысле) к его редкостям и тайнам. Коллекция проявила (или выявила?) во мне столь нужную (или грешную?) страсть к собирательству и, значит, к познанию. А хрупко исчезнувшие бабочки оставили горестное сожаление исчезнувшей красоты. Красота же сама собой словно требует и ждет возрождения.

Я решил собирать свою собственную коллекцию!

Все такие решения в детстве исполняются немедленно. И первых же бабочек я поймал на другой день шапкой на одуванчиках — видимо-невидимо, ярко-желто цвело их вдоль нашей ветхозаветной улицы, на пустыре за речкой и даже просто во дворе. Бабочки оказались, конечно же, обыкновенными крапивницами, но принесли все-таки начинающему коллекционеру достаточную радость. В том же амбаре я раздобыл застекленный ящик от иконы, куда и поместил свои первые находки. Не сомневаюсь, что божественное происхождение ящика не способствовало моим успехам коллекционера. Ловить бабочек шапкой-матроской было не лучшим делом, и я попросил маму сшить мне сачок, а отца изготовить обруч на палке. Родители с пониманием отнеслись к просьбе сына. Обруч был сделан, и палка нашлась, зато сачок за неимением марли (попробуйте, купите ее хоть где-нибудь и сейчас!) мать сшила мне из широких бинтов, и это изобретение я дарю всем желающим. Я очень сильно надеялся на сачок. С его помощью я рассчитывал основательно пополнить мою крапивницевую коллекцию новыми видами. Ловить сачком не в пример удобнее и даже радостнее, но результат был все тот же самый: к крапивницам добавились только белые капустницы. Я выходил на свою охоту за бабочками всякий погожий день и всякий день испытывал разочарование. Опять крапивницы, опять капустницы. Опять, опять, опять! Но помню и по сей день, как радовался, даже приплясывал, кричал, поймав уже более редкую, красно-малиновую с голубовато-синими крупными пятнами на крыльях. Отец, все-таки бывший для меня знатоком, определил ее как «павлиново перо». Еще одну пестренькую, скорее всего репейницу, знаток назвал «лесная бабочка». А дальше заколодило. Ничего нового в огороде и на пустыре не попадалось до самой осени, и постепенно я забросил сачок, к тому же приближалась осень, а с ней мое самое главное увлечение — певчие птицы — «птички». Коллекция в ящике от иконы куда-то девалась. Но испытав разочарование, я как-то и не вспоминал о ней. Откуда мне было знать, что в средней полосе России и на Урале, начиная с его полярных областей и до самого юга, водится всего-навсего около трехсот видов дневных бабочек, причем в эту цифру включаются и редчайшие, встречающиеся в таких удаленных местах, куда не сможешь добраться, кроме как с экспедицией, и уже никогда не увидишь ни в лесу, ни в поле, где-нибудь за городом. Бабочек ночных было (тогда «было», ибо фауна их, говоря языком научным, исчезает еще стремительней, пропорционально той массе огней и фонарей, которые теперь светят везде и на которых, повинуясь неясному еще инстинкту, летят эти насекомые, чтобы, обжигаясь, погибать. Исчезновение ночных бабочек никого не волнует и, как знать, не приведет ли оно также к полному оскудению природы Земли) гораздо больше, но их я почему-то боялся. Они и сейчас вызывают у меня рефлексное, что ли, отвращение своим дрожащим трепетаньем, и я их никогда не собирал, а поймав случайно в сачок, тотчас выпускал со всеми предосторожностями, вплоть до того, что бросал сачок открытым и, отбежав в сторону, смотрел, как мохнатое маленькое чудовище возмущенно выбирается из марли и неловко улетает. Ночные бабочки днем летают плохо. Дневных же бабочек, ярких, тоненьких и не страшных, нигде больше не было.

Отец на все спросы-расспросы отвечал, что бабочек «много в лесу» (а я держал в памяти ту цветущую шиповником и кипящую жизнью гору, на какую возил нас когда-то веселый дядя Вася), но выбраться в лес в те довоенные времена было нелегко. Не было электричек, не было загородных автобусов, вечно не было времени у отца, занятого даже по воскресеньям своими отчетами и балансами. Он был бухгалтером в большой конторе и на воскресенье, забрав портфель, постоянно уходил куда-то «работать», работал и вечерами, возвращаясь, когда я уже спал. Теперь я иногда думаю, что работа его была одной из форм обретения им той свободы, к какой стремился каждый настоящий мужчина. Как бы там ни было, отец иногда брал меня в лес по воскресеньям, мы ехали на трамвае на ближнюю окраину города в Пионерский поселок, где и теперь еще сохранился клочок суховерхого сосняка — обиталище ворон и где под горкой текла мелкая светлая речонка. Местность эта называлась «Основинские прудки», потому что тут некогда мыли золото. Шурфы и отвалы давно заросли, лес был еще зеленый, хотя и прохожий, и здесь я носился со своим бинтовомарлевым сачком за редкими пролетающими бабочками. К сожалению, «энтомофауна булавоусых чешуекрылых этого региона», — почему не сказать языком современным и наукообразным?! Хо-хо! — была предельно бедна и тут. Те же крапивницы, павлиново перо, оказавшиеся не такими уж редкими, да еще поймал я желтую бабочку лимонницу и одну-две рыжих лесных. Забегая вперед, скажу, что и эти редкие поездки «в лес» через год прекратила грянувшая война. Недостаток бабочек и сведений о них побудил меня искать сведения в книгах. Я читал скучные книги Брема (их было у нас всего две, из них о насекомых только одна, где бабочкам отводилось десятка три страниц и были две цветные вклейки, которые я испортил, переводя изображенных там тропических бабочек через копирку в свой альбом, хоть так пытаясь накормить желание голодного коллекционера). Читал еще более тоскливую книгу Фабра, про его пчел, муравьев и ос-феллоксер. Жизнь этих ос была мне совершенно не интересна, а Фабр показался просто сдвинутым чудаком.

Бабочек не было. Мечта затухала. Мечту надо хоть изредка кормить находками, хотя бы частичным исполнением желаний. Мечте, как костру, для горения нужно топливо. Один раз так и случилось. Во двор — помнится было это в августе — привезли и свалили воз сырых осиновых дров. Дрова для нашей семьи всегда были такой же мучительной проблемой, как, допустим, марля для сачка. То их нельзя было купить. «Нет на складе». То нельзя вывезти. Дрова есть, а нет машин, лошадей. То было некому их грузить. То разгружать. Подлая российская жизнь, мне кажется, в этих дровяных проблемах отражалась, как в увеличивающем зеркале. И все-таки отец как-то умудрялся «достать» эти самые дрова. Как-то «выписать», как-то «оформить вывозку», а дальше уж он всецело полагался на себя, и дровяной процесс из почти трагедии и драмы превращался в почти радостное и счастливо-комедийное действо. Дрова при моей помощи радостно пилили, благодушно, с покуриванием и рассказами о лесных походах и удачах (отец был завзятым охотником, и к тому же добычливым охотником) раскалывали, аккуратно складывали в длинную ровную поленницу.

На этот раз осины оказались очень сырыми — прямо с корня. На распилах сочились белым пахучим молочком, и вот что произошло на следующий день. Большие черные бабочки, бархатно блестящие, с белой и желтоватой каймой по краям стали прилетать в наш двор словно бы из ниоткуда. Таких бабочек (отец называл их траурницами) я видел за все детство одну-две, а тут были буквально десятки. Одни улетали, другие являлись снова. Вспомнив про заброшенный сачок, я тут же поймал их несколько штук. Но изобилие бабочек не прекращалось, и я понял, что их привлекает осиновый сок. Как проголодавшиеся или одержимые жаждой, они садились на распиленные чурбаки и пили его тонкими хоботками. Какое же надо было иметь чутье, чтобы примчаться сюда, в город, буквально за тридевять земель? Бабочки пили сок, словно бы хмелея, иных из них я мог взять руками за сложенные уголком крылья. Траурницы прилетали до тех пор, пока чурбаки не высохли под жарким августовским солнцем. И хотя они пополнили мою коллекцию, других видов бабочек на осиновые чурбаки не прилетало.

Я уже снова пригасил свой охотничий инстинкт, хотя, может быть, и ждал иногда явления новой бабочки. Но никого не было, и, помнится, в тот знойный полдень я не то чтобы загорал, а просто грелся на солнышке, раздумывал о близкой уже школе, осени, птичках, о чем-то таком думал всегда, как вдруг из-за нашего высокого забора с улицы спланировала громадная и великолепная белая бабочка. Увидев ее, я вскочил с бревен, вспоминая, где же сачок, и уже предвкушая: сейчас бабочка сядет на еще не расколотые чурбаки, я ее накрою, как ловил черных траурниц, очень просто. Поймаю и вечером покажу отцу! Она же была точно такая, как «редкая» белая из его коллекции. Но… как часто в жизни это «но»! Бабочка даже не присела на чурбаки. Сделав круг над двором, она мощным порхающим полетом облетела огород, не делая даже никаких попыток сесть, взнеслась в высоту и скрылась. Мой рассказ про гигантскую бабочку отец посчитал, кажется, обычным моим враньем, выдумываньем — не скрою, я был на него горазд, и то отец, то мать часто с сомнением, с улыбками глядели, когда я нес, так мне казалось, всегда правдивую сладкую безудержную чепуху. «Сочинял», — говорила бабушка.

Осенью я пошел в школу и возненавидел ее с первого тягостно-долгого и словно навсегда поработившего дня. Детство кончается, едва ты перешагнул школьный порог, а у детей ясельных, садиковых, по-моему, вовсе нет детства. Каждого Первого сентября и по сей день я испытываю, по-видимому, остаточные, рудиментарные, муки той порабощенности. Школа поглотила мое детство, мое главное счастье быть самим собой, мою свободу. Ее скучная обязательная тень заслонила мою самостоятельность. Как часто я, изгнанный из класса за непоседливость или посланный «за матерью» не помню за какие уж грехи, куксясь сидел на сентябрьском школьном крыльце, все же успевая проследить взглядом полет пролетающих мимо крапивниц и думая, какие счастливые! Ни тебе уроков, ни домашних заданий, ни дисциплины никакой, ни парт, доски, мела, таблицы умножения, — всего, с чем я так нежданно и горько столкнулся. На третьем году моего школьного искуса грянула война. И если школа поглотила мое оставшееся детство, война лишила и отрочества и, наверное, даже нормальной радостной юности. Нищета. Плачущая голодная мать. Пасмурнее тягучие противоестественные суровые времена. Какие? Какие там ба-боч-ки! Было даже не до размышлений о них. Мелкая борьба за существование, за «только бы выжить», и бесконечный, на годы, изнуряющий голод заслонили все. Лишь в летние, свободные от школы дни, исполнив свои обязанности домашней кухарки, то есть сварив суп из густо-зеленой крапивы и свекольной тошнотворной ботвы — в мае в меню бывала и лебеда — жидкую кашу из перемолотого на мясорубке пареного овса, заправив эту болтушку льняным, пахнущим красочной олифой маслом, я шел на пустырь нарвать травы поросенку — кормили до зимы чем придется — и там, на пустыре, в бурьянах и репьях иногда каменел, глядя опять на привольную жизнь весело, игриво летающих бабочек. Не было для них никакой войны, не было, видно, и голода. Жили своей далекой от людского несовершенства жизнью, и, помнится, опять мысль о их свободе не раз отягощала мою подростковую, беспризорно стриженную под машинку (чтоб не было вшей), но все-таки постоянно и напряженно думающую голову.

Бабочки с островов Суматра и Борнео

Был ясный и уже вполне осенний день, когда мы с Альфредом, побродив по лугам и кустарниковым пустошам с вереском и дроком, взобрались на невысокий и достаточно крутой холм в окрестностях Годальминга. Мы запыхались и прилегли отдохнуть, старые ноги требовали этого. По обыкновению весь день мы провели в сборах насекомых. Меня занимали разные виды шмелей, среди которых я все хотел открыть новый, еще не известный науке вид, а Фред загорелся совсем необычной для него отраслью — сбором хищных мух-ктырей, которых в Англии, как оказалось, никто еще толком не изучал и не знал. Конечно, как всегда, мы искали и жуков, ловили бабочек, но Англия не богатая ими страна, и все, что нам попадалось, было давно известно, описано, имелось когда-то даже в наших юношеских коллекциях. Боюсь, что именно эта скудность родной фауны и флоры и толкала англичан путешествовать в дальние края. Мы с Альфредом были не исключением в этом стремлении. Англичанин по природе своей коллекционер. У него с пеленок словно страсть к поискам, находкам, открытиям. Для этого не обязательно родиться в замке лорда или имении эсквайра, достаточно быть просто типичным англичанином, чтоб собирать древности, старинные вещи, рыцарское оружие, всякую мелочь, хотя бы наперстки, пуговицы гвардейцев, подсвечники, я уж не говорю про увлечение нумизматикой и живой природой — у англичан здесь, наверное, нет соперников. Сорта роз, крокусов, тюльпанов, нарциссов и других садовых цветов и луковичных так же бесконечны, как и число их поклонников. А среди любителей окаменелостей, завзятых орнитологов и энтомологов я встречал и скромных служителей королевской почты, и трактирщиков, и банковских клерков, и еще бог знает кого. Ну, что заставляло, допустим, нас, двух стариков, побывавших тем более в самых дальних экзотических странах и, казалось бы, пресыщенных тамошней природой и ее дарами, бродить с рампетками по этим скудным местам, отворачивать камни, обследовать пни, а поймав какую-нибудь желтушку или медно-ямчатую жужелицу, оживленно обсуждать ее достоинства?

Мы лежали на теплом, нагретом осенним солнцем дерне и смотрели, как несколько бабочек-нимфалид порхали над вянущими кустиками крапивы, садились на уже полуоблетелый, покрытый скрученными треснувшими стручками и кое-где совсем пожелтелый дрок. Это были бабочки-репейцицы. не намного более редкие, чем обычная крапивница. Погревшись в полной неподвижности, они вдруг срывались и стремительно улетали, уносились в одном направлении на юго-запад. А, словно сменяя их, с другой стороны появлялись новые репейницы, опять садились на дрок или на еще довольно пышно цветущий сиреневый и белый тысячелистник.

— Удивительная бабочка! — сказал, следя за ними, Альфред. — Ты знаешь, Генри, я находил ее повсюду, куда бы ни приезжал. В Бразилии, в Пара, ты, наверное, помнишь, мы радостно удивлялись ей, как соотечественнице, она и там была многочисленна, как здесь. Я видел ее в Штатах, когда ездил туда с лекциями, мне говорили, что она есть в Мексике и в Африке. Даже самая обычная. Неужто в Новый свет ее завезли на кораблях? Но в Старом я встречал ее на Суматре, когда поднимался в горы на Яве и на Борнео[16]. Уверен — она есть в Австралии и на мысе Горн! Словом, всесветное распространение. Бабочка-космополит! Ты не думаешь, Генри, что она еще и перелетная, наподобие птиц? И сейчас мы, кажется, наблюдаем как раз ее осеннее передвижение.

— Пусть будет по-твоему, — сказал я, — но, думаю, что в Новый свет репейница перебралась самостоятельно. Через Атлантику она могла перелететь, используя цепь островов, теперь уже исчезнувших, как потонувшая Атлантида, и, кроме того, могла ведь распространиться через тундру. Чукотка. Аляска. А дальше благодатные места вплоть до мыса Горн. Эта шустрая бестия действительно сотни раз попадала мне в сачок на Амазонке, где я ее тотчас с досадой выпускал. Будь Антарктида чуть потеплей, она добралась бы и туда. Барон Ротшильд утверждал, что в Африке репейницы полным-полно, и они не отличаются в видовом отношении от английских. Но ты упомянул о Суматре и Борнео! Как я завидую, что ты побывал там!

— Да. Суматра это, пожалуй, самый дикий, малонаселенный из островов Зонда. Он так огромен, что даже не кажется островом, подобное же можно сказать о Борнео и Новой Гвинее. Нет сомнения, что первые две — части азиатского материка, гигантский мост суши, некогда тянувшийся, может быть, очень далеко в океан. Вокруг этих островов везде мелководье и такая бездна жизни. Все кипит! Раки, крабы, медузы, рыбы всех расцветок, кораллы, анемоны[17], моллюски. Моллюски, Генри, здесь бесподобны! Ты видел, конечно, мою коллекцию раковин. Я привозил несколько тысяч. Какие там встречаются гигантские тридакны[18], — не менее тысячи фунтов весом, а конусы — всех расцветок, вплоть до мраморной, например, Мармореус! Почти все конусы страшно ядовиты, и малайцы предупреждали меня об этом, когда я собирал раковины во время отлива. У конуса есть ядовитое щупальце, и он может ужалить не хуже кобры!

— Я слышал об этом.

— И тем не менее, раковины их — чудо расцветки! Я гонялся за ними повсюду, покупал на всех рынках, в лавчонках китайцев, где можно найти все, от эликсира жизни до приворотного зелья. У торговцев жемчугом и кораллами я раздобывал самые ценные конусы. У меня именно оттуда есть конус «Слава Индии»[19], правда, с меня содрали чудовищную цену. Но более всего острова богаты бабочками. На Суматре я не только пополнил собрание конусов, но добыл немалое количество никем еще не описанных бабочек-нимфалид. Если самыми крупными бабочками, типа орнитоптер, Суматра не богата, то нимфалид, белянок, сатиров на ней пропасть! Этот остров занимает первенство, по меньшей мере, во всей ЮгоВосточной Азии. Я знаю по твоим коллекциям, какое богатство ярких, пестрых многоцветных бабочек-нимфалид представлено в Бразилии и в Перу, а также знаю, что их много в Африке, в Камеруне, прекрасные нимфалиды есть на Новой Гвинее, но на Суматре водятся гиганты среди этих бабочек, каких нет нигде в Азии[20]. Так однажды ранним утром я, отправившись на свою обычную экскурсию по сбору животных, шел вдоль берега ручья — я люблю охотиться вдоль ручьев — всегда есть что-нибудь интересное — шел вдоль ручья и вдруг увидел планирующую над ним громадную коричневую бабочку с белым крапом на широких заостренных к верхушкам крыльев. Вначале я принял ее за самку какой-то орнитоптеры неизвестного вида, но затем (я поймал ее без труда, бабочка летала медленно), раскрыв сачок, понял, что передо мной гигантская нимфалида, и тоже никем еще не описанная! Ах, Генри, тебе ли не знать, какое счастье, до озноба прохватывает, когда в руках у тебя никому еще не ведомое животное! Ты чувствуешь себя чуть ли Не творцом его! Не из-за этого ли ощущения или состояния, не знаю как сказать, натуралисты едут на край света?

Я кивнул, потому что был абсолютно согласен, и чувство это, мало с чем сравнимое, было мне вполне известно.

— Впоследствии, — продолжал Рассел, — я ловил огромных сине-черных и коричневых с синим ширококрылых нимфалид и на Яве, и на Борнео. Да. У них были очень широкие крылья — бабочки выглядели в полете каким-то летающим четырехугольником! — со всеми переливами черного, фиолетово-синего и ясно голубого тона, к тому же переливающегося шелковистым блеском. Со сложенными крыльями они еще чем-то напоминали всем известных бабочек-каллим, листовидок с Цейлона и Западной Африки, лишь были много крупнее. Гораздо крупнее, Генри. Впоследствии, когда я внимательно изучил свои сборы на Суматре, я пришел к удивительному выводу, — тут Альфред засиял очками и очень убедительно сказал: — Генри! Они самые прямые родственники бразильских бабочек морфо! Да, друг мой, у тебя есть изумительная коллекция бразильских морфо, — может быть, лучшая в мире! Но возьми и сравни их с моими нимфалидами Суматры и Борнео и ты убедишься, что я прав. Они просто копируют этих прекрасных нимфалид Нового Света. Конечно, морфо с Амазонки величественнее, они крупнее и ярче, но все-таки в родстве, и тесном родстве, я убежден. Я ловил крупных суматранских нимфалид всегда рано утром или перед вечером. Днем они держатся в недоступной выси, в вершинах леса, в зарослях бамбука и совсем не видны. Некоторых из них я ловил на приманку из перебродившего малайского пива и раздавленных, портящихся на солнце плодов, главным образом, бананов. Бабочки прилетали на них, как лакомки на сыр-рокфор или пармезан. Да что там нимфалиды и сатиры! На гнилые плоды и на разную тухлятину ловятся даже парусники, даже самые величественные из них — орнитоптеры! Однажды, правда не на Суматре, а на Борнео, я увидел необычайное скопище прекрасных бабочек, которые порхали и перелетали вблизи помойной кучи, куда сваливали порченные плоды, фрукты, ягоды, тыквенные корки и разную дрянь с малайского рынка. Меж бабочками более менее обычных видов носились орнитоптеры с длинными черно-золотыми крыльями. Я поймал их несколько. Это была, Генрих, новая описанная мной орнитоптера Брука! Одна из самых прекрасных бабочек Малайского архипелага, если не всей Земли! Она просто несравненна! Ее верхние крылья по черному расшиты золотым шитьем, как придворный мундир камергера двора Ее величества! Когда я разглядывал эти золотые зубцы, я думал, что они вытканы рукой ВЕЛИКОГО ХУДОЖНИКА!

— Ты прав, Фред! Орнитоптера Брука — чудо природы! Когда я беру в руки коробку с этой бабочкой, мне приходит мысль, что никакие модницы еще не перещеголяли природу! Черно-зеленые с золотом ткани, копирующие хотя бы узор орнитоптеры, не соткала даже самая умелая рука. Кстати, бабочка выделяется еще и своей необычной формой! У нее такие странные узкие верхние крылья, словно у бражника!

— Да, орнитоптеру Брука[21] я ловил нечасто. Хотя теперь ее имеют многие коллекционеры по всему миру. Но тогда я всегда ловил только самцов, и мне даже была неизвестна ее самка, она, очевидно, гораздо более редкая и выглядит совсем иначе. А знаешь, друг мой, — продолжал он, — почему я так люблю Суматру? Она не перенаселена так, как соседняя Ява или более далекая Индия. В Индии леса уже поредели, поля теснят их. Все возделано. Рис. Рис. Ява — та вообще словно соткана из рисовых чеков, которые яванцы умудряются делать даже на склонах гор! Все это в дождевой период залито водой и выглядит, может быть, замечательно, однако природа, замененная творчеством человеческих рук, никогда не привлекала меня. На Яве я чувствовал себя тоскливо и неуютно, пока не забирался куда-нибудь подальше. Но мест таких там мало. Зато Суматра это действительно первозданная господняя Земля. Какие дебри! Какие леса! Горы! Я часто слышал и видел здесь слонов. На Суматре водится странный, словно бы очень примитивный подвид азиатского слона, маленький (конечно, относительно!), с четырехугольными небольшими ушами. На Суматре живут два вида лесных носорогов. Один из них двурогий! Я находил их следы, помет, слышал треск зарослей, где они бродили, и один раз видел самку с детенышем! Носороги здесь также мельче азиатских и выглядят допотопно. А еще на Суматре есть тигр, два вида леопардов, малайские медведи, олени, огромные лесные быки, — словом, весь набор крупных четвероногих. А мелких: куниц, белок, обезьян — обезьян особенно — полным полно. Гиббонов здесь видишь и слышишь постоянно, они орут и поют, как амазонские обезьяны-ревуны на раннем рассвете. Здесь есть чудные попугаи, кстати, опять напоминающие американских, есть чудовищные питоны и огромные кобры, хотя змей, в общем, меньше, чем в Индии. Есть и вообще какие-то удивительные существа. Кстати, у меня тут был забавный случай. Ночью я вышел из хижины с фонарем, намереваясь половить сатурний на ближней лесной опушке. Едва я отошел от деревни и погрузился в темноту — дорога шла среди бамбуковых зарослей и редких деревьев — мой фонарь вдруг высветил два гигантских глаза, круглых и буквально мечущих искры! Я остановился в растерянности. Кто же это? А существо с глазами-плошками вдруг прыгнуло мне навстречу большим прыжком. Со страху мне почудилось, что это прыгает лягушка величиной с зайца! Я едва не бросился бежать, но тут фонарь более четко высветил приблизившееся существо. Это был самый удивительный зверь здешних лесов — долгопят! Обычно этих ночных азиатских лемуров никогда не видишь днем. К тому ж$ они древесные животные и днем, наверное, спят или прячутся в дуплах. А ночью они охотятся, их невероятной величины глаза-плошки способны, вне сомнения, видеть лишь при свете звезд тропической, для нас непроглядной, ночи. И к тому же в лесу! Но что делал долгопят на земле? Он прыгнул еще раза два и полез вверх по какому-то стволу очень шустро. А с фонарем я нашел на тропе крылья очень крупной бабочки, очевидно, в погоне за ней он и свалился или спрыгнул на землю с дерева. Долгопятов население малайских кампонгов боится, как привидений! Этот зверь и в самом деле похож на привидение, бродящее по ночному лесу, а еще на чудо-человечка гомункулуса! На Суматре я собрал также хорошую коллекцию парусников, которых искал всюду, а ловил даже на редких и очень страшных с виду, вонючих, как падаль, цветах раффлезии. Здесь попадаются эти мясистые и словно бы сразу разлагающиеся розетки, попадаются не часто и только на звериных, слоновьих тропах. Растение ужасно смердит, — но зато, какой улов! Тут я ловил и жуков, и бабочек, и прямокрылых. Конечно, если считать строго, по количеству видов этот континент (вот видишь, невольно назвал Суматру континентом!). Этот конти… тьфу, черт, остров уступает Новой Гвинее, там бабочки многочисленнее и удивительнее, так же как жуки. Но зато Суматра кипит дикой нетронутой азиатской фауной, какую уж не встретишь ни в Индии, ни в Бирме, ни на Малакке. Тут словно все сошлось, как в ковчеге. Даже Борнео не сравнится. Вот, для примера, на Борнео почему-то нет тигра? А на Суматре он есть, хотя отличается от бенгальского подвида меньшей величиной. Да, Суматра, несомненный обломок Азии, так же как Борнео, Ява, Целебес. Но за Целебесом — стоп! Здесь проходит какая-то таинственная граница между малайской и австралийской фаунами по неширокому, но, кажется, очень глубокому проливу между островами[22]. Новая Гвинея за проливом несомненно обломок Австралии, так же, как и ряд малых островов. Но для меня, Генри, и сейчас загадка, почему фауны Малайских островов и Новой Гвинеи отличаются так резко. Ведь крупные четвероногие есть даже на Целебесе, не говоря уж про Яву, а на Новой Гвинее, такой огромной, нет никого. Ну, четвероногие пусть, им, предположим, не по силам преодолевать проливы. А птицы? Птицы Нозой Гвинеи и, скажем, Явы и Борнео — это совершенно разные миры, разные орнитофауны? Сходство с островами по ту и эту сторону узкого пролива только в флоре, да и в ней различий немало. Очень много «почему»?

— Не сдается ли тебе, Альфред, — заметил я, — что… Что материки и тем более острова движутся? С течением времени, пусть медленно, однако ме-ня-ют! Меняют, друг, свое место?

— Это было бы слишком фантастично, Генри. Слишком. Я допускаю поднятия и опущения морского дна, погружения суши, но чтобы континенты двигались? Слишком.

— Ничуть. Разве Англия всегда была островом?

— Думаю, что всегда.

— Тогда как появились на ней, скажем, олени?

— Завезены человеком, перешли по льду, или… Или был мост суши!

— Или… И что проще. Англия оторвалась от Европы тысячелетия назад и сейчас преспокойно дрейфует дальше на запад!

— Чтобы приплыть, причалить к Америке? — усмехнулся Рассел.

— Вряд ли. Ведь Америка, наверное, тоже плывет, только дальше, в Тихий океан!

— Ты, Генри, всегда был фантазером.

— Зато ты, друг мой, всегда был законченным догматиком-консерватором. Я даже удивляюсь, что ты нашел общий язык с Чарльзом[23], что ты, как и он, открыл теорию изменчивости видов и эволюции, а вот в вопросе изменчивости лика Земли не хочешь пофантазировать. Все движется, Фред, все движется, и материки должны двигаться тоже! — закончил я.

И мы двинулись в обратный путь к вилле Рассела. Спустились с холма, вышли на дорогу, прихотливо петляющую среди холмов, живых изгородей, уже убранных или, напротив, ярко зеленеющих озимой рожью полей, шли вдоль невысоких стенок древнего дикого камня, сложенных вдоль своих владений предками каких-то фермеров и землевладельцев, шли, пока не показались вдали верхушки дубов и тополей Годальминга и, наконец, ворота усадьбы Рассела. Здесь мы еще раз присели на скамью, где всегда любили отдыхать, прежде чем идти к дому.

Рассел был в благодушном настроении, и казалось, все еще раздумывает над моей, показавшейся ему, несомненно, вздорной, теорией. Я же по-прежнему обдумывал ее и почему-то представлял себе в уме карту Малайского архипелага вместе с вытянутым тонким полуостровом Малакка, длинной Суматрой, далеко вдающейся в океан Явой, почти причаленной к ней в виде длинной баржи, и странным Целебесом, похожим на какого-то морского паука. Выше мне грезился огромный Борнео, очертаниями напоминающий плоскую океанскую рыбу, и россыпь Филиппин, яснее говоривших, что это суша, погруженная в океан и выступившая из него горными хребтами, либо уже единый прежде остров, разорванный на клочки неведомыми, но могучими силами природы.

— Ну, а как показался тебе Борнео, в сравнении с Суматрой? — спросил я молчавшего Рассела. Может быть, он даже переживал наш невольно возникший спор.

— Борнео? — оживился Альфред. — Борнео — еще более материковая часть Азии. В том, что это Азия, я убеждался постоянно. Здесь множество животных точно таких же, как в Индии, Бирме и на Малакке. Живет орангутанг, как на Суматре, множество обезьян. Быки. Носороги. Слоны. Нет тигра? Это удивительно. Тигр есть даже на острове Бали, за Явой. Загадка, конечно, не простая. Но на Борнео много леопардов и, возможно, они просто вытеснили тигра? Впрочем, все не понять. Но на Борнео есть, например, удивительная носатая обезьяна. Нос у нее, как у старого английского пьяницы, большой и красный. Эта обезьяна живет в мангровых джунглях у побережья, в болотистых лесах — и, я видел сам! — великолепно плавает, в то время как другие обезьяны боятся воды. Носатая обезьяна кормится водяными растениями. Вообще же на Борнео очень много болот, воды, рек. Джунгли острова еще более непроходимы, чем на Суматре. И как следствие — множество лягушек, жаб, вообще земноводных и пресмыкающихся. Из них огромное число лазающих и древесных форм. Я жил там довольно оседло в доме с беленой верандой близ участка, где велась интенсивная разработка леса. Лес был изрежен просеками, вырубками, но именно по этой причине здесь было удобнее охотиться за насекомыми и вообще передвигаться. Ведь ты знаешь, друг мой, что такое тропический лес! Рабочие с лесоразработки узнав, что я собираю разных животных — я платил по одному центу за экземпляр, — несли мне жуков, ящериц, наземных моллюсков и тому подобное. И вот как-то пришел молодой китаец и принес большую древесную лягушку. Она ни в какое сравнение не шла с величиной наших квакш, была ярко-зеленая, с огромными черными глазами, желтым животом и большими черноватыми перепонками на передних и, особенно, задних лапах. Китаец утверждал, что лягушка летает. Точнее — планирует с дерева на дерево, как делают это встречающиеся на всех островах ящерицы — летучие драконы. Я думаю, китаец не обманывал. Сам я этого не видел. Но лягушка была действительно необычная и по форме, и по величине. На Борнео вообще полным-полно древесных, лазающих и прыгающих форм животных. Ящерицы, древесные змеи, улитки, лягушки, сходные с амазонскими, древесные жуки, сухопутные пиявки, лазающие формы пауков, и как будто даже скорпионов. Есть даже «летающая змея» — кротон. Эта плоская ядовитая тварь, расширяя свои ребра, может планировать с дерева на дерево. А летучие лисицы здесь особенно многочисленны и напоминают во время вечернего и утреннего лета стаи мелких чертей или птеродактилей. На Борнео может быть не так много крупных бабочек, как на Новой Гвинее, но насекомыми он кишит. Я собирал там великолепных навозников, златок, жуков-усачей, листоедов, хрущей. А рогачей мне приносили прямо-таки бесподобных! Я очень люблю рогачей — ты это знаешь, Генри! Так вот на Борнео я просто переживал лукуллов пир! Так много чудных жуков пополнилось в моих коллекциях! Жуки на этом острове часто подражают древесным наростам и корням, клопы — каким-то несъедобным плодам, цикады похожи на жуков. Есть даже рогатые цикады и рогатые пауки! На одной из вырубок я нашел экземпляр гигантского палочника — он был в длину больше фута! Настоящее чудовище — живой сучок, медленно шевелящий лапами-стеблями. А бабочки! Бабочки! Господи, сколько здесь их! Словом, Генри, Борнео — это некая гигантская оранжерея под открытым небом. И если б не лихорадки, и не пиявки, я жил бы там еще не один год. Возможностей для открытий натуралисту несть числа!

Ты представляешь, какое на этом острове разнообразие растений! Весь остров по сути — гигантский лес. И лес, который растет тут без изменений миллионы лет! У меня сердце сжималось, когда я видел эти лесоразработки. Какие сваливались гигантские деревья! Ведь вместе с ними гибли тысячи растений-эпифитов! Папоротников, плющей, орхидей и других лианоподобных, гнездящихся на сучьях и в развилках ветвей! Обилием видов папоротников на Суматре, Борнео и Яве я был просто потрясен! По виду они так разнообразны, что я не всякий раз мог признать в них папоротник. Представь, что папоротники есть не просто с перистыми, но с круглыми, овальными, волнистыми, ремневидными и фигурно вырезанными листьями! Есть множество ползущих и присасывающихся к стволам. Они тянут во все стороны мохнатые шнуровидные корни-стебли, усаженные ярко-зелеными красивыми листьями. Есть папоротники, похожие на рога лосей и оленей, снизу у стволов они имеют большие круглые листья, чем-то напоминающие шляпки губчатых грибов с испода. В эти листья-подпорки папоротник собирает лесной гумус, и за счет этого растение и живёт! С некоторых деревьев свешиваются гирлянды изящно расписанных кувшинчиков. Это также эпифитные растения непентесы с листьями наподобие фикусовых. А живые кувшины — привлечение для насекомых, которыми растение попросту говоря питается. Кувшины наполнены его «желудочным» соком. У разных видов — они разной величины от маленьких кружечек, до кувшинов, наверное, в кварту! И все это так изящно расписано зелеными, желтыми и бурыми красками! В болотах Борнео растут прекрасные орхидеи с пестрыми листьями, похожими на ювелирные изделия. Листья гемарий[24] отливают бронзой и золотом, листья макодесов^9 серебряными жилками! Вообще оттенки драгоценных металлов свойственны здесь растениям в тенистых местах. Иные словно фосфоресцируют!

Возле той вырубки, которую я упомянул и где мы, я, Чарльз и Али[25], сначала жили в нанятой хижине с верандой, лес был изреженный. Охотиться за насекомыми было легко. Вдоль опушки постоянно носились крупные сине-черные, фиолетовые, желтые парусники разных видов. Но переловив их довольно много, мы решили забраться подальше в глушь. И несколько дней прожили в совершенно глухом девственном лесу, на горе, собирая наземных моллюсков, бабочек, папоротники и орхидеи. Только на этой горе, Генри, я собрал сорок видов одних папоротников! Столько нет их во всей Европе! А орхидеи! В болотах здесь растут великолепные целогины, на старых деревьях и упавших стволах громадные ванды! Целые россыпи и каскады плетей, покрытых пестрыми цветами!

А ночами, особенно в дождливую погоду, на веранде ловили бабочек на свет. Меня всегда удивляло, как в ненастные ночи так обильно могли лететь насекомые на свет? Бывало, что в ясную ночь я добывал две-три бабочки. А в пасмурную и дождливую — сотни! Такой закономерности до сих пор не могу понять.

На вершинах же гор на Борнео, как и на Яве, выше 3–5 тысяч футов растут совсем не тропические леса. Здесь, Генри, я с удивлением обнаружил обыкновенную малину, правда, совсем невкусную, ежевику и травянистые растения, вроде тысячелистника, и разный мелкий злаковник, будто попал в наши Европейские горы. Это было чудно: за тысячи миль от Англии за океаном, морями и экватором видеть пейзаж, чем-то подобный месту, где мы с тобой отдыхаем. Да, друг мой, — сказал Рассел, с кряхтеньем поднимаясь на ноги. — Земля у нас одна. И я боюсь, что в отдаленном будущем мы превратим ее пусть в возделанную, но все-таки безотрадную пустыню.

Бабочки морфо

В моей большой коллекции тропических чешуекрылых бабочки рода морфо[26] занимают второе место после парусников. Впрочем, почему второе? Может быть, как раз первое, ибо я собрал сорок три вида морфо за восемь лет жизни на Амазонке, ее притоках и верховьях. Кажется, это предел человеческих возможностей, потому что большинство бабочек собрано парами, так как морфо имеют особенность сильно отличаться по половому признаку не только величиной, но и окраской. У великолепной огромной морфо Елена, — может быть, прекраснейшей из всех морфид, — самец небесно-голубой и блестящий, как новый шелк-атлас, а самка, превосходящая его раза в полтора, оранжево-желтая с черными краями верхних и нижних крыльев, напоминает гигантскую шафранную желтушку наших английских лугов, желтушку, увеличенную раз в десять! У голубого, будто полированная сталь, блестящего морфо Адонис, самка гораздо более крупная благородно-коричневая с тройной белой перевязью по обоим крыльям. Она также напоминает английских бабочек, но на этот раз нимфалид-ленточников или самок бабочки переливницы. Переливницы-самцы, кстати, и дают отдаленное представление о бразильских морфо. То, что морфо — нимфалиды, не вызывает сомнений, но какие это нимфалиды! Сверкающие, словно голубые молнии, они блещут иногда в верхушках деревьев на страшной высоте крон тропического леса. Редко-редко, чаще на рассвете или к вечеру можно видеть опускающуюся или летящую на средней высоте морфиду, но и тогда она за пределами возможностей сачка энтомолога. В нижние ярусы леса они опускаются только к ручьям, реке или чем-то особо заинтересованные, о чем я скажу дальше. Чувство восторга, которое вызывает парящая и порхающая бабочка-морфо, сравнимо лишь с каким-нибудь выдающимся парусником, и, наверное, лишь азиатские орнитоптеры превосходят их по всем статьям: величине, блеску крыльев, переливом фиолетового, черного и зеленого с золотом.

Когда видишь морфо, как-то забываешь о других бабочках, глаз нацелен только на поиск их. Может быть, точно так же исключительные красавицы среди женщин затмевают своих более скромных подруг, собирая, как магнит, восхищенные взгляды мужчин. Правда и среди самих морфо есть неброские, даже невзрачные виды, но они словно предназначены для того, чтобы оттенять и подчеркивать великолепие тех, кого природа одарила необычайной красотой. Не все морфо голубые или синие. Есть виды совсем скромно окрашенные, коричневые или перламутрово-белые, как, например, морфо луна и морфо Догарта. Почти белую окраску лишь с яркими глазками по исподу крыльев имеет крупный морфо Полифем, названный так в честь мифического Циклопа, которого перехитрил Одиссей. И все-таки самые известные, самые редкостные морфиды — голубые, синие, и даже с оттенками фиолетового перелива. В полете их крылья блестят, как зеркальца, лучи солнца дробятся в них, и получается нечто невообразимое, — бабочка разбрасывает ореолы «зайчиков» и кажется летящей синей птицей. Таковы исключительные в своем блеске морфо Аматонте, морфо Нестира, уже названная Елена, морфо Анаксибия, морфо Менелай и морфо Гиацинт. А предела в блеске своих голубых крыльев-зеркал достигает, безусловно, очаровательнейший морфо Циприс, переливчатый, как гигантский камень сапфир. Если снова поискать аналогий для голубых морфо среди наших английских бабочек, кой-какое сопоставление дадут бабочки-голубянки, те крохотные и трогательные голубые мотыльки, что стаями любят виться около дорожных луж, на грязных коровьих бродах, где они ползают по исслеженной жиже вместе с полосатыми осами, и вдоль канав, обсаженных ивняком и ракитником. Словом, представьте, что морфо — это чудовищного размера голубянки, до семи или даже восьми дюймов в размахе крыльев, голубянки, каких только могла родить природа Бразилии, экваториальный лес, гигантская река, буйное солнце и дикие грозы. Только в условиях избытка всего: влаги, солнца, растительности, вместе с течением миллиардов лет, могло стать результатом рождение живых существ, сходных с творениями ирреальных сил.

В первые месяцы нашего житья на Амазонке морфо казались нам существами совершенно недоступными. Они либо показывались нам изредка в самых вершинах леса, либо проносились с такой стремительностью, на какую способен лишь взгляд, провожающий их, но никак не рука, вооруженная сачком. Попробуйте поймать им птицу, да еще синюю птицу! Но морфо просто пленяли нас. Мы готовы были не ловить другие виды бабочек, лишь бы поймать хоть одну эту голубую красавицу. Целые дни и вечера мы обсуждали способы охоты на них и ни к чему путному не приходили. Мы пытались подстерегать их на водопое, на отмелях, где роились стаи всевозможных бабочек, у луж на дорогах и тропах, куда бабочки, в том числе и парусники, постоянно планировали с вершин леса — морфо не спускались к воде и в самые знойные дни. Вполне понятно, что в дождевом амазонском лесу, где даже в сухой сезон через три-четыре дня грохочут грозы и с небес рушатся водопады, а в сезон влажный ливни бывают каждый день или дождь льет неделями, вода есть и на вершинах. Она скапливается в пазухах листьев бромелий, орхидей, на развилках сучьев, в полудуплах и углублениях коры. Растения-эпифиты умеют запасать ее, и этой влаги вполне достаточно для всех животных, населяющих верхние этажи гигантского леса. Я уверен, что мы очень долго еще не будем знать многих его самых удивительных существ, никогда не спускающихся на землю, а бабочек и жуков особенно. Верхние этажи леса — самая недоступная для натуралистов область, вот почему уже работая на Амазонке один, когда Рассел из-за болезни вернулся в Англию, я старался найти места лесоразработок и собрал там богатейшие уловы неизвестных науке видов животных: это были насекомые, в первую очередь древесные жуки, моллюски, лягушки, ящерицы и даже светло-зеленые некрупные скорпионы и дождевые черви. Надо ли удивляться, что бабочки-морфо проводят всю жизнь в вершинах, где они находят и воду, и обильную пищу, ибо все цветение тропического леса сосредоточено вверху и, в крайнем случае, в среднем ярусе, а под пологом его очень редко встретишь цветущее растение, здесь цветы растениям заменяют нередко очень яркие, пестрые листья. Зато вершины, насколько можно было видеть и убедиться, бывают усыпаны розовыми, желтыми, голубыми, сиреневыми цветами. Там же, на высоте, цветут орхидеи, бромелии, другие эпифиты, и все лазающие и вьющиеся лианы раскрывают цветки ближе к солнцу и свету.

Первых бабочек морфо нам удалось выменять у индейцев и мулатов на разные украшения и вещи. Но такой товарообмен не радовал нас и был недешев. Индейцы знали цену морфо, а экземпляры, приобретенные таким путем, оставляли желать лучшего. Мечта коллекционера — бабочка целая, неповрежденная, с непотертой пыльцой, сохранившимися усиками и лапками, идеально расправленная, препарированная по всем правилам. Такие экземпляры оставались мечтой. К тому же мы прибыли на Амазонку как жалкие бедняки, и покупать бабочек у нас было не на что. Мы сами собирались жить на те средства, которые будем получать за высылаемые в Англию растения, в первую очередь орхидеи и папоротники, на экспонаты для музеев и частных коллекционеров. У нас не было, следовательно, иного выхода, как добывать бабочек самим.

И все-таки первым поймал морфо Менелая Альфред. Я уже писал, что он был необыкновенно везучий. Он примчался ко мне из зарослей у длинного лесного болота и чуть только не приплясывал, показывая бабочку густой шелковой синевы. Он рассказал, что накрыл Менелая на взлете из травы. Морфо была в самом деле хороша, неповрежденная, ясно-голубая, на переливах переходящая в синий и даже словно бы густо-фиолетовый тон. По краям ее широких крыльев шла тонкая коричневая обводка. Морфо Менелай — одна из наиболее известных бабочек этого рода. И мы хорошо знали ее по коллекциям королевского музея, которые тщательно изучали перед поездкой на Амазонку. Мы знали также, что самка Менелая почти в полтора раза превосходит самца и окрашена иначе. Ее крылья имеют широкие черноватые ленты по голубому фону. Самку этой бабочки я раздобыл гораздо позже. Альфред рассказал, что схватил Менелая в каком-то безумном прыжке (бабочка уже взлетела), прыжке, которому позавидовал бы чемпион Англии. Что верно, то верно, охотясь за тропическими бабочками, приходится порой и прыгать, и развивать такие скорости, так работать рампеткой, выделывать ею такие чудеса, что игра в теннис и гольф кажутся после этого детской забавой.

Но после поимки первого морфо опять заколодило. И мы терялись. Нам особенно нужны были эти бабочки. Нам их заказывали. К тому же нужны были и другие, более редкие виды. Ловить на приманку? Мы не знали их вкусы. На воде? — я уже говорил, что воды в дождевом лесу вдосталь всюду. К тому же рядом река, заводи, болота. Амазонские бабочки любят воду, но отнюдь не страдают от жажды. Первое открытие сделал я. Раздумывая, почему морфо исчезают в полдень, я пришел к выводу, что немилосердная парная жара и духота изнуряют их так же, как все другие живые существа. И они просто отсиживаются в кронах деревьев. Зато рано утром они должны летать ниже и чаще. И я был вознагражден. Поднимаясь с рассветом, я шел на опушку леса и к реке, и морфо стали попадать в мой сачок. Так вначале я поймал бело-перламутровую бабочку морфо луна, крылья которой по цвету напоминают лунный диск, когда ночь уже ушла, но луну видно на голубом и ясном светлом небе. За морфо луна попала крупная морфо Гекуба. Правда, бабочка была тоже не голубого и не синего тона, а коричневатого с оранжевым. Эта величественная нимфалида летает, часто планируя. В размахе крыльев она достигает семи дюймов и выглядит очень внушительно. Я пришел к выводу, что и к вечеру многие морфо опускаются ниже. Так мне попался морфо Менелай, затем морфо Ахиллес. Своим наблюдением я тотчас поделился с Альфредом, и бабочки морфо стали нашей добычей.

Вечерами, у края глухого бесконечного леса, вдали от индейско-португальского селения, но близко к реке, мы слушали голоса этого дикого и благословенного тропического мира.

Мы жили в примитивной хижине с помостами, наподобие веранд из бамбука, крытых тростником и пальмовыми листьями. Здесь было бы совсем уютно, если б не донимали комары, которых в тропиках именуют обычно москитами, на самом деле это всевозможные крупные и мелкие кровососущие насекомые, иные и видом, и величиной ничем не отличимы от английских комаров, иные гораздо мельче. Они разносят лихорадку, укусы их так же зудят, вызывают сыпь, наподобие экземы. Количество этих назойливых существ не всегда и не везде одинаково. В иные ночи (иногда и дни!) от них не знаешь куда деться. Спасенье только под марлевым пологом, где изнываешь от духоты. В другие сезоны и дни, в других местах москитов может быть меньше. Но никогда и нигде не избавляешься от них совсем. Словом, надо терпеть. Зато какие голоса раздавались из лесу перед нашей поляной! Какие бабочки, жуки и ночные птицы прилетали на огонь нашего фонаря!

Кричали огромные козодои-гуахаро. С реки доносило мычащий рев кайманов. Кайманы ревут, как разъяренные быки. Доносило плеск арапаим, — гигантских пресноводных рыб, их странный шепот и ауканье. Рыбы на Амазонке умеют создавать звуки далеко слышные по воде, а, может быть, кричат и плещутся крупные водяные черепахи? Мы слушали дикое уханье рыбных сов. Крик и писк купающихся водяных грызунов, голоса жаб. У великой реки живет и кормится множество совершенно немыслимых существ. А земноводные здесь живут повсюду: в воде, в болотной ряске, на листьях тропических кувшинок, иные из которых похожи на плавающие зеленые сковородки[27], лягушки массами живут в листве деревьев, на стволах, по мху у подножий. Одни из них стрекочут, как цикады или кузнечики, другие кричат, как сверчки, третьи уныло стонут, четвертые словно бы всхлипывают и чмокают, как оголтело целующиеся, иные издают совершенно музыкальные звуки, звенят колокольчиками и будто бы тренькают на гитарных струнах. Прибавьте к этому хору вспышки светлячков, сияние крупных и будто лохматых, тропических звезд над лесом и беспрестанное метание как бы еще более плотных кусочков мглы — летучих мышей и вампиров. Светящиеся летучие жуки горят так сильно, что кажутся электрическими, а в самой реке постоянно вспыхивают рыбы или какие-то иные фосфоресцирующие существа, названия и виды их мы не могли определить, но Альфред утверждал, что светятся пресноводные креветки. Мир этой поражающей воображение реки (именно МИР, ибо понимаешь, что и этот величайший лес, и дожди, и грозы, — все порождено ею, МИР, ибо с трудом можно говорить только «река» — Амазонка, скорее, похожа на необъятной величины текущее озеро), — мир ее жизни так неохватен, огромен, что мы не знаем и тысячной его доли. В заводях и глубинах Амазонки, — она очень глубокая река, — чудится столько тайн, что она потрясает именно своей неоткрытостью, неоткрываемостью, недоступностью. Она поражает также своим движением, особенно в период дождей, когда видишь эти километры воды движущейся в ничем не остановимом могучем течении пресной воды, к тому же еще и окрашенной длинными полосами в разный цвет, от густокоричневого до светло-голубого. Свойство этой реки! В чем его суть? Игра ли это небесного света, теней от облаков или ее вод с разным удельным весом, не смешивающихся, поднимающихся со дна или опускающихся ко дну? Никто не может ответить.

У Амазонки свой особый запах! Когда я впервые увидел реку, я впервые и обонял его. Этот запах словно бы необъятной свободы, вечной жизни, ничем не разрушимого спокойствия, будто совести мира и его чистоты. Я испытал при этом такое необыкновенное чувство, какое сходно, быть может, с чувством полета, с чувством вершины и, одновременно, благоговейного, жутковатого по своей малости, жутковатого до озноба преклонения. Древние чувствовали, наверное, лучше нас, если именовали реки БОГАМИ. Например, Нил. И для индейцев Амазонка — тоже божество, грозное, величавое и кормящее. В устье, у Пара, река вообще подобна движущемуся океану[28]. По ней плывут острова с пальмами, выпрыгивают гигантские рыбы, показываются спины и плавники дельфинов и акул. И, стоя на ее берегу, все время ждешь явления какого-нибудь еще более грозного дива. Я думаю, что и Гольфстрим — это Амазонка, продолжающая свой путь в океане и достигающая берегов Европы. Туда же плывут рожденные ею облака, и горе, если река сократит свой теплый сток-объем. Англию, Европу и Азию ждет тогда неминуемый холод и иссушение.

Вернусь на поляну, которую мы с Альфредом назвали «лягушачьей». Хотя я уже сказал, Амазония кишит земноводными, здесь был их рай. Лягушки и жабы великолепно мимикрируют, их окраска так сливается с тонами зелени и коры, что на глаза попадают лишь единицы из сотен. Чаще прочих видишь ядовитых, но очень красивых расписных лягушек. Они украшены желтыми, синими, голубыми и красными полосами и пятнами. Среди них есть миниатюрные и крошечные. Но яд их кожных покровов опаснее яда многих змей. Это обстоятельство всегда останавливало нас от искушения привезти в Англию таких красавиц, держать их в своем доме. Особенно сокрушался Альфред. У него была вечная мечта о собственном зоопарке, ботаническом саде, вообще о тропиках дома, и надобно признать, он всю жизнь небезуспешно стремился к этому. Я уже писал, что его вилла напоминала экспонатами Британский музей, а коллекция из тысяч растений — ботанический сад Кью под Лондоном. Альфред даже часто говорил мне, будь он волшебником, он перенес бы кусок этих джунглей с всем их животным и растительным миром в Англию. Найдя какое-нибудь причудливое пестролистное растение, алоказию, маранту, заметив на суку орхидею или бромелию, необыкновенный папоротник, он ныл и сокрушался, что не может взять их с собой. Впрочем, кто из истинных англичан, этой нации садоводов, коллекционеров и эксцентриков, побывав в тропиках, не заболевали этой мечтой? С той поры, как Англия стала владычицей морей, обзавелась колониями по всему земному шару, даже консервативные английские трактирщики, не говоря уже о сквайрах и лордах, принялись собирать коллекции растений и тропических бабочек. На этих людей и делали мы ставку, два неимущих натуралиста, почти с пустыми карманами отправившихся на Амазонку.

В безлунные ночи, если нас не особенно донимали москиты, мы развешивали на верандах по стенам простыни, ставили перед ними фонари и ловили насекомых на свет. Лет насекомых на свет не всегда был обилен, и я не могу сказать, с чем это было связано. Но иногда мы буквально не успевали освобождать сачки, носились по верандам и на поляне, как очумелые, с криками восторга гонялись за какой-нибудь ночницей, поражавшей нас своим видом и величиной. На свет из леса и с реки летели не только бабочки, но очень часто жуки, сверчки, богомолы и тараканы, иногда таких страшных форм и величины, что было боязно брать их в руки. Существа эти часто жестоко кусали нас и царапались. Привлеченные светом и пищей к фонарям подлетали козодои, летучие мыши, так что можно было видеть их мордочки, похожие на лики чертей с горящими глазами. Бабочки и жуки не всегда были крупны, скорее всего средние и мелочь, но тем больший восторг вызывала у нас появляющаяся как посланница Селены-Луны, серебристо-серая и будто светящаяся в бликах фонаря павлиноглазка с размашистым полетом, и мы не раз опрокидывали фонарь в попытках поймать ее, а бабочка благополучно исчезала в ночной сельве.

Павлиноглазки всегда были неожиданны по своей волшебной росписи. Редко ярки. Чаще крылья их были окрашены в коричневый бархатно-серый или сиреневатый тон. Глазки на крыльях иногда так же напоминали круглые слюдяные окошечки. Но иногда бабочка вместе с поразительной величиной была еще и расписана, как Арлекин, и мало того, с длинными «хвостами» на задних крыльях! Однажды, глухой ночью, к нам на поляну примчалась на свет сатурния такой поразительной величины, что мы забыли про сачки. Бабочка была много больше фута в размахе крыльев, ее можно было принять за птицу, если бы мы не видели ясно, что это бабочка. Мы даже успели заметить коричневый волнообразный узор ее крыльев с четкими глазками. Она летала в отличие от других павлиноглазок каким-то странным машуще-порхающим полетом и, облетев поляну, словно не обращая внимания на фонарь и не задерживаясь перед ним, скрылась. Такой громадной бабочки ни я, ни Альфред не видели никогда. Вряд ли это была совка Агриппина, самая крупная из бабочек мира. Эта была еще крупнее и явная Сатурния. Подобной нет и не было ни в одной мировой коллекции. Мы долго обсуждали ее появление. В живом мире недаром, по-видимому, существуют редчайшие уникумы, которых природа производит штучно, для потрясения живущих. И это может быть дерево, зверь, птица, насекомое, раковина, жемчужина, цветок, кристалл, растение с фантастическими свойствами. А меж людьми гераклы или словно бы мраморные богини. Рассказы же о чудесной павлиноглазке я слыхал от коллекционеров и собирателей, долго живущих на Амазонке.

Однако, вернусь к своим морфо. Крупнейшими из них считаются морфо Фанодемус, морфо Циссус и уже названная морфо Гекуба — эти бабочки, может быть, и не достигают восьми дюймов[29] в размахе крыльев, но по площади их превосходят любого парусника. Их величина приближается к квадрату и поразительна тем, что само тельце бабочки не толстое и не длинное. Крупные морфо встречаются не реже других видов, но все-таки, если б я не жил в Южной Америке столько лет и не преследовал их со всей страстью, я вряд ли заполучил их полный набор в свою коллекцию. Крупные морфо сразу бросаются в глаза не только гигантской величиной, они часто парят, не взмахивая крыльями, кругами планируют над лесными прогалинами и опушками. Иногда они словно замирают в воздухе, лишь слегка покачиваясь на восходящем потоке и словно бы с намерением спуститься. Но все ваши жадные и молящие ожидания тщетны, миг — и бабочка взмывает к вершинам на не доступную глазу высоту и пропадает в кронах гигантских деревьев. Но постепенно, изучив повадки морфо, мы стали ловить их и на водопоях. Как ни странно, у бабочек, и даже бабочек строго определенного вида, есть излюбленные места, где они держатся постоянно и также, где спускаются пить, то есть сосать хоботками водный раствор из песка или грязи. Если вам довелось вспугнуть редкую красавицу здесь в определенное время, я могу посоветовать ждать ее тут же на другой день и примерно в те же утренние или послеполуденные часы. Так я добыл несколько великолепных парусников и морфо на отмели у реки, которую периодически то заливало водой, то вода отступала. И на влажный илистый песок начинали слетаться всевозможные яркие бабочки. Более всего, целыми стаями прилетали пестрые и вонючие, как лесные клопы, геликониды, с ними вместе пьериды (белянки), нимфалиды всех размеров и окрасок, и меж ними, всегда царственно порхая вначале, а затем осторожно присаживаясь, складывал крылья уголком какой-нибудь парусник. Крылья папилио действительно в сложенном виде напоминали косой парус. И это «парус» белый, пестрый или черный всегда возвышается над скопищем пирующих бабочек других видов. Папилионид на Амазонке много, так что вначале просто теряешься в их разнообразии. Все время чудится, что ты вынул из сачка какой-то новый, не описанный еще вид парусника. Новый вид парусника — мечта всякого энтомолога. Лишь позднее понимаешь, что это мечта. Парусников и морфо натуралисты и коллекционеры замечали прежде всего. Вот почему гораздо легче найти новую нимфалиду, белянку, геликониду или сатира. На открытую нами отмель после отлива (я склонен думать, что на такой великой реке как Амазонка действительно есть приливы и отливы, как в океане) пореже прочих, но все-таки достаточно часто прилетали и морфо. Здесь я поймал несколько огромных самок и самцов морфо Гекуба, морфо Геркулес, морфо Циссеус и похожую на бабочку-белянку лишь с легким перламутровым отливом морфо Сильковского, а также совсем некрупную, но изумительно блестящую морфо Тамирис.

Еще один способ ловли морфо подсказал мне случай. Однажды я нашел на лесной тропе полураздавленную голубую бабочку морфо. Я подобрал ее, сожалея, что крылья безнадежно испорчены, и бросил на тропу. Когда же я возвращался, то заметил, что над лежащей бабочкой планируют и кружатся еще несколько морфо. Мне удалось, подобравшись ближе, поймать двух. Это были морфо Менелай. И тогда я понял, бабочек можно приманивать на бабочек, точно так же, как ловят птиц. Впоследствии я пользовался этим приемом, хотя и не всегда удачно, на отмелях, полянах и тропах.

Особенно много видов бабочек морфо водится в верхнем течении Амазонки. В лесах, одевающих горные склоны Боливии и Перу. Я был в верховьях не слишком долго, но привез экземпляры, совсем не встречающиеся в среднем и нижнем течении. Морфо с верховьев Амазонки, наверное, самые красивые. Ведь только там водится чистосиний, я бы назвал его полыхающим синим пламенем морфо ретенор и морфо Елена, самцы бабочки окрашены в великолепный голубой с белой перевязью, а самки, как уже упоминал, оранжево-желтые и огромной величины. Здесь же водится великолепный морфо Дидиус, по величине приближающийся к крупнейшим бабочкам этого рода.

Вместе с морфо на песчаных косах у реки и на песке у ручьев мы с Альфредом вспугивали очень крупных и похожих на морфо по форме крыльев бабочек из рода брассолид. В верхней части они окрашены в грубо-яркие тона, подобно нимфалидам, а с нижней стороны имеют пятна-глазки, похожие на глазки сатурний и на глаза сов одновременно. Бабочки называются Калиго. Иногда я добывал их сидящими на древесных стволах.

Впоследствии я узнал, что индейцы сравнительно легко добывают бабочек морфо на куски голубого шелка. Придав шелку огрубленный вид бабочки и привязав его на палку, им взмахивают и трясут в местах, где морфо часто встречаются или пролетают. Заинтересованные появившимся мнимым соперником или мнимой самкой, морфо спускаются, где их и подстерегает ловец с сачком.

Рассказывали также, что ловят и на блеск зеркальца, во что трудно поверить. Но в повадках животных, и насекомых в том числе, много загадок, допустим, тот же зачарованный лёт на свет, на определенный запах (я ловил много бабочек на приманку из раздавленных бананов, меда и пива!). Я склонен думать, что морфо могут принять зеркальный зайчик за блеск крыльев особи своего рода.

Мои поиски бабочек и жуков, а так же всего, что связано с деятельностью натуралиста-собирателя, растянувшиеся едва не на целое десятилетие, запомнились однако меньше, чем дни, вечера и ночи, когда мы с Альфредом жили на поляне у края девственного леса и берега великой реки. Здесь к нам обоим приходило ощущение чего-то большего, чем просто зыбкое слово счастье. Мы жили здесь жизнью этой могучей природы, словно вбирая ее и сливаясь с ней. А только так можно познавать природу с ее запахами, звуками, пейзажами, грозами. Только так открывается она. При заинтересованном направленном внимании зеленый сучок вдруг оказывается живой гусеницей или палочником, клубок, похожий на гнездо птицы, — жилищем древесных муравьев, непонятное щелканье, донесшееся с полусгнившего пня, — ритуальной схваткой жуков-рогачей, дикий рев из чащи (сколько раз мы хватались за ружья, готовясь в встрече с ягуаром!) — криком обезьяны-ревуна, шипенье, подобное змеиному, издавала птичка на гнезде, птичья трель — голосом лягушки, ожерелье, лежащее в траве, было ядовитой коралловой змеей, а расписанные в тигрово-леопардовый рисунок цветы — новой орхидеей-онцидиумом. Можно было лишь подивиться, как невзрачные кожистые листики, прилепившиеся к стволу дерева и питающиеся с помощью воздушных корней только тем, что дождь смоет с листвы и коры, могут давать столь чудные цветы.

Сказать, что мы просто жили в лесу у реки и были просто собиратели-коллекционеры — ничего не сказать о нашем бытии, состоянии, самочувствии. Сказать, что мы только и делали, что упивались красотой этого леса, его существ, реки, открытий и находок — погрешить против истины. Нас изнуряли жара и влажность, укусы насекомых, боязнь змей, заботы о продовольствии, хранение наших находок, которым вечно угрожали вода, плесень, термиты. От гроз здесь не спасала жалкая листовая крыша, текло везде и даже через брезент. После дождя было трудно дышать, от сырости ломило суставы. И все-таки, несмотря ни на что, мы были благодарны судьбе за это путешествие и за возможность побывать в таких местах, куда и сейчас все тянет, все вспоминается.

ВОСПОМИНАНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ:

философские размышления при чтении «Зоогеографии»

Я помню, кажется, даже тот горячий июньский день, когда мать, все еще очень полная, внушительная и молодая женщина принесла с работы (она была делопроизводителем или управделами? в Свердловском педагогическом институте и там же училась заочно на естественногеографическом факультете) светло-коричневую средней толщины книгу. «Проф. Пузанов. ЗООГЕОГРАФИЯ». Так значилось на переплете. И, конечно, как всякий ребенок, я тотчас начал смотреть, листать книгу. Мне было десять лет. Я давно уже и много читал (был знаком даже с «Пышкой» Мопассана), и с первой же титульной страницы, где смотрел на меня хорошенький полосатый бурундучок, «Зоогеография» мне понравилась. Сказать «понравилась» — мало что сказать. Она покорила меня прежде всего великолепными — так казалось тогда на фоне общей книжной пустоты и бедности — изображениями разнообразнейших животных. В книге были сплошные страничные таблицы зверей и птиц, нынешних и древнейших. Страницы с ящерами-динозаврами, с мастодонтами, мамонтами, вымершими носорогами, таблицы животных тропических, к которым я всегда чувствовал как бы особое жадно-родственное тяготение. И были, наконец, цветные тропические бабочки. ТРОПИЧЕСКИЕ БАБОЧКИ!

Не знаю, читала ли мать эту книгу. Скорей всего она принесла ее что-то выучить и сдать. По крайней мере я никогда не видел мать что-нибудь особенно усердно и трудолюбиво читающей. Она и газеты-то как-то странно смотрела. Зато я принялся за чтение книги сразу, и она захватила меня, как не захватывали никакие детские книжки, кроме написанного прозой (не в стихах!) доктора Айболита, да и то, скорей всего потому, что у доктора под кроватью жил крокодил, на спинке стула попугай Карудо, а на шкафу сова Бумба. Я очень любил эту книгу, но брать ее приходилось у соседа, богатого мальчика из элитарной семьи, а собственного «Айболита» мне никак не могли приобрести. Но «Айболит» была сказка при всей ее милой сердцу экзотичности. А здесь была уже какая-то настоящая «нужность», здесь ощущались истины, несмотря на сухой научный язык и даже какие-то специальные термины: литосфера, биосфера, членение мира на зоогеографические области, периоды в истории развития Земли. Все это впитывалось ясно, жадно и, больше того, как бы освобождало от мучительного пустого незнания мою молодую, жадно ищущую ответов на самые разные вопросы душу. Книгу я даже не читал, я ее постигал — так легко давались-представлялись мне все эти географические, зоологические даже экологические премудрости: биотопы, биоценозы, миграции, эндемики и пандемики, пелагиали и литорали (когда речь шла о делении вод океана). Я зачем-то очень хорошо должен был знать теперь, что «организмы, живущие только в чистых водах, например, форель, называются олигосапробными, а те, что предпочитают загрязненные, — полисапробными (вот уж что я знал доподлинно!). Недалеко от нашего дома, в низине, вечно кисла грязнейшая дождевая лужа, куда добрые люди с весны до осени лили помои и где жило, кишело, размножалось бог знает что, но все-таки я любил ходить туда, чтобы смотреть на всевозможных, до дрожи отвратительных личинок, ловить иногда водяных жуков и наблюдать целые тучи-облака желто-ржавой дафнии, явно предпочитавшей для житья эти вонючие полисапробные воды. Книга все объясняла. Чем дальше, она становилась интереснее, ибо в ней открывалась история жизни на Земле. Эти длиннейшие эры! потрясали мое детское воображение трудновообразимой долготой в сотни миллионов лет. Одни названия периодов приводили меня в восторг: Силур. Девон. Кембрий! Триасовый! Юрский! (аналогия с бесчисленными стриженноголовыми Юрами?!?). Меловой. (Аналогия: школьный мел у доски и в нем, в нем! миллионы этих самых лет!). А мы, оказалось, жили в начале четвертичного периода Кайнозойской эры! Хо-хо!

Дальше книга рисовала все эти ОЛЕДЕНЕНИЯ и межледниковья. Я не мог их все запомнить — в юрмские или миндель-рисские, но совершенно ясно представлял, как наступали эти ужасные ЗИМЫ. Морозы, когда все-все замерзало, заносилось снегами. И снега эти шли и шли, шли и шли. И сквозь них едва просвечивало маленькое, белое, отдалившееся от Земли солнце. Снега шли и шли, и в них, как в белую пучину, погружались леса, уходили прямо с макушками. А в дикие ледниковые ночи все окончательно сковывалось льдом и над безмолвной его пустыней горели одни только яркие знаки созвездий. Жизнь уходила. Куда? И зачем? Но я знал, что ледниковые периоды все-таки сменялись теплом, когда таяли снега и льды, отступали морозы. И начиналось великое воскресение жизни. И я думал, а может и все эти «эры» были просто как весна, лето, осень, зима. Архейская, палеозойская, мезозойская, кайнозойская? И в каждой эре были периоды: весна, лето, осень, зима — только длились сотни миллионов лет каждый. И в каждом периоде была своя весна, лето… От этих мыслей голова шла кругом, но тем более устремленно читал я книгу, совсем уж запоем, когда началось описание фаун тех ЗООГЕОГРАФИЧЕСКИХ областей — подобластей с названиями: Палеарктическая… Не люблю, не нравится. Не люблю эту Арктику, Антарктиду. Не люблю холод, безжизненность. Лед и Льды. Но дальше была Индо-Малайская область (слышите? Индо! Малайская!), за ней Эфиопская (зачем это, лучше бы куда Африканская!). Неотропическая (а лучше бы Южно-Американская!), Австралийская. (Опять не слишком интересно, что в этой Австралии? Ни слонов, ни носорогов, одни эти сумчатые. Аналогия: тусклая тупая баба в трамвае, с кондукторской сумкой). Я был, наверное, слишком впечатлительным. Слишком впечатлительным?

Уставая от книги, но так, как можно устать лишь от наслаждения, прерывал чтение, задумывался, замирал. Первая книга, которая заставила меня думать, не думать, а размышлять. Она давала пищу этому моему размышлению, моей фантазии. Тогда, в конце тридцатых годов, расстояния были еще безмерны. Земной шар необъятен. ЗЕМНОЙ ШАР! Это теперь он сжался до шарика, до коммунальной квартиры, где так накурено, что надо открыть форточку. Тогда на нем, необъятном, стояли еще не рубленные леса. Непаханые целинные степи. Нехоженые саванны. И неперегороженные плотинами чистые реки. Всего полвека. Всего назад… И мир природы казался незыблемым. Земля неисчерпаемой… Пространство для войн. А войны и были за это жизненное бесконечное! пространство. В неразвитом уме человека. Неразвитого человека. Хомо вооружающийся. Хомо недоразвитый. Лемур. Полуобезьяна. «Мы не можем ждать милостей… Взять их — наша задача!» Взять их! «Мы рождены, что б сказку сделать былью, при-адо-леть пространство и простор!» Язык ломался, но лепетал… Лепетал. Маниакальный Павлов, злодей Лысенко. Параноический Мичурин со своими «березимнее». Фюрер и Сталин. И ясная теперь мысль — нет жизненного пространства, и никогда уже не будет мировых империалистических войн. Завоевывать нечего. Выжить надо всем. Все это потом, потом — и дальше. А тогда. Мальчик с остриженной под машинку головой. Коричневая книга. Проф. Пузанов. И — животные, прекрасные, дивные, чудные животные, каких только что перечислял в своих областях-подобластях этот «проф.». А я восторженно знал, что они были. Жили, были, встречались, даже если считались самыми редкостными. Встречались. Их еще можно было найти, отыскать, увидеть. Их еще как будто не надо было и спасать, заносить тогда в еще неведомую КРАСНУЮ книгу. Что толку от нее и кого это она спасла? Мне даже казалось тогда — вот стоит поискать где-то в самых глухих далеких местах Сибири — и найдутся, обнаружатся еще мамонты, и волосатые носороги, и гигантские олени. Их огромные скелеты в городском музее подтверждали как будто, что они жили только что. А настоящим носорогам в Индии и в Африке еще ничто, вроде бы, не грозило. На них охотился еще неведомый мне Хемингуэй. И охотами этими с обилием добытых трофеев, рогов, бивней, львиных, тигровых шкур мечтательно грезила и моя, едва освободившаяся от восторгов детства, отроческая душа. О, заблуждения! Заблуждения мальчика с глазами из голубых зернышек (такие тогда у меня были). Но ведь неисчерпаемость Земли, необъятность богатств подтверждали и самые большие авторитеты. Например, мой папа. Являясь с охоты, он привозил, бывало, по двадцать, тридцать, сорок уток — ими закладывали весь пол нашей нетесной кухни. Мать и бабушка умилялись. Добытчик сиял. Он особенно любил жареных уток с гречневой кашей. Я терпеть не мог гречневую кашу, но тоже светился отраженной радостью, ждал подробных (и бесконечных) повествований об удачной охоте. Отец умел так подробно и вкусно рассказывать, как стрелял, ночевал, раскладывал костер, строил «скрад» для охоты на уток, как всегда был удачлив (он и вправду был таким!) — жизнь и охота доставляли моему отцу величайшее наслаждение. Я не знал другого человека, какой мог бы так наслаждаться всем: чистил ли он ружье, греб ли свежевыпавший ночной снег на дворе, слушал, как поет синица, курил папиросу (а на охоте только махорку!), ел эту самую гречневую кашу, вспоминал охотничью удачу, пилил или колол дрова. Не знаю, любил ли он женщин, но они любили его. Любила и мать. Любил и я, его единственный сын.

Так шли мои отроческие дни. И я продолжал вчитываться в «Зоогеографию», которую почему-то сокращенно звал — «зоография». Так казалось понятнее и проще. Подробно прочитывая и перечитывая главы о тропических областях, я пришел к убеждению, что не худо бы все это выписать, занести в тетради. И завел такие тетради по каждой области, куда вписывал неустоявшимся, неразборчивым почерком названия животных. Был счастлив. Мне казалось — занимаюсь настоящей научной работой. Я — ученый и ради этого готов был пропускать школу, не учить уроков и вообще быть подальше от школьной, никогда не нужной мне скуки. Жизнь моя осветилась нежданным, ярким и куда-то как будто зовущим светом.

Идиллии этой — так, наверное, бывает всегда — пришел неожиданный конец. Война. Грянула она вполне даже ясно. О ней говорили. Все время пели в песнях. О ней без конца и радостно пророчило-пело радио. «Если завтра — вой-на, если завтра в поход!» «За-строчили пулеметы-пулеметы… В бой иду-ут, идут большевики!» Ее ждали короткую, радостно-мгновенную, без сомнений победоносную. Она пришла бесконечно долгая, мучительная, голодная. Великая Отечественная. Серое рядно жалкой, унылой, беспросветной жизни, в которой потонуло все. Отец сделался военнообязанным. Служил в госпитале. Мать бросила институт. Работала учительницей. Умерла бабушка. А «Зоографию» мать сдала в институтскую библиотеку. Я даже не успел дочитать премудрое повествование профессора Пузанова. Как ни просил мать оставить книгу, «потерять» (у вас не случалось желания таким способом добыть сверхнужную вашей душе книгу? В таком случае, я грешнее вас). Но, наверное, не было на Земле более честного человека, чем моя мама — книга была без лишних слов забрана у меня и сдана в институтское хранилище. Мать была человеком удивительным. Как-то на работе у нее украли новое зимнее пальто. Институт сначала помог ей. Выплатил какую-то жалкую сумму. Но позднее в бухгалтерии решили, что деньги за шубу выданы незаконно, и прислали повестку: деньги будут взысканы через суд! Слово «суд» в приложении к матери повергло меня в ужас. Будут судить мою маму!? Как судят воровок!? Ей с трудом удалось меня успокоить, а деньги она внесла в кассу столь благородно поступившего с ней учреждения. Именно тогда она и оставила работу и естественно-географический факультет. Весь остаток своих дней (она прожила недолго) мать проходила в старом порыжелом на швах пальто. Оптимист папа не смог, как говорили тогда, сделать ей новое пальто, а сын, едва выбившись из нужды, тоже не успел.

Вспоминая исчезнувшую «Зоогеографию», я часто думаю, что книга эта и сейчас без всякого спроса желтеет в недрах институтского хранилища, похожего скорей всего на подземное царство — Аид. Книги — те же человеческие души. Живые и томящиеся. Я постоянно отождествляю книги с людьми их читающими и их написавшими. У книг сходная с человеком судьба: рождение, временной срок радостной или тусклой жизни, когда книгу спрашивают, читают, мусолят, не дают отдохнуть, она трудится и, наконец, неизбежное угасание, замирание на полках, безвестность, пыль, забвение, от которого редкоредко по просьбе какого-нибудь чудака ее будят, на краткое время возвращая к жизни. Я не думаю, чтобы «Зоография» пользовалась большим спросом у тех военных лет девочек-студенток в телогрейках, девочек из глубинки, с добрыми, прилежными, заботливыми лицами, в то голодно-тоскливое военное время.

Отодвинулась она и от меня. Но я помнил о ней. Она подчас томила меня своей недочитанностью, как недосказанной тайной. И когда, в сорок пятом, война все-таки завершилась, я, ученик седьмого класса второй мужской средней железнодорожной школы, отправился в главную городскую библиотеку. Такая книга была должна находиться там. Но мечта не осуществилась. Оказалось — нет паспорта. Без паспорта не записывают. «Зоогеография» отодвинулась еще на год.

В общем-то я не люблю библиотеки. Книги из них не доставляют мне той радости, какую дает своя, собственная книга. Они — чужие. Коллективные. Как эту суть не понял никто из великих? На них (книгах) печать отчужденности и принадлежности ВСЕМ. На них отпечатки чужих дыханий и липких прикосновений. «Жена, книги и деньги потеряны для их отдавшего, — недаром гласит индийская мудрость, — если же они возвращаются, то жена — испорченной, книга — истрепанной, а деньги — по частям». Я нехороший человек — я не люблю отдавать свои книги. А если отдаю — потом не могу читать. Я не люблю заниматься в читальных залах, пусть в самых лучших с изречениями классиков на стенах. Я не люблю шелест страниц, вкрадчивые шаги, осторожный стук сдаваемых книг, чей-то шепот, чей-то приглушенный кашель.

Я пишу это лишь потому, что едва получив свой временный шестимесячный паспорт (зачем «временный»? О, дурная страна!), согнутую пополам голубую бумажку, я опять явился в знаменитую библиотеку имени скучного-прескучного Белинского и под ворчание какой-то Зои Григорьевны — ужасной старухи с обликом настоятельницы средневекового каторжного монастыря — все-таки получил опять и тоже временное читательское удостоверение, в котором учинил свою неустоявшуюся роспись.

Как на грех я тогда еще был вполне каторжно «нагладко» острижен — зачем-то стригся так по инерции до второго курса института! И тут со своей стрижкой, временным паспортом и временным читательским билетом был-являлся, сами понимаете, инородным организмом, почти никак не вписывающимся в почтенную Государственную публичную имени Виссариона Григорьевича Белинского.

Этот странный, дикого вида подросток в кирзовых ботинках и дрянном синем костюме искал-выкапывал в каталоге не менее странную книгу: «Зоогеографию» профессора Пузанова. Почему-то никак не верилось, что она в библиотеке есть. И она появилась, даже с тем же полосатым бурундучком на обложке. Та же самая и все-таки будто не та. Она была словно моложе, чище, новее, но., не роднее. Должно быть, вот диво! — ее никто, ни разу не востребовал. Не читал. Открытие поразило. Неужто никто не захотел ее читать?!? Как бы там ни было, я взял светло-коричневую книгу, с трудом нашел свободное местечко в зале и принялся читать. Однако, почему в этом переполненном читающими, листающими скучном зале… «Любите книгу, источник знания. Она поможет вам…» «Всем хорошим во мне я обязан книгам». «Без книг — тяжко»… Почему в этом зале «Зоография», желанная «Зоография», оказалась тоже скучной, не читалась, не ложилась на душу так, как раньше? Была она вовсе не моя. И совершив к Пузанову еще одно-два паломничества, я прекратил хождение в «государственную публичную библиотеку», где (так казалось) на меня смотрели лишь как на мелкого жулика, вот-вот готового что-то «свиснуть». Та книга оказалась не нужна и мне. И, помнится, я злорадно порвал и выбросил свое временное читательское удостоверение с твердым намереньем никогда больше не заглядывать в библиотеки.

Конечно, я нарушал клятву. Редко, но уж совсем взрослым и уже писателем, я приходил сюда за другими книгами. Мне даже оформили абонемент № 1, с правом брать книги на дом. Теперь в библиотечном каталоге под моей фамилией значился целый раздел. Но и тридцать лет спустя, меня встречала та же ворчливо-гневная, как бы каменно-вечная Зоя Григорьевна. Она не изменила своего отношения ко мне, — «какой он писатель, если живет не в Москве и если нет у него, не значится под номером каталога толстых романов «Заре навстречу» или «Я твой сын, Россия!» Все это легко читалось в презрительных глазках фурии. Ей и теперь казалось святотатством выдавать мне, почти нахалу, драгоценные книги с библиотечной наклейкой и штампом: «Городская государственная публичная имени…»

А чтобы завершить рассказ о книге профессора Пузанова, я прибавлю, как однажды — было это в конце пятидесятых годов — зашел в низенький, известный всем горожанам, а особенно книголюбам (странное слово, вполне сходно с понятием водолюб — черный большой жук, — а есть еще водолюб малый черный, который большим никогда не становится) магазин «Бук-книга» с его обычным тленным запахом книг былых, старых, старящихся, вовсе не молодых, а также пытающихся сохранить незахватанную свежесть, что им, как женщинам «из вторых рук», никогда не удается. Бегло, привычно оглядывая их, — скрепя сердце, иногда покупал такие книги, — я вдруг увидел лежащую в витрине «Зоо-гео-гра-фи-ю»! Все ту же самую, светло-коричневую. И «проф. И. И. Пузанов» было вдавлено на переплете. Сказать, что я бросился в кассу — ничего не сказать. Медленно, будто подбираясь к редкостной бабочке-орнитоптере и боясь ее вспугнуть, — улетит не поймаешь, — медленно-медленно и, не сводя глаз с книги, я, как можно увереннее, глянул на продавщицу и попросил дать мне книгу. Мне все казалось, что «Зоогеографию» вдруг кто-то возьмет, опередит или уже ушел платить. Я решил, что ни за что не выпущу ее из рук! Не отдам никому! Но продавщица совсем равнодушно сунула-подала мне ее. В ко всему надоевших косметических глазах не мелькнуло и тени интереса. Есть такие девушки, сплошь состоящие из одного безучастия. Я открыл книгу, чтобы, кажется, взглянуть на бурундучка. Он был на месте. Взглянул на цену и, сказав: «Я беру! Отложите, пожалуйста», — отправился в кассу. Так через двадцать лет «Зоография» вернулась ко мне, чтобы встать на самом почетном месте в моей библиотеке.

Двадцать лет! За эти годы из стадии восхищенной миром восторженной личинки я превратился в озабоченного этим же миром и уже битого жизнью человека, я прошел уже первичное самоутверждение — работал учителем, обрел семью, должен был зарабатывать деньги, которых мне вечно не хватало и которых ради я трудился даже на двух работах, коль не считать третьей — творческой. Все шло своим чередом. «Зоогеография» благополучно стояла на полке. И, казалось, ждала своего часа. Сказать, что теперь, обладая ею, я стал к ней равнодушен, не могу совершенно. Нет. Теперь она тепло грела меня, и временами я принимался за ее чтение с тем наслаждением, какое неведомо мне при чтении любой другой книги. Я давал себе слово прочесть ее вновь, всю, по порядку, страница за страницей, обдумывая и даже записывая самое главное. И ни разу не осуществил желания до конца. Дела отвлекали и, в конце концов, книга ставилась на свое прежнее месте, и опять по мне словно шло ее прекрасное здоровое дыхание — мудрости и знания. То, что книги живут и дышат, известно всем, то, что они греют и умудряют — известно тоже. Вот почему я не мыслю своей жизни без книг и если даже не читаю их всех — теперь просто невозможно — они нужны мне для ощущения духовного и даже физического здоровья и равновесия. После же «Зоогеографии», прочитанной мною на пороге отрочества, я прочел и перечел, наверное, тысячи книг, в их числе сотни философских и объясняющих устройство мира. Но почему все они, вместе взятые, головоломно сложные и взыскующие как будто к высшим истинам, не заменили мне этой одной» не родили такого обилия ответных мыслей?

В мудрейших астрономических гипотезах с формулами теории относительности и другими формулами с неумолимостью математической логики вроде бы доказывалось рождение Земли из холодной газово-пылевой туманности. И я пытался найти тут истину. Но разум, всегда зависящий, по крайней мере у меня, от, быть может, чрезмерно развитой интуиции, всегда говорил мне, что все было не так. И я предполагал, что в момент квазичудовищного взрыва, родившего миллиарды лет назад всю эту расширяющуюся в пространстве Вселенную, когда Солнце, рядовая звездочка, явилось из сгустка клубящейся плазмы, оторванного от центра Галактики на ее окраину, в момент концентрации и рождения его, как светила, часть вещества, более легкого и состоящего из железа, кремния, азота, гелия, водорода расположилась концентрическими кругами вокруг (простите тавтологию!) новорожденной звезды и, подчиненное тем же законам движения, вращения и тяготения, образовало планеты. Если представить солнечную систему как единое целое, то она, мне думается, во всем похожа на атом — в центре атомное, термоядерное ли живущее и пульсирующее ядро (солнце), а далее плотные оболочки, сконденсированные в планеты: Меркурий, Венера, Земля, Марс (по моей теории их плотность, а значит и сила тяжести, должны уменьшаться по мере удаления от солнца, кажется, так оно и есть), и далее уже планеты, составляющие, как бы водную и газовую часть этой сверхпланеты. Юпитер, Сатурн, Уран, Нептун, Плутон должны состоять из видоизмененной воды, метана, гелия и водорода. Точно так построена и планета Земля, и почему бы эту картину, весьма приемлемую для меня, не попробовать опровергнуть с помощью великой математики и физики в соединении с химией? Нет основания не полагать, что все планеты и Солнце, как звезда, живут своей особой, но подчиненной единым Вселенским законам ЖИЗНЬЮ. Они проходят все те же простые стадии, каким подвержена и так называемая органическая жизнь: рождение, образование спутников (детей), — так Земля на каком-то раннем этапе, наверное, родила Луну, выплеснув в пространство излишек бешено вращающегося вещества, и Луна была вначале очень близко и танцевала с Землей быстрый, но все замедляющийся с течением времени «вальс». Расчеты и теории говорят, что еще в мезозойской эре она была гораздо ближе к Земле и по ночам занимала едва не четверть Неба! То-то было светло! И, возможно, она грела Землю отраженным светом, как рефлектор! (А оледенения не связаны ли с постепенным удалением Луны? А разломы, движение материков не связаны с ее былой близостью? А под ее светом не активнее ли росли леса в каменноугольный период? А? И так далее)… Согласно многим теориям (и моей также) внутреннее «солнце» Земли, ее атомное ядро, ее «топка», ее «сердце» работает на жизнь. И если б внутренняя «печь» не топилась, планета давно была б без следов органической жизни. Сформировалась же эта жизнь лишь после появления водной оболочки. И если сегодня вода составляет 71 % от земной поверхности (Земной? Поверхности?), то в период детства (или весны?), когда Земля была куда более горячей по всем перечисленным причинам (и может быть, располагалась ближе к Солнцу), она, естественно, была окружена сначала атмосферой смешанно-газового состояния, из какого, по мере остывания, возникла вода, и лишь позднее залила этим кипящим «бульоном» всю поверхность, перемещая и перемешивая ее чудовищными приливами и отливами. На дальнейшей стадии остывания, удаляясь от Солнца (и от Луны), Земля, можно точно предположить! была единым океаном, ведь ледниковых шапок на ней еще не было и вполне доказано: стоит растаять льдам Антарктиды и вообще всем снегам и льдам — Земля и сейчас станет «Водой». Она была «планета Вода», вода кипящая, теплая и прохладная в районах полюсов, где, возможно, родилась первичная жизнь, возникающая, так думается, во всех или во многих звездных системах, особенно на окраинах Галактик. Жизнь вовсе не исключение, а правило развития миров. И очень скоро это будет доказано.

Лишь после образования гидросферы образовалась и атмосфера Земли, вероятно, также подверженная закону тяготения, с размещением более плотных газов у поверхности воды и более легких в высотных слоях. Водная поверхность Земли обусловила и наклон оси, когда во время чудовищных приливов в одном полушарии, обнажались поверхности суши в другом. Я склонен предположить, что именно эти колебания родили ритмику, как необходимое условие биологической жизни. Прилив — отлив, потепление-похолодание, день — ночь, движение и относительный покой, вода — суша. Можно предположить, что первичная жизнь имела не кислородную, а только азотную основу. А кислород планета копила уже в процессе развития биологической активности. Простейшие организмы, перерабатывающие неорганические вещества в органику, накопили Земле и чистый кислород и несравненно более сложную нефть.

Жизнь. Жизнь… Мы понимаем ее обычно не философски, как постоянное непрерывное движение, и значит, развитие, в то время как жизнь есть естественное и постоянное изменение, видоизменение, видообразование, распадение и новое превращение. Это переход элементов из одного состояния в другое, с помощью изотопов, и само рождение элементов из еще не познанных частиц энергии и вещества. Я убежден, что именно так рождается водород, из водорода путем накопления частиц — гелий и так далее вплоть до урана и разрушающихся трансурановых элементов, когда частицы начинают снова «отщепляться», а, значит, происходит все тот же процесс «разрушения», как основа будущего созидания. И разве это не жизнь? — процесс рождения и разрушения гор и скал., рост кристаллов, которые индийские философы вообще относят к первичным формам органической жизни и даже сознания, а, значит, могущества и действия, через никем не понятые еще, лишь считающиеся магическим и свойства и состояния? Все связано со всем. Все зависит от всего. Единица основа множества. Множество распадается на единицы. Энергия, еще не ведомая нам или знакомая лишь в прагматических, эмпирических формах, вроде огня или электричества, движет жизнью, и эта энергия лишь переходит из состояния в состояние, аккумулируется в одном, чтобы, рассеявшись, вновь аккумулироваться в другом. (О, как любим мы все непознанное затаптывать с бычьим упрямством, а все сложное объяснять с позиции думающего муравья. Вам приходило в голову, что муравей, тянущий без всякого приказа хвоинку в гигантскую муравьиную пирамиду, и человек, несущий в дом любую вещь, вполне подобны? Что муравей прекрасно объясняет доступный его пониманию мир, точно так же как человек (и я в том числе) объясняю доступный мне мир. Уровень разный, а сущность одна).

Можно предположить, что развитие жизни шло от усложнения жизни неорганической, — что такое образование сложных химических соединений? СОЕДИНЕНИЙ!? Для того, чтобы на новом этапе родить переходные формы от жизни неорганической к органической, — вирусы, бактерии, к жизни растительной и, наконец, животной с обратным разложением ее опять в соединения неорганического порядка: грибы, бактерии, вирусы, органические кислоты, неорганические соли, некая и — новая волна жизни! Я ничего не открыл, а только примерно суммировал открытое. Эти волны гибели и возрождения жизни на все более усложненной и приспособленной основе шли практически с времен образования планеты, первичного океана с определенной степенью ускорения. Если бы этого ускорения, за счет накопления энергии, не существовало, жизнь и сейчас была бы на неорганических уровнях. Надо думать, что за периоды очень длительного благоприятного развития природа как бы формировала доминирующую форму растений и животных, заполнявших океан, а позднее и сушу. Она словно создавала своего «человека» и «человечество», таким «человеком» прошлого были в свое время аммониты, ракоскорпионы, рыбы, земноводные, динозавры, птицы, млекопитающие и, наконец, человек, выделявшийся в результате пятимиллионного (по предполагаемому числу лет) развития рода существ Хомо. Каждая волна творчества отрицалась Новой волной, сохраняя от старой лишь более приспособленные й не мешающие новой волне жизни формы. Так мелкие и не мешающие млекопитающим формы пресмыкающихся остались, занимая в природе разнообразные экологические «ниши», но вымерли все динозавры, которые «мешали». Так рыбы сохранились в водной среде, а птицы в воздушной, ибо это были их «ниши», но если б предположить, что человек создался бы в летающей или плавающей форме, он несомненно вытеснил бы и птиц, и рыб, что он и делает сейчас, осваивая эти сферы и уже почти вытеснив млекопитающих, кроме тех, что служат его пищей.

Эволюция не может обойтись без жестоких уничтожений всего чрезмерно развившегося и неспособного изменяться, эволюционизировать, иначе биологическая жизнь прекратилась бы, но не жизнь вообще, как превращение, распад и созидание. Регуляторами этой эволюции были внешние и отчасти внутренние условия. Изменение среды, в первую очередь сокращение поступающей на Землю энергии в виде солнечного тепла, затухание ядерных процессов в топке или их амплитуда, отдаление Земли от Солнца, замедление вращения, перемещение материков, изменение течений в мировом океане, как грелка-аккумулятор одевающем Землю. Когда неблагоприятные эти факторы складывались, наступало оледенение, похолодание морей (океана), воздвижение ледяных шапок, сокращение площади океанской грелки и — вымирание чрезмерно размножившихся видов (так было с трилобитами-аммонитами, ракоскорпионами, проторыбами, гигантскими насекомыми, земноводными, динозаврами, малосовершенными гигантскими млекопитающими третичного периода, несовершенными птицами и формами человека, так может исчезнуть и большая часть человечества, когда его деятельность, несовместимая с разумом (чрезмерное размножение, уничтожение лесов, неумеренная распашка земли, поедание животного мира, разрушение экологического баланса планеты и тому подобное, как, например, отравление гидро- и атмосфер), может привести к массовой гибели. Апокалипсис вовсе не выдумка. Он лишь предупреждение, и частично человек его уже испытывал во время эпидемий, войн, непредсказуемых взрывов, вроде Чернобыля. Что же до ранних времен, то похолодания губили леса еще каменноугольного периода. Именно тогда «волчок» Земли начал давать более ощутимые первые сбои. Обычно с такими катастрофическими спадами менялись геологические периоды и эры, созданные воображением и сознанием хомо сапиенс.

Массовую гибель динозавров, вроде бы не объяснимую на геологическом срезе земных пластов, подчеркивает тоненькая черная черточка, — след погибших от холода? Да скорей всего от холода лесов. Это уголь, растительность, которой, в конечном счете, питались все динозавры, даже хищные формы, существовавшие за счет травоядных, точнее, питающихся растительностью. А под слоем вечной мерзлоты, несомненно, лежат леса, погибшие уже во время близких к нам оледенений. Их количество возрастает в геометрической прогрессии, и тем самым сокращаются и укорачиваются, ускоряя бег жизни, геологические периоды. Может быть, какой-нибудь математик найдет здесь особый закон чисел, закон этот неминуемо должен быть Предположением, что эра плазмы была 8 миллиардов лет, что эра первичной сформированности длилась 4 миллиарда лет, тогда на период «планета Вода» останется 2 миллиарда, на период начальной органической жизни 1 миллиард, на протерозой 500 000 000 лет. Архей — 250 000 000, мезозой 125 миллионов лет и кайнозой, в конце которого мы живем, 60 с небольшим миллионов лет. Ищите, математики! Ведь вы утверждаете, что вашей науке все доступно. Недаром древние благоговели перед числами!

Мне помнится, в какой восторг пришел мой отроческий ум, когда я узнал все из той же «Зоогеографии» о дрейфе материков — теории Вегенера. Я всегда был страстным поклонником, — скажем так, — географических карт. Самых разных: климатических, физических (и даже политических), вообще карт, где Земля изображалась как бы сверху, в широком плане и предметно. Карты я даже перерисовывал на кальку и складывал в особые папки с названиями: «Азия», «Южная Америка», «Африка», «Австралия», «Острова». Больших карт мира тогда не было, и пределом моих мечтаний было купить глобус. Даже самый маленький, школьный, в голубую и желто-коричневую краску. Ах, почему и теперь не продаются глобусы в качестве детских игрушек? На все мои приставания, главным образом к матери (к отцу было бесполезно, он просто не понял бы меня), ответ был жесткий: «Где их взять? Стоят дорого… Это не игрушка».

Мечты о глобусе не покидают меня и теперь, и будь я каким-нибудь высокопоставленным, высоковластным лицом, я, наверное, заказал бы глобус в треть комнаты, причем, изготовленный со всеми тонкостями, особенностями рельефа. Я, помнится, готов был украсть большую карту материков. Ведь снова все мои просьбы к родителям разбивались об это: «Негде! Незачем! Что еще за глупости?» Родители, как вы просчитываетесь, не внимая глупым просьбам своих детей… Особенно к страстным, настойчивым просьбам.

В моем распоряжении был только школьный атлас с картами, где материки совершенно ясно показывали, что когда-то они были единым плотом, но вдруг в каменноугольном периоде «поехали», стали расползаться, за миллионы, сотни миллионов лет приняли настоящую форму. Я читал у Пузанова, что сходные теории дрейфа континентальных плит высказывали и другие ученые, но Вегенер все высказал точнее, яснее и даже погиб где-то в ледниках Гренландии, пытаясь математически доказать свою теорию. Доказать! До-ка-зать!

И, наверное, ничем не хуже Вегенера я исстриг школьный атлас, чтобы теорию дрейфа континентов изучить по-своему. Я пришел к другим выводам. Материки вряд ли были однорядной плитой. И они «поехали» не в каменноугольном периоде, а сразу, как только сформировались, они «ехали» по более жидкой в то время и более горячей «сигме», вероятно гораздо быстрей, чем сейчас. Они «ехали», и «едут» даже под водой. Там, где сейчас громоздятся горы: Альпы, Гималаи, Кавказ, Урал — были моря и морские проливы. А дрейф материков направлен вовсе не в одну сторону, не только в западном направлении, ко и в южном! и в северном! Так, по моей теории получалось, что Индия была соединена с Антарктидой, Австралией и Африкой (остаток — Мадагаскар и мелкие острова). Мне пришло в голову, что материки плавают все с разной скоростью, в зависимости от их веса и глубины погружения в «сигму», в зависимости от тех сил, которые толкают их, и в зависимости от времени и мощности протекающих подземных процессов, ибо Земля то усиливает свою жизнедеятельность, то приглушает ее. Все получилось сложно и захватывающе. В моих руках континенты кочевали так и этак, и я был страшно счастлив, прикидывая, в какую сторону кочует теперь Австралия и как Антарктида, глубоко увязшая теперь в «сигме», да и к тому же еще умудрившаяся поместиться в нижнюю полюсную часть планеты, где движение также замедляется, слишком медленно переползает из одного полушария в другое. Мне казалось, что быстрее всего кочуют обе Америки, и, особенно, Южная, медленней всех Азия с Европой и довольно неспешно Африка.

Мне казалось, что и Пузанов (и Вегенер) напрасно отрицают былое наличие «мостов» суши, то есть тех соединений, какими животные одних континентов перемещались на другие. Мосты были, и не только за счет поднимания дна морей, но и за счет колебания уровня мирового океана. Что стоит хотя бы наполовину растаять льдам Антарктиды, чтобы земля снова превратилась в планету «Вода»? А что касается древних, каменноугольных лесов, то росли они всюду потому, что климат планеты был куда теплее, океан, в значительной мере остывший ныне, грел ее тогда, как печка (он и сейчас греет, лишь в меньшей степени), и Гренландия в самом деле могла быть зеленым материком, даже находясь на своем нынешнем месте. То же, что материки размещались сначала в экваториальной зоне, было для меня ясным, как божий день.

Великая книга! Я думаю, что обязан ей по крайней мере всей своей судьбой. Она учила меня думать, находить сладость в размышлении, учила оглядываться в текущую жизнь, все время сопоставляя с жизнью прошлой и жизнью биологической. Я привык все сопоставлять с этими главными осями — геологической и биологической жизнью Земли, и, мне думается, ошибки всех философов мира именно в том, что они не читали, не знали книгу профессора Пузанова «ЗООгеография».

Почему-то среди интересных и, главным образом, перечислительных характеристик животного мира той или иной области-подобласти Пузанов мало уделял места «энто-мофауне», — скажем его языком, а попроще, значит, миру жуков, бабочек, ос, стрекоз, прямокрылых (тараканы, сверчки, кузнечики), полужесткокрылых (клопы) и других таких существ, в то время как именно этот мир интересовал меня куда как сильно!

Я буквально с невыразимым наслаждением выписал из «Зоогеографии» вот такие абзацы:

«По свидетельству известного знатока бабочек Зейца в Южной Бразилии есть местности, где бабочки различных семейств, жуки, полужесткокрылые и двукрылые отличаются яркой синей окраской, но в соседней долине, в расстоянии нескольких миль к северу, кончается мир синих насекомых и начинается мир красных. Это замечательное явление иногда называют географическим изоморфизмом».

Или еще:

«Малайская подобласть, к которой относится Малайский полуостров, Филиппинские и Зондские острова по линии Уоллеса, может быть по справедливости названа Центральной, наиболее характерной и наиболее богатой из индийских подобластей. Вместе с тем по своей природе — это одна из наиболее богатых областей земного шара, «юг Земли» — по образному выражению французского географа Элизе Реклю. Климат типично экваториальный, влажный, с минимальными колебаниями температуры. Преобладающий тип растительности — тропический лес, почти не тронутый цивилизацией».

«По авторитетному свидетельству Уоллеса, лично собравшего на островах Малайского архипелага 111700 насекомых, «не многие страны в мире могут похвалиться более богатой и многообразной фауной насекомых, чем Индо-Малайские острова». Особенно эффектны мотыльки семейства Papillinidae (парусники). Упомянем великолепную, бархатисто-черную с зеленым, Ornithoptera brookiana и колоссальных Papillo memnon, наконец, Papillo paris с золотым и зеленым рисунком крыльев».

«Из насекомых Неогеи (Южной Америки) бабочки достигают невиданной нигде, даже на Малайском архипелаге, роскоши и изобилия. Космополитический (а значит, всемирно распространенный, только и всего, но И. И. Пузанову, я узнал позднее, досталось в сталинские времена за этот «космополитизм», и едва не прогнали из Одесского университета, где этот чудесный человек преподавал Зоогеографию — авт.) род РарШо представлен более чем 145 роскошно окрашенными видами; однако особенностью южноамериканской энтомофауны является семейство Heliconidae (Геликониды) и особенно — великолепные Morphidae (морфо), сверкающие металлически блестящими, голубыми и фиолетовыми, или же шелковистыми палевыми оттенками своих крыльев».

«Разнообразие видов бабочек в Южной Америке столь велико, что, по данным Уоллеса, в ближайших окрестностях одного лишь города Пара можно собрать до 700 видов дневных бабочек, в то время как во всей Англии их не более 64 видов».

Целебесский[30] Андроклес

«Целебес настолько своеобразен, что его приходится выделить в особую подобласть».

И. И. Пузанов. «Зоогеография»

— На Целебесе, — сказал мне Рассел, когда во время гулянья по окрестностям его поместья мы присели отдохнуть на скамью из расколотых вдоль, обструганных бревен, — на Целебесе, удивительном острове, — удивительная и фауна. А бабочки, Генри, особенно. Знаешь, дружище, пока я находился там, мне все время казалось, что я на обломке исчезнувшего горного массива или даже потонувшего гористого континента. Какие там горы! Ущелья! Скалы! Водопады! Такие быстрые горные реки! И фауна не схожая ни с чисто малайской, как на Яве, Суматре, ни с австралийской. Есть, конечно, и то, и другое. Но главное — столько самостоятельных видов, столько эндемиков, принадлежащих лишь этому острову! Меня не оставляло чувство, что я на горном хребте — и вспомни странную пятипалую конфигурацию острова. Так могли сформироваться лишь цепи и отроги горного массива, долины которого под водой! И вот, я думаю, Генри, от Целебеса на восток и северо-восток простиралась когда-то огромная страна, нечто вроде азиатских Кордильеров, от которых остались Филиппины, Япония, Курилы и так до Камчатки…? Вот как интересно было бы тщательно изучить и сравнить фауны и флоры Целебеса, Филиппин и Японии? Если б они оказались сходными, а особенно флора, ведь она древнее фауны и более статична, более сохранилась, моя теория была бы доказанной! А это означало бы, что Азия некогда была гораздо большей! И прочнее соединялась с Америкой!

— Альфред, — сказал я с восторгом. — Ты выдвигаешь всегда такие диковинные гипотезы, что самое удивительное, — они кажутся реальными! Ты истинный ученый, и твоя теория эволюции, на мой взгляд, ничем не уступает теории Чарльза!

— Ну, нет, — тотчас возразил Рассел. — Дарвин — это мыслитель куда более высокого порядка. Я лишь присоединяюсь, и охотно присоединяюсь к нему, признавая его приоритет. Я не хочу никакой борьбы за приоритет. Зачем? Он мыслитель, а я всего лишь простой натуралист. Он яснее увидел, лучше понял, точнее объяснил теорию изменчивости видов независимо от меня. Ах, Генри! Ученым должно руководить только чувство истинности, но не чувство зависти!

Лицо моего друга, спокойное и величественное, — к старости он стал просто образцом великого ученого даже в своем облике: седая борода, очки, крепкая фигура и по-прежнему безмятежный взгляд фанатика, знающего накрепко свои незыблемые истины, — было спокойно и добродушно. Сколько я помню Рассела, он никогда не был подвержен действию гнева, сильной печали, зависти, злобы и отчаяния, — он всегда был ровен, собран, добродушен и никогда не жаловался на свои неудачи, а их у него (я-то знал!) было предостаточно.

— На Целебесе, — продолжал он спокойно, — даже бабочки какой-то особой формы и размеров, не похожие часто на представителей близких родов. На Целебесе водится макак, очень похожий на африканских павианов! Там есть дикая свинья — бабирусса, и она тоже отчасти напоминает африканских свиней-бородавочников. В лесах живет бычок-аноа, столь примитивный, что его можно принять за вымерших третичных млекопитающих. Подобные виды не встречаются нигде. Вблизи Целебеса, на Комодо и других мелких островках живут гигантские вараны величиной с крокодилов.

— А бабочки Целебеса, — продолжал Альфред, — восхитительны. Здесь встречается, например, великолепнейший вид парусника — Папилио блюмей! Громадный, зелено-коричнево-синий, переливающийся, как муаровая лента! Он восхитителен, а величиной далеко превосходит своих отдаленных родичей из Индии. Кстати, вот еще необъяснимая загадка, ты знаешь, что все виды животных на островах мельчают, но бабочки с Целебеса исключение из этого правила. Жемчужиной же бабочек Целебеса, конечно, является не Папилио блюмей, а Папилио андроклес[31] — громадная желтовато-белая бабочка эта с особой полосатостью по верхним крыльям, конечно, тебе известна, и ты знаешь, что самое удивительное — длиннейшие ее «хвосты» на задних крыльях! Не бабочка, а какой-то китайский дракончик. И я, разумеется, знал о существовании Андроклеса, когда приехал на Целебес. Одной из главных моих целей было собрать наиболее полную коллекцию бабочек острова. Их ценят все любители, и я просто горел от нетерпения заполучить этого хвостоносца как одно из главных чудес Целебеса. Ты и представить себе не можешь, Генри, как я намучился, пока его обнаружил! На побережье нигде эта бабочка не встречалась, и ее даже никто не знал. Я показывал малайцам цветные изображения, и все отрицательно качали головами. Такой бабочки нет! Я жил тогда в доме у одного голландца, скорее он был, наверное, немцем, — Мессмана на ферме, куда он любезно меня пригласил. Мессман имел большую плантацию кофе, фруктовый сад и молочное стадо из двадцати коров. Он вел безбедную жизнь, но был очень строгим хозяином и, видимо, умел считать каждый пенс. Во всяком случае, Генри, мы как-то заговорили о доходности его хозяйства, и Месснер сказал мне, что любое дело приносит доход, если его вести с умом и расчетом. Он привел даже нашу пословицу: «Позаботьтесь о пенсах, и фунты сами о себе позаботятся». Однако, друг мой, ты еще подумаешь, что я старый скареда, и давай-ка пойдем к ленчу, я проголодался изрядно и ты, наверное, тоже.

— А как же чудесный Андроклес? — спросил, я, поднимаясь со скамьи.

— Андроклес? — переспросил Рассел. — Ах, да… Я ведь, Генри, не смог его добыть, тогда начинался уже дождевой сезон. Насекомых во время дождей ловить очень трудно. Они прячутся. В Малайзии дожди донимали меня начиная с ноября. Весь ноябрь, декабрь, январь и февраль льет, как во время потопа. Погожие дни редки, реки выходят из берегов, и, похоже, радуется одна растительность, вбирающая влагу. В свою первую поездку на Целебес я, что называется, занимался разведкой. Делая длинные походы вдоль побережья, охотился на птиц, собирал насекомых и просто привыкал. На Целебесе в это время, я был там с сентября, дуют сильные ветры и ловить бабочек в ветер тоже весьма проблематично. Приходилось искать укромные места, опушки, лесные дороги. Здесь было много бабочек из семейства данаид, а также пьерид (белянки), которые на Целебесе и Новой Гвинее очень разнообразны и окрашены часто вовсе не в белый или желтый, а во все цвета спектра. Есть замечательно полосатые, красные, желтозеленые и даже черные! белянки, хотя самые красивые из пьерид, по-моему, все-таки живут в Перу и Бразилии. Из моих первых прекрасных находок на Целебесе была поимка нескольких орнитоптер, совершенно изумительной величины и окраски. Вначале, Генри, я чуть не скакал от восторга, добыв первую из них. Крылья ее были блестящие бронзово-черные, а нижние — с яркими черными пятнами по зеленому и желтому. Я думал, что открыл новый вид, но впоследствии это оказалась разновидность Орнитоптеры ремус[32], правда, очень редкостная.

Эта великолепная добыча чуть не пропала, — продолжал. Альфред. — Дома, еще вдосталь налюбовавшись на красавицу орнитоптеру, я расправил ее и, поместив сохнуть в отдельный застекленный ящик, повесил на бамбуковое дерево. Я боялся, как бы драгоценную бабочку не испортили муравьи. Затем я занялся набивкой чучел и тушек птиц, но что-то все время тревожило меня. В конце концов я встал и пошел посмотреть ящик с орнитоптерой. И, бог мой, что я там увидел — по шнуру уже лезли в ящик мелкие красные муравьи, те самые, Генри, что жгутся, как спичкой, несмотря на свой малый размер. Сняв коробку, я убедился, что муравьи уже там, и с проклятиями принялся вылавливать этих тварей, иначе бы они в момент испортили всю бабочку. Я долго не мог опомниться и не знал, куда поместить находку. Наконец, мне пришла блестящая идея, и я пользовался ею всегда, когда хотел сохранить в целости особо редкие экземпляры от муравьев и термитов. Я попросил у своего хозяина блюдо, налил воды, поставил в него чашку, а на чашку ящик с бабочкой и другие мои сборы в коробках. Так, Генри, я спас мою орнитоптеру. Я дожил до начала декабря на ферме, Но дождь, начавшийся в ноябре, все лил, и кругом все превратилось в огромное болото: рисовые чеки, дороги, поля, на целые мили вода и дождь. Мне даже казалось иногда, что так вот и начинался мировой потоп! Одни водоплавающие птицы да буйволы, которые в Азии, по-моему, заменяют бегемотов и так любят лежать в воде, выставив только свою могучую рогатую голову, да еще лягушки были счастливы. Лягушки эти теперь устраивали перед моим жильем такие концерты с вечера до утра, что я маялся бессонницей и все вспоминал ту местность на Амазонке, где мы с тобой жили в наше первое путешествие. Лягушки на Целебесе, Генри, ей-богу, особые, они способны создавать даже весьма музыкальные звуки, ни на Борнео, ни на Суматре я не слыхал таких певцов. В общем, в декабре я покинул гостеприимного господина Мессмана и отправился на острова Ару. О том, что я там делал и какую великолепную орнитоптеру добыл, я уже тебе рассказывал, — заключил Альфред, ибо мы подошли к каменной ограде его виллы, и любимая колли уже мчалась к нам встречать хозяина.

К сожалению, больше мне не довелось слушать рассказы Рассела о его пребывании на острове Целебес и поимке (ловле) тамошних редкостных бабочек, в том числе и упомянутых Папилио андроклес и Папилио блюмей, поэтому я решил привести подлинные его записки из книги, еще при жизни автора ставшей библиографической редкостью.

«Дождь продолжался 5 месяцев! Я снова приехал в Макассар 11 июня, занял свою старую квартиру в Мамаяме и принялся сортировать, приводить в порядок, чистить и укладывать свои коллекции, сделанные в Ару. Я занимался этим целый месяц, отослав свои коллекции в Сингапур, починив свои ружья и получив из Англии новое ружье и запас булавок, мышьяку и др. необходимых принадлежностей, я почувствовал новые силы и новую охоту к работе…

После обеда здесь было необыкновенно жарко, и через несколько дней у меня сделалась такая сильная лихорадка, что я решил удалиться. Поэтому я выбрал себе место за милю отсюда, у поросшего лесом холма, где Мессман (брат первого, Яков) велел построить для меня небольшой красивый домик, состоящий из большой красивой веранды (Рассел не был стилистом, но так как текст подлинный, привожу его без литературной обработки) или открытой комнаты, небольшой спальни и маленькой кухни. Как только дом мой был готов, я перебрался в него и нашел эту перемену очень приятной. Находящийся подле меня лес был необыкновенно чист и состоял из высоких деревьев, между которыми было много пальм, из которых делают пальмовое вино и сахар. Здесь также было довольно хлебных деревьев со множеством больших сетчатых плодов, составляющих превосходную овощь. Почва была покрыта толстым слоем сухих листьев, как это бывает в английских лесах, все горные ручьи совершенно высохли, и едва можно было найти каплю воды или даже сырое место. За пятьдесят шагов от моего дома находился большой и глубокий водоем, где можно было иметь хорошую воду и где каждый день я купался, т. е. выливал на себя несколько ведер воды.

Главными предметами моих поисков были редкие и прекрасные бабочки Целебеса, и я часто встречал совершенно незнакомые мне виды, но они были так быстры и пугливы, что ловить их было необыкновенно трудно. Лучшим местом для них служили высохшие русла горных истоков, где на сырых местах или болотистых лужках, а иногда даже на совершенно сухих выступах можно было найти всевозможные виды насекомых. В этих горных местах водятся самые красивые на свете бабочки. Между деревьями быстро вьются три вида орнитоптер, имеющие от семи до восьми дюймов от конца одного крыла до другого и испещренные атласистыми желтыми пятнами на черном фоне[33]. Над болотистыми местами кружатся рои прекрасных полосатых голубых бабочек Папилио милетус и телемахус, великолепны золотисто-зеленые Папилио макдоу и редкие маленькие ласточкохвосты Папилио резус. Несмотря на их чрезвычайно быстрый полет, мне удалось собрать целый ряд прекраснейших экземпляров этих видов.

Редко я волновался так, как во время моего пребывания здесь. Когда я в шесть часов утра пил свой кофе, на деревья, находящиеся у моего дома, часто садились очень редкие птицы; и я, еще в туфлях, бросался к ружью и иногда убивал птицу, которой бы мне не найти и в несколько недель. Большие целебесские птицы-носороги (Buceros cassidivi), громко хлопая крыльями, часто садились на высокое дерево, прямо против меня, а черные павианы (имеется в виду хохлатый макак) удивленно глазели вниз на такое вторжение в их владения. Ночью вокруг моего дома бродили целые стада диких свиней, что заставляло нас тщательно убирать все съестное и все хрупкое. При восхождении солнца я иногда в несколько минут собирал на срубленном дереве больше жуков, чем в другой раз за целый день и, таким образом, употреблял с пользою свободные часы, которые в деревне или далеко от лесу пропали бы совершенно даром. Тут, где из сахарной пальмы сочился сок, слетались массы мух, и в полчаса я собрал свою лучшую и замечательную коллекцию этой группы насекомых.

А потом, что за приятные часы переживал я, бродя вниз и вверх по руслу высохшей реки, покрытому сучьями, камнями, опрокинутыми деревьями и оттененному роскошной растительностью. А вскоре узнал каждую нору, каждый выступ, каждый пень и, затаив дыхание, осторожно приближался к месту, где надеялся открыть новые сокровища. В одном месте я находил иногда редкий вид бабочки Тахирис заринда, которые при моем приближении распускали свои яркие оранжевые и киноварно-красные крылья и смешивались с прекрасными полосатыми голубыми бабочками. Там, где густые ветви спускались над углублением, я всегда ожидал найти большую отдыхающую орнитоптеру, которую тогда очень легко поймать. На гнилых пнях я, наверное, мог рассчитывать найти редкий вид небольшого тигрового жука. В густых кустарниках мне иногда попадалась маленькая металлически-голубая бабочка (амблиподия) и редкостные и красивые лиственные жуки из семейства гиспин и хрихерзомилид.

Большую часть насекомых я нашел по дороге между верхним и нижним водопадами и на краю верхней выемки. Большие полупрозрачные бабочки Идея тондам медленно летали здесь целыми дюжинами, и здесь же я нашел давно желанное насекомое — великолепную Папилио андроклес[34], одну из величайших и наименее известных бабочек из ласточкохвостых. Я был так счастлив, что в продолжение моего четырехдневного пребывания у водопадов я собрал шесть прекрасных экземпляров этого вида. Когда это чудесное создание летит, то длинные белые хвосты его развеваются как знамена, и когда оно спускается к берегу, то высоко поднимает хвосты, как бы боясь их испачкать или повредить. Эта бабочка даже здесь встречается очень редко, так как я видел всего не более дюжины экземпляров, и за многими из них мне пришлось — несколько раз пройти взад и вперед по берегу реки, прежде чем удалось их поймать[35]. Когда в полдень было особенно жарко, сырой берег маленького озера у подножья верхнего водопада представлял необыкновенно красивый вид: он весь был испещрен яркими группами оранжевых, белых, синих и зеленых бабочек, которые при моем приближении сотнями взлетали в воздух, образуя красивые пестрые облака.

На всем архипелаге я не видел таких пропастей, ущелий и бездн, как здесь. Почти на каждом шагу встречались крутые склоны и громадные валы, и дикие утесистые массы окаймляют все горные долины. Нередко видишь совершенно отвесные или даже нависшие скалы от пятисот до шестисот футов вышиною, и несмотря на это, они все-таки покрыты роскошной растительностью. Папоротники, пандановые, кустарники, вьющиеся растения и даже лесные деревья образуют густую вечнозеленую сеть, в промежутках которой белеют известняковые утесы, или зияют темные пещеры и пропасти, которые здесь очень часты. Пропасти эти вследствие своего особенного строения покрыты богатой растительностью. Поверхность их очень неправильна, изрыта углублениями и щелями и покрыта глыбами, нависающими над отверстиями темных пещер; но из всякой выдающейся части образовались сталактиты, спускающиеся причудливыми готическими завитками над ямами и углублениями, которые служат отличной и крепкой почвой для корней кустарников, деревьев и вьющихся растений; роскошно зеленеют они в теплой чистой атмосфере и благодетельной влажности, которую постоянно испаряют утесы. В тех местах, где склоны представляют ровную и скалистую поверхность, они почти обнажены или кое-где покрыты лишаями и кустами папоротника, растущими в небольших расщелинах».

И еще об одной, уже упомянутой, целебесской бабочке Рассел пишет:

«Я нашел (здесь) только несколько экземпляров Папилио блюмей, которые принадлежат к самым красивым бабочкам, когда-либо мною виденным. Эта зеленая с золотом ласточкохвостая бабочка с лазурно-голубыми ложкообразными подвесками попадалась мне летающей около деревьев на солнце, но большей частью в поврежденном состоянии».

А поднявшись высоко в горы, Рассел увидел там следующее:

«Массы невкусной малины и голубые и желтые сложноцветные придают местности вид умеренного пояса: мелкие папоротники и орхидеи вместе с мелкой бегонией на утесах составляют субальпийскую растительность. Лес, впрочем, необыкновенно роскошен; благородные пальмы, панданусы и древовидные папоротники необыкновенно многочисленны, и лесные деревья сверху донизу покрыты орхидеями, бромелиями, аройниками, ликоподиями и мхами».

На этом кончались доступные мне его записи по Целебесу.

ВОСПОМИНАНИЕ ПЯТОЕ:

определитель Плавилыцикова

Пожалуй, самой ясной приметой весны, тепла, вообще какого-то решительного сдвига в зимней природе, всегда считается явление первых бабочек. Бывает, снегу синё и бело, еще и проталин нигде, а в теплый, с индиговым небом полдень (густо-синим, сиреневым даже и фиолетовым — не голубым!) вдруг мелькнет над заборами, над крышами рыжеватый живой огонек. И крик, обязательно чей-то восторженный крик: «Ба-бочка! Бабочка!!» Значит — весна.

Обычно самая первая бабочка в городе ли, в деревне, вообще близь строений — крапивница. Она зимует, забившись в щели, и вылетает на свет отнюдь не только разбуженная теплом. Она знает, когда вылетать, и предчувствует изменения погоды (я не случайно сказал, что крапивница — первая бабочка в городе и деревне, потому что в лесу и даже в поле первой является и бойко летает над сплошным снегом мелкая бабочка весенница березовая, которую знают лишь коллекционеры и энтомологи. Весенница принадлежит к ночным бабочкам, хотя и летает днем, принадлежит она к семейству пядениц, в то время как крапивница из обширного семейства пестрых, ярких и бойко летающих нимфалид).

Я уже писал о первых вспышках увлечения в собирании бабочек, писал о своих энтомологических мечтах, рожденных книгой профессора Пузанова, но все это было именно вспышки и мечты, ибо истинное увлечение бабочками пришло ко мне много позже, когда я уже заканчивал педагогический институт — что за диво?! Никогда не хотел быть учителем, с первых дней не любил школу, всегда старался быть от нее подальше — и вот уже без пяти минут учитель, да хоть бы еще биолог (училась же безуспешно моя мама на естественно-географическом), а тут кончаю литературный факультет. Судьба всегда вела меня одними лишь ей ведомыми путями. Вот посмотрите сами: любя биологию, считая себя прирожденным биологом, я получил квалификацию учителя литературы, но этого мало, я никогда не работал литератором, а преподавал историю и обществоведение, на мой взгляд — самый заурядный предмет. Даже вид и запах школы был мне противен с детства, но пришлось отдать ей (школе) долгих девятнадцать лет, причем работал многие годы директором, то есть человеком, у которого потихоньку выщелачиваются все человеческие качества и он превращается (если не снимут с работы за проступки) в ужасную ходячую добродетель и говорит только ужасными словами: «успеваемость», «посещаемость», «методкабинет», «педсовет», «вызвать родителей», «сообщить на производство», «летние каникулы», «совещание в районо» и еще «гороно — обл-оно». Оно… «Похвальная грамота». Этим путем шел, полезным для общества, абсолютно бесполезным моей душе. А душа (или судьба?) требовала чего-то захватывающего, чего-то так нужного вопреки этой трезвой логике жизни, ведущей к моему самоуничтожению.

Слава вам, бабочки, птицы, природа, ловля соловьев и выкармливание птенцов-жаворонков, слава вам, книги, тащившие прочь от школы, из ее затягивающей, засасывающей меня повседневщины, благономеренной лжи и тоскливой рутины. Я преподавал историю и обществоведение, и не ту совсем историю, какой она была и какую я уже знал на себе и видел вокруг: я преподавал «Год великого перелома», «Курс на индустриализацию», «Курс на коллективизацию», «Уничтожение кулачества как класса» и «Десять Сталинских ударов» в Великой Отечественной войне…

Иногда я думаю, уж не крапивница ли спасла меня? Как-то в книжном магазине, безнадежно почти рассматривая витрину абсолютно ненужных мне научно-популярных книг (как умеют и сейчас издавать массу книг популярно-ненужных!), я наткнулся взглядом на серую толстую книгу: «Определитель насекомых». На коленкоровом переплете был вытиснен большой рогатый жук. Такой жук тотчас припомнился. Он был в той первой коллекции, найденной мною в кладовке. Отец называл жука «румынским». Привез жука отцов двоюродный брат, который воевал в Буковине и в Румынии, ездил на броневике и где-то нашел этого жука. Возил его всю войну привязанного за рог, а вернувшись, подарил отцу. Тот крепкий жук с гладкими коричнево-полированными рогами, как у оленя (он и называется «жук-олень»), оставил у меня очень радостные воспоминания. В детстве очень хочется ловить больших жуков. Олень же был сантиметров восемь в длину. Жук этот на переплете тотчас подсказал «Книга нужная!» Она была новой. Автор — профессор Плавильщиков.

Конечно, «Определитель насекомых» для человека, далекого от природы, книга тоже довольно скучная. И едва одолев страницу-другую, он почувствовал бы, как зевота сводит скулы. Но, что там? Кому это нужно: «Надкрылья такие-то, крылья — такие-то, встречается там-то и в такое время. Отличия: длина лапок, хоботка или еще каких-то совсем уж энтомологических деталей». Но для меня это было новое окно в тот вольный и за годы войны как бы заросший бурьяном одичалый мир. Какие там ба-боч-ки, какие жуки — если голод тянулся целое семилетие, от него уже (или от цинги, дистрофии) шатались, выпадали зубы, если вся жизнь недавних военных лет была и держалась на одном — борьбе за выживание. Теперь война позади, но все еще ее омерзело-практическое время передо мной, я помню его, оно все еще травит мою душу. Купив книгу, я даже на лекциях стал читать ее, стараясь не пропускать ни одной страницы, ни одной подробности. И вот, наконец, начало совершаться то, чего тайно ждала, к чему стремилась моя душа. Хаосный, необъятный, непонимаемый мной до конца мир бабочек, дневных и ночных, мир жуков, кузнечиков, сверчков, стрекоз, шмелей и ос, даже комаров и мух приобрел, благодаря определителю, ясное и стройное представление. Здесь давалась простая, точная систематика. Систематика! Я всегда любил ее, с наслаждением изучал. И теперь отряд бабочек или чешуекрылых, потому что вся яркость окрасок этих существ зависит от крохотных хитиновых «перышек»-чешуек, преломляющих свет, делился на бабочек дневных, или булавоусых (усики таких бабочек имеют утолщения на концах), и ночных, усики не имеют утолщений. Бабочки дневные летают днем, тельца у них тоненькие, крылья широкие и, садясь, они складывают их вместе вверх. Ночные (почему-то я их боялся и не собирал) толстобрюхие и волосатые, крылья складывают, за исключением пядениц, «домиком», «крышей», летают, в основном, ночью, хотя есть виды, например, бражники, летающие и днем.

Все дневные подразделяются на семейства: толстоголовок (мелкие бабочки с толстым туловищем, напоминающие ночных, но летают днем и крылышки держат вверх), КАВАЛЕРЫ, или парусники, — самые редкие, красивые, крупные и благородные, за парусниками идут ПЬЕРИДЫ (белянки) — всем известные белые или желтые в нашей фауне, хотя в тропиках они окрашены цветисто и ярко. Далее по определению стояли НИМФАЛИДЫ, многочисленные бабочки, очень яркие и пестрые (к ним-то и относилась столь «знаменитая» и всем известная крапивница). Теперь я знал, что она относится к роду Ванесса, и точное название Ванесса urticue. Попутно определитель объяснял, что к роду этому в европейской России относится еще три! вида. Есть, оказывается: крапивница большая, крапивница-многоцветница и крапивница Л-альбум, — то есть «Л» — белое, потому что на крыльях ее белая черточка, вроде латинской буквы «Л». (Читая определитель, огрызался. Оказывается, четыре крапивницы, а я наверное, всех за один вид принимал?!).

Дальше за нимфалидами стояли голубянки — бабочки мелкие и совсем крошечные. Их я знал давным-давно. Воспоминание тотчас родило картину: Лето. Берег речки. Грязь, исслеженная ямками коровьих копыт. Желтые полосатые осы ползают по грязи, будто ищут что-то, перебегают медные в золотинку жуки, пересыпается мошкара, и бабочки мелкие ясно и шелково-голубые вьются, роятся тут же. Трогательные и нежные создания — голубянки.

Замыкали подотряд дневных бабочек сатиры, или бархатницы. И опять воспоминания. Идешь летней, даже августовской, обкошенной луговиной, уже не поют птички, и тихий стоит лес, а бабочек еще много, и больше всего по углам и опушкам коричневых, маловзрачных, будто вырезанных из лоскуточков темного и линялого бархата. А сатирами (в честь спутников древних лесных божеств) названы еще и потому, что привязаны будто к лесу, как голубянки в реке.

Итак, толстоголовки, парусники, белянки, нимфалиды, голубянки и сатиры! Как проста ты, систематика дневных булавоусых![36] Как сразу встало все на свои места. И может быть, я первый придумал, что хаос, организованный в порядок, превращается в искусство! Или искусство до тех пор только искусство, пока в него не вторглась систематика (математика?!). Огорчала и бесстрастная точность определителя. Такой-то род, столько-то видов. Другой род — столько. Оказалось, — давным давно нет ни одной, не описанной, не учтенной дневной бабочки. (Ночные, видимо, есть, всякие там моли, пестрянки, совки, пяденицы, кто их всех учтет?) А дневных новых открыть не надейся, — разве что на Новой Гвинее, на Амазонке. Но Европа не Амазонка, Урал — тоже, — радуйся, хотя бы, что капустниц-белянок несколько видов. То же ведь (до определителя Плавильщикова) числил всех за один вид.

Конечно, листая определитель, я больше всего интересовался семейством парусников. И опять огорчение: великолепных этих красавцев во всей европейской части оказалось только 5 (пять!) видов, к тому же принадлежащих к разным родам. Вот они: МАХАОН, известный мне с детских лет, желто-соломенная, хвостатая, изукрашенная голубыми зубчатыми лентами и черными узорами бабочка-красавица. ПОДАЛ ИР ИЙ — похожий на махаона, лишь более светлый с полосатой клиновидной росписью и тоже с хвостиками (как бы отделяя от меня возможность поймать и даже просто увидеть, определитель уточнял распространение бабочки: «Центр. Юг»). АПОЛЛОН. Тут ждало меня простое и ясное открытие: да вот же это кто! Огромная белая «редкая», «очень редкая» по отцовскому определению бабочка! Аполлон оказывается, А-п о л-л о н! Бог света, поэзии, покровитель искусств у древних греков. Что ж, не худо назван красавец. Да, есть еще один вид аполлона! АПОЛЛОН ЧЕРНЫЙ (или МНЕМОЗИНА). Мнемозиной греки называли музу памяти? Мнемозина эта не имеет красных пятен на белых крыльях, а только черные, — потому и черный? Забавно… А пятый вид парусников, как сообщал Плавильщиков, — бабочка ПОЛИКСЕНА. По виду немножко сходная с махаоном, но желтоватая, мелкая и даже просто невзрачная (бывают и меж парусниками, оказывается, не красавцы?). Поликсену эту я тотчас отставил подальше. Водится на Украине. «Юг. степь». Где ее возьмешь? К тому же название родило мне образ классической старой девы — директорши некогда очень престижной женской школы. Поликсена эта (кажется, Павловна) была там вечной директрисой, а я — студентом первого курса, проходившего в школе так называемую пассивную практику — сидели на уроках, учились проверять тетрадки, слушали стажистов-учителей, а сами (больше всех, определенно, я) любовались стаями прелестных девочек в гимназических формах, не скрывавших, к тому же, боюсь, что подчеркивавших, столь же прелестные формы женские. Мы — студенты — были старше этих девятиклассниц-десятиклассниц на год-два. Но хорошо помню выражение застывшего ужаса, с коим Поликсена Павловна встретила пятерку парней-студентов, с каким не сходящим с лица опасением поручила нас особо доверенным лицам. Наверное, ей казалось, что мы тотчас испортим всю благочинную нравственность ее пансиона, и я помню, как однажды, завершив свои первые уроки, усталый и разочарованный, я стоял на школьном крыльце, закурил (был тогда еще весьма курящий), и как вылетела одна из присных директрисы, без предисловий завопила: «Вы что тут раскурились, молодой человек?! Вы кого тут ждете? А?! Вы девочек наших ждете?!» И еще в том же духе. А взглянув на окно директорского кабинета, увидел длинное, лучше сказать долгое лицо Поликсены все с тем же выражением тихого непроходящего ужаса.

Вот что мелькнуло в моем сознании, пока рассматривал-разглядывал рисунок этой зубчатокрылой представительницы столь влекущего меня семейства Папилио.

Книгу профессора Плавилыцикова я изучал чуть не всякий свободный вечер. Я читал ее на лекциях и в трамваях, завел тетрадь, куда вписывал названия бабочек. Отметил всех, какие могли встретиться на Урале, выделил более редких и желанных, словом, трудился, воображая себя теперь вполне эрудированным энтомологом, специалистом (ведь и Дарвин, помнится, не кончал естественногеографический факультет!). Я трудился под чуть насмешливые взгляды еще не привыкшей к разным «фокусам» мужа моей молоденькой девочки-жены. На втором курсе я успел обзавестись женой. И обладала она, к счастью, бесценным качеством, — если не во всем разделять увлечения мужа, то хотя бы и не противиться им, не грозить уходом и кочергой, и даже вроде бы помогать. Для женщин, повторю, свойство весьма редкое.

«Определитель насекомых» оказался тем странным катализатором или запалом, от какого с новой и даже непредсказуемой силой опять запылало мое увлечение миром насекомых. Но теперь я не просто стремился к неграмотному как бы обладанию цветными кусочками порхающего бытия, но приблизился, рискну сказать, к его научному пониманию и осознанию.

Я хорошо представлял — бабочки отнюдь не бесчисленны. Они могут быть почти одинаковы по видовому составу. Хоть с Украины, хоть в Англии, хоть в Западной Сибири. Перемещаясь, допустим, из Северной Африки, из Алжира, в широтном направлении через всю Евразию до Камчатки, не соберешь более 250–300 видов дневных бабочек, причем махаон из Алжира и махаон с Камчатки (позднее мне говорили, что махаонов ка Камчатке еще очень много!) будут лишь незначительно отличаться по цвету и величине так же, как репейница или крапивница. Я уяснил, что видовой состав бабочек будет меняться заметнее, если начать искать их с тундры, двигаясь на юг, что в разных биотопах (лес, горы, степь, пустыня) меня будут ждать и разные счастливые находки. Особенно в горах! Таких как Алтай, Тянь-Шань, Памир! Еще на Дальнем Востоке — там фауна бабочек включает уже и тропическое многоцветье.

Но никаких возможностей посетить названные части страны у меня не было. Какой Тянь-Шань! если поехать даже в соседний город было тяжелой финансовой проблемой. Мы были бедны, чтоб не сказать нищи. Ведь нищие не получают зарплату, а мы ее, я и жена, не получали тоже — у нас была стипендия — 480 рублей на двоих. Не обольщайтесь, это всего сорок шесть нынешних! Зато сколько угодно можно было мечтать о ловле бабочек на Калимантане, Новой Гвинее, Амазонке и Конго! Мечтами о тропических бабочках я не делился даже с женой. Могла посмотреть уже как на тронувшегося. И если уж всюду рекомендуется смирять себя, ограничивать желания и потребности, я решил, что с определителем! соберу всех бабочек Уральских гор и Средней Европы, чтобы разложить их в коллекции по систематике, а дальше уж будет видно. Мне казалось, эти двести-триста видов я соберу в одно лето, да что там — лето, за два месяца студенческих каникул.

И я ждал их теперь, как самого радостного праздника.

В конце определителя мелким шрифтом давалось наставление, как бабочек и других насекомых собирать научно. Обязательно этикетки, дата, место поимки. Как ловить, где искать. Какие должны быть сачки, коробки, булавки. Не швейные, упаси бог! Эн-то-мо-ло-ги-чес-ки-е. С энтузиазмом, иначе не скажешь, я приступил еще зимой к экипировке. Изготовить обод для сачка, выстругать ловкую рукоятку не составило труда. Моя славная покорная супруга сшила на обод сетку и даже не из марли (марли все не было!), а из крепкой зеленоватого тона материи канва-конгресс! Точно так и рекомендовал профессор Плавильщиков. В магазине «Наглядные пособия» в то время (вот диво!) продавались специальные застекленные энтомологические. коробки! И булавки разной толщины вплоть до самых тонких, — при малейшей неосторожности они просто впивались в пальцы. На последние студенческие копейки я купил еще раздвижные расправилки. Словом, было ‘теперь все необходимое, хоть для экспедиции на Амазонку.

В моем сознании теперь были четко обозначены и грядущие объекты собирательства. Значит, так: «Толстоголовки, или геспериды. Мелкие яркие бабочки, представляющие переход от ночных к дневным. Отличительный признак — короткое туловище и широкая «лобастая» голова. Кончики коротких усиков с утолщениями. Крылья держат раскрытыми и приподнятыми вверх. Летают очень быстро. Держатся на цветах».

Этих бабочек я особо не жаждал, но собрать их надеялся.

Белянки, или пьериды? Что ж? По определителю выходило — самая редкая из них — белянка капустная. Капустница. Она крупнее трех других видов — рапсовой, репной и брюквенницы. К белянкам относилась бабочка лимонница, известная с детства. Еще неведомая мне аврора-зорька, горошковая беляночка, довольно крупная, крупнее всех, белянка-боярышница и еще несколько видов бабочек-желтушек, смутно знакомых по дальним детским дням.

Все это я крепко-накрепко вытвердил для себя в зиму пятидесятого года, когда, еще будучи студентом, поступил на работу в ту самую школу на окраине города, где уже трудилась моя жена. Она успела закончить институт. И теперь мы вместе ездили в рабочий поселок Эльмаш, скучное, тусклее не придумать, место нашей трудовой активности. Чтоб хоть как-то занять и скрасить время, пока трамвай тащился чуть не целый час мимо бараков, пустырей, заводских бетонных заборов с лагерной колючкой, я читал «Определитель насекомых». Книга эта была бесконечной, ибо без начала и конца я мог, явно наслаждаясь, разбирать по родам и видам, допустим, семейство нимфалид, уточняя в сознании, что сюда же относятся давно известные мне бабочки такие, как павлиново перо, траурница, углокрыльница — бабочка вроде крапивницы, но с узорно вырезанными и как бы просто неровно выдранными кончиками крыльев. Интересно было знать, что отцовские «лесные бабочки» рыжие и серые, теперь ясно и четко называются перламутровки или шашечницы. Вот их названия: перламутровка большая лесная, перламутровка Аглая, перламутровка-таволжанка. Перламутровка полевая, Ниобея, Адиппа — и все рыжие, рыжие, веснушчатые. А вот шашечницы: Авриния. Матурна. Феба. Диктинна. Аталия. Хм! Агалия!? Даже неплохо! Вот названия бабочек-голубянок: Хвостатка. Зефир березовый. Червонец щавелевый. Эгон. Аргус. Икар. Армон и, вот смех! — Полу-аргус?! Имена сатиров: Чернушка-медуза. Чернушка-эфиопка! Цирцея! Семела. Дриада. Гиера. Мегера!

И когда трамвай, скрежеща ржавым рельсом, заворачивался на окраинном круге, я с сожалением захлопывал книгу. Впереди была школа. Ничем не близкая мне обуза уроков. Ради хлеба насущного. И одно предвкушение, какую коллекцию я соберу, едва оттеплеег, и хоть на два месяца стану я свободным и принадлежащим только себе, грело мою душу.

С первыми проталинами, оснащенный всеми доспехами, с ощущением открывателя, натуралиста и даже первопроходца, я отправился за город и уже в эти апрельские дни получил основательное разочарование. Бабочки, в общем-то, попадались, пусть было их для такой рани немного. Они летали вдоль опушек, попадались на дорогах, мелькали у обтаявших полей, и все оказались досадно одинаковыми. Крапивницы, крапивницы, крапивницы! И — никаких там многоцветниц, никаких «Л-альбум». Поймал также лимонницу, сначала желтого самца, а потом беловатую самку, за которой, кстати, гонялась целая куча (стая?!) ярких самцов, штук пять или семь! Можно было предположить, что бледно-палевая эта самка была исключительной, по людским меркам, красавицей, раз пользовалась таким вниманием. Я накрыл ее сразу вместе с несколькими женихами, их выпустил, а «невесту» рассмотрел поближе, как и положено большинству самок дневных бабочек она была крупнее самцов, но довольно потасканного вида по тем же антропоморфным меркам. Пыльца обтерта, просвечивает даже кое-где голое крыло. Для коллекции и вообще ни на что путное не годится, разве что величина крупновата. Я без всякого сожаления отпустил соблазнительницу, за которой тотчас увязалось опять несколько желтых самцов.

Впоследствии я узнал, что в сексуальных, так скажем, инстинктах бабочек, величина самки, кстати и ее большая редкость, играют главную роль. Чем крупнее самка, тем ожесточеннее преследуют ее многочисленные самцы. Вырезывая «самок-бабочек» из шелка или бархата, натуралисты определяли, что чем крупнее была такая приманка, тем активнее летели самцы до тех пор, пока величина не делалась вдвое больше естественной. Тут лёт самцов немедленно прекращался. Наблюдение точное.

Не знаю, были тогда сопоставления и аналогии. Но все-таки они напрашивались. Припоминаю, каким успехом пользовались у моих одноклассников не столько настоящие красавицы (где они? Много их? Одна-две на школу и то не всегда, и обычно с первого-второго класса опекает красавицу прочно приклеившийся мальчик из породы каких-то не очень уж взрачных, но целеустремленно-нахальных, и красавица будто определена ему в не слишком счастливые обычно семейные узы), но гораздо чаще девочки другого порядка, у кого один бойкий глаз смотрит на одного, а другой — на другого, одним, густо крашенным ртом она улыбается всем, и желанную благосклонность к мужскому роду обнаруживают их выше меры укороченные юбочки и не по годам развитые формы.

Почему эта сценка с лимонницами, летавшими взад и вперед вдоль опушки с каким-то заведенным усердием, напомнила мне уже теперь какие-то давние подробности моей жизни? Тогда я и жена были еще, что называется, молодоженами, и обоих нас по студенческим привычкам еще тянуло вечерами гулять, то есть идти слоняться по центральной улице города, плотине городского пруда и набережной, которая вела туда же. Плотина была тогда главным место гуляний, встреч и свиданий. Тогда, в пятидесятые годы, еще не насыщенные телевизорами, съезжалось-стекалось в центр города едва ли не все его молодое поколение в возрасте от четырнадцати — пятнадцати и даже, возможно, еще моложе, до того возрастного срока, который сам себе каждый положил считать молодостью, ибо встречались на плотине юноши с почтенными лысинами и брюшком, упрятанным в ладно сшитые молодежные брюки (тогда сначала носили «дудочки», потом «клеши» — тридцать четыре сантиметра по низкам, чтобы штаниной непременно закрывало носки ботинок). Здесь попадались вечерами даже холостяки-завсегдатаи с екатеринбургских времен — мужчины с изношенной баронской статью и благородными мешками под тускло играющим блудливым глазом. Но главным образом гуляли все-таки именно молодые, то был ежевечерний бал-смотр мод, одежд, причесок, хорошеньких личик (может, личиков?), а летом еще дополненный загорел остью бицепсов (щеголяли в майках) и формами бедер — в моде были крепдешиновые платья и широкие юбочки-«кринолины».

Толпа (именно так!) в разгар гулянья валила валом в одну сторону, начиная от перекрестка, где был театр музкомедии и киношка «Совкино», мимо здания Главного почтамта в стиле модерна 20-х годов, через плотину и до начала центральной площади. У белого, дурно пахнущего строения (теперь там сквер!) почти все разворачивались и начинали обратное движение, навстречу которому катился новый поток и тоже с разговорами, смехом, переглядкой, обозревая детально, постреливая крашенными глазками — женская сторона — или примечая про себя — сторона мужская — что эту вот, мол, фасонистую девчонку не худо запомнить, заприметить, узнать, где живет, ну, и так далее…

Я, хоть надо сказать точнее — «мы», ходил «на плотнику» всегда с какой-то ненасытной жадностью, желая как будто найти, увидеть, наконец, «подсмотреть?» те абсолютные женские черты, какие художник-природа вложила в свои единственные для кого-то творения. Не все ли мужчины и женщины всю жизнь так озабоченно, жадно и тайно ищут? Не все? Тогда я был наособицу, и пусть моя юная жена не слишком сочувствовала моим также тайно-явным тяготениям, вначале обижалась, но постепенно привыкла (куда денешься?) и даже сама обращала мое внимание на какую-нибудь чересчур свежую, смелую и совершенную красоту. «Смотри! Какая интересная девчонка!» На плотине очень редко попадались еще КРАСАВИЦЫ, то есть совершенства с такими лицами, станами, взглядами, косами, что становилось даже больно, и жена тогда говорила мне, пасмурно, угрюмо бредущему: «Ну, опять отравился, теперь на неделю хватит страдать!» Я любил жену за такое редкое понимание и великодушное всепрощение! Да. В жизни своей я нередко страдал от красоты и, поверьте, не в смысле жадного желания к обладанию, хоть такое, наверное, тоже было, раз мужчина — значит, грешник. Главное страдание было в невозможности красоту остановить, как-то сохранить, как бы спасти от всех и во имя всех. Такое чувство, наверное, особо ведомо живописцам, — они подтвердят, как горестно угрызение какого-то незахваченного заката, дождевой, ветровой ли, тучи, пасмурного дня с обложным, без просвета дождем, лунной ночи, лохматого вечера. Красота, а особенно исключительная, имеет свойство исчезать бесследно. Что-что, а это я знал, и потому так жадно искал. И помню муку эту с детских времен, когда до стона, исторгаемого невольно детским ртом, до крика жалости пытался восторженными глазами вобрать и запечатлеть цвет тучи, продернутой и освещенной внутри красновато-божественным светом молний или тоном-цветом майского неба в тополях, неба густеющего и уже холодящего душу предвестьем рокочущего обвала молодого нестрашного грома, предощущенье животворящего круто щелкающего ливня, делающего всю землю внезапно плывущей и зачинающей.

Зачем пишу? А для того лишь, чтоб поняли, — и, может, не все, иные ухмыльнутся, отвернутся. Не все, не все… Вот лист и вот простая трава, вот цветок, вот торс, торс девы, охваченный мокрым облипшим платьем. Его запах… (В дальнем детстве во время игры случайно приник лицом к худой горячей спине незнакомой девчонки. Хлестнули овсяные дикие волосы и навсегда, навсегда, навсегда остался запах ветровой, проселочный и солнечный). Счастливый запах! Навсегда. Я узнал, что прикован к красоте, как Прометей к скале, навсегда и обреченно. Я чувствовал это со своих первых дней. Тогда только чувствовал, а понимать начал лишь на склоне своего времени, уже давно серебрящегося и золотящегося, вместе с листьями. С листьями! Сколько я видел листьев! И суровых холодных зорь?!

За гранью беспредельности? Да, за гранью. О, какая глубокая, глубокая, глубокая синяя бездна. БЕЗ ДНА, какая без конца тишина, — написал бы, наверное, Николай Васильевич, тот, ВЕЛИКИЙ!

Все это вспоминалось, присоединялось, возникало, отражалось, исчезало, когда уже другим каким-то утром я бродил со своим профессиональным сачком, взрослым сачком, как бы с научным его назначением, вдоль широченной просеки-трассы, подле кромки лесного заглохшего болота. Здесь же, в канаве, зачем-то устроенной глупцами-мелиораторами, бежал иссушающий верхние поля ручей, но тогда мне было не до мелиораторов, ибо оба края канавы (или берега ручья, как хотите) зеленели привольно и радостно, и сотни бабочек носились вдоль взад и вперед, гонялись друг за другом, возвращаясь и снова уносясь вдаль. Бабочки. Бабочки. Бабочки! Здесь я поймал и неведомую мне прежде аврору, или зорьку, — средней величины белянку с оранжевыми концами верхних крыльев. Летящая зорька действительно производила какое-то радостное впечатление, ей (ею) дополнялись, усиливались солнце, май, теплынь, запах травы, голоса жаворонков в небе и зябликов в близком лесу. Это любование бабочками (зорек здесь было много!) остановило мой сачок коллекционера, и пусть я четко знал: жизнь зорьки всего какой-то месяц, две-три праздничных майских, июньских недели, а там бабочка гибнет и уже не встретишь ее до новой весны, — я больше любовался этим мелькающим, хлопочущим с я праздником жизни. И не хотелось его нарушать.

Да. И в новые весенние походы добыча моя была невелика. Бабочки попадали одни и те же. И от жадного собирательства я приходил подчас к углубленному созерцанию этой жизни. Вот простенькая, в который раз подхваченная моей сеткой крапивница. Если разобраться, всмотреться, ведь очень красивая: красная с черными пятнами, с многоцветной каймой по подолу нижних крыльев, своего сельского сарафанчика. Крапивница, из-за своей повседневности, повсеместности распространена по Руси знать из-за того, что не счесть еще благословенных будто забытых людьми и богом пустырей, крапивных склонов, пустырниковых переулков, огражденных подобием ветхих заборов, за которыми, окучивая картошку, цветет, бывает, в вольной простоте летнего дня радующая, волнующая мужской глаз бюстгальтерно-рейтузная женская плоть. Везде летает эта бабочка-крестьянка. А вот видов, похожих на нее и описанных у Плавилыцикова, я никак и нигде не мог обнаружить. Никаких многоцветниц, никаких «Л-альбум», никаких больших крапивниц. И многоцветниц — тоже не было, несмотря на то, что всякую яркую крапивницу, особенно такую, что только что вывелась из куколки во второй половине лета (те, которые летают весной и до июня зимовавшие, и почти всегда донельзя обтерханные, линялые бабочки) я внимательно сравнивал с рисунком определителя, сравнивал пятнышки, и получалось досадное — нет, не многоцветница. А раз так — лети себе с богом, я никогда не был слишком жадным собирателем. И все-таки постоянная ловля крапивниц и белянок для тренировки руки и глаза давала свои результаты. В конце первого охотничьего лега, — как его назовешь иначе? — я уже прилично владел сачком, к концу второго лета мог, наверное, соревноваться с теннисистами, к началу третьего чувствовал себя мастером спорта. И вот тут, как-то весной, в пасмурный и даже холодный день, когда бабочки летают плохо, накрыл во время прогулки бабочку, которая оказалась большой крапивницей, настолько редкой по сравнению с обычной, что, как видите, на поимку ушло два года!!

В том же году и той же весной последовала находка крапивницы «Л-альбум». Бабочка также была крупнее, рыжее, мощнее телом, и вообще это красивая бабочка, значительно превосходящая своей прелестью крапивницу обычную. Впрочем, для кого как. Находкой хотелось похвалиться, показать и рассказать кому-то заинтересованному и понимающему. Но, к сожалению, — просится обкатанный оборот, знакомых таких у меня не было. И боюсь, меня бы не поняли все трезвые, погруженные в бытовые заботы люди. «Вы? Ловите ба-бочек?» И улыбка, ну, та самая, понимаете какая? «Хм. Ловите бабочек… Интересно… Забавно…» Интуиция же говорила точнее: вот дядя дурит, «крыша» что ли поехала? — как говорят ныне. Я скрывал свои увлечения. И даже сачок иногда маскировал удочка» ми. На рыбака обращают самое малое внимание. Он-то по-ня-тен. Могла порадоваться моим коллекционным успехам жена. И она даже делала вид, что ей интересны мои находки. Чуть-чуть, наверное, и были интересны в самом деле — ведь я постоянно лез к ней с определителем, к кому еще было? И терпеливая женщина с большой пластичностью находила для меня столь необходимую всякому собирателю разделенность. А вдруг я напрасно обижаю ее? Вдруг крапивница «Л-альбум» была и ей интересна?

Недавно, читая так поздно открытого мной Набокова в книге «Другие берега», я нашел вот такие строки:

«Кажется, только родители понимали мою безумную, угрюмую страсть. Бывало, мой столь невозмутимый отец вдруг с искаженным лицом врывался ко мне в комнату с веранды, хватал сачок и кидался обратно в сад, чтобы минут через десять спустя вернуться с продолжительным стоном на «Аааа» — упустил дивного эль-альбума! Потому ли, что «чистая наука» только томит или смешит интеллигентного обывателя, но, исключив родителей, вспоминаю по отношению к моим бабочкам только непонимание, раздражение и глум».

И подумал, радуясь, что этим подтверждалась моя тайная озабоченность. Неужели никто? Никому не радостна и не огорчительна моя находка «Л-альбум»?! И еще думал, перечитывая набоковский «Дар», что изображенный там отец писателя (косвенно, конечно, сам Набоков) был истинно счастлив на Земле в поимках и в открытии мира бабочек, которого я коснулся так давно и который все еще одаривает меня главной радостью — радостью жизни.

Новой бабочкой, попадавшейся в тех же местах (опушки, овраги, обочины полей, где цветет дурманно-пряное племя «сорняков», то бишь красочные малиновые и желтые бодяки, козлобородник, золотая розга, белый полевой купырь и оранжевая поздняя пижма-«рябинка»), была репейница, опять та самая «редкая», которая действительно гораздо реже крапивниц и белянок являлась мне на дворе и пустыре. Я помнил, что тогда она летала куда более шустро и споро, чем крапивницы, ловить ее было труднее, и являлась она всегда неожиданно, словно внезапно возникнув из глубины летнего неба. Помнил, и как мчался я домой за сачком, и как подкрадывался к добыче, что, бывало, и благополучно улетала.

В тот год — имею в виду начальное лето своего взрослого собирательства — репейниц везде появлялось видимо-невидимо, В полях они облепляли все цветущие сорняки, но уже спустя неделю бабочек совсем не было. Из чего я сделал простой вывод — репейница не то кочующая, не то перелетная нимфалида. Другого объяснения не находилось.

Благодаря первым простеньким бабочкам, я научился различать и знать многие растения, особенно те, что росли близ дома, на пустыре, постоянном месте моей самой близкой охоты. Ехать за город не всегда доставало времени, и я любил побродить час-другой на пустыре, кое-что тут попадалось на крапиве и цветущих высоких лопухах.

Сколько помню себя, я любил эти растения. Появляются они на свет вместе, сообща с молодой и зубасто-жгучей, жизнерадостной словно, крапивой. Крапива всегда кажется мне, особенно ранняя, острой на язык бабенкой-хохотушкой, а в старости совсем злоязыкой старухой-ягой, не попадайся — отбреет! Зато, коль следовать антропоморфным сравнениям, молодой лопушок — деревенский парнишка — «ванятка», маленький, серенький, белесый, очень скоро сделается Ванюшкой, а там Иваном — детиной в полный рост, станет и спел, и крепок, и бабочек налетит на его хмельной колючий цвет!

Люблю репьи, особенно какие растут привольно по задам строений и околицам, вдоль сохранившихся кой-где еще жердевых прясел, а нет, так редких, но будто не подверженных временному тлению листвяных столбах — в старину деревни огораживались, а на въезде встречал путника голубец-столб с ликом святого заступника. У каждой деревни, а паче села, был он свой. Теперь нет заступников, нет и околиц, и ладно, если вековые репьи растут вдоль их былого следа, ладно, если репьи. Незаурядная это трава. И трава ли, коль на хорошей почве обгоняет всех, а цветы свои, сразу когтистые, плотно-малиновые, что пахнут только тихими утрами, пресным медком, полевой глубинкой под блаженным благом вечных небес, распускает уже к июлю. В сажень рост, и лист выгоняет в аршин, и сколько существ отдыхает и кормится на нем, приглядитесь, подойдите. Сколько бабочек, мух, шмелей, пчел, полосатых усачей, иной раз вбирает медвяный сок, и не брезгует им и пчела, если сыто жундит, танцевально касаясь колючих соцветий.

Люблю репьи, люблю бурьяны, растения, составляющие их, могут ведь и кормить, и лечить. В голодные годы войны сколько было варено лебеды, крапивы и пресных корней репья. И лечат бурьяны — тоже. Испытал сам. И ту же крапиву. А еще есть там и пустырник, и мята, и валерьяна — кошачья трава, и конопля, и пырей. Что знаем мы о них! Да ничего! Ничего не знаем… А посмотрите, какая тайна — их жизнь деревенской ночью! Тогда они спят (а, может, и бодрствуют?!) и во сне растут, и жадно кружат над ними, блестя глазами, бабочки-ночницы, как духи ночи. Поют кузнечики. Трюкают сверчки, и бессонная птичка — камышевка — обожающая их глухую силь, оглашает ночь ей одной понятными колдовскими трелями.

Посидите короткую летнюю ночь от зари до зари. Скоротайте ее где-нибудь на обрыве, у реки, у края ночного поля, у брошенной деревни (деревни брошенной, забытой!), где все заросло травой забвения. Забвения? Нет, более горькой и слезной — плакун-травой. Просидите ночь.

Ручаюсь, она запомнится навсегда. И утро запомнится возле тех репьев, где алмазом в маленький орех блестит роса в радужности лопуховых листьев, а крапива в алмазной, жемчужной ли осыпи, еще спящая своим хмельным сном, и совсем по-женски прильнула к тем репьям. Это видеть надо. Видеть…

Тогда и понимается главное в человеческом: все живое, все живет во всем, великая сила жизни разлита всюду: в тебе, в репье, в крапиве, в красавице, в жуке, и в земле, в солнце, встающем в тумане над полем, над лесом. Во всем и всюду. Во всем и везде… ЖИЗНЬ БЕСКОНЕЧНАЯ, ВЕЧНАЯ. И быть на Земле оттого становится слаще, яснее, и мудрость будто бы просыпается. А мудрость надо искать, копить. Вот такая бабочка-репейница.

И в тех же репьях, крапиве, лишь обычно к осени, в августе, сентябре, перед первым хладом, появляется на пустырях бабочка-адмирал. Адмирал не зря носит столь звучное имя. Он близкий родственник репейницы, но похож на нее только нижними крыльями, а на верних, черных и блестящих, носит, как положено адмиралу по чину, красные ленты-лампасы. Адмирал самая редкая бабочка из племени крапивниц-репейниц, и, помню, был памятно обрадован, когда поймал на пустыре за огородом эту бойкую красивую нимфалиду. Адмирал на Урале, мне думается, также перелетная, кочующая бабочка и даже, возможно, залетная. Осенью пятьдесят первого она попадалась часто. Еще раз я видел ее в следующую осень. С тех пор она словно вымерла. Я не мог встретить ни одного экземпляра.

Вообще в бурьянах я охотился на бабочек до самой поздней осени. Здесь попадались они такие, которых не встретишь в лесу: странная нимфалида-углокрыльница, несколько похожа на крапивницу, но крылья ее как будто исстрижены как попало чьими-то ножницами, здесь держались постоянно ярко-красные с голубыми павлиньими глазками бабочки дневной павлиний глаз (есть еще совсем особенное семейство группы ночных бабочек — сатурнии или павлиноглазки), в бурьянах бывало порядочно бабочек голубянок, бабочек — сатиров (они же бархатницы). И сюда же залетали крупные черные траурницы. Я уже упоминал о них в воспоминаниях об осиновых дровах.

Я охотился в бурьянах, благо было совсем рядом с моим домом, пока холод не губил травы и даже крепкие осенние тысячелистники, одетые снегом и подтаявшим ледком, не превращались в кубачинское черненое серебро. Тогда в сухих, примерзших бурьянах начиналась другая, манившая меня жизнь. Налетали щеглы, бойко пиликающие, перепархивающие, переносящиеся с репья на репей белыми стайками, вспыхивающие в мрачном осеннем солнце желтым блескучим пером, появлялись шумно галдящие чечетки, осыпающие стаями лебеду, являлись снегири, так красиво и печально перекликающиеся на зорях в тон снеговому низкому небу. Шел пролет певчей птицы. Но однажды я видел на таком бурьяне замерзшую бабочку-репейницу. Она была как напоминание о Лете, как жертва Лета Зиме.

Я надолго, до новой весны, убирал сачок, расправлял собранных насекомых, писал этикетки. Размещал бабочек по видам, родам и семействам. В первое лето активного собирательства имел уже все обычные виды «дневных булавоусых». Две-три более менее не часто встречающихся и ни одной редкой. Так не было в моем собрании за то лето ни махаона, ни парусника-подалирия, еще более редкого на Урале, ни аполлонов (по Плавильщикову, их здесь встречается три вида: обыкновенный, черный, или Мнемозина, и аполлон Феб, редчайший и словно бы уже вымерший), не было у меня бабочек-переливниц (ивовая и тополевая), не было ленточников (большого тополевого и меньшей камиллы). Редкостей не было.

Я еще не знал, что даже посвятив всю жизнь сбору отечественных дневных бабочек (да, да не каких-нибудь заморских див!), можно не найти (а ныне тем более!) редкие виды из большинства перечисленных. Редкость на то и — РЕДКОСТЬ. Красота — не массовое понятие.

Я не знал этого. Замурзанный за лето «Плавильщиков» ничего не сообщал мне об этом. И я готовился новым летом добраться до редкостей. Грешная мечта каждого коллекционера. Да что поделаешь — человечество неисправимо и в каждом поколении, наверное, повторяет ошибки Предыдущих. И долог путь к его совершенству.

Мечты

Наши путешествия не обошлись даром ни мне, ни Расселу. Примерно два-три раза в год, чаще ранней весной или поздней осенью, то у меня, то у Альфреда случались тяжелые рецидивы тропических лихорадок. Я слабее здоровьем и, если Альфред перемогал болезни за счет своей неудержимой натуры, могучего роста, атлетического сложения, меня лихорадка сваливала в постель на недели. Я не был женат, как Рассел, и зверски скучал в этом болезненном одиночестве, весь пропитанный будто горечью хинина, которым пичкал меня доктор, и трясясь во время приступов, когда заваленный пледами и одеялами пил чай, бренча зубами по чашке.

В такие периоды Рассел приезжал ко мне, жил у меня, ухаживал за мной, как самая добрая нянька, сидел у постели, и мы вели нескончаемые беседы о нашем прошлом совместном плавании, жизни на Амазонке, или он рассказывал про свой Малайский архипелаг (в то время писал книгу, а я уже издал свой труд, который понравился Дарвину[37]). Или мы просто мечтали — старикам куда как сладостно помечтать — было бы с кем и о чем. Иногда я записывал после наши беседы и здесь приведу содержание одной из них.

— На Целебесе, — говорил, улыбаясь в бороду, Рассел, — какой-то чудной, вывернутый мир. Находишься на острове, а ощущение — будто ты попал в Гималаи. Глубоченные ущелья, каньоны. Скалы в самое небо! И леса… Пожалуй, более странные леса я видел только на острове Тимор, там растут дикой величины эвкалипты и ясно, что он осколок Австралии или как-то тяготеет к ней, а на Целебесе удивительная смесь малайской, филиппинской, австралийской, новогвинейской и даже африканской флоры. Каково? А эти целебесские обезьяны, куда больше похожие не на азиатских макак или гиббонов, а на африканских павианов? Или — ловишь бабочек и вдруг вынимаешь из сачка парусника, похожего на нашего подалирия и амазонскую Уранию Лейлус, но у подалирия черные полосы на верхних крыльях идут по светло-желтому, а тут будто все наоборот и похоже на светописный негатив — фон черный, а полосы желтые! И на уранию этот парусник[38] похож или она на него? Даже змеи здесь попадаются какие-то особые, словно бы вышедшие из океана? Все-таки, Генри, я бы еще раз побывал на Целебесе и на малых островах Зунда[39]. И как бы хорошо, друг, вместе с тобой. Мне так не хватало тебя во всех этих странствиях. Не хватало, Генри. На больших островах я нажился досыта, особенно на Яве, на Суматре. Борнео — это целый мир, которому надо посвятить жизнь. А Малые Зундские острова интересны тем, что их бесчисленное множество. Кто сосчитал их? Очень многие из них совершенно необитаемы, и на каждом можно найти новые виды или хотя бы подвиды великолепных бабочек, жуков, прямокрылых, птиц, пресмыкающихся, растения. Да что — птиц, мне рассказывали, что на таких островках попадаются гигантские ящеры, не то вараны, не то крокодилы семиметровой величины[40]. Может быть, это уцелевшие динозавры? Где им и сохраниться, если не в островной изоляции? К тому же температура в этом поясе отличается удивительным постоянством миллионы лет. Не знаю, как насчет ящеров, а крокодилов, гигантских, жутких, я много раз видел плывущих в открытом море. Они плавают между островами, и вообще здешний крокодил кажется единственным способным жить в море. Настоящее чудище! Малайцы рассказывали, он нападает на лодки, опрокидывает и хватает людей. Поедем, Генри, на архипелаг. Вместе… Это было бы так чудесно!

— А я все еще мечтаю совершить кругосветное плаванье на хорошей собственной шхуне или паровой яхте. Что, Фред? Ты богаче меня, но давай сложимся, закажем в Бристоле или в Глазго новую крепкую шхуну. Оснастить — и в путь?

— Особенно с твоей лихорадкой, дружище!

— Лихорадка вздор. Даст Бог, я ее укрощу. А так хотелось еще повидать мир. Плавают же люди ка парусниках и в одиночку?

— В одиночку — величайший риск. Я даже затрудняюсь представить степень безрассудства шуток с океаном. Мне хватило одного кораблекрушения и того чуда, когда нас спасли. Второго чуда, Генри, не бывает… На добром корабле или на военном клипере я, пожалуй, отправился бы и сейчас хоть на край света. (Конечно, строить шхуну дорого и долго. Оснастить ее для вокруг-земного плаванья и того сложнее.) Наверное, непременно надо, чтоб он имел высочайшую прочность, парусное оснащение и надежный двигатель. Надо иметь и более чем годовой запас продуктов. Хороших продуктов. А как их сберечь? Солонина и рыба в жестянках приедаются очень скоро. От них воротит душу. Ах, Генри, как я скучал на архипелаге по нашему английскому сыру, маслу, овсянке и яичнице с беконом! Там чай не такой, как дома. Слишком китайский! Он пахнет словно бы жасмином или духами.

— Можно, конечно, везти с собой живность, например, кур. Но… — тут я усмехнулся. — Кто будет их рубить? Я на это совершенно не способен.

— И я тоже, — ответил Рассел. — Я, кажется, мог бы подстрелить курицу из ружья, как доводилось это делать ла Малакке. Там множество мелких диких кур, и очень странно слышать пенье петухов где-нибудь в самом глухом лесу. Впечатление, что рядом деревня и жилье человека, и в то же время знаешь, что кругом дичь и глушь. Нет. Курятина отпадает… Продукты в нашем возрасте, конечно, нужны стабильные. Но — ведь в океане полно рыбы. Про рыбу ты забыл? Мы возьмем удочки, сети, гарпуны на акул и черепах. Возьмем шлюпку, надувной каучуковый плот. Это новинка! На крайний случай можно стрелять и морских птиц, правда, мясо у них, по отзывам моряков, отвратительное. Ну, что еще?

— Семена полезных растений и зерно на тот случай, если нас выбросит на необитаемый остров! — я уже смеялся. И Рассел тоже. Он любил, как и я, мечтать вслух, и со стороны мы, наверное, походили на двух впавших в детство старых остолопов.

— Да, от перспективы робинзонады моя лихорадка словно бы усиливается, — сказал я, кутаясь в одеяло. — Хорошо это написано у Дефо, но на деле… Не приведи, господи! К тому же на судне я хотел бы путешествовать с комфортом, какого мы не могли позволить в молодости, Фред! Мы взяли бы с собой мой кабинетный рояль? И мою добрую скрипку? И еще твою отличную кухарку?

Мы уже просто хохотали.

— Надо еще и доброе вооружение, — сказал Рассел более серьезно. — Я не отказался бы не только от хороших ружей и револьверов, но взял бы на борт и скорострельную пушку. В Малом Зунде и в проливах Южно-Китайского моря порядочно пиратов. Причем, пока они не приблизились и не напали, их не отличить от мирных рыбаков на их неуклюжих джонках и прау[41]. Как-то, близь Тимора, наше судно остановили и попросту хотели обчистить, ко помешала голландская охрана. Голландцы, надо признать, молодцы, и порядок в их колонии, особенно на Яве, отменный.

— Ну, пусть будет оружие. Правда, я никогда слишком не полагался на него. Итак, мы купили судно и оборудовали его. Мы устроились в каютах на корме, взяли слуг, наняли команду и капитала. Человек десять? Или восемь? Для небольшого судна хватит. А дальше?

— Дальше, Генри, мы отправились бы из Лондонской гавани или из Бристоля к Канарским островам, а оттуда прямо к устью Конго. На Амазонку, Генри, меня что-то не тянет. Мы жили там, и, как говорят японцы, кто не был на Фудзи — дурак, а кто был дважды — дважды дурак. Африку, и особенно ее юго-запад, мы не знаем совсем или, точнее, знаем по коллекциям да рассказам сэра Ротшильда. Сдается, там рай для натуралистов. Бельгийское Конго — неисследованная страна, и там можно было бы жить годами. Но мы не ставим такой цели. Мы просто делаем стоянку где-то недалеко от устья и путешествуем в глубь континента по Конго и ее притокам. Я думаю, больше того, — уверен, мы собрали бы великолепные коллекции флоры и фауны тропической Африки. Я взял бы на себя млекопитающих, а из насекомых — жуков и прямокрылых и, конечно, растения, ты, Генри, — бабочек, птиц, пресмыкающихся и земноводных. В них я разбираюсь хуже.

— Да, я согласен с тобой, Фред, — сказал я, загораясь его убежденностью и словно уже всерьез пытаясь осмыслить наш будущий год. — Конго действительно самая экзотическая река Африки, если не считать верховьев Голубого и Белого Нила. Мне рассказывали, в верховьях Нила есть такие гигантские болота, а в них острова суши в сотни километров, куда никогда не ступала нога человека, даже аборигена. Как в заповедниках, там сохранилась первобытная, не затронутая никакой цивилизацией жизнь. Там живут, быть может, еще неведомые миру виды антилоп, а вдруг и слонов и носорогов? Вдруг там еще сохранилась третичная фауна? Южный слон, носороги, мегатерии и гигантские птицы? Ах, если бы с верховьев Конго пробраться туда! Я даже представить себе не могу, что за открытия ждали бы нас там? Но и в верховьях Конго еще полным-полно белых пятен. Там, в болотах, может оказаться множество неизвестных водоплавающих птиц, а в лесах крупных жуков и бабочек. Туда ведь не добирался и сэр Ротшильд!

— Ты, Генри, мечтатель почище меня, — сказал Рассел, — но, насколько я представляю, Африка все-таки не блещет крупными жесткокрылыми и чешуекрылыми. Судя по коллекциям Лондона, там особенно распространены и ярко представлены нимфалиды, пьериды-белянки, сатиры и голубянки. И среди них есть замечательно красивые, даже уникумы, но парусники?

— Фрачников на Конго должно быть больше, чем где-либо в Африке. Убежден, — они далеко не все открыты. Ты же прекрасно знаешь закон жизни тропического леса. В нем масса экологических ниш, и значит, множество видов и форм животных и растений, но ни один вид не распространен слишком широко. Количество особей любого вида может быть крохотным.

— Да, ты прав, — задумчиво сказал Рассел. — Дождевой лес создает столько укромных убежищ во всех своих ярусах от почв до вершины, что, возможно, самых интересных его существ мы еще и не видели. Я думаю, они живут в вершинах и никогда не спускаются на землю. А прыгать там, подобно гиббонам, натуралисты еще не научились.

— Француз-энтомолог Ле Мульт писал, что ему, специально для ловли жуков и бабочек, заключенные в каторжных лагерях французской Гвианы строили вышки до крон самых больших и цветущих деревьев. Так он добывал редчайших жуков и бабочек.

— Я знаю Ле Мульта, — сказал Рассел, — но не люблю его. Это не столько натуралист, сколько предприниматель и торговец. Ведь это он придумал, изобрел эту чертову глупость — веера и письменные приборы, изукрашенные крыльями бабочек морфо. Кстати, твоих любимых морфо! — выделил он.

— Но ведь и мы с тобой продавали коллекции и экспонаты, чтобы иметь возможность жить-быть и путешествовать? — возразил я.

— Да, Генри, но мы не сделались предпринимателями! И если я по нужде что-то продавал из дублей своих собраний, я и сейчас тоскую по ним. Пусть я тебя не убедил, но вернемся к главному: ты прав, что на Конго есть где поохотиться с ружьем и сачком. К тому же бедность дневных бабочек там замещается богатством ночниц! В коллекциях африканских ночных бабочек я видел потрясающие экземпляры сатурний и бражников.

— А ты забыл про жуков-голиафов? — воскликнул я. — Они же водятся в основном в Конго и Камеруне? Ты знаешь, что я привез с Амазонки огромное собрание жуков. В нем и жук-геркулес, и жук-слон, и усач-арлекин, и огромные златки, рогачи и бронзовки, но африканский голиаф превосходит их всех!

— Насчет голиафов-то я, предположим, не забыл. В моей коллекции есть все четыре вида[42], — усмехнулся Рассел.

— А ты не хотел бы открыть еще один-другой вид ГОЛИАФА!

— Да, Генри! Ты искуситель. И ради одних этих жуков я готов ехать с тобой. Но что бы мы делали после Конго?

— Я предложил бы, обогнув Африку, отправиться на Мадагаскар.

— Ты слишком спешишь в таком случае, — возразил Рассел. — Южная Африка — это величайший природный заповедник реликтовой флоры. Ведь там сосредоточено столько нигде более не встречающихся цветковых растений, что ботаники теперь выделяют Южную Африку в особое Капское царство растений! Царство, Генри! Мне уже сдается, что эта часть Африки когда-то была отделена от основного континента. Иногда же мне приходит чудовищная по глупости мысль, что Капская земля — это кусок древней Антарктиды, оторвавшийся от нее быть может еще в Мезозойской эре и со всей своей сохранившейся там флорой причаливший к Африке! Каково? Иначе откуда там взяться такому обилию нигде больше в Африке и вообще в мире не встречающихся эндемиков и реликтов? Ведь Африка не остров, черт побери, а если и остров, то гигантский. В конце концов, тогда все материки — острова в Мировом океане? Так вот почему, кроме повсеместно почти распространенных молочаев-эвфорбий, алоэ, гастерий и гаворций, в Южной Африке есть целые области, растительность которых состоит из «живых камней»? Это литопсы, конофитумы, похожие на разноцветный морской галечник, там растут плейоспилосы — «живой гранит», в самом деле похожий треугольными сочными листьями на камни, и, наконец, растения с глазами! Да, да, Генри! Я сам видел их недавно в Лондонском саду, растения, привезенные из пустыни Намиб и Карру. Эти растения имеют на верхушках прозрачные глазки-«оконца», которыми они смотрят в небо и так пропускают через свои линзы свет вглубь, внутрь себя, а сами скрыты от зноя в песке! Там, по слухам, есть гигантские растения с длинными листьями, стелющимися по песку, а ствол весь скрыт в земле![43]

Альфред всегда увлекался. Его было трудно остановить, да я и не хотел этого делать. Он был превосходным ботаником, и я даже не знаю, что Он любил больше, животных или растения. Его феноменальная память тотчас схватывала и усваивала новые названия. Он шпарил латынью, как оксфордский профессор, сам не будучи никогда даже студентом колледжа. Его познания были столь глубоки и обстоятельны, что тягаться с ним и узкому специалисту было нелегко, а побеждал он именно своей широкоохватностью, недостававшей его оппонентам. И вот сейчас, не замечая, что я больше размышляю о нем и любуюсь им (таким и только таким мог быть великий естествоиспытатель, ученый и путешественник), он продолжал рассказывать мне о Капской флоре, ее лилейных, орхидных, сложноцветных, о ее жуках-чернотелках, фаунах пресмыкающихся и птиц, фауне бабочек, которая, по его мнению, богатства, однако, не представляла.

— Ладно, — согласился я. — Остановимся на мысе Доброй Надежды, в Кейптауне. И пока ты ездишь вглубь за своими «живыми камнями», я займусь жуками и бабочками и докажу тебе, что в Южной Африке есть что поискать. Не помешало бы нам только враждебное отношение буров. Они не жалуют англичан. И как бы там не было войны. Но дальше-то, друг, мы отправимся, конечно, на Мадагаскар. Всю жизнь я мечтаю побывать там, ибо сдается, нет острова удивительнее. Я столько о нем читал, слышал, смотрел коллекции с Мадагаскара. Они удивительны, как сам остров. Как-то трудно представляется, Фредди, что остров столь гигантский и близкий к Африке, не имеет с ней общей фауны. Ведь на Мадагаскаре нет ни слонов, ни носорогов, ни антилоп, ни обезьян! Общие с Африкой несколько видов галаго. А остальное: лемуры, крупные птицы, черепахи, многие бабочки, жуки, оригинальная растительность, — все мадагаскарское! Не подлежит сомнению, что остров отделился от континента очень давно. Или он изолированно существует, как осколок ушедшей под воду суши?

— Это маловероятно. И все-таки в твоих суждениях, Генри, может быть доля истины. Я согласен. Ведь тут есть порядочно островов.

— А гигантские пальмы на Сейшелах, разве не аргумент? Таких пальм больше нет нигде в мире?! А нелетающие птицы? А гиганты — эпиорнисы, которые по непроверенным данным еще водятся на Мадагаскаре?

— Я хотел бы привезти с Мадагаскара коллекцию тамошних жуков/, — особенно рогачей, — сказал Рассел. — Там встречаются удивительные экземпляры, просто поразительные!

— А я хотел бы привезти с Мадагаскара комету!

— Ты имеешь в виду, конечно, эту диковинную длиннохвостую павлиноглазку?

— Да. По моим сведениям, на Мадагаскаре водится много эндемичных бабочек, и в том числе ураний и сатурний. Но комета превосходит всех своей необычной формой и своей красотой, величиной. Признаться, я до сих пор не могу объяснить, зачем бабочке, да еще ночной, такие чудовищно длинные «хвосты» на крыльях. Рулевые перья? Все павлиноглазки летают стремительно, и такое украшение лишь отягощало бы их полет.

— Я не соглашусь с тобой, Генри, — отрицательно качнул головой Рассел. — В Индии, на Малакке, на Суматре и даже на Целебесе, хотя там собственный подвид, водится прелестная небольшая бабочка Лампроптера Мегес. Так вот ее «хвосты», а она относится все-таки к парусникам, превосходят ее в длину почти в два раза. Еще меньше ее Лампроптера Курия. Но обе летают стремительно, как шмели или мухи. Это драгоценные бабочки, и я стремился иметь их в коллекции, но ловить их было исключительно трудно. К тому же «хвосты» этой бабочки-мухи очень ломкие. Я думаю, что комете ее длиннейшие украшения не помеха для полета. Или, скорее, она ими жертвует, когда ее хватает летучая мышь. Так ящерицы отламывают хвост.

— Боюсь, что здесь не прав ты, Альфред. Хвосты на крыльях этой павлиноглазки скорее какие-нибудь чувствительные органы, как усики у всех сатурний. В общем, я потрясен этой красавицей, и мне надо увидеть ее и добыть самому.

— В моей коллекции дублей есть пара комет, — сказал Рассел, — и раз уж ты их так обожаешь, я дарю их тебе, пока мы доберемся до Мадагаскара.

— Благодарю тебя, друг мой, за щедрость. В следующий раз я таким способом выклянчу у тебя еще что-нибудь!

— Согласен. Какие могут быть счеты меж друзьями. Но не кажется ли тебе, Генри, что твоя любимая комета имеет подобных и не менее красивых, пусть не таких длиннохвостых, родственниц в Южной Америке?

— Ты имеешь в виду павлиноглазок армиду и Семирамиду? Не так ли? Близко к истине. Я хотел сказать: «Да!» Семирамида особенно похожа на комету своими «хвостами». И ярче по окраске. Это прекраснейшая сатурния Южной Америки. Но… Как Ма-да-гас-кар! мог с Америкой соединяться? Скорее, это уж закон конвергенции. В сходных условиях развиваются сходные пусть по виду формы, как акула и дельфин. Но ведь и в Азии, в Индии, например, и в самой Африке водятся хвостатые павлиноглазки. Например, азиатская селена. Пусть ее хвосты менее длинны.

— Селена… Селена… — пробормотал, задумываясь, Рассел. — А все-таки, друг мой, комета ближе всего к американской Семирамиде!

— Но как? Ка-ак! Они могли быть родственны?

— Через Антарктиду, — буркнул он, не смущаясь. — Я уверен, Генри, когда-то Азия, Африка, обе Америки и Антарктида были одним огромным континентальным щитом. Праматериком. Тогда еще не было ни млекопитающих, ни птиц, ни, может быть, даже пресмыкающихся. А насекомые были и благоденствовали. И… И павлиноглазки, их родственные общие предки, уже существовали!

— Я готов тебе поверить, что континенты движутся. Я сам так думаю. Но объяснение родства столь далеких бабочек, согласись, выглядит фантастично.

— Ничего особенного. Африка и Южная Америка были вместе гораздо дольше. И вместе, кстати, с Мадагаскаром! Он отделился первым, за ним разделились Африка и Южная Америка! — торжественно провозгласил Рассел. — Только этим и можно обосновать отсутствие на нем крупных четвероногих, как и в Южной Америке. Они рано обособились, Генри. Пусть мои суждения тебя удивили.

— Сознайся, друг, фантазии многовато!

— Но без нее, Генри, не было сделано ни одного великого открытия. Согласен?

— Пусть будет по-твоему. Однако, что мы еще привезем с Мадагаскара? Я бы собрал там, во-первых, коллекцию хамелеонов. Мадагаскар — их царство. Затем, как я знаю, на Мадагаскаре растет порядочно замечательных крупных орхидей. И это уже по твоей части, Альфред.

— Конечно. Еще Чарльз предсказал, что коли на Мадагаскаре есть одна орхидея со столь глубоким венчиком цветка, то ее способен опылять какой-то бражник или другая бабочка с невероятно длинным хоботком. Не менее 12-ти дюймов (30 см)! Орхидеи на Мадагаскаре огромные. Кроме того, там есть светящиеся мхи! И есть с десяток эндемичных видов парусников! Словом, едем на Мадагаскар.

— Хорошо, а дальше? Куда мы двинем оттуда?

— Дальше, друг мой, отправимся в Индию, а оттуда на твой «Малайский архипелаг в царство орангутана и райской птицы». Согласен?

Рассел вздохнул.

— Я так долго там был, Генри, что мне уже будет тяжело возвращаться туда. Я сделал бы это лишь для тебя, чтоб быть твоим проводником. Острова Зунда, конечно, райские острова. Но вряд ли уже хватит сил у нас обоих забираться в такие дебри. Суматра… Борнео… Целебес… Новая Гвинея… В общем, друг мой, выздоравливай поскорей. Корабль мы успеем снарядить. А пока выздоравливай, чтоб мы опять отправились с тобой в какое-нибудь странствие. Ну, хоть ко мне, хоть в Девоншир, и опять пойдем искать окаменелости и ловить желтушек и крапивниц. Ах ты, мечтатель!

ВОСПОМИНАНИЕ ШЕСТОЕ:

Аполлоны. Ленточники. Переливницы

Зимними вечерами (фу, какой штамп, но если так было на самом деле?!) я рассматривал довольно часто свою первую научно, по Плавильщикову, собранную коллекцию булавоусых чешуекрылых. Все бабочки размещались в энтомологических коробках, строгими рядами, на энтомологических булавках, под каждой идеально расправленной белянкой или нимфалидой, сатиром или голубянкой — четкая стандартная, опять же по Плавильщикову, этикетка. Ну, скажем так: «Желтушка шафрановая (Colias croccus Fur.) ♂ (обозначение самца). Окрестности г. Каменск-Уральский. VII. Лесостепь». И все это, понимаете, четким мелким почерком. Почерк же у меня ужасный, пришлось отрабатывать, Тушью. На ватмане. Красота. Любовался коллекцией как произведением искусства. В моей голове теперь была четкая схема систематики дневных бабочек. И вот они, пусть не редкости, пускай не уникумы, на чей-то равнодушный взгляд и вовсе ерунда, детская забава, но для меня они были составной частью моего точного познания мира, его прекрасными эстетическими формами. И я уже любовался этими Ванессами Уртикае, Ванессами Л-альбум, Ванессами Полихло-рас (крапивницами обыкновенной, А-альбум и многоцветницей). Под стеклом и в строгом порядке они были, пожалуй, красивее, чем в природе. «Ну, подумаешь, разница, в каких-то два-три пятнышка! Эка невидаль!» — воскликнет некто. Говорите такое кому хотите, только не коллекционеру. Коллекционер есть человек увлеченный, а значит, преданный своему делу (хобби?!) всецело и для того, чтобы создать полную коллекцию (чего) кого бы то ни было, добыть все виды-разновидности, установить их с точностью, не щадит ни времени, ни сил. Именно такая страсть к полноте собрания, точности, подлинности, отменному качеству отличает «чудака»-коллекционера от простых смертных. И я становился как будто таким коллекционером. Я вдруг почувствовал словно бы самый вкус собирательства и его, в то же самое время, затягивающую гарпагонскую трясину. На занудных лекциях по методике преподавания, по школьной гигиене (был и такой предмет, а читал его вычищенный до стерильности, с безукоризненной фарфоровой челюстью старик-доцент Серебро!) я погружался в том профессора Плавильщикова, чтобы, возможно, в сотый раз и как можно точнее, запомнить, чем рыжая шашечница авриния отличается от сходно окрашенной шашечницы матурны, а перламутровка еуфросина (Ефросинья, если по-нашему-то!) от перламутровок ниобеи. Вместо познания грандиозности гениального учения педагога Песталоцци (да на черта он мне сдался!) я теперь грезил добычей редких бабочек, именно редких, с которыми мне так не повезло в первое и второе собирательское лето. Сидя на лекциях, я уже прикидывал, где буду искать махаонов и аполлонов, вспоминал свои излюбленные охотничьи места, лесные дороги, тропинки, речки, поляны, широкие приозерные луговины и поймы — редких бабочек можно было встретить там. Надо было только искать. Махаона я рассчитывал раздобыть скорее прочих. А вот подалирий? Или аполлон? Или аполлон мнемозина? Такого я что-то не замечал никогда, как не встречался и с тополевым ленточником или ивовой переливницей. Уж таких-то красавиц бабочек я бы непременно заметил, не будучи тогда еще и завзятым энтомологом.

В сотый раз читал у Плавильщикова: «П. кр. (значит, «передние крылья») с большими черными пятнами. З. кр. (значит, «задние крылья») с большими красными пятнами в черном ободке. 70–90 мм. Сосновые леса и перелески на песке (?). V–VII (значит май — июль). Аполлон».

Вот и все данные. В сосновых лесах аполлонов я никогда не видел. «Перелески на песке?» Почему «на песке»? На Урале нет никаких песков, кроме как у озер. Сосняки же, повторю, были, особенно вдоль Московского и Сибирского трактов.

Про другого аполлона — черного, или мнемозину, сведения были еще более противоречивы: «Кр. белые (почему тогда он черный?) с немногими черными и серыми пятнами, красных пятен нет. 52–60 мм. V–VI».

Вот и все. Но, несмотря на сверхкраткость описанного, я просто грезил этими бабочками. Определения знал-помнил наизусть и только ждал тепла, чтоб начать поиск. Забегая вперед, скажу, что новая весна ничем не одарила меня. Никаких редкостей, никаких аполлонов ни в мае, ни в июне не попадалось. И радовали меня только жуки (их я собирал попутно), когда, оснащенный всеми атрибутами энтомолога, я бродил в окрестностях города и в упомянутых сосняках. Никаких аполлонов. Никаких махаонов. Все попадавшееся было известно. Из белых бабочек летали только многочисленные горошковые беляночки, слабые, хлипенького вида мотыльки, да мелкие самки бабочек-аврор.

Разочаровавшись в поисках, я, однако, не прекращал брать с собой сачок и взял его даже тогда, когда по льготной студенческой путевке поехал отдыхать на турбазу — случай, вероятно, уникальный для прибывшего «туриста». На турбазе шла обычная (для нее и необычная для меня), вольная, отчасти и пьяная жизнь. Мы жили в палатках на два — четыре человека, занимались кто чем, вырвавшиеся из семейных уз крутили краткосрочную стремительную любовь, играли в волейбол, в домино, ходили в походы «с привалами». Я же, вечный отщепенец, никогда не вписывавшийся ни в какой коллектив — слово сие мне всегда противно, — все свободное от еды время (подумайте сами: завтрак, обед, полдник, ужин!) посвящал обследованию новых мест, чтобы убедиться почти с горечью: места новые, а бабочки старые, все те же, исключая разве один новый невзрачный вид рыжей шашечницы и одну мелкую бабочку — голубянку. Несмотря на название, она была ярко-светло-красной (самец) и буровато-невзрачной (самка). Я определил бабочку как червонец щавелевый. Мелких этих мотыльков в окрестностях турбазы было множество, но еще больше оказалось опасных весенних клещей (дело было в конце июня), от которых вполне возможно заразиться энцефалитом. Забота о здоровье (отнюдь не страх — его тогда по молодости ЕЩЕ не было, как теперь нет по уже противоположной причине) выгоняла меня из лесу на более безопасные от клещей луговины вдоль речек. Тут же я и загорал после осмотра брюк и рубашки и удаления клещей — они все-таки туда забирались. Вот так однажды, загорая в одиночестве на берегу и щурясь на солнечную рябь мелкой речонки, я обратил внимание на крупных белых капустниц, пролетавших вдоль речной луговины взад и вперед. «Везде эти капустницы. Сколько их много», — думал я, следя за их полетом. Полет белых бабочек несколько отличался от обычного своей как бы неуклюжестью. «А почему тут капустницы?» — последовал вопрос самому себе. Ведь белянки эти привязаны словно к огородам и полям, но отнюдь не к лугу и лесу. Заинтересованный этим, я встал, взял сачок и, не прицеливаясь даже, небрежно махнул им по ближайшей небыстро летящей бабочке. Открыл сетку. Но… Что это?! В сачке вовсе не белянка, а бабочка, даже некрупная, с черными и серыми пятнами на общем беловатом фоне. «Да это же мнемозина! Черный аполлон!» — вслух вскрикнул я. И — вот она, первая редкость, попавшая в мою коллекцию тем памятным летом. Я поймал на лугу еще несколько этих аполлонов и прекратил ловлю. Их было тут много. Больше, чем капустниц! Странно? Да, странно. С тех пор нигде и никогда я этих бабочек не встречал, а добравшись лет пять назад специально на это же место — не увидел ни одной. Черный аполлон исчез. Впоследствии я узнал, что странные и редкие эти бабочки и распространены удивительно разрозненно и редко. Как бы «пятнами», и «пятна» эти не стабильны. Их, бабочек, можно встретить в относительном изобилии на какой-нибудь горе, участке луга, берега реки. Они не удаляются дальше, чем на километр-другой и в иных местах не попадаются даже десятилетиями.

Аполлон черный совсем не пленил меня красотой. Капустница, пожалуй, ничем не уступает ему величиной и изяществом. Теперь, кстати, эта прежде обычная белянка стала также редкостью и словно бы вытеснена своими более мелкими и неприхотливыми собратьями. Но я гордился, что в моей коллекции все-таки появился первый представитель семейства парусников (подсемейство парнассневые!). Парнассиус Мнемозина!

Судьба в то лето, очевидно, решила одаривать меня, или мой поиск редких бабочек сделался более настойчивым, изощренным? Почти в те же дни, лишь вернувшись с турбазы домой, я отправился благодатным теплым утром на свою любимую лесную гору в тридцати километрах от города. Гору я любил и знал с детства. Любил за просторный сосновый бор, одевавший ее, за склон, свободный от леса, но обильно заросший словно бы вечно цветущими травами, за отменных зябликов, — знатоки птичьего пения поймут меня, — что водились в опушке этого бора, за жуков, изобильно попадавших тут на пнях, на цветах и просто так бегущих меж травяных стеблей. Жуки-усачи, странгалии, лептуры, бронзовки, жужелицы, листоеды, навозники и хрущи, — все жили-были-встречались-попадались тут, и без жуков я не мыслил бы живой прелести этой моей горы. Она всегда словно кипела жизнью, цвела ею, пахла пресным и жидким медом, пыльцой, пергой, нектаром, амброзией — дыханием молодого и как бы вечного лета, вечного счастья.

Я бывал на горе всякий год, и каждый раз она одаривала меня чем-то, от высыпков ранних маслят с хвоинками на суховато-липких шляпках до первых крепких груздков, горстей черники, чем еще… Просто видом и чутью своего лесного и словно всегда радостного рая. Я любил эту гору. И, когда добрался до нее снова, тотчас обнаружил с десяток огромных желтых махаонов, летавших вдоль опушки леса и садившихся на уже отцветающий дрок и ракитник. Поверьте, я совсем не жадничал, когда на выбор поймал трех бабочек: два ярко-соломенно-желтых самца и огромную светло-палевую самку. Бабочки летали тут, как тропические орнитоптеры, и я долго любовался ими.

У меня никогда не было специфической коллекционерской жадности — «нахватать побольше и потом меняться». Никаких обменов я до странности не люблю и всегда ставлю рядом два слова: обмен и обман. Мне думается, они родственны и при каждом обмене какая-то сторона, коль не обе, обманывают друг друга. Пусть я ошибаюсь, но по жизненному опыту знаю, когда менялся, всегда попадал впросак. Но как бы там ни было, второй парусник, вторая редкость украсила мою коллекцию. Я мог уже гордиться. Вернулся почти триумфатором. С гордостью продемонстрировал добычу моей молодой жене, по-моему, не слишком разделявшей странноватое увлечение мужа, главным образом из-за этической и нравственной стороны. «Тебе не жало их убивать? Пусть бы летали…» — «Да ведь они все равно через месяц — два пропадут!» — «Ну, тем более, жаль. Жизнь у них такая короткая». Почему-то тогда я еще не вдумывался в простую мудрость ее слов. Она все на свете жалела, все на свете живое любила любовью простой деревенской девушки, близко стоящей к самой сути природы. Не скажу, чтобы мне было приятно убивать пойманных бабочек, сдавливая пальцами через сачок, как рекомендовал профессор Плавильщиков. Утешался приведенным выше рассуждением: я не хищник, ловлю немного, бабочки у меня сохранятся надолго и тому подобное. Но совесть — моральный, нравственный ли закон внутри нас — все-таки тревожила и даже всегда тревожила. По молодости отмахивался. Бог с ними, с этими законами, когда так хочется собрать полную и, главное, научную коллекцию бабочек Урала. Утешало и то, что я никогда не свирепствовал, пойманную ненужную бабочку тотчас же отпускал: «Лети! Я даже радуюсь вместе с тобой. Лети. Пусть ты хоть вредная капустница, хоть репница. Лети!»

В то до сих пор памятное лето моя коллекция редкостей стала пополняться и еще одним путем. Я обнаружил, что в магазине «Наглядные пособия» продаются уже кем-то пойманные и прекрасно расправленные бабочки. Зачем это делалось? Для демонстрации детям красоты? Может быть.

К тому же и бабочки были великолепные, редких видов.

И не раздумывая долго, я купил там парусника подарилия, которого не мечтал встретить на Среднем Урале. (Написано ведь у Плавильщикова: «Центр. Юг.») А подарилий был нужен мне для полноты собрания. Я купил в магазине две бабочки, присоединил их к коробке с редкостями и, что самое главное, не испытал при этом вышеописанных угрызений.

Любуясь бабочками, я думал, что у меня теперь есть уже почти все редкости, кроме аполлона и тополевого ленточника, и уже есть чем похвастать перед знатоками (о, грешная страсть человеческая!).

Уже писал, что лето выдалось весьма удачное. Стояла ровная благая теплынь. Дни пасмурные чередовались грозами и солнцем, и если б все лето представить в красочном изображении (странное желание, постоянно преследующее меня с детства), то я написал бы большое и радостное полотно из ясных розовых, желтых, серых, сиреневых, густолиловых и снова нежно-голубых, золотистых, оранжевых и винно-красных тонов. Вполне возможно, такие мозаики родили в тот год окраски летних небес. Я люблю лето, как люблю и все времена года, но его поэзия схватывается труднее, Она тоньше, она не лежит на поверхности, а скрыта как бы в глубине и в вышине, и только (хорошо писалось в старину) устремляя туда вдумчивый взор, можно ощутить, можно понять, можно и передать истинно божью прелесть Божьего лета. Надо бы с «ятью» и в старой орфографии: Божьяго Лѣта! Заря-досветка. Синяя и голубая. Серебристая… И зорька вполне ясная. Лучащаяся, розовая, легкая… И солнце вполкрай. Холодное. Умытое. И день звонкий, ясный, бегущий, как новый трамвай. Лето. Газировка. Тонкие платья. Очертания юных ног. Мреющая жара. Томление. Вечный поиск. Мимолетность находки. Сожаление перед вечером. И снова заря. И, быть может, туча. Тучи. Гневный блеск. Дождь. Или без дождя. И ночная долгая, долгая заря. Лето…

Я продолжал ездить в лес. И, помнится, поехал на «мою» гору уже в июле, когда все цвело и жарко парилось, и уже другое было лето, с ромашками-поповником, белым-бело одевавшим склоны, и с желтым сухим погремком, с иван-чаем, малиновым и манящим. Другое было лето, и другие бабочки на цветах. Сатиры, толстоголовки, голубянки и, конечно же, перламутровки, шашечницы — «лесные бабочки», по определениям моего папы: рыжие, серые мелкопятнистые, среди которых мой искушенный и уже отточенный на определителе глаз должен был вылавливать новые и новые виды. С шашечницами и перламутровками было нелегко. Внешне все похожие, ну, чуть больше, чуть меньше, виды их различаются только после сверки испода крыльев с рисунком определителя. Его приходилось носить с собой, чтобы зря не губить бабочек. И вот таким образом я узнавал, что эта рыжая «лесная» — перламутровка таволжанка, эта, покрупнее — перламутровка аглая, эта — ниобея, эта — совсем крупная — большая лесная перламутровка, и еще более крупная перламутровка пандора. Звучит? Еще как звучит! А были среди этих рыже-серых, крапчатых, коричневых и вроде совсем одинаковых и цирцея, и галатея, и аталия, и селена, и агриппина, и даже мегера. Последние, правда, все из семейства бархатниц, которые я собирал как-то без большого интереса. И большую часть тут же выпускал.

Так, бродя по опушке без большого азарта, я спустился к подножью горы. Начиналось лесное болото, и по краю его рос свежий матово-зеленый осинник, до дрожи смеющийся в этот ясный голубоглазый день. Я невольно залюбовался осинниками, этим главным лесным деревом, постоянно лепечущим даже в самый безветренный зной. Смотрел в небо над ними, как бы зеленеющее и розовеющее на сходе к вершинам. Вдруг огромная, кофейно-коричневого тона бабочка с широкой сверкающе-белой перевязью точно спланировала откуда-то с вершин леса, сделав широкий свободный круг, пронеслась надо мной.

— Ленточник! Тополевый ленточник! — может быть даже закричал я, следя за ней жадным взглядом. Может быть, так именно, дрожа от восторга, выслеживали и великие натуралисты-открыватели своих морфо и орнитоптер! Я сразу понял, что это летала не просто одна из самых крупных и редких нимфалид нашей фауны, а еще и самка тополевого ленточника — редкость из редкостей! Совершив круг над опушкой, поднявшись ввысь до самых осиновых крон, бабочка вдруг сделала замысловатое скольжение в восходящих горячих потоках и, спустясь ниже, села прямо на листья осины метрах в полутора над моей головой. Я понимал, что если не поймаю бабочку сейчас, она улетит и больше я никогда ее, возможно, не встречу. Так бывает при встрече с красавицей, через секунды исчезающей навсегда в людской суете. Так бывает… А редкость и есть редкость… И, подобравшись к осине на самое близкое расстояние, я, как можно осторожнее, поднял сачок. Бабочка, наверное, видела меня, но считала себя в безопасности, а такому прыжку, вероятно, позавидовал бы и чемпион. В прыжке я достал ленточницу и уже через секунду держал ее сквозь ткань сачка. К сожалению, я немного повредил одно крыло бабочки, но все было пустяки в сравнении с радостью добычи. Не забудьте: это было сорок лет назад. Земля и Мир ее казались неисчерпаемыми. Им ничего как будто не грозило. Черпай и черпай. Руби и пили. Вывози и откапывай. Стреляй, добывай, — все без предела. И даже лучшим умам не лезли в голову мысли о столь скором и возможном оскудении природы.

Тот июльский день с золотыми и белыми к полудню облаками я запомнил еще и потому, что меня ждала впереди прямо-таки невероятная удача. Отдохнув на опушке, весь еще в возбуждении от редкостной находки, я решил перейти близкую железнодорожную линию, чтобы на открывающейся за ней болотистой луговине, плавно клонившей к реке, половить разных луговых бабочек, желтушек, голубянок и бархатниц — ведь луг и река — это уже другой биотоп, и там встречаются другие виды бабочек, не те, что присущи лесу и его опушкам. Все это я узнал постепенно и на собственном опыте. Я пересек насыпь, перешел довольно грязную черноземную дорогу вдоль линии и пошел уже кое-где обкошенным лугом. Копны свежего зеленого сена стояли на скошенных местах. Зато когда я вошел в еще не скошенное густо цветущее и кишащее цветной жизнью разнотравье, впереди меня внезапно взлетел долгоклювый бойкий бекас и подальше неловко поднялся из травы, подлетел и упал в нее коростель. Я шел не спеша, выщупывая ногой кочки, стараясь и в сапогах не свихнуть себе лодыжки, подумывая о змеях, которых не раз видал на этой луговине. Когда идешь в густой болотной заросли, часто чудится, что под ногой у тебя вот-вот окажется серая юркая гадюка. Но страх этот чаще неоснователен. Змеи, если и есть, не ждут, когда вы на них наступите, и чем дальше идешь по болоту, скорее проходит это неприятное ощущение. Я уже приблизился к берегу реки, когда мое внимание привлек быстро двигающийся навстречу белый лоскуток, который, еще ближе, оказался бабочкой, настолько крупной, что я сразу понял — это не боярышница — самая крупная из белянок и к тому же в те годы очень распространенная. Сейчас, когда пишу эти строки, боярышница сделалась весьма редкой бабочкой, пожалуй, еще более редкой, чем настоящая капустная белянка. Большая белая была уже совсем близко. Она летела по прямой. И тут я узнал ее. ПАРНАССИУС АПОЛЛО! АПОЛЛОН! Надо ли повествовать, как кинулся я к ней с сачком наперевес и как поймал налету даже без большого труда. Бабочка, может быть, из-за своей огромной величины летала невертко и куда как уступала стремительным лесным нимфалидам, на которых натренировалась моя рука. Дрожа от азарта и удачи, развернув огромные белые со слюдяным блеском ее крылья, увидел черные и красные пятна в ободках. Убедился: аполлон! Совершенно точно. Что это был за день. День абсолютных удач? Как редко такие бывают в жизни. Или подошла именно такая ее полоса. Ведь жизнь полосата, как окраска африканской зебры. И не в этой ли ее окраске, в явлениях черного и белого, темного и светлого, вся философия природы и бытия?

Парнассиус Аполло не входил тогда в Красные книги. Самой этой книги еще не предвиделось. И в голову никому не приходило: «ба-бо-чек» надо охранять. Скажу точнее: их никто не охраняет у нас и теперь, все это в лучшем случае на бумаге, но, слава Богу, немногие и интересуются бабочками! А исчезновение их объясняется совсем просто: земля, вода, воздух грязнеют и отравляются. Пространства распахивают, леса рубят, болота осушают, насекомых травят — они «вредители». Яды же действуют одинаково и на какую-нибудь озимую совку, и на клопа-черепашку, и на самую прекрасную бабочку. К тому же она ведь и редкая! За всю свою жизнь я только трижды встретился с аполлоном. Два случая здесь описаны, а третий был лет двадцать назад. Я стоял на окраинной трамвайной остановке. Было начало августа. Уже вечерело. И мимо меня пролетел, торопясь к дальнему лесу, аполлон. Может быть, только я и знал из всей толпы, стоявшей, скопившейся на остановке, что за редкость промчалась мимо. Может быть, это и хорошо. Может быть, и совсем плохо.

В магазине наглядных пособий я купил для полноты коллекции европейских парусников и поликсену. Бабочка была невзрачненькая и отдаленно напоминала не то махаона, не то подалирия, не то желтушку из семейства белянок-пьерид. Иногда я даже думал, что это странный гибрид трех названных видов. Тройной гибрид? Почему бы и нет? Но, скорее, совсем не так: поликсена — бабочка более древняя, более примитивная и, скорее, от общих родственников с ней появились и махаон, и подалирий.

Как бы там ни было, в коллекции редкостей недоставало лишь бабочек-переливниц. По Плавильщикову, они не считались редкостью, однако, у него ведь и аполлон не был так обозначен! Переливницу ивовую — Апатура Ирис — я благополучно купил в магазине наглядных пособий. Крылья бабочки действительно обладали странным свойством: черно-коричневые, если б смотреть на них сверху, они загорались дивным голубым, электрическим пламенем, если смотреть сбоку. Светилось левое крыло, — взгляд справа и правое — взгляд слева. У меня теперь нет сомнения, что переливницы состоят, пусть в отдаленном, однако явном родстве с американскими бабочками морфо и с азиатскими орнитоптерами. Тогда я лишь угадывал такое родство и потому все лето искал бабочек на грязных лесных дорогах, где, по Плавильщикову, они были обязаны встречаться. О, грязные лесные дороги, с гниющими в них останками мостков, и хляби, с кофейной и фиолетовой жижей, среди которой подчас струится, пересекая и уходя в траву, чистая родниковая жилка! Здесь бегают прямо по воде мохнатые лесные мизгири, роятся мошки, спускаются деликатно пить, подбирая крылышки, как юбки, разнообразные бабочки и прежде всего голубянки. О, грязные лесные дороги, кто рискнул еще воспеть вас до меня! Разве что Набоков. Вот нахожу у него в «Других берегах»:

«Было одно место в лесу на одной из старых троп в Батово, и был там мосток через ручей, и было подгнившее бревно с края, и была точка на этом бревне, где пятого по старому календарю августа 1883 года вдруг села, раскрыла шелковисто-багряные с павлиньими глазками крылья и была поймана ловким немцем-гувернером этих предыдущих набоковских мальчиков исключительно редко попадавшаяся в наших краях ванесса. Отец мой как-то даже горячился, когда мы с ним задерживались на этом мостике, и он перебирал и разыгрывал всю сцену с начала, как бабочка сидела дыша, как ни он, ни братья не решались ударить рампеткой, и как в напряженной тишине немец ощупью выбирал у него из рук сачок, не сводя глаз с благородного насекомого».

Как видите, страсти-увлечения могут переходить наследственно и даже не только наследственно. Отец (здесь уже мой) не раз повествовал, как ловил ту или другую редкую бабочку, а упомянутая ванесса (павлиново перо), по Плавильщикову — Ванесса Ио, встречалась в моем детстве отнюдь не редко. Встречается эта действительно благородная Ио и теперь. Слава Богу, еще встречается.

Переливницу тополевую я все-таки добыл не на грязной лесной дороге, а просто в перелесках под городом, и это уже было через год, когда вместе с этой последней редкостью вдруг начала убывать и затихла надолго — я думал даже навсегда — моя энтомологическая страсть и жадная тяга к булавоусым чешуекрылым.

Почему? Почему я не сделался фанатиком-энтомологом? Почему не посвятил все мои досуги, часы и дни бабочкам? Почему не открыл новые виды? Ведь если стараться и посвятить этому жизнь, я уверен, новые виды открыть еще удастся. Ну, почему не изъездил хотя бы нашу огромную страну в поисках редких и редчайших бабочек? Такие любители-коллекционеры есть, и я их знаю. Почему? Почему? Почему… Одно из свойств моей натуры — не доводить никакое увлечение до мании. Тем более — мании грандиоза, в конце концов выедающей всю человеческую сущность. Я видел-знавал коллекционеров, буквально съеденных своим увлечением. Знал антикваров, заполнявших квартиры старинной мебелью, часами, бронзой, фарфором, так что негде было повернуться, и от, наверное, дыхания этим тленом уподоблявшихся своим вещам, знал аквариумистов, превращавших жилье в аквариум и становившихся как бы рыбой-телескопом, знал птичников, у кого дом напоминал вольеру, и везде пели, чирикали, щебетали, звенели дикие птицы и канарейки, знал нумизматов, отдававших последний грош за какое-нибудь «крупное серебро» или черную медь.

Все такие собиратели в конце концов превращались в то, что собирали: в книги, марки, в монеты, в ходячие музеи, и это было страшно. Я не хотел злого волшебства и потому ни одну свою страсть, в том числе энтомологию, не доводил до логического абсурда. К тому же в то лето, когда я поймал переливницу, судьба распорядилась мной отнюдь не лучшим образом, направив по окончанию института в военное училище, суровую скуку которого мне гак не хочется вспоминать. Стало не до бабочек. К тому же времени мы обзавелись детьми. Семья требовала расходов. Расходы — денег. Деньги — их трудовых поисков. Эти самые деньги и нужда довели меня как-то до того, что я всерьез решился на крайнюю меру — продать коллекцию. Научную коллекцию! Я полагал весьма наивно, что она представляла серьезную ценность. Но в пединституте, куда я ее предложил, на меня посмотрели, как на забавного чудака. Именно там, после разговора с людьми, рассматривавшими меня так, как бывалый доктор-психиатр, разговаривая при этом, заполнял карточку на привычно понятного пациента, я понял, что нашему деловому человечеству, да еще в моей «юной прекрасной стране», да еще в институте, поставлявшем (тогда!) в убогую догматическую школу таких же убогих, ничего толком не смыслящих в биологии, не знающих ничего, кроме тусклых учебников, горе-учителей, не нужны никакие коллекции, никакие чешуекрылые-жесткокрылые.

Я ушел из кабинета, где скучный человек скучно объяснил мне абсолютную ненужность моего увлечения. А скучные лица великого Павлова, великого Мичурина и великого Лысенко со стен аудитории лишь подтверждали его правоту.

Уж поверьте на слово, за всю свою жизнь, за девятнадцать лет ее, отданных школе, не встретил я там биолога широкого профиля. Я не встретил биолога, который на вопрос любого знатока дал бы безошибочный спокойный ответ. Ну, допустим, чем лунный копр отличается от шахтного копра, или чем пищуха одного семейства отличается от пищух другого. Или, скажем, какие виды бабочек отличаются большей длиной своего тела (крыльев) по отношению к ширине. Я спросил, в общем, пустяк. Мне ответят, наверное: «Нельзя объять необъятное, нельзя все знать! И Вы тоже многого не знаете! И в биологии — тоже!» И я сдаюсь. Сдаюсь. Замечу только — ведь я-то не биолог.

А коробки с бабочками сначала перекочевали со стен в шкафы. Из шкафов в антресоли. С антресолей в кладовку на даче. Их постигла все та же судьба всех коллекций. Иссохли, увяли, развалились, потускли. Живы были, пожалуй, только воспоминания — вот хотя бы это: «Листва осин, жаркое небо и парящая в нем огромная бабочка с белой перевязью, в любой момент готовая улететь».

Я всерьез думал, что мое увлечение бабочками прошло безвозвратно. Его как бы заслонили другие дела, заботы и увлечения.

Парусники с Амазонки

Моя коллекция бабочек с Амазонки, кроме морфо, включает и сто двадцать видов парусников — все, что я мог собрать за одиннадцать лет пребывания в Южной Америке. Эти бабочки добыты и сохранены мной с таким трудом, что меня всегда тянет хотя бы немного о них рассказать. Они составляют лучшую часть коллекций, привезенных мной в Англию[44]. Я хотел бы сразу сказать, что за бабочками я охотился, наверное, с большей страстью, чем за кем бы то ни было. К тому же амазонский лес и не открывает сразу никаких своих богатств. И я, и Альфред прекрасно знали, что на реке и в лесах живут крупные животные: тапиры, ягуары, пумы, водится множество цепкохвостых обезьян. Но никаких следов крупных животных здесь не обнаруживалось, и за все время жизни на Амазонке я видел очень мало больших животных. Леса слишком обширны, а количество четвероногих слишком незначительно, к тому же они очень пугливы, чтоб попадаться на каждом шагу. Зато бабочки в Бразилии виднее всех. Можно сказать также, что и Амазонка с ее лесами это прежде всего страна бабочек. Прекрасные нимфалиды, данаиды и ласточкохвосты летают тут по бульварам и площадям городов, бабочки всюду порхают в парках. Иногда видишь такую красавицу, что захватывает дух, а она проносится мимо и никто не обращает на нее никакого внимания. Мысль невольно возвращается к нашим бедным английским лугам и перелескам, столь скудным на этих существ.

Парусники и здесь, на Амазонке, имеют царственный вид и, конечно, выделяются величиной, формой крыльев, особенностью своего полета. Интересно, что среди них нет голубых, синих, интенсивно зеленых форм, как в Азии, а преобладают в окраске желтый с черным, коричневым, фиолетовый с красным и даже с черным цвет, разреженный лентами и перевязями. Часть парусников с Амазонки напоминает махаонов, но ярче, желтее и крупнее размерами, однако попадаются фрачники, и совсем некрупные, и очень многие без хвостиков, и даже как будто подражающие в окрасках и очертаниях крыльев несъедобным вонючим бабочкам геликонидам.

Одним из первых бразильских парусников был мной пойман ликофрон. Это крупная ярко-желтая бабочка типичного для парусников вида с фиолетовыми и черными лентами по общему желтому тону. А за ним почти тут же я поймал небольшого, но очень изящного парусника гекторидес. Он был черный, с хвостиками, и через оба верхних и нижних крыла с угла наискось к туловищу были белые широкие перевязи. Бабочка походила на школьницу-гимназистку в парадной форме и очень понравилась мне своей легкой изящной красотой. Отметил я также, что гекторидес напоминал и многих африканских парусников.

Количество этих замечательных бабочек в Бразилии поражает, как потрясает обилие бабочек вообще. За одну лишь дневную экскурсию можно поймать 70–80 видов, из них пятнадцать — двадцать могут быть парусники, цифра ни с чем не сравнимая ни для какой тропической страны. Правда, парусники с Амазонки, быть может, не потрясают воображение сложностью окрасок и самой формой крыльев, не отличаются и гигантской величиной, как парусники из Африки и особо из Юго-Восточной Азии. Здесь, на Амазонке, нет аналогий орнитоптерам (орнитоптер как бы замещают морфо!). И тем не менее я наслаждался ловлей парусников, их изобилием и жаждой открытия новых видов этого, без сомнения, благороднейшего семейства дневных бабочек.

Бродя еще с Альфредом по окрестностям городка Пара в устье Амазонки, напоминающей здесь безбрежное море, мы, не углубляясь в лес, без устали работали сачками, издавая возгласы радости и делясь впечатлениями от находок, как дети. Нами владела жадность натуралистов, наконец-то добравшихся до земли обетованной, до ее многочисленных новинок. После скудной на дневных бабочек Англии (всего шестьдесят с небольшим видов[45]) богатство добычи потрясало. Взмах сачком — и добываешь из сетки одну, а то и две ярких новых нимфалиды, взмах — и в сетке замечательный расписной парусник, еще взмах — и совсем незнакомая полосатая, как зебра, и тоже хвостатая бабочка, которую теряешься, не зная, как определить. Кто это? Парусник, нимфалида, данаида или, быть может, пьерида-белянка? Многие бабочки других семейств здесь имели крылья с хвостиками, и, наоборот, многие типичные папилио были без них. Попробуй, разберись. И все-таки наша коллекция парусников стремительно увеличивалась. Мы торжествовали.

Хочу сказать, что собирание жуков и ловля бабочек занимали меня в Бразилии больше всего. Всякое утро, если только не лил сплошной тропический дождь (дожди здесь сущее мучение, а особенно, когда наступает их период, и ливни идут беспрерывно, реки выходят из берегов, и на сотни километров прибрежье заливается водой), я, снаряженный более, чем просто — в Англии меня, наверное, приняли бы за бродягу и арестовали по королевскому указу — то есть в старой шляпе, защищавшей голову от тяжелого отвесного солнца, в грубых башмаках и латаных брюках отправлялся в поход с ружьем за спиной и сачком в руках. Из ружья добывал я только птиц и не раз стрелял по бражникам, приняв крупную эту бабочку (бражники здесь летают днем) за колибри, с которыми они удивительно схожи. В кожаном плотном мешке (для защиты от муравьев и термитов) я носил плотные коробки для крупных жуков и бабочек. В этих же коробках и мешках, да еще подвешивая их к потолку, я хранил сборы от тех же насекомых и еще от тараканов, которые здесь огромны и величиной превосходят крупного английского жука-плавунца. Тараканы эти мерзко хрустят, когда наступишь на них в темноте, и могут больно укусить, равно как и домовые пауки.

Обычно я бродил с рассвета до полудня вдоль берегов ручьев и речек, окраин болот. Я старался держаться опушек и тропинок, редких полян или мест на стыке леса с возделанной землей. Добыча была везде. В глухом лесу, в его сумеречной глубине бабочки почти не встречались, и я реже забирался туда, лишь в поисках жуков, ящериц и лягушек. Здесь, на упавших гниющих деревьях, я находил жуков, в основном усачей, златок, рогачей и жужелиц. Жуков в тропическом лесу надо искать очень тщательно — так сильно они мимикрируют, прячутся или просто сидят неподвижно на стволах и листве, ничем не выдавая своего присутствия.

Что такое глубина амазонского леса? Это прежде всего духота, ощущение недостатка воздуха из-за парной атмосферы перегретой солнцем оранжереи, это запах разлагающейся листвы, опавших цветочных лепестков, иногда вонючий и дурманный, это корни деревьев, крепостными контрфорсами уходящие ввысь, иногда голые, бледно-серые, иногда поросшие мхом и особыми мелкими папоротничками, это редкая трава или почти полное отсутствие зелени, когда по ковру опавшей листвы торчат странных форм белые и розово-красные грибы, подчас точь-в-точь похожие на заурядные английские поганки. Жизнь здесь сосредоточена в верхних ярусах леса, и потому я даже избегал заходить сюда. В таком лесу есть что-то опасно-гнетущее. Совсем не то ощущение у реки, особенно в местах, где песчаные белые косы тянутся на целые мили, и в отлив или в сухой период тут кипит самая разнообразная жизнь. На отмелях и в воде стоят цапли, гигантские аисты-ябиру, бегают разноцветные кулички, сидят на корягах птицы-змеешейки и ножеклювы. Из воды нередко выставляется бревновидное туловище черного каймана, а в заводях, сплошь заросших сковородками виктории и других водяных растений, плещутся и хрюкают гигантские рыбы арапаимы[46]. Арапаима всегда встречается на мелких местах и в заводях. Это странная и даже страшноватая рыба. Индейцы говорили мне, что она может глотать детей.

Ловить бабочек на плесах, на грязи и мокром песке одно удовольствие. Они слетаются сюда тучами, даже какими-то сверкающими облаками. Особенно резко-яркие округлокрылые геликониды. От них идет кислый отвратительный клопиный запах. И, похоже, этих бабочек никто не преследует. Один раз взяв геликониду через сачок, долго не можешь отделаться от ее запаха. Кажется, пахнут не только пальцы, но и рампетка, и вся одежда. От сидящей где-нибудь на стволе геликониды пахнет на расстоянии до десяти футов (три метра). И все-таки я ловил их, привлеченный контрастирующей окраской из сочетаний черного, красного и палевого, хотя были геликониды и оранжевые с черным. Формой крыльев эти бабочки несколько напоминают искусственные поделки наших ювелиров, которые в спросе у деревенских модниц, есть в геликонидах, в их легком полете, и что-то от стрекоз или поденок. Защищенные своим запахом бабочки эти не пугливы, и поймать их не составляет труда. Махнув сачком, я часто захватывал по три-четыре экземпляра. То-то запах! Но настоящий натуралист-собиратель не должен быть брезглив. Ведь часто насекомых, в том числе и великолепных жуков-навозников, афодиев, рогачей и хрущей, — находишь на помете животных, и на этот же помет спускаются подчас изумительные парусники и морфо.

На отмелях Амазонки или ее притоков я мог ловить бабочек хоть целый день, но обычно занятие это прерывала гроза, надвигающаяся после полудня. К полудню зной и духота на реке достигали предела. Все словно бы раскисало в ней вплоть до твоей рубашки и шляпы. У реки дышалось отнюдь не легче и донимали комары. Гроза же накатывалась и разверзалась мгновенно, от нее мало спасал зонтик, которым я укрывался. Ливень всегда был дикий, и перед ним все бабочки куда-то исчезали. После грозы на недолгое время приходила относительная прохлада, и я частенько купался, не заплывая далеко и избегая слишком тихих заросших заводей. В заводях водятся кайманы. Эти крокодилы считаются не опасными для человека, но все равно не хочется купаться, когда знаешь, что поблизости в воде лежит кайман. Вообще, купаясь в Амазонке, надо быть осмотрительным. Река очень глубока, местами течение крутит опасные водовороты. В заводях и на мелководье можно получить удар током от электрического угря, а бродя по воде, наступить на ядовитого хвостокола. Рыбы-пираньи, о которых я много слышал, не доставляли мне, правда, никаких хлопот, и я не видел кого-нибудь, укушенного ими. Самих пираний я ловил и могу сказать, что вид у этой рыбешки свирепый, а зубы способны перекусить небольшую палку.

Занимаясь ловлей бабочек на отмелях, я заметил интересное явление: целый ряд бабочек разных родов имеет форму крыльев и окраску «под геликонид». Есть такие данаиды, пьериды-белянкн, например, Лентофобия Памела, и даже парусники. Очень похож на крупную геликониду и парусник. К примеру, Папилио Асколинус, из других видов, явно подделывающихся под несъедобных бабочек, будут Папилио Загреус и Папилио Бахус. Эти парусники не имеют хвостов, их крылья оранжевого тона покрыты коричневым узором под геликониду, и отличаются они лишь несколько большей величиной и, конечно, отсутствием запаха.

Прожив в Бразилии более десяти лет, я собрал огромную коллекцию амазонских бабочек дневных и ночных. Но должен признаться, что когда я сравнивал свое собрание с коллекциями Индо-Малайской фауны Рассела, азиатские парусники и орнитоптеры превосходили американских. Самые крупные бабочки Южной Америки морфо и калиго уступали в величине и потрясающей изощренности «оперения» орнитоптер. Но там, в коллекциях Рассела, было все определенно: парусники — это парусники, нимфалиды — нимфалиды. В моей коллекции бабочки путались. Парусники, как я уже писал, были похожи на данаид и геликонид, геликониды на парусников. Было много нимфалид с одиночными, двойными и даже тройными «хвостами». Поймав такую бабочку, я часто гадал: не новый ли вид парусника в моем сачке? Мне так хотелось открыть побольше новых видов фрачников, но из-за этого пережил не одно разочарование. К примеру, поймав как-то коричневую бабочку с белыми продольными полосами на верхних и нижних крыльях, я на сто процентов был убежден — это новый вид папилио. Каково же было разочарование, когда своего «нового» парусника я нашел в определителе среди нимфалид, им была Марпезия Орзилохус, бабочка, чаще встречающаяся в Венесуэле.

Надолго запомнилась мне еще и ловля на Амазонке прекрасных и, может быть, красивейших среди чешуекрылых бабочек-ураний. Урании, как известно, не относятся к дневным булавоусым. Это бабочки из особого семейства ночниц, но летающих д «ем, а также и ночами. Распространены они только в тропиках. Форма крыльев и внешний вид их удивительно напоминает парусников. К тому же, садясь, они не складывают крылья домиком, «крышей», как настоящие ночные бабочки. Скажем так: урании — это «ночные» парусники. Большинство видов их имеют на задних крыльях хвосты или даже несколько «хвостиков». Окраска ураний блещет золотом по черному фону. Они расписаны будто очень тонкой кистью, косыми линиями^ причем, Великий Художник, проводя эти линии, всякий раз обмакивал свою кисть то в золото, то в бронзу, то в серебро. Мне запомнился перелет этих бабочек в северном направлении через реку. Урании летели стаями, лишь на секунды присаживаясь пить на влажный песок, но не смешиваясь с кишевшими тут желтыми, цвета серы, голубыми и коричневыми бабочками других видов. Это была одна из самых красивых — Урания Лейлус. По виду совершенный ласточкохвост, фрачник, черный с золотисто-бронзовой росписью, как у европейского парусника подалирия, а длинные черные «хвосты» были еще оторочены белым.

Самые красивые представители семейства ураний живут на Мадагаскаре. Их я видел в коллекции Рассела[47]. Они похожи на Уранию Лейлус, но крупнее, ярче и окрашены по нижним крыльям в золотые и серебряные тона по черному фону.

Мои коллекции бабочек с Амазонки пополнялись, однако, менее быстро, чем коллекции жуков. Жуков здесь было множество от крохотных перистокрылок до гигантов в пять дюймов. Особенно много попадалось ярко окрашенных и богато скульптурных рогачей, навозников и златок. Жуки, личинки которых питаются древесиной, преобладали. Почти на каждом поваленном дереве я находил при внимательном его обследовании богатые сборы. Жуки прекрасно мимикрируют, прячутся в поросли ползучих папоротников, присасывающихся к таким стволам, маскируются среди мелких орхидей и бромелей. Вначале я не умел так ловко находить жуков, как делают это индейцы, но постепенно научился. Жуков на поваленных деревьях нужно искать и с осторожностью. Из-под ствола всегда может ужалить прячущаяся там ядовитая змея, паук-хищник или сколопендра.

А парусников к концу моего пребывания на великой реке я научился добывать и на приманки из полураздавленных загнивших бананов особого сорта, издающего аромат наподобие дешевых сортов одеколона. Сам я этот запах выносить был не в состоянии, по-моему, он тошнотворен, но бабочкам, и особенно фрачникам, этот сорт закуски (или выпивки?) нравился необычайно. Особенно большие уловы бабочек семейства папилио я делал в верховьях Амазонки, куда проникали виды уже горные и вообще не встречающиеся в среднем течении, например, великолепный черный парусник Папилио Аристеус с двумя слово бы языками пламени на верхних крыльях. Здесь попадался не менее крупный и еще более прекрасный Папилио Клеотас, очень маленький, но прелестно расписанный черным, белым и красным Папилио Агавус, красивый Папилио Асканиус и множество других иногда весьма удивительно, иногда даже очень скромно окрашенных парусников. Я заметил также, что больше всего бабочек на Амазонке встречается в сухой сезон, то есть когда дожди перепадают не часто, а раз в 3–4 дня. И бабочки благоденствуют. Это их время. Их видишь всюду, мелькающие цветные лоскуточки — самое заметное на опушках леса и у реки. Сухой сезон здесь никогда не бывает засушливым. За все время на Амазонке я не помню, чтоб более двух недель держалась погода без дождя. Неделя и то редкость. Зато в сезоны дождей (на Амазонке их два!) вода льется с небес, наводя на мысль о потопе, и тогда наступает райское время для рыб и земноводных, а насекомые заметны реже. Но и во время периодов дождя всегда бывают перерывы, которые я торопился использовать для своей охоты и находил в это время бабочек, которые несвойственны сухому сезону. Скажу в завершение — дельному натуралисту на Амазонке некогда скучать. Он всегда занят, и находки его безграничны.

Тейнопалпус и Бутанитис

— Ты знаешь, Генри, кого я жду сегодня к обеду? — прямо с порога, приветствуя меня, объявил Рассел. При этом он так радостно улыбался, что я не мог не сказать себе, до чего этот человек, уже переваливший за семьдесят, мог сохранить в себе совершенно детскую способность к удивлению и неподдельной радости. — Я пригласил господина Свенсона, который совсем недавно вернулся из путешествия в Гималаи! Представляешь, Генри, он был в Непале, в Бутане, Ассаме и в Индии! Был в Пенджабе у гуркхов, шерпов и сикхов. Он вернулся живым и здоровым и привез замечательные коллекции из этих таинственных районов! Мне сообщил об этом мистер Стивен, хранитель энтомологического отдела Британского музея. Он говорил, коллекции поразительные! Свенсон демонстрировал их во время своей лекции в Королевском обществе.

— Ах, Генри, — продолжал мой друг. — Ты просто не представляешь, как хотел я в молодости попасть в Гималаи и в этот удивительный Тибет. Но… К сожалению. Ты помнишь нашу бедность. Наши жалкие сбережения. Ведь даже поездка на Амазонку представляется сейчас чистым авантюризмом. А в Гималаи… Тогда?..

— Не этот ли Свенсон — автор очень дельной работы по горным дневным бабочкам Палеарктики?

— Тебя ничем не удивишь, Генри. Именно он!

— Тогда это интересно вдвойне. Он ведь ездил в Россию, был на Алтае, Тянь-Шане и Памире. Кажется, забирался и в Тибет.

— Да. Это очень знающий человек. Превосходный энтомолог и путешественник.

Разговаривая, мы вошли в столовую.

Слуги уже сервировали стол. Был светлый пасмурный день поздней английской осени. В столовой топился камин, и уютно пахло углем, хотя для гостя камин сегодня топили дровами. Великолепные отблески дрожащего пламени желто и розово отражались на столовом серебре, на фамильных расписных тарелках с видами замков графства Кент, развешанных по стенам. Столовая у Рассела была отменная, отделанная с большим вкусом и благородной стариной. Как все англичане, Рассел любил старину, добротные вещи и отличался разумной бережливостью, которая странно сочеталась с его неукротимым духом, напористостью и щедростью. В столовую из кабинета, а также из гостиной вели резные двери мореного кентского дуба, камин был отделан деревом, и в тон ему были большие напольные часы в дубовом футляре, с расписным саксонским маятником. Повторю, Рассел умел обставить свое жилье, и это также одна из черт этого замечательного характера. Меня чаровала его способность любить вещи, быть как-то неназойливо бережным и бережливым в отношении с ними. И я замечал, что вещи также очень любили своего хозяина, платили ему редкой взаимностью. Рассел не был сребролюбом. По понятиям своего времени он был даже небогатым человеком. У него, насколько я знал, имелось очень небольшое унаследованное состояние да несколько тысяч фунтов дала продажа его коллекций — имею в виду только дубли, привезенные с Малайского архипелага. Кое-что он зарабатывал на своих лекциях и книгах. Он, однако, умел извлекать из своих средств ту умеренную роскошь, какая бывает доступна лишь спокойным, трезвомыслящим, хорошо сбалансированным людям. «Бедность без долгов — зажиточность», — часто любил повторять он. Я был, пожалуй, богаче его, но, как ни странно, жил беднее и, бывало, прибегал к корыстной помощи кредиторов. Может быть, Рассел просто умело подбирал служивших ему людей. Их было всего четверо: кухарка, горничная и двое слуг, один из которых считался дворецким, а второй исполнял обязанности конюха, кучера, дворника и помощника Рассела по саду. Это были простые, хорошо воспитанные и преданные своему господину люди. Рассел очень ценил их, заботился о них и ни за что не расстался бы с ними. В отношениях со слугами он был очень прост, обходителен и ласков, как вообще со всеми, с кем общался, но никогда не замечал я в ответном отношении слуг к Расселу и тени панибратства. В этом Доме все устойчиво стояло на своих местах. Слуги обычно копируют своих хозяев, — или такие подбираются? Они были рачительные, умеренные, спокойные и работящие. Не представлялось даже, что кто-то из них мог разбить фужер или севрскую тарелку, в то время как моя кухарка то и дело колотила даже саксонский фарфор, а готовила весьма приблизительно и словно нехотя. Я не сказал об одном качестве Рассела, его чудовищной работоспособности. Еще до раннего чая[48] он был уже на ногах. Для разминки с утра уходил в свой чудный сад, в теплицу с ботаническими редкостями, возился с огородом и так до ленча. После он работал в кабинете до вечернего чая, затем гулял или опять возился в саду до обеда. После обеда читал, встречался с друзьями, ужинал с ними и ровно в полночь, а если недомогал, то на час раньше, ложился спать. Спал он только шесть часов и всегда, смеясь, говорил, что не страдает бессонницей. Я старался подражать ему в его размеренной жизни, отлаженной, как часовой механизм, но очень скоро понял, с моим характером и темпераментом все это непосильно. Я предпочел жить своей жизнью несколько более безалаберной, но также достаточно удобной. Если б только не подводило здоровье. Подорванное лихорадками, оно становилось хуже и хуже. Болезни часто укладывали меня в постель. А Рассел даже болеть не умел. Я никогда не видел его лежащим, даже во время недомоганий. Он умел побеждать и тут. И я не замечал, чтобы болели его слуги. Все они были отменно здоровые люди. А Рассел к тому же был неплохим врачом, его диагнозам я доверял больше, чем докторам, лечившим меня.

Вот почему, выкуривая у камина свою трубку, я с удовольствием наблюдал за хлопотами у стола. Это были, пожалуй, не хлопоты, а достойное спокойное дело.

Казалось, Рассел понимал мои мысли, потому что молча, с улыбкой смотрел на меня. Он так умел улыбаться, словно бы не лицом, а душой. И этой улыбке я, наверное, был обязан нашим близким знакомством, когда мы еще жили в Лестере и служили, я — клерком в фирме Оллсопа, а он — учителем английского языка в Лестерской гимназии. Еще тогда совсем молодыми людьми мы втроем, я, мой младший брат Фред и Рассел, увлекались энтомологией и все воскресные дни проводили в лесу, на пустошах и болотах, собирая бабочек и жуков и строя свои планы поездок на Амазонку, в Африку и на Малайские острова.

— Послушай, Генри, ты что-то редко стал приезжать, — выговаривал мне Рассел. — Без тебя я чувствую себя таким одиноким. Мне уже не хочется ходить одному в лес или за окаменелостями. Пожалуйста, приезжай чаще. Мне постоянно не хватает тебя, дружище.

— Ведь частый гость становится врагом хозяина, — возразил я пословицей.

— Но ты, старина, во-первых, не гость, а во-вторых, есть и другая восточная пословица: «Где гость — там удача!» Да, кстати, сейчас должен быть Свенсон. Он швед, а шведы никогда не опаздывают и, говорят, никогда не торопятся. Я пригласил его к пяти… И… — Рассел достал серебряный брегет, отщелкнул крышку. — Без пяти минут…

В это время послышался шум колес экипажа и лай собак в усадьбе.

— Что я говорил?! — Рассел поднялся с кресла и поспешил навстречу гостю.

Вскоре он вошел в столовую со Свенсоном. Это был узкоплечий, тощий человек со светлой сероватой шевелюрой и такой же с проседью бородкой, в очках-пенсне, делавших удлиненное лицо несколько холодноватым, если не высокомерным. Ростом он был ниже Рассела, но Рассел — гигант и, значит, высокого роста. В руке он держал саквояж, который, осмотревшись, поставил у камина.

Мы познакомились. «О! Я знаю вашу книгу «Натуралист на Амазонке»! — промолвил гость, на что я не преминул ответить, что знаю и его работы по бабочкам горной Палеарктики. Кажется, это сразу растопило показную чопорность гостя. Он сделался проще. Да и как мы могли — трое натуралистов, столь долго странствовавших по свету, быть равнодушными друг к другу и тратить время на пустопорожние правила высокого тона? Рассел пригласил в кабинет, где также горел камин и было еще уютнее, чем в столовой. Мы сели в кресла, и опять Свенсон захватил свой саквояж, казалось, он боялся с ним расстаться. Свенсон не курил, а потому опустился в кресло, предложенное хозяином, и некоторое время осматривал кабинет. Это была очень уютная средних размеров комната с двумя окнами в сад, письменным столом, диваном, двумя креслами по обе стороны камина, отделанного мрамором, и с фламандским пейзажем на противолежащей от окон стене. Вблизи письменного стола под стеклом и в ящичках красного дерева размещались драгоценные экземпляры охот Рассела: бабочки орнитоптеры и морфо, коллекция жуков с Целебеса и жуки-голиафы, расписанные зебровым рисунком.

— У меня есть для вас презент, господин Рассел, — медленно и торжественно произнес Свенсон. По-английски он говорил прилично, лишь с более растянутым произношением и большей твердостью согласных, свойственной иностранцам. — Не откажите принять в дар вот это. — Он достал из саквояжа две плоских полированных коробки. Они были различной величины. В той, что была приблизительно в три раза больше первой, помещалась коллекция отменно расправленных и препарированных бабочек с белыми и в основном полупрозрачными, наподобие кальки или пергамента, крыльями, испещренными полосками и кругами черных, серых, красных и даже синих пятен. Это были редкие горные бабочки — аполлоны различных видов. Во второй коробке были только две бабочки, достаточно крупных, примерно до четырех дюймов в размахе крыльев (одна была меньше), очень странной расцветки, как бы повторяющей узоры малахита или яшмы коричнево-серых благородных тонов. У той бабочки, что была крупнее, нижние крылья оканчивались тройными хвостиками, и по облику она была похожа на папилиониду.

«Да это же редчайший вид!» — про себя подумал я, но не успел ничего сказать, ибо Свенсон меня опередил.

— Эта пара бабочек, господа, конечно же, Тейнопалпус Империалис, подвид Гималакус Ротшильд. Я дарю их вам, господин Рассел, в честь нашего знакомства. А здесь, — указал он на большую коробку, — различные аполлоны, в их числе две бабочки еще не описаны. И, конечно, — тут он с торжеством блеснул стеклами своих очков, — известная вам, господа, редкость из Гималаев Бутанитис Люддердаля!

Только тут я заметил, что в большой коробке рука Свенсона прикрывала крупную и словно бы странно растянутую в стороны темно-коричневую бабочку с желтым тонким зебровым рисунком верхних крыльев и тремя хвостиками на каждом нижнем крыле, украшенном глазчатыми пятнами. Бабочка походила на два сложенных вместе пропеллера.

— О-о! Драгоценный бутанитис! — воскликнул Рассел. — И тейнопалпусы! Не правда ли, господа, на крыльях этого самца словно бы горят два буддийских костра?! — указал он на меньшего из двух тейнопалпусов в отдельной коробке, где желтыми язычками пламени действительно светились два равнорасположенных огонька. — Вы знаете, господа, — продолжал Рассел. — Я всегда удивлялся тому, как бабочки подходят к стране и даже континенту, где они водятся. Разве наши простенькие сельские английские желтушки не в тон пустошам и перелескам? Разве голубянки не в тон речкам и ручьям, а бархатницы — нашим сырым лугам? Разве морфо не гармонируют с чудовищной по красоте и мощи формации амазонского леса, как орнитоптеры — вообще ни с чем не сравнимым дебрям Новой Гвинеи? Заметье, господа, бабочки Африки как бы отражают цветную сухость этого континента, а бабочки Малайзии и островов Зунда их пышную влажность. В Японии водится небольшой парусник Папилио Макилентус, честное слово, он такой японский, как будто сошел с их странных, рисованных на шелке картин. Честное слово, господа, эти бабочки, — он указал на тейнопалпусов и коробку с аполлонами и бутанитисом, — донельзя горные, тибетские, именно тибетские. Мне кажется, они должны были летать в саду у далай-ламы… Ну вы поглядите, какая таинственность в цвете у тейнопалпусов! Дневные бабочки, а расписаны, как ночные сатурнии! Правда, они напоминают сатурний, Генри? И эти аполлоны тоже. Господа? Вам не приходила мысль, что аполлоны — это переход от сатурний к дневным бабочкам и, в частности, к парусникам?

— А урании? — возразил я. — Урании еще больше похожи на парусников?

— Урании, на мой взгляд, и есть парусники, только ночные, я включил бы их как особое подсемейство в папилио! — с важностью сказал Свенсон.

— А я что говорю, Генри? Я согласен с господином Свенсоном насчет систематики ураний, но я говорю о переходе от сатурний к парусникам! Ведь даже пугают эти бабочки так же — валятся наземь и трепещут крыльями! Но тейнопалпусы! — продолжал восхищаться он. — Все тайны востока и Тибета зашифрованы в их крыльях! А эти бесценные аполлоны! Среди них я вижу Аполлон Император! А вот этот маленький аполлон, должно быть, Парнассиус Акко?! Сердечно благодарю вас, господин Свенсон! Я чувствую себя вашим должником! Вы словно угадали мои тайные желания — ведь такого бутанитиса, наверное, нет в Королевском музее, а тайнопалпусы — это несомненный гималайский подвид!

— Господа изволят пройти в столовую. Все готово! — доложил старший лакей.

Мы двинулись в столовую, где уже ждала нас супруга Рассела, и разместились за большим обеденным столом. Я уже отмечал, что он был всегда идеально сервирован. Рассел и его жена были большими знатоками в раскладке всех этих приборов, ножей, вилок, салфеток, фужеров и рюмок.

Кухня у Расселов состояла всегда из простых, но вкусных и отменно приготовленных блюд. Даже самый обычный печеный картофель его кухарка умела приготовить так, что он становился чертовски вкусным, а поданный в серебряной фольге, напоминал изысканные яства. Равно вкусными были и цветная капуста, и спаржа, и зеленый горошек, — все свежайшее и не с рынка, а из огорода усадьбы, детища рук Рассела. Он наконец утвердился в постоянном жительстве, ибо раньше никак не мог найти подходящего места и строил дом даже в старой заброшенной каменоломне. Конечно, Рассел был эксцентриком, как многие истые англичане, но жить в каменоломне дольше трех лет не сумел. Там было место для отшельника, но не для его горячей деятельной натуры. Лишь теперь, получив от правительства Гладстона еще пожизненную пенсию, он построил этот дом в 50 милях от Лондона в прекрасной местности и, кажется, был доволен.

Подали рыбу и легкое белое вино. Хотя хозяин, я знал, всем винам предпочитал родниковую воду, да изредка хорошее шотландское виски или грог. Вода была и здесь в хрустальных запотелых графинах.

Мы принялись за обед, в промежутках которого Свенсон посвятил нас в свое дальнее путешествие.

— Вы знаете, господа, побывать в Гималаях было моей, пожалуй, еще детской мечтой, — заговорил он. — Я жил, а точнее, родился в Сконе, самой равнинной провинции Швеции, и одному всевышнему известно, почему я так любил даже небольшие горы и холмы. Я всегда любил лазить по горам, карабкаться по скалам, добираться до вершин, испытывая при этом, наверное, те самые чувства, какие ведомы одним альпинистам. Мое юношеское увлечение — энтомология. Я был самым страстным собирателем бабочек и жуков, какие, наверное, встречаются только изредка. (Мы переглянулись. Судьба всех натуралистов, не исключая нашего великого Чарльза, была поразительно одинакова. Все начинали как коллекционеры-любители и, главным образом, собиратели бабочек и жуков.) Это увлечение пробудилось во мне очень рано, — продолжал Свенсон. — Вместе с мечтами о путешествиях. Я собирался посетить тропики, но больше всего меня влекли горы, горы и только горы. Так получилось, что в шведских и норвежских горах я находил и более редкие виды бабочек. Да хоть тех же аполлонов! Я склонен думать, господа, что это реликтовые бабочки, оставшиеся нам как наследие Ледниковых эпох, и они всегда связаны с альпийскими ландшафтами, хотя первых аполлонов я ловил по берегам рек. Но реки, берущие начало в горах, ведь тоже следствие ледников. Итак, мечта моя, казавшаяся недостижимой, была Гималаи. Возможностей же, прямо говоря, никаких. (Мы с Расселом снова переглянулись.) К сожалению, я не принадлежал к обеспеченным людям, и мне пришлось потратить два десятилетия для того, чтобы накопить денег и сделать свою мечту осуществимой. (Этот Свенсон рассказывал нашу судьбу с той разницей, что я и Рассел рискнули отправиться в свое совместное путешествие на Амазонку почти нищими, надеясь зарабатывать на жизнь пересылкой бабочек, жуков, чучел птиц и сбором орхидей.) Итак, я наконец получил возможность отправиться во главе небольшой экспедиции из трех человек, считая меня самого, сначала в Индию, в ее северные штаты, а затем и дальше, в Непал, Бутан и Сикким. Надобно признать, господа, те двадцать лет, какие я упомянул, были потрачены не только на приобретение состояния. Я не сидел сложа руки. Во-первых, я подробнейшим образом изучил по картам маршрут будущего путешествия до возможных мелочей. Во-вторых, я собрал все, что смог достать по географии и биологии Южных Гималаев, а в-третьих, я прочитал и, точнее, проработал весь материал по жесткокрылым и чешуекрылым Тибета, Китая, Непала, Бирмы и самой Индии, ибо здесь встречаются и гималайские виды. Но самое сложное, господа, было проникнуть в Непал. Это княжество абсолютно закрыто для иноземцев, и для того, чтобы получить разрешение на въезд, мне пришлось основательно заняться буддизмом и выдавать себя за ревностного последователя Гаутамы. Я изучил также кое-как собранный словарь шерпов, чтобы иметь возможность объясняться, и, кроме того, мне просто весьма повезло, что я смог почти беспрепятственно передвигаться по этой стране, донельзя дикой, своеобразной и не тронутой^ цивилизацией. Мой интерес к монастырям, знание буддийских сутр и языка располагали ко мне прежде всего лам, а, значит, и население. Половину времени в Непале я провел на подворьях монастырей, но я не жалею об этом, ибо помимо того, что побывал там, куда были закрыты двери европейцам, я, пожалуй, глубже понял суть учения Будды и, наверное, в значительной степени теперь разделяю его заповеди. — Свенсон усмехнулся и обвел нас взглядом, в котором уже не было того чопорного высокомерия, какое присутствовало при первом знакомстве. — Я провел в Непале три года и около года в Бутане. Я видел примитивную жизнь людей на грани биологического существования, чему способствует еще и кастовая разобщенность, как в Индии. Это закрытый мир. Люди не знают ничего, кроме своих гор, их жизнь полна самой жестокой борьбы за существование, за то, чтобы иметь простейшую пищу, жилье, обогрев. Я питался такой пищей все эти годы и, кажется, надолго утратил вкусовые ощущения. Но главное! — Тут Свенсон принял вдруг вдохновенный вид и даже снял свои очки-пенсне. Главное, господа, осуществилась моя мечта — я видел Гималаи. Я был в них. Еще в Индии я видел эту страну, эту стену гор на северном горизонте и думал, что вижу обитель богов. Это потрясающая горная страна, равной которой, по справедливости, нет в мире! (Я-то думал, что такая страна есть. Это Кордильеры и Анды! Но не стал опровергать Свенсона.) Это страна, которая кажется бесконечной как вдаль и вширь, так и в высоту. Она нацелена в небо, точно пытается уйти в него и соединиться с ним. И соединяется, господа! Потому что тучи в период муссонов буквально скрывают купола гор, а поднявшись туда на 2–3 тысячи метров, в заоблачье, чувствуешь себя словно в райских долинах. Тучи внизу. Ты почти ходишь по ним. Земля скрыта, а на альпийских лугах солнце, летают бабочки, поют птицы и такое безлюдье, как на Земле до человека. Он словно не нужен здесь. Сначала меня охватывало здесь дикое одиночество. Никого. Никому нет дела до тебя. Ты можешь беспрепятственно идти, хоть на Эверест, хоть в Тибет, хоть остаться тут среди лугов и поднимающихся в небо скал или погибнуть — до тебя нет дела никому, кроме Бога. Такого одиночества, как в Гималаях, я никогда и нигде больше не испытывал. И в то же время я не испытал большей радости от находок. Здесь всюду летали бабочки. Хотя они явно принадлежали к знакомым семействам и даже родам — они были все-таки иные. Вам знакомо это чувство, господа? Чувство открывателя новых видов? Когда, взглянув в сачок, видишь, что в твоих руках совершенно новая, никем еще не описанная и не пойманная до тебя бабочка: белянка, желтушка, нимфалида, а тем более — парусник! Правда, позднее я понял, что до высоты в 2000 метров поднимаются бабочки из Индии, а также некоторые формы из Тибета, с той стороны, с севера, хоть та же репейница. Она вездесуща! Но все-таки, как человек, осуществивший свою мечту, и как энтомолог, я был глубоко счастлив.

Я стремился в Гималаи прежде всего не как альпинист, как натуралист-энтомолог. Меня интересовали дневные бабочки, а из ночниц — сатурнии. Я ставил перед собой и зоогеографическую задачу, куда все-таки относится Непал по своей фауне — к Индо-малайской области или к Палеарктике? (Оговорюсь, пришел к выводу, что это особая подобласть Индо-Малайзии.) Но природа страны так очаровала меня, что я не мог не наслаждаться ею и как художник, как созерцатель. Поверьте, господа, это глубочайшее счастье — созерцать горные вершины, то розовотеплые в свете утренних лучей, то кристально-холодные и безжизненно-синие, когда из-за них крадется ночь и над ними горят ледяные, ужасные звезды. Звезды здесь потрясают! Ночи холодны. И чем выше в горы, природа становится все суровей, но это не северная суровость, это какое-то странное приспособление южных форм к более суровым условиям обитания. Здесь лианы вьются по скалам, а на скалах иногда сплошь или крупными гнездами цветут орхидеи. Мхи здесь явно южного типа, так богаты, а некоторые моноподиальные орхидеи имеют стебли много выше моего роста!

— Это, конечно, ванды?! — воскликнул Рассел, с блестящими глазами слушавший рассказ Свенсона. — Вы можете описать их цветы? (Рассел был большим любителем орхидей.)

— Конечно. Это пестрые пятнистые соцветия, которые идут прямо из стебля и свешиваются вниз. Кисти очень большие и напоминают стайки сидящих бабочек. Кроме того, мне попадались ванды с лазурными цветами. Они были не так крупны и росли на толстых деревьях. В Гималаях орхидеи встречаются даже на соснах, на дубах… Их много на мшистых скалах, у ручьев. Многие орхидеи здесь имеют яйцевидные бульбы, очевидно с запасами питания, или какие-то довольно крупные луковицы, из которых выходят по одному, два листа. Я не ботаник, господа, но могу сказать, что в Гималаях орхидных множество и очень много великолепных лилейных, диких тюльпанов, диких роз, нарциссов, флора здесь еще ждет исследователей и садоводов. Она прекрасна. Среди моих спутников был один ботаник, и он не уставал восхищаться своими находками. Я могу познакомить вас, мистер Рассел. Он бывает в Англии и довольно часто приезжает в сад Кью.

В это время слуги подали сыр и десерт, и на некоторое время рассказ Свенсона прервался. Мы воздали должное яблокам и сливам из сада хозяина. Честное слово, если б Альфред не был путешественником и натуралистом, он был бы великим садоводом! У этого человека был столь многоцветный талант ко всему, за что он брался. Приходилось поражаться, как разнообразно он одарен и какую огромную работу успевал делать. Он трудился в своем ботаническом саду, где, как я уже говорил, собрал до тысячи видов редких растений. Он успевал описывать свои странствия по Малайским островам. Он писал статьи в защиту эволюции, которую обосновал и разработал независимо от Дарвина, но великодушно признал приоритет Чарльза и всюду защищал его от злобных нападок консервативных профессоров и богословов. Он писал статьи по зоогеографии, этнографии, ботанике, энтомологии, орнитологии, философии! Я не упомянул, что Рассел был еще и оригинально мыслящим философом. Пусть я не разделял его взгляды, близкие к взглядам индийцев о переселении душ и веренице превращений, я восхищался его смелостью в построении картин Мира.

— Друг мой, — говорил не однажды Рассел. — Вот ты часто рассуждаешь о исходе, о том, что жизнь коротка и так жаль с ней расставаться, а я скажу тебе, что жизнь вечна, а смерть всего лишь мгновенный переход к новому бытию (ведь время на момент перехода исчезает), и нет в природе ничего мертвого, все живет. Даже в распаде заключена жизнь. Такая мысль неизбежно приходит в джунглях, и разве она не приходила к тебе, когда видишь, как из погибшего древесного великана растут семьи пальм, папоротники, орхидеи и мхи, а на погибшую ящерицу набрасываются жуки и муравьи, а прекрасная^ бабочка откладывает свои яички на чей-то еще теплый помет. Все живет, друг мой, и нет неживой природы. Живет почва, живут скалы, превращаясь в камни и песок, живут кристаллы (индийцы считают их первой формой сознательной жизни!), живут растения, грибы — иногда я, ей-богу, думаю, что под их шляпками размещен какой-то разум! Ты не задавался понять, как и чем думают растения? Как они определяют свои сроки роста, цветения, плодоношения, образования новых побегов, допустим, если повреждена верхушка? Уж я не говорю про разум животных. Разве, общаясь с ними (Рассел самозабвенно любил собак и кошек), ты не получаешь наслаждение от мысли, что общаешься с думающими существами?

И вот сейчас, занятый обедом, я не уставал наблюдать за своим другом и любоваться им. Я всегда любовался Расселом. Он представлялся образцом человека, образцом мужчины, образцом англичанина и образцом натуралиста. Весь его облик говорил о доброте, знании, человечности, мужестве. Его светлые, начавшие седеть волосы были еще густы. Глаза сквозь очки смотрели зорко, от могучей фигуры шло дыхание силы. Несмотря на его семидесятилетие, он никак не отождествлялся со стариком. Такие люди словно не стареют духовно, тем более физически.

Закончив обед, мы перешли в гостиную, и здесь господин Свенсон продолжил свой рассказ о путешествии в Непал и Бутан.

— Господа, представьте, что Гималаи разочаровали меня отсутствием эндемичных видов парусников! К парусникам, наверное, как и вы, я чувствую страстное тяготение. Ради них я готов был на любые лишения, ради них, возможно, и стремился в Гималаи, и вот — разочарование! Парусники в высокогорных долинах были индийских видов. Папилио Кришна, Папилио Гектор, Папилио Парис — бабочки, согласитесь, изумительно прекрасные, но, к сожалению, уже описаны. Я и не предполагал, что эти жители теплых дождевых лесов проникают в горы так высоко. Словом, на высоте в 2000 метров я не открыл ни одного нового парусника. И тогда я решил искать новых бабочек выше. Кстати, собирая насекомых вблизи селений шерпов, мы встречались с неприязненным удивлением местных жителей. Мы жили сами, как кочевники, в легких палатках и нигде не задерживались подолгу. Мы обходились без проводников — в горах ориентироваться было несложно.

Постепенно мы поднялись до высоты в 3000 метров, и здесь начиналось царство аполлонов. На альпийских лугах и в перелесках из гималайской сосны эти белые бабочки летали в изобилии. И я отвел душу. Чаще прочих попадались в сачок крупные, но известные и в Палеарктике Аполлониусы, не так редок был великолепный Аполлон Император, Аполлон Чарльтона и совсем маленький, похожий на капустницу, Аполлон Акко. И все-таки я добыл несколько аполлонов, которых уже не мог определить, как ни старался. Это новые виды или формы Аполлона Сцехени, а может быть, Аполлона Автократора, известного более из Афганистана. Здесь же я поймал несколько парусников из редкого рода дабаза, известного и в Северной Индии, но не часто встречающегося и там. Желтый Дабаза Пойена был похож на бумажный китайский змеек. А когда я поймал Дабаза Диас с совершенно малахитовыми крыльями, мне на секунду показалось, что это редкостный Тейнопалпус Империалис. Но я ошибся и был разочарован. Тейнопалпусов же не встречалось нигде, хотя я искал их повсюду. Места, где мы остановились, поражали красотой. Это словно была воистину господняя обитель: скалы, водопады, влажная яркая зелень лугов, цветы, совершенно кристальный воздух и небо, в котором, казалось, вот-вот увидишь парящего ангела, — все было великолепно, господа. Но дышать с непривычки было уже тяжело — сказывалась высота, особенно, когда погнавшись за какой-нибудь яркой бабочкой, ты чувствуешь вдруг звон в ушах и головокружение, а грудь, словно разрываясь, ищет воздух. Один раз я даже свалился, тело отяжелело. Но все-таки и на этой высоте постепенно адаптируешься, грудь начинает дышать легче и появляется чувство здоровья, чистоты и какой-то пранической, что ли, силы! Может быть, высоту, на которой ты находишься, постоянно и невольно сопоставляешь с еще большей и безмерной уже высотой вздымающихся в неприступном отдалении ледяных вершин. К вечеру здесь быстро холодеет. Солнце исчезает за горами. Закаты необыкновенны — все оттенки розовых, красных, сиреневых и фиолетовых полос. Звезды вспыхивают мгновенно, и расположение их непривычно для северянина. А ночи холодны и полны звуков, совершенно неведомых и непонятных. Слышны завывания волков, рев-мычание яков, какие-то свистящие и шипящие звуки, может быть, их издают птицы. Утром опять просыпаешься от гомона птиц, но прохлада стоит долго, и пока не обсохнет роса, бабочки почти не летают. Они начинают летать ближе к полудню, а в пасмурные дни не показываются. Аполлоны же летают только в самые жаркие часы полудня. Солнце здесь безжалостно, и мы обгорели на нем немилосердно.

И все-таки, господа, я нашел тейнопалпусов, когда стал охотиться за бабочками не на лугах, а в сосновых перелесках. Я обратил внимание на крупных темных бабочек, круживших над вершинами сосен или стремительно несущихся словно бы по ветру, Они не снижались и не опускались к земле. Но, зная повадки парусников, я подозревал, что на водопой бабочки все-таки спускаются после полудня и ближе к вечеру. Так оно и оказалось! Возле одного из ручьев, бегущего в каменных плитах, я обнаружил ровное местечко, усыпанное мелкой шоколадного цвета галькой. Отмель хорошо пригревало, и здесь я поймал первого спустившегося с вершин тейнопалпуса. Этому экземпляру я был рад, как младенец новой игрушке. Я любовался им. Он был рыжевато-коричневый и расписан яркими желтыми мазками. Следом за самцом на водопой прилетела самка. Она была совсем другой тональности, много крупнее, и ее серо-коричневые крылья отливали серебром. Ее нижние крылья имели по пять хвостиков. Она была осторожна, и я еле дождался, когда она сядет на песок у ручья. Я подкрался со всеми предосторожностями и накрыл ее. Тут, у ручья на песке, мне каждый день попадали тейнопалпусы, но главным образом самцы, ибо самок я поймал всего трех, и одна из них в той коробке.

Поскольку коробки остались в кабинете Рассела, мы лишь снова представили, как сияла и переливалась словно бы присыпанная серебристо-золотым тальком бабочка, казавшаяся выточенной из агата или нефрита. Самец много проигрывал самке по красоте.

— Если бы не эта отмель, — продолжал Свенсон, — я вряд ли поймал бы даже одного тейнопалпуса — бабочки летают исключительно высоко и быстро. Здесь же, в перелесках и кронах сосен, я заметил и еще одну странную бабочку. Она была крупнее, и на высоте летала странным качающимся полетом — представьте себе, господа, некий двойной листок, который, сорвавшись с дерева, колышется воздухе, однако не падает и не опускается, а как бы сам собой то поднимается выше, то стоит на одном месте, будто в раздумье, то вдруг уходит в кроны деревьев и там исчезает. Перебрав в уме всех крупных бабочек Непала и Индии, я пришел к выводу, что это может быть только Бутанитис Люддердаля, одна из самых красивых и загадочных бабочек в лесу. Я читал, что он встречается и в Северной Индии, и в Ассаме, и в горных районах Бирмы, и даже в тропиках Южного Китая, но встретился с ними в Непале. Бабочка не просто редка — ее редко кто видит, ибо она житель вершин, дальних гор и горных круч, заросших лесом. Эту странную бабочку, однако, знают и в Тибете, и в Индии, потому что используют в знахарской медицине. Бабочка обладает довольно сильным приятным запахом. Может быть, это свойство помогает бутанитису находить пары? Или самок? Спускаясь к земле, бабочка совершенно прячется. Я никак не мог заметить, куда она садится, и хватался за сачок, когда бутанитис внезапно улетал. Лишь зная места, где он спускается, и обходя их с сачком наготове опять-таки после полудня, я наконец поймал эту красивую капризную «зебру». Крылья бутанитиса, несмотря на коричневый тон и полоски, просвечивают, как у стрекозы, а яркие пятна-глазки на нижних крыльях не бросаются в глаза. Бутанитис совершенно по-стрекозиному взмывает вверх и в сторону. Но, зная его повадки и в результате терпеливого поиска, я поймал несколько этих редкостных красавцев, — Свенсон замолчал.

— Позвольте мне, господин Свенсон, в память о нашей встрече преподнести и вам мой небольшой подарок! — воскликнул Рассел.

Он отправился в кабинет и вернулся с ящичком красного дерева.

— Это вам, — сказал он, подавая его Свенсону. В ящичке была пара чудесных бабочек, несоразмерных по величине.

— О-о! — вскричал швед. — Вы дарите мне Орнитоптеру Ротшильда?! Я чрезвычайно признателен… Такая роскошь и красота!

— Не думаю, господин Свенсон, что я должным образом отблагодарил вас, но все-таки рад сделать вам приятное. Эта пара орнитоптер — одна из трех, привезенных мной с Новой Гвинеи.

Мы долго еще сидели в гостиной у Рассела, вспоминая эпизоды охоты за редкими бабочками. И больше говорил Свенсон, оказавшийся, что б не сказать больше, словоохотливым. Это было трудно предположить для шведа. Шведы считаются скупыми на язык.

— Гималаи, как всякие высокие горы, — говорил он, — интересны тем, что в них может встречаться множество редких эндемичных животных, каких не встретишь на равнинах. На каждой горе и в каждой долине могут быть эндемики и реликты. Однако я думаю, что число оригинальных мест обитания для животных в горах так велико, а горы так громадны, что потребуется не одно столетие, чтоб исследовать их подробно. К тому же передвижение в горах страшно утомляет. Завидуешь бабочкам и птицам! В горах надо родиться. Впрочем, то же самое можно сказать о любом биотопе: саванне, степи, джунглях, тайге, — Свенсон посмотрел на меня и Рассела. — Я всегда поражался вашему здоровью и мужеству, господа. Прожить столько лет в джунглях, на этих Малайских островах, на Амазонке и выдержать это десятилетиями. Это невозможная выносливость для европейца, по крайней мере, для меня, северянина.

— Сегодня и мне так сдается, — засмеялся Альфред. — Но вы знаете, мистер Свенсон, от чего я больше страдал на островах Индонезии?

— Так от чего же? От москитов, пиявок? Жары?

— Нет, друг мой. И вы, наверное, сейчас согласитесь. Я, во-первых, страдал от невозможности объять необъятное. Столько красот и тайн оставалось за бортом! Я страдал оттого, что не могу перенести всю эту красоту сюда, в Англию. Взять хоть тех же бабочек. Те же растения! Господи, сколько красивейших видов растений я так желал бы взять с собой! Вот сейчас, когда светопись делает такие успехи, а изобретение братьев Люмьеров[49] дает надежды снимать и показывать картины мира, я думаю, если б можно было все это заснять в красках и показать ничего не ведающим людям?!

— А во-вторых?

— Во-вторых, я ужасно страдал от дождей, хотя дождь в джунглях и в тропиках, наверное, проявляет их красоту. Какие муссонные синие тучи! Какие молнии! Какое буйство громов! Но я был обречен на безделье, и это выводило из себя. Бродить по джунглям в дождь для собирателя — дело безнадежное, к тому же мокр, как рыба, как лягушка, а результаты равны нулю. Правда, иногда, измотанный бездельем, я выбирался на экскурсии за жуками. Это были в основном скудные сборы. Чаще я приносил найденные орхидеи или какие-то еще растения. Но иногда удача улыбалась нам. Вода выгоняла жуков из укромных убежищ, из гнилых деревьев, и так мы собирали великолепные экземпляры рогачей, навозников. Как-то нашли несколько экземпляров жука-слона… Однако я заболтался.

Рассел умолк и начал поправлять поленья в камине. В гостиную подали старый коньяк, сыр, ликеры и кофе.

— Друзья мои, — сказал Свенсон, принимая с подноса кофе. — Ведь вы позволите считать вас моими друзьями? Натуралист счастлив, забираясь в немыслимые дали и делая замечательные открытия. Но все-таки, все-таки он больше всего счастлив, когда возвращается домой. Это и есть главное счастье. Недаром одна восточная пословица гласит: пуститься в путь — наша воля, а вот вернуться — воля Божья!

И мы согласились со Свенсоном, попивая кофе в уютной гостиной моего друга. Только дома ждет человека истинное счастье.

ВОСПОМИНАНИЕ СЕДЬМОЕ:

тропические бабочки

Лет семь назад я приехал в Москву и по обычной своей привычке прямо из аэропорта Домодедово отправился на известный всей Москве птичий рынок, который иногда и, по-моему, не для москвичей именуют еще Калитниковский. Особенность ли это России или царицы-глупости, но так часто у нас все простое делают сложным вместо того, чтоб сложное делать простым. Был, например, в моем детстве лечивший от всех болезней аспирин, — стала теперь «ацетилсалициловая КИСЛОТА». Вот из-за смены названия и лечит теперь хуже. Какая-то «ацетиловая», еще и «салициловая», и кислота к тому же. Был обыкновенный «марганец», стал «перманганат калия»? Вот и думай. Спросите коренного москвича: «Как проехать на Калитниковский рынок?» Пожмет плечами. — «А на «птичий»? — «Так бы и сказали!» И охотно тотчас расскажет, где надо сесть на метро, доехать до Таганки, а там, выстояв долгую очередь на маршрутное такси, до самого, может быть, странного места в Москве, напоминающего типичную толкучку-барахолку, и рынок, и вертеп, и Ноев ковчег одновременно. Господи-боже! Что творится тут в субботний-воскресный день! Лай собак. Писк котят. Кукареканье петухов. Стукотня-свиристенье канареек, чавканье попугайчиков. Возгласы продавцов: «Голубчика, голубчика кому?», «Трубочник, трубочник! Выдержанный!», «Малинка мелкая. Малинка!», «Лучший витаминный корм для всех рыб!», «Водоросли, пожалуйста!»

И на прилавках, в людской толчее: Коряги вываренные. Песок аквариумный. Кактусы. Раковины. Окаменелости. (Где их только берут?!) Камни шлифованные и необработанные. То бишь — ми-не-ра-лы! Черепахи. Ящерицы. Ужи. Полозы. Лягушки квакши и жерлянки. И рыбки, рыбки, рыбки. Всех размеров, форм, расцветок. Голубые, синие, желтые, красные, черные, полосатые, крапчатые. Особо крабы. Пресноводная креветка похожая на плавающего таракана. И самые тараканы. Огромный кубинский, напоминает жука-плавунца. Сидит неподвижно. Один уже ест другого. Или так они спариваются по своим тараканьим законам? «Индийский поющий сверчок». Сидит в клеточке что-то черное, полосатое, страшное. «Мадагаскарский поющий таракан». Вроде большого кузнечика. (Возгласы проходящих, главным образом, женщин: «Вот погань-то! Еще и поет!», «Нехватало еще их, поющих!», «Да. Паеду вот летам в степь. Нлавлю сранчи. Буду прда-вать па питерке! Х-ха-ха».) «Рыбки кому? Рыбки! Вместе с банкой. Всего — рубль. Улиточек, пожалуйста…» Продавцы тут интереснее товара. Такая коллекция типов. И Чехов, помнится, Антон Павлович, не брезговал, описал такой рынок, тогда он был на Трубной. «На Трубе». Типы замечательные. И Дуремара тут, продавца лечебных пиявок, встретишь, прямо с сачком и с банками, и Карабаса — только торгует Карабас водорослями, и с ним в помощь этакая бойкая бесстыже раскрашенная толстуха, один глаз на товаре, другой успевает подмигивать. Есть дохловатого вида, изношенный без предела мужчина — знаток, не вынимающий изо рта сигарету. Есть и пропитый, прокуренный, просушенный лагерями и пересылками, в синих наколках некто, продает что-то ворованное для аквариумов. Сипит: «Бери, Иван, с военного завода… Все крепкое».

Словом, по своей коллекционерской привычке находил я тут бездну новостей и удовольствий, ну, разве пройдешь мимо человека, по виду — доктор наук, кандидат как минимум. Академическая бородка (еще бы шапочку академическую, да молод пока), взгляд познавшего высшие истины. Продает кактусы. Четкая, хорошо обозначенная цена. На вопросы возможного покупателя отвечает с досадой, оторвавшись от чтения (читает едва ли не Канта, не Фихте-Гегеля «Критику чистого разума»): «Там все написано!» И снова в чтение, подняв умную бровь. Вот тэк-с!

Так, разглядывая товар, продавцов и покупателей, наткнулся я однажды на вовсе нежданное. Невысокий человек с умными, в иронию даже, глазами продавал в коробке под стеклом бабочку. Бабочка была невероятная: яркая, отливающая по черному бархатистому фону золотом и серебром. Узкие полоски. Хвостики на задних особо ярко расписанных крыльях. «ТРОПИЧЕСКАЯ!» — ахнул, догадался я. И тотчас спросил: «Сколько?» Бабочку эту я выторговал за десятку (стоила двенадцать, и я сперва не взял, но, одумавшись, поспешил исправить ошибку. Сколько раз было так: пожалеешь лишнюю рублевку, а потом скребет досада. Надо было купить. Надо было.) Ушел с рынка счастливый. Теперь у меня была настоящая тропическая бабочка! С какой предосторожностью вез ее домой! Как воевал, чтоб не сдать в самолетный багаж (дипломат мой был тяжелее какой-то дурацкой нормы: 5 кг!). И все-таки привез бабочку целой. С чувством триумфатора явил домашним.

Был «взрыв восторга». Очень красивая! К тому же оказалось, что это Урания Рифеус и что она относится «к красивейшим бабочкам мира!» Так сказали мои кой-какие справочные книги. И еще я нашел, что бабочка эта с МАДАГАСКАРА! Про ураний читал и раньше у Пузанова, знал, что это бабочки ночные, но летают и в сумерках, и днем. Распространены в Африке, Южной Америке, на Мадагаскаре. По виду напоминают парусников. На нижних крыльях «хвостики». Окраска темная с золотыми и серебристыми полосами и пятнами. Около ста разновидностей. Красивейшие встречаются на Ямайке, Мадагаскаре, в Юго-Восточной Африке. Купленная Урания Рифей наглядно подтверждала все сказанное. Я любовался ею много дней. И что это за свойство первой коллекционной покупки? С первой птички-чижовки на всю жизнь овладела мной любовь к певчим птицам, с первой марки «Перелет через Северный полюс» — к филателии, с первой книги «Хождение по мукам», купленной на студенческие копейки, страсть к книгам, с первой опунции — к кактусам, с орхидеи — к орхидеям. («Не слишком ли много?» — сурово спросит кто-то.) Не слишком, не слишком. Объял бы весь мир, да прав Козьма Прутков. Но с первой тропической бабочки опять ярким пламенем разгорелось мое давнее увлечение насекомыми, и я сделал новый шаг к познанию и собиранию бабочек.

Уже ясно знал, что нельзя объять необъятное, я выделил из него формулу: «Лучше объять лучшее». И решил специализироваться на этом лучшем, изучив бабочек самых редких, ценных и красивых. А это в первую очередь семейство парусников, или кавалеры. Они же Папилиониды — Papillionidae. Попутно я решил, что не повредит и познание бабочек морфо, а из ночных — сатурний и ураний. Сказано — сделано. Но прежде всего найти литературу по этим бабочкам. Теперь, не раздумывая, я отправился в ту самую публичную имени Белинского. В ту самую, где когда-то из-за Зои Григорьевны и почти тюремного режима не стал читать даже профессора Пузанова. Перерыв весь систематический каталог, убедился, по парусникам, ураниям, сатурниям, морфо — ничего нет. НИЧЕГО НЕТ! Морозное дыхание времен сталинщины-лысенко-мичурина ощущалось и тут. Тут можно было найти «Справочник по вредителям огородных и садовых культур» книгу «Вредные и полезные насекомые в сельском хозяйстве», «Непарный шелкопряд и монашенка — вредители сосновых лесов». И дальше все в том же, таком же плане: «Вредители, вредители, вредители!» Больше ничего. Никаких там ожидаемых мною: «Бабочки мира». Еще лучше бы: «Красивейшие бабочки планеты». «Бабочки Амазонки» или «Бабочки Южной Америки» (Африки! Индии! Новой Гвинеи!). Ничего такого. Ничего не было. Тратить бумагу. Вот если бы их собирал товарищ Сталин! Или если бы все они были вре-ди-те-ля-ми! Так расшифровывалось убожество каталога. Был, правда, ветхозаветный Брем в разделе «редкие книги» и был Биологический словарь, справку которого процитирую: «ПАРУСНИКИ (Papillionidae) семейство дневных бабочек. Крылья в размахе у европейских видов 4–10 см. У нек-рых тропических до 25 см. Задние — с «вырезанным» внутренним краем и не прилегают к брюшку, часто с выростом в виде хвостика. Окраска яркая, разнообразная; золотисто-зеленые, золотисто-голубые и желтые птицекрылы (род Ornithoptera) — одни из самых красивых бабочек. Для мн. видов характерен половой и сезонный диморфизм (это значит, самки и самцы выглядят по-разному, а те, что вывелись весной или во второй половине лета, в тропиках в сухой или дождевой периоды, отличаются по размерам или даже окраске). Св. 530 видов (более точно, свыше 600), большинство в тропиках; в СССР — 35 видов, в т. ч. аполлон, махаон, подалирий и др.» «И др.» — подумал я, покидая каталог и направляясь в иностранный отдел, где на просьбу найти мне альбомы-определители или каталоги тропических бабочек, очень умненького вида девушки-библиотекарши, бойко стучавшие меж собой по-немецки, посмотрели на меня, как на забавного эксцентрика и хуже того. И тогда, проклиная весь этот дубовый консерватизм, почти отчаявшись, я решил обратиться в Институт биологии Академии наук! Почему-то один мой знакомый, любитель певчих птиц, считал, что все, работающие в Академии наук, — академики. На мой смех даже оскорбился, закричал: «Так он же в академии наук! (речь шла об общем знакомом). Раз в академии — значит, АКАДЕМИК». Подходя к серому, внушающему некое почтение зданию в глубине ботанического сада, испытывал некоторое сомнение. Вдруг там действительно все такие уже академики?! Как оказалось, к счастью, люди были хорошие, даже подвижники, не академики, доброжелательные, открытые и, главное еще, знавшие меня. Может быть, мой вопрос дать мне систематику парусников удивил их. Их ведь тоже (кажется и по сей день!) заставляют заниматься вредителями, вредителями, вредителями плодовых и ягодных культур. А этот писатель всегда слыл чудаком. Но мне после долгих поисков нашли-таки канадскую брошюру на английском языке и даже щедро дали домой на целый месяц. «Эжен Монро. Классификация семейства парусниковые (Дневные бабочки). Энтомологический институт. Оттава. Канада». Я был счастлив. Наконец-то у меня полный перечень всех видов семейства парусников и даже их четкая систематика. Наконец-то я узнаю, сколько их в мире, какие они, где водятся, чем различаются. И прочая, прочая. Зачем-то мне стало это жизненно необходимо. И весь январь, погруженный в сладостное состояние ПОЗНАНИЯ, я переписывал брошюру в общие тетради, просил дочь, владеющую английским, перевести кое-что, а многое стереотипное понимал и без перевода («Не надо переводчика, — сказал Остап. — Я уже как-то начал понимать по-бенгальски»). Парусников, по Монро выяснилось, имеется до 700 видов! Виды ведь разделяются на подвиды и формы. Отсюда неточность видового количества. У Монро я вычитал, что все виды делятся на две большие группы по центрам распространения. Первый центр лежит в Юго-Восточной Азии, второй — в Южной Америке. Отсюда и главное богатство видов. Индия, Бирма, Гималаи, Малайзия, Индонезия, Новая Гвинея, Северная Австралия. Здесь живет подавляющее большинство видов парусников. Африка уже много меньше — нет и ста видов. Северная Америка небогата — видов 40. Европа — все можно сосчитать по пальцам. Южная Америка — опять много, но из другого центра развития.

Систематика! Что за тайное очарование скрыто в тебе, и зачем так старательно я вписывал в тетради, что семейство парусниковые делится на 3 подсемейства: барониевые, аполлоновые и собственно парусники? Зачем я так тщательно усваивал, что каждое из них делится на трибы — объединения родов, например, аполлоновые, или парнасцевые (аполлоны), и зеринтиевые. А подсемейство собственно-парусниковые на 3 трибы: лептоцирцины, папилио и тройдесовые. А дальше надо было знать и довольно четко каждый род. количество видов в нем. И какие это виды! Я словно бы становился богаче. «Я знаю теперь всех парусников мира!» — горделиво красовалось в душе великое заблуждение. Знать всех парусников мог только Господь-бог, творивший их со всеми формами-вариантами, да еще разве что человек-фанатик, с младенчества посвятивший себя этим бабочкам. А есть ли такие? «Есть многое на свете, друг Горацио…»

Но я благодарен Монро и тем, кто мне его дал. Ориентироваться в мире парусников мне стало гораздо легче. Но теперь встал очень четкий вопрос: «Где повидать их всех? Повидать воочию?» Пересмотрев все свои книги по тропикам и животным, а их, книг, немало, я мог составить зримое представление примерно о сотне видов. Остальные неизвестны.

Может быть, посетить музей? Мысль не раз приходившая и не раз отвергавшаяся.

Дело в том, что я посещал музей, и еще двадцать лет назад там была одна-единственная плохонькая коробка «Тропические бабочки», кое-как реставрированная доброхотом-краеведом, и несколько лучшая коробка — «Жуки». Я помнил, что произвела на меня впечатление только одна голубая бабочка, видимо, морфо, как величественное произведение Ювелира-природы, а все остальное под стеклом требовало вмешательства того же Ювелира. Идти в музей было незачем.

Но судьба была благосклонна ко мне в период поисков, как говорят на телевидении и в кино — видеоряда. Я зашел в книжный магазин и заметил там довольно странное издание — Каталоги Киевского музея Академии наук. В числе их был Зоологический каталог, открыв который, я увидел заснятую в цвете коллекцию парусников. Там было не менее ста видов прекрасных тропических бабочек, жаль только, уменьшенных в размере, так что разобрать видовые подписи на этикетках было не везде возможно. Я купил каталог и опять пришел домой в состоянии восторга. Еще бы! Целых сто двадцать видов парусников! По крайней мере, шестую или пятую часть списка я мог теперь ясно представить. Я наконец увидел, кто такие орнитоптеры, тройдесы, атрофанеуры, графиумы, трогоноптеры, баттусы, дабазы, тейнопалпусы, зеринтии, аполлоны, лептоцирцины. Все это разные роды семейства папилио. Коллекция, как я понял, была у киевлян давняя, может быть, дореволюционная. Такую, думалось, ныне никак не собрать и ни за какие деньги — ведь в ней были даже Орнитоптера Виктория (самец и самка!) и Орнитоптера Ротшильда.

Ряд бабочек я не мог определить. Надписи не читались. И тогда я послал в этот Киевский музей письмо, которое мог написать лишь фанатик. Я попросил прислать мне обозначения всех бабочек, сфотографированных в каталоге на цветной таблице. К моему удивлению, ответ пришел. Сотрудница отдела благодарила за отзыв о каталоге и любезно прилагала список видов, оформленный чьей-то, явно ученической, рукой.

Что ж, спасибо. Огромноё спасибо, уважаемая сотрудница Киевского музея Академии Наук. Вы даже подтвердили, что коллекция тропических бабочек, заснятая в каталоге, была привезена в Россию профессором Караваевым «более 90 (!) лет назад». Караваев — основатель музея, и для сбора бабочек выезжал за границу. (Все это при «ужасающем царском режиме».) Сообщала сотрудница, что в музее хранится около 20000 тропических бабочек. Самая крупная коллекция в Советском Союзе! Стороной я узнал, что фондам музея досталась и еще одна коллекция фанатика-собирателя. Он собрал несколько тысяч экземпляров, сам занимаясь сбором бабочек (отечественных) для магазинов «Наглядных пособий». Может быть, именно от него вошли в мою «научную» коллекцию парусник подалирий, переливница ивовая и переливница Шренка. Коллекционер менял тропические виды на отечественные и собрал таким способом крупнейшую коллекцию. Он тратил, как говорили знавшие его, на бабочек последний грош. Ходил чуть ли не оборванцем. Конец коллекционера был печален и почти выдуман — он подскользнулся на арбузной корке, упал, сломал позвоночник и умер. Коллекция же оказалась в музее.

И все-таки киевский каталог не дал мне полного и реального представления о семействе папилио. Ну, хорошо! Теперь у меня есть изображения примерно двухсот видов папилио. А где же взять еще четыреста с лишним?! Сотрудница музея писала, что «специалисты пользуются для определения бабочки книгой H. J. Lewis. «Butterflies of the World» Лондонского издательства, то бишь «Бабочки мира». Но где было взять этого Левиса?! Где увидеть еще четыреста парусников?

Для кого-то мой вопрос покажется смешном. Зачем? Каких-то ба-бо-чек? «Ну, и не увидишь, так что?» Я выражаю таким людям свое глубокое… непочтение. Потому что для меня (и меня ли только?) не увидеть какое-то из интереснейших существ, то же самое, что не знать «Мадонны» Рафаэля, «Моны Лизы» Леонардо и, скажем, Давида Микеланджело, пусть даже в копиях. Разве я виноват, что в нашей стране миллионными тиражами по сей день катят одиозные картины-плакаты и нет денег издать на русском «Бабочки мира»? «Ах, не найдется покупателей?» — «Да что вы?» — «Нет бумаги? Издательства?» — «Скажите, а много ли убытка от какого-нибудь «Проф- и Политиздата»?

Я должен был найти нужный мне позарез «видеоряд». И я вспомнил: «Марки!» Еще тридцать лет назад я собирал марки с изображением животных, и уже тогда было на них немало бабочек. Увлечение филателией, к счастью, закончилось, и я не знал, сколько серий новых прекрасных марок с изображениями бабочек и жуков напечатали — выпустили все страны мира. Знал только, что МНОГО, очень МНОГО. И в первую очередь на марках репродуцировали бабочек-папилио. Они самые красивые, редкие, редчайшие, исчезающие в каждой стране, в мире вообще. Не собрать ли серии — только парусников? — ? —? —! в ближайшую субботу я отправился на секцию филателистов-любителей. Она помещалась теперь в клубе железнодорожников, носившем когда-то имя Андреева. «Клуб Андреева» — зовут старожилы и сейчас, хотя Андреева этого никто не знает и вряд ли стоило знать. В клубе я застал все тех же филателистов, что и тридцать лет назад. Нетленны, что ли? Ведь будучи тридцатилетним, считал их старцами. Теперь мне под шестьдесят. Они — моложе. Бойкие такие. Оказывается, и меня помнят. Один, по профессии он режиссер, который и тридцать лет назад при первом знакомстве начинал внушать: «Живите по-солдатски. Хлеб. Каша. Капуста. Утром гимнастика. После нее — бег. Обливаюсь ледяной водой», сразу узнал меня. Глядите-ка! Помнит! И сразу к делу: «Бегом занимаетесь?» — «Что вы, какой бег». — «А я — занимаюсь! Жить надо просто. По-солдатски. Хлеб. Каша. Капуста. Сплю под солдатским одеялом. Водой обливаетесь? Нет? Зря. А я — обливаюсь. Каждое утро. Жить надо по-солдатски. Хлеб. Каша. Капуста. Утром — гимнастика. Бег… Обливаюсь. Ледяной водой…»

— Где бы мне марки. С бабочками?

— С бабочками? Картинки? Собираете?!

— Что тут плохого?

— Ну, это же какой-то инфантилизм!

— Вот уже и унизили. Да. Нужны мне картинки бабочек.

— Картинки. Это вон — у Попугаева. — Указал на лысого, масляного, с обличьем записного ханжи.

Брать марки у Попугаева я не стал. Цены были дикие. Зачем радовать плута.

Поглядев другие кляссеры, понял — филателия не путь к энтомологии. Мечта осталась. А переписанную брошюру я вернул столь отзывчивому кандидату наук. Это был в самом деле милейший человек. Я разговорился с ним по душам и посетовал, что хотел бы приобрести коллекцию тропических бабочек или хотя бы иллюстрированную литературу о них. «Но, — добавил я, — вещь эта, видимо, безнадежная. Живи я во Франции, Англии, в Чехии, ГДР, даже на острове Пасхи, я бы, конечно, раздобыл желаемое. А на Урале, в «закрытом городе», с «неконвертируемым» рублем, с этим вечным «нельзя». Ничего вам нельзя. Ни купить, ни продать, ни прислать, ни переслать…»

Кандидат сочувственно выслушал меня. У него, я знал, была коллекция тропических бабочек, а в ней — Морфо Циприс! — мечта всех коллекционеров, голубая, переливающаяся, как редкий жемчуг и перламутр, южноамериканская редкость.

— А почему бы вам не встретиться с Кулибинским? — спросил он. — Не слыхали? Здесь, недалеко. — Он назвал степной зауральский городок. — Коллекция у него одна из лучших. В свое время он ловил наших бабочек, высылал за рубеж, а оттуда получал «тропики». Вот и все. У меня есть адрес и телефон.

Осталось поблагодарить за такое великодушие.

Вечером я позвонил в городок и услышал довольно бодрый старческий голос, в котором уловил, во-первых, оттенки насмешливой превосходительности! Так говорят отпетые фанатики-коллекционеры с едва посвященными и чающими приобщения. Во-вторых, голос был требовательным, а в-третьих, желающим знать, в какую сумму я имею возможность, как писали в старину, «взойти».

— Что вас интересует-то? — голос произнес это «вас» с маленькой буквы. А частица «то» дополняла насмешливое уничижение меня.

— Тропические бабочки.

— Понял. Но — виды?

— Парусники. Морфо… Еще что-нибудь.

— А поконкретнее вы не могли бы, — голос перевел меня теперь в несколько более высокую букву, но все-таки не заглавную.

— Например, Орнитоптера Ротшильда, Орнитоптера Приамус. Желательно парами. Самец и самка. Ну, еще Папилио Антимахус, Папилио Залмоксис, Морфо Циприс. В общем, редкие папилио и морфо, — брякнул я.

«Пусть не задается! Подумаешь, кол-лек-цио-нер!»

— Бабочки есть… — послышалось после некоторого молчания. — Есть бабочки… Но… Они ведь… дорогие. У меня есть и по четыреста долларов пара… Международная цена.

«Ничего себе! Шутит, что ли?» — подумал я. Но сказал в трубку:

— Долларов у меня нет. Есть рубли.

— Сколько? На какую сумму вы бы взяли? — голос приблизился к партнерству и как бы паритету. Как бы…

— Разве это обязательно?

— А как же? Вот вы идете, допустим, в комиссионный.;. Купить пальто…

«Эге! Да ты, оказывается, точь-в-точь по голосу. (Представьте, что я по голосу, тембру, манере говорить определяю, пусть с некоторой ошибкой, все: возраст, характер, ум, образование, привычки и т. д. Не хотите — не верьте.)», — подумал я и еще раз порадовался своей проницательности. Знаю, что люди такого голоса любят одеваться через комиссионный, вещи сдают туда же, знают толк в антиквариатах, любят брюзжать, себя считают венцом творения, иных-прочих, будь хоть премьер, ниже себя, женятся чаще всего на женщинах как бы тоже из комиссионного, а более бойкие из них еще и не по одному разу. Был такой один знакомый адвокат, четыре раза женился. К сожалению, уже был.

— Так вот, если вы собираетесь покупать себе пальто, должны знать, за сколько?

— Ну… Рублей на пятьсот-восемьсот я бы купил, — осторожно сказал я. «Черт-те что за товар-то»?

В трубке было молчание. Покашливание.

— Ладно. Я вам напишу. Список… Сумма, конечно… Предложенная вами (буква стала почти заглавной… Почти…) не велика… Но… Посмотрим… Дайте мне ваш адрес… Телефон. Вышлю список. Бабочки нерасправленные.

Распрощались.

А через неделю я получил список и письмо, написанное четким, в старину бы назвали каллиграфическим, почерком, с завитушками, каким я хотел бы научиться писать, да что поделаешь, невозможно, почерк ведь рисунок души, отпечаток темперамента, и коль уж буквы пляшут камаринского или бегут цепочками, скачут вразнотык, — весь ты тут.

Старик сообщал, что предлагает мне сто сорок видов тропических бабочек, среди них много редких и редчайших. Например, Орнитоптера Ротшильда, Орнитоптера Посейдон! Морфо Циприс! Морфо Елена и т. д.! Список одних морфо содержал 20 видов. Список парусников — 60! «Остальные, — писал старик, — тоже красивые тропические бабочки. Полагаю, — заканчивал этот «энтомолог», — бабочки будут стоить 2200 рублей. Цена окончательная. Если согласны — приезжайте смотреть. Есть и книги. О них договор отдельный».

Итак, за 140 бабочек — 2200 рублей.

Свои сомнения я изложил жене:

— Бабочки редкие. Очень красивые. Двадцать морфо. Почти половина — папилио.

— С хвостиками? — спросила жена, не столь наторелая в энтомологии.

— С хвостиками.

— Тогда поедем. Надо посмотреть.

И вот мы катим по зимнему тракту. Дело было в феврале. В тот степной зауральский городок. Где — вот диво! — есть Орнитоптера Ротшильда! «Мороз и солнце. День чудесный». Нет, день был морозный, но бессолнечный. Со снегом.

Мы ехали долго. Автобус еще останавливался на обед. Дорожная трактовая столовая, где самая вкусная еда — вареные рожки с полухлебным шницелем и суп-«баланда». Едят всё одной алюминиевой мятой ложкой. Запивают компотом не знаю из чего, но лучше не разглядывать. Сладковато. Кисло. И половина коричневой бурды остается в стакане. Ее можно в дело опять.

Отдохнув, водитель снова погнал свой «Икарус», не собрав, как выяснилось, всех пассажиров. Не дождались каких-то цыган, не то кавказцев, всю первую часть дороги громко обсуждавших должно быть торговые дела. На сиденье остались вместительные чемоданы. На предложение подождать водитель лишь еще раз бибикнул и тронулся. Прошло с полчаса, в продолжении которых я все думал, как же теперь эти отставшие цыгане? Однако вскоре автобус обогнал бойкий «жигуленок». Из «жигуленка», крича, высыпались жестикулирующие черноволосые люди. Автобус встал, и отставшие пассажиры с криками ввалились в него, призывая, очевидно, все цыганские кары на голову водителя, который только махнул и снова погнал. Убедившись, что чемоданы на месте, черноволосые люди опять принялись обсуждать торговые дела.

Автобус прибыл в городок. И вопросо-ответная система привела нас на улицу с тем безликим названием, которого я сейчас уже не упомню, но знаю, что было оно стереотипное, вроде Комсомольская, Советская, Коммунистическая, Студенческая и что-то в этом роде. На этой улице, недалеко от угла, стояла за рядом унылых подстриженных по ранжиру тополей такая же унылая пятиэтажка «хрущеба», тех первых лет борьбы с архитектурными излишествами, бетонный панельный дом, где, как острили в те времена, коридор совмещался с кухней, туалет с ванной, а пол с потолком.

Нашего приезда ждали. Открыла жена хозяина, рыхлая пожилая женщина из когда-то красивых, типичная домохозяюшка, целиком подчиненная своенравному диктатору-мужу. Появился и он, почти такой, как я представлял, седенький, тощий, иронический, с признаками перенесенных инсультов-инфарктов, которые обычно делают многих стариков невыносимыми. Все недостатки личности от этих недугов возрастают, а все достоинства умаляются. Я понял, что энтомолог даже более, чем предполагал, капризен, скуп и заносчив, но решил терпеть.

— Показать коллекции? — молвил он. — Давайте. Смотрите!

На свет началось извлечение коробок. Коробка за коробкой. Те самые, энтомологические, из магазина «Наглядные пособия». А бабочки в них сплошь редкие, ценные, огромные, цветные, металлически блестящие — голова кругом! Здесь были парусники, морфо, сатурнии, бражники, нимфалиды. Была даже мадагаскарская павлиноглазка комета с длиннейшими хвостами. Была громадная Сатурния Атлас! Была самая большая бабочка в мире: «Физания Агриппина». Орнитоптеры Титан и Ротшильда! Папилио Антимахус (самец и самка!) и другие бабочки видов сорока! Словом, весь цвет отряда чешуекрылых и цвет его лучших семейств.

Оглушив, — иного слова не подберу — нас водопадом редкостей, старик перешел к делу.

— Вот здесь, в коробках, то, что я предложил и, если сойдемся в цене, будем отбирать. Тут вот: морфо. Тут — орнитоптеры. Тут — папилио! — Он положил склеротические руки на картонные коробки, где, очевидно, были в пакетиках из кальки нерасправленные бабочки.

— С хвостиками? — спросила жена.

Старик удостоил ее снисходительного взгляда.

— С хвостиками… Мы, наверное, возьмем, — сказала она, глядя на меня.

— Подумайте… Не тороплю… А бабочки редкие. И возможность такая — раз в жизни… Где еще…

Мне показалось дорого. Я решил посоветоваться. И мы договорились погулять, чтоб обсудить проблему лично.

Старик согласился.

Мы вышли на ту же унылую улицу. Под февральский ветер, и походили около какого-то сквера с палисадником, где стояли пообитые гипсовые пионерки с ржавой арматурой вместо руки или ноги.

— Вот что я ему предложу: две тысячи и пусть отдает еще одну книгу о бабочках мира (у старика их было две).

— Может, не стоит? Две тысячи — деньги.

— Но ведь с хвостиками. Где мы еще таких возьмем?

— Да, конечно, с хвостиками бабочки красивые!

— Возможность редкая. Он прав. Единственная.

— Раз так — бери. С хвостиками ведь!

Мы вернулись. Но старик вдруг уперся:

— Две двести и никаких книг.

— Но у вас же останется один определитель! В конце концов, я согласен взять любой!

— Уступлю двести, но без книги.

— Нет. Без книги я не могу. Нужен определитель.

— Две и без книг.

— Две. Но с книгой!

— Нет.

— Да что вы? Я же хорошо плачу. Вот деньги. Пожалуйста.

— Нет.

— Бабочки к тому же нерасправленные. Кот в мешке.

— Бабочки хорошие.

— Но и цена тоже!

— Две и без книг.

— Хорошо. Сколько стоит книга? Двести рублей стоит? Я даю вам две двести и беру бабочек с книгой.

— Нет.

— Тогда нам не о чем говорить.

Мы ушли. Правда, когда выходили из дома, старик появился на балконе и сказал, что согласен за 2200 с книгой. Но теперь уже вожжа под хвост попала мне, и я отказался.

В молчании мы добрались до автостанции. В молчании ехали обратную дорогу. Я пытался вдохновить себя и жену, что деньги целы, а бабочки… Ну и пусть. Обойдемся. В конце концов, не предмет первой необходимости.

— Но ведь с хвостиками, — грустно сказала жена. — Где ты теперь их найдешь.

— Обойдусь.

И снова было молчание.

А приехав домой, я все не находил места. Ощущение словно бы какой-то потери грызло меня. И даже когда легли спать, оно усилилось. Бабочки мерещились. Ночью я дремал, не будучи в состоянии крепко уснуть. Я видел морфо, орнитоптер, африканских парусников. Бабочек из Бразилии.

Жена ворочалась.

Утром выяснилось, что и она не спала.

— Зря не купили, — сказала она за утренним чаем. — Где еще такие бабочки. Когда найдешь? С хвостиками!

— Да далось тебе! С хвостиками! С хвостиками! — рявкнул я. А потом, поуспокоившись, решил: — Вот сейчас позвоню ему и скажу, что согласен. Скажу, тогда у меня не хватило денег. Еще раз съездим — и возьмем? Идет?

— Звони скорее, — улыбнулась она. — Вдруг передумает.

По телефону ответила супруга старика.

— Да-да, — поспешно согласилась она. — Сейчас подойдет.

— Владимир Михайлович? Это снова мы, покупатели. Так вот. Мы посоветовались и решили купить. Но, как договаривались. С книгой!

— Да-да, — на сей раз он был уступчив и говорил, как с равными. — Приезжайте. Это точно?

— Абсолютно. Мы приедем за бабочками завтра. Только, пожалуйста, подберите.

Я не стану описывать вторую поездку. Скажу лишь, что возвращались мы из нее веселые и почти счастливые. Мы везли четыре небольших картонных коробки, совсем невесомых, где в пакетиках, свернутых уголком, лежали еще не расправленные драгоценные бабочки. Я отдал за них две пачки новых десяток. Две шубы! Мутоновых! — ахнет кто-то. — За каких-то ба-бо-чек! «Он уж совсем с ума сошел. Две с половиной тысячи за бабочек отдал», — ахала одна наша слишком завистливая знакомая. (Это было потом, после!) А мы ехали веселые. Ведь в коробках я вез 20 видов морфо, и среди них Морфо Циприс, Морфо Гекуба, Морфо Елена, Морфо Менелай! Шестьдесят видов парусников, и средь них был целебесский андроклес и целебесский Папилио Блюмей! Были Орнитоптера Приамус и Посейдон! И как самая великая редкость была Орнитоптера Ротшильда! (Самец и самка!) Мог ли я когда-то предположить, что стану владельцем коллекции с бабочками, за которыми гонялись великие натуралисты еще прошлого века. Девятнадцатого века.

И еще. Я привез книгу «Бабочки мира». Книга эта встала на полку моей библиотеки, красочная и величественная, и, глядя на нее, чувствуя, что теперь у меня есть почти все дневные бабочки мира, я решил, что мое увлечение снова прерывается на долгие годы. Прерывается ли? Не знаю.

Однажды, не так давно, я взял сачок и решил половить бабочек неподалеку от своего деревенского дома. Я вышел на еще не кошенную цветущую луговину, махнул сачком. И вот первая бархатница уже бьется в его сетке. Вот я привычно перехватываю ее через ткань сачка. В моих пальцах ее тельце. Сдавить, как рекомендует руководство, и бабочка уже не бабочка. Но держа ее за грудку, я вдруг хорошо почувствовал дрожь жизни. Трепет этого маленького существа за свою жизнь! И тотчас я открыл сачок, разжал пальцы. И бабочка радостно полетела в июньское небо, запорхала над луговиной.

С тех пор я больше не брал в руки сачок. А если и думал о нем, то без всякой связи с ловлей новых бабочек. Я уже просто стараюсь как можно больше привлечь их на мой садовый участок. И не раз ко мне уже прилетал махаон. Как тропическая орнитоптера, он кружился над скальником, и жена восторженно говорила: «Смотри! Какая красота! Как хорошо, что он прилетает! Какая все-таки красота!»

Да. Бабочки многому научили нас. Учили жизни, красоте, сочувствию, познанию природы. И я рад, что энтомолог-фанатик из меня не получился. Пусть будет так. И пусть бабочки летают. Полезные, вредные, всякие. Пусть летают.

Декабрь 1989 г.

Примечания

1

Альфред Рассел Уоллес за время своего восьмилетнего странствования по островам Малайского архипелага и Новой Гвинее собрал 310 экземпляров млекопитающих, 3050 птиц, 100 пресмыкающихся и земноводных, 7500 моллюсков, 75100 бабочек, 83000 жуков, 13400 других видов насекомых — всего 125000 музейных экспонатов из области биологии. Здесь не перечислены растения. (Здесь и далее прим. авт.)

2

Представители действительно редкого и древнего рода моллюсков наутилусы встречаются не только в Индийском океане, но по всей океанической зоне тропиков. Этих моллюсков насчитывается 6 видов. Наутилус помпилиус — наиболее известный из них. Раковины наутилусов высоко ценятся коллекционерами.

3

Название O. kroesus wall и O. priamus s. sp. poseidon Dbldy.

4

O. paradisea Stgr — один из прекрасных видов орнитоптеры, задние крылья которой имеют загнутые в стороны «хвостики». Достаточно редка.

5

Возможно, Рассел имел в виду позднее открытые виды О. Голиаф или О. Титан.

6

Papillionidae (Папилио).

7

Папилио залмоксис — в настоящее время выделен систематиками в особый род итерус и носит название Итерус Залмоксис. Iterius salmoxis Hew.

8

Папилио антимахус — теперь выделен также в самостоятельный род Друрия и называется Друрия Антимахус. Druryela antimachus Drg.

9

Около тридцати сантиметров.

10

Папилио Улисс — один из красивейших видов парусников Океании и Австралии, ярко-синего цвета с черной каймой.

11

Английская пивная.

12

По последним данным, в Африке (Эфиопская область к югу от Сахары) встречается 86 видов парусников, из них 69 — в Центральной Африке.

13

Трубкозубы — довольно крупные млекопитающие своеобразного вида до полутора метров длиной. Питаются муравьями и термитами.

14

Панголины, или ящеры, млекопитающие, покрытые роговыми чешуями. Питаются исключительно муравьями и термитами.

15

Описано мной в книге «Северный Запад».

16

О. Борнео — теперь Калимантан (Здесь и далее прим. авт.).

17

Иначе — актинии.

18

Одни из самых крупных двустворчатых моллюсков с размером раковины до 1 метра.

19

Conus milleedwardsi — очень редкий вид.

20

По-видимому, Рассел имел ввиду выделенное позднейшими систематиками семейство Аматусиды с очень крупными видами. Так аматусида Zeuxida aurellius Cr. достигает в размахе крыльев 15 сантиметров и относится, следовательно, к крупнейшим бабочкам мира.

21

В современной систематике орнитоптера Брука выделена в особый род трогоноптера вместе с еще одним близким видом.

22

Линия Уоллеса.

23

Имеется в виду Ч. Дарвин. Теория эволюции была выдвинута Уоллесом независимо от Дарвина, приоритет которого он, однако, признал. Теория дрейфа материков основана позднее Вегенером.

24

Гемарии и макодесы — виды пестролистных, так называемых «драгоценных» орхидей.

25

Помощники Рассела.

26

Теперь семейство морфовые — Morphidae, ранее относившееся к нимфалидам. Свыше 80 видов.

27

Имеются в виду Виктория регия или Виктория Круциана.

28

В устье Амазонка достигает 300 км в ширину, в ней лежат острова, крупнейший из которых, о. Маражо, покрыт лесами и равен по площади Дании.

29

Восемь дюймов равны двадцати сантиметрам.

30

О. Целебес теперь носит название Сулавеси, но, желая сохранить стиль и особенности времени, здесь оставлено прежнее название.

31

По нынешней систематике Графиум андроклес.

32

По-видимому, Рассел имел в виду действительно одну из самых редких и красивейших бабочек о. Целебес Тройдес Ипполитус, и скорее всего эта была самка, отличающаяся огромной величиной, самой крупной у тройдесов (до 20 см в размахе крыльев).

33

По-видимому, здесь упомянуты не орнитоптеры по нынешней классификации, а тройдесы.

34

По нынешней систематике Графиум Андроклес

35

В настоящее время андроклес, как и другие целебесские бабочкй, запрещен к вывозу с Целебеса и является величайшей редкостью.

36

В определителе Плавилыцикова не были включены семейства дневных бабочек, распространенных в тропиках и, следовательно, не встречающихся в европейской части России. Это морфиды, аматусиды, геликониды, итомии, аираиды, брассолиды и данаиды.

37

Очевидно, имеется ввиду книга А. Р. Уоллеса «Малайский архипелаг — царство орангутана и райской птицы», а также книга самого Г. Бейтса «Натуралист на Амазонке». (Здесь и далее прим. авт.).

38

По всей вероятности, имеется в виду парусник Графиум Резус.

39

Имеются в виду Большие и Малые Зондские острова.

40

На острове Комодо и прилегающих к нему островах встречается гигантский индонезийский варан, и пусть не семиметровый, но длиною до пяти метров, питающийся козами, свиньями и падалью. Что же касается крокодилов, то гребнистый крокодил принадлежит действительно к самым крупным, до 10 метров.

41

Малайская лодка

42

В настоящее время известно 5 видов жуков-голиафов. Крупнейший из них — гигантский голиаф, свыше 10 сантиметров в длину.

43

Растение это действительно есть. Это вельвичия удивительная.

44

Генри Бейтс собрал 14712 видов животных. Это были млекопитающие, птицы, пресмыкающиеся, рыбы, моллюски, насекомые. Около 8000 из них оказались новыми видами, в том числе бабочки.

45

В Англии насчитывается 64 вида дневных бабочек, из них 3 вида семейства папилио.

46

Одна из самых крупных пресноводных рыб, обладающая свойством двоякодышащих.

47

Имеется в виду, по-видимому, Урания Рифеус.

48

Обычай англичан пить чай в 7 часов утра и часто в постели.

49

Кинематограф.

Content

Николай Никонов
Орнитоптера Ротшильда

ОТ АВТОРА

ПРЕДИСЛОВИЕ ВТОРОЕ, написанное Генри Бейтсом

ВОСПОМИНАНИЕ ПЕРВОЕ: семейство парусников

Орнитоптеры (авторская справка)

Орнитоптера Ротшильда

ВОСПОМИНАНИЕ ВТОРОЕ: шиповник

Папилио Антимахус

ВОСПОМИНАНИЕ, КОТОРОЕ ДОЛЖНО БЫТЬ ПРЕДПОСЛЕДНИМ, НО ПО СВЯЗИ С ПРЕДЫДУЩЕЙ ГЛАВОЙ ПЕРЕДВИНУЛОСЬ НА ЭТО МЕСТО: Музей Конго

ВОСПОМИНАНИЕ ТРЕТЬЕ: первая коллекция

Бабочки с островов Суматра и Борнео

Бабочки морфо

ВОСПОМИНАНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ: философские размышления при чтении «Зоогеографии»

Целебесский Андроклес

ВОСПОМИНАНИЕ ПЯТОЕ: определитель Плавилыцикова

Мечты

ВОСПОМИНАНИЕ ШЕСТОЕ: Аполлоны. Ленточники. Переливницы

Парусники с Амазонки

Тейнопалпус и Бутанитис

ВОСПОМИНАНИЕ СЕДЬМОЕ: тропические бабочки

Примечания